Карпов А.Е

Сестра моя Каисса

Двадцать лет спустя

Эта книга вышла в 1990 году, но в течение двадцати с лишним лет оставалась практически недоступной российскому читателю. Хотя и вышла она на русском языке, но в США, в нью-йоркском издательстве «Либерти», и в Россию, насколько мне известно, попало не более 500 экземпляров. Почему же эту книгу издали за рубежом, а не у нас? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно мысленно вернуться в то время – в 1990 год.

Уже пять лет, как Анатолий Карпов уступил шахматную корону Гарри Каспарову. И вот он в третий раз пытается ее вернуть. 12-й чемпион мира Карпов и 13-й чемпион мира Каспаров! Это был уже пятый матч между ними. А так как первая половина этого соревнования должна была состояться в Нью-Йорке, то издать новую книгу воспоминаний Анатолий Евгеньевич решил в этом городе. Она вышла как раз накануне матча.

Книга-исповедь. К такому жанру отнес 8-й чемпион мира Михаил Таль первое автобиографическое произведение молодого чемпиона мира Анатолия Карпова «Девятая вертикаль», выпущенное издательством «Молодая гвардия» в 1978 году. Затем последовали и другие книги такого же рода: «В далеком Багио» (1981) и «Завтра снова в бой…» (1982), где нет шахматных партий, а повествование ограничивается литературным описанием событий и размышлениями по этому поводу.

Но «Сестра моя Каисса» отличается от предыдущих книг тем, что ее писал уже зрелый человек, почти достигший сорокалетнего возраста, преодолевший главную шахматную вершину и уже сошедший с нее, т. е. получивший возможность взглянуть на все это со стороны и по-новому оценить не только шахматные, но и житейские ситуации. Причем литературный уровень этой книги значительно выше прежних. Как отметила критика, столкновения характеров, портреты великих шахматистов написаны Карповым поистине с мастерством писателя. И, пожалуй, никогда он не был столь откровенен. Правда, и обстоятельства того требовали. Слишком много было версий и домыслов по поводу не состоявшегося матча с Бобби Фишером и матчей с Гарри Каспаровым за шахматную корону. Но и что касается тех лет, что уже были описаны ранее, «Сестра моя Каисса» не является повторением предыдущих автобиографических произведений и сообщает ряд новых фактов.

Название ее звучит экстравагантно. Ведь Каисса – признанная шахматистами богиня, муза шахматной игры. И если она сестра, то получается, что автор тоже имеет божественное происхождение. Скорее всего, заголовок этот на совести писателя Игоря Акимова, кому принадлежит литературная запись книги. В связи с этим вспоминается название книги ранних стихов Бориса Пастернака «Сестра моя – жизнь».

Казалось альфой и омегой –

Мы с жизнью на один покрой;

Двадцать лет спустя

И круглый гол, в снегу, без снега,

Она жила, как alter ego,

И я назвал ее сестрой.

Так в одном из поздних стихотворений Пастернак прокомментировал то, как появилось это название. «И я назвал ее сестрой». И у Карпова Каисса – тоже названная сестра.

С тех пор прошло более 20 лет. В матче 1990 года, начавшемся в Нью-Йорке и закончившемся в Лионе, Карпов снова уступил Каспарову – 11,5:12,5. Но еще в течение ряда лет он показывал исключительно высокие результаты. В его активе – грандиозная победа на турнире в Линаресе (1994) – один из наивысших турнирных успехов всех времен – против лучших шахматистов своего времени: он победил с исключительно высоким результатом – 11 из 13 (+9!=4), что соответствует коэффициенту Эло – 3000. После распада прежней системы чемпионатов мира Карпов стал трижды чемпионом мира по версии ФИДЕ, выиграв матчи с Яном Тимманом в 1993 году, с Гатой Камским в 1996 году и первый чемпионат-турнир по олимпийской системе 1998 года, где в финале одолел нынешнего чемпиона мира Виши Ананда.

В 2002 году Карпов в составе сборной России участвовал в Матче века против сборной всего остального мира и показал результат лучше, чем у Каспарова и Крамника, из-за неудачного выступления которых сборная России в итоге проиграла. Правда, на Олимпиаде в Бледе в том же году Карпова в составе российской сборной уже не было. Но в декабре ему удалось победить Каспарова в неофициальном матче по быстрым шахматам, проходившем опять же в Нью-Йорке. Известно, что разница в возрасте особенно сказывается при игре в быстрые шахматы, поскольку с годами реактивность мышления замедляется. Казалось бы, у Каспарова все преимущества. Но матч закончился победой Карпова – 2,5–1,5 (+2–1 =1).

В 2005-м году Каспаров, разделив на турнире в Линаресе 1-2-е места с Веселином Топаловым, официально объявил о своем уходе из профессиональных шахмат. И вдруг через год он вновь встречается с Карповым за шахматной доской – в Цюрихе на турнире по быстрым шахматам, где кроме них принимали участие также Юдит Полгар и Виктор Корчной. 13-й чемпион мира заявил, что свое участие в турнире расценивает лишь как неплохое времяпрепровождение в отпуске. Карпов и Каспаров набрали по 4,5 очка и разделили 1-2-е места. В очном противостоянии никому из шахматистов не удалось одержать победу – дважды стороны соглашались на ничью. Замечу, что им не впервые пришлось разделить ступеньку пьедестала: в 1988 году они заняли 1-2-е места в чемпионате СССР.

Анатолий Карпов после завершения поединков в Цюрихе с улыбкой констатировал: «Победа была нужна каждому из нас, но не проиграть было важнее». Каспаров в свою очередь заметил, что партии с Карповым вернули ему славные воспоминания: «Наши поединки всегда были чемпионскими. Великие противостояния, о которых я всегда вспоминаю с удовольствием».

Когда в 2008 году Гарри Каспарова посадили в СИЗО за участие в марше протеста, Анатолий Карпов пришел навестить своего бывшего соперника, но послу доброй воли ЮНИСЕФ, члену Общественной палаты не удалось получить пропуск для прохода в здание ГУВД Москвы, где он хотел встретиться с арестованным. Посещение в итоге ограничилось лишь тем, что Анатолий Евгеньевич передал через охрану Гарри Кимовичу свежий номер журнала «64-Шахматное обозрение».

Это был переломный момент в их отношениях. Если до того Каспаров открыто утверждал, что ему говорить с Карповым не о чем, что их взгляды абсолютно противоположны, то после этого случая признался: «Солидарность чемпионов оказалась сильнее политических и личных разногласий!.. В новой системе координат его жест доброй воли перевесил все негативное, скопившееся за долгие годы нашего противостояния… Эта история заставила меня отношение к Карпову во многом пересмотреть, и в предисловие к книге о наших матчах (она как раз сдавалась в печать через пару месяцев после моей отсидки в СИЗО) я счел необходимым внести изменения… В этом пятитомнике я написал обо всех чемпионах мира и тех, кто был близок к Олимпу, но подняться туда не сумел. Проводить какой-то сравнительный анализ их силы я не хотел – все они уникальные, сделавшие неоценимо много для развития шахмат люди, поэтому в каждой главе, в каждой части, описывая своего героя, старался смотреть на мир его глазами и максимально полно осветить его вклад. Лучшую книгу я обещал написать о Карпове, и считаю, что пятым томом, в котором лишь два героя – он и Корчной, это свое обязательство выполнил».

В 2009 году, спустя четверть века после их первого матча они решили повторить великое противостояние и сыграть ряд матчей. Первый состоялся в Валенсии, где выиграл Каспаров со счетом 9:3. Карпов намерен был отыграться в следующем году в Париже, но матч в итоге не состоялся.

Вот так. Прошло время, и два великих шахматиста сошлись на том, что шахматы – это главное, а все остальное – лишь неизбежные атрибуты их бытия.

Но это уже было новое тысячелетие. Золотой век шахмат, который у многих ассоциируется с советским периодом нашей истории, закончился с распадом Советского Союза. Мы давно уже живем в другой стране, в другом обществе. Изменилось все, в том числе и отношение к шахматам, популярность которых резко упала. Но причины того, что стало со страной и нами, заложены были в XX веке. И, не поняв их, мы не можем нормально развиваться дальше и будем по-прежнему оставаться страной с непредсказуемым прошлым. Именно в прошлом кроются ответы на вопросы, которые задает нам настоящее. Поэтому так ценны воспоминания и размышления великих современников. Поэтому так востребована в наше время мемуарная литература.

В 2005 году московское издательство «Автограф» задумало оригинальный проект – цикл из четырех книг под общим названием «Автограф века». Проект задуман как публицистический памятник современной эпохи, созданный ее свидетелями и активными участниками. Откровения выдающихся современников, поданные в форме интервью, воспроизводят картину жизни российского общества на грани двух тысячелетий. При определении героев издатели исходили из того, что слава и признание личности являются результатом уникальных достижений, несомненной гражданской смелости и целеустремленности, реализованных как в профессиональном, так и в общекультурном масштабе. Издатели исходили из того, что именно такие люди – авторы современной истории.

Меня пригласили участвовать в этом проекте в качестве интервьюера и в частности поручили шахматный раздел, в который по плану должны были войти двое: Карпов и Каспаров. Но получилось так, что Гарри Кимович не захотел со мною встретиться (или же просто не понял значения этого очень серьезного издания), и среди 100 великих россиян, которые должны были войти в эту серию (роскошное издание этой книги вышло тиражом всего в 300 экземпляров, стоимость каждого – 60000 рублей), остался только один шахматист – Анатолий Карпов.

Я лично вижу в этом некоторую закономерность. Для миллионов людей на всей территории бывшего Советского Союза шахматы уже почти четыре десятилетия ассоциируются с именем Анатолия Карпова. Он шесть раз побеждал в соревнованиях за мировую шахматную корону и столько же – в составе сборной СССР на Всемирных шахматных олимпиадах. На счету российского гроссмейстера 166 выигранных международных турниров (включая два выигранных турнира летом 2012 года), и этот рекорд до сих пор не побит. Но Карпов – не только шахматист, но и выдающийся общественный деятель.

Во время интервью мы говорили не только о шахматах. Приведу из него несколько отрывков.

– Какова, на ваш взгляд, главная причина развала Советского Союза?

– В советское время мы жили в крепкой и стабильной стране, международный авторитет которой был неимоверно велик. Казалось, что СССР нерушим. Главная беда состояла в том, что за победами на международном уровне у нас забывали про внутренние проблемы. Неумение справиться с ними развязало внутренние конфликты, что и привело к развалу Союза. Власти показали свое безволие и бессилие, а экстремисты поняли, что Москва уже не та, и Союз не тот, и совсем распоясались.

– Как сказались изменения в политической системе на взаимоотношениях людей?

– Мы не уважаем себя и от этого бросаемся из одной крайности в другую. Сначала решили во всем следовать примеру США. Да, по части традиций бизнеса им нет равных, но в плане социальном они при всем своем богатстве уступают многим европейским странам. Бесплатное образование для нас уже в прошлом. Сельские школы закрываются. Больницы – тоже. И все это под видом реформ, которые, которые якобы жизненно необходимы. А к чему ведут реформы в нашем образовании? К сокращению общих знаний. А это национальная катастрофа. Что касается культурной жизни, то она, конечно, в советские времена была идеологизирована. Но она была серьезной. Сейчас же на первый план вышла попса. Изменились условия жизни, и изменились взаимоотношения людей. Ничего удивительного, что стала меняться и мораль. Но, признаться, я не ожидал, что в этом плане мы скатимся до такого уровня, как сейчас. Поистине бессовестная политика государства по отношению к своему народу привела к тому, что смертность у нас превысила рождаемость. Многие наши люди, увы, не понимают, что их собственное благополучие зависит от общей ситуации в государстве. Мало построить личный замок. Нельзя замыкаться на своих персональных заботах. Участвовать в жизни государства – значит заботиться о себе и своих близких.

– Можно ли в наше время, в компьютерный век, соблюдать христианские заповеди?

– Соблюдать, наверное, можно, но выживать с этим трудно. Современное общество, поклоняющееся Мамоне, слишком агрессивно. А бизнес слишком беспардонен. Современный человек формирует свое жизненное поведение не с точки зрения вечных ценностей, а с точки зрения практической целесообразности. Здесь, конечно, и компьютер свою роль сыграл. С одной стороны, это двигатель прогресса, а с другой – он слишком вторгся в нашу жизнь. Компьютер, конечно, ускорил созревание шахматиста: стало очень легко находить нужную шахматную информацию. А с другой стороны, вырабатывается инстинктивный посыл: что скажет компьютер? Но ведь творческий потенциал человека все равно выше, чем компьютерная память.

Перечитав книгу «Сестра моя Каисса», я обнаружил, что многие мысли высказанные в более позднее время (а мне неоднократно доводилось делать с Карповым интервью для различных изданий), уже заложены в ней. Он уже тогда понимал, что будет со страной и с нами. В этом и ценность этих мемуаров, в которых чувствуется дыхание тогдашней реальности. Это – тоже автограф века, только более расширенный. Ну, а тот автограф, что прилагался к интервью одного из ста великих россиян – несколько строк, написанных от руки, выражающие основную мысль, – выглядит вот так:

Человечество бодро перешагнуло в новое тысячелетие. Нас захватил научный и технический бум. Мы все дальше от духовности и морали. Не стишком ли далеко ушли?

Владимир Анзикеев

Глава первая

Что я мог понимать тогда? Ничего. Совсем ничего. Но добро и зло различал. А от этих людей шла такая тупая, такая бездушная волна зла, что даже я, несмышленыш, пережил потрясение. Поэтому, видать, и запомнил все-все, до мельчайших деталей.

(Как отделить то, что действительно видел, помню, что и сейчас стоит перед глазами, – как отделить это от семейных преданий, рассказов отца и матери, рассказов, которые моя фантазия перевела в зрительный ряд, в ряд образов, может быть, более ярких, чем сбереженные моей памятью? Как разделить – свое и опредмеченное памятью родителей?.. А может, и не стоит разделять? – ведь я никак не отделял себя от них. Я был и есть продолжение их – продолжение их тел, продолжение их жизней, продолжение их памяти. Пожалуй, это и есть ответ. И нечего терзаться над авторством: память нераздельна. Все, что могу достать из прошлого – мое.)

Помню пух. Он плыл в воздухе по всей комнате. Много-много белых пушинок. Медленных-медленных. Помню, как блестели штыки. Их было два. Две длинные белые смерти (ах, русский трехгранный штык!). Они то вспыхивали отраженным пламенем в дальних углах комнаты, то вдруг проплывали рядом – ужасно большие, празднично зловещие, непонятно притягательные.

Я утверждаю, что помню это сам, а не только знаю из рассказов отца и матери и сестры Ларисы, потому что это – зрительные образы: комната сквозь карнавальную сантаклаусность хлопьев пуха, неповоротливые фигуры в тяжелых шинелях, выдвинутые ящики комода с вывернутым содержимым, истерзанные постели и книги, сваленные под полками изломанными веерами. («С книгами нужно обращаться аккуратно, сынок», – вот, пожалуй, едва ли не первое, что я помню из уст отца; впрочем, нет, первым было: «Сынок, никогда не плачь. Никогда!»)

Память сохранила три ракурса, и теперь, восстанавливая события той ночи, я полагаю, что вначале наблюдал за обыском из своей кроватки; потом – когда следователь решил, что нужно и мою кроватку осмотреть, – мать взяла меня на руки и отошла к простенку между окнами; потом, видимо устав держать меня на руках, – она пересекла комнату и села на край кровати, прямо на железную сетку. (Сетку помню; помню, как возле моего лица блестели никелированные шары на спинке кровати.)

Слов я, конечно, не понимал; слуховая память, связанная с этим эпизодом, и вообще с детством, – мне слабая помощница. Она не информативна; а слуховые образы имели тенденцию бесконечно повторяться снова и снова. Одни и те же слова – изо дня в день – от родителей и соседей и сестры; одни и те же песни из черного раструба репродуктора на стене возле двери; одни и те же звуки, доносившиеся с улицы. Но чтобы совсем ничего не осталось на слуху – ведь так не бывает, правда?

