Марк Миллз

В ожидании Догго

Пой, будто тебя никто не слышит,

Люби, будто тебе никогда не делали больно,

Танцуй, будто тебя никто не видит,

Живи, будто небеса на земле.

Марк Твен

Mark Mills

WAITING FOR DOGGO

© Mark Mills, 2014

© Перевод. А. А. Соколов, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

Глава первая

«Дорогой Дэниел!

Господи, как же получилось официально. Я так не хотела. Или хотела? Как во многом другом, я в этом неуверена (или надо писать «не уверена», ты бы, разумеется, не сомневался). Черт! Я бы начала письмо снова, но уж и так делала это три раза, к тому же опаздываю на самолет.

Улетаю, и очень далеко, но не могу тебе сказать куда. Отчасти хочу, но в этом нет никакого смысла, поскольку не знаю, сколько там пробуду. Впрочем, лучше как есть. Чушь, конечно. Я хочу сказать, что это для меня лучше как есть. Но не для тебя, хотя знаю, что ты справишься, потому что ты сильный, практичный и немного черствый.

Вскоре пообщаемся подольше, когда у меня появится настроение, которого теперь, как ты понимаешь, нет, иначе бы я не улепетывала в астрал! (Шутка: не потеряла ведь чувства юмора, как ты заявил недавно.) Ладно, согласна, в сложившихся обстоятельствах не смешно. Так и вижу, как ты стоишь у стола и читаешь эти строки. Извини, дорогой Дэниел. Я трусиха. Хоть это-то выяснила про себя. К тому же переживаю из-за своего любимого Догго – виню одну себя. Чего я только не передумала. А о чем, собственно, я думала? Что Догго все изменит, даже исцелит нас. Тебе не понравится это слово, поскольку ты терпеть не можешь, когда я говорю о путешествиях, энергиях и – да, да – об ангелах.

Но суть в том, что я действительно в них верю. А ты нет. Не в этом ли дело? Не исключено. Я привыкла любить твою вежливую терпимость и скептическую улыбку, но теперь меня от нее воротит. Она кажется циничной и высокомерной, словно у тебя имеются ответы на все вопросы. А разве они есть? Их нет ни у кого. И это тебе пора понять, как я поняла, что трусиха. Наверное, я могу находиться рядом только с таким мужчиной, который верит в ангелов. Не беспокойся, это не означает, что я свалила с Брендоном. Он – придурок. Я безоговорочно ставлю тебя выше него. Если хочешь, считай это комплиментом. Нет, я уезжаю одна, руководствуясь своей интуицией. Сама по себе, и рядом никого, только я и тот, кого ты в шутку прозвал Тем, которого нельзя называть по имени. Знаю, ты считаешь его плодом моего болезненного воображения, но верю, что он здесь, присматривает за мной, и ты не станешь отрицать, что это чувство реальное (даже если ты прав насчет ангелов, хотя это совершенно не так).

Отведи Догго обратно. Интуиция подсказывает мне, что ты получишь ту работу – нельзя же оставлять его на целый день запертым в квартире. Это было бы нечестно по отношению к нему, а вы ведь и так не без ума друг от друга. Догго сейчас рядом и пожирает тебя своим взглядом? Клянусь, когда собирала чемодан, он смотрел на меня с таким презрением, словно понимал, что́ я задумала. Разумеется, это не так – он просто маленькая, страшненькая собачка. Ладно, не такая уж страшненькая, но ты понимаешь, что я хочу сказать: особой красотой бедолага не отягощен. Когда я впервые увидела Догго, мне стало его жаль. Зря я впуталась в его жизнь. Но он, по крайней мере, сменил обстановку, побывав, хоть недолго, в отпуске. Я бы сама отвезла его обратно, но нет времени. Видишь ли, я не планировала бегства – накатило внезапно: поняла, как надо поступить, и начала действовать.

Может, я совершаю самую большую в жизни ошибку? Вряд ли. Мы подошли к черте, где собирались принять решение, которое было бы для нас неправильным – определенно неправильным для меня, но и для тебя, наверное, тоже. Не злись на меня, Дэниел. Ты, конечно, почувствуешь себя униженным, но могло получиться хуже. Я сбегаю от тебя не от алтаря, к тому же все назовут меня стервой, и от этого тебе будет легче. Пожалуйста, не пытайся разыскать меня и не звони. Это бессмысленно: когда ты станешь это читать, я уже буду в воздухе.

Любви тебе и света.

Клара ХХХХХХХХХ

P. S. Перечитала письмо и поняла, что выразилась недостаточно ясно. Между нами все кончено, по крайней мере на данный момент, что означает навсегда, хотя как знать. Никогда не говори никогда – ведь так? Мне нужно почувствовать себя открытой другим возможностям (ладно, признаю, я говорю о других мужчинах). Не могу тебе запретить делать все, что пожелаешь, но если переспишь с Полли, я тебя убью. Она молода, беззащитна и благоговеет перед тобой. Полли – моя младшая сестренка, поэтому, как говорят итальянцы, non toccare[1] (сразу вспомнился сувенирный магазин в Луке, где ты купил мне жуткую китайскую статуэтку Девы Марии, решив, что она похожа на моего отца, переодетого в женское платье)».

Я осторожно положил письмо на стол. Черствый? Неужели? Циничный и высокомерный? Никогда не считал себя лучше ее. Это была наша маленькая игра, и мы сами придумали правила. Астрология, прошлые жизни, ангелы-хранители – чего бы ни касалось, энтузиасткой выступала Клара, а я охлаждал ее пыл. Мы согласились, что отличаемся друг от друга, и посмеивались над этим, понимая: то, что имеем, больше всего остального. А имели мы любовь. И в этом были едины. Как же она может ломать правила и после четырех лет бросаться в самолет и исчезать?! Это же и моя жизнь!

Я хотел разозлиться, но не получалось. Уязвленный выдвинутыми против меня обвинениями, я был ошеломлен подкрадывающимся леденящим чувством, что сам виноват по всем пунктам.

Посмотрел под ноги. Прежде Догго был там, а теперь лежал на диване. Знал ведь, что ему нельзя прыгать на диван, но его, похоже, не волновала моя реакция. Положил морду на лапы и уставился в окно, словно проплывающие по небу облака являлись ключом к метафизической головоломке, над которой он теперь бился.

– Догго!

Он даже не повернулся, но ведь на эту кличку пес вообще никогда не откликался – возможно, понимал, что она ненастоящая; просто мы его так зовем, пока не придумали, как назвать лучше.

Перепробовали все, даже просмотрели сайты детских имен, но не нашли ничего подходящего. Вдруг показалось, что можно назвать его Евстафием, но этот вариант не продержался и дня. Согласно «Википедии», святой Евстафий был римским полководцем и после обращения в христианство претерпел зловещий список мучений и бед, среди них – сожжение заживо вместе с сыновьями в бронзовой статуе быка. Надо отдать должное императору Адриану: он не только знал толк в строительстве и возвел Адрианов вал, но обладал мрачным воображением, когда хотел расправиться с врагами. Как мне известно, святой Евстафий – покровитель пожарных (которые так и не потушили огонь, поджаривший его самого) и в более широком смысле – всех, кто познал несчастия.

– Евстафий! – позвал я. – У меня несчастье.

Пес навострил ухо, только одно, левое, да и то это было не больше чем подергиванием. И не оторвал взгляда от несущихся мимо облаков.

Я вытащил из кармана мобильник. Ее номер был внесен в память, потому что в апреле мы общались с ней, когда готовили сюрприз на день рождения Клары. Она работала координатором компании детских развлечений и, казалось, значительную часть времени проводила, сплавляясь на плотах по рекам в Уэльсе. Поскольку были школьные каникулы, я собирался оставить сообщение.

Она ответила после четвертого гудка:

– Дэниел…

Одно слово, но оно несло в себе заманчивую смесь удовольствия, удивления и предвкушения.

– Привет, Полли! – Догго снова дернул ухом, на сей раз правым. – Как дела?

Пусть Клара пеняет на себя, решил я, и почти сам в это поверил. Подобная мысль никогда не пришла бы мне в голову, если бы она сама ее не подбросила.

– Отлично, – прощебетала Полли. – Уработалась, как собака.

Я покосился на Догго. Пес развалился на диване, почти с ним сроднившись, и я подумал: откуда взялось такое выражение?

Глава вторая

Я спросил, когда мы уже поднялись в салон:

– С собаками можно?

– На усмотрение водителя, приятель.

А водителей теперь огораживают для их собственной безопасности. И ему, чтобы рассмотреть стоявшего на полу Догго, пришлось прижаться носом к плексигласу.

– Господи, – пробормотал он. Вид пса явно не произвел на него впечатления. – Посадите к себе на колени, да и все.

– Не могу. Он меня тяпнет, если я попытаюсь поднять его.

– Такой злобный? Опасен для здоровья людей?

– Нет, нет, никакой опасности, – жалобно протянул я. А что я еще мог сказать? Знал же: Догго непременно укусит меня, если решусь посадить его к себе на колени.

– Извини, приятель. Правила есть правила. Моя работа мне дороже.

Обычно я стал бы отстаивать свои права, даже закатил бы скандал. Но сегодня был не в настроении. Утром едва сумел сварить себе на завтрак яйцо.

– Справедливо. Извините, что потревожил. Удачного дня.

Я уже выходил из автобуса, когда водитель сказал:

– Вот если бы он был собакой-поводырем, собакой психиатрической помощи или собакой эпилептика…

– Нет, он не такой.

Шофер закатил глаза и произнес раздельно, как для совсем тупого:

– Данные виды собак получают разрешение на поездку в автобусе.

– Ах да, он собака эпилептика. – В подтверждение своих слов я похлопал себя ладонью по груди.

– Проблемы с сердцем в вашем-то возрасте? – усмехнулся водитель.

Он смеялся надо мной. Подмигнув, показал мне кивком, чтобы я занял место. И я, приложив транспортную карту к валидатору, поблагодарил его.

– Только уберите его с глаз долой. Мы ведь не хотим, чтобы он поранил кого-нибудь из пассажиров.

На сей раз шофер не шутил.

«Баттерсийский дом собак и кошек» был втиснут между старым газовым заводом и пустырем, окружающим давно заброшенную Баттерсийскую электростанцию. Трудно представить более жалкое место для приюта никому не нужных животных. С двух сторон тесный треугольник ограничивали железнодорожные линии, с третьей – загруженная автомобильная дорога. С тех пор как меня занесло сюда несколько лет назад, приют подремонтировали (я редко оказываюсь к югу от реки; северо-запад Лондона – вот территория, где я обычно топчусь. Просто потому, что именно там впервые оказался в столице). Теперь дороге являл свое сверкающее лицо изогнутый стеклянный фасад здания. Крикливая архитектура казалась слегка неуместной, словно насмешка над ожиданиями родственников, которым адвокат зачитал завещание двоюродной бабушки Мейбл, и они узнали, что она им ни шиша не оставила. В отличие от Франции или Италии, где наследники пользуются определенными правами и могут рассчитывать на законную долю, в Англии вы вольны прокатить своих родных с того света, и в юридических баталиях верх часто берет благополучие животных.

Догго как будто не узнал этого места. Весело вошел внутрь, явно не замечая тявканья собак, приглушенного, но вполне различимого на фоне перестука колес поездов. Я объяснил свои трудности женщине за конторкой – такой же яркой и живой, как приемное отделение, в котором она проводила рабочее время. Она улыбалась, даже когда объясняла, что, прежде чем прийти, мне следовало заранее позвонить и назначить время приема. В милой улыбке Лоры (это имя было написано на ее бейджике) я уловил нечто хрупкое. Вспомнились сиделки в доме престарелых неподалеку от Брайтона, где доживает свои дни мой дед. Существуют ли на свете такие добрые люди? Или становятся сами собой, как только за вами закрываются двери заведения, и они начинают ругаться, как сапожники, и издеваться над несчастными подопечными?

Через десять минут мы с Догго оказались в другом, на сей раз унылом кабинете, где хозяйничала еще одна молодая оживленная женщина в форменной рубашке поло. Ее звали Бет. В задачу Бет входило искать животным новые дома, и она совершенно не обрадовалась перспективе опять пристраивать собаку, которую взяли всего три недели назад. Утешало одно: она человек, а не зверь. Бет была примерно моего возраста. Она внимательно слушала мой рассказ, подавшись вперед и облокотившись о стол.

Я давил на жалость: моя девушка хотела собаку и, не посоветовавшись, притащила домой пса. А потом, не предупредив, подхватилась и слиняла. У меня нет возможности, сокрушенно объяснял я, ухаживать за животным. Бет кивала, но я заметил, что она выискивала на моем лице признаки пороков, заставивших сбежать от меня несчастную Клару. Наверное, прикидывала: то ли я ее бил, то ли до смерти наскучил. Меня не интересовало, что́ она думала, только бы забрала назад Догго, чтобы я мог продолжать жить своей жизнью.

Я подал ей темно-желтый конверт, который оставила мне Клара. В нем хранились все официальные документы. Но Бет они не понадобились – все было зарегистрировано в компьютере. Догго она не знала, но обрадовалась, что станет оформлять повторное принятие пса в их заведение. Все это, на мой вкус, звучало уж слишком по-оруэлловски, но я в ответ лишь вежливо улыбнулся и поблагодарил Бет.

Оказалось, что им Догго был известен под кличкой Микки. Клара мне не сообщила, но за это упущение я легко простил ее. Микки?! Это как если бы родители Уинстона Черчилля в последний момент передумали и назвали бы своего крепкого малыша Брайаном. Мне интересно вот что: сели бы с ним Рузвельт и Сталин за стол переговоров в Ялте, если бы его звали не Уинстоном, а Брайаном?

Бет прочитала документы и нахмурилась:

– Странно. Он пробыл у нас всего неделю до того, как ваша девушка забрала его.

– Что же тут странного?

– Я бы отнесла его к категории «на пожизненном».

– На пожизненном?

– Как в тюрьме: обосновавшимся на долгий срок.

– Почему?

– Да вы сами посмотрите на него.

Я покосился на Догго, но разглядывать там было особенно нечего.

– Это не по правилам, – заявила Бет. – В нашем заведении осуществляется политика усреднения рода, то есть кастрации. – Бет проглядела документы и нашла то, что требовалось. – Вот: он пробыл здесь недолго, и ваша девушка взяла все на себя.

– Моя бывшая девушка, – заметил я.

– Не важно. Расписалась в том, что за всем проследит.

– За чем именно?

– Чик-чик.

Меня передернуло. Наверное, надо родиться мужчиной, чтобы понимать: акт кастрации – это больше чем изобразить пальцами ножницы и губами звук, как они щелкают.

– Она мне ничего такого не говорила.

Бет накрыла ладонью папку.

– Все здесь написано черным по белому.

Какое там черное и белое? Все только серое, угрюмо серое. Мы ведь рассуждали о кастрации Догго.

– Я должен подумать.

– Это необходимо сделать.

– Для чего?

– Таковы правила.

Если бы она знала меня лучше, то не ляпнула бы ничего подобного.

– Нацисты собирались искоренить евреев, цыган и гомосексуалистов. По-вашему, это правильно?

Бет оскорбилась, даже задохнулась от возмущения.

– Нет. – В ее глазах внезапно появился влажный блеск, и я смущенно отвернулся. Догго с довольным видом лежал на полу, я еще ни разу не видел его таким счастливым. И я вдруг поднялся и протянул Бет руку.

– Приятно было познакомиться, но мы с Догго уходим.

Очень трогательно с моей стороны. Он всего лишь собака, причем собака, которую я не хотел заводить. Но я ожидал от него благодарности или нечто подобного. Хотя бы признательного взгляда. Однако не получил даже этого, пока мы шли по улице к Баттерси-парку.

– Послушай, приятель, они собирались кастрировать тебя.

Догго остановился и понюхал мусорную урну.

– Можешь не сомневаться: чик-чик, и нет твоих чертовых яичек.

Для своей реплики я не мог выбрать более неподходящего времени. Настолько сосредоточился на Догго – смотрел, задерет он ногу на урну или нет, – что не заметил, как из соседней школы выбежали ученики в красивых форменных костюмчиках. А спохватился, когда одна из богатеньких мамочек крикнула мне:

– Следите за своим языком!

Мне был знаком этот тип: болезненно худая блондинка, уверенная в том, какое место она занимает в привилегированном мире. Вроде моей сестры. Я уже собирался огрызнуться, но заметил, как съежился ее сын, испытав неловкость от наскока матери.

– Извините.

– Как его зовут? – неожиданно спросил мальчик.

– Догго.

Неподалеку, заехав двумя колесами на тротуар и включив аварийную сигнализацию, стоял неправильно припаркованный огромный внедорожник. Женщина вырубила его брелоком от ключей.

– Гектор, ну иди же!

Гектор, миловидный мальчуган, похожий на молодого Кристиана Бейла в «Империи солнца», – сплошь свисающие на лоб и плечи волосы и большие зеленые глаза, – опустившись на корточки, ласково ворковал с псом.

– Привет, Догго!

Пес, не повернув головы, позволил поласкать себя – погладить уши и почесать шею.

– Скажешь, что ты не самый лучший на свете пес? Самый лучший, Догго. Лучший на свете.

– Гектор! – возмущенно крикнула мать.

Мальчик поднял голову, взглянул на меня и закатил глаза.

– Что ж, пора идти.

– Тем более что все к лучшему – я имею в виду жизнь.

– Остается надеяться. Пока, Догго.

Мы с псом стояли и смотрели, как Гектор забирается на заднее сиденье большого «Мерседеса». Он помахал нам рукой, и машина укатила.

Остается надеяться? Он сказал это с усталой снисходительностью библейского мудреца. А лет ему было не более двенадцати. Откуда взялся этот парень? Уж точно не от своей матери. Я последовал примеру Гектора и опустился на колени.

– Эй, Догго, ты обзавелся приятелем? – Я протянул к нему руку и услышал какой-то звук. Сначала решил, что это гудение автомобилей, но в следующую секунду узнал глухой рык: Догго предупреждал, чтобы я держался на расстоянии.

Глава третья

– Можно я скажу?

– Не знаю, Джей, можешь ты или не можешь.

– А я все-таки скажу.

Я развел руками:

– Выкладывай.

Мы сидели в баре на Портобелло-роуд, и Джей, прежде чем заговорить, пропустил третий (а может, это был четвертый) коктейль мохито.

– Здорово ты от нее избавился, приятель.

– От Клары?

– От кого же еще? Она мне никогда не нравилась.

Я потрясенно посмотрел на него.

– Мы были вместе четыре года. Почему ты мне раньше не сказал?

– Я пока не спятил, Дэн. Заявить, что любовь твоей жизни с приветом? Я не такой дурак. Эта шизанутая окрутила бы тебя, а потом явилась бы ко мне и укусила за задницу.

– Она не шизанутая.

– Да по ней дурдом плачет, и она всегда была такой. Пойми меня правильно: все казалось прекрасным, пока мы оставались молодыми, но жизнь идет, надо браться за дела. Впрягаться и тянуть лямку. Возьми, к примеру, Джетро.

– А что с ним?

– Его время вышло.

Джетро был самым крутым парнем из всех, кого мы знали. Высокий, артистически взлохмаченный, он проводил время, завалившись к каким-нибудь знакомым, выкуривая огромное количество травки и играя (кстати, неплохо) на гитаре. Словно трубадур новейших времен, Джетро был постоянно в дороге – вечно подыскивал нового хозяина, который бы приютил его и накормил.

– Поверь, его валюта в свободном падении. Женщины ведут себя плохо, только когда совсем молодые. Но какой из них захочется, чтобы ее первенца качал на коленях такой малый, как Джетро? Чего доброго, уронит башкой вниз.

– Мне нравится Джетро. – Я сказал правду. Он обладал хорошим чувством юмора и умел рассказывать, как никто другой.

– Мне тоже, – кивнул Джей. – Но его время прошло. Женщины нашего возраста, у которых затикали биологические часы, не хотят иметь дело с бездельником, каким бы он обаяшкой ни был.

Джей прав. Поэтому подружки Джетро становятся все моложе. Бедняга Джетро.

– Клара нисколько не похожа на Джетро.

– Могу сказать одно: я понимаю, почему ты на нее запал. Она сексуальная штучка. И немного с приветом, что совсем неплохо, когда мы молодые. Но мы стареем, прости, что открываю тебе на это глаза. Тебе нужна жена, которая вся в кристаллах, аурах и черт знает в чем еще?

– Ангелах.

– Еще и в ангелах?

– Клара познакомилась с типом по имени Брендон, и он убедил ее, что у нее есть ангел-хранитель.

– Ты меня разыгрываешь?

– Имя этого ангела – Камаэль.

Джей изумленно посмотрел на меня.

– Вот на это уже ничего не скажешь.

Мы с Джеем познакомились в Уорикском университете, где изучали английскую филологию. Это был тот редкий случай (по моему опыту, более распространенный среди мужчин, чем женщин), когда сходятся и становятся друзьями два совершенно разных по характеру и темпераменту человека. Я обращался с жизнью бережно, благодарный за все, что она мне дает. Джей же наскакивал на жизнь, словно шел на приступ, когда все препятствия и преграды рассчитаны на то, чтобы не дать продвинуться вперед. Его энергии, напористости и честолюбия хватило бы на десяток, если не на сотню человек.

Было у нас, разумеется, и много общего. В Уорике, например, страсть к литературе. Мы часами болтали о том, каких высот добьемся в издательском деле. Отрасли требовались люди вроде нас – молодые умы, соответствующие происходящей цифровой революции, начинающей потрясать книгоиздание. Рассуждали, что сначала каждый пойдет своей дорогой, но лишь затем, чтобы досконально изучить все ходы и выходы профессии. При первой возможности объединим усилия и, организовав многомиллионный бизнес, поднимем его на небывалые высоты.

С тех пор мы оба сдали свои позиции. Во время последнего университетского семестра Джей согласился на предложение поработать в консалтинговой компании «Маккинси», а я вскоре выиграл место в Академии дизайна и рекламы. Консультант в области менеджмента и рекламщик – вот кем мы в итоге стали. Это, к слову, о несбывшихся мечтах.

Иногда я утешаю себя мыслью, что зарабатываю на хлеб словесностью, но в действительности это всего лишь броские строки реклам компаний, до которых мне нет никакого дела. Я копирайтер, и довольно неплохой, о чем свидетельствуют пылящиеся у меня в сушильном шкафу тошнотворные призы. Дела шли лучше до того, как у Трева (Толстого Трева, как он когда-то хотел, чтобы его называли) случился нервный срыв. Он был моим ведущим художником. Копирайтеры и художники работают в тесной связке. Мы творчески сотрудничали и составляли команду из двух человек. Даже вместе перевозили заказы. Я знал, что Трев подвержен депрессиям, поэтому с ним работать было забавно. Мне следовало бы заметить, что с Тревом происходит, даже кого-нибудь предупредить, но помешало то, что он создавал свои лучшие творения, когда пресловутая соломинка уже ломала спину верблюда. Сейчас с ним все в порядке. Заметьте, просто в порядке. Эскулапы вытряхнули из него все, что когда-то делало Трева Тревом. Не осталось ни острых углов, ни высот, ни падений и, разумеется, никаких хохмочек. Но он хотя бы жив. Выяснилось, что Трев замышлял прыгнуть вниз головой со своего дома в Бермодси.

Вероятно, Клара права, я не умею сочувствовать, но не могу сдержать улыбки, когда представляю картину: Толстый Трев проносится «ласточкой» в воздухе. Есть в этом некое космическое соединение грузной массы и утонченного изящества, как в балетном номере из мультика Диснея «Фантазия», когда бегемот скачет в прозрачной балетной пачке. Надеюсь, настанет время, и я смогу поделиться своей мыслью с самим Тревом, и мы от души посмеемся. А пока я предоставлен самому себе.

Мне стало нелегко. Вот уже полгода я скитаюсь в пустыне и, проедая прежние запасы, ломаю голову, откуда взять деньги на выплаты по ипотеке. Никому не нужен копирайтер без художника. Хорошо, что мое имя еще как-то помнили, и я мог выпросить встречу-другую с людьми, с которыми еще недавно конкурировал и боролся за те жуткие призы. Однако со мной встречались главным образом из любопытства или чтобы узнать из первых рук какую-нибудь грязь о Толстом Треве.

С «Индологией» все может сложиться по-иному. А как – я скоро узнаю.

– «Индология»? – поморщился Джей. – Что за название для рекламного агентства?

– Неплохое, – выразился я.

Мы уже успели перебраться в другой бар. Они все гонятся за постапокалипсическим антуражем: голый кирпич, грубый бетон, металлические лампы, как на заводе. Многообещающее направление в дизайне интерьеров.

– Маленькое, новое, независимое.

– Согласен на «Инд», – произнес Джей. – Но при чем здесь «логия»?

– Подразумевается своего рода методичность, строгость. Как в психологии, теологии, социологии…

– И дрочелогии.

– Последнее название обсуждалось в ходе опроса фокус-группы и получило негативную оценку.

Джей рассмеялся и схватил меня за руку.

– Прости. Надеюсь, у тебя что-нибудь выгорит. Искренне надеюсь. Когда собеседование?

– Послезавтра.

Он, прикидывая, закрыл глаза.

– Так, четверг. Я во Франкфурте. Ты был там когда-нибудь?

– Во Франкфурте?

– И не парься попасть. Дыра дырой, но люди хорошие – немцы. Я немцев люблю.

От его слов мне стало теплее. Джей из еврейско-немецкого рода и потерял много родных. Наслушался всяких рассказов – впитал их с молоком матери – и, тем не менее, готов обо всем забыть и жить дальше. От подобной широты натуры мне сделалось легче – мелочнее показались собственные беды: подумаешь, бросила женщина, на которой я собирался жениться!

Глава четвертая

Я вспомнил, что сказала Бет в собачьем приюте, и у нее от жалости затуманились глаза: «Да вы посмотрите на него». Суть в том, что я никогда на него не смотрел, не садился, как сейчас, и не разглядывал.

Клара права: он действительно маленький и, несмотря на все ее попытки представить дело по-другому, урод. Я хоть и не вырос с собаками, но знаю их – с раннего детства они присутствовали в моей жизни. Но в основном это были крупные псы, животные, чье шумное, скачущее присутствие нельзя не заметить в доме: лабрадоры, ретриверы, сеттеры. Собаки дедушки, которых, как я подозреваю, он любил и ценил больше, чем мою бабушку. Теперь она ухаживает за Гекубой, огромной немецкой овчаркой, в то время как дед угасает в своем ужасном интернате для престарелых.

Никто не мог бы отличаться сильнее от немецкой овчарки, чем Догго. Он воплотил в себе все, чего не хотела бы иметь в себе немецкая овчарка. Маленький, белый и почти совершенно голый. Я сказал «почти», потому что кое-где на нем все-таки встречались пучки шерсти – дикие клоки, словно на газоне, который косил нерадивый садовник. По спине пролегла дорожка волос, и пук таких же красовался на кончике худосочного хвоста. Заднюю часть передних лап покрывали завитки – и не коричневые, и не желтые, а какого-то неопределенного цвета. Они намекали на наличие в роду спаниеля, так же, как вихор на лбу (видимо, все-таки цвета мочи). А вот морда на спаниеля совершенно не тянула. Приплюснутая, какая-то свинообразная. В ней было нечто восточное, от пекинеса. Нет, этого пса нельзя было отнести ни к одной породе. Такое впечатление, что он вмазался головой в кирпичную стену, а затем отказался от пластической операции. В нависающих на глаза складках было что-то сомнамбулическое, напоминающее бладхаунда, но сами глаза оставались живыми и настороженными. И вот сейчас пес пригвоздил меня к стулу холодным, неподвижным, испытующим взглядом.

Сознавал ли он, что́ я о нем думаю? Догадывался ли, что я размышляю, не из-за того ли его передние лапы лучше развиты, чем задние, что его голова слишком велика для такого тела, и передним лапам приходится сильно перерабатывать, приняв на себя ее вес.

Догго лежал на диване и моргал.

В последние дни он присвоил себе диван, а я из жалости, что Догго лишился хозяйки, не возражал. Пес любил Клару. Оживлялся в ее присутствии, как и мы все.

– Где она, Догго?

Никто не знал. Ни Фиона, ни Хэтти, ни одна из ее близких подруг. Или все они мне лгали. Хотелось поддаться паранойе и согласиться с теорией заговора. Но я не сомневался, что Полли, когда я с ней разговаривал, не обманывала, и она сказала, что родные до сих пор не получили от Клары ни строчки. Их родители, очевидно, рвали на себе волосы.

С тех пор как Клара вскочила в самолет и исчезла, мы с ее сестрицей говорили трижды и обменялись множеством эсэмэсок. Наверное, я был первым, кто поставил в конце текста значок поцелуя – х. Но она, отвечая, удвоила, затем утроила количество. Я не отставал и ставил столько же. И в конце недели мы добрались до шести. Видимо, в этой области существуют определенные правила, шифры, известные только группе посвященных. Не исключено, что хххххх означает «Буду рада, если ты меня «y».

То есть 6х=у.

Меня поразило, что если «х» – 4 (столько лет мы были вместе с Кларой), то «у» – это возраст Полли, которая на шесть лет моложе меня. Приятная кругообразность уравнения, хотя слабое оправдание того, куда завели меня мысли.

Я правильно угадал: Полли действительно находилась в Уэльсе, где после недавних ливней сплав на плотах был особенно хорош. В субботу она с детьми должна приехать в Лондон, а в воскресенье отправлялась обратно с новой партией маленьких засранцев (ее выражение, а не мое). Я уже заказал столик в ресторане, где мы с ней пообедаем, – потрясающее маленькое итальянское заведение, уютное, но балдежное и всего в нескольких минутах ходьбы от моей квартиры. Я заглянул туда выбрать столик, после чего отправил Полли сообщение, где объяснил, что если ей не по карману поездка на такси домой, то вполне может переночевать у меня. А в конце поставил всего один значок х. Решил: это благопристойный способ намекнуть ей, чтобы она не думала ничего такого.

Эта квартира моя. Клара официально переехала ко мне около года назад. Но в документах значится только моя фамилия. Ее квартира, по дороге на запад, за Актоном, сдана, и часть получаемых денег ежемесячно поступала в счет моей ипотеки. Но больше не поступает. Знаю, проверял вчера вечером. В этот день деньги обычно приходили на мой счет, однако на сей раз не пришли. Явное проявление предусмотрительности и определенного планирования своих поступков. При всей своей ветрености Клара могла быть на удивление прагматичной.

Мне пришло в голову проверить корреспонденцию, которую я с момента ее бегства складывал нетронутой на столике в холле. Даже среди старья не оказалось ни одного адресованного Кларе письма. В Интернете я выяснил, что выполнение заявки на переадресацию занимает на почте пять рабочих дней.

Взглядом эксперта, натренированным чуть раньше на Догго, я нащупал то, на что прежде не обращал внимания: пустые места на книжных полках и в блоках компакт-дисков и исчезновение с кресла подушки, которую Клара купила на прошлую Пасху в Корнуолле. Минутой позже я стоял на коленях в кухне и осматривал буфет. Не хватало деревянной салатницы, какую мы сторговали на базаре в Бангее, исчез и кухонный комбайн. Раньше я представлял, как Клара бежит к поджидающей ее машине с охапкой одежды, но теперь разговор пошел серьезнее: упаковочные коробки, по крайней мере, два рейса на автомобиле и вопрос, куда это все девать. С каждым новым открытым ящиком версия из письма Клары, что она убежала из дома, поддавшись внезапному порыву, казалась менее вероятной.

Почему-то я испытал облегчение. Внезапное бегство предполагало неожиданный взрыв отвращения – «Господи, я не могу больше этого выносить!». А запланированный исход, как бы по-своему ни огорчал, давал возможность понять его причины. Мне стало ясно, почему Клара бросила меня. Разумеется, ясно – самого пару раз подмывало поступить так же. Но она меня опередила и проделала все с таким грубым шиком, что я почти ею гордился. Ну не извращение ли это? «Еще какое извращение», – прочитал я во взгляде Догго.

Он покинул свой драгоценный диван и подбирался ко мне. Я все еще стоял на коленях перед буфетом в кухне, и мы смотрели почти глаза в глаза. Неужели это правда? Пес уставился на меня с выражением, средним между жалостью и презрением.

Мы видим то, что хотим увидеть, напомнил я себе. Наверняка я подвержен «эффекту Кулешова». Великий основатель русской школы кино доказал это почти столетие назад, смонтировав глядящего в камеру актера с последующими кадрами: тарелкой с супом, лежащей в гробу девочкой и развалившейся на диване привлекательной женщиной. Зрители были поражены, насколько эмоционально глаза артиста выражали его чувства: сильный голод, сострадание, половое влечение. Кулешов их разочаровал: во всех трех случаях были подмонтированы одни и те же кадры с лицом актера. Просто зрители видели то, что хотели увидеть, – стали жертвами собственных ожиданий.

Со мной происходило то же самое: в черных, слегка навыкате глазах Догго я увидел себя, униженного самокопанием. А пес, наверное, всего лишь хотел выпросить шоколадные драже. Он знал, что они хранятся в шкафу под кухонной раковиной.

– Хочешь шоколадные драже? – спросил я тоном, каким люди разговаривают с собаками и маленькими детьми.

Догго завилял хвостом.

Глава пятая

Совсем неказистый вход – серая дверь в конце мощеного двора в сердце Сохо. На стене домофон и полированная стальная табличка со словом «Индология». За серой дверью железная, под стать какой-нибудь промышленной зоне, лестница вела в просторную приемную. Все нарочито загадочно: посетитель не понимал, куда попал, – никаких выставленных напоказ корпоративных деклараций или свидетельств самовосхваления (вроде развешанных в рамках по стенам дипломов и наградных сертификатов). Ничего, что помогло бы определить, когда и зачем создана данная контора. Симпатичная брюнетка с короткой стрижкой и в очках ботаника подняла из-за компьютера голову. Я назвался и по ее взгляду понял, что она знала, зачем я пришел.

– Вас скоро примут. Присядьте. Хотите что-нибудь выпить? – У нее был приятный выговор и проницательные голубые глаза.

– Кофе было бы отлично.

– Какой? Могу приготовить любой.

– Маленькую чашку, крепкого, черного, если можно.

– Двойной эспрессо?

– Одинарный, пожалуйста.

– Считайте, что вы приняты, – пошутила брюнетка.

Она мне уже понравилась. И понравилась еще сильнее, когда поднялась, обошла стол и протянула руку.

– Я – Эдит. Имя из другой эпохи. Подразумевает интерес моих родителей ко всему необычному и загадочному.

Я достаточно крутился в нашем бизнесе, чтобы узнать таких людей, как она, – наступает день, и они забирают в свои руки конторы вроде этой. Они не профессиональные секретарши – набираются отовсюду понемногу, чтобы освоиться в профессии. Сообразительные и терпеливые. А в случае Эдит ее ноги из ушей и мальчишеская внешность совсем не помешают ее восхождению по служебной лестнице.

– Колумбийский, – объявила она, вернувшись с кофе.

– Кто, как не колумбийцы, лучше разбирается в наркотиках?

Ляпнув, я сначала испугался, что перегнул палку, но Эдит улыбнулась:

– Еще бы. Мне следовало сказать раньше: у нас есть и кола… Обычная и диетическая.

Сразу видно, девочка догоняет.

С Ральфом Айткеном я знаком не был, но мельком видел его пару лет назад на устроенной каким-то агентством рождественской вечеринке. Трудно было не обратить на него внимания, и совсем не потому, что он возвышался над толпой. Айткен, как и я, едва дотягивал до шести футов. Но в нем чувствовалась какая-то ошеломляющая добродушная сила, зовущая с ним потягаться (и в то же время грозящая раздавить, если вы только посмеете). Он подмял под себя весь рынок дружеского похлопывания по спинам и не потерпел бы иных претендентов на трон. Коротко подстриженные седые волосы, устойчивый загар плюс джинсы, слишком тесные для обладающего чувством собственного достоинства шестидесятилетнего мужчины. А налет эстуарного английского намекал, что человек добился всего сам.

«Индология» являлась третьим агентством, которое основал Айткен, и продажа первых двух сделала его богатым человеком, вероятно, настолько богатым, что он мог бы отойти от дел. И еще я знал, что мне нужно было, чтобы он предложил мне работу, и я готов был преклонить колени у его алтаря. Второй мужчина за большим овальным столом в конференц-зале был в пиджаке – верный признак того, что не он здесь возглавлял творческую команду.

– Тристан Хейг, – представился он, чуть привстав со стула, чтобы пожать мне руку.

Этот человек был красив от природы, без всяких усилий со своей стороны и, судя по улыбке, сознавал это. Тристан произнес свое имя так, словно полагал, будто я должен узнать его. Я понял намек. И у меня в голове словно прозвенел звоночек.

– Тристан – наш технический директор, – объяснил Ральф. – Пришел к нам несколько месяцев назад из «Кампании». – «Кампания» была отраслевым журналом, смесью новостей и пикантных слухов, который я почти не читал. Но что-то все-таки отложилось. Тристан Хейг… глубокомысленные суждения с налетом иронии и легкого самодовольства.

– Тот самый Тристан Хейг? – произнес я.

Это доставило ему огромное удовольствие, и его губы сложились в победную улыбку.

– Браконьер становится егерем.

– Или, если угодно, егерь браконьером, – добавил Ральф.

В общем, он был прекрасным слушателем собственных острот. Но в то же время боссом, и мы с Тристаном, на мгновение объединенные своей подчиненностью, благожелательно похихикали. Англия есть Англия – мы беседовали о ненастной погоде, когда появилась Эдит с кофе. Я заметил на подносе четыре чашки. Четвертая оказалась для нее самой, и она устроилась с ней справа от Ральфа. И пришла не для того, чтобы вести протокол встречи, поскольку не захватила с собой блокнот.