Мама говорит, что, когда они стучали в дверь квартиры, грохот был ужасный. Переполошился весь подъезд. Но я этого не помню – я спал. А проснулся от громкого, отрывистого, неприятного голоса следователя. Что отвечали мои родители и произнесли ли хоть слово оба солдата, – не помню. Но металлический стук их прикладов и сейчас звучит в моих ушах. И тупые шлепки роняемых на пол книг. И скрип передвигаемой рывком мебели…

Шли первые дни 1953 года.

До смерти Сталина оставались считанные недели.

Кто написал донос на отца, какой «компромат» у нас искали, почему отца все-таки не арестовали, хотя известно, что для этого не требовалось доказательств (доказательства создавались по ходу следствия), – мы так и не знаем до сих пор. Понимаем, что повезло. Ужасное было рядом; слепое и бездушное, оно нанесло удар, промахнулось, но не повторило попытку, не стало настаивать на своем. Видать, тут же забыло о нас, жалких мошках, чудом пролетевших мимо пылающего горнила вселенского молоха. Судьба.

Потом в памяти как бы пробел, вернее туман, из которого то появится неясная тень, то выступят отдельные, отчетливые в каждой детали предметы, а иногда и целые эпизоды, которые трудно закрепить во времени, привязать к определенному, освоенному памятью месту. Да они, пожалуй, и не стоят того. Потому что истинная память – память, ставшая материалом твоей жизни, – нестираема и неизгладима, и не нуждается в доказательствах своей ценности, поскольку самоценна.

И тут я не могу удержаться – я должен запечатлеть картину, которая по значению своему несопоставима с предыдущей, – но что поделаешь! – чутье подсказывает, что именно ей здесь место, именно этому незначительному, однако по тем временам типичному, даже банальному эпизоду. А коль он просится в эту книгу – пусть будет в ней, чтоб в ней было все, как было.

Время действия – двумя-тремя годами позже; место действия – все та же комната.

Я подрос; моя деревянная кроватка заменена металлической. Я – зритель, сижу на маленьком стульчике; мама – оператор: она сняла с моей кроватки постель и, сидя на полу, выжигает из пружин клопов. Ее инструмент – спички. Почему не горящая лучина, не керосин, не кипяток, – не знаю. Именно спички. Мама зажигает очередную спичку, подносит к очередной пружине и водит по ней ровный треугольный огонек. Иногда мы слышим потрескивание. Мы думаем, что это гибнут клопы.

При этом мы беседуем.

Отец на учебе в Москве. Лариса в школе; кошке Мурке не нравятся горящие спички, и она через форточку убралась на заснеженный балкон, где у нее свои кошачьи счеты с воробьями. Мама мой единственный постоянный собеседник, она терпеливо отвечает на мои бесконечные вопросы и при этом неторопливо и добросовестно – пружину – за пружиной – очищает каркас моей кроватки от клопов. Клопы – привычная, даже неотъемлемая принадлежность быта тех времен. Может быть, где-то существуют антисептические средства, перед которыми клопы отступают, – мы их не знаем. Мы не знаем квартир, где нет клопов, поэтому гонять их бессмысленно: выгонишь одних – придут другие. Поэтому по всему городу, в каждом доме, с ними идет постоянная равнодушная война. Выжечь их из пружин – полумера; после этого полагается на ночь ставить ножки кровати в сосуды с водой – клопы не плавают. Но они чертовски сообразительны! Они забираются на потолок и оттуда планируют точненько в постель. Думаю, этих полетов не видел никто, но все убеждены, что это происходит именно так. Иначе не объяснишь, зачем клопам ночью бегать по стене и как они все-таки попадают в постель.

– Принеси еще коробок, – говорит мама.

У нее всегда так: не посмотрит, сколько было в коробке спичек, и ей непременно их не хватит, хотя бы двух-трех. Но может быть, это не просто ритуал – может быть, это метод воспитания?

Я рад, что могу помочь. Я бегу по пустым в это время дня коридорам нашей коммуналки, пересекаю просторную кухню, где по периметру стоит пять однотипных столов-тумб (по числу семей), с трудом выдвигаю широченный верхний ящик нашего кухонного стола и становлюсь на цыпочки, чтобы обозреть его вместительную утробу. Здесь все раз и навсегда на определенном месте, и спички там, где им и положено быть. Я хватаю новехонький, отстроганный, щедро пахнущий серой и клейстером коробок и радостно несусь обратно.

– Вот какой – видишь? Вот какой сразу нужно было брать, – говорю я маме. – И тогда бы тебе хватило.

– Конечно, – соглашается мама, – ты прав.

Она чиркает спичкой, и я смотрю на оставленный ею белесый след на девственно чистой щеке коробка, на ровное белое треугольное пламя спички, на мою маму, такую молодую и красивую, – и, наверное, безотчетно счастлив ощущением остановленной вечности, ощущением, что так будет всегда: и солнечный зимний день, и белое пламя спички, и покой, и беспричинное счастье, и мама, такая красивая и молодая…

Я рос домашним ребенком.

Под этим я подразумеваю не комнатного затворника, который видит мир только из окна, отстраненным и как бы нереальным, словно на экране телевизора; который завидует своим сверстникам, целыми днями играющим во дворе в свои шумные, но бестолковые игры; который боится присоединиться к ним, чтобы не показать, как он закомплексован и неловок; боится кого-то подвести, кому-то уступить – боится сразу проиграть, и тем раз и навсегда остаться в этом мире (сперва детском, а затем – по инерции – и взрослом) с клеймом неумехи и неудачника, с клеймом заведомого аутсайдера.

Нет. Здесь все не обо мне.

Когда я говорю «домашним», я имею в виду только то, что рос и воспитывался дома. Что меня миновали две горькие чаши, которые приходится испить большинству советской городской детворы, – детские ясли и сады. После моего рождения мама ушла с работы (она была экономистом на заводе), посвятив свою жизнь поддержанию семейного очага, воспитанию меня и Ларисы.

Я рано познакомился с болезнями и привык к ним. Пожалуй, трудно назвать такую детскую хворь, которую бы я не узнал близко, а некоторые – простудные – три четверти года практически не отпускали меня. И если предположить, что мне ко всему этому пришлось бы пройти суровые ясельные и детсадовские университеты с их обезличкой, равнодушием, с их вынужденным привыканием к принципу «делай как все», привыканием к культуре кича и шаблона, с их борьбой за все – за игрушку и за место в общей игре, за похвалу воспитательницы и за внимание группы, – повторяю, если бы мне пришлось пережить все это, убежден, я вырос бы другим, более конформным и менее самостоятельным, и никогда бы не достиг того, что мне удалось достичь. Но тут судьба улыбнулась мне. Мама решила: пусть в доме меньше достатка (ее прежняя зарплата была существенным вкладом в семейный бюджет), зато выращу и воспитаю детей такими, как я хочу. Спасибо ей за этот мужественный шаг.

Я помню, как расширился мой мир. Сперва он весь умещался в квартире. Затем два-три года – до школы – он был замкнут в пределах нашего двора. А потом вдруг разом распахнулся, стал понятным и родным весь мой Златоуст – горбатый и низкорослый, но самолюбивый и своеобразный южноуральский городишко.

Я вырос в большом и хорошем доме. Он стоял на центральной улице, которая, как это принято в нашей стране, носила имя Ленина. Дом был построен незадолго до моего рождения пленными немцами; построен добротно и удобно – просторные квартиры, высокие потолки. Полагаю, проект был тоже немецкий; потом культура строительства таких домов была утрачена. Куда все делось? Да так быстро…

Мы жили на четвертом этаже в пятикомнатной квартире. Как было принято в то время, сколько комнат – столько и семей. Наша семья была самой большой; еще две семьи были поменьше, наконец, были еще две одинокие женщины. Когда мне шел уже четвертый год, нам повезло: одна из одиноких женщин, жившая через стенку от нас, съехала с квартиры, и нам разрешили занять ее площадь. Комнатка, правда, была крохотная, метров восьми, не больше, но как мы радовались этим метрам, этой возможности упорядочить семейную жизнь! – ведь дети росли, а родители были еще не стары. Мы пробили дверь из своей комнаты в эту светелку, а прежнюю дверь из нее в коридор заделали. Таким образом у нас получилась как бы отдельная квартира. Это ощущение изолированности еще более усиливалось тем, что остальная часть коммуналки была отделена от нас холлом.

Но стоило захотеть в туалет, как иллюзия пропадала – туалет на всех был один, так что в порядке вещей было дожидаться, пока он освободится. И ванная на всех была одна (сколько семей – столько и полочек для мыла, зубного порошка и щеток). И на кухне столы были по числу семей, и у каждой – отдельный примус, а на стенке, на гвозде, – свой таз или корыто для стирки.

Признаюсь, я вспоминаю ту квартиру не только с умилением (чего тут пояснять долго – в ней прошло все детство), но и с благодарностью. Коммунальный быт вошел в меня естественно и просто. Он стал частью меня, сделал меня покладистым и терпимым. И в какие бы бытовые обстоятельства мне впоследствии ни приходилось попадать, они никогда не шокировали меня, не представляли для меня испытания. Я говорил себе: «То ли было в Златоусте!» – и неудобства теряли свою остроту, свой дискомфорт, растворенные горячей волной, прикатывавшей из детства.

Жизнь моя сложилась так, что я изъездил весь мир и видел большинство мест, знаменитых своей живописностью. Но вот что я заметил: восхищаясь экзотикой, отдавая должное гармонии преобразованной человеком земли, я воспринимал их отстраненно, всегда со стороны, – ни на миг не выходя из роли зрителя. И только один «сюжет» – сколько бы он ни повторялся – всегда меня трогал, западал мне в душу и запоминался навсегда. Пленял навсегда. Это – многоплановая панорама: вблизи – какая-то ясно различимая и понятная во всех деталях жизнь, чуть дальше – другая, словно бы недоговоренная, требующая угадки, домысливания, а там – третий и четвертый планы, загадочные и манящие своей обманной доступностью, которой ты не воспользуешься никогда, потому что у тебя другая жизнь, другой путь, с которого ты не можешь свернуть, потому что иначе не успеешь нигде.

Истоки такого вкуса, такого очевидного предпочтения просты: эти панорамы словно возвращают меня в детство. И как в тесных, захламленных коммуналках мое сердце вздрагивает, разбуженное узнаванием запахов, примет быта, самой атмосферы, наэлектризованной желаниями, энергией многих людей, вынужденных жить вместе, – точно так же, увидав многослойную, многоступенчатую, вальяжно раскинувшуюся в пространстве панораму, я думаю: ах, как хорошо! Потому что в детстве внешний мир раскрылся для меня именно с такой панорамы. Я вспоминаю, как отец поставил меня на подоконник, и я впервые осознанно взглянул из окна. Потом я видел эту панораму каждый день – во все времена года. На рассвете, когда краски стерты, в полдень, когда город полон жизни и его панораму можно рассматривать сколь угодно долго, как многосерийный фильм, наконец, на закате, когда она вспыхивает неестественно яркими красками, словно перезревшая женщина, которая пытается привлечь интерес к себе, жертвуя вкусом.

Тут нельзя не упомянуть о нашем балконе. Даже в доме, в котором мы жили, балконы были далеко не у всех, и мы своим гордились. А для меня, малыша, он был как бы плацдармом для вхождения во внешний мир. Уже не квартира, еще не улица. Сколько прекрасных часов он мне подарил! Сколько свободы я узнал на его небольшой, но такой щедрой площади!

На балконе над дверью жили ласточки. Они прилетали каждую весну и совсем нас не боялись. Я их подкармливал, однако так и не смог приручить ни одну. Это меня огорчало чуть ли не до слез.

– Ты не прав, – говорил мне отец, – за свое маленькое благодеяние – несколько крошек – ты непременно хочешь получить от них плату. Но ведь тем самым ты убиваешь свое же благодеяние, которое превращается в обычную сделку.

Я чувствовал его правоту, но до конца понять пока не мог, а нереализовавшееся желание сидело занозой, заставляло искать пусть наивные, пусть детские, но контраргументы:

– А разве ты меня не учил, что за все надо платить?

– Так ведь ты уже получил свою плату, малыш! Подумай: почему ты кормил птиц? Разве потому, что они голодны? Нет. Просто тебе этого хотелось. Тебе – а не им. Ты это сделал – и получил удовольствие, когда увидал, как они клюют. Вы квиты.

– Но мне очень хочется…

– Если действительно очень хочется, тогда сделай для них больше, придумай – и сделай для них что-то очень большое, чтоб они тебе поверили. Чтоб они сами потянулись к тебе. А так ты сделал совсем чуть-чуть, а взамен хочешь очень много.

– Чтоб клевали с рук – это много? – недоверчиво переспрашивал я.

– Конечно! Это огромная плата! Ведь по сути ты хочешь, чтобы они за эти крохи отдали тебе свою свободу. Единственное, что они имеют.

– Но ведь воробьи клюют с рук, – упорствовал я.

– Воробьи – побирушки. У них рабская психология. А ты учись уважать чужую свободу. Вот гляди: ты еще совсем маленький, а мы с мамой считаемся с тобой как со взрослым, внимательны к каждому твоему желанию. Видимо, и тебе стоит принять это за правило: считаться с каждым человеком, с которым сведет тебя жизнь. Мало того – считаться со всем, что живет…

Мой возраст отца не смущал. Он говорил со мною, как со взрослым, уверенный, что никогда не рано формировать мировоззрение ребенка, причем, будучи технарем, он, естественно, считал более действенным не морализаторство, а пример собственного поведения и поступков. Он знал, что если не сейчас, то когда-то его слова, как упавшие в щедрую почву зерна, проклюнутся и дадут запланированный им урожай.

Он не просчитался.

Надеюсь, своей жизнью и своей борьбой, а главное – своим отношением к людям независимо от положения, которое они занимают в обществе, я доказал, что уроки отца были не напрасны. Если я делаю что-нибудь человеку, я никогда не требую ничего взамен. Я помню отцовский завет, что наивысшая плата – в самом деянии. И никогда не претендую на большее, чем то, что человек сам хочет дать мне по своей доброй воле.

Пора, однако, возвратиться на наш балкон.

Кажется, я уже упоминал о кошке Мурке. Мы с нею дружили. За себя могу поручиться: я ее любил; видимо, и она относилась ко мне не хуже (хотя из всей семьи выделяла все-таки отца), но я мог лишь догадываться об этом. Мурка старательно скрывала свои чувства, держалась высокомерно, а при случае давала понять, что и меня и всех остальных терпит из какого-то лишь ей доступного кошачьего долга. Коты ее жаловали, и когда приходило время, донимали нас вытьем и возней. Эта тварь была белая и гладкая, а котят приносила серых и пушистых. Мы почему-то называли их бухарскими, и я помню, как с удовольствием произносил это слово. Мне не нужны были возвышающие Мурку комплименты, я и без того ее любил, но догадывался, что, на взгляд не знающих ее людей, она выглядит совсем непрезентабельно, и потому, пусть даже мнимая причастность к таинственной бухарской породе, делала мою гордость за нее не только душевно, но и логично обоснованной.

Так вот, у Мурки с ласточками были особые счеты. Не думаю, чтобы ей было так уж необходимо разорить их гнездо. Ею двигал спортивный азарт. Гнездо казалось очень доступным – чуть выше двери, в углу под карнизом. Имей Мурка хоть небольшой разгон или будь балконная дверь сплошь деревянной, она бы справилась с задачей запросто. Но разгона не было, верх двери, естественно был застеклен, а с перил – сразу видать – не стоило даже пытаться запрыгнуть. Мурка все же перепробовала эти варианты, ничего не добилась и затаила злобу. У нее созрел план: дождаться, когда мы оставим на балконе какой-нибудь подходящий предмет – ящик или стол, или табуретку, – и с этой промежуточной площадки попытаться достичь цели.

Несколько раз ей выпадал такой случай. Я видел, как тщательно она готовилась к прыжку: кружила по табуретке, словно отсчитывая шаги, примеряясь и поглядывая на гнездо. Потом ее движения становились все медленней; потом она замирала; миг – и, словно выброшенная пружиной, она взлетала к верху двери; короткий скрежет когтей по дереву – и Мурка падала вниз: мимо балкона, на асфальт… с нашего четвертого этажа – это, считайте, верных 12 метров.