– Я пригласил Эдит поучаствовать, – бросил Ральф. – Надеюсь, вы не возражаете?

– Разумеется, нет.

– Вы поймете почему. – Ральф не стал распространяться дальше, а оперся локтями о стол, сцепил пальцы и произнес: – Ну-ка, расскажите нам о Толстом Треве.

Я не кривил душой: мне нравится Толстый Трев, но я устал от того, что у меня постоянно что-то о нем выпытывают, возможно, потому что сознаю: если бы сбрендил я, а он оказался на моем месте, его бы обо мне не расспрашивали. Толстый Трев – легенда. Личность больше, чем жизнь, а на меня смотрят, как на его безмолвного партнера, комедийного простофилю, Стэна Лорела при Оливере Харди. Я-то знал, что правда иная: Трев был моим резонатором, оселком, на котором я оттачивал свои идеи. Но людям не нравится, если покушаются на миф, и я научился говорить то, что хотели услышать другие: я – надежный ремесленник, воплощающий в нечто смутно презентабельное потоки безрассудств, порождаемые его ветреным гением.

– Только оставьте при себе свою скромность, – добавил Ральф.

Его слова застали меня врасплох.

– Простите?

– Ральф имеет в виду вот что, – подхватил Тристан. – Мы порасспрашивали тех, кто в курсе дела. Получается, Толстый Трев хорошо навострился использовать ваши идеи в своих целях.

Я не вполне понимал, зачем там находился. Эти люди со мной связались, пригласили прийти на собеседование. Я захватил мою «книгу» – папку с образцами своих работ, но они не проявили к ней ни малейшего интереса. Следующие десять минут рассказывали о себе и об «Индологии»: чего достигли, чего собирались достичь и как планировали этого добиться. В основном говорил Тристан, приправляя речь доводящими до белого каления фразочками, вроде «намывать креативное золото», «бороться за рынок», «переворачивать привычные метафоры с ног на голову», но превзошел самого себя, когда вдруг заявил: «Мы идем зигом, когда все остальные следуют загом».

«Думай о работе, – твердил я себе. – Только не смейся. Ешь его глазами и глубокомысленно кивай».

У них либо было хобби похвастаться и похвалиться перед любым, кто готов их слушать, либо они подобным образом зарабатывали передо мной авторитет. Наконец Ральф пододвинул мне через стол папку, и у меня екнуло сердце.

– Готовится запуск продукта – средства для полоскания рта, от наших друзей, компании «KP&G». Маркетинговый анализ ясно показал, что, если речь заходит о средстве для полоскания рта, люди настроены употреблять нечто менее медикаментозное. У публики достаточно лекарств от болезней десен и зубного камня, и она открыта новому подходу. Задание таково: броский плакат для рекламной кампании в масштабе страны. Разработчики назвали свой продукт «Со свистом!», – добавил Тристан. – Обратите внимание на этого выскочку – знак восклицания.

Это был старый трюк, я уже попадался на такой. Работа – приманка, на которую хотят выудить свежие идеи. Разозлившись, что напрасно тащился через весь город, я решил молчать. Но те несколько черно-белых снимков, которые положили передо мной, произвели, к моей досаде, впечатление. На них была изображена обнимающаяся пара. Но ничего похожего на знаменитый манерный поцелуй Анри Картье-Брессона. Фотографии были пикантнее, словно мужчина и женщина готовились слиться в страстном порыве или прямо на наших глазах занимались любовью. Поцелуи отличались друг от друга – на одном женщина уверенно, напористо сжимала в ладонях лицо партнера, – но все объединял слоган: «Обними жизнь».

– Неплохо, – похвалил я.

– Но?

– Никаких «но».

– Вообще никаких? – удивился Тристан и посмотрел на Ральфа, а тот повернулся к Эдит. Та не сводила с меня пристального взгляда. И тут до меня дошло. Это ее фотографии, и потому она присутствует на нашей встрече.

– Не верю. Что-то все-таки есть неправильное.

Эдит была права, и я снова проглядел материалы.

– Не хватает импульса.

– Импульса? – хором переспросили меня.

Я давал себе слово молчать, но не сдержался:

– Фотографии прекрасные, но недостаточно напряжения между изображением и слоганом. Такое впечатление, что они из одного источника.

– И что в этом плохого?

– Марсель Дюшан повесил в художественной галерее писсуар и назвал «Фонтан». Смог бы он добиться того же эффекта, если бы на табличке значилось «Писсуар»?

Ральф улыбнулся:

– Продолжайте.

Нет уж, подумал я, больше «на халяву» вы от меня ничего не получите.

– Это все. – Я вспомнил себя на месте Эдит, как в начале карьеры, выставляя свои творения напоказ, с ужасом ждал разноса. И теперь демонстративно повернулся к ней: – Хорошая работа.

Эдит благодарно кивнула, но как-то неубедительно – чувствовалось, что она упала духом. Ральф захотел поговорить со мной наедине. Тристан поднялся с неохотой, удивился, что его попросили уйти, но они с Эдит все-таки оставили нас одних. Ральф дождался, когда за ними закроется дверь, и начал:

– Вы правы, даже если им кажется, что это не так. – Он откинулся на спинку стула и улыбнулся. – Марсель Дюшан… Мне понравилось. Жаль, что это сказал не я.

– Ничего, вы еще это скажете.

Он рассмеялся:

– Почему мы с вами до сих пор вместе не работали?

– Я был вам не по карману.

Ральф расхохотался.

– А почему вы думаете, что сейчас вы мне по карману?

– Заметил во дворе «Бентли» с персонифицированным номером.

Странно, обычно я так не разговаривал. Это было в манере Толстого Трева, а я стоял при нем и застенчиво хлопал глазами. Я не знал, как долго мне удастся изображать Трева, но, к счастью, делать этого не пришлось. Ральф шлепнул ладонями по столу и объявил:

– Предложение таково: восемьдесят тысяч базовая зарплата плюс премии. Медицинская страховка и корпоративная пенсионная программа, хотя вот с ней я бы лично не связывался. Мерзавцы из Сити найдут способ, как обмануть вас, когда вы уйдете с работы.

Я был потрясен – совершенно не разобрался в ситуации. Предложение оказалось щедрым, мне случалось принимать гораздо более скромные.

– Будете работать с Эдит, ставить ее на ноги, дрессировать. Она новичок, молоко на губах не обсохло, но быстрая, как гончая. Чтобы себя показать, ей нужен рядом человек с опытом. Как считаете – справитесь натаскать ее для больших дел?

Предложение было заманчивым. Оставался единственный вопрос:

– Какова ваша политика в отношении домашних животных на работе?

– Можете быть спокойны. Сюда животных не приводят.

– Дело в том, что у меня есть собака, и я не могу оставлять ее дома.

У Ральфа была привычка проводить пальцами по волосам, словно проверяя, на месте ли они, что удивительно для человека его возраста.

– Это ваше условие?

Я виновато пожал плечами.

– Простите.

– Какая собака?

– Трудно сказать.

– Большая, маленькая, средняя?

– Маленькая.

– Приучена к горшку? Не загадит мне весь офис?

– Нет.

Ральф из-за стола встал и протянул мне руку:

– Тристан меня убьет, ну да черт с ним.

Глава шестая

Забавнейшая история – одна из самых смешных в моей жизни. Полли тогда была рядом со мной. Плечом к плечу, и наши лыжи зарывались в снег перпендикулярно убегающему вниз леденящему кровь склону. Он назывался Тортен – спуск под уклон в сорок пять градусов в долину Верьбье. Мы не собирались скатываться по нему на лыжах, но опоздали на последний фуникулер и никак иначе не могли добраться до Ненды, где снимали квартиру. С вершины лыжня ныряла так круто, что замирало сердце. Сколько ни ждешь, что она наконец выровняется, лишь видишь, как растут покрытые снегом поджидающие тебя у подножия бугры размером с «Фольксваген-Жук». Только это был не снег, а лед. Снег там не выпадал уже несколько недель.

Клара каталась на лыжах намного лучше любого из нашей компашки. Я же лыжник никакой. Всегда был таким. Лишь чуть отставала от сестры Полли, а ее парень, огромный, неповоротливый, высоченный южноафриканец, которого звали Джанни, оказался почти таким же плохим лыжником, как я. Еще одна пара – Мартен и Миранда – являлись опытными спортсменами. Но это не имело значения, Тортен нас всех уравнял. Мы перевалили через край спуска и, шлепнувшись один за другим, кружась, заскользили во все стороны по льду. С трудом заняв исходную позицию, встали и уставились вниз на лыжню. Не помню, чтобы когда-нибудь в жизни я так боялся.

Первой тронулась Клара, виляя, объезжала чудовищные бугры, Мартен и Миранда пытались не отставать и следовать за ней по пятам. А Полли притормаживала, очень мило беспокоясь за Джанни и меня. Но Джанни был не тем человеком, которого можно заподозрить, что ему нравится, когда о нем мило беспокоятся женщины. Огромный бур из охотников-кочевников, он все сильнее раздражался и просто закипел, глядя, как я решительно сражаюсь со склоном. Сославшись на то, что у него сводит икры, приземлился на задницу и, велев нам ехать дальше, сказал, что догонит.

Спустившись немного с горы, Полли остановилась передо мной.

– Думаю, надо его подождать.

Сгущались сумерки, и Джанни теперь казался темным пятном на склоне. Полли помахала рукой, бур не ответил. Опираясь на палки, заставил себя подняться и заорал нам со своим тяжелым южноафриканским акцентом:

– Дух непобедим, без страха в атаку, грудью вперед и не теряй веры!

Секундой позже он пронесся мимо нас, на невероятной скорости взмыл в воздух, но летел вниз головой и задом наперед. И прежде чем врезаться лбом в бугор, еще успел выругаться:

– Черт!

Позднее мы сумели убедить его посмеяться над происшествием, а теперь смеялись с Полли в ресторане.

– Боже, бедный Джанни, – хохотала она. – Я думаю, его эго сильно пострадало.

Мы оба находились в хорошем настроении. После месяца в глухомани Полли с радостью окунулась в гостеприимное кипение городской жизни. Мы успели отпраздновать мою новую работу и еще у меня дома уговорили бутылку шампанского. Остальное я надеялся прикончить позднее. Полли приняла предложение переночевать в моей квартире, и теперь ее рюкзачок валялся у меня на кровати. То есть у нее на кровати. Я же переселялся на диван и недвусмысленно заявил об этом. Догго придется подыскать другое место для ночлега, например, идиотски дорогую собачью корзину, какую ему купила Клара и на которую с тех пор, как она исчезла, он ни разу не посмотрел.

В разговоре неизбежно всплыла Клара, хотя не раньше, чем мы покончили с едой. Интуиция подсказывала Полли, что ее сестра на Бали. Я понимал почему. Бали всегда завораживал Клару. До того как уверовать в ангелов, она приобщалась к буддизму, а остров Бали сплошь застроен буддистскими храмами. Интересно, как в подобном месте чувствует себя ее ангел-хранитель? Прижился ли там Камаэль или пребывает в дурном расположении духа? И вообще, есть ли место ангелам в буддизме? Я отметил, что надо будет изучить данный вопрос в Интернете.

Еще одна причина, почему Клара могла выбрать Бали – там обосновались целые колонии всяких творческих личностей. Дома она постоянно общалась с художниками, горшечниками, резчиками по камню, серебряных дел мастерами. Подрабатывала на телевидении в качестве стилиста-фрилансера рекламных роликов – так мы и познакомились. Но работа не удовлетворяла ее творческого начала – Клара постоянно делала наброски, рисовала, придумывала украшения и одежду. Я втайне надеялся, что она отзывалась на какой-то внутренний порыв, потому что это объяснило бы ее поведение, когда она бросила меня. Но когда упомянул об этом Полли, та лишь усмехнулась:

– Она просто взбалмошная. Всегда была такой, даже в детстве. Взбалмошной и эгоцентричной.

– Неужели?

– Безусловно. Кто еще мог бы сорваться неизвестно куда, никому не сказав ни слова? Вести себя так – инфантильно. – Полли помахала рукой. – Смотри на меня, смотри… а вот и не сможешь, потому что я улетаю и не скажу куда.

Я знал, что Полли и Клара ссорились – какие братья и сестры обходятся без этого? Но не подозревал, что Полли так низко ценила свою старшую сестру.

– Честно говоря, Дэн, я удивляюсь, что ты так долго терпел. Ты очень чуткий.

– Или слабый.

– Нет, ты не слабый.

Клара написала мне, что Полли благоговеет передо мной. Тогда я не обратил на ее фразу внимания, посчитав нелепой. Однако по блеску карих глаз Полли догадался, что Клара недалека от истины. «Нельзя, – сказал я себе. – Не имеешь права».

– А какой я?

– Ты веселый. Всегда смешишь меня.

– А еще?

– Ну, хватит о тебе. – Полли потянулась за бокалом с вином. – Расскажи лучше обо мне.

Я сделал все возможное, чтобы ничего не случилось: расстелил на диване свой спальный мешок, завел и поставил для Полли в спальню будильник. Предложил первой воспользоваться ванной. А она, почистив зубы, стала разыгрывать спектакль.

– Если я лягу и ты ляжешь, мне придется немного подождать и только потом тащиться через гостиную и приглашать тебя к себе. В этом нет ничего плохого – я хочу сказать, если не захочешь прийти. Но вдруг захочешь, и мы потеряем драгоценное время, ведь мне рано утром вставать…

Она стояла передо мной – привлекательная и кокетливая, в белой футболке.

– Клара сказала, что убьет меня, если я с тобой пересплю.

– Ты ей поверил?

– Надеюсь, она выразилась образно.

– Клара не узнает. – Полли подняла руку и согнула большой палец и мизинец, чтобы они, коснувшись подушечками, образовали круг. – Слово брауни.[2]

– Какая из тебя брауни?

– А я была, правда не очень хорошей.

– Очень плохой, испорченной маленькой брауни.

Полли улыбнулась и шагнула ко мне.

– Скажем так: если этого не случится сейчас, то не случится никогда. – Она взяла меня за руку. – Переживешь? Что касается меня, я не уверена.

Если из двух сестер Клара была с претензией на художественность, то Полли представляла собой тип спортсменки. Когда была совсем юной, играла в хоккей за Гемпшир. Не знаю, чего я ожидал, наверное, чего-нибудь спортивного, энергичного. Я сильно ошибался. В постели Полли напоминала жидкость, неспешную, словно патока. Приходилось делать над собой усилие, чтобы не утонуть в ней. Если это месть, то более сладостной мести я не испытывал. А о сравнении не было и речи. Полли совершенно не походила на Клару и была в полном ладу с собой.

– И она убежала от такого? Ненормальная. – Полли лизнула мою влажную шею и прошептала на ухо: – Я чувствую себя кошкой, добравшейся до сметаны.

– Это я-то сметана?

Полли была на мне, а я все еще в ней. Когда она рассмеялась, и я почувствовал себя так же.

Это выглядело пародией на собачье дерьмо – завиток с приподнятым заостренным концом походил на пластмассовую кучку, какие продают в магазинах шутих. Когда я встал заварить нам утром чай, она поджидала меня у выхода из спальни. В просачивающемся сквозь жалюзи полумраке я различил свернувшегося на диване Догго. И ни на секунду не усомнился, что он притворяется, будто спит.

– Сообщение принято, – пробормотал я, обходя кучку.

Никакой реакции. Пес даже ухом не повел. А он хорош. Ему явно полагался «Оскар» за лучшее исполнение роли спящей собаки.

Глава седьмая

Это был мой первый рабочий день, и когда мы петляли по улочкам Сохо, в моей походке ощущалась особенная пружинистость. Догго, казалось, почувствовал мое настроение и радостно скакал рядом.

– Стой! – скомандовал я, перед тем как перейти Бродуик-стрит. Пес и не подумал остановиться и продолжал идти вперед, пока не натянулся поводок. – Помнишь, о чем мы говорили? Правая, левая, снова правая. – Догго посмотрел на меня так, словно я сошел с ума. Я присел возле него и стал показывать пальцем. – Правая, левая, опять правая.

– Господи, как трогательно!

К нам по тротуару шли на высоких каблуках две пышнотелые девицы.

– Что именно? – спросила одна из подружек. – То, что сгорбленный малый треплется со скрюченной собакой?

Их язвительный смех проплыл мимо и затих где-то на Уордор-стрит.

– Не обращай внимания, – попросил я Догго. – Знаешь, как таких называют? – Я прикусил язык, решив, что не должен учить пса нехорошим словам.

Утром состоялись представления. Сначала прошло собрание в конференц-зале, на нем присутствовали все сотрудники компании. Ральф сказал речь, а я неловко улыбался. Потом все снова занялись работой. Вторая фаза включала обход людей в сопровождении Тристана и Эдит (и, конечно, не без Догго, который шествовал так, словно всю эту канитель затеяли ради него, а он пока не решил, одобрить ли своих новых коллег или нет).

Маргарет в бухгалтерии оказала нам холодный прием.

– У нее кошка, – объяснил Тристан.

– И что из того? – не поняла Эдит.

– Теперь у нее возник вопрос: почему она тоже не может приносить ее на работу? – Его тон не оставлял сомнений, что он пока не знает, как относиться к проблеме Догго.

Кабинеты «Индологии» занимали две стороны двора. Скатная крыша имела световые люки, на полу голые доски, вся мебель в подчеркнуто минималистском стиле. Эффект получался успокаивающим, и вместе с тем создавалась атмосфера энергичной деловой активности. Оставалось много свободного места.

– Большой потенциал для роста, – заметил Тристан. – Мы ведь все стремимся к росту. – Ральф поднаторел в профессии еще в семидесятые годы двадцатого века и не слишком жаловал современную открытую офисную планировку. Все ответственные сотрудники агентства и дизайнеры имели отдельные кабинеты. Тристан одобрял это. – Когда охмуряешь клиента, лучше, чтобы никто не подслушивал, какую чушь ты несешь.

Рекламной кампанией лосьона «Со свистом!» руководил Патрик Стаббс. Он был моего возраста, может, на год-другой постарше. Патрик был худощав и отличался приятной ученой внешностью. Я заметил у него на столе фотографию блондина с впалыми щеками, который был явно моложе его.

– В «KP&G» к нам хорошо относятся, – заметил Патрик. – Если сумеем справиться с кампанией, наверное, подкинут что-нибудь еще. Но это уже, видимо, достанется вам двоим. – Он имел в виду нас с Эдит и при этом насмешливо подмигнул, что должно было означать: «без обид».

– Беремся, мы готовы, – заявила Эдит.

– Возьмутся все! – воскликнул Тристан. – Надо навалиться разом.

Его слова уязвили Эдит, это был незаслуженный упрек. Все понимали, что время поджимало, и каждый зависел от результатов.

– Поделимся со всеми, – сказал я. – Так?

– Да, конечно, – кивнула Эдит.

Творческий отдел занимал несколько комнат, которые, как часто бывает в дизайнерских бюро, выходили в большое игровое помещение. Там, разумеется, присутствовал бильярд, настольный футбол, мишень для метания дротиков и еще пара игр, то есть все, что «креативщики» требуют у «чинуш», и со временем сумели их убедить, что без игр не бывает полета фантазии. Мне лично нравится сыграть партейку в бильярд – особенно в рабочее время, когда за это еще капают деньги. Однако должен признаться, ни одна светлая мысль не пришла мне в голову, когда я выстраивал шары или прицеливался кием. Они обычно скребутся в затылок, если я стою в очереди в супермаркете, еду на велосипеде в четверг с футбола под эстакадой Уэстуэй или разгружаю посудомоечную машину. Неизвестно, где и когда посетит муза, – так уж со мной повелось.

– Играете в пул? – спросил Тристан.

Я не дурак – знал, что ответить.

– Самые блестящие идеи приходят ко мне, когда я гоняю шары.

– А Эдит не играет.

– Играет, – возразил я. – Только пока не знает об этом.

В бюро работали еще две дизайнерские команды. Я бывал на их месте и понимал, что́ они думают. Несмотря на улыбки и теплые слова, никому не нравится появление нового лица, тем более двух. Как ни крути, мы враги, потенциальные конкуренты.

– Я оценил вашу рекламу легко намазывающегося сливочного масла.

Это сказал некто Сет, и я подумал, что его комплимент неискренен. Особенно когда он процитировал мой слоган: «Хорошо идет!» Не самое удачное из моих творений, хотя лучше, чем то, что тогда предложил Толстый Трев: «Вы не ощутите на вкус те двадцать пять процентов растительного масла, от которого эта гнусная субстанция становится легконамазываемой».

Сет работал в связке с Миган, австралийской оформительницей, высокой, шумной женщиной с растрепанными волосами.

– Здорово, что вы с нами, ребята. Как зовут этого прихлебателя?

– Догго. Только это временное имя.

– Кто он?

– Не знаю.

– Разве не написано в его родословной? – спросил Коннор, небритый ирландец с прилизанными волосами. И внезапно был награжден яростным взглядом пса. – Он что, понимает по-английски?

– Тоже мне, загнул, – усмехнулся его партнер-оформитель Клайв. – Хотя если видит перед собой ирландского пустобреха, то сразу понимает, что это пустобрех.

По первому впечатлению я расставил своих новых коллег так: во главе, на самом верху стоял Клайв, за ним Миган, дальше Сет, и последнее место занимал Коннор. Но Миган почти сразу опустилась на две ступеньки вниз, поинтересовавшись:

– А с какой стати у нас на работе должна присутствовать собака?

– Это было условие, на котором Дэниел согласился подписать с нами контракт. – Тристан послал мне взгляд: «Объясняйся сам». – Его требование было вполне законным. Он же не знал. И никто не знал.

– Это был пес моей девушки.

Прошедшее время плюс намек, что моя девушка больше не в состоянии ухаживать за собакой, повергли коллег в задумчивость – все начали гадать, уж не случилось ли с ней чего-нибудь трагического: тяжелая болезнь, например, или автомобильная авария. Однако спросить никто не решился.

Догго остался доволен своим новым кабинетом. Кто-то установил здесь длинный кожаный диван – мебель как раз для него. Пес опробовал его и одобрил. Комната выходила окнами во двор и была вполне просторной для двух столов и разделяющего их дивана Догго. Прекрасное место. Я уже предвкушал, как с удовольствием и плодотворно стану трудиться здесь. Эдит не слишком уверенно устраивала себе рабочий уголок в дальнем конце. Я напомнил себе, какой для нее большой шаг переместиться из-за стола в приемной за стол на самых задворках заведения. Эдит пока не ощущала, что имеет на это право, и до сих пор молчала – сомневалась, признают ли дизайнеры своей бывшую секретаршу. Ответ простой: не признают, пока она не завоюет репутацию какой-нибудь качественной работой, которая из-за их бездействия будет представлять для них опасность.

– Не берите их в голову, – сказал я, когда мы остались одни.

– Я и не беру. – Эдит пренебрежительно пожала плечами.

– Неужели? Не существует понятия «счастливая семья», особенно в маленьких компаниях вроде вашей.

Плечи Эдит опустились, и вся ее бравада улетучилась.

– Господи! – выдохнула она. – Это же должен быть самый счастливый день в моей профессиональной карьере. Мама позвонила утром вся в слезах – слезах радости. Она даже нашла вас в «Гугле».

– Меня-то за какие грехи?

– Не представляю, как мы будем сотрудничать. Как вы работаете? Что делали с Толстым Тревом?

– Главным образом перебрасывались клочками бумаги. Но наши столы стояли гораздо ближе друг к другу. Можно сходить раздобыть резинки и сделать рогатки.

– Согласна, вы действительно очень далеко.

– Это легко поправимо.

Через час мы преобразили кабинет. Теперь столы стояли почти бок о бок, оба напротив выходящих во двор окон. Диван вместе с Догго переехал на освобожденное столом место. Казалось бы, незначительные преобразования, но их совершили мы и теперь владели этим местом. Я запечатлел момент для потомства камерой телефона.

– Что теперь? – спросила Эдит.

– Разумеется, ленч. Плачу я.

Ресторан на Лексингтон-стрит я знал – мрачноватый, если не удастся занять один из четырех столиков на заднем дворе размером с почтовую марку, что нам и посчастливилось сделать.

Эдит попросила называть ее Эди и хотела поговорить о работе. Я тоже, но в другом аспекте – выведать подноготную «Индологии», узнать ее подводные камни, кто с кем дружит, кто с кем конкурирует, слухи, правду, полуправду. И с моей стороны это была не просто жажда сенсаций. Трудно давшийся опыт подсказывал, что подобные знания очень полезны, когда в новой организации приходится ступать на тропу последнего оплота обороны.

Проработав почти год в приемной, Эди превратилась в кладезь того, о чем шептались в коридоре. Я выяснил много интересного (и не в последнюю очередь, что Эди предпочитает шардоне белому совиньону и после пары бокалов ее длинная белая шея покрывается легким румянцем). Важным открытием стало вот что: за право заниматься рекламной кампанией полоскания для рта сначала боролись Миган и Сет. Но затем Эди предложила Патрику черно-белые поцелуи, тот донес ее идею до Тристана, который поделился ею с Ральфом, и шеф, решив, что это блестящая мысль, предложил секретарше заняться. Ральф считал Патрика славным малым, смышленым, представительным, но со слабостями, не вполне отвечающими стандартам идеального исполнителя. Что же до бывшего журналиста Тристана, он продвинулся на место исполнительного директора, обеспечив агентству важную финансовую поддержку (но не из своих средств). Его жена работала адвокатом, и у них был маленький сын.

Эди высказывалась о нем очень осторожно. Неудивительно, ведь именно Тристан продвинул ее из секретарши в подающего надежды дизайнера. Как гласит древняя мудрость: «Не кусай руку кормящего!» Эти слова мне бы тоже неплохо запомнить. Похоже, именно Тристан предложил меня в пару к Эди в качестве талантливого копирайтера.

– Он вас очень высоко ценит.

Ничто человеческое мне не чуждо: я проглотил лесть, хотя не понимал, с какой стати Тристану Хейгу интересоваться мной или моей работой. Эди угадала мои мысли.

– Спросите его самого, если не верите мне. А теперь, может, обсудим кампанию? Нельзя же возвращаться в агентство с пустыми руками.

Но я уже знал: возвращаться в агентство с пустыми руками мне не придется. Успел выяснить, что Миган и Сет спят и видят, чтобы мы провалились, Тристану хочется нашего успеха, Патрику нужен наш успех и всеми командует Ральф.

Пока это были лишь первые штрихи. Однако я не сомневался, что со временем появятся и станут очевидными оттенки.

Глава восьмая

Да, были возвращения с работы в пустую квартиру, но самыми тяжелыми все-таки казались выходные.

Даже в запарку на трудовом фронте субботу и воскресенье мы с Кларой считали неприкосновенными днями. И еще установили правило, что раз в месяц будем непременно выбираться куда-нибудь с ночевкой на нашем старом «Пежо». (Нашем? Пока еще моем.) Куда? Это всегда оставалось загадкой для того из нас, кто ехал на месте пассажира, пока машина не останавливалась на парковке у какого-нибудь дальнего паба или отеля.

Я возил Клару в Или, на Кембридширские болота (или туда, где когда-то были болота, пока их не осушили под пастбища), в бухту Стадленд на побережье графства Дорсет, смотреть «Двенадцатую ночь» в Стратфорде-на-Эйвоне. Она же познакомила меня с кольцом Эйвбери из установленных вертикально древних камней эпохи неолита, показала горячие источники Бата и представление парапланеристов (в неглубокой чаше, словно выскобленной в вересковых пустошах Суррея). Не такой удачной оказалась поездка, когда я взял Клару смотреть игру Портсмута против Саутгемптона в пятом круге Кубка футбольной ассоциации.

Откуда все эти бессмысленные воспоминания? Неужели она до такой степени задурила мне голову? Джей не единственный мой товарищ, который делился со мной своим мнением о Кларе после того, как она улетела бог знает куда. Другие тоже нет-нет да и проговариваются, что считали ее немного с приветом и мы не подходим друг другу. Я задаюсь вопросом: как долго смогу убеждать себя, что они не правы, и самое лучшее, что было между Кларой и мной, известно только нам.

Вчера Полли прислала мне текстовое сообщение, хотя мы пообещали друг другу пару недель не общаться:

«Почему я не чувствую себя виноватой? Х

Потому что у наглой девчонки нет моральных тормозов. х

Я по тебе скучаю. Извини, не должна была этого писать. х

Даже лучше, что тебя здесь нет, в Уэльсе. х

Очень даже хорошо. х

Лгунишка. х

Я могу вспомнить каждую восхитительную деталь той ночи. Прости, опять за свое. Расслабься, мне пора. Этим сытеньким стервецам из среднего класса невтерпеж пожевать бургеры. Искренне твоя при исполнении барбекюшных обязанностей. ХХ».

Перечитывая текст, я удивлялся: с Кларой мы ничем похожим не обменивались – что бы мы друг другу ни писали, увязало в ее или моей серьезности. Магия общения с Полли в том, что для него нет никаких законов. Словно дикий зверь крадется в густом подлеске. Мне хотелось подхватить разговор там, где он был прерван. Но в итоге я повел Догго в последний раз в этот день сделать свои дела.

Мне нравится, где я живу. Квартира расположена на Честертон-роуд, которая является продолжением Голберн-роуд и находится неподалеку от конца Портобелло-роуд. Это не совсем Ноттинг-Хилл, но, по-моему, ничуть не хуже. Район создает ощущение нервозности передовой, хотя старожилы, наверное, считают, что его выхолостили переехавшие сюда состоятельные молодые рекламщики вроде меня. Он до сих пор может похвастаться сочной мешаниной Северной Африки и Португалии, дизайнерских бутиков и лавок старьевщиков, прилавков скобяных товаров и специализированных магазинов велосипедов, покупатели которых могли бы за ту же цену приобрести мотоцикл. Над всем надзирает парящий символ брутальной архитектуры шестидесятых годов – башня Треллик. Она возвышается часовым в северном конце Голберн-роуд.

Это мое излюбленное место, где я живу уже три года, и не представляю, что мог бы переехать куда-нибудь еще. Особенно мне здесь нравится в субботу, когда все толкутся на уличных базарах и толпы туристов рассыпаются с тротуаров на мостовые. Догго, я чувствую, тоже начинает любить это место, хотя не исключено, только потому, что во время нашего вечернего моциона в Атлон-Гарденс ему бросают кусочки еды повара-марокканцы, выскакивающие с черного хода своих ресторанов покурить. Атлон-Гарденс – туалет Догго. Там он послушно делает кучу, а я ее послушно убираю.

В американских романтических комедиях владеть собакой – верный способ познакомиться с красивыми девчонками, чтобы потом уложить их в постель. С ними знакомятся в Центральном парке (где пес милашки пытается забраться на вашу собаку; псины, чтобы снять остроту параллелей, обычно бывают противоположного с хозяевами пола). Хозяева собак неловко расходятся и стараются держаться друг от друга подальше, чтобы снова не стать свидетелями неприятного зрелища. И так до финальной сцены, когда молодые обмениваются в церкви кольцами, а их псины опять решают предаться любви (хи-хи-хи).

В Кенсингтонских садах утром гуляют с собаками женщины такого возраста, что по сравнению с ними моя бабушка кажется неопытным птенчиком. А те, которые на уровне, как бы это сказать… на таком высочайшем уровне, что с ними познакомиться невозможно. Надо быть хорошо тренированным спортсменом, чтобы ухитриться переброситься с ними парой слов – так резво они мчатся, а рядом с ними прыжками несутся их поджарые гончие.

Догго никто бы не назвал поджарой гончей. Он коротенький и приземистый, откровенный дворняга. Но сам, похоже, этого не ощущает. Это его качество я неделю наблюдал в агентстве. Пес держится, как особа королевской крови, будто все взгляды прикованы только к нему и он не имеет права совершить промах, чтобы не разочаровать обожающую его толпу. Кенсингтонские сады, где гуляют люди и собаки высшей пробы, место как раз для него. Здесь Догго чувствует себя как дома, настолько в своей среде, что я задумываюсь, сознает он это или нет. Видимо, нет. При всей его самоуверенности он опасается окружающей среды.

Я привел сюда пса, чтобы он размял лапы, впервые после исчезновения Клары как следует побегал на свободе. Не захотел. Да, отходил в сторону, тыкался мордой в корни деревьев, но не спускал с меня глаз. Значит, Догго доверял мне, чего я раньше не замечал. Хотя не исключено, что он представлял главным именно себя и следил, чтобы я не озорничал.

Был замечательный, солнечный, ветреный майский день, и я решил доставить нам удовольствие, сделав круг на лодке по Серпантину. Догго бесстрашно вскочил на борт и, устроившись на носу и положив лапы на планшир, взирал на воду, как с палубы юта капитан. Подергивал задними лапами и поскуливал всякий раз, когда мы проплывали мимо уток. Вряд ли ему нравилось сознавать, что им, как другими собаками, владеют низменные инстинкты.

Вчера вечером чуть не сорвался мой воскресный обед с сестрой. В тот момент, когда она открыла дверь своего дома, мне захотелось повернуться и уйти.

– Боже, собака! – воскликнула Эмма.

Я люблю сестру. Разумеется, люблю. Когда разошлись мама с папой, Эмма заменила мне их. Просто я уже пять лет не видел ту сестру, которая бы задушила меня в объятиях и отпустила бы шутку по поводу того, какое дрянное красное вино я принес. Эмма почему-то решила, что теперь в ее жизни все должно быть «так, а не иначе». Явление брата с собакой – непредвиденный раздражающий фактор, деталь, какую сестра пыталась вписать в представление о том, как она проведет следующие несколько часов.

– Не беспокойся, он уже почти научился проситься на улицу.

– Дэн!

– Шучу.

У Эммы с Данканом было двое детей. Мило, вечно хныкающий карапуз-двухлетка, спал наверху. Шестилетняя Алиса играла на пианино в кухне-столовой в подвальном этаже. Она-то и была причиной, почему я согласился на этот обед.

– Кто там так ужасно шумит? Ах, это ты! – Она увидела меня на лестнице. – Дядя Дэн! – Девочка свалила стул, перепрыгнула через него и обхватила меня за пояс.

– Что ты мне плинес?

– Принес, – поправила Эмма.

– Почему ты решила, что я тебе что-то плинес?

– Потому что ты всегда плиносишь. Ты мой крестный! – На лестнице появился Догго, и девочка изумленно распахнула глаза. – Ты плинес мне собаку?

– Принес, – повторила Эмма. – Это собака дяди Дэна.

– Его зовут Догго, если ты не предложишь кличку получше.

Маленькое личико Алисы посерьезнело. Она долго думала и наконец произнесла:

– Хорошая кличка.

Я сделал вид, будто испугался.

– Ой! – похлопал себя по карману джинсов и с удивленной миной достал пакетик. – Что это у меня такое?

– Мне! Мне! – закричала Алиса.

Это было серебряное ожерелье.

– Символ мира, – объяснил я.

– Мира?

– Потому что в мире очень много войн и убийств.

– Ты еще ей покажи фотографии насилия в Интернете, – усмехнулась Эмма.

– Хорошее, – расцвела Алиса. – Надень на меня.

Данкан находился в саду и махал над мангалом куском картонки.

– Проклятый уголь совсем отсырел. Всю зиму пролежал в сарае. Рад тебя видеть. – Он прервал процесс махания, чтобы пожать мне руку.

Данкан хороший малый, из тех, кого хочется иметь рядом в окопе, парень, кому можно было бы сказать: «Данкан, старина, капитан спрашивает, не сгонял бы я по-быстрому в разведку на ничейную землю, а у меня жутко болит голова». И он бы пошел за тебя, вернулся невредимым и, не исключено, заодно заработал бы медаль. Данкан совершенно не похож на прежних партнеров Эммы, слабаков, которые, когда я был юнцом, учили меня ругаться, курить и слушать Боба Дилана.

– Я расстроился, узнав о вас с Кларой, – смущенно произнес он. – Поставил бы пять к одному, что вы не сойдете с дистанции.

Данкан всегда любил делать ставки. Смотрел на жизнь, просчитывая шансы. Но больше не играл – Эмма не разрешала. Разве что на работе, где занимается торговлей облигациями итальянского банка.

– Может, все еще образуется?

– Вряд ли.

Я действительно так считал. Пару недель изнывал от жалости к себе – был сбит с толку, чувствовал себя уязвленным, даже жаждал мести. Но не стал одним из тех жалких идиотов, которые разжигают в себе ненависть к людям, решившим от них избавиться.

– Сорвалась с места? – Взгляд Данкана стал задумчивым. – Ты не знаешь, куда она делась?

– Нет.

Он снова начал махать картонкой.

– А мне она нравилась.

– Правда?

– Точно. По большей части.

– Ее бы непременно тронуло, знай она, что нравилась тебе по большей части.

Данкан всегда смеялся, как плохой актер по заказу, и теперь сдавленно проквакал:

– Ха-ха-ха. Не могу утверждать, что с ней всегда было просто.

Это он так вежливо выражался, а имел в виду, что порой Клара совершенно слетала с катушек.

Я пришел первым, но был не единственным гостем. Ждали еще семейную пару Хьюго и Люсинду, с которыми я уже несколько раз встречался, и Фрэн – приглашенную для меня девушку, работавшую в банке Данкана исследователем-аналитиком. Я решил, что ее пригласили для меня, поскольку она одного со мной возраста. Фрэн замкнута, раздражительна, иронична. Она нелицеприятно отозвалась о Догго, пренебрежительно об Ислингтоне, где мы все собрались, и бросала ехидные замечания о родителях, бесконечно бубнящих о своих детях. Вполне достаточно, чтобы оттолкнуть от себя любого через двадцать минут.