В каком я был отчаянии, когда это случилось впервые! С криком и в слезах я выскочил на балкон, просунул голову между прутьями перил и… увидал, как Мурка, подчеркнуто неспешно и независимо, ни на кого не глядя, шествует к воротам. Когда это случилось во второй раз – я тоже испугался, но уже значительно меньше: не было ни крика, ни слез. А потом остались только понятная тревога и естественное любопытство. Я чувствовал во всей этой истории какой-то урок, но осмыслил его уже много лет позже, когда стал прислушиваться к себе и понимать себя.

Летом наша улица становилась зеленой и уютной. Березы и тополя, которыми она была обсажена, росли свободно и широко, тянулись через пространство проезжей части навстречу друг другу. Между деревьями прерывистой лентой вились цветники. Помню голубые пятна непритязательных незабудок, оранжевую россыпь ноготков, желто-лиловый перелив анютиных глазок. Я люблю любые цветы. Даже гвоздики, которые в нашей повседневной жизни стали символом внимания, и, кажется, что эта печать официальности должна была убить всякое к ним чувство, – даже гвоздики по-прежнему вызывают в моей душе волну тепла. Я видел великолепные лотосы, причем не в ботаническом саду, а на природе, в их естественной среде; помню тропическое пиршество цветочных красок в странах Южной Америки, Малайзии и на Филиппинах; а сколько прекрасных минут мне подарили неповторимые орхидеи! Но я восхищаюсь ими как зритель, со стороны, а если заглянуть в сердце, – оно с детских лет надежно занято непритязательными русскими цветочками – незабудками на улице и Ванькой мокрым в старой кастрюле на подоконнике.

(Надеюсь, мои читатели не будут в претензии, что я так подробно останавливаюсь на этих вроде бы несущественных деталях. Если эта книга открыта вами не случайно, значит, вы хотели узнать именно меня, понять именно меня. Конечно, интерес ко мне вызван моими шахматными достижениями и моей шахматной борьбой. Ну что ж, обещаю, что в этой книге шахматы займут немалое место. И, возможно, пытаясь проследить мой путь, вы найдете для себя урок – тот самый приз, ради которого и раскрывается любая книга. Но как дерево стоит на корнях, так характер закладывается в детстве. Большие события не дают узнать человека. Большая волна швыряет его, как щепку; тут не воля, а случай властвует над его судьбой. А в малом человек раскрывается таким, каков он есть. В малом он сам и сценарист, и режиссер, и актер, и зритель. Значит, те вроде бы ничтожные детали, которые в первую очередь вспоминаются мне, – они и есть самые важные в моей жизни. Это они лепили меня. Учили видеть и слышать. Учили думать. Учили быть верными себе.)

Мне повезло: хотя тополя и березы росли вдоль улицы, были высоки и раскидисты, именно перед нашим балконом они словно расступались, открывая ту самую многоплановую, глубокую перспективу, которую я и сегодня не могу вспоминать без волнения.

Впрочем, перечитав ее описание, я подумал, что читатель вряд ли меня поймет. Все так буднично, неярко. Очевидно, для меня этот пейзаж – своеобразная тайнопись души, ряд знаков, которыми закодированы были чувства, пережитые мною и на этом балконе, и на этом пространстве, которое я обживал все свое детство и отрочество. Что делать! – приукрашивать я ничего не хочу. И если это кому-нибудь покажется пресным… ну что ж! В те годы моими игрушками были деревянные самоделки и катушки из-под ниток, а оловянный солдатик считался немыслимой роскошью! Для тех, кто в те же годы и в том же возрасте играл электрическими железными дорогами и маневрировал целыми армиями оловянных солдат и индейцев, мои игрушки покажутся жалкими. Но я их любил! Для меня и сегодня катушка из-под ниток – почти живое существо, товарищ моего детства; она и сегодня может со мной заговорить. А роскошные детские электронные забавы могут вызвать у меня разве что минутное любопытство, и едва я отвернусь от них, как тут же и позабуду. Вот так. И другим, видать, я не стану уже никогда. Да и не хочу.

Впрочем, хватит оправданий. Поглядим, что было видно с нашего балкона.

Передний план занимало двухэтажное здание городского управления милиции. Оно было как раз напротив, через дорогу, казенное, с решетками на окнах первого этажа, со скучающим постовым на высоком крыльце. Днем этот дом был ничем не примечателен, но вечером, когда в комнатах загорался свет и нутро второго этажа бесстыдно обнажалось экранами высоких окон, было занятно наблюдать и разгадывать его таинственную жизнь.

Да, чуть не забыл: на той же стороне, в соседнем доме справа находилось городское управление КГБ. Дом был тоже двухэтажный, тоже ничем не примечательный. Он был почти закрыт от нас деревьями, поэтому в моих воспоминаниях места не занимает совсем.

За обоими домами жили ленивой муравьиной жизнью их просторные дворы.

За теми дворами – за кирпичным забором – был двор городской бани. Одноэтажная, плоская, как черепаха, просвечивающая из-под слоев копоти багровым кирпичом, баня жирно дымила высоченной трубой. Оттуда, от котельной, пахло мокрым углем, и по понедельникам можно было видеть, как истопник выносит прямо руками огромные ржавые краюхи спекшегося шлака.

Сразу же за баней был скат и потому как бы мертвая зона, недоступная для наблюдений, а дальше – фокусируя в себе всю перспективу – напряженно и значительно серел мост через овраг. По оврагу текла невидимая речка Громотуха. Летом она почти пересыхала и едва жила мелкими плоскими струями, журчащими между отполированных голышей. Летом она ни на что не претендовала. Ее истинной порой была весна. Весной Громотуха превращалась в грохочущий, мощный, веселый поток, глядя на который я мог поверить в любые чудеса географии, скажем, в Ниагару или водопад Виктория.

Каждую осень мы совершали ритуал, который мне очень нравился: по первым заморозкам ходили с отцом на Громотуху за большими булыжниками. Нес их в рюкзаке или хозяйственной сумке, разумеется, отец, но и я не чувствовал себя лицом второстепенным. Мне нравилось все: и как планировался этот поход, и как мы шли на Громотуху, обсуждая мои проблемы (сколько я помню отца, он всегда был невероятно занятым человеком, и поэтому каждую минуту, которую мы могли провести вместе, мы очень ценили), и как придирчиво, оценивая форму и вес, выбирали булыжники. Потом этими камнями – тщательно, с мылом отмытыми мамой, – прижимали крышки на дубовых бочках, в которых солили капусту.

Кстати, эта засолка – еще один из праздников моего детства. Как бы предвестник зимы. Капуста чаще всего была со своего огорода; бочки – сколько себя помню – были у нас всегда. Перед засолкой мама отдраивала бочки чуть ли не добела, потом ошпаривала их кипятком, потом замачивала, чтоб они набухли и не протекали. Потом они с отцом шинковали капусту, добавляя в нее морковь и клюкву и яблоки, а мы с Ларисой сидели напротив и ждали, когда нам перепадет самый лакомый кусок – кочерыжка. Ах, как я любил (да и сейчас неравнодушен тоже) неповторимый вкус тех капустных кочерыжек! Разве что мозг из полых костей, которым удавалось полакомиться на праздники, когда мама варила холодец, нравился мне не меньше.

Впрочем, что я знал о лакомствах в те годы! Помню (мне было лет пять, не больше) одной из соседок по квартире прислали дешевенький шоколадно-вафельный торт. Она угостила нас – каждому дала по кусочку. Тот вкус и сейчас все еще живет у меня во рту. Помню, как мы были потрясены этим бесспорным свидетельством роскошной жизни москвичей…

Чтобы покончить с панорамой, отмечу, что она замыкалась горой. У ее подножия – сразу за мостом – был рынок. Вот еще одно место, которое я любил, в особенности летом. Как я сейчас понимаю, рынок был богатый и демократичный. Цены держал божеские и не только давал возможность поторговаться, но и претендовал на это, ждал от покупателя, что тот не просто придет, выберет и заплатит, а вначале пройдет по рядам, приценится, где-то попробует на вкус и уж обязательно поторгуется, попытавшись сбить цену хотя бы на пятачок. А уж если покупатель расщедрится на несколько фраз о погоде, поговорит «за жизнь» и уж тем более – если похвалит, выделит товар, то ему отмеряли щедро, с походом, как водилось на каждом приличном рынке в полувековой давности времена.

Рынок был во всякую пору хорош, но в особенности летом. Зажимая в кулачке пятиалтынный, а то и двугривенный, я чувствовал себя полноправным покупателем и вел себя заправски, держался важно, и торговки, видя, что я знаю и соблюдаю все правила их нехитрой игры, относились ко мне с таким же вниманием, как и к солидным клиентам, которые приходили на рынок с большими деньгами и сумками.

Чего здесь только не было! И земляника, и черемуха, и крыжовник, и яблоки. И грибы во всех видах – свежие и сушеные, соленые и маринованные. И картошка, которую следовало выбирать по местности – с песков. И капуста на все вкусы. И морковка, в которой надо было угадать сахарную, а не кормовую. И помидоры, среди которых знаток отыскивал «бычье сердце», и травы, и пряности, и орехи – лесные и грецкие, и земляные…

И все же среди прелестей и соблазнов рынка был один, занимавший исключительное место. Не потому исключительное, что был ах какой невидалью, просто так сложилось. Причем, как я сейчас понимаю, сложилось еще до нас, до моего поколения, а нам досталось как бы по традиции, которую мы доверчиво приняли и сделали своею, охотно поддерживали и хранили. Не удивлюсь, если окажется, что и у сегодняшних Златоустовских мальчишек она жива.

Речь идет о кислице – травке, которая по вкусу напоминает щавель. Повторяю: сейчас я думаю, что дело было не в нашей любви к кислице и не в каких-то особенных ее достоинствах; это была традиция, ритуал, своеобразная игра. Приятно было обсуждать с друзьями: вот настанет лето – ох и наедимся же кислицы! Приятно было высматривать на рынке, когда появятся первые пучки. Приятно было точно вычислить утро, когда прикатит первая телега с Таганая – с горы, где кислица, говорили, растет в сказочном изобилии. Но для нас, мальчишек, Таганай был не ближним светом; мы лишь приблизительно знали, как добираться до него; да это и не входило в правила игры. Возможно, какой-то тормоз в подсознании удерживал от этого шага: традиция потому и живуча, что консервативна.

Конечно, суть дела не в том, чтобы кислицы до отвала поесть, – она для этого не годилась, организм очень скоро начинал протестовать, – а в том, чтобы купить ее первым и именно с воза. Считалось, что кислица с возов и сочнее, и вкуснее. При этом она была и в полтора раза дешевле: если хочешь быстро, пока товар не потерял кондиции, распродать целый воз, – без демпинга не обойтись.

Кстати, именно на этом рынке я получил первые уроки экономической динамики и воочию увидел, что такое инфляция. Скажем, сколько я себя помнил, граненый стакан земляники или пучок кислицы всегда стоили рубль. Когда в 1961 году поменяли деньги в соотношении 10:1, та же земляника и кислица ни дня не стоили гривенника. 15–20 копеек, да и то с неохотой, а уже на следующее лето о цене ниже 30 копеек даже и разговаривать не желали.

Я рано узнал нужду. Она была многолика: в еде, в одежде, в домашней обстановке – во всем. Впрочем, я ее не осознавал. Потому что точно так же – одни чуть получше, другие чуть похуже, – жили все, кто нас окружал, в чьих квартирах мне приходилось бывать. Друзья моих родителей и родители моих товарищей – все это были люди одного крута, одного достатка, одного уровня бедности. Все они работали на заводах, служили в конторах горсовета. Начальства среди них не водилось. В те годы война еще крепко сидела в сознании, привычка жить с туго натянутым поясом, с думами прежде всего о родине, о родном предприятии – и уже только потом о собственной жизни – еще не перевелась. Конечно, были не только бедные; мы знали и людей с достатком; слышали о богатых. Но расслоение в обществе лишь начиналось, состоятельные и уж тем более богатеи, были где-то, не возле нас; они ассоциировались с безнравственным образом жизни, с нечистыми руками. А люди нашего круга не стыдились своей бедности – напротив, находили в ней аргументацию для самоутверждения: «карман пуст, зато совесть чиста». Мог ли я предположить тогда, сколько тайной боли, сколько унижений (хотя никогда не подавала виду!) пережила моя мама, считая каждую копейку, отказывая себе буквально во всем – и все же едва сводя концы с концами?

Мы не знали голода (только этого не доставало), потому что почти круглый год нас выручала картошка, и всегда были овощи, из которых мама каждый день варила свежий суп. Изо дня в день меню было практически неизменным, и я принял это как данность, как норму; непритязательность к еде вошла в меня естественно и просто, стала привычкой на всю последующую жизнь. И даже теперь, когда узнал практически все экзотические кухни мира, многое в них оценил и полюбил, – даже теперь я не могу без удовольствия и аппетита смотреть на самую обычную картошку, сваренную «в мундире», и никогда не откажусь от тарелки простенького, как у нас говорят, «пустого», овощного супа.

И с одеждой была та же история. Обычная судьба вторых-третьих детей в бедной семье: необходимость донашивать обноски. После Ларисы, естественно, оставались не штанишки, а платья, – и я их носил. Разумеется – только дома, и лишь самые первые годы. Но носил! И не видел в этом ничего зазорного. Напротив, мне это нравилось; ведь я любил сестру, и эта любовь распространялась на все, что с нею было связано. Платья были удобные и красивые. Мама их никогда не покупала, а шила сама, вкладывая в них не только фантазию, но и душу, – и это так ощущалось!..

Конечно, я носил сестрины платья только дома и только самые первые годы, пока не осознал, что я мужчина. Это неожиданное открытие непохожести на сестру, полярности ей вызвало во мне целую бурю чувств. Я ощущал, что по-старому уже нельзя, прежними наши отношения уже никогда не будут. (Прежде она была для меня как бы второй мамой, маленькой мамой, более доступной мамой, а теперь она стала земной и понятной, и, должно быть, во мне боролись прежняя нежность и жестокая потребность расквитаться за самообман, но второе было чуждо моей натуре, прошло скоро и без следа, а нежность наполнилась новым смыслом, и если прежде к Ларисе у меня были сыновние чувства, то теперь я часто ловлю себя на том, что думаю о ней, как о дочери, о взрослой и самостоятельной дочери, со строптивостью которой мне приходится мириться, поскольку строптивость – это наша фамильная черта, такая же, как отзывчивость и целеустремленность, как твердость и доброта.) И мне было жаль нашей разорванной целостности, разбитой зеркальности. И в то же время я гордился, что я не такой, как сестра, – другой, особенный. Во мне проснулась самостоятельность. На первых порах она принимала крайние формы: я во всем противоречил Ларисе, задирался, был агрессивен. Но когда эмоциональная волна утихала, я вновь тянулся к ней, ласкался, хотел вместе поиграть. И до сих пор помню, как в такие минуты, стараясь ей польстить, я влезал в ее платьица, и как мне было хорошо в них. Мне казалось, что они еще пахнут Ларисой, еще хранят ее уютное, ласковое тепло, хотя, если подумать, это было совершенно невозможно: ведь в те годы она была почти вдвое крупнее меня.

Наша нужда была производной двух обстоятельств. Во-первых, как я уже писал, после моего рождения мама оставила службу, чтобы заниматься детьми и вести дом. Во-вторых, отец в это время тоже не работал. Он учился.

Потомственный рабочий (мои предки и со стороны отца, и со стороны матери глубочайшими корнями уходили к истокам Златоустовских заводов; это больше двухсот лет! – и все они были рабочими; впрочем, среди них случались и настоящие русские умельцы; так, например, мой дед по материнской линии за свое мастерство был столь отмечен, что жалование получал – ну, конечно же, при царе, – золотыми червонцами), так вот, потомственный рабочий – отец, как я понимаю, был замечательно талантлив, и это проявлялось буквально во всем, что бы он ни делал. Это от него мне досталась память, от него – чутье на нестандартные решения там, где остальным все представлялось очевидным; от него – и любовь к прочности, точности и гармонии.