Пока Данкан сражался, стараясь не позволить распластанной ноге барашка превратиться в уголь, я смотрел на Фрэн через тиковый стол в саду и удивлялся: почему умной женщине нравится выводить из себя людей? Складывалось впечатление, что она сознательно совершает социальное самоубийство. От этого Фрэн, конечно, кажется исключительно интригующей, но лишь потому, что привлекательна. Не будь у нее такой внешности, сидела бы она у себя дома.

Когда Фрэн прошлась по одержимости среднего класса употреблять в пищу органические продукты, у меня именно это невольно и сорвалось с языка:

– Если бы не твоя внешность, сидела бы ты сейчас дома в полном одиночестве.

– Дэн! – одернула меня Эмма.

– Думаешь, я не знаю? – Фрэн с удивлением взглянула на меня. – А тебе спасибо. Это была первая искренняя фраза, которую я услышала с тех пор, как пришла сюда.

– Жизнь – не только искренность, – буркнул Хьюго.

Фрэн не обратила на него внимания и продолжила сверлить меня взглядом.

– Скажи что-нибудь еще.

– Quid pro quo.[3]

Фрэн опустила очередной ломтик салями в пасть Догго.

– Почему сбежала твоя девушка?

– Так нечестно.

– Ты не оговорил условия, что нельзя задать вопрос.

– Ладно. Потому что я не верю в ангелов.

– Неужели?

– Нет никаких свидетельств, что они существуют.

– Ах, ты эмпирик. Может, ты слеп и не замечаешь этих свидетельств? Пытаешься разглядеть нимбы и крылья, а нужно искать нечто совершенно иное. – Фрэн помолчала и добавила: – Может, ангел – я.

– Отлично замаскировалась, – заметил я.

Она рассмеялась.

У Данкана был прекрасный винный погреб, и по мере убывания кларета Эмма все больше раскрепощалась. Да и Фрэн тоже. Она еще продолжала держать позу: «Смотрите на меня: я ваш личный мизантроп», но была достаточно умна и понимала, что перегибать палку невежливо. Даже рассказала милый анекдот про ежа и садовую метлу, от которого все покатились со смеху.

Я понес тарелки в кухню и оказался наедине с Эммой, посыпавшей домашний шоколадный торт сахарной пудрой.

– Извини за Фрэн. Бог знает, что это Данкану пришло в голову.

– Она мне нравится.

– В таком случае ты еще хуже, чем я о тебе думала, – усмехнулась сестра.

Я стянул из вазы малину.

– Не смей! – прикрикнула на меня Эмма.

– Это всего лишь малина.

– Знала же, что надо было купить еще одну корзинку на фермерском рынке.

Вот уж не думал, что услышу нечто подобное от сестры.

– Два раза «Отче наш» и два раза «Аве Мария» все искупят, – отозвался я.

Мы, некогда католики, отошли от церкви и шутить такими вещами нам позволяется. Когда Эмма спросила про работу, я ответил правду: здорово, что могу снова что-то делать, функционировать, зарабатывать на жизнь.

– И кто теперь обрядился в одежды Толстого Трева? Ах, извини, я должна была сказать «в его халат».

– Некто Эди. Сокращенное от Эдит.

Сестра бросила на меня понимающий взгляд.

– Интересно. Какого же возраста?

– Двадцать пять.

– Красивая?

– Вроде того.

– Колись.

Я начал описывать Эди, потом вспомнил, что у меня есть в телефоне ее фото, которое я сделал сразу после того, как мы закончили передвигать в кабинете мебель. Она позировала в середине комнаты, широко улыбалась и, взмахнув рукой, изображала привлекающую внимание публики ведущую: «Полюбуйтесь!»

– Тут не «вроде того» – очень даже эффектная. Стерва.

«Вот тебя и прорвало, – подумал я. – Дождались».

Объяснил, что у Эди есть парень, Дуглас, и они вместе уже целую вечность – с тех пор, как познакомились в Кембриджском университете.

– В Кембриджском? Ты ей рассказал, что пытался туда поступить и провалился?

– Да.

– А то, что я тоже туда поступала и тоже провалилась?

– К слову не пришлось.

– Университетские связи длятся недолго.

Я объяснил ей, что есть Дуглас или нет Дугласа – не имеет значения. От одной мысли, что живу и работаю с одной и той же женщиной, у меня мороз по коже. Весь день с ней, а потом и ночь с ней? С ума сойдешь.

– Через неделю полез бы на стену – только бы найти лазейку и удрать. Я же себя знаю.

– Я тебя тоже знаю. Сразу изменишься, как только влюбишься в нее.

– Прости, забыл: старшие сестры все знают лучше. – И я стянул еще одну ягоду.

Когда я уходил, Алиса отвела меня в сторону и попросила не забыть, что у нее скоро день рождения. А затем задала вопрос, на который, по ее мнению, способен ответить только крестный отец. Ей хотелось узнать, правда ли, что церковные колокольни имеют такую форму, потому что они ракеты и уносят умерших на небеса? Я обнял ее и сказал, что она самая догадливая из всех крестниц в мире.

Подвезти нас было некому – Хьюго и Люсинда жили на севере, за Сток-Невингтоном, – и мы с Фрэн и Догго зашагали в сторону Аппер-стрит, рассчитывая там взять такси. Последние пару недель я жил каким-то единым порывом – словно бы лишился тела и воспарил над происходящим. Резкие суждения Фрэн вернули меня на землю, не оставляя места для парений.

– Когда Данкан пригласил меня на воскресный ленч, я чуть не расхохоталась.

– Почему? – удивился я.

– Догго понимает. Правда, Догго? – Пес поднял голову. – Вот видишь.

– Он съел с твоей ладони килограмм мяса. Чего же ему на тебя не посмотреть?

Фрэн одобрительно хмыкнула.

– Так почему ты чуть не расхохоталась?

– Потому что Данкан знает, каким я могу быть кошмаром.

– Это проявление мазохизма?

– Или садизма.

– Даже так?

– Перестань, мы оба понимаем, почему меня пригласили.

– Ты слишком самонадеянна. Может, это меня пригласили для тебя.

– Господи, – вздохнула Фрэн. – А все моя проклятая самовлюбленность. Для тебя? Такое мне и в голову не приходило.

Она жила неподалеку от Эрлс-Корт, так что был смысл взять одно такси на двоих и хотя бы часть пути проехать вместе. Мы с Догго вышли у Марбл-Арч, и Фрэн отмахнулась от моей десятки, предложенной в качестве доли за проезд.

– Не будь смешным. Достаточно того, что я смешна.

– Что так?

Фрэн закатила глаза.

– Напряги голову.

– Теперь только этим и буду заниматься.

– Так-то лучше. – Когда она хотела, у нее получалась потрясающая улыбка. – Но мне хочется побить тебя.

– За что?

– Без понятия. Буду обсуждать данный вопрос со своим психиатром.

Но это было не последнее, что она мне сказала.

– Недавно я поступила кое с кем так же, как твоя девушка с тобой. Не думай, что ей сейчас очень хорошо, потому что это не так.

Глава девятая

Идея принадлежала Миган, и она пришла ей в голову в самое неподходящее время.

Патрик начинает рекламную кампанию «KP&G» в пятницу днем, и это означает, что мы с Эди к вечеру среды должны разобраться с текстом, потому что Джошу и Эрику из дизайнерского отдела потребуется день, чтобы что-то соорудить. Над нашими головами повис на ниточке дамоклов меч. Самое последнее, что нам требовалось в этот момент, – соревнование в масштабе агентства за лучшее имя для Догго.

Когда Миган пошла напролом, я сообразил, что недооценил ее желания увидеть наше поражение и крах.

– Ну же, ребята, это будет интересно. – Она стояла в нашем кабинете и раздражающе чирикала на своем австралийском, чтобы мы полнее прочувствовали себя допотопными англичашками-иммигрантами. Я так и не разобрался, участвовал в этом Сет или нет.

– Да, – протянул он от двери с выражением человека, который согласен, что надо куда-то двигаться, только вот непонятно куда.

Меня больше всего разозлило, что против нас использовали Догго, но, как кто-то выразился, это распахивало дверь во дворец новых возможностей.

– Хорошо, – согласился я, поднимаясь. – Догго, будем придумывать тебе новое имя.

Я почувствовал на себе взгляд Эди. Она смотрела на меня так, будто я окончательно спятил. Пес же, как и следовало ожидать, и ухом не повел на диване.

– Подтолкните-ка его, – предложил я Миган как можно невиннее, делая вид, что выключаю компьютер.

Она хлопнула в ладоши.

– Пошли, Догго!

Он не отозвался, и Миган попыталась приподнять его. Тут-то все и произошло.

– Он меня укусил! – завопила, отскакивая, Миган.

– Догго! Догго плохой! – Я осмотрел руку пострадавшей. – Немного прихватил зубами, и все. Не до крови.

– Немного? – Она пронзила пса взглядом. – Маленькое дерьмецо!

– Может, сейчас не время? – Я подпустил фальшивой любезности, и Миган не могла заподозрить, что я точно знал, чего она добивалась. Как ей было реагировать? Она недовольно проворчала что-то и ушла, уведя с собой Сета.

Я плюхнулся на диван рядом с псом и сунул ему собачью шоколадку.

– Это неправильно, – прокомментировала Эди.

– Что именно?

– Он поймет, что получил награду за то, что укусил Миган.

– Вы так считаете?

Когда вторая шоколадка скрылась в алчущей пасти Догго, Эди произнесла:

– Не знала, что вы злой.

– Самозащита, ваша честь. Она первая начала.

Это игра без правил. Если озарение приходит, то не важно откуда. К сожалению, сейчас оно никак не приходило.

Мы с Эди пережевывали все снова и снова. Некоторые идеи были неплохими, но ни одна не дотягивала до уровня. Даже Ральф, твердо веривший в нашу способность справиться с задачей, начал сомневаться. Он собрал у себя в кабинете «военный совет».

– Знаю, сколько ни щелкай кнутом, результата не будет.

– Но вы все-таки пошевелитесь, навострите свои чертовы лыжи, – добавил Тристан, вроде как пошутил.

Никто не сомневался, что фотографии работали отлично. Загадочные, привлекающие взгляд, слегка эротичные. Их успех целиком принадлежал Эди. Снимки взяли не из какой-нибудь фототеки. Постановщиком съемки являлась она, фотографировала она. У нее был набит глаз на такие вещи. Я подобным качеством не обладал, но в других научился замечать. Эди каким-то образом сумела придать сексуальность лосьону для полоскания рта. И что еще важнее, связать ассоциациями рекламируемый продукт с самым распространенным удовольствием – поцелуем. Есть люди, которым не нравится целоваться? Разве что монахини не особенные любительницы, но это не тот рынок, на какой направлена наша реклама.

А вот слогана не хватало. Лучшим из того, что предлагалось, оставался: «Не надо! Не понравится!» Он неплохо сочетался с чувственным образом, обыгрывая мысль, что как только человек прополощет рот рекламируемым продуктом, в нем взыграют необузданные желания. Однако Патрик ощущал в нем нарочитую кичливость, навязчивость, как в классическом призыве фирмы «Найки»: «Попробуй! Понравится!» Тристан твердо верил, что слоган должен содержать название продукта. И поскольку был боссом, его слово являлось законом. Нам на все оставалось сорок восемь часов.

Я в дефолтной позиции, когда поджимает время, становлюсь беззаботно оптимистичным, а Эди бьется со стрессом лоб в лоб и с диким звериным криком гнет его к земле. Я понимаю, что некоторым так легче, и сознаю, что моя выдержка бесит тех, кто ведет себя по-другому.

– Ради бога, Дэн!

– Что?

– Может, хватит играть в судоку на вашем чертовом айфоне?

– Ш-ш-ш…

Я играл в Сети с кем-то, кто называл себя Мадам Баттерфляй, и загадал: если выиграю у нее (хотя «она» могла вполне оказаться волосатым болгарским механиком, таков уж современный мир), у нас с Эди все сладится – мы придумаем потрясающие слова и всех победим. Вероятно, существовали иные пути добиться успеха, но я устроил себе такое испытание и хотел побороться.

В последнюю минуту Мадам Баттерфляй все-таки вырвала у меня победу.

– Проклятие!

– Что такое?

– Я ей продул.

– Кому?

– Мадам Баттерфляй.

Эди покачала головой.

– Я начинаю понимать, почему Толстый Трев спятил.

Мы только познакомились и продолжали приглядываться друг к другу, но Эди мне уже нравилась. Смышленая, забавная, честолюбивая, трудоспособная. Это, конечно, не все ее качества. Было в ней нечто еще – трудноопределимое. То, как Эди заполняла пространство, в котором находилась. В ней чувствовалась уравновешенность, ленивая грациозность, спокойное достоинство. Делить с ней кабинет было все равно что сидеть у корней высокого дерева (а с Толстым Тревом я ощущал себя так, словно толкусь перед сценой в мош-пите во время концерта группы трэш-метал).

Эди расцвечивала мой рабочий день. Я предвкушал, как увижусь с ней утром, и чувствовал опустошенность, когда вечером мы расставались у станции метро «Оксфорд-серкус»: она садилась на линию «Виктория» и ехала на юг в Пимлико, а мы с Догго залезали в двадцать третий автобус и возвращались на Ледбрук-гроув.

Мадам Баттерфляй предложила еще сыграть, но я выключил телефон и повернулся к Эди:

– Пошли отсюда. Нам необходима перемена обстановки.

Удивляюсь, как многие этого не понимают. Я вот о чем: зачем часами толкаться в очередях и платить приличные деньги, чтобы прогуляться по выставке и взглянуть – да, согласен – на последнее, что предлагают Королевская академия искусств или Галерея Тейт, в то время как лучшие произведения мирового искусства можно бесплатно посмотреть в крупнейших аукционных домах? На ваш выбор «Кристи», «Сотби», «Бонамс» – все они проводят сеансы продаж на любой вкус – от ценителей древнеегипетского искусства до современного китайского. Моя любимая тема – европейская послевоенная живопись, хотя картины старых мастеров меня тоже привлекают.

Главные торги, на какие газеты откликаются крупными заголовками, – это импрессионисты и современное искусство. Именно здесь тратятся бешеные деньги. В прошлом году «Сотби» продал в Нью-Йорке пастельный рисунок Эдварда Мунка «Крик» за семьдесят четыре миллиона фунтов. Незадолго до аукциона я серьезно подумывал сесть в самолет и лететь в США. Понимал, что картина, долго находившаяся после написания в частных руках, скорее всего снова исчезнет в личной коллекции (что и случилось на самом деле). Но на короткое время она была доступна для обозрения – нужно было только свернуть с улицы и постоять перед ней. Теперь это позади, и я сомневаюсь, что при моей жизни рисунок вновь объявится. В прошлый раз он скрылся из виду более чем на сто лет.

Так обстоит дело с аукционами: соприкасаешься с красотой любого рода, но эти встречи мимолетны, преходящи и никогда не повторяются, словно на улице бросилась в глаза эффектная женщина и прошла мимо.

Я ничего не сказал Эди, когда привел ее в аукционный дом «Кристи» на Кинг-стрит. К нам наперехват двинулся мужчина в черной униформе.

– Извините, сэр, мы пускаем только с собаками-поводырями.

– Это пес психической гигиены. – Я уже пару раз употреблял эту формулу в автобусах и всегда произносил тоном то ли трейнспоттера,[4] то ли компьютерного фаната.

– Пес психической гигиены? – Служитель посмотрел на Эди, та ответила ему ласковой улыбкой. – Хорошо, – кивнул он. – Проходите.

Торг был масштабным, наверное, самым впечатляющим из всех, что я видел. Я знал, чего ждать, поскольку сверился в Интернете с каталогом. Среди сорока лотов были три Ренуара, пять Пикассо, два Матисса, Ван Гог и бронза Альберто Джакометти. Ключевые лоты, как ни странно, разочаровывали. По каталогу трудно представить, как выглядит произведение искусства. Напротив, пейзаж Пьера Боннара порадовал: на экране компьютера он казался плоским и невыразительным, а здесь мерцал жаром средиземноморского дня. Я почти услышал цикад.

Перед картинами Ван Гога мне всегда становится немного грустно. Дело не в его безумной гениальности или безвременной смерти от пули, пущенной собственной рукой. А в понимании, что он сошел в могилу, не сознавая, какое исключительное влияние оказал на мир. Лишь несколько современников знали, что он провидец, пророк.

На торги выставили написанное маслом небольшое полотно, изображающее приют для душевнобольных в Арле – местечке на юге Франции, где художник закончил жизнь. Это бушующее торжество голубого, фиолетового и оранжевого предполагали продать за сумму от десяти до двенадцати миллионов фунтов. Абсурдные деньги, если вспомнить, что при жизни художник мог едва заработать на то, чтобы прокормиться.

Эди, в которой, как я уже понял, жил дух противоречия, не соглашалась, однако в ее контраргументах чувствовалось нечто игривое: мол, когда все уже сказано и сделано, от нас остается лишь куча костей и доброе имя. Наверное, Ван Гог понимал это и рассудил, что лучше умереть на вершине гениальности, чем человеком, победившим свою депрессию и еще сорок лет рисовавшим посредственность.

– Как Штеффи Граф. Ушла на вершине славы. Я лучшая, спасибо и прощайте.

– Может, подобное решение ей подсказало глубокое знание творчества Ван Гога?

– Если это все, что вы можете сказать, то победа в споре за мной.

– В каком споре? Ван Гог убил себя не для того, чтобы увековечить свое имя.

– Откуда вам знать? Может, именно для этого.

Эди явно разбиралась в искусстве, но ей нравилось показывать, что она относится к своей эрудиции не слишком серьезно. Эди выросла в образованной, читающей семье и была единственной дочерью композитора-отца, который также занимался музыкальной журналистикой, и матери гончара и археолога-любителя. Когда Эди была моложе, родители постоянно водили ее на выставки и концерты. Вот такой же и Джей: его приучали к культуре с раннего возраста, он впитывал ее, можно сказать, сквозь по́ры. Я втайне завидовал им. Нам с Эммой, когда мы росли, ничего такого не давали.

– Мой отец из придерживающихся левых взглядов ученых старой школы, – объяснил я. – Он считает музыку и искусство буржуазной мишурой. Хотя сейчас, наверное, не так категорично.

– А мать? – спросила Эди.

– Отец такой человек, что для собственного блага ему лучше не возражать.

Я не собирался распространяться о своем детстве. Хотел, чтобы мы оказались перед великими произведениями искусства, потому что рядом с такими полотнами собственные слабые способности к творчеству получают импульс в нужном направлении. Возникает ощущение перспективы и прозрачности. А иногда в голову приходит мысль, как решить какую-нибудь проблему.

Но сегодня не получалось. Во всяком случае, не сразу. До того момента, когда мы возвращались по Пиккадилли в агентство, и я не предложил все-таки оставить в качестве слогана «Не надо! Не понравится!».

– Я бы не стала, – покачала головой Эди. – Это звучит как предупреждение минздрава.

Мне знакомо подобное ощущение – оно всегда одно и то же: холодок по спине.

– Вот оно!

– Что?

– Умная девочка!

– Что я такого сказала? – недоумевала Эди.

Удался прекрасный макет. Мы добивались большего напряжения между образом и словами и получили его. Внизу снимка с поцелуем грубым бинтом вилась белая полоса, по ней бежали черные жирные буквы: «Предупреждение! Лосьон «Со свистом!» способен изменить вашу линию жизни!»

Ральф пришел в восторг. И не только потому, что нам удалось включить в подпись название продукта. Плакат получился броским, приковывающим внимание. И легкая насмешка над нашим помешанным на здоровье и безопасности обществом тоже должна была понравиться. Кроме того, слоган давал простор для вариаций. И несколько мы сразу ему предложили. Больше всего Ральфу понравился такой: «Курение убивает. Лосьон «Со свистом!» – нет». Он был рассчитан не на данный момент, а на то время, когда кампания будет раскручена. Клиентам нравятся идеи с продолжением; у них создается ощущение, что за свои деньги они получают больше.

Ральф откинулся на спинку стула и произнес:

– Хорошо. Я бы сам взялся за кампанию, если бы не знал, что Патрик собирается дать импульс.

Когда мы вернулись в кабинет, я заметил, что Эди обескуражена.

– Тристан почти ничего не сказал.

– Что тут говорить?

– Он всегда что-то говорит.

– Может, ему не понравилась идея? – предположил я.

– Думаете? – Эди посмотрела на меня с дивана, где она с рассеянным видом поглаживала Догго.

– Он прагматик. Наверное, просто держит порох сухим.

– То есть?

– Зачем мы обсуждаем Тристана, получив одобрение нашего главного человека, да такое, о каком не могли мечтать?

– Не беспокойтесь о Тристане. Беспокойтесь о том, чего добьется в пятницу Патрик. За второе место медалью не награждают.

Куш был большим, а агентство маленьким. Напряжение росло. Первыми к нам в кабинет занесло Клайва и Коннора. Они были под большим впечатлением и радовались за нас. Миган и Сет казались почти такими же искренними.

– Потрясающий слоган, сукин вы сын, – пошутила Миган.

– Вообще-то идея принадлежала Эди.

– Не совсем так, – возразила она.

– Вы уж как-нибудь разберитесь между собой, ребята, – усмехнулась Миган.

Меня волновало одно – концепция была немного рискованной. Эди я об этом не сказал. Ограничился тем, что даже если наш вариант не пройдет, она отметилась у Ральфа, что важно само по себе.

– Разве не противно: первая работа и сразу в яблочко? Когда я начинал, у меня получилось лишь с пятой попытки – реклама слуховых аппаратов для журнала. Звучала так: «Глохнете? Тогда купите один из этих».

Эди рассмеялась, а затем произнесла:

– Спасибо за то, что вы для меня сделали. Ведь слоган – не моя заслуга.

– Вы сказали: «Минздрав предупреждает».

– Слова – да, но не сообразила, как можно их использовать. А вы придумали.

– Только потому, что услышал их от вас. Знаете, мое – это ваше, все наше. Мы работаем в команде.

Эди помолчала.

– Дэн, вы хороший человек.

Меня тронула теплота в ее голосе.

– Скажите это Кларе.

Ничего ужаснее я придумать не мог, и момент оказался совсем неподходящим, потому что Эди спросила:

– Кто такая Полли?

– Сестра Клары. А что?

Я слишком поздно понял, что мой телефон заряжается от разъема акустической станции на столе Эди, и текст, возникший на экране, сейчас перед ее глазами.

– Она пишет, что хочет снова почувствовать вас в себе.

Я замер от смущения, лихорадочно подыскивая, что бы ответить.

– Как же иначе – вы же сказали, что я хороший человек.

Мы все еще смеялись, когда в нашем кабинете появился Тристан.

– Поделитесь, по какому поводу веселье?

– Ни за что, – отрезал я.

– Заинтригован.

Я заметил, как под его змеиным взглядом дрогнула Эди.

– Не вздумайте, – предостерег я.

Она с виноватым видом пожала плечами.

– Как угодно, ребятки. – Тристан чуть заметно улыбнулся. – Вот заглянул сказать: отлично поработали. Что бы ни произошло в пятницу, мы вами гордимся.

Глава десятая

«Привет, Полли. Хочу, чтобы ты знала: моя коллега по работе прочитала твое сообщение х

Вот те на! Не приходило в голову защититься паролем? х

Ладно, признаю, виноват х

Ничего подобного больше не будет, пошутила. Хотела посмотреть, как ты будешь реагировать х

Хороши шуточки. Пять минут не мог опомниться х

В прошлый раз хватило двух х

Прекрати!

Поцелуи?

Х

Так-то лучше. Что делаешь на выходные? х

Еду к деду в Суссекс х

Очень суссекси. Если передумаешь, я знаю один отельчик в Аберистуите хх

Опять шутишь, или это форма вежливости? хх

Ни то ни другое. Лгу. Я действительно хочу ощутить тебя снова внутри хх

Не выйдет хх

Не согласишься – все расскажу Кларе хх

И она вычеркнет тебя из списка тех, кого поздравляет с Рождеством хх

Здорово посмеялись. А то здесь с этим не очень хх».

Так продолжалось и дальше, но я не возражал: по мне лучше треп с Полли, чем завалиться на диван рядом с Догго и таращиться на экран, где показывают любовную комедию с Дженнифер Энистон. Как-то я спросил Полли, можно ли ей позвонить. И с радостью услышал ее голос. Сказал, что удивлен, что до сих пор никак не проявилась Клара.

– Может, с ней что-нибудь случилось?

– Нет, – ответила Полли. – Не беспокойся о ней. Клара звонила домой и разговаривала с родителями. Судя по всему, насчет Бали мы с тобой ошиблись. Она в Новой Зеландии.

Новая Зеландия – это настораживает. В марте Клара получила оттуда заказ. Занималась дизайном музыкальных видео, которые делал модный молодой режиссер, уже успевший отметиться в нескольких ярких работах. Может, дело в этом? Клара тогда сказала, что режиссер ей не понравился. Но теперь, когда я вспоминаю ее слова, мне начинает казаться, не слишком ли сильно она его невзлюбила. Самоуверенный, упрямый, слишком много внимания уделяет деталям. Короче: все качества, какие она ценит в мужчине и которые ей нравились во мне.

Идиот! Надо было распознать симптомы. Вдруг накатила досада. Кто способен свалить на край света в надежде, что мимолетное влечение перерастет в нечто большее? Уж только не Клара. Она слишком практична, чтобы вот так без причин понадеяться на удачу. Нет, Клара улетела, зная, на что идет. Из чего я заключил, испытав новый приступ досады, что она крутила любовь с тем парнем прямо у меня под носом. Как же его звали? Уэйн? Ладно, выясню.

Я хотел знать правду. Не важно, какой ценой. Был слеп к последствиям, не разглядел улик измены. И как только закончил разговор с Полли, позвонил самой близкой подруге Клары – Фионе. Мы всегда с ней ладили, хотя я понимал: она из тех знакомых, которые постепенно уйдут из моей жизни, поскольку в ней больше нет Клары. Последние пару недель я звонил ей несколько раз и вел светские беседы. Интуиция подсказывала, что на сей раз такого не получится.

Покончив с любезностями, я объявил Фионе, что намерен обратиться в полицию.

– В полицию? – В ее голосе послышалась нотка тревоги. – Уверена, в этом нет необходимости.

– Ты так считаешь? А вот у меня есть сведения, что Клара улетела в Новую Зеландию, где у нее шуры-муры с каким-то режиссером, а он забил ее до смерти и закопал в местных горах.

Между нами, словно мокрое одеяло, повисло молчание.

– Бог с тобой, Дэн!

– Да пошла ты, Фиона! Я здесь чуть с ума не сошел.

– Она взяла с меня слово, что я тебе не скажу.

– И она пошла туда же.

Я бросил трубку, прежде чем Фиона успела ответить. Через несколько секунд на телефон пришла эсэмэска: «Она поступила так, как ей требовалось. Почему? Может, тебе следует спросить у себя!»

Пока я набивал ответ, Дженнифер Энистон проливала слезы на экране телевизора. «Предлагаю сделку: проглочу твою лицемерную чепуху, если ты скажешь, что Уилл знает про Отто». Уилл был ее парнем, а Отто архитектором в конторе, где она работала. Я хотел намекнуть Фионе, что в курсе ее интрижек и Клара далеко не такая тактичная и верная подруга, как она считает. Мои слова, конечно, не останутся без последствий для их отношений. Но мне, брошенному рогоносцу, безразлично. Пусть расхлебывают сами. Прочувствуйте-ка, девочки, как больно, когда вас обманывают, а мне, дорогуши, на вас наплевать.

Потом мне будет противно за свой поступок, но пока стало легче на душе, словно я получил оправдание тому, что закрутил любовь с Полли. Настолько легче, что я всерьез стал подумывать, не позвонить ли ей и не спросить ли адрес той гостиницы в Аберистуите.

– Догго, хочешь провести выходные в Уэльсе?

Пес даже не взглянул в мою сторону. Увлекся созерцанием Дженнифер, с трагической мрачностью вытиравшей глаза тыльной стороной ладони. Полли я так и не позвонил. Не захотел отменять поездку к деду, хотя он понятия не имел, что я к нему собираюсь. Когда я был у него в прошлый раз, дед не сразу выделил меня из смутного пантеона родных и друзей, которые время от времени заскакивали в дом престарелых навестить его. Дело в том, что я люблю деда. Всегда любил. Его сознание быстро меркнет. И я никогда себе не прощу, если пропущу визит, а в следующий раз обнаружу, что оно совершенно померкло.

Фильм закончился, по экрану поползли титры, и тут Догго совершил нечто такое, чего раньше никогда не делал, – он залаял. До этого я всего раз слышал, как Догго сдавленно тявкнул – я случайно наступил ему на лапу в кухне. Но теперь это был настоящий лай – низкий и, учитывая размер пса, удивительно раскатистый. Словно розовощекий мальчик из хора открыл рот и запел глубоким басом.

– Тише, Догго! – Но он не прекратил даже после того, как я включил ему новый фильм.

Неужели так запал на Дженнифер Энистон? Глупости. Но лай продолжался, и я решил: а если попробовать? Переключился на канал «Фильм 4+1», где шла такая же программа, как на «Фильм 4», только сдвинутая на час позже. Как только на экране появились кадры из середины фильма, Догго замолчал и, устроившись поудобнее, не сводил своих больших глаз с Дженнифер, которая шла по тротуару и с кем-то болтала по мобильнику.

Я рассмеялся и осторожно положил ладонь ему на спину. Догго был слишком увлечен, чтобы возражать.

– А у тебя, мой озабоченный чертенок, оказывается, неплохой вкус.

Глава одиннадцатая

Когда к концу пятницы вся команда собралась в кабинете, Ральф ликовал. Судя по всему, Патрик превзошел самого себя, удачно впарив идею компании «KP&G». Тристан тоже присутствовал при схватке и считал, что все прошло удачно.

– По сравнению с чем? – поинтересовался Ральф. И его слова прозвучали как укол – намек на отсутствие опыта у Тристана.

Результат можно было узнать лишь на следующей неделе, но Ральф настоял, чтобы мы пятеро (шестеро, если считать с Догго) отправились посидеть на веранде в баре отеля «Сандерсон». Но подчеркнул, что мы празднуем не успех, а хорошо выполненную работу. Никто не станет отрицать, что мы потрудились на славу. Важно отмечать каждый маленький удачный шажок.

Я понимал ход его мысли и думал так же. А Эди и Тристан, похоже, не разделяли подобного оптимизма. Они предпочли бы поднять бокалы, узнав, что победа за нами. Патрик радовался, купаясь в похвалах.

Мы прикончили две бутылки шампанского, а Догго полакал воды из миски, принесенной ему нашей внимательной официанткой. В этой новой жизни, среди шуток новых коллег, я почувствовал себя лучше, чем все последнее время. Даже стрельнул у Эди сигарету.

– Курение убивает, лосьон «Со свистом!» – нет, – усмехнулся Ральф.

Все послушно рассмеялись. Первой ушла Эди, вскоре за ней исчез Тристан. Когда, пожелав нам удачных выходных, испарился Патрик, Ральф попросил счет.

– Хорошо живется в «Индологии»? – спросил он.

– Прекрасно.

– У меня возникло ощущение, что это начало чего-то особенного.

– У меня тоже.

– Вам не надо соглашаться со мной только потому, что я начальник.

– Согласен.

Ральф рассмеялся.

– Скажите, что вы думаете на самом деле.

– Если скажу, вы сразу выкинете меня на улицу.

Ну вот, опять я заимствую манеры Толстого Трева. Ничего страшного – его здесь нет, и некому крикнуть: «Держи вора!» А подобная манера общения вполне подходит для разговора с Ральфом. Он начинал мне нравиться – не за властный энтузиазм, а за мелкие детали поведения. Вот хотя бы за то, что он предложил отметить наш успех в баре, на веранде, и я сумел привести сюда Догго, а не оставлять его прозябать, запертым в кабинете. Или за то, что предложил отвезти меня домой на своем «Бентли», хотя это означало для него приличный крюк.

В машине я хотел заставить Догго сидеть у ног, но он не послушался. Перелез через меня и устроился на заднем сиденье – в его представлении это был еще один кожаный диван, на котором можно растянуться.

– Забавный песик, – заметил Ральф. – Расскажите мне про него.

Я рассказал все, что знал, то есть почти ничего. А еще про Клару и ее исчезновение, хотя про Новую Зеландию и Уэйна Килси умолчал. Этого Килси я нашел в Интернете, и по засорившим всю Сеть фотографиям его худого, с впалыми щеками лица заключил, что он подошел бы на главную мужскую роль в собственном дебютном кинофильме, который сам характеризовал как «психологический триллер в духе «Ребекки» Альфреда Хичкока». Книгу-то Дафны Дюморье «Ребекка» этот новозеландский жулик, разумеется, не читал.

Ральф назвал мои обстоятельства единственным словом «облом», но присовокупил совет – маленькую хитрость из собственного опыта, которой научился после того, как его бросила первая жена, удрав с молодым голландцем.

– Все очень просто: есть три фразы, какие вы должны повторять себе как мантру: «У нее был шанс, и она его не использовала. Я ей не благотворительная организация. Пусть попробует, почем фунт лиха». – Он похлопал ладонью по рулю, развеселившись собственной шутке.

Мы приближались к моему дому, когда Ральф неожиданно заявил:

– Не позволяйте Тристану помыкать вами. Начнет давить авторитетом, приходите ко мне.

– Спасибо, воспользуюсь.

– Он толковый малый, но не настолько, насколько сам себя считает. Не всегда понимает, когда следует придержать язык. Вот как сегодня: постоянно встревал, уж очень хотелось покомандовать парадом. Патрик вел себя правильно – не терял лица.

Вот, значит, чем объясняется жестокий выпад Ральфа против Тристана.

Позже, когда я лежал в ванне, до меня дошло, что Ральф проводил вербовочную кампанию. Небольшое напряжение наверху полезно для любой организации. Однако я решил не высовываться и не встревать. История учит: на войне гибнут рядовые, а генералы остаются целыми.

Вряд ли кто-нибудь соберется подать жалобу канцелярским крысам, следящим за исполнением закона об описании товаров, но «Дом престарелых с видом на море» мог соответствовать своему названию лишь в том случае, если бы человек забрался на одну из его уродливых кирпичных труб. Может, и открывался отсюда вид на море – когда-нибудь в прошлом, когда здесь, на постепенно возвышающейся к северу от Сифорда местности, некий человек возвел этот монументальный особняк. Больше не открывается. Город растянулся, расползаясь по склону, словно безобразное пятно, и теперь из застроенного со всех сторон дома престарелых можно увидеть лишь клочок неба.

Приходя и уходя, гости регистрировались, но кроме того, книга посетителей являлась и сборником повседневных изречений. На сей раз я прочитал: «Деньги еще не все, но они, безусловно, помогают поддерживать контакт с детьми». Рядом слонялся согнутый возрастом старик.

– Они лгут. Все они лгут, – бормотал он.

– Простите?

– Я о времени прихода и ухода, – пояснил старик, сверкнув на меня первоклассной вставной челюстью. – Никто из них не остается тут так долго, как пишут.

Я взглянул на часы и занес время в книгу – 11.32. Он сверился со своими часами и вроде остался доволен, во всяком случае, пока. Но все-таки недоверчиво проворчал:

– Посмотрим, посмотрим…

Дом был полон легко сворачивающимися коврами, всевозможными перилами, пандусами для инвалидных кресел и сиделками из Восточной Европы на минимальной зарплате. Возникало ощущение, будто кто-то где-то зашибает на этом деле легкие деньги. Кактус уморить не так-то просто. Но проходя в комнату деда по коридору первого этажа, я заметил: цветок явно на последнем издыхании.

В комнате пахло застоялой мочой, что огорчало и было совершенно недопустимым. Даже если у жильца случались недержания, за сорок (или он платит пятьдесят?) тысяч фунтов в год можно рассчитывать на приличную уборку. А дед за эти деньги получал вот что: трижды в день паршивую кормежку, чтобы иногда подтирали задницу и дважды в неделю мыли в ванне. Остальное время он проводил в кресле: дремал или бездумно смотрел на стену с обоями в белую и синюю полоску (остается только снять шляпу перед дизайнерами местного интерьера, отдавшими предпочтение теме зарешеченной клетки).

Вокруг было много всяких недугов, но болезнь Альцгеймера – худший из них. Ее называют долгим прощанием, и я понимаю почему. Последние два года я наблюдал, как иссыхает ум деда. Иссяк бесконечный поток анекдотов, которыми он славился, и лишь для тех, кому очень везло, еще вспыхивала на мгновение искра озорного юмора. Так случилось в прошлый мой приход. В дверь заглянула привлекательная молодая сиделка. Она хотела убедиться, что все в порядке.

– Вот и Магда, – объявил дед. – Ищет любой повод, чтобы зайти. Говорит, что волнуется. Но я-то знаю: за моими деньгами.

– Очень смешно, мистер Ларсен.

– Я ей сказал, что женат, но разве она послушает?

Проблески его былого характера становились все реже. И вскоре совершенно прекратятся. Дед превратится в телесную оболочку, в набор физиологических функций, и больше ничего.

Он выглядел в кресле таким умиротворенным – голова запрокинута, глаза закрыты, – что я решил его не тревожить. Устроился на кровати и смотрел на него. Даже в восемьдесят два года дед не казался немощным и сморщенным. Дородный мужчина – высокий, широкоплечий, представительный. Неровный шрам на левой руке казался в этот день до странности мертвенно-бледным. Я знал, откуда он взялся, хотя сам дед припомнить уже не мог. Шрам был памятью о немецкой бомбардировке Ковентри в ночь на 14 ноября 1940 года. Деду, старшему сыну в семье датских иммигрантов, было тогда всего семь лет. В ту бомбежку он потерял своего лучшего друга: взрыв поднял на воздух соседний дом, а их сильно повредил, так что обломки посыпались на их головы и его руку.

Мальчишкой я застывал в ужасе, слушая рассказы деда о той ночи, о страшных событиях, свидетелем которых он стал. Теперь это мои истории, а не его. Может, я расскажу их своим детям, но кто знает, сколько они еще проживут на свете, прежде чем навсегда канут в небытие.

Дед открыл глаза и слабо улыбнулся:

– Ах, это ты…

– Привет, дед. Как поживаешь?

Он пошевелился, потянул свои длинные ноги.

– Вчера произошла странная вещь.

– Что такое?

– Обнаружился маленький вулкан, прямо здесь. – Он осторожно накрыл ладонью левое колено. – Пыхнул пару раз дымом – пуф! пуф! – и пропал.

Я старался не измениться в лице.

– Вот как?

Дед нахмурился:

– Как удивительно, Энни: ты сейчас очень похожа на Дэниела.

Энни – моя мать, его дочь.

– Это я, дед, Дэниел.

– Как у него дела?

– Это же я сам. У меня все хорошо.

– Вы общаетесь?

– Общаемся, – сдался я. – Он получил новую работу.

– Новую работу? Отлично. Славный парень. Пока не женился на той девушке?

– На Кларе?

– Той, с длинными волосами. Она тебе не нравится.

Вот это новости.

– Нет, не женился.

– А как дела с его книгой? Закончил?

Скажет тоже, закончил. Никак не могу начать.

– Работает, – соврал я.

– Не могу дождаться, чтобы прочитать. Люблю хорошие книги, а у него, уверен, получится отличная.

Был погожий день, и я предложил прокатиться в Алфристон или в деревушку Бирлинг-Гэп, куда дед сам меня возил, когда я был маленьким. Но эти названия, похоже, больше ему ни о чем не говорили.

– В Бирлинг-Гэп? Не надо, Энни. Не сегодня. Я устал.

Дед закрыл глаза и снова задремал. Не пичкают ли его каким-нибудь снадобьем? Эта мысль подняла меня и увлекла в коридор – к тому месту, где старшая сестра возмущенно заверила, что деда ничем не опаивают. Просто он плохо спит по ночам и, чтобы компенсировать недосып, клюет носом в дневное время. Решив, что вытащу деда на прогулку, я оставил Догго в машине и теперь сходил за ним. Пес устроился на пассажирском сиденье, обиженный, что брошен в одиночестве. Я знал этот взгляд – косой, из-под прикрытых век – и научился прогонять плохое настроение Догго. Лучшим способом было передразнивать его недовольное выражение морды. Через минуту он сдался и поплелся за мной в дом.

Казалось, его тронул вид дремлющего в кресле деда. Догго навострил уши, оглянулся на меня, а затем сделал нечто вовсе неожиданное – прыгнул к деду на колени. Старик пошевелился.

– Привет! Как тебя зовут?

– Догго, – ответил я.

– Догго? Какой же ты страшненький. Да… ты… ты…

Пса не возмущало, что ему трепали уши и почесывали морду. Внезапно дед поднял голову:

– Так ты ему не сказала?

– Кому? Догго?

– Не смеши меня. Конечно, Дэниелу.

– Что ему надо было сказать?

– Да или нет?

Он был настолько расстроен, что я не выдержал:

– Конечно, не сказала.

– Слава богу, – вздохнул он, заметно успокаиваясь. – Любому мужчине вполне достаточно одного отца.

Я не надеялся сразу дозвониться ей, и поскольку набирал ее номер в Испанию на своем мобильнике, не слишком расстроился, что пришлось ограничиться текстовым сообщением: «Мам, это я, Дэниел. Позвони, как представится случай».

Отпущенный с поводка Догго бежал рядом и, радуясь, как ребенок, что-то вынюхивал в высокой траве, окружавшей тянувшуюся вдоль реки дорожку. Это мое самое любимое место на земле – Какмир-Хейвен, где река Какмир впадает в Ла-Манш. Очарование окутано детскими воспоминаниями. Мы приходили сюда и бросались в реку. Потом вода выносила нас в море, и под нашими нетерпеливыми ногами волшебным образом вырастала песчаная отмель, где можно было встать и оглянуться на покрытую камнями береговую линию и ослепительно белые меловые скалы, окаймляющие низкую речную пойму.

География осталась прежней, но изменились детали. Появились дорожки из утрамбованного гравия, удобные для инвалидных кресел на колесах (не вижу в этом ничего дурного), через каждые сто метров стояли мусорные урны (раньше нам внушали, что весь мусор следует уносить с собой), и вся местность пестрела указателями. Стрелки указывали, как пройти на старичное озеро, образовавшееся после того, как река в конце пути оставила прежнюю петлю и, срезая угол, устремилась напрямую к морю. Другие сообщали расстояние прибрежных пешеходных маршрутов до Сифорда и Истборна. Но большинство объявлений рассказывали о местной флоре и фауне. Самыми неприятными были красные предупреждения у реки «Опасно! Не купаться!». И ниже, мелкими буквами, выдержки из распоряжений муниципальных властей.

В наше время всякий прослыл бы трусливым слабаком, если бы не решился прыгнуть в реку, а затем миновать бурную границу пресной и соленой воды. Теперь это запрещалось законом. Неужели мир настолько изменился за мою короткую жизнь? Очевидно. От этой мысли мне сделалось грустно.

К востоку от береговой линии раскинулась неровная гряда меловых утесов «Семь сестер». Киношники приноровились снимать их вместо Белых скал Дувра, поскольку они выглядят намного фотогеничнее настоящих. Мы с Догго стояли как раз на том месте, где Кевин Костнер в образе Робина Гуда (в плаще, с залихватским «маллетом» на голове) пал ниц, высадившись из лодки на берег после очередного набега. Специально для Догго я воспроизвел эту сцену – катался по земле, хохоча и провозглашая:

– Я дома! Я дома!

Пес насмешливо посмотрел на меня, как актер Морган Фриман в роли сарацина – приятеля Робина.

Мы возвращались к машине, когда на меня что-то накатило. Мой порыв подогревал выведенный большими красными буквами запрет: «Опасно! Не купаться!» Я скинул шорты и, торопясь, чтобы не дать овладеть собой здравому смыслу, прыгнул в реку. Господи! Вода оказалась очень холодной. После недавних дождей река вздулась, и течение было быстрым. Меня подхватило бурным потоком, а Догго вприпрыжку бежал за мной по берегу. Внезапно он остановился. Было видно, как все его тельце подергивается от сдерживаемого ожидания – затем прыгнул с высокого берега и шлепнулся брюхом о воду. Казалось, пес улыбался, когда изо всех сил колотил лапами, чтобы держаться со мной наравне.

– Часто здесь купаешься? – спросил я.

Он дважды тявкнул, что прозвучало как вполне конкретный ответ: «Отвяжись!»

Самый приятный отрезок пути – место, где река превращается в море и поверхность покрывается рябью. Пловец словно попадает на «американские горки» – его то возносит на гребень, то опускает во впадину. Но вскоре бьющее в спину течение слабеет, и наконец удается выбрать направление. Песчаная банка никуда не делась. Ощущение текучего песка вперемешку с речной тиной между пальцев ног словно вернуло меня на двадцать лет назад. Я потянулся за Догго и привлек его к себе. Впервые держал пса в руках, и он, как ни странно, не зарычал.

Мы шли по тропинке к оставленной мною одежде, когда я заметил спешащего к нам мужчину. Его зеленая форма свидетельствовала о том, что он облечен властью.

– Читать не умеете? Здесь сказано: купаться нельзя! – Побагровев от возмущения, он тыкал пальцем в таблички.

– Я не купался, а спасал свою собаку.

Мои слова охладили его, но ненадолго.

– Не верю! – выпалил он.

– Как хотите. Но это правда – он прыгнул с берега. – Я повернулся к псу. – Догго плохой! Очень плохой!

Я совершил ошибку: так же упрекал пса, когда тот укусил Миган. После чего он получил награду – собачью шоколадку. И теперь, наверное, рассчитывая снова полакомиться, Догго, не колеблясь, прыгнул в реку. Пожав плечами, я бросился за ним.

Во второй раз купание было еще забавнее, чем в первый.

– Эмма, это я.

– Привет, Дэн.

– Я не вовремя?

– Если только сам не за рулем.

– Не беспокойся, я включил громкую связь.

– Ну уж нет. Не желаю стать соучастницей преступления.

– Какого черта?

– Съезжай на обочину и перезвони.

Мать была с Найджелом пятнадцать лет, большинство из которых они провели в Испании, ведя роскошную жизнь на большой ферме в холмах за Малагой. Найджел человек обеспеченный, настолько богатый, что, не моргнув глазом, оплачивает счета за содержание деда в доме престарелых. Говорилось об огромном наследстве, какое он получил от дяди-холостяка, но это не могло развеять моих подозрений, что антикварный бизнес Найджела в Арунделе – ширма для чего-то менее законного. Меня бы это не удивило. Несмотря на обаяние Найджела, было в нем что-то изворотливое. Они редко бывали в Англии, а когда наезжали, казались совершенно несносными – щеголяли своим загаром и раздавали бутылки с первоклассным оливковым маслом, выжатым из плодов собственных деревьев. Эмме всегда было легче общаться с ними, чем мне.

– Я думаю, они в Марокко.

Я остановился на придорожной площадке неподалеку от Льюиса.

– В Марокко?

– Подумывают построить дом поблизости от Эссуэйры.

– Зачем им это надо?

– Захотелось, есть возможности.

– Везет.

– Нам тоже, если они не отступятся. Станешь общаться с мамой, прояви энтузиазм. И не бойся перегнуть палку. Слушай, а почему тебе приспичило поговорить с ней?

– Это касается того, что сказал дед.

– Что именно?

Я хотел ей объяснить, но последствия могли быть слишком серьезными для нас обоих.

– Да так… наверное, какая-нибудь ерунда.

– Если очень срочно, зайди на ее страничку в «Фейсбуке».

– У мамы есть страничка в «Фейсбуке»?

– Уже три года. И тебе пора обзавестись. Как дед?

– Сама понимаешь: лучше не становится. Навестила бы его, пока не поздно. – Мимо прогрохотал шумный грузовик, и я не расслышал ответ сестры. – Что?

– Тебе намного проще, у тебя нет семьи… детей.

Я знаю свою сестру: сказать ей, что это слабое извинение, значило бы ничего не добиться.

– Ты права. Не волнуйся. Забудь.

– Нет, нет! Я должна. Поеду!

– Только надолго не откладывай. Если вулкан, который на днях показался на его левой коленке, по-настоящему извергнется, шансов у тебя не будет.

– Шутишь?

– Хотел бы.

– Вулкан? Ну и умора.

Я обрадовался, когда сестра рассмеялась. Давно не слышал ее смеха.

Глава двенадцатая

Мы выиграли право вести рекламную кампанию лосьона «Со свистом!».

Догго смотрел третью серию первого сезона «Друзей», а мы с Эди гоняли на бильярде шары, сражаясь против Клайва и Коннора, когда пришли Ральф и Тристан, чтобы сообщить нам новость. Они находились в приподнятом настроении. Мы тоже. И вскоре творческий отдел агентства наполнился поздравляющими нас доброжелателями. Откуда-то взялось шампанское. Догго пробирался сквозь толпу, размышляя, что́ он такого совершил, что в его честь собралось веселое общество. Самооценка пса заметно выросла с тех пор, как в агентстве распространился слух о его странном увлечении Дженнифер Энистон. В последнее время к нам постоянно заглядывали желающие посмотреть на Догго. Внимания к нему было в избытке, и оно росло. Маргарет из бухгалтерии еще обижалась из-за того, что не может приносить на работу кошку, но она же первая заявила Догго: «Ты, оказывается, талисман, приносящий удачу!»

Все сложилось лучше, чем мы предполагали. Ральф оказался прав: в «KP&G» в пятницу ухватились за нашу идею, но взяли тайм-аут, чтобы обкатать концепцию с маркетинговыми консультантами.

– Есть там один умник, толковее мне видеть не приходилось, – сообщил Ральф. – Так вот, он считает, что идея может подняться на международный уровень.

Блестящая новость. «Индология» получит выход за границу, и это откроет прибыльные рынки для будущего бизнеса.

Я перехватил взгляд стоявшей в противоположном конце комнаты Эди, и мне показалось, будто она думает то же, что и я: вот теперь мы настоящая команда, творческий союз, а не просто двое сослуживцев, корпящих в своем кабинете в надежде на удачу. Я вспомнил Толстого Трева. Какой же я трус – мне надо поторопиться: если Трев еще не в курсе, что я нашел работу в «Индологии», он скоро узнает об этом. Тристан наверняка использует свое влияние в журнале «Кампания», чтобы наш успех с рекламой лосьона «Со свистом!» получил на его страницах самый широкий резонанс.

Ральф потребовал тишины и трогательно воздал должное интуиции Тристана, благодаря которой мы с Эди стали единой командой. Тристан воспользовался моментом, взял слово и принялся распространяться о том, что кампания лосьона совпала с тем, как ему видится будущее «Индологии». Он хотел воодушевить коллектив, а получилась скучная проповедь. Я чувствовал, как энергия покидает собравшихся. Люди пришли в себя только после того, как Ральф, подчиняясь внезапному наитию, объявил, что сотрудники могут отдохнуть, и отпустил их.

– Только уж постарайтесь провести время не слишком благоразумно, – посоветовал он.

Тристан был не из тех начальников, которые балуют подчиненных. И покосившись на него, я ожидал заметить на его лице неодобрение. Но увидел, как они быстро переглянулись с Эди, прежде чем та поспешно опустила голову. Может, я воображаю, но готов был поклясться, что в том, как они обменялись взглядами, было нечто заговорщическое, даже коварное.

Проверить подозрения не составляло труда. Эди не горела желанием отпраздновать со мной успех.

– Хотела бы, но надо столько всего разгрести, – вяло отговорилась она.

Когда все стали расходиться, я задержал Тристана и предложил пообедать вдвоем – за мой счет, в качестве благодарности за то, что он для меня сделал.

– Вам нет надобности благодарить меня за то, что помогли мне заработать очки, – отшутился он.

Затем сослался на то, что ему нужно срочно сделать какие-то покупки и воспользоваться редкой возможностью забрать из школы младшего сына. У меня возникло подозрение, что в этот день он у школьных дверей не объявится.

Не ошибся ли я, придав определенный смысл тому, как переглянулись Эди и Тристан? В последние несколько дней, с тех пор, как в доме престарелых взрывом бомбы прозвучала фраза деда: «Любому мужчине вполне достаточно одного отца», я относился ко всему с подозрением.

Его слова зудили во мне, как расцарапанное колено, и заставляли копаться в прошлом: какой ложью меня пичкали все эти годы? Правда, в тот раз дед думал, что разговаривает не со мной, а с моей матерью, потому вряд ли можно было считать его в здравом уме. Но интуиция мне подсказывала: эта мысль явилась из какого-то еще не поврежденного уголка его сознания.

Я пытался по-разному истолковать слова деда, но лишь одна интерпретация не рушилась под напором возражений: мужчина, которого я считал своим отцом, моим отцом не являлся. Нелепо, но не так уж неправдоподобно. Про меня всегда говорили, будто внешне я похож на мать. Волевой рот, длинный нос – эти черты присущи ее семье. Ларсены отличаются ростом, и я как будто тоже высок, а мой отец нет. Я перерос его в четырнадцать лет, за год до того, как они с мамой развелись. Нет ли между данными событиями связи? Не подумал ли он, взглянув на меня: «Разве этот долговязый парень может быть моим сыном?» Пристал с расспросами к матери, и та под нажимом созналась. Возможно все, если оказался в ловушке паранойи, с субботы овладевшей мной.

Мы с Эммой всегда считали, что отец влюбился в коллегу – преподавателя современной истории в университете Восточной Англии. Помнится, в то время мать нам с сестрой говорила: «Ваш отец бросил меня ради лесбиянки. Ничего, переживу», – и ее слова дают представление, какая она: не привыкла церемониться, даже если ситуация требует деликатности.

Не уверен, что Кэрол – лесбиянка, хотя, возможно, когда-то и была. Она немного моложе отца, следовательно, училась в университете в середине семидесятых годов, когда человека традиционной ориентации ставили чуть ли не на одну доску с убийцами невинных борцов за свободу Вьетнама. Разумеется, я ерничаю, но это получается само собой, когда речь заходит о Кэрол, о них обоих. В 1989 году пала Берлинская стена и погребла под собой их левацкие теории. Мне было тогда семь лет, однако я помню опустошенный взгляд отца, когда он смотрел по телевизору, как восточные немцы идут с кувалдами к уже превращенной в руины стене.

Он оказался жизнелюбивым, приспособив свои взгляды к новой, посткомммунистической эпохе. Признание, что ученый полностью не прав, означало бы собственными руками погубить свою карьеру. В академических кругах это не приветствуется. Вспомните искусствоведов, заработавших репутацию на своих теориях, что мрачные краски потолочных фресок Сикстинской капеллы отражают угнетенное состояние в тот период Микеланджело, а потом оказалось, что под вековыми наслоениями сохранились яркие живые цвета палитры мастера. И что же: профессора подняли лапки кверху и признали, что их поймали с поличным? Ничего подобного – они сами перешли в атаку, наперебой обвиняя друг друга, что расчистка фресок производилась неправильно, и этим тоже дискредитировали свое ученое положение.

Отец всегда был далек от меня – размышлял о высоком. Но теперь меня поражает вот что: мужчины после развода, как правило, стараясь справиться с горечью разлуки, тянутся к детям, а он, наоборот, отдалился от нас. Во время наших встреч Эмма почти не присутствовала, поэтому я не могу сказать, относился ли он к ней теплее, более «по-отцовски», чем ко мне.

Я последовал совету сестры и сделал то, что клялся никогда не делать, – зарегистрировался в «Фейсбуке». Мать подтвердила мой статус «друга» и заставила сделать то, что я тоже клялся не делать, – зарегистрироваться в «Скайпе».

Мы договорились о времени разговора. Я думал, ничего не получится, но все сложилось. Ровно в восемь вечера мать в белой блузке с завязками на шее, как по волшебству, появилась на экране моего ноутбука. За ней виднелись пальмы и плавательный бассейн. Солнце в Марокко еще не село, мать держала в руке бокал с белым вином.

– Дэнни! – воскликнула она.

Так называть себя я позволял только матери.

– Привет, мама! Как дела?

– Ничего, находим время и силы, – пошутила она.

Мы не общались с ней несколько месяцев, и я рассказал о новой работе и проекте рекламной кампании, который мы с Эди выиграли для агентства.

– Лосьон для полости рта? Потрясающе!

Я понимал, мать за меня радуется; у нее и в мыслях не было меня обижать. А если мне что-то показалось, я же сам не облегчал ей задачу. Какие мои самые большие достижения? Чипсы без масла (Изумительно, дорогой! Но что такое чипсы без масла?). Или смягчитель ткани (Я немедленно поменяю марку).

– Мам, мне надо с тобой кое о чем поговорить. Ты одна?

– Конечно.

Прозвучало неубедительно.

– Речь пойдет о Найджеле, – продолжил я. – Мне позвонила Мария, она в затруднительном положении. Забеременела от него и теперь не знает, что делать. – Мария – темнокожая красотка, которая готовит, убирается и делает покупки. И вообще управляет всей их жизнью.

Из-за кромки экрана показалось лицо Найджела.

– Ложь! Гнусная ложь! Тест на отцовство докажет, что ты просто лжец! – Надо отдать ему должное: он соображал быстро и за словом в карман не лез. – Хорошо выглядишь, Дэниел.

– Ты тоже, – подхватил я, хотя сомневался, что его рубашка без воротника и пестрый галстук подходят друг другу.

– Если хочешь перемолвиться со старушкой наедине, я не возражаю. Ухожу.

– Старушкой? – возмутилась мать.

– Со зрелой дамой, – поправился Найджел.

Я был сыном своей матери, и меня слегка покоробил брошенный ею на Найджела любящий взгляд, но в то же время тронул. В первом браке она была замужем за брюзгой, но во втором получила шанс на личное счастье. Своими вопросами я мог взбаламутить ее жизнь, чего она не заслуживала и не хотела, но мне необходимо было поговорить с ней начистоту.

Мой отчет о поездке в дом престарелых «с видом на море» мать слушала молча, но когда я передал ей слова деда, удивленно воскликнула:

– Он так сказал?

– Да. На полном серьезе.

Мать посмотрела на меня в упор, как на деревенского недоумка.

– Дэнни, твой дед выжил из ума.

Мне хотелось спросить, откуда у нее такое впечатление – ведь она не посещала отца с Рождества.

– Не совсем.

– Да ладно тебе. Глупости какие-то.

– Мам, это правда? Ты должна меня понять.

– Понимаю. Но сейчас у тебя в голове кавардак, и мне ясно почему.

– На что ты намекаешь?

– Я слышала, что́ устроила Клара.

– Неужели?

– Эмма мне рассказала.

– И тебе не пришло в голову позвонить мне?

– Тебе же не пришло в голову позвонить мне, – парировала она. – Ведь так? Это потому, что у нас больше нет такого рода отношений. Тебе тридцать лет. Хочешь, чтобы мать лезла в твои любовные дела? Я в тебя верю, Дэнни. Ты разберешься со всем, с чем необходимо разобраться. Всегда был сильным, независимым, волевым. Именно волевым.

Я прокручивал наш разговор в голове. Представлял, что может сказать мне мать и что отвечу я. И теперь воспользовался одной из заранее отрепетированных реплик:

– Послушай, мама, никому об этом не надо знать: ни Эмме, ни Найджелу, ни даже отцу, если он еще не знает. Но пойми, я на это имею право.

– Я понимаю одно: ты завелся на пустом месте. Как ни крути, дед выдает желаемое за действительное. Он всегда недолюбливал твоего отца. Извини, что говорю тебе это.

– Поклянись жизнью деда.

– Что?

– Ты слышала: поклянись жизнью своего отца, что папа – мой биологический родитель.

Мать сделала глоток вина.

– Какие ужасные вещи ты просишь. Но если тебе от этого станет легче, хорошо, клянусь. Теперь ты счастлив?

Да, я был счастлив и одновременно противен себе.

– Извини, мама.

– И ты меня извини. Твоей вины нет. И деда вины нет. Виновата болезнь. Только впредь постарайся… как бы это сказать… относиться осмотрительно к тому, что вылетает у него изо рта.

– Обещаю.

– А теперь покажи мне свою новую собаку, о которой упомянула Эмма.

Купание в реке Какмир сыграло объединяющую роль, и я получил право гладить Догго и трепать за уши. Но знал: если позову пса, он не придет. Поэтому выключил ноутбук из розетки и перенес на диван.

– Боже! – воскликнула мать. – Скажу откровенно, у него мало шансов завоевать приз на выставке «Крафтс».

Глава тринадцатая

На следующее утро я осознал, насколько меня угнетала история с дедом. Но вскоре встряхнулся, успокоился и почувствовал себя в ладах с миром.

Клара начинала день с медитации, своеобразной благодарной молитвы за драгоценный дар жизни и обещала отплатить за него своими поступками. Я тоже какое-то время этим занимался, и мы садились в позу лотоса в гостиной друг против друга. Но однажды Клара сказала, что нужно дышать через анус. После чего я уже не мог сохранять серьезное лицо, и меня отстранили от утреннего ритуала.

Теперь, когда я один, у меня получается лучше, даже несмотря на то, что вокруг, интересуясь происходящим, бегает Догго. Позволяю реальности просачиваться в сознание: я здоров, молод (по крайней мере, моложав), у меня хорошо оплачиваемая работа, и я живу в стране, где дорожат личной свободой. От этого мое положение существенно лучше, чем у миллионов людей на планете. Все неприятности в моей жизни либо неизбежны, либо я их сам себе создаю.

Никто не возникал из темноты, чтобы в приступе немотивированной ярости убить кого-нибудь из моих близких. Правда, месяц назад от меня с другим мужчиной сбежала девушка, но, если хотите знать правду, я обленился – и не только по отношению к Кларе, но и по отношению к себе. Полгода потворствовал своей депрессии, развившейся после срыва Толстого Трева, ныл и жаловался на свои неприятности. А ведь это была возможность, которую я с нетерпением ждал, – заняться своей книгой. Нехватка времени больше не могла служить отговоркой, и я выискивал другие. Все эти отговорки Клара могла швырнуть мне в лицо, но она терпеливо ждала, когда ко мне придет вдохновение, и мои пальцы запорхают над клавиатурой.

Следовало понять, что она теряет веру в меня. Клара нашла себе ангела-хранителя Камаэля, а затем зациклилась на Уэйне Килси. Надеюсь, они счастливы втроем. Я постепенно привыкал к мысли, что наши отношения окончательно прекратились.

Все отлично. Никто не умер, все живы и в добром здравии. Кроме деда – он хоть и жив, но болен. Но даже его медленное угасание надо принимать как должное. Мама не права: болезнь не следует винить. Разве можно винить то, что действует без злого умысла, а просто заложено подобно тикающей бомбе в нашем генетическом коде?

Какое имеет значение, правду ли сказал мне дед, и не солгала ли мне вчера вечером мать из своего гнездышка у бассейна в Марокко? Я живу, и этого достаточно. Не просто достаточно, это – чудо. Не в религиозном смысле слова. Верить я давно перестал. С религией явно не все в порядке. Я вот что имею в виду: если она ошибается по поводу того, откуда мы взялись, трудно поверить учению о том, куда мы денемся. Уверен в одном: я не хотел бы провести вечность в месте, населенном кроткими и смиренными.

Почувствовав, что слишком погружаюсь в тему, я сделал несколько вдохов и выдохнул через губы дудочкой.

Ах, Эди, думал я. Умная, интересная, красивая Эди. Что с того, что у нее связь с Тристаном? Кто я такой, чтобы судить ее? Чтобы судить их? Может, у Тристана ужасная жена, которая унижает его, как только он вечером переступает порог дома, корит за то, что он плохой отец, лишает чувства самоуважения. А как обстоят дела с дружком Эди, Дугласом? Я знаю, что он спортивный малый – всю зиму играет в регби, летом – в крикет. Два вечера в неделю тренируется, часто отсутствует дома по выходным. С таким партнером любая ощутит себя заброшенной, пренебрегаемой, недооцененной.

Может, Тристану суждено обрести счастье со второго захода с Эди, как мать обрела с Найджелом. Не мое дело выступать в роли судьи, тем более после того, как я запрыгнул в постель сестры своей недавней подружки.

Довольный тем, куда завела меня моя мини-медитация, я открыл глаза и обнаружил, что Догго сидит напротив меня. Протянул руку и погладил пса. Он наклонил голову, подставляя уши.

– Извини, Догго, что-то меня занесло.

По его большим влажным глазам я понял, что не сказал ничего такого, чего ему еще было неизвестно.

Каждое утро я брал в португальском кафе двойной макиато и выпивал, пока мы с Догго шли в Атлон-Гарденс, где пес сначала развлекался тем, что все вокруг нюхал, а затем в первый раз в день облегчал кишечник. После чего мы возвращались на Ледбрук-гроув, где я выбрасывал в урну рядом с остановкой автобуса пустой стакан из-под кофе и пакет с собачьими экскрементами. Мы отточили наше расписание до совершенства, и нам редко приходилось ждать автобуса более двух минут.

Сначала я не обратил внимания на окликнувшего меня человека. Голос доносился со стороны дома с муниципальными квартирами.

– Эй, вы, с собакой! Да, да, вы! Чем вы тут занимаетесь?

На меня таращился с балкона второго этажа крупный мужчина с обритой головой. Он был в пижаме и курил сигарету.

– Что?

– Вы здесь живете? – спросил он.

– Нет.

– А Квазимодо?

– Простите?

– Пес, с которым вы сюда таскаетесь.

– Нет.

– Так какого черта вы думаете, что вправе приводить его сюда гадить?

Я хотел ответить, что мы гуляем в общественном парке, но не успел.

– Вам было бы приятно, если бы я приходил с собакой к вашему дому и она бы гадила у вас под дверью?

– Я всегда собираю все в пакет, а потом выбрасываю.

– Да ну? Вот и я так буду. Дважды в день, как вы.

– Прошу прощения.

– Вы о чем?

– Прошу прощения, я больше не буду, если вам неприятно.

– Что?

Ему явно хотелось поругаться. Но я твердо решил: он не снимет меня с моего кармического облака. Мне на помощь пришла Клара в виде одного из своих любимых изречений. Я поднял руку к небу и воскликнул:

– Любовь и свет!

Мужчина как-то странно замер. Затем его рука, повторяя мой жест, тоже поднялась. Это был славный момент… но лишь до тех пор, пока рука не указала на меня и пальцы не сложились в кулак – все, кроме одного, который торчал в мою сторону.

– Я буду за тобой следить, извращенец!

Выслушав мой рассказ, Эди улыбнулась, но не более.

Всю неделю она выглядела подавленной, и я думал, что знаю причину. Последствия того, через что мы прошли, дизайнеры переносят тяжело. В тот момент, когда конкурс на рекламную кампанию выигран, наша работа успешно выполнена. Мы подсекли рыбу, но чистить ее, потрошить и готовить предстоит другим. В лучшем случае иногда будут интересоваться нашим мнением, как планировать, оформлять и реализовывать заказ. Но это слабое утешение после фанфар победы, которые звучат не долго и скоро утихают.

Я тоже чувствовал себя не в своей тарелке, и мы подолгу гоняли шары на бильярде. Он являлся связующим звеном, какое сплачивает весь дизайнерский отдел. Коллеги-конкуренты, играя во время работы, испытывают друг к другу доброе соперничество. Призовые места неизменно занимали Миган и Сет. За ними шли Эрик и Джош из художественного отдела, чье мастерство графики завоевало им почетное членство в творческом клубе. Далее следовали Клайв и Коннор, и мы с Эди в самом низу турнирной таблицы. Еще не освоившаяся с игрой, Эди выходила из себя из-за того, что тянула нас назад. Но по тому, как она тренировалась в обеденные часы, я понимал, что это скоро закончится. Однажды Эди призналась, что нашла неподалеку от дома паб с бильярдом, где могла оттачивать мастерство с Дугласом, когда тот был свободен.

Упорство Эди граничило с одержимостью, и она стала уязвимой для насмешек Миган. Та большая мастерица ехидничать. Пытается замаскировать выпады добродушным подшучиванием, но в нем нельзя не ощутить скрытой занозы враждебности. Так же с ее улыбкой: лицо все светится, но что-то тревожит – глаза никогда не улыбаются. Я не сомневаюсь, мы ей ненавистны, и настрой Миган не скоро изменится. Мы не оспаривали ее влияния на разношерстную компанию довольно бездарных молодых людей, но сами не подыгрывали идиотской роли всеобщей наседки, чем неизбежно ставили под сомнение авторитет Миган. Представляю, как это ей не нравилось.

Если я замечал, как оживлялся Сет в присутствии Эди, то Миган тем более. У нее с глазами все в порядке. Я мирился с Сетом отчасти потому, что ему приходится целый день сидеть в одном кабинете с Миган, но главным образом из-за его доброго отношения к Догго. Он разговаривал с псом, как с человеком: «Догго, ты не представляешь, что приключилось со мной в выходные». Я подозревал, что таким способом он пытался рассказать о себе Эди, намекнуть, в чем цель его поступков. «Знаешь, Догго, вчера вечером я был с друзьями на концерте Леди Гаги на…»

Про Клайва и Коннора я решил, что они чудаки и от них лучше держаться подальше. Это было не трудно, поскольку они сторонились остальных и сидели за закрытой дверью, включив погромче музыку, чтобы заглушить свою постоянную ругань. Даже играя в бильярд, Клайв и Коннор переругивались, словно крикливые торговки рыбой на базаре.

– Да не тем! Я его туда специально поставил, чтобы прикрыть лузу.

– Пытался поставить, да шиш что вышло, английская раззява!

– Сам ты такой, вонючий ирландский придурок, не умеешь бить, не берись.

И так далее. До отвращения. Патрик предполагал: парочка влюблена друг в друга, но парни не готовы признаться, что голубые. Хотя самому Патрику на это потребовалось почти тридцать лет, поэтому мысль о подавляемой гомосексуальности занимала в его голове больше места, чем следует.

Урвав рекламную кампанию на лосьон «Со свистом!», Патрик осыпал нас подарками и благодарностями. Однажды мы с Эди ушли с работы с винтажными бутылками шампанского «Дом Периньон», а Догго – в новом, с иголочки кожаном ошейнике, на котором был подвешен серебряный диск с выгравированным именем и номером моего мобильного телефона. Медальон вызвал споры: почему Догго? Хотя я сомневался, что пес когда-нибудь получит другое имя.

Я поискал Догго, но на диване его не оказалось. Скорее всего он с Анной, милой девчушкой, заменившей Эди за столом секретарши. Она очень баловала его.

В ящике моей электронной почты появилось письмо. Я посмотрел, от кого оно, и замер – письмо пришло от Клары. Быстро произвел подсчеты: в Новой Зеландии сейчас девять вечера. Покосился на часы – до совещания у Тристана оставалось двадцать минут. Может, открыть письмо позднее? Но тогда Клара, возможно, уйдет из Сети. Я открыл почту:

«Теперь я готова к разговору х».

Я не сводил с ее слов глаз. Это все, на что она расщедрилась после всего, через что заставила меня пройти? Шутка? Несколько слов плюс один поцелуй? Понимал, что надо несколько минут посидеть, остыть, но…

«Потрясающе! Я тоже почти готов. Только дай мне лет десять».

В ожидании ответа я смотрел на Эди. Она перехватила мой взгляд и спросила:

– Что там такое?

– Ничего.

«Тебе обидно, я понимаю».

Раньше мне обидно не было, а теперь стало. В голову лезла непрошеная картина: Клара в гостиной стильного дома Уэйна Килси, он ее оглаживает, рядом бокал белого совиньона, и она, стуча пальцами по клавишам, несколькими ленивыми словами заканчивает целую главу своей жизни. Ни намека на извинения.

«Если всеобъемлющее чувство облегчения оттого, что мне больше не надо иметь дел со всякой чушью твоего самовлюбленного Нового века, можно назвать обидой, то да – я уязвлен и испытываю все муки ада».

Вряд ли в настроении утренней медитации на тему «живи и давай жить другим» мне приходили подобные мысли.

«Это подтверждает, что я поступила правильно».

«Смешно. Разве случалось, чтобы ты поступала неправильно?»

Я ждал ответа и, не дождавшись, начал сочинять следующее письмо.

– Что с вами?

Я поднял голову.

– Ничего.

– Вы что-то бормочете.

– Не имею такой привычки.

– Если будете продолжать так сильно лупить по клавишам, то расшибете клавиатуру.

Сдавшись, я показал ей переписку. Эди читала из-за моего плеча, положив ладони на спинку стула.

– Ох-ох, – проговорила она, закончив. – Совсем не слышно свадебных колоколов.

– И чья вина? Моя? Ее?

– Разве это имеет значение? Вы были грубы, а она холодна, как глина.

– В ней говорит дочь горшечницы.

Эди улыбнулась и вернулась к своему столу.

– Она хочет с вами встретиться.

– Кто?

– Горшечница.

– Думаете?

– Да. Только ума не приложу зачем.

В кабинет ворвался Догго с письмом в зубах. В последнее время он осмелел и свободно разгуливал по всему агентству. Сначала я решил, что письмо пес стянул у кого-то со стола. Но вслед за Догго на пороге появилась Анна.

– Получилось! А я всего-то и сказала: «Отнеси это Дэну».

Я удивился и был тронут:

– Он знает мое имя!

– Он знает, где лежат собачьи шоколадки, – заметила Эди.

– Ничего подобного! – возмутилась секретарша. – Мое имя он тоже знает. Проверьте!

Она отошла к дивану, и когда я произнес «Анна», Догго повернул к ней голову.

– Вот видите? Очень умный пес.

– Только прежде скрывал свой талант.

Догго по-прежнему держал письмо в зубах. Я выдал ему собачью шоколадку, затем повалил на пол.

– Ты моя умница, мой маленький Эйнштейн!

Мы немного повозились, он порычал, но по-доброму: мол, это я так, показать, что мне сейчас хорошо.

Дети Ральфа закончили семестр, и он повез их на каникулы на Мальорку, а держать оборону в агентстве оставил Тристана. Неглупый малый, но понятия не имел, как действует на окружающих. Неужели не слышал шушуканья в рядах подчиненных? По мнению некоторых, уж слишком распустил крылья, поспешив занять освобожденное Ральфом место. В нем появилась чванливость с налетом вкрадчивой льстивости. Когда мы с Эди вошли в его кабинет, он, изображая значимость, даже положил ноги на стол и читал какой-то документ.

– Нет покоя нечестивым. Вот, только что пришло.

Тристан подвинул нам бумаги через стол. Это оказалось описание продукта – долго несмываемой краски для волос.

– Умри, но не сейчас. Краски хватит надолго, – отшутился я.

– А что, неплохо, – встрепенулся Тристан. – Очень даже неплохо.

Своим замечанием он только показал, как мало разбирается в нашем деле. Во-первых, если речь идет о волосах, то «красители» больше не в моде – предполагают слишком грубое, химическое воздействие. Окрашивают ткань, а волосам меняют цвет. А во вторых, клиенту не понравится, если мы станем вызывать у потенциального покупателя ассоциации с худшим из фильмов «бондианы».

Когда я все это сказал, Тристан посмотрел на меня с обиженным видом.

– Это мой любимый фильм о Джеймсе Бонде.

– Правда?

Такого просто не могло быть. В фильме подвизалась Мадонна, не говоря уж об абсурдной путанице линий: прекрасно сложенный красавец Тоби Стивенс, то есть его герой Густав Грейвс, оказывается генетически измененным северокорейским злодеем из пролога.