Только у него все эти качества проявлялись более ярко, чем у меня. Например, когда Лариса уже училась в политехническом, она обратила внимание, что, консультируя ее по ГОСТам, отец никогда не заглядывает в справочники. Оказывается, он их помнил все – десятки тысяч! – и ни разу не ошибся.

И организатор он был блистательный: на какое бы производство его ни направляли, он быстро узнавал людей, их возможности и притязания, и создавал такие условия, чтобы они работали с удовольствием, а значит – и с максимальной отдачей.

Я тоже ощущаю в себе эту отцовскую организаторскую жилку, но в оценке людей я более доверчив, в сотрудничестве – более прямолинеен. Отсюда и ошибки в людях, и разочарования, чего с отцом на моей памяти не случалось никогда.

Как бы там ни было, он для меня и в этом – ориентир. Участвуя в решении социальных проблем, я в затруднительные моменты обращаюсь к его памяти, думаю: а как бы в этом случае поступил отец? – и сразу же вижу правильный ответ. Очевидно, это – знакомое каждому обращение к нравственным эталонам, которые в моем случае олицетворены отцом.

В юности он не получил специального образования – и все-таки сделать карьеру. Его талант был замечен сразу; чем бы он ни занимался, все у него получалось лучше, ярче, чем у других. Неудивительно, что едва открывалась очередная вакансия, как руководство тут же выдвигало на нее отца. Простым рабочим он пробыл недолго; достигнув высших квалификационных разрядов, он вскоре был назначен мастером цеха. Затем – заместителем начальника смены. Наконец – начальником смены.

И тут дело застопорилось. Очередная ступень – начальник цеха – оказалась ему недоступной. Их цех был сам по себе крупным предприятием, заводом на заводе; производство отец знал, руководить людьми мог вполне; стань он начальником цеха, он бы «давал план» не хуже предшественников. Но отец видел эту должность иной. В его представлении начальник цеха был кормчим. Он должен был видеть перспективу, представлять не только завтрашний, но и послезавтрашний день цеха; представлять его развитие не только в контексте завода, но и всей отрасли. Значит, быть в курсе новых материалов и новых технологий.

Мне думается, отец преуспел бы и в этой роли. Таланту безразличен предмет работы – он готов проявить себя на любом поприще; таланту безразличен масштаб работы – ведь талант немыслим без отваги, которая суть его глаза и воздух, и кровь. Ответственность не подавляет талант, а становится дополнительным движителем, приближающим успех.

Правда, остается проблема информации: чем выше уровень работы, тем она обильней, оперативней и сложней. Не это ли губит посредственности? Не это ли останавливает слабых духом? А таланту информативная лавина не страшна. Талант пропускает ее через себя без труда, и, если требует дело, – тянет ее на себя отовсюду, из самых немыслимых мест, как «черная дыра». А если и этого оказывается мало – талант сам создает всю необходимую ему информацию.

Короче говоря, я думаю, дело было не в масштабах работы, а совсем в ином: чтобы дальше расти, чтобы не буксовала карьера, чтобы не оказаться в тупике, требовалась бумажка. Диплом о техническом образовании.

Этим я не хочу сказать, что считаю высшее образование для талантливых людей необязательным. Отнюдь нет. Просто в случае с моим отцом дело было не столько в знаниях и навыках, которых у него более чем хватало, сколько в формальном праве брать на себя большую ответственность.

Отец проучился в Москве, в Высшем техническом училище имени Баумана, три года. Это был специальный курс. Конвейер, который формировал из опытных практиков дипломированных специалистов. И когда я вспоминаю нужду, в которой мы жили, даже нищету, то имею в виду, прежде всего, эти три года. До них нам жилось тоже не сладко, впрочем, как и всем вокруг; не бедствовали – и слава Богу. После них отец пошел на повышение – и жизнь стала налаживаться.

Но эти три года не выкинешь.

Отец получал от завода стипендию – 700 рублей; если пересчитать на нынешний курс, выходит самое большее 140[1], да и то вряд ли. Половину он оставлял себе – ведь на что-то же он должен был жить! Половину отдавал нам. Даже перебиваться на эту малость втроем было, конечно же, немыслимо, поэтому мама подрабатывала – шила по ночам. Шила она хорошо, но контингент-то был все тот же – наш круг. Работа ценилась дешево не потому, что люди не хотели больше платить. Не могли! Они так же, как и мы, с трудом сводили концы с концами, и, чтобы заплатить портнихе, должны были ограничивать себя в чем-то ином.

Но как бы ни были малы эти гонорары, они все же были, мы продержались ими эти долгие три года, хотя потом выяснилось, что маме это просто так не сошло: у нее резко сдали глаза. Я узнал об этом много позже. Сказать, что я сожалею о мамином несчастье – значит не сказать ничего. И все же! Все же – как бы ни было горько сознание маминой утраты, я не могу заставить себя думать о тех вечерах иначе, чем с нежностью.

Сколько их было! – отшлифованных временем, согретых душевной близостью, сбереженных в сердце… Лариса уже спит – ей рано в школу; Мурка свернулась калачиком у меня под боком, прикрыла свои холодные, наглые глаза и делает вид, что ей все безразлично; а я и не очень-то стараюсь притворяться спящим: смотрю через прутья кроватки, как мама склонилась над шитьем, слушаю, как она тихонько поет, как время от времени мягко и редко постукивает ее «зингер». Я знаю с точностью до дня, когда приедет отец, но все же спрашиваю:

– Мам, а сколько дней осталось до папиного приезда?

– Мы же с тобой считали днем – пятьдесят два. Спи – и тогда время пролетит быстрее, и останется меньше дней.

– Нет, – говорю я, – и завтра тоже будет пятьдесят два, ведь мы сегодняшний день уже не считали…

Как страстно хотелось, чтобы время пролетало скорей! Наверное, если бы было возможно, я бы вообще отказался от этих дней без отца. Пусть они были заполнены до краев – без отца в них не было самого главного, и поэтому мне было совсем их не жаль.

Удивительна была моя близость к этому человеку, ощущение неотделимости от него, ощущение преемственности. Почти физически я чувствовал, что моя жизнь вырастает из его жизни, и, когда его не было рядом, я не то чтобы оставался без корней или без почвы – нет; просто наступала засуха, и нужно было набраться терпения (и я учился терпению – учился уже тогда, познавая всем своим существом изменчивость течения времени и его поразительную способность изменять цену всему, к чему бы оно ни прикасалось), нужно было как-то досуществовать, «добыть», дожить до того дня, когда его лицо проявится в раме закопченного вагонного окна, и я вырвусь из маминой руки и буду бежать по перрону рядом с этим окном, нескладный и маленький, натыкаясь на людей и что-то крича от восторга, а он будет стоять, прижавшись к стеклу, и глядеть на меня такими глазами, такими глазами…

Уж сколько лет прошло, а это отпечатанное в моей памяти изображение я вижу совершено реальным. Рамка – вагонное окно; цвет – сепия; жанр – психологический портрет. Как жалко, как беспомощно это слово – «психологический»! Ничего, ровным счетом ничего оно не передает. Да и какими словами передать чувство, которое я переживаю порой, словно отец сейчас, сию минуту глядит на меня, глядит с тем же давешним выражением, в котором и любовь, и радость, и тревога, и будущая боль, которая навсегда отделит нас друг от друга. Отделит – но и она будет не в силах разорвать ту жилу, которая соединяет нас навеки.

…Потом он выйдет из вагона и поставит вещи на платформу, а я прыгну в его объятия и буду шептать: «папа, папочка». И время остановится…

КОММЕНТАРИЙ И. АКИМОВА

Прежде всего, считаю своим долгом объяснить, зачем в этой книге комментарий.

Дело в том, что Карпов не стал делать эту книгу один. Он отказался от контакта с бумагой. Он эту книгу рассказал, продиктовал, доверил ее моим рукам, предоставив мне приятную возможность в ней поучаствовать. И все же книга Карпова рождена потребностью разобраться в себе, сознанием: пришло время подвести итоги. И свою задачу комментатора я вижу в том, чтобы помочь автору в этом занятии.

Я вообще считаю, что в подобных книгах комментарий необходим. Ведь это реальная попытка сделать картину объективной.

Любой человек, вспоминая свою жизнь, рассказывая обо всем, что оставило след в его душе, что повлияло на его жизненный путь, субъективен. И Карпов здесь не исключение. Рассказывая о себе, он смотрит в свое прошлое и в свою душу, как в зеркало; и хочет он того или нет – получает плоскостное изображение. Комментарий поможет, как я надеюсь, стать этому изображению объемным.

Я вполне могу представить, почему достижения Карпова производят впечатление на публику.

С первой минуты появления на шахматной и социальной авансцене он воплощал обыкновенность. Он всегда был, как все; ни обликом, ни манерами – ничем не выделялся. Ни малейшей претензии на исключительность. Не просто демократичный, но подчеркнуто демократичный, программно демократичный. Человек толпы. Но притом и человек, добившийся всего, что только мог себе пожелать. Он как бы доказывал, что наша судьба, прежде всего, зависит от нас самих.

Он не просто символизировал успех; своей судьбой он подтверждал, что каждый имеет свой шанс.

И все-таки здесь есть загадка, которая стоит того, чтобы в ней разобраться.

Первая глава, рассказанная Карповым, дает немного материала для анализа. Зато каждый факт здесь имеет особую ценность. Он несравнимо важнее тех, которые жизнь начнет нанизывать в последующие годы. Ведь именно в первые три-пять-семь лет (это уже крайний срок) в ребенке вырабатывается отношение к морали, формируется чувство гармонии, наконец, складывается система мышления.

Если же учесть, что Карпов был болезненным ребенком, что его энергия была ограничена, то, естественно, что его уделом стала созерцательность.

Означает ли это, что он плохо развивался?

Разумеется, нет. Природа всегда находит возможность компенсации. Я убежден, что результат этого созерцания (в случае Карпова это несомненно, но и вообще) выше, чем искусственное прививание навыков к размышлению, которые родители обычно стремятся воспитать в детях, чья живая непоседливая природа этому, как правило, сопротивляется. Самым важным для развития Карпова было то, что его не торопили, не насиловали.

Стремительный взлет, без которого мы не представляем судьбы Карпова, начался где-то с двадцати лет. А до этого было все то же неспешное, целеустремленное развитие. Только если в первые годы жизни его обеспечивало созерцание, то в последующие – игра. Шахматы.

Цель формировалась исподволь. По капле. По крупице. На большее не было сил. Но сформировалась цель как раз вовремя. Именно потому, что с этим мальчиком никто не гнал лошадей.

Благодаря созерцательности, развитой более сильно, чем у других детей, у Карпова феноменально развивалась память. Он запоминал все подряд: каждый предмет, каждое слово, каждое действие. В рассказе Карпова это ощущается только местами, потому что многое он опускал как несущественное, задерживаясь лишь на ключевых моментах, – именно тех, которые лепили его душу. Но когда я, пытаясь увидеть мир его детскими глазами, цеплялся к какой-нибудь детали и просил раскрыть ее, – через эту щель каждый раз открывалась полнокровная жизнь, наполненная предметами и людьми, мельчайшими подробностями их быта и судеб. Я поражался: как можно все это помнить? Не знаю, отвечал Карпов, это происходит как-то само собой; мне это не стоит ни малейших усилий…

Память вылепила его. Сформировала его душу, привела к гармоническому единству его интеллект, нравственные и эстетические представления, то есть понятия об истине, добре и красоте. Это благодаря ей выработался его критерий оценки своих и чужих поступков, критерий, всегда сориентированный на доброту.

Глава вторая

Когда в моей жизни появились шахматы?

Мне кажется, они были в ней всегда.

Вот еще один предмет, который в моем детском представлении был неотделим от отца.

Шахматы были единственной частью его мира, которая всегда была в моем распоряжении; всегда рождала ощущение, что вот он сейчас войдет, увидит, что я играю шахматными фигурами, и улыбнется так, как это умел делать только он – и ласково, и подбадривающе, и в то же время с ощущением собственной силы и ответственности, – улыбнется и скажет: «Играй! Играй, сынок! Это всегда хорошо. Только потом не забудь пересчитать фигуры и положить их на место. Порядок должен быть во всем».

Вот к чему он меня так и не смог приучить – это к порядку. Может, слишком редко и помалу мы виделись; может, чего-то не доставало во мне…

Вначале шахматы были для меня просто забавными фигурками, которые я персонифицировал, разыгрывая ими живые сцены. Но уже годам к четырем бытовая тематика ушла из этих игр, уступив место военной. Уверен, что если в доме были шахматы, то нет такого мальчишки, который не пережил бы этого увлечения. Что и неудивительно: ведь шахматы – это школа войны, это школа иерархии, это школа распределения, исполнения и подмены ролей.

Как приятно не просто участвовать, но быть демиургом целого мира! Творить этот мир, его законы, подчиняться им – и тут же перекраивать их свободной, властной рукой. Помню, как в постели часами, сотворив из одеяла сложный ландшафт, я проводил маневры, устраивал засады. Разведчики пытались проникнуть в лагерь врага, и горе им было, если их обнаруживали: конница легко настигала их и затаптывала насмерть. Тогда в разведку шли мужественные офицеры, сопровождаемые своими верными бойцами, которые в случае чего могли прикрыть командира, дать ему добраться до своих. Потом офицеры возвращались уже во главе крупных отрядов, шли прямо на пушки, сомкнув строй, не уступали коннице врага, шли напролом, потому что пришел их час, и они знали: уж теперь-то вражескому генералу не скрыться…

Поразительно, какое великое множество часов было отдано этой игре, но я никогда потом не жалел о них. И сегодня тоже не считаю их потерянными, хотя еще играл в эту шахматную войну и в десять и даже – мне кажется – в одиннадцать лет, когда уже не просто играл в шахматы, но был кандидатом в мастера и имел четыре года стажа в сборной Челябинской области.

Это был всегдашний праздник души, неиссякаемый источник положительных эмоций, порою бесценных, в особенности после обычных детских неприятностей, которые я всегда переживал тяжело, или во время болезней, когда бодрость духа важнее любых лекарств. И это была школа творчества, школа смелого обращения с материалом, наконец, школа личной свободы: моих родителей никогда не смущал мой инфантилизм, они словно чувствовали, что для моего не совсем обычного развития именно эта форма – самая естественная. Они не торопили мою взрослость – и я пережил эту болезнь легко. Инфантилизм перегорел во мне весь, без остатка.

В-третьих, именно в этой детской забаве во мне родился игрок, родилось понимание игры, ее законов, родилось ощущение ее стихии, чувствование сил, которые делают в ней погоду, родилась способность слияния с игрой, способность жить в ней естественно и свободно. Разумеется, все это созрело потом, когда я узнавал все новые игры, открывал и формулировал для себя их общие законы (надеюсь, понятно, что речь идет не о правилах), но посеяно это было в далеком детстве, в складках одеяла на моей короткой железной кроватке. Это я знаю точно. Ведь я помню, как менялись принципы той игры, как она становилась (не внешне, но внутренне) совершенней.

Это был мой первый испытательный полигон.

Но ведь я знал, всегда помнил, что, кроме войны шахматными фигурами, есть еще и игра этими же фигурами на клетчатой доске – игра, которой увлекаются взрослые, игра непонятная и таинственная, и потому тем более завлекательная.

Я ее познаю, как зритель.

На большее и не претендую: родители убеждены, что раннее приобщение к шахматам – слишком большая нагрузка для моих детских мозгов. Мне сказали «нельзя» – и я не спорю: в нашем доме не принято что-либо повторять дважды.

Но смотреть я имею право.

Шахматы – это отец; значит, и наблюдать их я могу лишь изредка, когда он приезжает из Москвы на побывку. В такие дни, почти ежевечерне, к нам заходит кто-нибудь из его друзей, и они сражаются подолгу, иногда и за полночь засиживаются.

Мое место – на коленях отца. У нас договор: меня пустили, но я не мешаю. Я сижу смирно. Это трудно, но я стараюсь. Я радуюсь любому разговору – тогда и мне можно что-нибудь сказать, разумеется, не по смыслу позиции, не по плану игры – в этом я пока ничего не понимаю, – но я говорю первые попавшиеся слова с единственной целью разрядиться, напомнить, что я есть, что я здесь и увлечен тем же, чем и они, и что я очень люблю отца. И когда они смеются – я тоже смеюсь, причем громче всех. И когда они отвлекаются от партии, затевая какой-нибудь разговор, я получаю возможность провести на столе привычную боевую схватку, естественно – только сбитыми фигурами. На столе это не так интересно, как на постели: нет тайны. Утяжеленные в основаниях свинцовыми пробками, на столе фигуры обретают избыточную устойчивость, в них проявляются непривычная агрессивность и столь же непривычная лень; до последней возможности они манкируют своим долгом, но, если их все же удается втянуть в схватку – бьются с непонятной мне жестокостью.

Но вот разговор закончен, и в тот же миг – на полулете, на полуударе – замирает моя схватка. Договор есть договор. Тем более что я понимаю: происходящее на шахматной доске несравненно интереснее стычек фигур на столе.

Почему мне нравится наблюдать за шахматной игрой?

По многим причинам.

Я ощущаю гармонию этой игры. И не только гармонию изначальной позиции, строгость и печаль которой обещают последующий взрыв страстей. Я ощущаю гармонию перемещений пешек и фигур. Их незримое и покуда непонятное мне, но совершенно реальное сцепление. Но иногда впечатление гармонии пропадает. Я еще не понимаю, в чем тут дело, но чувствую – что-то не так. А потом по напряжению отцовских колен, на которых я сижу, по отчуждению руки, обнимающей меня, понимаю, что и он увидал неладное и ему не нравится собственная позиция. У него – понятно – опыт; а откуда это у меня?

Мне нравится справедливость этой игры. Она никому не отдает предпочтения. Снова и снова я убеждаюсь: на чьей стороне дольше сохраняется гармония – тот и побеждает. Не число пешек и фигур – именно гармония, которая собирает в фокус всю энергию оставшихся бойцов, – именно она берет верх даже над численно превосходящим противником.

Мне нравится доброта этой игры. До самого последнего мгновения, до самого последнего хода она оставляет даже безнадежно проигрывающему его шанс. Тот, кто играет до конца, всегда может рассчитывать на счастливый исход, – это мне понятно.

Постепенно я самостоятельно открываю правила этой игры.

Не специально; если наблюдать шахматные партии из вечера в вечер, это происходит само собой. Просто в какой-то момент я начинаю понимать техническое исполнение почти любого хода (я не смог, а точнее сказать, не успел самостоятельно постичь только две вещи: рокировку и взятие пешки на проходе, – их растолковал мне отец), но конечный смысл этих ходов в партии мне еще далеко не всегда ясен.

Потом – словно изображение на фотографической печати – начинают проявляться принципы борьбы в этой игре. Тут мне проще: ведь у меня большой опыт шахматной войны в моей постели, и, сопрягая его с критерием гармонии, я начинаю доискиваться до смысла наблюдаемых мною ходов.

Понятно: пешки не только создают рисунок для всей картины, они – еще и почва, фундамент любой позиции. На них опираются, за ними прячутся, ими пробивают любые преграды. Но при этом чрезвычайно важно следить, как бегут точки через пешечные построения (если даже пешки разорваны, что не имеет значения, – главное, чтоб они не нарушали внутреннюю гармонию позиции, чтоб они были связаны общей идеей), как энергия сгущается в тех местах, где пешки островками вклиниваются в расположение врага и стоят насмерть.

И с офицерами знакомая история. Офицеры (почему взрослые называют их «слонами», я пойму еще очень нескоро), словно пулеметчики, должны занимать ключевые позиции, поддерживая оттуда свою пехоту. А уж если пулемет добирается до вражеского лагеря – можно не сомневаться, что именно там самое слабое место обороны.

Конница должна стоять в засаде – это тоже понятно. Она пугает не столько своей силой, сколько непредсказуемостью. И ее атаки – это чаще просто демонстрации. Но при этом нужно глядеть в оба, не пропустить момент, когда ей нужно трубить отход, потому что для врага нет большего удовольствия, чем, заманив твою конницу в ловушку, расстрелять ее в упор.

Турки (ладьи) казались мне тупыми и самонадеянно прямолинейными, избыток силы избавлял их от необходимости фантазии. Сила есть – ума не надо. Они уповали на свою массу, как мальчишки из нашего двора, которые все были значительно старше и крупнее меня, и потому ни в каких своих затеях пока не брали меня в расчет. Про турки было заранее все известно, поэтому я не любил, а только терпел их, да и то с условием, что они не злоупотребляют своей неуклюжестью. Впрочем, иногда их выкатывали в самую переднюю линию на прямую наводку, – и тогда у меня к ним появлялись и симпатия, и интерес.

Сложные чувства я испытывал к королевам.

В моей постельной войне для них не было места: они были беспомощны и легко уязвимы в схватке, любой переход по трясине одеяльного ворса был им не под силу; я даже не искал им роли. В той же игре, которую я наблюдал с отцовских колен, я не мог не оценить их удивительную способность организовывать вокруг себя шахматное пространство, их колоссальную энергию, с помощью которой они могли оживить любую позицию; наконец, я чувствовал, что их возможности потому и велики, что королевы как бы воплощают собой совершенство.

Но мою детскую душу смущала их очевидная элитарность. Я ощущал, что они из какого-то не моего, иного мира. Из другого теста.

Во время шахматной войны я легко перевоплощался в пешки и чувствовал, что это – мое. Мне импонировала их самоотверженность и готовность к самопожертвованию; в них – маленьких – я узнавал себя; в их стойкости и упорстве я утверждал себя, свой крепнущий характер. И когда я водил офицеров в бой, я наблюдал их как бы со стороны – мне никогда не хотелось в них перевоплотиться. Надо понимать, я уже тогда был воинствующим демократом.

А роскошь, вальяжность, царственная сила королев заставляли меня поневоле глядеть на них снизу вверх – и я не мог с этим примириться. Отдавая им должное, я ликовал, когда видел, что они не в силах пробить дружный пешечный строй; я торжествовал, когда пешка наносила смертельный удар этой шахматной Афине – и становилась на ее место, как бы топча ее прах. В такие минуты мне было не жаль той гармонии, которая при этом погибала. Я словно знал: истинная королева никогда не позволит себе погибнуть в начале игры, даже – в середине; она осознает свою ответственность хранительницы гармонии, свою цементирующую позицию функцию. И если она все же погибает – при этом должен быть нанесен врагу смертельный удар.

Наконец – король… Я долго не понимал его как цель, как приз. Это представление было напрямую трансплантировано из моих постельных войн в шахматную доску. И оно устраивало меня, пока я просто играл в шахматы, даже когда стал гроссмейстером. Но, готовясь к матчу с Робертом Фишером, сопоставляя его видение шахмат со своим, имея время не просто осмысливать конкретные шахматные позиции, чем профессионал занят большую часть своего рабочего времени, но и поразмышлять о шахматах, как о системе ценностей, – я понял, почему подсознательно фигура короля у меня всегда вызывала неудовлетворенность. Быть просто целью – для него мелко, быть жертвой – и вовсе глупо. Ведь он наделен не только исключительными полномочиями, но и исключительными возможностями. Другого такого бойца еще поискать. Если он – королева в миниатюре, значит, он тоже совершенство. А совершенство всегда обладает колоссальным энергетическим зарядом, следовательно – всегда служит организатором пространства…

Так я пришел к идее биполя в организации своей шахматной позиции. Когда в ней проявились два полюса – не только королева, но и король, – она получила новое сцепление и новую энергию. Значит – и целостность ее (близость к совершенству и способность самосовершенствоваться) стала порядком выше.

Впрочем, это отдельный разговор, к моему детскому становлению отношения не имеющий.

О том, как я был приобщен к шахматам, из зрителя стал участником игры, в нашей семье существует забавная легенда.

Напомню, что мне было отказано в этом праве из опасения, что шахматы могут стать чрезмерной нагрузкой для моих детских мозгов. Но – знать, как ходят фигуры, быть по призванию игроком – и не играть в шахматы?.. Это невозможно. И я стал играть сам с собою. Вначале только иногда – война, созданная мною и развивавшаяся вместе со мной, удовлетворяла меня вполне. Но в шахматах была неотразимость новизны и загадочность еще не познанного мною смысла. Я постепенно втягивался в них. Расставлял фигуры и ходил поочередно то белыми, то черными. Как это делал мой отец с друзьями.

Подозреваю, что первые десятки этих партий были калькой кроватной войны, просто вместо одеяла шахматы двигались, соблюдая правила, по черно-белым полям. Правда, пришлось слегка подкорректировать привычную стратегию: пешки не ходят назад, – этот принцип приучал к ответственности за каждый выпад моих верных солдат. Основной же план и действия остались неизменными, поэтому любое соприкосновение враждебных фигур заканчивалось кровопролитием. Поляна пустела с пугающей быстротой. Но когда с обеих сторон оставалось всего по нескольку воинов, и каждому теперь был особый счет, я умерял свой пыл и останавливался.

И начинал думать.

Потому что видел необходимость понять, каким образом у одной стороны сохранилось изрядное воинство, в то время как у другой – в два раза меньше. Значит, до этого я что-то делал не так?.. И я вспоминал порядок своих действий – ход за ходом, благо память позволяла, все в ней отпечатывалось с фотографической точностью. Очевидно, анализ не приносил результата, и суть своих ошибок я не мог ухватить, – такой вывод делать приходится, иначе как объяснишь, что и в следующий раз борьба на доске начиналась со столь же яростного смертоубийства.

Да, но ведь на этой остановке партия не заканчивалась. Силы пока были у обеих сторон, причем силы неравные, и мое чувство справедливости естественно склоняло меня на симпатию к слабой стороне. А реализовать эту симпатию было непросто. Поддавки мне претили. И вот тогда я открыл для себя значение и цену пространства на шахматной доске. Только оно позволяло маневрировать, создавать угрозы, не входя в непосредственный контакт, отвлекать ложным маневром, чтобы вдруг – поменяв направление – нанести настоящий удар…

Естественно – это не осознавалось; естественно – это собиралось по крупицам. Накапливалось опытом, превращалось в знание. Знание не сформулированное, но, тем не менее, существующее во мне вполне реально, поскольку в следующий раз я уже пользовался им автоматически.

Но это шахматное самообразование продолжалось недолго. Если вначале мама не придавала значения моим играм на доске, тем более, что и случались-то они редко, то однажды она обратила внимание, что я вожусь возле доски достаточно долго. Она пригляделась – и поняла, что я не просто балуюсь, не просто, подражая взрослым, имитирую игру, – она поняла, что я действительно играю… Насколько это занятие близко к настоящим шахматам, она выяснять не стала. Вспомнив опасения насчет моих мозгов, она решительно забрала доску – и делу конец.

Так, очевидно, она посчитала.

Но яд шахмат уже вошел в меня, да и сладость запретного плода ведь общеизвестна. Короче говоря, я уже заболел шахматами и не имел ни малейшего желания отказываться от этого наркотика.

Выход мне даже не пришлось искать. Он открылся естественно как выражение моей сущности, как воплощение самого яркого из проявившихся у меня в детстве качеств – памяти: я стал играть в уме.

Оказалось, что это нетрудно.

Я видел доску, видел фигуры. Они послушно исполняли любой задуманный мною маневр. А поскольку это не требовало от меня ни малейшего напряжения, то я и не видел в этом ничего особенного. Я не сомневался, что играть в уме умеет любой шахматист, а уж взрослые – тем более.

Как-то так совпало, что именно в это время я заболел. Обычное дело. Вылезать из-под одеяла мне, конечно, не позволялось, и мои возможности в ведении военных действий были весьма ограниченными. Вместо просторов кроватки, на которых ничего не сдерживало мою фантазию, я мог пользоваться всего небольшим пятачком. Я двигался к стенке и ложился на бок, чтобы доступная для игры территория получалась побольше, но все это было не то. Я был лишен маневра и возможности строить сюжет; все сводилось к скоротечным схваткам; их привлекательность из-за частого повторения резко девальвировала, а лишенная мысли динамика не могла разбить скуку.

Выручили шахматы.

Вдруг оказалось, что в них можно играть сколь угодно раз подряд – и при этом они не надоедают.

Это было поразительное открытие.

Разумеется, только сейчас я перевожу в слова то чувство, которое овладело мною тогда. Чувство мореплавателя, уверенного, что открыл небольшой островок, и внезапно осознавшего, что это край огромнейшего материка. А тогда я просто радовался, что могу снова и снова наслаждаться процессом игры, варьировать планы и разрушать их контригрой, хитрить с самим собою, отдавая слабой стороне больше энергии своей души.

Когда ребенок болен и ничем не занят, он обычно куксится и требует к себе внимания или томится в полудреме. А тут моя мама обратила внимание, что ее сын ведет себя как-то необычно. Я не спал, но с игрушками не возился, а просто лежал с отрешенным видом. Все бы ничего, но тут она вспомнила, что какое-то время назад – может, полчаса, а может, и больше часу прошло, – она уже видела меня таким…

Мама встревожилась, окликнула меня, но я только отмахнулся. Подойдя, она ощутила во мне напряжение. Ее ребенок думал!.. Этому бы обрадоваться – что вот, мол, пришла пора, – если б не интенсивность… Она не знала, как быть, стояла и смотрела на меня, и вдруг ее озарило:

– Ты играешь в шахматы?..

Я кивнул утвердительно и сделал знак рукою: не мешай.

– Прекрати немедленно!..

Когда на тебя кричат – разве можно думать? Я перестал. Но когда мама ушла, я повернулся к стене, чтоб она решила, что я сплю, восстановил в памяти позицию прерванной партии и, как ни в чем не бывало, продолжил свою игру.

К чести моих родителей, надо сказать, что они реалистически оценили положение и поняли бессмысленность запрета. В любом случае ситуацию следовало взять под контроль. И в тот же вечер отец подсел к моей кроватке с шахматной доской, расставил фигуры и сказал:

– Ну, сынок, покажи, что ты умеешь…

Была поздняя осень. Мне шел пятый год.

Пока рассказ о шахматах не увел меня из детства, скажу еще несколько слов о своем здоровье. О нем столько писалось в связи с моими успехами и неуспехами, что, наверное, неплохо бы, чтобы стала известна и моя точка зрения на этот предмет.

Мама говорит, что я родился здоровеньким. Во всяком случае, в первые месяцы жизни серьезных проблем перед нею не возникало. Но потом я заболел коклюшем, причем в тяжелейшей форме. Мое состояние ухудшалось буквально на глазах. Я не приходил в сознание, задыхался, изо рта шла пена – медицина, как водится, была бессильна, – и педиатр (я хорошо помню эту милую женщину, поскольку в детстве другого врача не знал) сказала это моей маме. Какими словами можно сообщить матери, что ее ребенок сейчас умрет, – представить не могу, но как-то она это сказала…

В то время были еще живы обе мои бабки – и по материнской, и по отцовской линии. Надо полагать, они были женщины не только набожные, но и решительные. Как это так – хоронить некрещеного ребенка! И они настояли, чтобы крещение состоялось немедленно.

Был ноябрь. Ночью выпал снег. Заутреня кончилась давно, церковь успела выстыть. Как говорили очевидцы, только что пар изо рта не шел. Можно представить, какой была вода в купели.

Бабки знали попа и изложили ему ситуацию. А поп оказался бывалым. «Все сделаю, как надо, – сказал он, – а там Господь рассудит». И он окунул меня в купель с головой, да еще и придержал под водою – чтобы искусственно задержать дыхание.

Стресс получился на славу. Я заорал на всю церковь, поп засмеялся: «Будет жить!» И действительно, пена и кашель прекратились, словно их отрезали, и я в несколько дней поправился.

Вот такое чудесное исцеление.

Но болезнь сделала свое дело: моя носоглотка на всю жизнь осталась слабой – простуды, гриппы, фарингиты, риниты стали моими буднями, моей нормой. Я к ним настолько привык, что практически перестал замечать и не считал помехой в своей шахматной деятельности.

Так продолжалось до тридцати лет.

Я слышал, что для каждого человека, ведущего напряженный образ жизни и не обращающего внимания на здоровье, есть какая-то граница. До нее организм функционирует вроде бы нормально, за нею – вдруг начинает разваливаться. Обычно для мужчин роковой чертой считается сорокалетие. Я умудрился выйти за нее десятью годами раньше.