– Нет, конечно, – согласился Тристан. – «Лицензия на убийство».

В моем рейтинге «бондианы» «Лицензия на убийство» стоит еще ниже, чем «Умри, но не сейчас». В этом, последнем, Бонд хотя бы делает то, что умеет лучше всего: спасает мир от очередного высокопоставленного психа. А в «Лицензии на убийство» Тимоти Далтон срывается с катушек и носится по Флориде, чтобы отомстить латиноамериканскому наркобарону.

– Похоже на плохое кино со Сталлоне, только с большим бюджетом.

– Не скажите, – вступилась за начальника Эди. – Там прекрасный пролог.

Она была права и явно знала ленты «бондианы».

– А ваш какой любимый фильм? – обратился я к ней, рассчитывая получить в ответ что-нибудь с Коннери: «Голдфингер» или «Из России с любовью».

– «Казино Рояль».

Хороший выбор. Первый выход Дэниела Крэйга в качестве агента 007 и до сих пор его лучшая роль. Мы с Эди наперебой цитировали фразы из сцены в поезде, где Бонд знакомится с Уэспер Линд, когда Тристан раздраженно прервал спор и отпустил нас. Но меня попросил на минуту задержаться.

Тристан хотел поговорить об обеде, которым я собирался угостить его на прошлой неделе, но тогда он отказался, поскольку в то самое время, вероятно, трахал Эди в каком-нибудь маленьком отельчике неподалеку от вокзала «Виктория». Мы наметили обед на следующий вторник. Но это не все, чего он от меня хотел. Ему требовался совет. Я слышал от Эди, что Тристан пишет на стороне книгу. Она, однако, не сказала, что эта работа, как сообщил мне теперь автор, «перевернет практику менеджмента с ног на голову». Но еще сильнее заинтересовало ее замечание, что Тристана воодушевило на труд учение Монтеня.

– Монтеня?

– Французского философа.

Я знаю, кто такой Монтень. В университете меня заставляли читать его «Опыты» – они мне понравились. Но у меня нет ни малейших сомнений, что философу нечего было сказать по поводу управленческих капиталистических структур хотя бы потому, что он жил в докапиталистическом шестнадцатом веке.

– Такой книге требуется завлекаловка, УТП,[5] и я остановился на Монтене.

– Почему?

– Он скептик, а многие из моих теорий… – Тристан подыскивал слово.

– Скептические?

– Сейчас, сейчас… Только не надо хохмить.

Сказать «теории» было явным преувеличением. Насколько я понимаю, у него имелась всего одна: пресытившийся управленец порождает инерцию и застой системы, поскольку для того, чтобы содержать в порядке то, чем руководишь, необходимо сомневаться и отметать ненужное. Какой от сотрудника толк, если он соглашается со всем, что попадает к нему на стол? Работа теряет смысл, и его можно прогнать, сэкономив деньги на зарплате.

Интересная мысль, даже если она подозрительно напоминает закон Паркинсона. И еще: она базируется на основополагающем предположении, что любая идея хороша и должна беспрепятственно достигать самого верха управленческой структуры. Я же считаю, что на организационных ступенях успешно отметается вся муть, способная поставить бизнес на колени. Но Тристану я ничего не сказал. Чтобы выстроить свои гипотезы, разумеется, запасся аргументами и тщательно отобрал примеры.

– Как будет лучше: контрменеджмент или антименеджмент?

– Простите?

– Для заглавия.

Я задумался.

– Анти-, пожалуй, резковато. Контрменеджмент предполагает позитивный процесс… как если бы на дереве отсекались засохшие ветви.

– Для обложки мне потребуется подзаголовок – ключевая фраза. Что-нибудь вроде: «Контрменеджмент: Как… и далее б…» Ну, вы понимаете.

Еще как понимал: «Контрменеджмент: Как нажить состояние, впаяв лживую теорию легковерным бизнесменам». Мне не очень хотелось помогать ему, но и ответить «нет» я не мог.

– Хорошо бы прочитать отрывок из книги, чтобы лучше понять, что вы предлагаете.

Тристан протянул мне только что законченную главу. Она называлась: «Кто не за столом, тот в меню». К его чести надо было признать: это звучало так, как мог бы сказать Монтень.

Глава четырнадцатая

Я получил приглашение от Эди вечером в четверг, когда уходил с работы, чтобы встретиться с Толстым Тревом. Я не говорил ей, что мы видимся. Чувствовал, что она опасается – вероятно, боится, что когда он придет в себя, я могу уйти снова работать в команде с ним.

В тот уик-энд Эди позвали на свадьбу подружки детства в Хинли, а Дуглас уехал в Шропшир играть в крикет.

– Понимаю, надо было предупредить заранее. У вас уже, наверное, что-нибудь намечено.

– Хотите, чтобы я стал вашим «плюс один»?

– Скорее уж «плюс два», хотя Догго может не ходить на церемонию.

Эди сказала, что ее родители присмотрят за ним. Планировалось, что мы проведем у них вечер субботы.

– Вас обоих хотят видеть.

– Вы им и о Догго сообщили?

– Конечно, – кивнула она. – Я же не только с вами соседствую в кабинете.

Я солгал, что свободен в выходные. Джей разозлится на меня, но я не собирался упускать шанс провести выходные за́ городом с Эди. Кроме того, Джей и так на меня сердит – утверждает, будто из-за меня от него ушла Лили. Это случилось несколько дней назад: громкий скандал, как это у них водилось, без всякого повода, за которым на сей раз не последовало сопровождаемого потоком слез примирения. Лили швырнула бокал с вином в телевизор с плоским экраном, собрала чемодан, взяла такси и уехала к сестре. Заявила, что между ними все кончено, что, конечно, неправда, но Джей убежден, что в их разрыве виноваты мы с Кларой – мол, катализатором послужило то, что разошлись мы. Я бывал свидетелем чего-то подобного. Эффект домино: разрушаются отношения одних и тут же начинают ломаться у других, словно исчезают некие табу, и все летит кувырком. Я не считал себя виноватым, и думаю, Джей на это не рассчитывал. Просто хотел в субботний вечер побыть в своей компании.

Идея эта окрыляет. Я вот о чем: кому в здравом уме придет мысль выбрать аэропорт «Хитроу» в качестве места, где провести бурный вечер? Разумеется, тому, кто много летает и знает, что отели аэропортов забиты иногородними стюардессами, ожидающими продолжения рейса. «Только не зови их стюардессами, – поучал он. – Они этого не любят. Говорят, что они бортпроводницы». Девушки слишком устают, чтобы тащиться в центр города, но хорошо провести время не возражают. «Прикинь: парковка бесплатная, за номер уплачено».

Я рассмеялся и согласился, хотя искал предлог, чтобы отказаться. Теперь предлог нашелся.

Толстый Трев, или все, что от него осталось, открыл дверь квартиры в черной облегающей майке и с протеиновым коктейлем в руке. Он был почти неузнаваем. Не помогало идентификации и то, что Трев сбрил свою кустистую бороду (возможно, потому, что у него открылась линия подбородка, которую он мог демонстрировать миру).

– Господи помилуй, Трев, где твоя другая половина?

Я рассчитывал, что он рассмеется или по крайней мере улыбнется, но получил лишь крепкое рукопожатие.

– Это все благодаря ИТВИ.

– ИТВИ?

– Интервальному тренингу высокой интенсивности.

– Ах да, конечно.

– Заходи.

Переступая за ним порог, я мысленно вычеркнул из списка забавных тем для разговора исполняющих балетный номер бегемотов.

Квартира почти полностью лишилась мебели, а посредине гостиной появился гребной тренажер. Трев держался дружески, посочувствовал моей размолвке с Кларой, благодарил, что я набрался мужества рассказать ему о новой работе, хотя оказалось, что слухи об этом до него уже долетели.

– Мне по барабану, – успокоил он, подавая мне чашку зеленого чая. – Абсолютно по барабану.

Ресторан не славился своей кухней, но был единственным местом поблизости от дома Трева, куда пускали с собаками и где подавали вегетарианскую еду. Трев с самого начала решил, что мы пойдем именно туда. Мучное и молочное он исключил из своего рациона, но спиртное по-прежнему значилось в его меню. Но только после того, как я, совершив ошибку, заказал вторую порцию джина, Трев решил составить мне компанию и перейти от воды «Сан Пеллегрино» к чему-нибудь более крепкому.

Мы беспрестанно говорили о нем: как он изменился, как много узнал о себе, насколько вырос как личность в то время, как тело его все больше ужималось. От подобных бесед у меня внутри начинают трезвонить тревожные звоночки. Теперь же, после ухода Клары, они звучали громче – я успел отвыкнуть постоянно выслушивать истории о самосовершенствовании. Но все-таки нашел в себе силы говорить:

– Очень интересно, Трев… Я не смотрел на это под таким углом… Ты совершенно прав: как можно любить других, если не любишь самого себя?

Но правда состоит в том, что до меня никогда не доходило, что это за штука – любовь к себе. Люди, которых я сильнее всего уважаю, отличаются удивительно низким самомнением и обостренным пониманием собственной глупости и погрешимости. Ничего из этого я Треву не сказал, но он что-то почувствовал то ли по моему тону, то ли по выражению лица.

– Циник ты хренов, Дэн.

– Ничего подобного.

– И всегда таким был.

– Сам-то тоже отличался на этом фронте.

– И смотри, где очутился. Следи за тем, куда катишься.

– Спасибо за предостережение, Трев, но со мной все в порядке.

– Хорошо, если так. Надеюсь, у тебя хватит духу измениться.

– Как ты?

Трев поднял бокал и с сумасшедшим блеском в глазах придвинулся ко мне.

– Лосьон для рта, Дэн. Этот чертов лосьон тебя держит.

– Ошибаешься. Еще краска для волос и предполагаемая реклама на телевидении страшного французского хэчбэка.

– Смейся, только не забывай, сколько мути выливаешь на людей. Неужели тебе хочется заниматься подобным всю оставшуюся жизнь?

Трев разошелся не на шутку – клеймил индустрию, а меня обозвал ее прислужником, утешающим себя несбыточной мечтой, что когда-нибудь напишу роман. Я глядел на него и думал, что мне не очень нравится этот новый, жующий лебеду, приросший к тренажерам Трев. И чувствовал, что вот-вот начну отвечать на его выпады. Не получилось: только собрался, как на полу зашевелился Догго, и я почувствовал, как к ноге прижимается его теплое тельце. Это было на него не похоже – пес не щедр на подобные представления? – и как только я ощутил его присутствие, мой зарождающийся гнев угас.

Я сидел и проглатывал все, что говорилось, – не простое дело, когда несут откровенную чушь. Но еще больнее понимать, что в основе этой чуши лежит горькая правда обо мне самом.

Глава пятнадцатая

– Сейчас спускаюсь. – Раздавшийся из домофона голос Эди разочаровал меня.

Мне хотелось взглянуть на ее квартиру, как они там устроились с Дугласом. Если у нее есть стол, то на нем все должно быть в идеальном порядке. Я представлял белые стены, деревянные полы, стопку журналов на кофейном стеклянном столике ретро. Дуглас – банкир, а я по опыту знал, что банкиры любят, чтобы от их дома веяло отмытой стерильностью. Им не нравится коричневая мебель, потертые турецкие ковры, обои и всякие загадочные предметы, собирающие на мраморных каминных полках пыль. Им подавай чистоту, прямые линии, большие телевизоры и огромные полупустые холодильники.

Я предложил ехать на моей машине, что означало, что впервые за год ей предстоит основательная чистка снаружи и внутри. Я даже расстелил на заднем сиденье одеяло, чтобы на нем мог лежать Догго. Он знал Эди только по работе, и я, укладывая в багажник ее чемодан, заметил в собачьих глазах недоумение. Пес почувствовал: предстоит что-то особенное.

Каждый считает себя мастером руля, по крайней мере так говорится. Я – нет, сознаю, что, на вкус многих, езжу слишком медленно и не получаю удовлетворения от того, что с боем пробиваюсь сквозь городской поток. Метание с полосы на полосу всегда казалось мне бессмысленным занятием. Я езжу не спеша и пропускаю всех, кто торопится.

– Не стоит благодарности, – вспыхнула Эди, словно отвечая водителю «БМВ», которого я пропустил с боковой улицы, а тот даже не посмотрел в мою сторону. – Мог бы сказать спасибо.

– Эди, сегодня выходной, светит солнце, и нам поет Адель.

– Это такой принцип? Всеобщая вежливость?

– Мы вежливы, он нет. Расслабьтесь.

– Вы правы, – кивнула она. – Здесь налево. Я знаю, как срезать дорогу через Баронс-Корт.

Следующие двадцать минут мы тряслись по ремонтируемым участкам дорог в компании тех, кто, как и Эди, знал этот короткий путь.

Я уже бывал однажды в Хенли – приезжал повидаться с девушкой, понравившейся мне во время университетской регаты. И запомнил этот приятный городок в излучине Темзы с его легким налетом самодовольства. За прошедшие десять лет он нисколько не изменился. Мы петляли по улочкам с односторонним движением, когда Эди выдала сногсшибательную новость:

– Вы должны кое-что узнать: никакого Дугласа не существует.

Я лишился дара речи.

– Что ж, известие не из тех, от которого бросает в дрожь.

– То есть он существует, но мы с ним вместе не живем уже восемь месяцев.

Эди добавила, что об их разрыве на работе она не рассказывала. Пусть считают, будто у нее есть партнер, не будут думать, что она подыскивает нового. Я же не сомневался, что Тристан в курсе ее обстоятельств. Не исключено, сам настоял, чтобы она рассталась с Дугласом. И еще подумал, сколько же Эди за последние недели наговорила мне неправды: как тренировалась с Дугласом в ближайшем пабе играть в бильярд, о трогательных деталях их отношений, как он утешал ее, когда на прошлой неделе она расплакалась в кино, о приглашении на ужин в ресторан «Мишлен» после того, как мы выиграли рекламную кампанию лосьона для рта. В общем, сплошное вранье. Эти мысли наверняка отразились на моем лице, потому что Эди произнесла:

– Не сердитесь на меня. Попробуйте представить, каково одинокой девушке. Бывает очень тягостно.

– Я не сержусь.

– Посмотрите на меня, Дэн.

– Не могу. Вмажусь в зад вон того «Рейнджровера». Господи, неужели здесь никто не ездит на нормальных машинах?

– Мои родители ездят. И их автомобиль еще замызганнее вашего. – Мы обменялись примирительными взглядами. – Зачем я все это говорю? Не нужно было.

– Нужно. Теперь уж снова просвещайте, что к чему.

– Зря я вас пригласила.

– Почему?

– Устала лгать.

На секунду показалось, что Эди сейчас прорвет и она выложит все, даже про Тристана. Но она опять заговорила о родителях, предупредив, что они немного странные люди.

– Дом тоже свинюшник. Не рассчитывайте на свежие простыни и цветы в вашей комнате. У них другие привычки. Не исключено, вообще забыли, что мы к ним едем.

Родители Эди жили не в самом Хенли, а рядом, на холмах Чилтерн-Хиллс, где было на удивление безлюдно для места, расположенного так близко от Лондона. Там Эди и выросла – в старом каменном доме на краю деревушки, которая расположилась при въезде в широкую долину с высокими деревьями и пасущимися животными. Картина из романа Томаса Харди – буколическая идиллия, деревенская утопия (до того, как мистер Харди коснулся ее своим скальпелем).

Родители Эди не забыли, что мы приезжаем. Ее отец, Эллиот, встретил нас на посыпанной гравием подъездной дорожке. Это был высокий мужчина с копной черных волос, в беспорядке торчащих во все стороны, как у какого-нибудь композитора. На нем были допотопные шорты и разительно неподходящая к ним выцветшая футболка с изображением американской рок-группы «Блу ойстер калт».

– Папа, у тебя идет кровь!

Руки Эллиота покрывали ссадины.

– Твоя мама заставила меня все утро прореживать ежевику.

– Где она?

– Не знаю. Наверное, пошла лепить очередной горшок. – Он стиснул мне руку. – Извините мою плохо воспитанную дочь. Вы, наверное, Дэвид?

– Дэниел.

– Прошу прощения, никакой памяти на имена. Сказать по правде, и на лица тоже. – Когда он попытался обнять дочь, та, беспокоясь за свою белую блузку, оттолкнула его.

– Папа, ты весь в крови.

Они расцеловались в обе щеки, вытянув друг к другу шеи.

– Дочь, ты сегодня красива, как никогда. – Эллиот присел на корточки, чтобы поздороваться с Догго. – А ты, мой маленький дружок, еще страшнее, чем мне говорили.

Мать Эди действительно лепила что-то из глины. Мы нашли ее в переделанном свинарнике, служившем ей студией. Ее звали Сибелла. Я сразу понял, от кого Эди унаследовала большие, с кошачьим разрезом глаза. Черные с проседью волосы Сибеллы были собраны на макушке и скреплены чем-то вроде палочек для еды.

– Здравствуй, дорогая! – бросила она, покосившись на дочь, при этом ее нога продолжала нажимать на педаль, вращая гончарный круг. – Дэниел, Догго, милости просим. А теперь все выметайтесь. У меня важный момент.

Дом оказался не совсем гадючником, но нижние комнаты оставляли впечатление лавки старьевщика. Повсюду книги на прогибающихся встроенных полках вперемешку с застекленными шкафами, набитыми всяким антиквариатом, главным образом археологического свойства: осколками глиняных горшков, бронзовыми фигурками, ископаемыми окаменелостями и тому подобным. В выложенной камнем кухне даже в жаркий день было холодно, как в храме. Висящие на крючках наивысшего качества сковороды являлись шедеврами кухонной утвари, так же как и прилепленный к магнитной полосе набор ножей и фирменная плита «Ага». В музыкальной комнате, выходившей окнами в расположенный позади дома сад, стояло множество виниловых пластинок – такие я видел на барахолке музыкальных записей. В середине находилось большое пианино с закрытой крышкой и кипой нот, но здесь были и другие инструменты, валявшиеся повсюду, словно музыканты побросали их, умчавшись в антракте в туалет.

– Вы играете на пианино? – спросил я.

– Да.

– На виолончели?

– У-гу.

Я показал на арфу.

– Немного.

– Невероятно!

– Правда.

– Докажите.

Эди села и прижала огромный инструмент к плечу. Я завороженно смотрел, как ее длинные пальцы бегали по струнам, казалось, не касаясь их. То, что она назвала «немного», для большинства было бы «отлично» – это понял даже я со своим отсутствием слуха и нулевыми способностями к музыке. Я слышал этот отрывок, но не мог припомнить, откуда он.

– Дебюсси, «Арабеска номер один», – подсказала Эди. – Играть легче, чем представляется со стороны. Только никому не рассказывайте.

Моя низкая, с потолочными балками комната оказалась рядом по коридору с ее спальней. Мы встретились около ванной. Эди в темно-синем льняном платье пришла поправить прическу и подкраситься; я в костюме – подтянуть узел на галстуке и потереть мокрой фланелькой старое пятно на лацкане.

Мы лишь успели немного поболтать с Эллиотом и Сибеллой и выпить по бокалу «Просекко» на задней террасе, и был провозглашен тост за наш недавний успех.

– Она действительно соответствует тому, что требуется? – спросила Сибелла так, как только могут спрашивать матери.

– На все сто.

– Вы за ней присматривайте.

– Хорошо, если это ей понадобится, в чем я сильно сомневаюсь.

– Там у вас большой, злой мир.

– Мам… – простонала Эди.

– Так и есть, – не отступала Сибелла. – А всякий успех дается определенной ценой.

– Что-то отнимает у нас, – усмехнулся Эллиот.

Мучаясь нахлынувшим самоуничижением (мог бы мой отец произнести что-нибудь подобное?), я изобразил искусственную улыбку, но в то же время испытал неловкость от соблазна посмеяться над разбившимися чаяниями хозяев.

Эллиот повез нас в паб на своем допотопном «Гольфе», оказавшемся замызганнее моего «Пежо». Машина имела впечатляющие вмятины и стереосистему еще тех времен, когда кассетник был высшим достижением для развлечений в автомобиле. Деревня, где намечалась свадьба, находилась в десяти минутах езды по залитым солнцем, окаймленным буйной молодой порослью сельским дорогам. Трудно было представить более подходящий для бракосочетания день – не очень жаркий, с проплывающими высоко над головами, словно галеоны под всеми парусами, большими, похожими на вату облаками.

Жених с очень короткой стрижкой и бриллиантовой серьгой в ухе расплачивался у стойки «Королевского дуба» пачкой купюр. Он был старшим братом подруги детства Эди – громогласной платиновой блондинки Триш, чей молодой человек Ричард был двоюродным братом самого первого парня Эди, Алекса, невысокого, смазливого, нервного малого, который наградил меня влажным рукопожатием и враждебным взглядом, когда меня представляли ему в пивном дворике. Расслабился он лишь после того, как сообразил, что мы с Эди не любовники, а просто коллеги.

Дорога от паба по главной улице к церкви не заняла много времени. Мы оказались среди моря шляп и приглушенных разговоров. Невеста появилась, как полагается, с опозданием и была настолько упакована в блестящую мишуру, как не решилась бы ни одна уважающая себя фея. Когда исполняли первый гимн, в глазах у Эди стояли слезы.

– В детстве у бедняги была тяжелая жизнь, – шепнула она мне.

Джез поцеловал воздушное чудо, на котором только что женился, раздались поздравления, а еще через пять минут на церковном дворе мы забрасывали молодоженов рисом. Я присутствовал всего лишь на третьей свадьбе, но твердо знал: это не тот ритуал, каким свяжу себя узами брака. Мои мысли неизбежно обратились к Кларе. Мы иногда обсуждали, как поженимся. Клара представляла какое-нибудь экзотическое место вроде морского побережья или вершины горы, где в качестве свидетелей соберутся только самые близкие друзья. Я не возражал, хотя отдал бы голос и в пользу большого сборища в отделе записей актов гражданского состояния в Челси с последующим продолжением церемонии в соседнем ресторане. Но все это теперь больше не важно.

Особенность свадебных церемоний – они пробуждают воспоминания, и не всегда приятные. И еще – разжигают страсти. Оглянувшись, я заметил несколько молодых людей, неловко стоящих возле своих девушек и делавших вид, будто не замечают их взглядов: «А когда же мы?» Алекс украдкой курил и не сводил глаз с Эди, которая увлеклась разговором с ковыляющей на костылях сморщенной старой курицей. И у меня возникло неприятное ощущение, что мне придется за ним присматривать.

Эди попросила подвезти нас к величественному зданию, оказавшемуся сельской гостиницей, где планировалось продолжение праздника. Громада георгианской эпохи вольно раскинулась среди великолепного парка. Я не рассчитывал, что Эди будет нянчиться со мной, и это явно не входило в ее планы. Она сразу затерялась в толпе на задней террасе, выискивая старых знакомых. Можно многое сказать в пользу сборищ, где сам никого не знаешь: нет нужды никого избегать, а если прерываешь нудный разговор, на тебя не обижаются. Я пошел вперед и вскоре оказался в конце лужайки, где высокая девушка в соломенной шляпе с широкими полями курила косяк за статуей нападающего на лошадь льва.

– Полиция, – сказал я.

– Покажите значок.

– Я работаю под прикрытием. А это мне нужно в качестве улики.

Она протянула мне сигарету, и я затянулся.

– Все, попались. Вам крышка.

– Еще пару затяжек, и вам будет тоже.

Девушка не шутила. В косяке содержалась лошадиная доза. Когда через двадцать минут нелепый коротышка, одетый как городской глашатай, пригласил всех под тент, я все еще не знал ее имени. Не спрашивал – это бы испортило момент.

Входя в церковь, я выключил телефон. И теперь, сверяясь с планом рассадки, снова привел в действие. Поступила голосовая почта от матери, и я сообразил, что она плачет. А в том, что у нее заплетался язык, было, видимо, виновато выпитое спиртное. «Дэнни, малыш, это я. Позвони, когда сможешь. Это очень важно». Я попытался вспомнить, когда она в последний раз называла меня «малышом», и представил мальчишку с прической на прямой пробор, в серых вельветовых шортах. Сердце сжала ледяная рука. Мне знакомы подобные звонки. Если бы что-нибудь случилось с Найджелом – надо смотреть правде в глаза: при том, какой он ведет образ жизни, инфаркт и инсульт вполне возможны, – она бы так и сказала. Нет, дело касается нас с ней – чего-то такого, чем она хочет поделиться.

– Черт… – пробормотал я.

– Проверьте-ка, с кем я сижу, – пошутил устроившийся рядом со мной старикан.

Еда и вино в отличие от речей оказались на высоте. Отчим невесты повторял, во сколько обошлась ему пирушка, Джез оторвался от записей и с излишними подробностями живописал, на что способна его молодая жена в постели. Затем вышли шафер и подружка невесты и на пару, изображая губами барабан, прочитали по бумажке несколько плоских шуток.

Эди бросала на меня виноватые взгляды, а я удивлялся: зачем она меня пригласила? Эди же прекрасно знала, что я не понравлюсь ее лучшей подруге Триш, которая, взглянув на меня, подумала то же, что я о ней: совершенно не мой тип.

Клара имела обыкновение танцевать, словно в трансе, будто в нее сквозь ступни проникали силы матери-природы и гальванизировали конечности. К несчастью, я перенял кое-что из ее манер: голова запрокинута, глаза закрыты, руки подняты, сам вихлял, как водоросль в водовороте. Понимал, что зрелище не из приятных, но погрузился в агонизирующие такты клубного ремикса «Героев» Дэвида Боуи.

– С вами все в порядке? – крикнула мне в ухо Эди.

Я открыл глаза и заметил, что она слегка встревожена.

– У меня в запасе есть другие па, но я, пожалуй, воздержусь.

– И поступите мудро, – уколола она.

– Кто-то сказал: «Танцевать, словно никто не видит».

– Но сейчас видят.

Эди была права. Пара подростков даже передразнивала меня.

– Имитация – высшая форма лести! – воскликнул я.

– Чьи это слова?

– Какая разница?

Тут я понял, что напился и мне требуется выпить еще. Взял в баре водку с тоником и вышел на улицу. В Испании почти наступила полночь – ничего страшного: мать – сова и наверняка еще не легла, ждет, чтобы я позвонил ей. Я набрал номер, но тут же дал отбой. Я пока еще достаточно трезв для общения с ней, однако говорить сейчас не хотелось. Возникло острое желание провести еще одну ночь самим собой – Дэниелом Уинном, сыном Майкла Уинна и Анны Уинн (урожденной Ларсен), родным, а не всего лишь единоутробным братом Эммы. Небо сверкало звездами, но меня охватило уныние, и, чтобы взбодриться, я вернулся под тент. Утешение явилось в виде разговорчивой женщины в нарядном платье, которая плюхнулась за столик, где устроился я. Она вспотела от недавних упражнений на танцплощадке.

– Вы должны находиться там! – заявила она, наливая себе бокал белого вина.

– Простите?

– Отстаивать свои права. – Женщина кивнула в сторону танцующих, где Эди кружилась с тремя парнями, один из которых был Алексом.

– Мы с ней просто коллеги по работе.

– Как скучно.

Я не могу похвастаться, что знаю деревню, но вырос в Норидже, окруженном такой же первозданностью, и не боюсь предположить, что деревенские сильно отличаются от городских. И дело не в том, чтобы держать под кроватью по ружью или по два. Проблема в том, как они проводят время. Чтобы заработать на кусок хлеба, деревенские копают дренажные канавы, ремонтируют соломенные крыши, поправляют каменные ограды, стерилизуют скот, обслуживают сельскохозяйственные механизмы или продают удобрения. Барбара – так звали женщину в нарядном платье – содержала конюшни для владельцев лошадей и попутно подрабатывала, занимаясь разведением пони. Эти занятия заполняли часы ее бодрствования и помогали наполнить бензином бак ее грязного «Лендровера». Барбара являлась близкой подругой матери невесты, и она же, по ее выражению, «много лун назад» учила Эди ездить верхом.

– Только не говорите, что она и на это способна.

– Конечно. Эди все легко давалось. Кроме…

– Договаривайте.

– Не мое дело распространяться об этом.

Я опустил руку в карман пиджака.

– Я за вас заплачу.

Женщина улыбнулась.

– Уберите свои деньги. Угощаю я. – Она глотнула вина и продолжила: – Одно слово – любовь.

– Любовь? – удивился я.

– Она вечно искала любовь не там, где надо.

– А где надо?

– Там, где нас нет. – Я оценил глубину ее мудрости. – Вижу, произвела на вас впечатление? Расслабьтесь. Это вычитано в «Космополитене», там полно всякой чуши типа: «Вы красная, зеленая или синяя женщина?»

– И какая же вы?

– Я? Счастливо выскочившая замуж и счастливо дважды разведенная. Откуда же мне что-нибудь знать?

– Подозреваю, вы знаете гораздо больше, чем говорите.

Она отмахнулась от лести.

– Вы гомосексуалист?

– Обещайте, что не линчуете меня, если отвечу «да».

Барбара задохнулась от обиды.

– Извините. Мы не такие отсталые, какими вы, городские, нас считаете. Мы очень даже либеральные.

– Нет, я не гомосексуалист.

– Тогда почему вы за нее не боретесь? – Барбара кивнула в сторону танцплощадки. – Посмотрите на нее. Вы что, не видите? Она восхитительна, а я это слово употребляю редко.

– Я провожу с ней все дни на работе. Разве можно жить и работать с одним человеком?

– Ах вы, старый романтик!

– Так можно или нельзя?

– Вы ее не сто́ите, если так к ней относитесь.

– Вы мне не ответили.

Барбара пропустила мое замечание мимо ушей.

– Устройте так, чтобы все получилось, чтобы потом не жалеть. – Она накрыла мою руку ладонью. – Нет такой работы, чтобы была на всю жизнь; любовь – другое дело.

– Снова из «Космополитена»?

– Нет. Кажется, из «Грации».

Все пошло кувырком после того, как муж Барбары увел ее с кем-то познакомить. Я направился к туалету и заметил, что Эди машет мне рукой, приглашая потанцевать – не слишком удачная инициатива, учитывая, какие сердитые взгляды бросал на меня Алекс. Я жестом показал, что скоро вернусь, но не учел очереди в мужские кабинки, поэтому явился только через десять минут. И когда входил под тент, увидел, как Эди отворачивается от Алекса, а тот хватает ее за руку и тянет к себе. Я двинулся на танцплощадку.

– Все в порядке?

Эди выглядела расстроенной.

– Да.

Алекс пьяно мотнул головой и вызывающе посмотрел на меня:

– Отлично.

– Распускаешь руки с женщиной? – усмехнулся я.

– Раньше у нее с моими руками проблем не возникало.

Он вел себя безобразно – самодовольно, хвастливо, намекал на что-то непристойное.

– Дэн, пойдемте, – попросила Эди.

– И вправду, Дэн, – презрительно произнес Алекс. – Вали-ка ты отсюда.

– Не искушал бы ты судьбу, мелюзга.

Он отступил на шаг.

– У меня черный пояс по карате.

– Прекрасный заголовок для первой полосы: «Обнаружен коротышка с черным поясом».

К моему удивлению, Алекс оказался не настолько глуп, чтобы испортить Джезу и Эми торжественный день, устроив драку на танцах. Он круто повернулся и двинулся прочь.

Эди была шокирована.

– Как вы могли?

– А что мне оставалось делать? Дожидаться, пока он вас отшлепает?

Она поспешила за ним, а я повернул к бару и оказался рядом с Барбарой. Та видела, что произошло, и подмигнула мне.

– Вот так-то лучше!

Пока мы возвращались в дом родителей Эди на такси, в салоне царило ледяное молчание. За всю пятнадцатиминутную дорогу она заговорила только раз. Я расплатился с водителем, и мы вошли в кухню через заднюю дверь.

– На посошок? – предложила Эди.

– Почему бы и нет?

Я попал в немилость, и теперь лучше сразу очистить атмосферу, чтобы утром родители не стали свидетелями нашей размолвки. Эди извлекла откуда-то бутылку арманьяка, и мы устроились за кухонным столом.

– Эди, простите меня, – начал я.

– Не поздно ли с извинениями?

– Обычное дело: сначала происходит некое событие, а затем проштрафившиеся извиняются, – заметил я.

– Я бы сама со всем справилась. Незачем было изображать Рэмбо.

– Мне не понравилось, что он дал волю рукам, – вот и не сдержался.

Эди покачала головой:

– Не следовало вас приглашать.

Ее слова укололи меня, и я обиделся.

– Да, но мы оба понимаем, почему вы пригласили.

– Вот как?

В такси меня использовали в качестве подсадной утки, чтобы отвлечь внимание от них с Тристаном. Вчера по агентству пошел слух, что мы собираемся вместе провести выходные.

– Это ваша идея или Тристана?

– Тристана? При чем тут Тристан?

Убедительная игра. Я сделал глоток арманьяка.

– Забудьте.

– Нет уж, объяснитесь. Я желаю знать, что у вас в голове.

– В голове у меня вот что: раньше я сомневался насчет ваших отношений, но теперь сомнений не осталось.

Я ожидал, что Эди станет возражать, но она вздохнула и отвела взгляд.

– Я вас не осуждаю, Эди.

– Не хватало еще выслушивать упреки от типа, который затащил в постель сестру своей девушки!

На язык напрашивалось нечто такое, что Эди никогда бы не забыла и не простила, и я, прежде чем ответить, переждал мгновение.

– Считайте, что это на моей совести, если вам так легче.

Она опустила голову.

– Господи, какая же я дуреха!

Я сжал ее руку.

– Давайте прекратим этот разговор.

– А если я хочу?

– Утро вечера мудренее. У меня голова забита совсем иным – семейными делами.

– Надеюсь, ничего серьезного?

– Разумеется, нет, – солгал я.

Мы расстались в полутьме около лестницы, потому что я хотел проверить, как себя чувствует в гостиной Догго.

– Обнаружен коротышка с черным поясом, – произнесла Эди, и я улыбнулся.

– Понравилось?

– Но не тогда, когда было сказано. – Эди неожиданно поцеловала меня в щеку. – Спасибо, что стали защищать меня.

– Когда-нибудь я вас все-таки разгадаю, – пробормотал я ей в спину, пока она поднималась по лестнице.

– Не обольщайтесь, – послышался ответ из темноты.

Догго спал на диване в гостиной, но, почувствовав мое приближение, пошевелился.

– Как дела, пес? – Я опустился около него на диван и нащупал в длинной шерсти ушей пару колючек. Значит, Эллиот и Сибелла сдержали слово и исправно выгуливали его по местным просторам. – Совсем тебя уморили.

Когда я направился из гостиной, Догго пошел за мной тенью и, стоило мне закрыть дверь, пролаял раз, потом еще.

– Тихо… – прошептал я, приоткрывая створку, и он тут же пролез в щель и, стоя в коридоре, вилял спутанным, мохнатым хвостом и смотрел на меня своими печальными глазами.

– Хочешь со мной? Ладно.

Догго спал, а я нет. Лежал на спине и сквозь одеяло чувствовал, как он всем своим весом навалился мне на бедро. Мое присутствие успокаивало его, и когда я передвинул ногу, он тоже подвинулся, чтобы снова прижаться ко мне. Мне пришло в голову, что Догго привык к этому – спал с бывшим хозяином на кровати, – и, только притеревшись ко мне, потребовал от меня того же. Пес подергивался и во сне поскуливал. Что ему снилось – прошлая жизнь?

Странно, но я и раньше не переставал об этом думать. Что я знал о прошлом Догго? Лишь то, что сказала мне Клара. Догго – не бродячая собака. Он явился из хорошего дома. Это подтверждало его поведение: в нем не чувствовалось ни раболепства, ни страха, ни надлома. Догго был не из тех несчастных собак, вызывающих раздражение существ, которые дрожат от предвкушения хотя бы капли внимания. Да, ему нравилось, когда его ласкали, но как только ласка надоедала, он не стеснялся остановить навязчивого хозяина пристальным взглядом. Я его уважал за это. Догго держался спокойно, но не надменно, сознавал, что умен, но не выставлял свой ум напоказ и очень трогательно заблуждался в том, каким его видят со стороны. Если бы потребовалось сравнить пса с литературным персонажем, я бы назвал Эркюля Пуаро.

Эркюль! Ну, наконец! Вот подходящее имя для моего малыша. Только с французским, а не с английским произношением. Эркюль навевает мысли о греческом герое и его двенадцати подвигах, где потребовались храбрость и сила – два качества, которые я не сразу разглядел в псе. Эркюль – хорошо, но не так, как Догго.

Я положил руку ему на спину, но очень осторожно, чтобы не разбудить. И вскоре, ощущая его тело и медленное, гипнотическое колебание грудной клетки, крепко уснул.

Глава шестнадцатая

Мы завтракали под ослепительным солнцем на задней терассе. Завтрак оказался выматывающим не только из-за своей бесконечности, но и из-за разговоров. Одна тема сменяла другую, и беседа, не утихая, временами даже переходил в спор. Эллиот воспроизводил сюжеты из воскресных газет, а нам полагалось реагировать. В Пакистане беспилотник убил несколько невинных людей. Какое наше мнение о беспилотниках? Является ли война против талибов действительно войной, и каково определение справедливой войны? Существует ли вообще такое понятие? Как бороться с бесчеловечностью людей по отношению друг к другу?

– И жестоким обращением с животными, – добавила Сибелла. Она хоть и была вегетарианкой, это не мешало ей наваливать на наши тарелки бекон, сосиски и кровяную колбасу.

Заварили еще кофе, и разговор перешел на меня. Не совсем допрос, но близко к нему. Не знаю почему – я ведь почти не знал этих людей, – но меня понесло: я выложил им про брошенную дедом фразу в доме престарелых, резкое опровержение матери, ее вчерашний звонок и загадочное сообщение в голосовой почте.