Впрочем, возможно, я драматизирую, возможно, это был только первый звонок. Потому что до поломок не дошло: организму еще было куда отступать. И когда давно накапливавшаяся усталость от борьбы с простудами серьезно нарушила во мне равновесие – в теле словно переключили какой-то регулятор. Организм перешел на иной, более экономический режим.

Я не сразу это заметил, потому что на спортивных успехах это еще не отразилось: как и прежде, я побеждал в крупнейших турнирах. Но цена каждой победы резко подскочила. То, что прежде я делал с легкостью, теперь стоило мне неимоверных усилий. Мозги были словно обложены ватой; чтобы заставить их работать, я напрягал всю волю. И тем усугублял ситуацию, поскольку тратил больше, чем имел. Внутри все чаще возникала какая-то пустота, все чаще вставал вопрос: как играть, если нет сил сосредоточиться, нет сил удерживать на важной точке свое внимание?..

Поневоле приходилось выручать себя стереотипами.

Стереотипами, которые всегда навевали на меня скуку, отчего я всеми мыслимыми способами их избегал, идя порою на вовсе уж непозволительный риск. Но риск требует зоркости, требует остроты ума; если их нет – и в голову не придет рисковать, даже мысли такой не появится.

Короче говоря, организм уже не справлялся с двойной нагрузкой – бороться с болезнями и обеспечивать достаточно высокий интеллектуальный уровень. Молодость прошла. Я-то пока считал и чувствовал себя молодым, но что-то действительно ушло с годами. Не отвага – но кураж. Вот уж что в самом деле я стал испытывать крайне редко и ощущал эту потерю едва ли не как самую серьезную за последние годы.

И вот однажды я прозрел. И осознал необычайно отчетливо: если я еще хочу играть в шахматы на высшем уровне – необходимо исправлять здоровье. Значит – отказаться от самого привычного из стереотипов: здоровье – от Бога; если оно есть – оно есть, если его нет – вертись с тем, что имеешь…

На медицину я не рассчитывал: я не представлял для нее интереса. Медикам подавай что-нибудь реальное, что можно разглядеть в томографе или на худой конец на экране рентгеновского аппарата, что можно отрезать хирургическим ножом или задавить химией. А я болтался где-то в пограничной зоне между здоровьем и болезнью. Чувствовал, что таю, а врачи только плечами пожимали: другие с этим живут – и ничего.

Оставался спорт.

Теннис, к которому я давно примерялся, плавание; зимой – лыжи, летом – бег…

Я разок попробовал – бросил (ведь каждый день столько дел! и каждое – поважней тренировки), попробовал еще раз – опять не пошло… К тому же первые попытки не встретили понимания у близких мне людей. В их представлении мой образ был неотделим от хилости и болезненности. А некоторые и вовсе доходили до крайности. Они говорили: будучи немощным, почти прозрачным, ты побеждал всех, значит, не в здоровье дело, а в чем-то ином, утраченном тобою. Вернись назад, найди утраченное – и все будет, как прежде…

Я выслушивал весь этот бред и находил в нем смысл. На какие только хитрости не пускаешься порою с самим собой – только бы ничего не делать.

Путь наименьшего сопротивления так привлекателен! Но я-то знал, что он – вниз, в никуда. Столько крушений, столько поломанных судеб повидал я у тех, кто ему отдавался. Оттуда возврата не было. Так что же: поддаться малодушию – и потом всю жизнь думать, что вот был момент, когда еще можно было свернуть, был шанс еще раз испытать судьбу – а я его не использовал?.. Но ведь я чувствовал, интуиция мне подсказывала, что выработал свой ресурс, свой потенциал еще не до конца. Далеко не до конца!

На эти колебания я потерял около двух лет. Кроме времени, я потерял звание чемпиона мира. Это был второй звонок. Я понял, что третий может оказаться последним – и взялся за дело. Исподволь, потихоньку, но регулярно – изо дня в день. Альтернативный путь вел вниз, этот – в неизвестность, но я уже знал, что пройду его до конца. Слава Богу, характер был во мне еще жив.

И тело отозвалось. Отозвалось буквально на самые первые, самые робкие попытки помочь ему. Уж оно ли меня не знало! – и, чтобы перевесить соблазны лени, поспешило мне навстречу вспышками непривычного отличного состояния.

Для этого не потребовалось себя истязать, терпеть, как этого требуют все современные спортивные тренеры; не понадобилось и месить в изнуряющих кроссах песок каспийских пляжей, как это практикует под палящим солнцем Гарри Каспаров. Нет! Чем бы я ни занимался: теннисом или бегом, плаванием или гимнастикой, – я ловил тот темп, ту пластику, ту нагрузку, которые приносят удовольствие, – и дело пошло.

Именно тогда я впервые подумал: ведь я всегда считал, что беру от жизни сполна – все, что мне отпущено, а тут выясняется, что отпущено-то мне было несравненно больше… Сожалеть об этом нет смысла, но помнить – необходимо. Ведь это была бы совсем иная жизнь и иная судьба.

Впрочем, я чувствовал, что и теперь еще не поздно откушать этого пирога.

Впервые в жизни у меня появилась перспектива гармонии духа и тела не на том жалком уровне, который мне позволяло тело, а на том, который был заложен в моей природе.

На большее чем на гармонию, я не претендую.

Потому что гармония предполагает такое состояние тела, при котором оно не только перестает быть причиной неудач, – оно вообще перестает быть объектом внимания. Тела при этом как бы нет, человек свободно воплощает себя, свободно поднимается на уровень своих духовных притязаний.

Хочу сразу уточнить: я не имею в виду совершенство. Хотя бы потому, что всегда очень скромно оценивал отпущенное мне природой. Другим она дала больше – вот их пусть это и заботит. И, может быть, сознание ограниченности своих возможностей и было причиной того, что о столь высоких материях я размышлял очень редко. Проще говоря, по натуре я прагматик и практик. Жизнь – то есть, природа, заставляет быть таким! Ну, а если все же подобные мысли у меня возникали, так только в связи с шахматами. Но и тогда они имели не конкретный, а общий характер. Ведь шахматная партия создается не одним человеком, а двумя, и не в сотрудничестве, а в борьбе, в противодействии, в разрушении планов соперника. Как же можно говорить о совершенстве через разрушение?

И все же иногда совершенство – или нечто близкое к совершенству – возникает на шахматной доске. Откуда? Его рождает созидательная идея. В любой красивой шахматной партии она присутствует непременно, и, как показывает практика, чем истинней такая идея – тем больше в ней энергии, тем она непобедимей. А вот сплетение и взаимное обогащение двух противоборствующих созидательных идей и является дорогой к шахматному совершенству.

Вынужден повторить, что во время партии об этом обычно не думаешь. Может быть, и зря: хотя проигрывает, как правило, тот, кто ошибается последним, все же большие шансы на победу – даже при технических огрехах – остаются за тем, чья созидательная идея плодотворней, точнее раскрывает сущность ключевой позиции.

Сейчас, спустя столько лет после начала той работы по восстановлению себя, могу сказать, что я потерял ощущение возраста. Я чувствую себя лучше, чем в двадцать лет, и могу гораздо больше. Тело перестало быть мне помехой; я смело полагаюсь на него, потому что оно меня практически не подводит. Оно готово тянуть любой воз, в который впряжется моя душа. Я возвратился на высший шахматный уровень; я стою на нем прочно и со спокойной уверенностью жду схватки со своим главным соперником. Все будет хорошо, если не подведет душа: иногда я ловлю себя на том, что уже без прежнего интереса отношусь к этой борьбе. Ведь все это уже было! – и не раз; все испытал, все знаю; скучно, братцы, иногда бывает!.. Может быть, и в самом деле нужно взять на регистр выше – выше конкретных партий, конкретных матчей, выше борьбы с Каспаровым – и больше думать о совершенстве? Вот уж где не соскучишься! Но как узнать тот разумный предел, на который можешь претендовать? Как соразмерить свои возможности и свою мечту? Или мечта – это и есть мера наших истинных возможностей?

Впрочем, надо закончить о болезнях, чтоб уже больше не возвращаться к ним в этой книге.

Хотя я болел часто (можно сказать, что болезненное состояние было для меня перманентным, было моей нормой), до больниц дело не доходило. За всю жизнь я побывал в больницах лишь дважды: с сотрясением мозга (поскользнулся зимой на обледенелом булыжнике) и с дифтерией. Чуть не случился и третий, когда у меня в семилетием возрасте врачи обнаружили ревмокардит. Они так застращали моих родителей, что те немедленно повезли меня в больницу. На мое счастье, там был карантин из-за какой-то инфекции, а другие отделения переполнены. Положить меня не отказывались, но советовали повременить. Да и у моих родителей – пока ехали в больницу и по отделениям мытарились – пыл поугас. Они решили отложить это дело на неделю-другую, потом до лета, чтобы это не помешало моей школе, а там взял верх знаменитый русский «авось»: авось обойдется и так. И в самом деле – обошлось. Я до сих пор точно знаю – тьфу-тьфу-тьфу, – где у меня сердце, а эту историю мы с мамой вспоминаем каждый раз, когда врачи начинают стращать кого-нибудь из наших близких ужасными болезнями. Мы не ставим под сомнение компетентность врачей, но то, что некоторые из них, набивая себе цену, любят материализовывать призраки, – несомненно.

А болеть дома я любил.

Почему? – сейчас даже затрудняюсь сказать. Ну, в школьные годы объяснить это еще так-сяк можно: не вставать рано, не сидеть на уроках – уже приятно. Но ведь и до школы постельный режим не вызывал у меня отрицательных эмоций. Возможность играть в шахматы и в войну? – но ее не прибавлялось; она не была напрямую завязана на здоровье. Вот разве что общение с мамой. Его количество не менялось, но качество несомненно становилось другим. Это вовсе не означает, что я был обделен маминой нежностью, – уж на нее-то по отношению ко мне мама была щедра. И мама, и сестра, и отец. Да и вообще от тех лет у меня сохранилось впечатление, что меня любили все. Но ведь нежности никогда не бывает слишком много, и я – как опытный ловец, как чуткий индикатор – реагировал на малейшее ее изменение.

Разумеется, мама меня старательно лечила. Ее действия были отработаны до автоматизма. Но я ко всем этим компрессам, таблеткам, микстурам, горчичникам и банкам настолько привык, что эмоционально на них никак не реагировал. Единственное, чего я категорически не принимал, – это традиционное на Руси лечение простуды гонкой пота. Забавно, что отец считал этот метод панацеей и пользовался только им.

У мамы на этот случай всегда хранилась неприкосновенная банка малинового варенья и бутылка кагора. Когда отец заболевал и жаловался на ломоту в теле, мама на ночь глядя заваривала крепкий чай, от души разводила в нем малиновое варенье, затем половина на половину смешивала его с горячим кагором, и, все это выпив, отец забирался в постель, закутываясь так, чтоб только глаза и нос были наружу. И потел. Потел так, что простыни можно было выжимать. Чтобы вытерпеть эту пытку и не проделать в покрове хоть малейшей дырочки, нужно было иметь крепчайшие характер и сердце. Отец их имел. И наутро – как ни в чем не бывало – совершенно здоровый отправлялся на работу.

Но тут я пошел в маму. Вот уж чем мы оба никогда не могли похвалиться – так это терпением. И даже величайшая любовь к отцу и готовность во всем ему подражать не могли меня заставить пройти эту пытку до конца. Ни разу.

Так на чем же мы остановились?

На том, что однажды вечером отец подсел ко мне с шахматами, расставил их на доске и сказал: «Ну, сынок, покажи, что ты умеешь…»

Первая партия!

Я был в таком восторге от самого факта игры с отцом – ведь это же было осуществлением давней мечты, – что первую партию провел буквально как в бреду. Я торопился, я спешил показать, что я умею; я хотел поразить отца тем, что умею все. Я хватался то за одну, то за другую фигуру, но не от обилия планов, а от избытка чувств. Потом я словно очнулся – и увидал, что моей армии фактически нет, и самое главное – я не помнил, когда и куда она делась; армия же отца почти не пострадала, только выдвинулась вперед и занимала, как мне показалось, всю доску.

Это был ужасающий разгром, причем, как я сейчас понимаю, отец был к этому почти непричастен. Он лишь следил за тем, чтобы его фигуры доминировали, контролировали доску, чтоб они не попадали под мои слепые ходы. Значит, это был не столько разгром, сколько самоубийство.

Но отец не акцентировал на этом внимания, не довел игру до мата, не зафиксировал результат. Он дипломатично («что-то маловато у нас фигур осталось – играть почти нечем…») предложил мне компромисс, а я, не понимая его смысла, интуитивно за него ухватился.

– Но ты же видел, папа, как мои сражались?

– Они сражались темпераментно. И бесстрашно. Только я не понял, чего хотел их полководец. Давай-ка все сначала, только ты, сынок, не спеши…

Получилось, что в той, самой первой нашей игре смысл был в ней самой, в ее процессе, в самовыражении через игру, в нашем с отцом общении через игру. Результат как фиксация соотношения сил уступил место эмоциональной оценке. Кто бы мог подумать, что это останется во мне навсегда! Урок благородства (потом – уже чемпионом мира – сотни раз во время сеансов я буду изо всех сил стараться не выиграть у самого маленького – и сам предлагать ему ничью), урок понимания, что хоть цель игры – победа, высший смысл ее – в самовыражении, значит – в обретении внутренней свободы.

Тем самым я получил от отца ключ, как снимать главное противоречие в нашем деле. Ведь игрок (а я уже тогда был игроком, хотя осознал это лишь десять лет спустя) должен победить. Он ради этого играет. Но к игре его влечет все-таки не неуемная жажда побеждать, не желание самоутвердиться за чужой счет – к игре его влечет сама игра, ее процесс, ее воздух. Игра примиряет его с жизнью, с ее рутиной, бестолковостью, скукой и неминуемым поражением в конце. Значит, игра – это не побег из действительности, не игра в жизнь и даже не суррогат ее; игра – это идеальный образец жизни, ее эталон; в ней есть все, даже бессмертие.

Разумеется, столь высокие материи от меня были тогда далеки, и пройдет еще много лет, прежде чем во мне заговорит потребность осмыслить, конкретизировать в словах мое ощущение, восприятие и понимание жизни. Но я хочу сказать, что семена были брошены уже тогда. Что, если б я узнал шахматы не от отца, а как-то иначе, если б я не получил от него тех первых уроков, причем не в назидательной форме, не в форме нравоучения, а как естественную норму поведения, которую именно так и воспринял и охотно сделал своей? Что, если б мое вхождение в шахматы произошло как-то иначе? Думаю, и результат был бы иным (каким именно – разве теперь узнаешь?), и я бы стал другим.

Итак, мы снова расставляем шахматы, и я, едва прикоснувшись к пешке e2 (я еще не знал, что начинать игру можно и другими ходами), тут же забыл наставления отца и отчаянно бросился вперед. Но теперь отца это не устроило. По его представлениям в основе любого дела – в том числе и игры – был порядок. Система. Он считал педантизм гарантией хорошего качества работы, и, поскольку взялся обучить меня шахматной грамоте, намерен был исполнить это так же добросовестно, как и все, что он делал.

«Не спеши, – сказал он. – Сперва подумай – потом ходи».

Элементарнейшая вроде бы заповедь. Я понял ее сразу – и смысл ее, и правоту, но исполнить не смог. Какой-то чертик сидел во мне, и, едва приходила моя очередь ходить, он тут же толкал мою руку для немедленного ответного действия.

Короче говоря, в этот вечер выяснилось, что умел я очень мало. Умел ходить, умел бить, умел строить самые примитивные планы. Но учитывать чужую мысль, чужую волю, представлять чужой план – пока это было за пределами моего горизонта.

Какой соблазн! – описать стремительное становление чудо-ребенка, показать, как он все хватает буквально слету, с полуслова, как вчерашний малыш-неумеха превращается в непобедимого шахматного бойца, в игрока, которому открыты все неписаные законы Игры…

Увы. Врать не хочу, а правда была куда прозаичней. И правда была в том, что мое шахматное развитие шло обычно, неспешно, – вероятно, не быстрее, чем у других. Мне потребовалось почти три года, чтобы догнать отца и играть с ним на равных. Целых три года! – а ведь он был несильным игроком; в свои лучшие времена он играл приблизительно в силу второго разряда. Крепкий любитель – не более того. Правда, на равных мы играли недолго. Уже к восьми годам я брал над ним верх регулярно, а к девяти мы и вовсе прекратили наши шахматные поединки, поскольку они утратили спортивный интерес: игра шла в одни ворота.

Читатель вправе спросить: нет ли здесь противоречия? С одной стороны, я утверждаю, что мое шахматное развитие шло обычными темпами, с другой – мое шахматное развитие не остановилось на каком-нибудь втором или даже первом разряде, как у огромного большинства сильных любителей, я еще в детстве опережал всех сверстников, а затем и взрослых, и довольно уверенно и быстро поднялся на шахматный трон. Почему? Что способствовало преодолению барьера заурядности, который останавливает почти всех?

Противоречия нет.

Уровень овладения игрой зависит:

1) от количества партий, в которых вы участвовали, и

2) от качества их, причем под качеством в данном случае я понимаю специфическую познавательную пользу, которую вы из них извлекли, иначе говоря – творческий КПД этих партий.

Когда я утверждаю, что мое шахматное развитие шло обычными темпами, это значит, что для подъема на каждую очередную ступень в овладении шахматным мастерством я должен был сыграть определенное количество партий. Для одних это число больше, для других – меньше, но в общем некий диапазон существует. Так вот, если мои друзья, мои товарищи по двору сыграли свою первую тысячу партий, скажем, за три года, то я этот порог одолел месяцев за шесть (хотя на самом деле я думаю, что мне понадобился срок значительно меньший). Я играл сам с собой, я играл с отцом, я играл со всеми; они любили смотреть – а я играл. Я делал все, что мог, – только бы не быть зрителем, а участником борьбы. Именно этим невероятным темпом я сжал время во много раз. Одного этого было достаточно, чтобы у окружающих возникло ощущение феномена вундеркинда.

Но ведь мою лодку гнали не один, а два движка. Мои товарищи играли в шахматы для удовольствия, я – тоже; удовольствие они получали от процесса игры, я – тоже. Но если для них все с удовольствия начиналось и удовольствием завершалось, то для меня – как и для любого истинного игрока – удовольствие было неотделимо от победы. И если они проигрывали, то для них это был просто проигрыш и ничего более, тогда как для меня любой проигрыш был неудачей, которой быть не должно, но раз уж она случилась – значит, я где-то ошибся, значит, нужно в этом разобраться и ошибку понять, чтобы не сделать ее впредь.

Жившему во мне игроку эмоций от процесса игры было слишком мало для удовлетворения. Я должен был побеждать, побеждать непрерывно, побеждать всех; а для этого найти алгоритм успеха, свою комбинацию «тройка, семерка, туз», против которой не устоит никто. И если мои товарищи думали о шахматах только в процессе самой игры, за доской, то я – так мне сейчас представляется – постоянно жил в атмосфере шахмат, они все время были со мной, если не в центре, то на периферии сознания.

Что же из этого следует?

Во-первых, новое качество в моей игре возникло не столько как следствие статистических процессов (знаменитый закон перехода количество в качество – утешение, компас и прибежище всякой трудолюбивой посредственности), сколько как результат целеустремленной работы.

Во-вторых, энергия, которую я вкладывал в каждую партию, тем более в отдельные, ключевые ее ходы, рождала необычную для моих сверстников плотность игры. Она, эта плотность, становилась для меня привычной и потому нарастала с годами.

В-третьих, вначале неосознанно, а затем все более сознательно я искал гармонию в том, что происходило на шахматной доске. Я еще не понимал ее тайны, но плоды гармонии – неистребимая жизненность и неотразимая победоносность – были для меня очевидны.

Не правда ли, этот маленький «букет» все-таки претендует на исключительность?

Только на первый взгляд.

Только в сравнении с тем, что привычно, что мы видим в окружающих нас людях.

В сравнении с банальностью.

Я не хочу сказать худого о товарищах моего детства. Они одарили меня своей дружбой, они никогда не подавляли меня – самого маленького и самого младшего в компании. Напротив – они всячески поддерживали и поощряли меня. Это их снисходительное благодушие и любовь создали тепличную атмосферу, в которой я поднимался как на дрожжах, развивался свободно, не ведая боли и уколов ревности. Не знаю, сколько им было дано, уж во всяком случае не меньше, чем мне! – это были здоровые, ловкие и толковые ребята. У них все получалось легко и просто, без проблем, без видимого напряжения. Жизнь не требовала от них борьбы, не требовала преодоления. И вот я думаю: не это ли погубило задатки, которые в них безусловно были? И у них, и у меня внешне все было вроде бы одинаково: одинаковые обстоятельства, одинаковое воспитание, предположим – одинаковые способности. Но они – имея громадный выбор (который не осознавали), дезориентированные громадной собственной силой (которую не осознавали тоже) – выбрали линию наименьшего сопротивления. Даже не выбрали – поддались ей, поддались течению. Оно усыпило, убаюкало их. «Мышцы» их душ, не испытывая нагрузок, уже к юности одрябли; память, загружаемая лишь школьной зубрежкой, потеряла творческие функции, стала механической; мысль – не имея достойной цели, – выродилась в колоду стереотипов. Помните, как у Марка Твена, в «Принце и нищем», государственная печать, оказавшись в руках мальчика-люмпена, превращается в инструмент для колки орехов…

А я в это время бил в одну точку. Бил, бил и бил. Не потому, что я такой умный – так сложилось. Игрок стал кормчим моей души. А любой игрок знает, что путь наименьшего сопротивления никогда не приведет к выигрышу. Тем более – к крупному выигрышу. Просуществовать, продержаться, свести баланс так на так, – да и то при условии стабильного везения! – вот максимум, на который может рассчитывать в игре плывущий по течению. Что в основе этой философии? Выгода. Вот печка, от которой он пляшет; вот его истинная цель.

А ведь у игрока совсем иная философия, значит, и цель иная. Игрок играет для того, чтобы пережить приключение. Играя – он преодолевает. Преодолевая себя, обстоятельства, судьбу.

Только ради выгоды игрок никогда бы не пошел на все эти издержки. Сама по себе выгода ему скучна. Желанна – как и всякому нормальному человеку, но при этом и скучна. А поскольку истинный игрок ищет переживаний, провоцирует их, коллекционирует их, любая скука ему противопоказана. В том числе и скука ради выгоды. Поэтому, стоит ему ощутить, что скука встала за его спиной, он тут же прогоняет ее простым приемом: он повышает ставку. Независимо от карт, которые в это время находятся у него на руках. Натура сильнее расчета!

Где же здесь исключительность?

Я не вижу ее.

Любой истинный игрок талантлив – это безусловно. Он не выносит рутины, ищет новые ходы, испытывает себя, бросая вызов судьбе. Он не хочет и не может жить скучно. Ну и слава Богу! Что в этом особенного? Где, на каких скрижалях написано, что скука и банальность – это норма? Банальность бесплодна, значит, тормозит развитие, – и уже хотя бы поэтому не может быть нормой. Скука – сильнейший источник отрицательных эмоций и первый признак спада, она способна истощить и погубить любое живое дело, – значит, и она противопоказана норме. А что же такое норма? Это состояние, это ситуация, которые способствуют развитию, движут дело вперед. Порождают нечто новое.

Вот почему я считаю, что букет векторов (повторяю: интенсивность поглощения партией, целеустремленность в работе над проблемами, плотность игры и поиск гармонии), которые слитным усилием вначале подняли меня в шахматной игре над моими друзьями детства, а потом вынесли на шахматный трон, – это всего лишь норма.

Нормально, когда человек много работает.

Нормально, когда он вкладывает в работу душу.

Нормально, когда он старается внести в работу необычность, небывалость, непредсказуемость, без чего и нет ни Творчества, ни Игры, между которыми – когда они с прописной буквы – я с удовольствием ставлю знак равенства.

Нормально, когда критерием творчества служит идеал.

Но! – как сказано в Святом Писании – много званых, да мало призванных.

Как же долог путь, который мне только еще предстоит пройти!.. Сколь он щедр на тупики, на испытания, на искушения… если бы знать наперед…

У игроков в преферанс есть поговорка: если знать, что лежит в прикупе, можно не ходить на службу. Не знаю, не знаю… по крайней мере, за себя ручаюсь: я бы так не смог. Скучно. (Если позволите, я не буду говорить о моральной стороне, ее, я уверен, мы оцениваем одинаково.) Уходит смысл. Остается ощущение бездарно прожитых дней. И ведь эту пустоту уже ничем не заполнишь: пустоту можно заполнять только сегодняшнюю, а вчерашняя остается зияющей в душе раной навсегда…

Нет, я бы наверняка так не смог. Я бы чем-нибудь другим занялся, – уж как-нибудь бы да придумал! – чтобы было напряжение, чтобы дух захватывало, – пан или пропал! – чтобы каждой клеточкой тела ощущать: живу! Живу! Но я забежал вперед.

А пока я, маленький и тщедушный, стою на коленях на стуле. Передо мной на углу стола шахматная доска. Напротив – отец. Он чуть откинулся на своем стуле, так что его лицо кажется загорелым в рябой тени от бахромы красного шелкового абажура, который парит над нами царственным балдахином. На доске очередной разгром. Остатки моей армии, разбросанные по полям, уже невозможно соединить ни хитростью, ни силой – нет времени, нет для этого ходов.

– Через два хода тебе мат, – говорит отец.

Я это вижу. Я уже настолько разбираюсь в шахматах, что кроме своих ходов, могу предвидеть и ходы отца. Чаще один-два, но иногда – прослеживая очевидную логику какого-то резкого его хода – я угадываю (или предполагаю) целую серию. И это меня захватывает необычайно.

Я вижу, что мне через два хода мат, вижу, что спасения нет, и начинаю плакать. Я это делаю не совсем специально: я уже знаю, что от слез становится легче на душе; но и отца можно разжалобить – в следующей партии он либо поддастся, либо так построит игру, что партия закончится миром в связи с полным истреблением обеих армий.

Я заранее знаю ласковое выражение его лица и глаз, и слова утешения, которые он произнесет, и прикосновение руки, треплющей меня по волосам. Но сегодня ничего этого нет. Что случилось?

Отчего отец не смеется и не тянется ко мне своею ласковой рукой? Отчего его глаза так холодны и жестки?

– Вот что, сынок, – говорит он подчеркнуто четко, – запомни: еще раз заревешь, – никогда больше не сяду играть с тобой.

У нас дома ничего не повторяют дважды.

Мои слезы высыхают. Мои последние в жизни шахматные слезы.

Так ко мне приходит познание одного из важнейших законов игры: угроза страшнее исполнения.

КОММЕНТАРИЙ И. АКИМОВА

Здесь я хочу продолжить свою мысль о том, что, будучи болезненным ребенком, Карпов волей неволей вынужден был накапливать впечатления. Эта тяга к накоплению выражалась и материально. Например, в коллекционировании. Но главное – в шахматах. В шахматах это более чем убедительно. Я уже не говорю, что ему здесь принадлежат все мыслимые рекорды; но он продолжает накапливать количество победных турниров, словно хочет сделать недостижимыми свои рекорды даже в самом отдаленном будущем.

Возьмем типичную карповскую шахматную партию. Самое в ней характерное – накопление мелких преимуществ. Шахматисты помнят слова Нимцовича: «Позиционная игра характеризуется не нападением или защитой, но только мерами, направленными на упрочение положения». Здесь – весь Карпов. Для него даже гармония – это нечто накопляемое. Его позиция – это накопить преимущества, большинство которых видит и знает только он. Именно поэтому он не пойдет на позицию другого типа, пока не будет уверен, что она не окажется более гармоничной.

Конечно, можно углубить эту мысль. Можно предположить, что Карпов, хранящий в подсознании память о смерти, о путешествии туда, живет с особо обостренным чувством неустойчивости бытия, с постоянной потребностью бесконечного увеличения этой устойчивости, то есть гармонии. Но развитие этой мысли в комментарии увело бы нас слишком далеко от шахмат, и поэтому мы ограничимся здесь лишь ее формулированием. Однако теперь, когда мы знаем, что Карпов поменял свое отношение к проблеме здоровья, особенно интересно будет узнать, сможет ли он перевести свой организм на иной режим. Тот режим, который был заложен в него природой до супершока. Но об этом мы сможем судить только по его спортивным результатам.

Глава третья

Первой шахматной территорией, которую я покорил, был наш двор.

Порядки в нем были куда демократичней игровой строгости, к которой приучал меня отец (именно к строгости, слово «дисциплина» здесь не дотягивает: в нем есть порядок, но нет ответственности, которую – при всем своем педантизме – отец ставил выше). Разумеется, здесь тоже была своя иерархия, но не выше ее была атмосфера братства людей, объединенных любовью к шахматам.

Мне не нужно было просить: «пропустите меня к столику, я тоже хочу смотреть». Мне и без того освобождали место, но часто просто брали на руки, чтобы я мог наблюдать игру с комфортом.

Мне не нужно было сдерживаться, если подсказка сама соскальзывала с языка, поскольку, повторяю, здесь торжествовала демократия: «Шахматы – коллективная игра!»

Мне не нужно было ни унижаться, ни ловчить, чтобы эти люди приняли меня в игру. Займи очередь – и все! И когда придет твой черед – садись на место выбывшего и показывай все, что умеешь. Хоть в три хода проиграй, хоть всех подряд обыгрывай – твоя судьба в твоих руках.

Я не сразу включился в игру – не хотелось проигрывать. Если даже с отцом я переносил это болезненно, так ведь отец – это отец, это часть меня; он как бы не имел возраста, а его размеры только воодушевляли меня; в поражениях от отца не было стыда. А в шахматной компании даже мальчишки были вдвое меня старше, про взрослых и не говорю. Я вертелся где-то на уровне их ног. Не желая того, они меня подавляли.

Но шахматы ко всему прочему еще и потому великая игра, что перед ними все равны. Они ко всем одинаково справедливы. И когда первая притирка прошла и все эти «большие» и «взрослые» превратились в «дядю Ваню», «дядю Петю», «Колю» и «Митю» (на крыльце дома или возле столика под березой обычно собирались пять-шесть человек, не всегда одни и те же; полагаю, всех членов этого «клуба» было не менее полутора десятков человек), возрастной разрыв потерял в цене, и на первый план вышло, кто и как играет. Я понял, что кое с кем вполне могу потягаться, и однажды решился – «забил» очередь. И хотя догадывался, что насмешек не будет, мне было приятно услышать ободрительное: «Нашего полку прибыло!»; «Молодчина, Толик, давно пора».

Мне незадолго перед этим исполнилось шесть лет.

Волновался я очень, но все же меньше, чем в первой партии с отцом. У меня уже был опыт – десятки партий, сыгранных дома; я знал, кто из дворовых шахматистов на что горазд, как ставит партию; наконец, проигрыш здесь не считался зазорным.

Противник мне достался далеко не самый сильный – Саша Колышкин, мой будущий друг. Он учился в одном классе с Ларисой, был на пять лет старше, и до этого дня, полагаю, меня не замечал. Это сейчас на пять лет старше, на пять лет моложе – почти незаметно, а тогда нас разделяла целая жизнь!

Чтобы я мог видеть доску, на скамейку поставили деревянный ящик. Сколько я отсидел на нем! Как мне памятна колкость его пепельно-серых, не-оструганных дощечек, пружинисто гнущихся под моим невесомым тельцем, и терпко-острый запах помидоров, который не в силах были вытравить из них ни дождь, ни солнце.

Как далека от этого знойного воскресного дня моя первая партия с отцом! Тогда я был счастлив самой возможностью игры, участием, причастностью. Это и теперь оставалось, но только как фон, как подмалевок, а сюжет, рисунок стал другим: я был игроком, и я вошел в игру, чтобы побеждать.

На моей стороне были плюсы – и я знал их.