– Скорее всего это ничего не означает, – таков был вердикт Эди.

– Бедняжка, – нахмурилась Сибелла.

– Все не так уж ужасно, – пожал я плечами, пытаясь отшутиться. – Вы не знаете моего отца.

– Похоже, вы его тоже не знаете, – усмехнулся Эллиот.

– Папа!

– Я только хотел привнести в наш разговор немного легкомыслия.

В конце сада стояла шаткая скамейка, повернутая спинкой к кирпичной стене, увитой старой, полной налившихся бутонов, готовой зацвести розой. Глаз, как на экспертизе, схватывал все детали, будто я был следователем, впервые осматривавшим место преступления. Я понимал, что в данной точке мир изменится навсегда, и радовался, что рядом со мной на скамье сидит Догго.

После нескольких звонков мне ответил Найджел.

– Сейчас, старина, она рядом, – произнес он с псевдоаристократическим распевом. Я понял, что они на улице, наверное, поблизости от бассейна – прожариваются под испанским солнцем до хрустящей корки.

– Дэнни! Ну, наконец! Ты получил мое сообщение?

– Извини, телефон был выключен, меня пригласили на свадьбу.

Мать пожелала узнать, где именно в Чилтерне я нахожусь и значит ли то, что я туда приехал, что между нами с Эди что-то намечается. Ее вопросы не походили на предисловие, когда человек старается взять себя в руки, чтобы перейти к основной, довольно опасной теме. Судя по всему, матери было действительно любопытно, хотелось поболтать, и в итоге мне пришлось напомнить ей:

– Мам, ты сказала, что у тебя для меня есть нечто важное.

– Никак не могу найти записную книжку с днями рождения. Помню, что день рождения Алисы уже близко. Эмма убьет меня, если я опять о нем забуду.

Я молчал.

– Дэнни, ты меня слушаешь?

– Ты была расстроена.

– Разве?

– Мне показалось, ты плакала.

Мать в самом деле плакала – она только что получила сообщение, что ее старинная подруга проиграла битву с раком груди.

– Ты должен помнить ее – Пат Коннолл.

Я помнил, но смутно. Из детских лет выплыло лишь широкое лицо с каскадом темных вьющихся волос.

– Вот теперь жду известий, когда состоятся похороны. Может, когда приеду, пообедаем с тобой?

– Да, конечно.

– Тронута твоим энтузиазмом, – пошутила мать.

У меня не хватило духу сообщить остальным, что́ она мне сказала. Они бы подумали, что я параноик (а разве нет?) или того хуже – фантазер. Поэтому состряпал версию, которая являлась не совсем ложью:

– Она на днях прилетит в Англию и хочет пообедать со мной.

– И все? – уточнила Сибелла, сверля меня испытующим взглядом.

– Да.

– Ни намека на то, правы вы или нет?

– Сиб, оставь бедного парня в покое! – воскликнул Эллиот. – Он не хочет разговаривать об этом.

– Раньше говорил очень даже охотно.

Эди многозначительно посмотрела на мать. Сибелла сдалась, но я понял: она что-то заподозрила.

Накануне я сказал Эди, что утро вечера мудренее, и она согласилась. Тема Тристана являлась табу. Подъезжая к Лондону, я не сдержался и заговорил о нем.

– Что вам сказать? Как есть, так и есть.

– Эди, он женат.

– Несчастливо женат. Вы обещали не судить меня.

– Я не осуждаю, только…

– Что?

– Не знаю. Наверное, встревожен.

– Не надо волноваться.

Вот и все – на этом разговор оборвался.

Глава семнадцатая

Я обрадовался, когда к кормилу вернулся Ральф. Да, в нем было нечто нелепое и комическое, напоминающее капитана Джека Воробья. Но он, по крайней мере, вызывал к себе уважение в отличие от Тристана, который требовал к себе уважения. К Тристану я теперь внимательно приглядывался. Раньше тоже не мог от него отмахнуться, но хотя бы удавалось задвинуть его куда-то на периферию поля зрения. Теперь не получалось – с тех пор, как убедился, что у него с Эди связь. Тристану не нравилось снова играть вторую скрипку. Это я заметил по его глазам, когда Ральф собрал нас на совещание по поводу рекламы «Варго».

«Варго» – новый хэчбэк компании… что до компании, об этом можно было только догадываться. Нам не дано было знать, кто из Большой французской тройки придумал новую машину. Предложение участвовать в телерекламе автомобиля поступило от торговой марки через маркетологов. Заказчики хотели, чтобы конкурирующие агентства подошли к теме без предвзятости, сосредоточившись исключительно на достоинствах самого товара. Проблема состояла в том, что все достоинства заключались внутри «Варго» – автомобиля нарочито некрасивого: кургузого, приземистого, совершенно не в духе современного дизайна. Да, он был чрезвычайно экономичным и мог похвастаться множеством всяких устройств в стандартной комплектации, но снаружи производил впечатление какой-то несуразности, нескладного куска металла, предназначенного доставлять пассажиров из точки А в точку Б.

– Ну и кому придет в голову купить его? – спросил Ральф.

– Вот именно, кому? – подхватил Тристан.

– Чудаку, у которого больше денег, чем здравого смысла, – предположила Миган.

За столом совещания нас собралось одиннадцать человек: три творческие группы, Патрик, пара сотрудников, ведущих счета и организующих рекламу (Дамьен и Лотти), плюс Ральф и Тристан. Телевизионный рекламный ролик нового автомобиля стал бы предметом гордости такого маленького агентства, как наше, однако Тристан считал, что нам лучше отойти в сторону. Он не сомневался, что «Варго» обречен – не только с треском провалится, но будет высмеян. Не нужно, чтобы нас с ним ассоциировали.

– Пораженческая чушь, – усмехнулся Ральф. – «БМВ» пятой серии в состоянии продать любой – это все равно что ехать по набитой колее. Попробуйте найти рынок для подобного уродца – именно так зарабатывают долговременную репутацию. Черт возьми, эта машинка будет кормить нас до гробовой доски, если мы подадим ее как надо и выведем в свет.

Послышались нервные смешки, лицо Тристана стало темнее тучи.

– Вот-вот. Ключевое слово здесь «если». Я все же считаю, что «Варго» – палка о двух концах.

– Возражение должным образом зафиксировано, – продолжил Ральф. – А теперь все за работу. И будьте любезны, ответы к среде на почтовой открытке.

Как только совещание закончилось и мы собрались у бильярда в творческом отделе, начались обсуждения того, как Ральф устроил публичную головомойку Тристану. Я даже посочувствовал ему – главным образом из-за Эди. Любой женщине было бы неприятно слушать, что коллеги смакуют подробности того, как поставили на место мужчину, с которым она спит. Позднее, когда мы находились в кабинете одни, Эди заявила, что не нуждается в том, чтобы я защищал Тристана, даже если сама она этого сделать не может. Мне стало обидно за мои отправленные в мусорную корзину добрые намерения.

– Хорошо, скажите, что мне говорить?

– А не лучше ли говорить то, что думаете?

– Вам не нравится слушать то, что я думаю.

Сколько бы я ни уверял Эди, что не осуждаю ее, я осуждал ее. Не по части морали, а по части вкуса.

– Вы видите всего одно лицо.

– А сколько их у него?

– Да пошли вы, Дэн!

Догго, словно почувствовав напряжение, пролаял с дивана, призывая нас к порядку. Мы повернули к нему головы, переглянулись и улыбнулись. Обрадовались поводу прекратить перебранку.

– Надеюсь, вы измените о нем мнение после того, как завтра с ним пообедаете.

Я совсем забыл о предстоящем обеде с Тристаном, пока он не напомнил, сообщив, что заказал столик в новом модном ресторанчике в Ковент-Гардене. Это было внапряг, потому что я вызвался заплатить за обед и не сомневался, что он тоже не забыл об этом.

Столик был лучшим в ресторане – кабинка на двоих в самом центре зала. Перед встречей я специально перечитал главу, которую дал мне Тристан, и у меня не осталось сомнений, что писать он умеет. Слог безукоризненно выверен, чувствовалась легкость пера, но без легковесности, мешающей восприятию важности темы.

Тристан, казалось, искренне радовался похвале и пришел в восторг от предложенного мною подзаголовка: «Контрменеджмент: наука минимизации для максимальных успехов в большом бизнесе».

– Я зациклился на слове «теория», – признался он. – «Наука» емче и ярче.

Еще ему понравились слова «большой бизнес». Тристан считал, что обращается именно к этой аудитории.

Еду не приносили долго, но Тристан не сердился на нашу официантку – понимал, что виновата не она, а кухня. Оказалось, что в университетские годы он успел поработать официантом, и я уже начинал испытывать к нему симпатию и понимать, что́ нашла в нем Эди, когда его прорвало. Он и так не стеснялся в выражениях, но теперь, даже по его меркам, попер напролом:

– Если ты ее трахнешь, я тебя выгоню!

– Что?

– Ты меня услышал. Я об Эди.

– Признаюсь, я никогда не читаю то, что напечатано мелким шрифтом. Данный пункт есть в моем договоре?

– Не старайся. – Тристан напряженно улыбнулся. – Я в курсе, что ты о нас знаешь.

А я знал, что он блефовал. Эди заверила меня, что ничего ему не рассказала.

– Теперь знаю.

– Узнал раньше. Эди на выходных проговорилась. Или ты из нее вытянул. Не важно как. Важно, что я выполню свое обещание.

– Тристан, у меня нет желания переспать с ней.

– Все хотят с ней переспать.

– Сомневаюсь, чтобы Патрик хотел.

Он не оценил моей слабой попытки пошутить.

– Учти: что дарует левая рука, может отнять правая.

– Но только с согласия Ральфа, – слабо возразил я.

– Ральф не в том положении, чтобы противиться.

– Неужели?

Тристан пригубил кофе.

– Поставим вопрос так: «Индология» может далеко пойти, но не обязательно с Ральфом.

– Как это понимать?

– А вот так: мои слова не для протокола, а исключительно для твоих ушей.

Я его понял – высокомерного, жаждущего власти человека, которому было мало места за столом. Он хотел сесть во главе стола. Если у меня еще оставались сомнения, Тристан их развеял, заговорив о том, что структура компании устарела, и о своем ви́дении организации агентства, которое должно строиться на корпоративных началах и в котором ключевые сотрудники должны иметь свою долю. Пока он распространялся на эту тему, я думал, уж не такое ли предложение он сделал Эди: воспари со мной к звездам и богатей.

Тристан не забыл, что я обещал расплатиться за обед, а я, попросив счет, отправился в туалет. Не то чтобы мне туда хотелось – требовалось уединиться, чтобы послать сообщение Эди: «Берегись! Он знает, что я знаю».

Тристан ждал меня внизу. Он не сформулировал условия сделки, но я его понимал: Тристан подсластил угрозу и хочет купить мое молчание об Эди и мою поддержку против Ральфа. Поражало его поведение. Неужели его нисколько не трогает, что я знаю о его измене жене? Нисколько, если таким образом можно перетянуть меня на свою сторону. Неужели не волнует, что скажут коллеги, узнав, что он подсиживает Ральфа? Нет, коль скоро удастся совершить дворцовый переворот. Слепые амбиции Тристана производили сильное впечатление, но они были на самом деле слепы. Я почти оскорбился из-за того, что он так неверно обо мне судил. Конечно, Тристан не мог знать, что я разочаровался в нашем деле и думаю, как бы с ним расстаться, но неужели ему даже не приходило в голову, что могу встать у него на пути из принципа? Но зацепило меня в основном вот что: если он готов раздавить меня, то сумеет так же поступить и с Эди. А вот этого я не мог ему позволить.

Вернувшись к столику, я взглянул на поджидавший меня счет.

– Я в деле.

– Вот и славно.

Тристан усмехнулся, и мне захотелось вмазать ему по его идеальным зубам.

Когда мы возвратились из ресторана, Эди в кабинете не было. Они с Анной пошли выгулять Догго. Разносчик нашей почты, судя по всему, выучил еще пару имен и заслужил вознаграждение. Я услышал это от Джоша, который перехватил меня, когда я шел через дизайнерский отдел.

– Странно: он знает Миган по имени, но не желает ей ничего приносить.

– Поди пойми, – хмыкнул из-за стола Эрик.

Джош пытался нарисовать комикс на тему, которую я подбросил ему на прошлой неделе. Это не имело отношения к работе – старая идея, она уже давно вертелась у меня в голове.

– Джош, это гениально.

– Нет, чего-то не хватает.

Джош был хорошим художником, считавшим, что расплатиться с ипотекой может лишь тот, у кого есть твердый оклад. Абстрактная живопись маслом оставалась его увлечением, но он был также одаренным карикатуристом. Я понял это, подсмотрев его наброски в блокноте во время совещаний.

Идея воплотилась в трех умело нарисованных кадрах. Первый демонстрировал ребенка на высоком стуле в окружении пичкающих его едой родителей. Ребенок пытался что-то сказать: «М-м-м»… Обрадованная мать говорила: «Его первым словом будет «мама». На втором рисунке малыш тянул: «П-п-п»… Теперь в восторг пришел отец: «Он хочет сказать папа». На третьем карапуз с трудом выговаривает «Макдоналдс».

– То, что надо, – похвалил я. – В точку.

Исполнение получилось великолепным: сыплющаяся изо рта карапуза еда, выражение восторга на его лице, разочарование родителей – все передано простым росчерком пера. Эрик считал, что комикс можно послать в газету или журнал, например, «Частный взгляд». Джош не соглашался, но не по принципиальным соображениям. Он считал, что нельзя отдавать работу, если ею недоволен.

Девушки не просто сводили Догго на прогулку – он побывал в собачьей парикмахерской неподалеку от Шарлотт-стрит, где его вымыли, постригли и высушили. Он никогда не выглядел таким красивым и, сознавая это, вернувшись в агентство, вышагивал по кабинетам с гордо поднятой головой и собирал комплименты. Во мне проснулся инстинкт собственника. Я радовался, что в последние недели пес нашел путь к сердцам моих коллег, но чувствовал, что от этого наши с ним отношения начитают страдать. Он даже не пожелал, как обычно, повозиться со мной на диване – наверное, не хотел, чтобы я нарушил его новую прическу. Но его раздражение на меня не шло ни в какое сравнение с тем, что испытывала ко мне Эди. Это стало ясно, как только она появилась в кабинете.

– Не могу поверить, что вы ему сказали! – Эди имела в виду Тристана и мое сообщение по телефону.

– Я ему не говорил.

– Но я-то точно не говорила!

– Успокойтесь, Эди, он догадался. Не представляю как. Но, судя по всему, не слишком этим недоволен.

– Он очень боится, что о нас узнают.

– Ну, на мой счет ему не следует волноваться. И вам тоже. Я никому не скажу.

Эди со вздохом опустилась за стол.

– Как я расстроена, что вы о нас знаете. Теперь не будете спускать с меня глаз.

– Не надо было признаваться.

– Я не признавалась, вы из меня силой вытащили.

– Не пришлось стараться – вы сдались без боя.

– Правда, – кивнула Эди. – Видимо, потеряла чувство реальности.

Глава восемнадцатая

Все началось, когда у меня за спиной объявился Ральф и попросил следовать за ним. Дорога была недолгой – до кабинета Миган и Сета, где объяснилась причина сердитого молчания шефа.

Это лежало на ковре рядом со столом Миган.

– Ах! – Я наклонился разглядеть кучку.

– Собачье дерьмо, – прокомментировала Миган из глубины кресла.

– Уверены, что собачье?

– Чье же еще? Не Сет же навалил.

Я испытующе посмотрел на невинно сложившего руки Сета.

– Когда это случилось?

– Сюрприз ждал нас после того, как мы вернулись со встречи с «Марксом и Спенсером».

– Я думал, что к «Марксу и Спенсеру» ходили Клайв и Коннор.

– Не увиливайте от темы разговора, Дэн, – произнес Ральф. – Подобное недопустимо.

– Угроза здоровью и безопасности, – слезливо пожаловалась Миган. – Бог знает, какие смертельные микробы он нам оставил.

Я не сдержался и рассмеялся:

– Смертельные микробы?

– Загляните в Интернет, если не верите мне.

– Вы туда заглядывали до или после того, как наябедничали учителю?

– Избавьте меня от этого. – Миган, ища поддержку, посмотрела на Ральфа.

– Ко мне в кабинет! – приказал шеф. – Через пять минут. А это… – Он кивнул в сторону собачьей кучки, – убрать.

У меня в заднем кармане есть всегда пара пакетов, но, наклонившись, чтобы выполнить приказ, я понял, что что-то не так. С кучками Догго я успел познакомиться довольно близко. Хотя за последнюю пару недель они меняли цвет и структуру, поскольку все больше людей пичкали пса угощением, изначальная плотность субстанции оставалась почти неизменной: продукт был плотным и суховатым. В данной же кучке содержание влаги было подозрительно высоким.

– Чего тянете? – поинтересовалась Миган. Ее лицо застыло от отвращения, но я заметил в глазах довольный, торжествующий блеск.

Неужели ее работа? Но как ей удалось доставить продукт, не повредив его? Кучка идеальной формы и явно недавно произведенная. Ответ появился, когда моя рука в пакете приблизилась к калу. Он был холодным, слишком холодным. Даже не комнатной температуры.

Бескомпромиссная позиция Ральфа:

– Боюсь, ему придется нас оставить.

– Ральф, ничего же страшного не случилось – несчастный случай, один-единственный раз. Нельзя же так.

– Миган непреклонна.

– Мало ли что ей еще взбредет в голову?

– Осторожнее на поворотах, Дэн.

Странная нежность Ральфа к Миган коренилась в долгой истории их знакомства. Она была первым дизайнером, которого он нанял на работу, основав прошлое агентство. Поэтому я не стал доводить до сведения Ральфа свои соображения о том, что Догго здесь ни при чем, интересует Миган не сам по себе, а только в качестве кнута, которым она собирается наказать меня.

– Больше не повторится.

– Вы не можете этого обещать, – возразил Ральф. – Кстати, формально мы нарушаем договор об аренде, запрещающий нам приводить в помещения агентства животных.

– Раньше подобной проблемы не возникало.

– Потому что мы не знали, что существует такой пункт.

– Хотите сказать, что Миган ради нас с Догго изучила документ?

– Не важно, кто это сделал. Арендатор вправе вышвырнуть нас вон и сохранить за собой задаток. Вам понравится, если придется взять на себя расходы по нашему переезду в другое здание?

Я успел узнать Ральфа: если он уперся, с места его не сдвинуть. И встревожился:

– Но Догго сам по себе – ценное для агентства имущество. Люди к нему привыкли, им нравится, что рядом с ними такой пес. Даже Маргарет сменила гнев на милость.

– Я заметил. Вот почему надо немедленно проститься с ним, пока сотрудники не привязались к нему сильнее.

– Когда?

– До конца недели.

– Конец недели завтра.

– Значит, завтра.

Я предпринял последнюю попытку:

– Вы не можете с Догго так поступить. Он здесь расцвел. Ваше решение его сломит.

– Вернитесь за землю, Дэн. Он собака, с ним ничего не случится.

Но я понимал, что Догго придет в отчаяние и вместе с ним я. Пес не только составлял мне приятную компанию и создавал в жизни забавное разнообразие, он стал частью моего личного окружения. Мне хотелось сказать: «Если уйдет он, я тоже уйду». Но это только бы сыграло Миган на руку. Что же до Ральфа, я посмотрел на него и вспомнил, что недавно мне по секрету сказал Тристан в ресторане. И подумал: «Старый ты дурак, не исключено, что ты только что подписал собственный смертный приговор».

Эди разозлилась, когда я ей рассказал о случившемся. И пообещала натравить Тристана (ничего подобного неделю назад она бы мне не сказала).

– Не нужно, – отозвался я.

И озвучил свою версию, как Миган подложила в кабинет собачий кал, чтобы подставить Догго.

– Боже, какое дерьмо, – прокомментировала, вздохнув, Эди.

Мы специально задержались допоздна, чтобы уйти из дизайнерского отдела последними. Идея снять расследование на телефон пришла в голову Эди.

– За дело! – призвала она.

В маленькой кухне стояло ведро для мусора с откидывающейся крышкой. На самом его дне я нашел то, что искал, – выброшенный пластиковый пищевой контейнер. Из содержимого осталась маленькая кроха, но запах не оставлял сомнений – в контейнере переносили кал. Слабая улика совершенного преступления – любой стоящий защитник не оставит от нее камня на камне, но она бесспорно подтверждала мои подозрения: в этой посудине Миган доставила на работу замороженное собачье дерьмо. Именно замороженное. Только так она могла сохранить во время транспортировки форму кучки в первозданном виде. Я надел хирургические перчатки (купленные в «Джоне Льюисе» на Оксфорд-стрит) и переложил контейнер из мусорного ведра в запечатываемый пакет для холодильников.

– Так будет надежно. – Эди опустила телефон. Я не сообразил, шутит она или говорит серьезно, пока не увидел ее улыбку. – Храните как следует.

Мы втроем шествовали к Оксфорд-серкус, когда она спросила:

– Что у вас на сегодняшний вечер? Думаю, нам надо обсудить, как завтра разыграть Миган.

– Четверг – мой футбольный день. Играем шесть на шесть под эстакадой.

– Вы хороший футболист?

– Не очень.

– Значит, ваше отсутствие не будет критическим, если я приглашу вас к себе домой на ужин.

– Удивлюсь, если мое отсутствие вообще заметят.

Я покривил душой: играть впятером против шестерых тяжело. Ничего, переживут.

Я ошибался, когда представлял квартиру Эди апофеозом минималистской элегантности. Жилье выглядело так, словно в него только что вломились грабители. Повсюду разбросанная одежда, в каждом углу стопки книг. Съезжая, Дуглас увез с собой почти всю обстановку: шкаф, комод, сервант, книжные полки. Мы оба понимали, что это слабое извинение творившемуся в квартире хаосу. Зато Догго был на небесах от счастья: нюхал и фыркал, прокладывая себе путь через завалы. Я подумал, уж не учуял ли он запах Тристана?

Эди открыла бутылку приличного белого бургундского и показала, как по-настоящему готовить ризотто по-милански.

– У вас всегда в холодильнике домашняя курятина?

– А у вас?

– Молоко, масло. Я часто питаюсь вне дома.

– С Догго?

– На улице есть отличное местечко со столиками на улице. Там его хорошо знают.

– И никакой социальной жизни? – Эди озорно улыбнулась.

– Отчего же никакой?

– Расскажите мне о своих друзьях.

Так начался вечер. Я помешивал ризотто деревянной ложкой, а Эди лила в него что-то. Она была хорошей слушательницей. В ее интересе ощущалось нечто уклончивое: вопросы ставились так, чтобы я продолжал говорить о себе, о чем угодно, только бы увести разговор от нее самой. Пять лет вроде бы ничто, но вдруг этот срок показался мне большим. Когда тебе тридцать лет, большинство твоих друзей определились в жизни, нашли сферу деятельности, не сомневаются в выборе и делают карьеру. Эди сама указала на разницу: никто из ее знакомых никуда пока не пробился.

– Все изменится, когда в будущем году вы получите награду за дизайн и рекламу нашего лосьона для рта.

– Ладно вам… – скептически протянула она.

– Это непременно когда-нибудь произойдет.

– Ну и какие возникают ощущения?

– Кому не хочется немного признания? Мы же работаем не на благотворительность. Ощущения хорошие.

– Но?

– Из-за этой побрякушки даже незнакомые вам люди начинают желать вам провала.

– Ну и черт с ними!

Я улыбнулся.

– Вот это характер. Далеко пойдете.

– Надеюсь, вместе с вами.

Ее слова удивили меня. Неужели Эди почувствовала мое разочарование тем делом, которым мы занимались?

– Не вижу причин, почему бы нет.

– Зато я вижу.

– Эди, я понятия не имею, куда вы клоните.

Она положила половник и посмотрела мне в лицо.

– Прекрасно все понимаете. Между нами стоит он. Разве я не права? Подскажите, как мне поступить?

Внезапно я потерял дар речи и ощутил пустоту в голове – не был готов к такому повороту. Иногда тешил себя мыслью, но не мог представить…

– Порвите с ним.

– Порвать?

– Скажите, что между вами все кончено.

Глаза Эди затуманились.

– Я о Толстом Треве, – произнесла она. – Я думала… Сама не знаю, что думала.

Эди боялась, что я вернусь к своему прежнему коллеге, а я неправильно понял ее слова.

Мы посмеялись над ошибкой, но привкус неловкости не исчез. Его не рассеял даже приятный ужин – такого вкусного ризотто мне еще не приходилось пробовать. Догго получил собственную миску и в ней добавку в виде мозговой косточки. Быстро все проглотив, он от удовольствия залаял. У Эди был приготовлен для него подарок, но она никак не могла найти его.

– Знаю же, что он где-то здесь. – Наконец подарок обнаружился под диваном. Это была тонкая нераспечатанная коробочка.

– Что это?

– Кино.

В коробке оказался диск с картиной «Марли и я». Фотография на обложке изображала главных героев (их исполняли Оуэн Уилсон и Дженнифер Энистон). Они стояли, обнявшись, привязанные длинным поводком к золотистому лабрадору. Название что-то смутно пробудило во мне. А Догго, бросив взгляд на Дженнифер, бешено забегал кругами по комнате, затем встал и пыхтя смотрел на Эди.

– Угадала, – улыбнулась она.

Странное увлечение пса актрисой ни для кого не являлось тайной. Догго лег между нами на диван, положил морду на лапы и уставился в экран, лишь изредка поворачиваясь, проверить, что фильм нам нравится не меньше, чем ему. Картина оказалась неплохой: Дженнифер играла прекрасно, симпатяга Оуэн, как всегда, хорошо смотрелся. Это была не просто комедия. Пусть там было много собачьего – неисправимый пес Марли, который грызет мебель и терроризирует ухаживающих за ним людей, – но еще рассказывалась история молодой пары: как они шли по жизни и строили семью. Что же до финала, финал…

– Это что, слезы? – спросила Эди, когда на экране появились титры.

– Аллергия на пыль. Чем набит ваш диван?

Было поздно, настало время уходить. Догго получил диск и нес его в пасти. Эди спустилась с нами вниз, наклонилась и поцеловала пса в лоб.

– Спокойной ночи, Догго. Завтра длинный день.

– Мы так и не поговорили о Миган, как мне с ней поступить?

– Интуиция мне подсказывает, что вы сами справитесь.

Лампа в подъезде автоматически выключилась, и мы оказались друг против друга почти в полной темноте. Внутрь через веерообразное окно над входом проникал лишь слабый отсвет уличного фонаря.

– Спокойной ночи, Дэн.

– Извините меня… за мой ляп.

– Ерунда. – Эди улыбнулась. – Теперь и у меня на вас кое-что есть.

Да такое, что я не рассчитывал искупить вину.

Она чмокнула меня в щеку и открыла дверь.

– Такси не проблема, возьмете в конце улицы.

Она оказалась права – нам пришлось подождать всего минуту. Как только мы устроились на заднем сиденье, Догго отдал мне диск с кинофильмом и положил голову на колени. В его выражении появилось что-то грустное. Может, я ошибался, но мне показалось, будто его стали одолевать воспоминания из прошлой жизни. Я провел ладонью по его коренастому тельцу и отметил, что первое, что нужно сделать утром, – позвонить в «Баттерсийский дом для собак и кошек».

Глава девятнадцатая

Я решил, что Миган будет не такой подозрительной, если вести игру на ее поле. Поэтому Эди выманила Сета из кабинета. Она могла найти для этого сколько угодно предлогов, учитывая, как неровно он к ней дышал, но выбрала партию в бильярд, решив воспользоваться возможностью отыграться за прошлое поражение.

Они успели увлечься игрой, когда я бесшумно проскользнул за их спинами в дверь кабинета.

– Привет, Миган! Мы могли бы перемолвиться словечком?

– О чем? – Она сидела за столом и что-то писала. И лишь на мгновение покосилась на скрипнувшую дверь. – Нам не о чем разговаривать.

Я достал из пакета яркий сверток.

– Предлагаю мир.

– Не получится.

– Пусть не получится, но вы хотя бы откройте вот это…

Миган сорвала обертку, под которой обнаружился пищевой контейнер в пакете для заморозки в холодильнике.

– Спасибо. Это же «Тапперуэр».[6]

– Только, боюсь, уже бывший в употреблении. В нем транспортировали собачий кал.

– Я вижу, вам требуется помощь.

– А вам адвокат.

Сказано немного мелодраматично, зато в самую точку. Высокомерие исчезло с ее лица, и мне показалось, будто я вижу, как работает ее мозг за маленькими, глубоко посаженными глазами. Миган швырнула в меня контейнером.

– Никогда раньше не видела его!

– Вы будете это утверждать даже после того, как на нем найдут ваши отпечатки пальцев? – Я выдержал паузу, чтобы мои слова дошли до ее сознания. – Из мусорной корзины я извлекал его в резиновых перчатках. Мои действия были засняты, и запись можно представить в качестве улики.

– Это что, черт возьми, – эпизод из криминального телесериала?

– Вы придумываете правила, я только играю по ним.

– Да пошли вы!

– О вас, Миган, можно много чего сказать, кроме одного – что над вами смеются. Но если данная история выплывет на свет, вы станете посмешищем. Подумайте сами: подставлять собаку при помощи замороженного кала…

– А если я увидела на полу собачью кучу и убрала в контейнер? Но затем подумала: пусть люди видят, что творит эта несносная шавка, и выложила обратно. А контейнер выбросила в ведро.

– Недурная версия.

– Вы знаете, и я знаю. Но больше никто не узнает.

– Спасибо, именно это я и хотел услышать. – Я опустил контейнер в пакет и поднялся. – Да, вот еще что: хочу, чтобы вы были в курсе. – Отвернув манжету рубашки, я продемонстрировал прилепленный к запястью липкой лентой миниатюрный микрофон. Он обошелся мне в шестьдесят фунтов в магазине шпионских штучек на Портман-сквер. Лежавшее в кармане цифровое записывающее устройство потянуло еще на сто двадцать. Я с радостью отдал бы в десять раз больше, чтобы очистить честное имя Догго.

– Это низко! – воскликнула Миган.

– Вы серьезно собираетесь отчитывать меня за грязную игру? – Я открыл дверь. – Захотите продолжить разговор – я у себя в кабинете.

Ральф назвал это отсрочкой исполнения приговора. У Миган как будто изменилось настроение.

– Она больше не настаивает на своих обвинениях, – сообщил он.

– Неужели?

– Говорит, что не возражает, чтобы Догго приходил в агентство.

– Вот как?

Ральф, упершись локтями в стол, внимательно посмотрел на меня.

– Что вы такое сделали, Дэн? Деньги? Вы подкупили ее?

– О чем вы?

Шеф усмехнулся:

– Остается еще пункт в договоре об аренде площади.

– Этот пес – средство поддержания здоровой психики хозяина. Вряд ли он станет поводом расторжения договора об аренде.

Ральф откинул голову и расхохотался.

– Вы темная лошадка, Дэн. За вами нужен глаз да глаз.

– Не я тот человек, о ком вам следует тревожиться.

Он сразу помрачнел, и я тоже. Не собирался говорить ничего подобного.

– Продолжайте! – потребовал Ральф.

Эди решила, что мы должны отпраздновать оправдание Догго с шиком, поэтому после работы мы отправились через Ковент-Гарден в бар с видом на реку и Сомерсет-Хаус. Заняли удобные кресла на террасе, и Эди заказала два бокала шампанского для нас и тарелку сушеного мяса для Догго. Она захотела прослушать запись моего разговора с Миган. Когда началось воспроизведение, я удивился, как жестко я говорил. Неужели это мой голос?

– Вы прекрасно расправились с ней – изящно и твердо.

Я не стал признаваться, что чуть позже проделал такую же штуку с Тристаном. Ральф, узнав, на что намекал мне в ресторане его помощник, впал в задумчивость: значит, пройдет немного времени, и он лишится возможности распоряжаться в «Индологии»?

– Какое же он дерьмо, – наконец пробормотал он. – Спасибо, Дэн, я ваш должник.

Я не поверил, что Ральф, несмотря на свои обещания, не станет меня впутывать. Он из тех, кто может проговориться. А Тристан не дурак – сообразит, что я на стороне противника. Я до сих пор не понимал, почему так поступил. Может, из-за того, что после стычки с Миган кипела от праведного возмущения кровь? Какова бы ни была причина, я развязал войну и знал: если выпустить из бутылки этого джинна, обратно его не загнать.

– За Догго! – предложила Эди. – Пусть вечно разносит письма. – Мы подняли бокалы, и я готов был поклясться, что губы пса растянулись в улыбке.

Я сутки корил себя за свою невольную исповедь Эди, а она была невозмутима, словно намекая: пусть у нас все идет, как идет. Проблема заключалась в том, что мне не очень хотелось, чтобы все шло так и дальше, если это означало возврат к тому, где мы находились теперь.

– Вам не надо беспокоиться по поводу Толстого Трева и меня, – сказал я. – Наш альянс навсегда прекратил существование.

– Правда?

Я поведал Эди о трудном ужине с бывшим коллегой.

– Он считает, что работа привела его на край пропасти, и больше не вернется.

– А если передумает?

– Я тоже сделал свой выбор, и он в вашу пользу, – проговорил я и, сообразив, что Эди могла неправильно понять мою фразу, добавил: – Я совсем не это имел в виду.

– Но вчера вечером имели. – Она озорно посмотрела на меня.

– Так нечестно. Я был пьян.

– От одного бокала вина? Мы только готовили ризотто.

– Вот именно. Приготовление ризотто всегда оказывало на меня странное воздействие.

Тем вечером Эди еще предстоял ужин, да и мне тоже – с Джеем и Лили, первая встреча после их воссоединения. Одно из их пятничных празднеств со множеством людей, сгрудившихся вокруг стоящего в кухне гигантского обеденного стола. А на завтрашнее утро у меня была назначена встреча в собачьем приюте, где я собирался выудить побольше информации о Догго. Узнав об этом, Эди спросила, нельзя ли ей составить мне компанию.

– Конечно, если вы свободны в половине двенадцатого.

– Свободна весь день, – ответила она. Что могло означать – хотя совсем не обязательно, что она приглашает провести субботу с ней. Посмотрим.

Джей всегда считался королем коктейлей. Приготовление коктейлей было для него больше чем искусством – алхимией. И поэтому его адская смесь называлась «Философским камнем». Ингредиенты хранились в страшной тайне; Джей поклялся, что откроет их только своему первенцу. Это означало, что приготовление «Философского камня» совершалось заранее, без посторонних, в серебряной чаше, и, строго говоря, напиток получался не коктейлем, а пуншем. Первый бокал был подобен шлепку мокрой рыбиной по лицу. Второй, как ни странно, казался нежной лаской. Я испытывал именно это, когда Джей хлопнул в ладоши, призывая к порядку на заднем дворе шумную толпу.

– У меня объявление! – Он покосился на стоящую рядом Лили. – У нас объявление. – Гости в предвкушении зашептались. Все подумали об одном и том же. – Не секрет, бывали у нас с Лили и неприятности. Но нельзя научиться кататься на велосипеде и ни разу не упасть. И сейчас я хочу сказать именно об этом. – Лили закатила глаза. – О велосипеде. Один из вас пристегнул велосипед к решетке соседа, и тот грозит вызвать полицию, чтобы его убрали отсюда.

Все дружно охнули. Джей пригнулся, чтобы увернуться от полетевшей в него коктейльной колбаски, которую мгновенно проглотил Догго. Последняя шутка осталась все-таки за Лили.

– Послушайте, друзья, неужели вы действительно верите, что я отвечу «да»?

Лили – хороший повар с претенциозным и разнообразным меню. На сей раз у нее была марокканская тема. И перед тем как на столе появились таджин, кускус и салаты, нам подали экзотические закуски и домашние лепешки. Джею удалось найти приличное красное марокканское вино (и водянистое белое совсем из другой категории). Прекрасная еда и добрые друзья – что может быть лучше? Я заметил, что был единственный без девушки, хотя две дамы сидели за столом тоже без партнеров – те были заняты на работе.

В прошлом месяце я залег на дно и теперь ждал неизбежных вопросов о Кларе. А когда они начались, откровенно признался, что она сбежала с подающим надежды киношником из Новой Зеландии. Новость быстро облетела стол, и меня стали жалеть: «Дэн, бедняга! Почему ты нам не сказал? Не можем поверить!»

– А я могу, – заявил Джей.

Я хотел ответить, что со мной все в порядке и я о Кларе больше не вспоминаю. Но приятели решили бы, что я просто хорохорюсь, поэтому выслушивал вопросы и издавал подобающие звуки, и разговор, слава богу, наконец перешел на другие темы.

Я знал, что уйду последним, хотя Чарли и Анна тоже решили сидеть до упора и развлекать меня. Мы прилично добавили виски, когда они, пошатываясь, нас покинули. Пока мы с Джеем устроили блиц по мытью посуды, Лили изображала диск-жокея и пыталась заинтересовать Догго теннисным мячом.

– Он не играет в мяч, – объяснил я.

– Собака не играет в мяч? – удивилась она.

– Он влюблен в Дженнифер Энистон.

Джей с безнадежным видом покачал головой.

– Вот что я тебе скажу, приятель…

– Не надо! – оборвала его Лили.

Он не обратил на нее внимания.

– Одинокий мужчина с собакой… просто мрак какой-то. Ты ведь на дух не переносил эту тварь, когда Клара притащила его в дом. А теперь, когда она свалила, носишься с ним, как дурак.

– Прекрати, Джей, – попросила Лили.

– Я спрашиваю: чем ты занимаешься? Сторожишь пса, пока Клара не вернется?

– Он теперь не ее, а мой.

Джей повернулся к Лили.

– Ты поняла? – И продолжал, передавая мне миску из-под салата: – Тебе, Дэн, от него никакой пользы, если решишь за кем-нибудь приударить. Был бы черный лабрадор, например, тогда другое дело.

Я узнал этот взгляд. Догго точно так же смотрел на Миган. «Ты нарываешься. Рискуешь, что я стану твоим врагом».

– Боже… – пробормотал Джей.

– Не обращай внимания, Догго, он этого не стоит. – Я присел на корточки рядом с псом и почесал ему морду. – Я знаю девушку, которая, как и я, считает тебя красивым.

– Дружище, она врет!

– Кто такая? – Интерес Лили сразу обострился. – Рассказывай.

Я рассказал им об Эди. Выложил почти все.

– Догго, – произнесла Лили, – похоже, твой хозяин влюбился.

– Нет!

– Колись.

– Разве что самую малость.

Джей, в сущности, простая душа, у него нет проблем с основными инстинктами, такими, как физическое влечение, и как только он увидел фотографию Эди в моем телефоне, я получил его благословение.

– Сногсшибательная девушка. Высший сорт. Действуй.

– Мне кажется, я успел все испортить.

И я поведал им о своем промахе накануне вечером, о Тристане. Я нуждался в руководстве, совете. А потом слушал и смотрел, как они мило хотя бы раз, в виде исключения, пытались прийти к согласию. Джей придерживался твердого мнения, что за женщин надо биться не на жизнь, а на смерть, и даже захватывать силой, если того требует ситуация.

– Это тебе не похищение сабинянок. – Лили повернулась ко мне. – Не слушай его, Дэн. Будь самим собой.

– И что, поможет? – усмехнулся Джей.

Глава двадцатая

Свою ошибку я понял, когда мы втроем оказались в кабинете Бет в «Баттерсийском доме собак и кошек».

– Я вижу, ему так и не сделали операцию.

Не следовало брать собаку с собой. А если уж взял, надо было оставить в коридоре с Эди.

– Он в процессе подготовки, – произнес я. – С тех пор как мы были у вас в прошлый раз, жизнь изменилась. Я получил новую работу. И Догго, по сути, тоже.

Я решил, что Бет умилится, услышав, что пес устроился офисным почтальоном.

– У него теперь собственный аккаунт в «Твиттере», – добавила Эди. – Анна из приемной помогла ему зарегистрироваться.

По выражению глаз Бет трудно было судить, что она думает о псе. Она испытывала к нему скорее не симпатию, а сострадание, как к малолетней жертве эксплуатации детского труда на каком-нибудь азиатском потогонном предприятии.

– Ну, выглядит он неплохо, – ворчливо признала Бет.

Договариваясь об информации, я весьма туманно обрисовал ее цель, и теперь мне требовалось выяснить, есть ли организация, которая может ее предоставить в наш век, когда все помешаны на защите любых сведений. Я намеревался все узнать у самой Бет – обаять и выведать. Но она, к сожалению, вспоминала нашу прошлую встречу не с такой теплотой, как я.

И бесстрастно выслушала мой рассказ о страсти Догго к Дженнифер Энистон. Я сказал, что эта странная любовь навела меня на мысль больше узнать о прошлой жизни пса, откуда он вообще взялся.

– Я понимаю одно – его не бросили на улице.

Перед Бет лежала папка с бумагами.

– Вы правы, его не бросили. Собаку привел к нам хозяин.

– Мне хотелось бы поговорить с ним. Ну, понимаете, заполнить кое-какие пробелы, что-то выяснить, например, что любит Догго. Как знать, может, его прежние хозяева захотят последить за Догго в «Твиттере», сохранив, таким образом, с ним связь.

Бет закрыла папку и произнесла:

– Не знаю, почему он привел его к нам. Что бы вы о нас ни думали, мы не устраиваем людям допрос. – Я вспомнил, что, когда был здесь в прошлый раз, сделал глупость, упомянув нацистов. Отсюда ее ледяной тон. – Наверное, не мог больше управляться с собакой, – продолжила Бет. – Или дело в деньгах. Хозяева тяжело переносят расставание со своими питомцами. Слез мы здесь вдоволь насмотрелись. Не уверена, что ему будет приятно напоминание о Догго.

– А вдруг? – улыбнулась Эди.

– Я не имею права разглашать личные данные, даже если бы хотела. Мы придерживаемся строгой конфиденциальности. Надеюсь, вы меня поймете.

– А если написать ему письмо? – предложил я.

Бет на мгновение задумалась.

– Что ж, это не исключается. – Она покосилась в сторону Догго. – Но лишь в том случае, если вы выполните свою часть договора. – Намек был ясен: кастрируйте пса, и я рассмотрю вашу просьбу. К счастью, первой из нас троих нашлась Эди:

– Хорошо. Большое спасибо. Как Дэн уже сказал, Догго готовится к процедуре.

Я понял: Эди что-то замыслила, заявив, что тоже решила взять себе собаку. Бет оживилась, готовая оказать нам подобную любезность. Пока мы спускались вниз, Эди прислала мне сообщение: «Позвоните мне по моему сигналу».

Псарня встретила нас жуткой какофонией звуков: лаем, повизгиванием и временами каким-то странным воем. Видимо, Догго стер из памяти все, что касалось его короткого пребывания в данном месте, потому что смотрел на выстроившиеся вдоль коридора высокие клетки с зарешеченными дверями и возбужденными обитателями скорее с интересом, чем с волнением. Здесь находились собаки самых разных пород и размеров. Мы успели посмотреть многих из них, когда Эди подмигнула мне. Я тайком набрал номер ее мобильного телефона и с изумлением следил за представлением.

– Мам, привет… Да, сейчас не лучший момент, я кое-чем занята. Это подождет? Конечно, мне небезразлично. Как его дела? Одну секунду. – Она прижала телефон к груди и с виноватым выражением лица повернулась к нам. – Никак не отвертеться. – Эди закатила глаза и, прежде чем отойти, прошептала Бет: – Ох уж эти матери. Сейчас найду место потише. Собаки? Ну да, собаки. Я тебе потом объясню. Говори, как он…

Ее игра была настолько убедительной, что, как только Эди скрылась из виду, я объяснил Бет:

– Ее отец недавно сильно ушибся.

Как я догадался, Эди поднялась взглянуть на досье Догго, которое Бет оставила у себя на столе. И теперь мы знали имя прежнего владельца пса – Патрик Эллори – и номер его мобильного телефона. Что делать с этими сведениями, следовало обдумать. Но по дороге через Баттерсийский парк и мост Альберта стратегию нам выработать не удалось. В Челси на Фермерском рынке мы нашли среди миниатюрных павильончиков столик на солнце.

– Вам надо было идти в актрисы.

– Хотела, – улыбнулась Эди. – Когда училась в выпускном классе, пыталась поступить в Национальный юношеский театр. Мне отказали.

– И сделали большую глупость. Теперь не знаю, смогу ли я верить хоть одному вашему слову.

Эди улыбнулась:

– Я очень старалась, пыталась пройти отборочный тур. Все знала, все понимала, но была скована, не сумела раскрепоститься. – Она глотнула пива. – То же и в отношениях с людьми. Так, по крайней мере, всегда говорили мои партнеры.

Я не хотел ничего слушать о Тристане.

– Однако с Дугласом вы провели три года, значит, что-то делали правильно.

– Два года – долгий срок. Это его слова, не мои. Но он был прав, мне потребовалось время, чтобы это понять.

Прежде я считал, что Эди бросила Дугласа из-за Тристана, но, кажется, их отношения прервались по обоюдному согласию.

– Позднее мы чувствовали себя скорее братом и сестрой. Никаких обид, даже когда он закрутил с моей подругой.

Проблема заключалась в том, что мы не могли откровенничать с Патриком Эллори. Он мог неправильно отреагировать, послать нас подальше, даже пожаловаться в собачий приют. Эди предложила, что позвонит она и, представившись сотрудницей «Баттерсийского дома», скажет, что новый хозяин Микки (это имя я никак не мог принять) хочет с ним связаться. Если Эллори согласится, я позвоню ему. Если нет, мы окажемся в тупике.

Эди набрала номер, но попала на автоответчик.

– Попробую позднее.

– Как он?

– Говорит правильно. Дружелюбно. Судя по всему, в возрасте.

Мне в голову пришла неожиданная мысль. Догго лежал, свернувшись под столом в тени.

– Где Патрик? – спросил я пса. Он поднял на меня ленивый взгляд, явно не тронутый звуком имени. – Патрик! – Снова ни малейшего проблеска узнавания.

– Странно. Он хорошо запоминает имена, – удивилась Эди.

Она предложила заглянуть в южнокенсингтонское отделение «Кристи» – проверить, нет ли там аукциона.

– В прошлый раз это нам помогло.

Да, тогда помогло. Вернувшись в агентство с продажи импрессионистов и современной живописи, мы придумали слоган рекламы полоскания для рта.

Старые афиши – искусство, конечно, не того уровня, но многие из лотов, представленных в галерее первого этажа, были французского происхождения, как и хэчбэк «Варго», над рекламой которого мы сейчас бились и пока не могли найти нужного варианта. Не могли не мы одни. Клайв и Коннор жаловались, что уперлись в стену, если только эти вечные нарушители спокойствия (сейчас они вели себя еще неистовее, чем всегда) не валяли дурака, чтобы ввести в заблуждение остальных.

Ральф знал, что делал, устроив в творческом отделе небольшой конкурс. Рассуждал об общем единении, но на самом деле заставил соперничать друг с другом. Все понимали: чья идея ему понравится в среду больше других, тот и получит работу. Миган все тщательно скрывала и явно взяла с Сета клятву, чтобы тот держал язык за зубами. Но я бы не удивился, узнав, что мы все идем к цели одним путем: сосредоточились на достоинствах в невзрачной обертке – малом расходе топлива и впечатляющей комплектации (включающей спутниковую навигацию и гарнитуру с беспроводной связью), предлагающейся в качестве стандартной. Слов нет – покупатель за свои деньги получал много приятных вещей, но стоило обратиться к внешнему виду машины, и цена вызывала слезы.

Старые афиши вдохновили нас с Эди своими стилизованными рисунками давно забытых французских ликеров, остроносых океанских лайнеров, несущихся вперед локомотивов и утопающих в пальмах курортов на Ривьере. Разница заключалась в том, что все они служили подтверждением превосходства соблазнительной силы стиля и моды над содержанием. Содержание же являлось той единственной картой, какую мы могли разыграть, продвигая такой непривлекательный, лишенный всякого шика автомобиль, как «Варго».

Эди первой указала на несоответствие. И как только прозвучали ее слова, старые плакаты больше не манили – скорее дразнили нас со стен. Впрочем, все равно пора было уходить. Эди еще записалась в парикмахерскую.

Я не знал другой женщины с такой же короткой стрижкой, как у нее.

– Наверное, просто подровнять?

– Там будет видно, – ответила она. – Представляете, до какой степени обритости я могу дойти?

– Как у Эллен Риппли в третьем «Чужом». Слабо́?

– Не слабо́.

Мы с Догго проводили Эди до станции метро «Южный Кенсингтон», где она еще раз попыталась дозвониться до Патрика Эллори, но опять включился автоответчик. Эди пообещала связаться со мной, если удастся поговорить с ним. И словно только что вспомнив, сказала, что завтра обедает с друзьями в пабе на берегу неподалеку от Ричмонда. Я, как назло, не мог составить ей компанию – тогда бы мне пришлось отказаться от обеда с матерью, приезжающей из Испании на похороны Пат Коннолл.

– Почему вы не сообщили?

– Решил, что слишком близко принял к сердцу слова деда.

Эди могла подумать, будто я просто храбрюсь, но это было не так. Когда мама позвонила в четверг, чтобы согласовать место и время нашего обеда, я по ее голосу понял: она не станет обсуждать со мной ничего более мрачного, чем то жаркое, какое нам подадут в ресторане.

Глава двадцать первая

Моя мать маниакально пунктуальна. Помня об этой ее особенности, я постарался прийти вовремя и поэтому опоздал не так сильно, как всегда. Двенадцать минут – результат лучше не бывает. А маме, как я заметил, данного времени хватило, чтобы пропустить «Кровавую Мэри».

Спиртное развеяло ее дурное настроение. Мать не хотела обедать в этом месте, но в их любимый с Найджелом ресторан – тот, что расположен неподалеку от отеля, где они останавливались, приезжая в Лондон, – не пускали с собаками.

– В жизни он лучше, – заметила мама, увидев Догго.

– Если хочешь, можешь погладить его.

– А надо, дорогой?

– Он чистый. Я вылечил его от блох. И давал лекарство от глистов.

– Ты сам? Своими руками? – удивилась она и даже неловко похлопала Догго по голове.

– Где Найджел? – спросил я.

Слабое оправдание, если в последний момент человек узнает о какой-то очень важной деловой встрече, от которой никак нельзя отказаться. Это заставило меня задуматься, в голову полезли неприятные мысли. Но вскоре они затерялись среди тревог и взбудораженности разговора о завтрашних похоронах Пат Коннолл и о призраках из прошлого, которых мать ожидала и жутко боялась встретить в крематории в Хартфордшире.

– Папа приедет?

– Не знаю. Думаю, что нет. Пат была одна из немногих, кто принял мою сторону, когда он ушел от меня к лесбиянке.

– Мама, Кэрол не лесбиянка!

– Не будь таким наивным, дорогой. Они маскируются не хуже гомосексуалистов.

В такие моменты разрыв между поколениями казался непреодолимой пропастью.

– Теперь никто так не говорит.

– Ты сам подбери слово, а мне пора приниматься за устриц.

Мама всегда любила выпить бокал вина – хлопок пробки в шесть часов вечера врезался в мою детскую память, – но сейчас заливала в себя «Сен-Веран» так, словно хотела потушить пожар. Я попросил ее сбавить темп. Она ответила, что старается. И этот загадочный ответ был первым знаком того, что́ надвигалось. Я подождал пару секунд, и следующая мамина фраза развеяла все сомнения.

– Я солгала тебе про деда, – пробормотала она.

– Про деда?

– Ты понимаешь, о чем я.

– Поясни.

– О том, что он тебе сказал. – Мать отвела взгляд. – Проклятый Найджел!

– Найджел?

– Он утверждает, что у тебя есть право знать правду. Но ничего хорошего из этого не получится. И теперь уже слишком поздно. – Она вытерла салфеткой навернувшиеся на глаза слезы.

Я словно окунулся в ледяное озеро. Опустил руку к Догго, и мне стало легче, когда по тыльной стороне ладони прошелся его шероховатый язык. Даже если бы я подобрал слова, неизвестно, получилось бы у меня произнести их вслух. Я видел, что матери тоже было тяжело.

– Извини, сын, – выдавила она.

– Кто? – спросил я.

– Этого я сказать не могу. Он не знает.

– То есть?

– Не знает, что ты его сын. Я должна сначала поговорить с ним. – Мама виновато покачала головой. – Надо было сделать это раньше. Собственно, я и собиралась, но посмотрела на тебя… и не получилось.

– Мама, ты должна рассказать мне.

И она рассказала – со сдержанным достоинством, совершенно не вяжущимся с ее историей. В конце семидесятых годов общежитие университета Восточной Англии представляло собой рассадник сексуальной распущенности. Я с удивлением узнал, что отец (мой отец?), всегда такой возвышенный, тоже вкусил запретный плод – любовь страстных студенток. Матери приходилось терпеть его плотские забавы – ведь право на единоличные отношения с партнером считалось буржуазным предрассудком, – и в некоторых она даже участвовала. Попробовала пару раз до того, как родилась Эмма, – нехотя, почти покорно, надеясь пробудить в отце ревность и остатки благопристойности. Потом, после рождения Эммы, попробовала еще раз, но не потому, что считала себя обязанной, а просто захотелось.

– Он был особенный. Молодой. Нежный. Очень привлекательный.

Я заметил, что хитросплетения памяти уводят ее от предмета разговора.

– Мама!

– У тебя тот же профиль. Мужчины с твердым профилем редко оправдывают надежды. Кто это сказал?

– Не знаю. Насколько молод он был?

– Писал диссертацию на отделении климатологии.

– Занимается наукой?

– Больше не занимается. Может, так, при случае. Он сделал себе имя в иной сфере.

– Доброе или плохое?

– Зависит от взглядов на политику.

– Университет Восточной Англии в 1982 году? Он, наверное, из левого крыла? Новая трудовая партия? Господи, я плод любви к Тони Блэру!

– Нет, – рассмеялась она.

– Тогда кто?

– Пока я не могу назвать имя. Сначала поговорю с ним. Ты ждал так долго, что еще немного не повредит.

– Ждать и тридцать лет находиться в неведении – совершенно разные вещи!

Услышав мой резкий голос, сидящие за соседним столиком люди подняли головы. Мать тронула меня за руку.

– Ты был плодом любви. Я понимала, что делала, ты появился на свет не по ошибке. Это было безрассудство. Господи, какое безрассудство! Но я хотела иметь от него ребенка. И чувствовала, он хотел того же. Просил меня уйти от твоего отца… от Майкла.

– Так почему ты не ушла?

– Не знаю. Боялась, наверное, боялась, что это его свяжет. Он был совсем молодым, но с большими задатками. И еще Эмма. Не забывай об Эмме. Мы были семья.

– Она в курсе?

– Нет, никто не знает.

– Кроме деда и твоего проклятого Найджела.

– Благодаря проклятому Найджелу мы сейчас ведем этот разговор, так что, будь добр, прояви к нему уважение. Знаю, он не из тех людей, какие тебе нравятся. Однако Найджел – хороший человек, поверь мне, таких мало.

– Прости. – Я опустил голову.

– Ты прощен. Я же на прощение не рассчитываю. Не теперь, может, позднее.

Я был потрясен, мои мысли путались. Но не сомневался в одном: никогда мать не говорила со мной с таким чувством, с такой обжигающей откровенностью. Она даже выглядела по-другому, словно все эти годы ложь, подобно вуали, скрывала ее истинное лицо, а теперь я увидел ее настоящую.

Все прекрасно. Сообщать не о чем.

Нечто подобное я отправил Эди, поскольку обещал написать, чем закончился наш разговор. Правду сказать не мог – она захотела бы все обсудить, наверное, даже предложила бы встретиться после своей поездки в Ричмонд. А мне надо было прогуляться – ощутить под ногами землю, единственно незыблемое, на что я мог положиться.

Ответ Эди проявился в моем телефоне, когда мы с Догго входили в Гайд-парк со стороны «Уголка ораторов». «Отлично, но плохо для моей матери, которая надеялась на большее!»

Не придумав, что ответить, я стал слушать выступающих – обычную чушь, которую несут, стоя на коробках из-под мыла и лестницах-стремянках, свихнувшиеся на религии и всякие другие безобидные психи. Правда ли, что Джона Кеннеди убили, потому что он собирался обнародовать тайну катастрофы неопознанного летающего объекта в Розуэлле? Доказательства получились сомнительными. Ярче всех выступил красноречивый молодой человек, который, ссылаясь на авторитетные источники, заявил, что Саймон Коуэлл[7] возведен в ранг члена нового мирового порядка, зловещего тайного общества масонов, иллюминатов, евреев, иезуитов, банкиров и других неприглядных типов, столетиями тайно правящих миром. Он даже умудрился свалить в одну кучу трагедию башен-близнецов и глобальное потепление.

Было что-то вдохновенное в этом бесконечном нанизывании одной теории заговоров на другую. Истинному параноику подвластно все. И что совсем хорошо: по сравнению со всем этим моя история показалась скучной и заурядной.

Мы с Догго обходили Серпантин, когда у меня неожиданно возникло желание лечь. Растянувшись на спине в тени большого дуба, я смотрел вверх, пытаясь разглядеть в пологе толстых ветвей и веточек узоры со смыслом. Догго тыкался в меня носом и скакал вокруг. Он вел себя так впервые. Неужели захотел со мной поиграть? Или чувствовал мое плохое настроение и пытался подбодрить? Если так, то это ему не удалось.

– Простите, это ваша собака?

На меня сверху вниз смотрела женщина с золотисто-каштановыми волосами. Выражение ее лица не сулило ничего хорошего. Я с трудом заставил себя сесть.

– Извините, не понял?

Она показала на Догго:

– Ваша собака? Она стянула наш мяч.

Я заметил двух девочек с вельштерьером и мужчину, вероятно, их отца, осторожно подходящего к Догго, который держал в пасти теннисный мяч.

– Ну, будь хорошей собачкой – брось, брось мячик. – Догго отскочил дальше. – Мерзкая шавка!

Я пропустил оскорбление мимо ушей – имели право.

– Не беспокойтесь. Я сейчас верну.

Легко сказать. Я все-таки убедил Догго положить мяч, но как только потянулся за ним, он снова схватил его и юркнул у меня между ног. Мужчина сделал выпад, промахнулся и рухнул на колени.

– Догго!

Я долго гонялся за псом и звал по имени, прежде чем он согласился расстаться с добычей. Хозяин мяча остался глух к моим извинениям.

– Вы должны научить собаку слушаться, – заявил он.

Я повернулся к его дочерям.

– Правда, было весело?

– Да! – в один голос закричали они, радуясь, что посмотрели, как одна маленькая собачонка чуть не загнала двух взрослых дядек.

Я подал их отцу обслюнявленный мячик.

– По крайней мере, не зря провели время.

Догго подошел ко мне, когда мы остались одни. Он ступал медленно, с опаской. Но когда я опустился на колени, прыгнул вперед и позволил завалить себя на бок.

– Все в порядке. Спасибо тебе, приятель.

Пес лизнул меня в лицо, а я шутливо подул ему в шею.

Глава двадцать вторая

Когда утром в понедельник я пришел на работу, на столе меня ждал новый комикс и записка от Джоша: «На выходных кое-что подделал». Я невольно рассмеялся. Остались те же три кадра, но Джош добавил собаку на столе, явно срисованную с Догго! Еще он подправил выражение лица родителей, и теперь глаз больше привлекала реакция пса. Когда ребенок произносил «Макдоналдс», в изумленном собачьем взгляде возникала вселенская тоска, и создавалось впечатление, будто у маленького мудреца уже в печенках сидит эта модная молодая пара (дизайнерские очки отца – новая удачная деталь), жизнь которой никогда не пойдет так, как они планируют.

Эди рисунки понравились. Тристану тоже. Он казался немного не в духе.

– Хорошо провел выходные? – спросил Тристан.

– Неплохо. А ты?

– Что ты затеваешь?

Тристан был не из тех, кто любил поболтать о выходных днях. Он все знал и теперь хотел подловить меня. Я выложил ему все про нашу экспедицию в собачий приют.

– Чья это была идея? – поинтересовался он.

– Моя.

– Эди сказала, что ее.

– Идея была моя. Она спросила, нельзя ли ей составить нам компанию. Тристан, зачем ты затеял этот разговор?

Он придвинулся ко мне вплотную:

– Хочу убедиться, что мы поем с тобой с одного нотного листа. – Тристан настолько уверовал в себя, что не сомневался, что способен запугать меня.

– В чем дело? Я же твой ведомый.

Это ему понравилось – трусливый ответ и подобострастный кивок главному заправиле. Он положил руку мне на плечо, одаряя прощением.

– Расслабься. Просто проверял.

В выходные я испытал сомнения, что поступил правильно, предостерегая Ральфа против Тристана. Но теперь все сожаления исчезли. Я надеялся, что шестеренки завертелись, и Тристан сползает к пропасти. Эди говорила, что знает его с другой стороны. Вероятно, такая сторона и была, но беда в том, что из-за него я хуже думал о ней.

Эди я этого говорить не стал, но попросил сообщать, о чем она его ставит в известность, а о чем нет.

– Он уже дважды требовал, чтобы я держался от вас подальше.

– Дважды?

– В прошлый раз я вам не сказал – во время нашего обеда, это был первый раз.

– Что он вам сказал? – удивилась Эди.

– Сказал, если я завалю вас в постель, он меня уволит.

– Неужели?

– Поэтично, не правда ли?

Эди повернулась и посмотрела на меня.

– Дэн, я не в ответе за его психику.

– А мне всего лишь надо, чтобы меня оставили в покое. Чтобы он не совался со своей мордой, когда я готовлю себе кофе. Неужели это непомерное требование?

– Нет.

– Наверное, будет лучше, если мы перестанем общаться.

– Хорошо, – кивнула Эди.

– Исключительно по работе.

– Могу исключительно по работе.

– Договорились.

Несмотря на отчаянные усилия Догго, после вчерашнего обеда с матерью я не мог избавиться от напряжения. И Эди была не первая, кто ощутил на себе мою раздражительность. Когда утром в автобусе я хотел уступить место, меня наградили презрительной усмешкой.

– Это потому, что я женщина?

– Нет, потому что я джентльмен. Но если вам нравится стоять, нас это вполне устраивает. Правда, Догго?

Пес тявкнул.

– А вам лучше не знать, что он сказал.

Другие пассажиры посмеялись шутке.

Патрик Эллори позвонил после обеда. Я понял, что это он, потому что Эди внезапно превратилась в Аннабель Тикстон из «Баттерсийского дома собак и кошек». Суть их разговора сводилась к следующему: Эллори только что заметил пропущенные вызовы на мобильном телефоне, потому что до сегодняшнего утра находился за границей, и с радостью поговорит с новым хозяином Микки. Правда, Микки являлся псом его тети, так что он не знает, чем может быть полезным. К чести Эди, она, умерив свое любопытство, не стала усложнять ситуацию – Аннабель Тикстон, безусловно, в курсе данных деталей. И, наверное, множества других – ведь папка с делом Микки у нее перед глазами.

Записав номер Эллори, она передала бумажку мне.

– Теперь все в ваших руках. – По ее тону я понял, что она обижается на меня.

– Позже. Не сейчас.

– Не стоит благодарности, – с намеком проговорила она.

– Ах, извините. Спасибо. Вы снова были удивительно убедительны.

Эди пожала плечами.

– Я могу ошибаться, но у меня такое ощущение, будто его тетя умерла. – Ради Догго она понизила голос, чтобы не потревожить его сон на диване.

Вернувшись домой, я посмотрел в Интернете, могут ли собаки испытывать горе. Самое большое впечатление на меня произвел сюжет: на могиле хозяйки по-человечески рыдала сибирская хаски. Мне пришло в голову, что Догго, наверное, лишили даже этого. Вид могильного камня напомнил: нужно позвонить матери.

Трубку в номере отеля поднял Найджел.

– Привет, Найджел, это я.

– Дэниел, – промолвил он.

– Я благодарен тебе, что убедил маму открыться.

– Правда?

– Да. Я оценил.

– De nada, amigo.[8]

Когда к телефону подошла мать, я спросил про похороны.

– Ты когда-нибудь был в крематории? Бедная Пат! Ужасно! Фабрика! Вошел, вышел. Едва хватило времени для музыки. Некоторые изъявляют желание развеять пепел в мемориальном саду. Какой там пепел? Я заметила на цветочном бордюре среди роз кусочки костей. – Мать спросила, каковы мои ощущения.

– О, не совсем в своей тарелке.

– Понимаю. Я правильно поступила, что сказала тебе?

– Разумеется.

– Не слышу в твоем голосе уверенности.

– А если он не захочет со мной встретиться?

– Не исключено. Хотя я бы удивилась.

Она бы удивилась! А я бы оказался в каком-то странном подвешенном состоянии между двух отцов, один из которых упорно не замечал меня, а другой от меня отказался. После тридцати лет я не мог рассчитывать на счастливое воссоединение. Мать сообщила, что у него есть семья, дети, и я ни в коем случае не хотел нарушать их покой. В конце концов, этот человек – такая же жертва, как и я. До вчерашнего дня мы не знали о существовании друг друга. Нас роднило неведение. Мать не собиралась обманывать его, но знала, что делала, когда решила забеременеть от него. Новые обстоятельства ему вполне могли не понравиться.

– Очень трогательно, что ты подумал о деле с этой стороны, – заметила мать. – Ты всегда был деликатным.

Или я просто готовил себя к худшему? Мать сообщила, что мой отец сейчас в отпуске, но когда вернется, она, из уважения к его ситуации, поговорит с ним очень осторожно, дипломатично. И ей очень поможет, что я не собираюсь раскачивать лодку. Я ответил, что совершенно этого не хочу и не нуждаюсь в открытом признании и даже в тайных отношениях. Прошу лишь одного – возможности посмотреть в лицо своему биологическому отцу. Еще я решил, что больше об этом не надо знать никому – ни папе, ни Эмме.

– Серьезно, Дэнни? Ты уверен? – В ее голосе я уловил не только удивление, но и нотку облегчения.

– Какой смысл?

– Ради правды, – неуверенно предположила она.

– Я не хочу никаких потрясений. А ты?

– Что ж, это твое решение.

– Мое. А тебе спасибо, если все оставишь на мое усмотрение.

– О боже! – В трубке раздались громкие сдавленные рыдания.

– В чем дело?

– Каким ты стал…

– Клара говорила «бессердечным».

– Глупая девчонка! Однажды она проснется и поймет, кого потеряла.

Глава двадцать третья

– Вы ему еще не звонили? – спросила Эди.

– Вечер как-то очень незаметно промелькнул, а потом стало слишком поздно.

Эту версию я придумал, а на самом деле было вот что: к половине десятого, после долгого разговора с матерью я выдул почти всю бутылку «Риохи» и не хотел, чтобы Патрик Эллори услышал, что у меня заплетается язык.

– Звоните сейчас, – предложила Эди. – Я настаиваю.

– Вот как?

– Пошли, Догго, оставим этого Господина Безнадежность наедине с телефоном.

Он ответил на звонок одним словом: «Эллори», но оно было наполнено теплотой и шутливостью. Я мысленно представил англичанина в традиционном обличье – спортивного, способного все улаживать. Он был адвокатом и собирался в суд, но с удовольствием готов был поболтать о тете Джеральдине, бывшей хозяйке Догго.

– С приветом. Всегда такой была. Не нашлось ни одного умного или глупого мужчины, чтобы взял ее в жены.

Она всю жизнь провела в одном доме в Уондсуорте – большом имении с двойным фронтоном среди вольготно раскинувшегося сада, где и нашла Догго. Щенок дрожал в старом семейном бомбоубежище рядом с сараем, в которое тетя еще девчонкой забиралась во время войны.

– Когда я познакомился с ним, она уже две недели кормила его, но он все еще выглядел так, будто вот-вот умрет. Неизвестно, в каком состоянии его нашла тетя. Жена называла их странной парой. Так оно и было, вечно бродили вдвоем по своей старой развалюхе. Думаю, песик стал для нее кем-то вроде мужа, которого у нее никогда не было, единственным существом, какое она по-настоящему любила. Я радовался, что в конце жизни тетя обрела счастье. Вы меня слушаете?

– Да, да, простите. Это очень интересно. Что с ней случилось?

– Обширный инсульт. Догго поднял на ноги соседей. Когда приехала «Скорая помощь», пришлось ломать дверь, потому что все входы и окна были на замке. Во всяком случае, так показалось сначала. Но потом обнаружили, что одно из окон в крыше не закрыто. Из него пес по шиферу и выбрался наружу.

Высота там большая, и удар был крепким, хотя он приземлился в куст рододендрона. Больше некуда. Лишь куст мог спасти ему жизнь.

Эллори до сих пор переживал, что пришлось отдать Догго в «Баттерсийский дом собак и кошек». Но взять его в семью было нереально – там уже правили две кошки.

– Двоюродные братья тоже не захотели. Их больше интересовало, как бы побыстрее продать дом и выручить деньги. Но у меня одного есть доверенность распоряжаться имением. И я не позволю этого сделать, пока она жива.

– Простите?

– Таков мой принцип.

– Я не о том… Она не умерла?

– Разве я не сказал?

– Она жива? – изумилась Эди.

– До известной степени. – Эллори употребил выражение «хроническое вегетативное состояние».

– Но все-таки жива?

– Да.

Эди покосилась на Догго.

– Вы понимаете, что нам следует сделать?

– Нет.

– Обманщик.

– Эди, нельзя. Она – овощ. Вы же не хотите, чтобы он запомнил ее такой?

Она схватила меня за руку.

– Дэн, доверьтесь мне. Мы обязаны это сделать.

Я понимал, что Эди победила, но не хотел сдаваться без боя.

– Мы же решили, что станем общаться только по работе.

– Это и есть по работе. – Она улыбнулась. – Не забывайте, речь идет о почтальоне агентства.

Больница Святого Георгия в Тутинге представляла собой комплекс неказистых кирпичных строений. Как я заметил, удобно расположенных прямо напротив Ламбертского кладбища. Я остался с Догго, а Эди совершила первую попытку прорыва. Мы не надеялись, что нас встретят с распростертыми объятиями и пропустят с собакой в отделение инсультников. И оказались правы. Эди вернулась с сообщением, что право на вход в больницу имеют только собаки-поводыри и лишь в особых обстоятельствах. Таковы незыблемые правила в отношении животных.

– Мне хотелось спросить: распространяются ли они и на тех созданий, которые уничтожаются в этот момент ради медицинских исследований?

– Я и не знал, что вы активист борьбы за права животных.

– Видели бы вы меня в университете – я ходила в балаклаве.

План был простым: спрятать Догго в моем рюкзаке. Трудность заключалась в том, что он не желал к нему и близко подходить, не говоря уже о том, чтобы лезть внутрь. Чем упорнее мы убеждали его, тем больше он терял к нам доверие. Даже зарычал и предостерегающе прикусил мне руку. Я сказал Догго, что мы идем навестить Джеральдину. Она хочет увидеть его. У нее приготовлен для него огромный мешок с собачьими шоколадками. Никакого эффекта.

– Может, он страдает клаустрофобией? – предположила Эди.

Нет, тут было нечто иное. Пес ради Джеральдины спрыгнул с крыши, так неужели посидеть в рюкзаке такая большая жертва? Я достал телефон и набрал номер Патрика Эллори. Его аппарат переключился на автоответчик.

– Патрик, это Дэниел. Прошу прощения, что снова вас беспокою. Скажите, не знал ли Микки Джеральдину под каким-нибудь другим именем?

Мы погуляли по улице, затем обосновались в саду какого-то мрачного паба. Через час мы все еще торчали там, и даже у Эди энтузиазм исчез. Наконец, она согласилась бросить эту затею. Патрик позвонил, когда мы шли к станции метро «Тутинг бродуэй»:

– Вы совершенно правы – она всегда была для него Жа-Жа.

– Как актриса Габор?

– «Мулен Руж» был ее любимым фильмом.

Я дождался, когда мы вернулись на парковку у больницы, и спросил Догго:

– Где Жа-Жа?

Он напрягся, посмотрел мне в лицо, желая убедиться, что правильно понял меня.

– Пойдем к Жа-Жа.

Пес трижды пролаял и стал крутиться на месте. Я присел на корточки, поставил рядом рюкзак, и Догго без всяких уговоров запрыгнул внутрь вперед головой. Я развернул его и приложил палец к губам. Застегнутая «молния» скрыла его большие, полные надежды глаза.

Лифт поднял нас на третий этаж крыла, и там, взглянув на часы, я понял, что уже восемь вечера – в это время прекращают пускать посетителей.

– Расслабьтесь! – бросила Эди. – Предоставьте говорить мне.

Но никакие увещевания не помогли нам проникнуть к Джеральдине в отделение инсультников, потому что ее перевели в отделение интенсивной терапии. Там Эди попросила меня подождать за дверью. Я разговаривал с Догго через плечо, уверял, что ждать осталось недолго, и не заметил двух идущих по коридору санитаров. Когда они поравнялись со мной, я улыбнулся и произнес:

– Добрый вечер. – Санитары переглянулись, и я сообразил: они решили, будто я сбежал из психиатрического корпуса.

Вернулась Эди и сообщила:

– Все отлично: она моя бабушка, вы мой молодой человек, мы только что прилетели из Ванкувера.

– Что мы делали в Ванкувере?

– Понятия не имею. Просто пришло в голову.

– Может, мы там живем?

– Если хотите.

– Я слышал, что это прекрасное место: у воды, рядом горы, где можно кататься на лыжах. Так и вижу нас там. Давайте на этом остановимся.

– Дэн, полагаю, она не станет нас спрашивать.

«Она» оказалась дежурной сестрой – высокой, неулыбчивой, резкой в манерах, но не враждебно настроенной женщиной. На ее нагрудном значке значилось имя «Лидия». Сестра провела нас в дальний конец палаты. Когда мы проходили сквозь ряды больных, я ощутил, как завозился и стал извиваться в рюкзаке Догго, словно почувствовал присутствие витающих на грани жизни людей. Гул и шипение аппаратов искусственной вентиляции легких сопровождались отрывистой симфонией сигналов мониторов.

Там было столько людей, что никакая сила в мире не помогла бы нам выпустить из рюкзака собаку, чтобы этого не заметила одна из сестер. Но, к счастью, Лидия провела нас в комнатку с одной кроватью.

– В конце мы, насколько удается, обеспечиваем им уединение.

– Сколько ей осталось? – спросила Эди.

– Немного, хотя ваша бабушка настоящий боец. Она попала сюда в бессознательном состоянии, но мы научились ее понимать. – Лидия посмотрела на мониторы. – Вот, не хочет сдаваться. – Неожиданно она тепло улыбнулась. – Я вас оставлю с ней наедине.

Джеральдина не походила на человеческое существо – скорее напоминала долго плававшее в море, выброшенное на берег, обветренное непогодой, выбеленное солнцем бревно. Впечатление подкреплялось ритмичными вздохами вентилирующего легкие аппарата – словно волны накатывали на песок и отбегали назад. Но если не замечать прозрачную маску на губах и множество трубок, входящих в тело и выходящих из него, легко было понять, что в свое время она была красивой женщиной.

Я снял с плеч рюкзак и положил на край кровати. Выпустив Догго, сразу зажал ему пасть.

– Тихо!

Он все понял – разве есть что-то такое, что пес не способен понять, – и все же, увидев прежнюю хозяйку, не мог сдержаться и заскулил. Осторожно подошел и несколько раз лизнул в щеку. Ткнулся мордой в шею под правым ухом, с силой толкнул. Потом еще и еще. Пытался расшевелить Джеральдину, вернуть к сознанию. Я понимал, что у него ничего не получится – слишком далеко успела уйти его хозяйка. Повернулся к Эди. Та поняла выражение моего лица и покачала головой.

Догго дважды разочарованно тявкнул, прежде чем я успел успокоить его. Только я решил, что пронесло и его лая никто не услышал, как дверь отворилась, и на пороге появилась Лидия. Зорко окинув помещение, она заметила лежащего рядом с Джеральдиной Догго.

– Что вы себе позволяете? – прошипела она. – Уберите его отсюда.

– У них, кроме друг друга, нет никого на свете, – тихо промолвила Эди.

– Существуют определенные правила!

– Но есть и исключения.

Слова Эди не тронули сестру.

– Я вызову охрану.

Но в тот момент она, к счастью, покосилась на Догго и замерла. Пес смотрел на нее пустыми, лишенными всякой надежды глазами. Внезапно Лидия взглянула на монитор сердечного ритма. Ничего существенного: сердце стало биться немного чаще: 53… 54… 55… Теперь и Догго смотрел на монитор, но, вероятно, лишь потому, что мы все повернули головы к экрану. 58… 59… 60… Эди первой заметила движение.

– Ее рука…

Подергивание. Сокращение. Нет, ничего. Но вот опять. Нечто вроде конвульсии в высохшей кисти. Я взял эту руку, невесомую и хрупкую, как лапка только что оперившегося птенца, и положил на голову Догго.

61… 62… 63… 63…

Готов поклясться, пес тяжело вздохнул, когда зазвучал тревожный сигнал. Я успел заметить прямую линию на экране, прежде чем Лидия, щелкнув тумблером на аппарате, выключила пронзительную сирену. Догго, кажется, не понял, что произошло, пока не прекратил работу аппарат вентиляции легких, и он не почувствовал, как перестала подниматься и опускаться костлявая грудь Джеральдины.

Все взгляды устремились на него, прильнувшего к хозяйке и почти такого же неподвижного, как она. На мгновение я подумал, что Догго решил уйти вслед за ней по темной дорожке, но когда провел рукой по его спине от головы до хвоста, он поднял голову.

За моей спиной плакала Эди, и я не хотел поворачиваться – понимал, что тоже не сдержусь.

– Ничего подобного не видела, – произнесла Лидия.

Даже в полумраке палаты я заметил, как блеснули ее глаза, и сказал:

– Спасибо.

Сестра повернулась к двери.

– Кто вы на самом деле? – Но прежде чем я успел придумать какую-нибудь ложь, она покачала головой: – Не имеет значения.

Глава двадцать четвертая

Мне пришлось отвезти Догго в квартиру Эди.

– Странно, он кажется вдвое тяжелее, чем обычно.

Это были мои первые слова с тех пор, как мы взяли у больницы такси. Не знаю, что подумал о нас водитель – мужчине и женщине, сидящих сзади плечом к плечу в мрачном настроении, с собакой на коленях, словно свернутое рулоном старое одеяло.

Догго положили на диван и предложили бифштекс, который Эди припасла себе на ужин. Я сильно проголодался, и поскольку пес отказался есть, сделал то, что мы ожидали от него.

– Как стыдно! – посмеялась Эди. – Сейчас что-нибудь приготовлю.

Мы ели сырное суфле и зеленый салат при свечах за маленьким круглым обеденным столом.

– Никогда не видела, как умирают люди, – вдруг произнесла она.

– Я тоже. – И, положив вилку на тарелку, добавил: – Она будто не умерла, а куда-то улетела.

– Как шарик.

– Догго ее чуть-чуть подтолкнул, и она уплыла.

Эди посмотрела на свернувшегося на диване пса.

– Сегодня вечером его не надо трогать.

– Наверное.

– Оставайся.

– Могу лечь вместе с ним на диване. Есть лишнее одеяло?

– Извини, нет. Так что придется лечь со мной, – улыбнулась Эди. – Обещаю руки не распускать.

– А если Тристан узнает?

– Не узнает. Кстати, будет возможность обсудить нашу рекламу.

Со всеми событиями последних нескольких часов я совсем упустил из виду: завтра днем нам придется представлять Ральфу и Тристану наше ви́дение телевизионной кампании по продвижению «Варго».

Мы лежали в темноте: Эди в майке и трусиках, я – в трусах (без рубашки, потому что измял бы ее, а мне в ней завтра предстояло идти на работу). Мы действительно обсуждали рекламную кампанию, кое-что подправили, добавили пару избитых фраз, которые могли понравиться Тристану. Было непоздно, но мы оба устали, и я почувствовал, что засыпаю. Однако заставил себя бодрствовать: хотел продлить удовольствие – насладиться удивительной, сдержанной близостью от того, что мы вместе глядели в потолок.

– Я рад, что все получилось.

– Что именно? – спросила Эди.

– С работой.

– Я тоже. И все рады. Ты хорошо вписался в нашу компанию.

– Кроме Миган.

– Это правда.

– Вчера она просила отдать ей запись.

– Что ты ей ответил?

– Что я ее стер.

– Перестраховываешься?

– Я тебе тоже солгал… насчет обеда с матерью.

Эди повернула ко мне голову.

– Бедный Дэн.

– Никакой не бедный, все в порядке. – Мой голос дрогнул, и она поняла, что́ я на самом деле чувствую. Перекатилась на бок.

– Кто?

Я не мог назвать ей имени, поскольку не знал. Рассказал все, что мне стало известно, спокойно ответил на вопросы. Вскоре Эди соскользнула с кровати и прикрыла дверь.

– В данных обстоятельствах он может неправильно понять его, – пояснила она, залезая обратно под одеяло.

– Что именно?

– Я тебе сейчас покажу.

Эди придвинулась ближе, и через мгновение я почувствовал, как ее мягкие губы прижались к моим.

Глава двадцать пятая

Бог знает, что подумал обо мне Догго. Он стал свидетелем того, как я за месяц переспал с тремя женщинами. Я хотел ему сказать, что три женщины за четыре года – более точная характеристика моей сексуальной распущенности.

Утром пес почувствовал себя лучше, но не намного – сил хватило лишь на то, чтобы слабо махнуть хвостом, когда я опустился рядом с ним на диван. Я до сих пор сомневался, что мы поступили правильно. Да, Догго должен был проститься со своей любимой хозяйкой, но принесло ли это ему утешение? Воспринимают ли собаки тонкости финала?

Минут десять мы торжественно сидели друг возле друга, а потом в коридоре раздались шлепки босых нот, и в комнате появилась Эди. Она была в майке, но слишком короткой, чтобы что-нибудь скрыть.

– Доброе утро, мальчики. – Ее голос был еще хриплым со сна.

– Вот это картина. – Я ощутил внезапный прилив желания.

Эди опустилась на колени и поцеловала Догго в макушку. Повернулась ко мне, сжала ладонями лицо и нежно поцеловала в губы.

– Кофе?

– Неплохо бы.

– Тосты?

– Я не делаю тосты.

– Зато я делаю.

Еще она выжимала сок из апельсинов и подавала спелые манго. Догго получил консервированного тунца с вымоченным в молоке хлебом. Я обрадовался, увидев, что к нему вернулся аппетит. Учитывая, как мало я спал, моя голова должна была гудеть от усталости, однако я чувствовал себя свежим. Смотрел, как Эди заправляла в кухне, и спрашивал себя: не наблюдаю ли я то, что может стать частью моей жизни? Надежда проснулась во мне – пусть небольшая – после того, как рано утром Эди сказала, что, познакомившись со мной, она ни разу не спала с Тристаном.

– Неужели? – пробормотал я.

– Наверное, сразу поняла, что настанет день, и у меня появится возможность сказать тебе это. Вот и говорю.

– Я и понятия не имел.

– Потому что я боялась.

– Чего?

– Своих чувств. Боялась, что вернется Клара. И понимала, что ты пока не готов, что не удивительно после того, как она с тобой поступила. И я ждала, что было для меня даже хорошо, своего рода покаянием. Если взглянуть правде в глаза, я совсем не была паинькой. Только раз засомневалась. После свадьбы.

– После свадьбы?

– Когда Барбара сообщила, что ты не собираешься вступать в интимные отношения с коллегой. От этого, мол, у тебя развивается клаустрофобия.

– Я сказал ей по секрету, а она передала тебе?

– Не мне, моей матери. Они старые подруги.

– Эди…

Она прижала палец к моим губам, заставляя замолчать.

– Не надо. Я все понимаю. И думаю, что ты прав. Наверное, я тоже не смогла бы. Но теперь, по крайней мере, мы знаем, как это.

– Что?

– Как хорошо было бы, если бы мы не работали вместе.

– Но мне приятно работать с тобой. Нравится ехать утром в автобусе, зная, что скоро тебя увижу, и гадать, в чем ты будешь одета.

– Ты замечаешь, в чем я одета?

– Конечно.

– Это хорошо.

Время поджимало. Мы нарочно приняли душ по отдельности, словно репетируя поведение, которое предстояло разыгрывать на работе. Эди достала мне из шкафа рубашку, которую, уезжая, оставил Дуглас. И хотя она была не совсем в моем вкусе (я не люблю полосок и прошитые строчки), еще хуже было появиться в агентстве в том же, в чем приходил накануне. Орлиный глаз Маргарет из бухгалтерии непременно подметил бы это.

Парка рядом с домом Эди не было, и Догго пришлось заниматься своими утренними делами на тротуаре рядом со станцией метро «Пимлико». Я убирал за ним в пакет и выбрасывал в урну, когда Эди предложила разделиться. Пара наших коллег жила на южном берегу Темзы, и один из них – Тристан. Иногда она сталкивалась с ними на линии «Виктория», когда ехала на «Оксфорд-серкус».

– Не волнуйся, – успокоил я. – Мы сядем в автобус.

– Вот там остановка восемьдесят восьмого.

Угрюмые пассажиры торопились на станцию метро. Я решил, что целоваться на людях нельзя и, протянув руку, с шутливой официальностью произнес:

– Спасибо. Я получил истинное удовольствие.

Эди улыбнулась:

– Я тоже.

Глава двадцать шестая

После инцидента с собачьим калом Миган вела себя тихо, даже замкнуто. Но когда появилась перспектива новой рекламной кампании, опять стала громогласной и несдержанной. Я чувствовал, как от нее исходит самоуверенность. И подозревал, что она хотела, чтобы мы все ее ощутили. Действовала, как боксер, рекламирующий себя на пресс-конференции перед боем, чтобы таким образом деморализовать противника и заработать пару психологических очков.

Совещание назначили на полдень. То ли подействовала атака Миган, то ли сдали нервы, но Эди вдруг решила до начала встречи переделать все наши эскизы.

– Недостаточно энергичны.

– Они хороши, Эди.

– Именно хороши. Но не более.

Я не сопротивлялся. Обрадовался возможности посидеть рядом с ней за столом, прижиматься бедром к ее бедру, вдыхать аромат Эди и наблюдать, как она рисует. Нас прервали примерно через час. В кабинет ворвался Джош. Он был настолько возбужден, что мог едва говорить.

– Его берут! Наш комикс. Покупают!

– Кто?

– «Частный взгляд». Не только берут, хотят заказать еще в том же роде. Думают организовать страничку рассказов в картинках. Добропорядочные, либеральные тридцатилетние глазами их мудрой собаки. Решающей изюминкой стал пес. Он им очень понравился.

Мы повернулись к Догго, который, свесив голову, лежал на краешке дивана.

– Он здоров? – Джош тревожно нахмурился.

– У него была трудная ночь.

Не время праздновать победу и оценивать, что подобная сделка значит для Джоша, Догго и меня. Но я почувствовал, как приоткрылась дверь. Даже не дверь – люк аварийного выхода.

Через пятнадцать минут к нам заглянул Тристан и сказал, что Ральф еще не приехал, а совещание откладывается на полчаса. Покосившись на меня, словно его удивляло мое присутствие в этой комнате, он попросил зайти к нему в кабинет.

– Закрой дверь и садись. – Я устроился напротив него. – Симпатичная рубашка.

– Спасибо.

– Где ты ее взял?

Ложь далась легко:

– Подарок Клары.

– Клары? Тебе, наверное, было тяжело, когда она ушла?

– Да.

– Тогда ты поймешь, что я сейчас чувствую. – Тристан пододвинулся ко мне. – Дело в том, что я знаю эту рубашку. Видел раньше.

– Где?

– Не валяй дурака, Дэн.

Мгновение я взвешивал его слова, затем как можно спокойнее произнес:

– Это не то, о чем ты думаешь.

– Откуда тебе знать, что я думаю, дружок?

– Я не твой дружок, Тристан.

– Нет, но мог бы им стать. Теперь тебе придется узнать, что значит числиться моим врагом. Вам крышка. Обоим.

Я посчитал за лучшее не отвечать, ограничиться взглядом – пусть купается в своих презрительных насмешках.

– Ну, так как?

– Ты женатый человек, Тристан.

– Угрожаешь?

– Только хочу сказать, что будет очень неловко, если твоя жена каким-то образом узнает о твоих похождениях.

Глаза Тристана сузились:

– Ты так не поступишь. Не станешь вредить хорошей женщине, которая не сделала тебе ничего дурного. Такие, как ты, на это не способны.

Он был прав. Я не стал бы губить ее семейную жизнь, даже если бы считал, что это ей на пользу. Я развел руками и спросил:

– Так у нас с тобой все?

– Далеко не все. Но сейчас убирайся ко всем чертям из моего кабинета.

– Проклятие! – Эди возмущенно расхаживала по кабинету. – Он рылся в моих вещах, когда я не видела. – Она остановилась и повернулась ко мне: – Извини, не ожидала, что он на такое способен.

Я усилием воли отогнал от себя тошнотворную картину: голый Тристан роется в шкафу Эди, пока она принимает душ.

– Это может стать проблемой в одном случае – если ты хочешь, чтобы он к тебе вернулся.

Она замерла:

– Я тебе не лгала, Дэн: с тех пор, как ты появился в моей жизни, он стал мне не нужен.

Эди даже не представляла, как я этому обрадовался:

– Тогда придется вместе терпеть нападки.

Она помрачнела:

– Ты главное действующее лицо рекламной кампании лосьона. Он не сможет тронуть тебя.

– Ты так считаешь?

Мне в этот момент полагалось бы отделаться какой-нибудь бодренькой дешевкой, вроде: «Я ему не позволю!» Но я вовсе не был уверен, что сумел бы помешать ему тайно и постоянно мстить исподтишка.

Когда мы входили в зал заседаний, Тристан лучился улыбкой и источал дружелюбие, но его глаза, подкрепляя недавнюю угрозу, надолго задержались на мне. Я не был в этом помещении с тех пор, как Ральф и Тристан (и, полагаю, Эди тоже) беседовали со мной, принимая на работу, и меня поразило, как много всего произошло за прошедшие недели. После нескольких лет благостной инертности, по причинам, которые я не взялся бы назвать, жизнь внезапно пустилась галопом. Я натягивал поводья, но вместе с тем наслаждался безумным соединением страха и веселья, бьющим в лицо ветром. Мне казалось, я в безопасности, во всяком случае в том, что являлось для меня важным. Раньше у меня никогда не возникало подобного ощущения.

Ральф находился в озорном настроении. Хоть наша встреча была названа мозговым штурмом, он прекрасно понимал, что вывел нас на поле битвы.

– Ну-с, махинаторы, поглядим, достойны ли вы тех денег, какие я вам плачу.

Маленькая деталь, вероятно, она ничего не значила, но обычно он из уважения к Тристану говорил «мы». Я бросил взгляд в сторону Тристана и по мимолетному выражению лица понял, что у него в голове такие же мысли.

Первыми в очереди были Клайв и Коннор. Странно, но бесконечные часы перепалки и громкой ругани за закрытой дверью их кабинета дали жизнь очень мягкому, ненавязчивому подходу. Их ви́дение телерекламы, представленное эскизами Клайва в сопровождении нежной электронной музыки (фонограмму они принесли с собой), основывалось на неспешном рассказе о молодой паре (наш целевой сегмент рынка), путешествующей по миру на «Варго». Центральная идея заключалась в том, что мир трансформируется во что-то новое, как только они начинают взаимодействовать с автомобилем. Включают подогрев сидений – и зима уступает место весне, сдвигают шторку «солярия» на крыше – и вокруг волшебным образом распускаются на деревьях листья. Земля усыпана белыми цветами, но они превращаются в снежинки, как только начинает работать кондиционер. Пассажиры прикасаются к пункту следования на сенсорном экране навигатора и мгновенно переносятся на дикий горный склон, откуда любуются морем с заходящим гигантским солнечным диском и силуэтами армады древних галеонов под развернутыми парусами. Надпись гласила: «Варго». Дай волю мечте!»

Не совсем в точку, но неплохо. Процедура была такой: все представляют свои версии, а потом начинается обсуждение. Я кивком поздравил коллег, Миган осталась равнодушной. Она была спокойной и уверенной, когда они с Сетом занимали место Клайва и Коннора. Они подошли к делу с другой стороны: бешено меняющиеся кадры демонстрировали воскресный стиль жизни владельцев «Варго». Вот они просыпаются утром на своем занюханном чердаке после безумной ночи любви (или, если вспомнить рекламу восьмидесятых годов усилий по созданию семьи, смотря как воспринимать), едут на рынок, где вместительный багажник машины заглатывает все: от домашних пирогов до букетов цветов; общаются с друзьями при помощи беспроводной гарнитуры, петляя по впечатляюще неказистым кварталам; затем вырываются из городских джунглей на природу, где навигатор приводит их на уединенный речной пляж среди деревьев. Там они готовят пикник на четверых (заметьте, не на двоих) и вглядываются в русло реки. И в этот момент происходит крутой поворот событий. Река оказывается Северном, знаменитым своими приливными волнами. И с капризной волной к ним на досках для серфинга приплывают друзья, такие же, как они, красивые молодые люди. Веселье, смех. И финальный кадр с верхней точки: вечером четверо друзей, прикрепив доски к багажнику на крыше, уезжают в город. Надпись: «Варго»: зачем довольствоваться малым?»

Странная трактовка, не вяжущаяся с обычно высокими стандартами Сета. По-моему, он не сумел повлиять на концепцию ролика, который Тристан теперь встретил дружеским «Браво!». Я понимал: как бы он ни оценил нашу работу, он постарается втереть ее каблуками в грязь.

В нашем сценарии тоже присутствовала красивая молодая пара, только управляла автомобилем женщина (предложение Эди). Руки на руле: «Кожаный руль в стандартной комплектации». Ее спутник находит на экране навигатора цель поездки: «Навигатор в стандартной комплектации». Женщина щелкает выключателем: «Подогрев передних сидений в стандартной комплектации». И далее – парковочные сенсоры, низкий выброс вредных газов, поразительная экономичность – все в стандартной комплектации. И в последнем кадре слова: «Варго»: Хорошо, если все на уровне стандартов».

Как и следовало ожидать, Тристан в восторг не пришел. Даже изобразил на лице удивление. Ральф открыл обсуждение, поздравив всех и поблагодарив за работу, но было заметно, что он разочарован. Тристан поспешил сказать, что, по его мнению, лучший сюжет у Миган и Сета – в нем чувствуется энергия и шик.

– «Зачем довольствоваться малым?» – с сомнением протянул Ральф. – Фраза не соответствует яркому настрою зрительного ряда.

– Не вполне соответствует, – признал Тристан. – А если так: «Зачем довольствоваться водой, если можно пить вино?»

Ральф неожиданно громко расхохотался и повернулся к нам:

– Что скажете, ребята? Автомобиль и спиртное. Как бы не пришлось иметь дело с КРН. – Он посмотрел на Тристана. – Кстати, КРН означает: Комиссия по рекламным нормам.

Тристан прекрасно знал, что такое КРН, как и то, что сначала надо думать и лишь потом вылезать со своими предложениями.

– Ну, что-нибудь в этом роде, – обиженно промолвил он.

– Апельсиновый сок? – предложил Ральф. – Зачем довольствоваться апельсиновым соком, если рядом вода? Нет, не то.

В глазах Ральфа я прочитал не только сарказм, но и вызов Тристану. Атмосфера сгущалась. Тристан явно не понимал, что происходит. Зато понимал я.

Пока он обижался, Ральф продолжил обсуждение. У всех нас чего-то не хватало, наверное, самого главного, но мы не могли определить, чего именно. Ральфу понравился напоминающий сон сюжет Клайва и Коннора, но он показался ему сказочным, неопределенным, эфемерным. Нас он похвалил за игривое лукавство слогана: «Хорошо, если все на уровне стандартов». Но сомневался, что машину можно продать, соблазнив покупателя одними гаджетами и игрушками. Что же до подхода Миган и Сета, он считал, что опасно ассоциировать продукт со стилем жизни определенной группы людей, можно оттолкнуть остальных.

– Есть опасность, что эти остальные зададут себе вопрос: «С какой стати мне покупать автомобиль, который водят кретины?»

– Кретины? – Миган произнесла это таким тоном, словно сомневалась, что правильно расслышала слова шефа.

– Тебя это, возможно, не касается.

На губах Миган появилась снисходительная улыбка. Она так давно знала шефа, что не постеснялась заметить:

– Ральф, дорогой, вы почти вдвое старше тех людей, к которым мы обращаемся.

– Мне ли этого не знать, – усмехнулся он. – Но я еще способен за пятьдесят шагов почуять самодовольного, зазнавшегося идиота… Брута.

Не надо было перечитывать шекспировского «Юлия Цезаря», чтобы понять смысл того, что он сказал. Миган предала Ральфа, и он хотел, чтобы она знала: он ее раскусил.

Не знаю, что меня подтолкнуло – наверное, царящая в атмосфере комнаты едва сдерживаемая враждебность, ощущение, что вот-вот случится нечто мерзкое. В голове вдруг возникла картина: Атлон-Гарденс и бритый тип, оскорбляющий нас со своего балкона: «извращенец» (это меня) и «Квазимодо» (это Догго). И я сообразил, каким должен быть слоган.

– Дайте мне минуту, – попросил я.

За столом вздохнули с облегчением. Подумали: все, что угодно, только не то, что назревало в зале заседаний.

– Что такое? – удивился Ральф.

– Скоро вернусь. Поговорите пока без меня.

Последнее, что я заметил, выскакивая за дверь, – умоляющее лицо Эди. «Не оставляй меня с ними одну».

Догго чувствовал себя не в своей тарелке, и я оставил его в приемной. Секретарша посадила пса к себе на колени, а лапы положила на клавиатуру компьютера.

– Уже закончили?

– Не совсем. Мне нужен он.

– Но он сейчас в «Твиттере».

– Потом. – Я подхватил Догго на руки.

Отсутствовал я не более тридцати секунд. Если коллеги без меня и говорили, то это было незаметно по ледяному молчанию, окатившему меня, как только я с Догго в руках переступил порог. Я поставил пса посреди стола заседаний.

– Ну, что вы видите?

– Собаку, поедающую наше печенье, – пошутил Коннор.

Я отодвинул тарелку с печеньем и передал ее Эди. Догго недовольно посмотрел на меня.

– Нет, серьезно. Кто сейчас перед вами?

– Догго, – ответил Сет.

– Нет. Это маленькакя, страшненькая собачонка… наверное, самая некрасивая, которую вам приходилось встречать.

– Почему же «наверное»? – усмехнулась Миган, изогнув бровь.

– Помолчи! – бросил Ральф. – Кажется, я понял, куда он клонит.

Я легонько побарабанил пальцами по краешку стола. Догго подошел ко мне. Я погладил его по голове, почесал за ушами, и моя ласка переполнила его счастьем.

– Страшненький, но очень милый. Клайв и Коннор предлагают мечту, Миган и Сет – стиль жизни. Мы с Эди предлагаем всякие прибамбасы. Ни то, ни другое, ни третье не поможет продать машину. Мы как бы стесняемся «Варго». И зря, потому что…

– Неказистое может быть милым? – заинтересовался Ральф. – А конкретнее?

– Пока лишь слоган, – произнес я.

– Давай!

– «Хэчбэк от Нотр-Дам».

Сет рассмеялся и шлепнул ладонью по столу:

– Вот это да! И с французской изюминкой.

Миган осадила его взглядом.

– Пока это только идея.

– Тоже мне идея, – проворчал Тристан. – Ерунда какая-то.

– Смелая, рискованная и очень талантливая. – Ральф повернулся к Тристану. – Хочешь ты или не хочешь, но на этом стоит наше агентство.

– А мне не нравится.

– Ну, раз тебе не нравится, нам надо потолковать. – Ральф повернулся к нам: – Обед. Думайте, о чем мы с вами говорили. На сегодня все свободны. – Мы уже поднялись, когда он добавил: – Миган, задержись. – Начав работать в «Индологии», я видел Миган всякую, но ни разу встревоженную.

Как только дверь за нами затворилась, Коннор сердито прошептал с сильным ирландским акцентом:

– Кто-нибудь объяснит, что там происходит?

– Можно лишь гадать, – пожал плечами я.

В кабинете я успокоил Эди, сказал, что все это только политика и наши дела вскоре уладятся. А потом поинтересовался, какие у нее планы.

– Пойти домой.

– Давай.

– К тебе домой.

Погода за последние несколько часов изменилась: солнце прожгло облака, и теперь по улицам Сохо гулял горячий ветер. Мы взяли такси и поехали в «Китчен док» на Ледбрук-гроув. Эди ни разу там не обедала, а мы с Догго стали завсегдатаями – ресторан превратился в нечто вроде нашей личной столовой. Перестроенное здание пристани смотрело на Гранд-Юнион и имело высокую террасу, где посетители сидели под большими белыми навесами. Мы заказали макрель на гриле, и очень кстати пришелся бокал белого вина – я вспомнил, как мало спал прошлой ночью. Мы оба прекрасно понимали, что нам предстоит прямая дорога в постель.

Сначала я решил, что двое суток назад, уходя из дома, не запер дверь на второй оборот, но затем увидел в прихожей чемодан, и мое сердце екнуло.

Клара проверяла свою электронную почту за столом в углу. Услышав, что мы вошли, повернулась и поднялась:

– Дэниел!

– Клара!

По тому, как Клара была одета и подкрашена, я понял, что она хотела выглядеть как можно лучше. Она шагнула ко мне, но, увидев за моим плечом Эди, замерла.

– Клара, это Эди. Эди, это Клара.

– Рада познакомиться, – произнесла Эди.

Клара посмотрела на Догго, присела, протянула к нему руки и заворковала:

– Догго, Догго…

Было что-то нерешительное во взмахе его хвоста, когда он к ней подбегал. Да, пес узнал ее, но насторожился. И нервно обернулся на Эди, когда Клара принялась душить его в объятиях.

– Не могу поверить, что ты его сохранил. Он по-прежнему Догго? Не подыскал ему другое имя?

– Я вас оставлю, – сказала Эди.

«Да уж, пожалуйста», – прочитал я в глазах Клары.

– Хотя бы выпей кофе или просто посиди, – нерешительно предложил я.

– Нет, вам нужно побыть вдвоем.

– Я тебя провожу.

– Не надо.

Но я все-таки проводил Эди до входа.

– Миленький сюрприз, – усмехнулась она на лестнице.

– Извини.

– А она красивая.

– Эди, тебе не о чем беспокоиться!

– Я и не беспокоюсь. С какой стати? Девушка, с которой ты прожил четыре года, вернулась, выглядит так, словно сошла с подиума. – Эди остановилась. – Клара хочет вернуть тебя обратно, Дэн.

– Ты не можешь этого знать.

По лицу Эди пробежала тень разочарования.

– Неправильный ответ. Ты должен был ответить, что не хочешь, чтобы она к тебе возвращалась.

Я хотел это сказать, но слова застряли у меня в горле.

– Эди…

Она не обернулась – сбежала со ступеней и скрылась в глубине улицы. Я понимал, что Клара наблюдает за нами сверху из окна, и не желал устраивать для нее спектакль.

Когда я поднялся наверх, то не удивился, что инициатива начать разговор осталась за Кларой:

– Не слишком ли для тебя юная?

– Мы вместе работаем. Она моя коллега в агентстве.

С какой стати я начал оправдываться? Мне не в чем было извиняться.

– Работаете на дому? Нет рабочего места?

– Неприятности в конторе. Распустили после обеда.

– Дэниел, я женщина, она тоже женщина. Мне знакомо выражение ее глаз. Все нормально. – Клара шагнула ко мне. – Обними меня.

Всего один раз, сказал я себе. Ведь нам не удалось обняться, когда мы расставались. И ощущения оказались не такими неприятными, как я надеялся. Словно натянул старую перчатку или всунул ногу в старый ботинок.

– Я бросилась сюда прямо из аэропорта, – прошептала Клара мне в шею. – Прости меня, я была не в себе. – Тихо всхлипывая, она прильнула ко мне. – Ты должен простить меня. Пожалуйста, прости.

Я понимал: Клара обидела меня и причинила мне боль, четыре года невозможно вычеркнуть из жизни. С противоположной стороны комнаты на меня внимательно смотрел Догго. И хотя по его хмурому взгляду трудно было определить, что он думает, в его подобранной стойке сквозило нечто угрожающее. Я слабо улыбнулся. В нем ничто не дрогнуло. Стоял неподвижно, будто высеченный из камня, – моя совесть, мой советчик, мой ангел-хранитель. Почему же я так долго не мог понять? С ленивой циничностью подшучивал над Кларой по поводу ее Камаэля. Выслушивал, как Фрэн в доме сестры язвительно наставляла меня: «Ах, ты эмпирик. Может, ты слеп и не замечаешь свидетельств? Пытаешься разглядеть нимбы и крылья, а нужно искать нечто иное». Наблюдал, как лежащая на больничной койке изможденная бывшая хозяйка Догго обрадовалась, что можно, наконец, прекратить борьбу, и позволила себе уйти.

Я мягко отстранился от Клары, провел ладонью по ее волосам, смахнул большим пальцем слезы у нее под глазами. Ощутил себя очищенным, избавленным от всех дурных чувств к ней, вольным снова полюбить ее, но не так, как прежде.

– Это я, – произнес я в трубку.

– Поняла, – ответила Эди.

– Мне показалось, тебе будет интересно, чем закончилось дело.

– Не особенно, после того, как ты себя повел.

– Напомни, что я сделал неправильно?

– Ты должен был вышвырнуть ее вон, обвинив во взломе и проникновении в дом.

– Только в проникновении, – поправил я. – У Клары свои ключи.

– Надо было поменять замки.

– Ты права, но я представить не мог, что она вернется.

– Вот, вернулась.

– И опять ушла.

– Куда? – осторожно спросила Эди.

– Не знаю. Не слышал, что она сказала водителю такси.

– Ты где?

– Сижу у твоей двери с Догго и надеюсь, что ты дома.

– Оставайся, где сидишь.

Эди была в джинсовых шортах и майке с надписью «Пинк флойд», такой заношенной, что, наверное, досталась ей от отца. По ее глазам я понял, что Эди плакала.

– Что это у тебя?

Я потянулся рукой к щеке.

– Она дала мне пощечину.

– Хорошо, значит, мне не придется.

– Пожалуйста, если есть желание. Щека онемела, так что я ничего не почувствую.

Эди присмотрелась внимательнее.

– Крепко она тебе врезала. Похоже, у нее на среднем пальце кольцо.

– Бесновалась, как фурия. Даже хотела забрать Догго, ведь он формально принадлежит ей.

– Ну и как все вышло?

Я посмотрел на псенка:

– Догго, скажи, что ты сделал?

Он поднял смущенную мордочку.

– Не может быть! – изумилась Эди. – Он укусил ее?

– Так, попугал. Не до крови. Ну, может, чуть-чуть.

Эди подхватила собаку на руки.

– О, Догго, мой герой!

Он лизнул ее в лицо. Таким счастливым я его раньше никогда не видел.

Глава двадцать седьмая

Я сбился со счета, сколько раз переодевался с тех пор, как Эди разбудила меня поцелуем и чашкой чая. Примерил самый настоящий костюм (позаимствованный у Джея), куртку (специально купленную в универмаге «Селфриджес») с джемпером. Вниз надевал рубашки с воротником и галстуком, рубашки без галстука, разнообразные майки. В результате остановился на рубашке с пуговицами и водолазке. Но перед самым уходом из дома опять передумал.

Поэтому шел рядом с Догго в джинсах, замшевых полусапожках «чакка» и темно-синей рубашке с короткими рукавами. Финансист из заезжей в Штаты «еврошвали» в выходном прикиде – так прокомментировал мой вид Джей. Я уже повернулся, но он закрыл за мной дверь и запер на замок. А Эди помахала рукой с балкона и показала губами что-то подозрительно напоминающее «Я тебя люблю», хотя потом она станет все отрицать.

Наверное, следовало взять такси, но идти было не так далеко, и мне хотелось прогуляться через Холланд-парк. Казалось, ничего страшного не случится, если мы опоздаем на пятнадцать минут. Раньше я нигде не гулял. Этому тоже научил меня Догго. Он радостно бежал на поводке, озираясь вокруг и впитывая запахи и картинки города. Я же получал возможность помечтать или, как сегодня, собраться с мыслями. Но никак не мог отделаться от одной: мне надо было бы огорчаться недавним новостям – мы не завоевали права на телевизионную рекламу «Варго». Ральф рассказал, что заказчик дрогнул, начал колебаться, почти решился, но в итоге идея продвигать машину на рынке, рекламируя ее неказистый внешний вид, показалась слишком смелой. Мы до сих пор не знаем, кого они выбрали. Но кто бы это ни был, Тристан останется доволен. Последнее, что я о нем слышал: он неудачно пытался вернуться на прежнюю работу в «Кампанию». Хотя, наверное, не слишком огорчился. Он как кошка – всегда приземляется на все четыре лапы. Не удивлюсь, если книга Тристана станет бестселлером, его начнут нарасхват приглашать выступать и он будет грести деньги лопатой. Я даже надеялся, что так и произойдет. При его характере успех скорее всего утолит жажду мести.

Я все еще ощущал уколы вины, вспоминая о своей роли в его падении, но это, вероятно, оттого, что Ральф не уставал благодарить меня за то, что я предупредил его о захватнических планах Тристана. Не знаю, как именно поступил шеф с тем, что я ему рассказал, но моей информации оказалось достаточно, чтобы пресечь возню Тристана с советом директоров и в итоге нанести контрудар и ссадить с должности. Былая соратница Ральфа Миган тоже пала жертвой очищения, поскольку продала душу молодому претенденту. И ты, Брут…

Когда эти двое ушли, атмосфера в «Индологии» стала лучше. Мне стало это ясно до того, как ушел сам. Правда, своего ухода не почувствовал – мало там проработал. К тому же мы с Догго частенько заглядываем туда. Иногда Эди просит оставить пса в агентстве, и он снова целый день служит у них почтальоном. Догго любит находиться на публике, что слегка беспокоит, учитывая, как много ему уделяют внимания.

Наш комикс был опубликован и вызвал волну. Ну, если не волну, то рябь. Мы с Джошем бились над тем, как назвать всю серию, и меня до сих пор задевает, что фразу придумал он, а не я, по должности «творец слов», – «В ожидании Догго».

Одну страничку рассказов в картинках в неделю вряд ли можно назвать полноценной работой – даже для Джоша, который не бросил трудиться в «Индологии». Но я, когда не ломаю голову, создавая задел на будущее, пишу роман. Деньги станут проблемой, если книга не найдет издателя. Хотя у меня остается предложение Ральфа стать внештатным консультантом.

Эди преуспевает с новым копирайтером. Сет расцвел с тех пор, как Миган попросили вон. Он даже не сознает, насколько близко был от нервного срыва после девяти месяцев, проведенных с ней в ограниченном пространстве. Он закрутил роман с секретаршей из приемной, и я меньше беспокоюсь из-за того, что он поглядывает в сторону Эди.

Догго задержался окропить молодой кустик на южной стороне Холланд-парка. Я бы тоже, если бы мог, последовал его примеру – настолько разнервничался. Мы пересекли Кенсингтон-Хай-стрит и двинулись по переулку по направлению к Эдвардс-сквер.

Я бывал здесь пару раз, сидел с друзьями в пабе на юго-восточной стороне площади, но точно знал, что увижу – изучал картинки видов улиц в «Google». Здание имело четыре этажа: первые два снаружи оштукатуренные, третий и четвертый – кирпичные. Металлическая решетка балкона перед продолговатыми окнами на третьем этаже была увита глицинией (на фотографии она алела цветами, словно гроздьями винограда, но сейчас не цвела).

Я открыл воротца, пересек крохотный островок мощеного садика перед домом и поднялся по ступеням. Сердце в груди выстукивало замысловатую дробь, когда я посмотрел на Догго.

– Готов познакомиться с моим настоящим отцом?

Пес показал своим видом, что не возражает, даже очень хочет. И если он был готов, то был готов и я.

Мой палец потянулся к медному дверному звонку.

Примечания

1

Не трогай (ит.). – Здесь и далее примеч. пер.

2

Член детской английской организации для девочек от семи до десяти лет.

3

Услуга за услугу (лат.).

4

Трейнспоттинг – вид хобби, когда энтузиасты проводят время у локомотивных депо, на вокзалах или у железнодорожных путей и записывают серийные номера проходящих поездов и локомотивов.

5

Уникальное торговое предложение.

6

Товарный знак пластиковых контейнеров для хранения пищевых продуктов.

7

Английский телеведущий, продюсер, участник многих шоу.

8

Не за что, друг (исп.).

Content

Марк Миллз
В ожидании Догго

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Примечания