Во-первых, Саша Колышкин, естественно, не принимал меня всерьез, значит, десяток начальных ходов – а то и больше – я мог рассчитывать на его легкомысленное отношение к игре. Во-вторых, я уже знал, как он нападает, поэтому заранее решил, как упрусь. А потом мое игроцкое счастье зависело от того, как далеко Саша зарвется, сколько себе позволит, до какой степени скомпрометирует позицию. Наконец, когда начнется настоящая игра (а я знал, что она начнется, что мне, клопу, Саша просто так не сдастся никогда), я надеялся, что у меня хватит умения и выдержки, чтобы реализовать то, что я успею накопить.

Все произошло, как я и думал.

Но в эндшпиле, имея подавляющее преимущество и распаляемый зрителями, я стал играть на публику, небрежно, делать очевидные ходы, ненагруженные мыслью, а потому легковесные. Наконец, не питаемая энергией, распалась гармония, – а я, актерствуя, этого даже не заметил!..

Меня не сам проигрыш поразил (к поражению я был готов; как я ни настраивался на борьбу за победу, я не мог не понимать, что поражение было бы самым закономерным исходом), а то, как я проиграл. Так и просится сказать: бездарно, – но ни тогда, ни еще много лет позже я не знал такого слова.

Это было потрясение. Ведь мог выиграть! Самую первую партию во дворе мог выиграть! Ведь я так готовился к ней, так хорошо все продумал и сделал!..

Читатель, вероятно, уже ждет признания: заплакал я или нет. Ведь такой малыш! И столь горькое разочарование!.. Неужто он (то есть я), обнаглев, станет описывать мужественные потуги ребенка, который, помня заповедь отца, собирает все свои тщедушные силенки… – и так далее, в том же сопливом тоне…

Не бойтесь – не совру.

Конечно, заплакал.

Я сидел на колких и гибких дощечках и тихонько плакал и совсем не стыдился слез. Мои старшие шахматные товарищи что-то говорили мне, утешали, хвалили, удивлялись, как это оно вот так вдруг повернулось. Я их слушал, но не слышал, переживая свою сладостную боль и нестерпимое в этой атмосфере всеобщей любви ко мне острейшее чувство одиночества и последние в этом дворе мои шахматные слезы…

Потом кто-то взял меня под мышки, приподнял и поставил сбоку на землю. Все как-то вдруг забыли обо мне, повернулись спинами: ведь начиналась новая партия. Это было самое главное, и я это понял и, вытерев слезы, спросил все еще срывающимся голосом: «Кто последний?»

А еще через год (впрочем, прошло больше года: я уже учился в первом классе, и поздняя осень как-то незаметно, как это бывает в наших краях, уступила место поначалу теплой зиме) я попал в шахматный клуб. Место это было примечательное.

Представьте двухэтажный, наивно-помпезный с фасада амбар – угловатый, толстостенный, красного кирпича, с маленькими окнами – маленькими не для экономии тепла, а потому что архитектору не пришло в голову сделать их большими.

Это был Дворец спорта Металлического завода, и шахматный клуб жил под его крышей.

Там были два зала – баскетбольный и тяжелой атлетики – и несколько больших комнат, в которых размещались спортивные секции. Шахматная секция теснилась в тридцати-сорокаметровом помещении, сплошь заставленном столами.

Это было единственное место в городе, где занимались шахматами. Не изучали – для этого не было ни шахматной литературы (несколько книжек на полке было – зрительно я их помню, но не берусь назвать ни одной; и это говорит само за себя), ни преподавателей-методистов. Именно занимались. Попросту говоря – играли. Часами. Десятки партий подряд.

Правда, иногда, когда в городе появлялся шахматный гастролер, мы смотрели его партии. Разумеется – если могли их достать. Да и то без особого рвения: у нас не было культуры такой работы, мы воспринимали только сюжеты партии, а все ее подтексты, неожиданные удары кисти мастера, когда на один-два хода вдруг всплывает яркая идея, чтобы тут же быть снятой уверенным шпателем партнера, – все эти красоты лишь угадывались самыми сильными игроками клуба, а общей массе были недоступны.

Впрочем, случались теоретические занятия и не привязанные к какому-либо событию – сеансу или турниру. Системы в них не было. Просто наш руководитель кореец Пак вдруг объявлял: «Завтра изучаем королевский гамбит. Прошу подготовиться». Почему именно королевский гамбит? и как готовиться, если на руках нет даже самой примитивной шахматной книжонки? – вот вопросы, которые мог задать любой из нас. Но никто их не задавал. Полагали: у Пака возник педагогический зуд, надолго его не хватит, так отчего же не потерпеть часок-полтора, тем более что у многих это рождало ощущение причастности к высшей шахматной премудрости и соответственно прибавляло уверенности в игре.

Меня эти занятия не увлекали.

Дело давнее, содержание забылось, но я думаю, не велик от них был прок.

Смотрели ходы.

Белые сюда – черные туда, если белые так – черные эдак; или еще как-то иначе – и что при этом происходит. Ходы выстраивались по схемам. В них был план и настойчивость и напор, но не было идеи. Вернее, некому было идею выявить. Некому было показать ее животворность, ее способность аккумулировать энергию, которую потом можно использовать на свой вкус.

И в самом деле, откуда среди нас было взяться шахматному философу, который мог бы подняться над игрой ход в ход, увидеть смысл не в активности, а в равновесии? В нашем клубе не было таких. Да мы и не подозревали, что такие бывают, что качественный рост без них попросту невозможен. Мы жили шахматами; они дарили нам радость общения и были неисчерпаемым источником положительных эмоций; и чего-то большего от них мы не ждали. Откуда нам было знать, что бывает какая-то иная игра! Мы не сомневались, что играем в ту же игру, что и гроссмейстеры, только мы плохонько – на любительском уровне, а они – хорошо – на гроссмейстерском. Святая простота.

Неудивительно, что и я, формируясь как шахматист в такой атмосфере, был пропитан ее духом. Я разделял вкусы моих старших товарищей, приняв как аксиомы их шахматные и игроцкие идеалы.

Если бы нашему клубу потребовался девиз, он бы звучал так: чтобы хорошо играть в шахматы – нужно в них играть постоянно и много. И никто бы не усомнился в этой прописной истине. Ведь прописные истины для того и существуют, чтобы пользоваться ими без размышлений. «Вижу, что это так, а не иначе, а потому и верую». Позиция удобная; убедить, что она так же далека от истины, как и ложь, почти невозможно…

Потом, конечно, я стал думать иначе.

Но пока случится это «потом», пройдет добрый десяток лет. Десять лет упоения шахматами, неутомимого и нескончаемого пропускания их через себя, как червяк пропускает сквозь себя почву, в которой живет. Чтобы увидеть шахматы другими, нужна была встреча с Учителем. Мне повезло – судьба одарила меня такой встречей. Но вот интересная тема для размышлений: какова была бы моя шахматная карьера, если бы я встретил Учителя раньше? Иначе говоря – насколько своевременно это произошло? Наконец – как высоко я смог бы подняться, если б не встретил Учителя вовсе?..

В шахматный клуб меня привели товарищи по двору. К этому времени каждый из них успел сыграть в квалификационных турнирах; получили вначале 5-й разряд, затем 4-й. В те годы шахматная лестница была длинной. Потом я понял из их разговоров, что в клубе комплектуется турнир на 3-й разряд; все они записались, и это их волновало: барьер был достаточно высок, само участие поднимало их в собственных глазах. И тут я подумал: а почему бы и мне не попробовать? Ведь я играл не хуже их, а некоторым и вовсе не проигрывал.

– Возьмите меня с собой, – попросил я.

Помню их изумление. В нем не было ничего ни обидного, ни неожиданного. Ведь каждый из них был старше меня на пять-шесть лет, выше на голову-полторы. Я был для них малышом! И наше шахматное равенство, оказывается, ничего не стоило. Физические параметры – вот что было их мерой. Взглянул – и сразу судишь, кто есть кто, и можно не думать…

Повторяю: я не обиделся на их реакцию, просто воспринял ее как урок. Тогда я не мог его сформулировать, поэтому он жил в моей душе просто как пережитое чувство. Я был бы рад избавиться от него сразу же, но чувства незабываемы! И я был обречен переживать его снова и снова (в сходных обстоятельствах), пока однажды – несколько лет спустя, уже в старших классах школы – я не сформулировал его простыми и ясными словами: если хочешь, чтобы о тебе помнили, чтобы с тобою считались, чтоб без ущерба делу тобою нельзя было пренебречь, как нельзя пренебречь мерой, – мало быть равным, мало быть сильнее, нужно быть на порядок выше остальных!

Само по себе это не происходит.

Через это нужно пройти; это нужно прочувствовать, понять; это должно стать необходимостью и ориентиром, – и только тогда оно становится неистощимым источником энергии, как атомный котел.

Моя просьба показалась ребятам забавной, и уже на следующий вечер они взяли меня с собой.

Как оно получится – никто не думал. Все зависело от Пака. От широты его взглядов, от уровня его консерватизма, даже от чувства юмора. Ведь он видел меня впервые, я был мелок донельзя, а турнир на 3-й разряд – подчеркну еще раз – был в нашем клубе весьма уважаемым мероприятием.

– Парень не хуже меня играет! – наседал Саша Колышкин, не понимая, сколь смешной выглядит его рекомендация. «Карпов играет не хуже меня». Да ты сам-то кто таков?..

К чести этого металлиста (днем Пак работал в горячем цеху) надо сказать, что в нем были и педагогический дар, и доброта, и мудрость. Он не отмахнулся от мальчика (старшему из нас было всего двенадцать лет!), а предложил компромисс:

– Хорошо, я включу вашего Карпова в турнир. Но сперва пусть он пройдет испытание – сыграет контрольную партию с одним из нас. Выиграет – он в турнире; нет – …

Ребята признали, что это справедливо. Пусть все убедятся, что они привели настоящего шахматиста, что мне не нужны поблажки.

Пак обвел взглядом старожилов клуба, в его глазах блеснули веселые искры:

– Контрольную партию с Карповым будет играть Морковин.

Решение восприняли с восторгом. Шахматисты оценили чувство юмора Пака: Морковин был старше всех, ему шел восьмой десяток (кажется, годом позже мы поздравляли его с семидесятипятилетием), и встреча самого старшего с самым юным – в этом было немало пикантности. Но смысл этого решения был глубже. Я не зря чуть раньше сказал о доброте и мудрости Пака. Испытание, которое он мне предложил, только внешне выглядело серьезным. Если даже человек более полувека играет в шахматы, что такое мозги на восьмом десятке – не надо объяснять. И в то же время Пак понимал, сколь глубокой может оказаться душевная травма, если маленький мальчик в первой же своей официальной встрече испытает поражение…

Короче говоря, его расчет и выбор оказались точными. Как ни упирался Морковин – я его прибил. И законно вошел в турнир, и сыграл в нем успешно, с первой же попытки получив 3-й разряд.

Так вот – о дебютах.

Любой организм – человек, группа, народ – в своем развитии проходит одни и те же стадии: детство (когда происходит познание мира через игру), юность (когда этим миром пытаются овладеть простейшим и кратчайшим путем), зрелость (когда познание мира и познание себя позволяют найти гармонию между этими системами и свой единственный путь). История шахмат развивалась по этой же схеме: просто игра – романтизм – классицизм.

И мы в своем клубе прошли тот же путь. Вначале играли как бог на душу положит; затем открыли для себя королевский гамбит – он долго был в моде, его стремительность, его рукопашные схватки были для нас эталонами шахматной красоты; потом мы слегка угомонились – и волнами покатились увлечения прозрачной венской, занозистой итальянской, простовато-решительным гамбитом Эванса.

Я помню свое изумление, когда обнаружил, что любимая мною система развития (я-то был убежден, что выработал ее сам), – это известная еще со средних веков испанка. Правда в моей интерпретации она была не столь строга, у меня был, скорее, винегрет, чем блюдо из одного продукта, но испанские мотивы в нем явно преобладали.

Потом мы уперлись в сицилианку. Ее кроссвордов до конца не расшифровал никто. Тут мало было любви к шахматам и жажды познания – здесь уже требовалась определенная шахматная культура, а ее-то как раз в нашем клубе и не водилось.

А сколько недоумения, сколько язвительной иронии, сколько упражнений в зубоскальстве вызвало «нелепое» (так мы считали!) английское начало! Открывать игру ходом с4… Тогда почему не с3? – пусть медлительность будет еще демонстративней.

Сколько наива, сколько апломба было в наших дилетантских суждениях! Мы бы их избежали, кабы знали, что в каждом дебюте есть своя философская идея и тайный смысл. Увы, увы… В дебютах мы видели только простенькие механизмы, подчиненные столь же простым законам. Пружины обеспечивали энергию, колесики сцеплялись и крутились…

Я скучал.

Дебютные схемы напоминали мне скелеты вымерших животных. Я не ощущал в них жизни. Их прагматизм был понятен, но пресен; они вызывали любопытство, но не интерес. Я был слишком мал, чтобы задумываться о причинах такого отношения, но интуитивно как бы отгораживался от этой земной премудрости. И пока шло ознакомление со схемой очередного дебюта, я томился, прикидывая, сколько же блицев можно было за это время сыграть.

Позже я не раз задумывался об этом первом своем знакомстве с шахматной теорией. Не вполне удачное, оно предопределило мое отношение к дебютам. Отношение – скажем так – прохладное. Это – самая точная оценка чувств, которые вызывала у меня в детстве шахматная теория. И это отношение, признаюсь, сохранилось во мне до сих пор.

Я не приемлю заемного опыта, заемной мудрости, не понимаю, как можно опираться на них. Другое дело – свое, то, что пропустил через себя в процессе собственной деятельности, что узнал и понял во время этой деятельности, что всплыло из глубин тебя, нашло свое место в твоей душе и стало частью твоего мировоззрения, а значит, и твоего существа.

Объяснение этому нет нужды искать – оно на поверхности.

Суть в том, что, когда я узнавал и познавал шахматы, между ними и мной не было никого и ничего. Узнав их, я их принял в себя, впустил в свою душу, занял ими свои мысли – без посредников. Никого третьего между нами не было. Ни учителя, ни теории, даже правил! К шахматным правилам я пришел сам, я их вывел самостоятельно, наблюдая разыгрываемые отцом и его друзьями партии. Я придумал свою версию происходящего на доске, я сотворил свои, единственные шахматы. По форме они ничем не отличались от общепринятых, но смысл их был несколько иной. Он был как бы сдвинут с известного всем фундамента. Художники меня поймут: я видел шахматы в ином ракурсе, чем остальные. И хотя впоследствии я пропустил через себя прорву шахматной информации, она не смогла повлиять на мой взгляд, на мой вкус. Мир, созданный в детстве, оказался прочней догм и канонов правильной игры.

Так вот, имея дело с шахматной теорией, я всякий раз ощущал несовпадение жившей во мне гармонии с предлагаемым теорией эталоном. И пусть это несовпадение было едва уловимым – дискомфорт все равно возникал. И чтобы избавиться от него, чтобы обрести покой – я должен был в правильном, общепринятом и вроде бы единственно верном искать свое…

Шахматы научили меня этому. Это стало моей сущностью, и, чем бы теперь я ни занимался, я не умею слепо полагаться на чужое мнение, сколь бы авторитетным оно ни было. Я не умею ставить между собой и проблемой кого-то третьего. Не приучен к этому. А если все же обстоятельства вынуждают (причина может быть только одна – крайнее утомление; нет сил – и вдруг неожиданно смалодушничаешь, изменишь себе), я уже наперед знаю, что ничего хорошего из этого не выйдет. И в конечном итоге так оно и получается. За все приходится платить.

Представляю, сколь неожиданным для многих окажется это признание. И догадываюсь, что далеко не все меня поймут. «Карпов призывает каждого изобретать свой велосипед!» Это не так, разумеется. Хотя и не совсем так. Если велосипед действительно свой – отчего б его и не изобрести? Если этого просит ваша душа – процесс создания нового подарит вам столько прекрасных минут, внесет столько смысла, зарядит такой энергией, что вы потом будете вспоминать это время, как лучшее в вашей жизни. И что с того, что велосипед известен уже более двух веков. Что вам до других! Ведь этот – ваш! Он – единственный. И если вы такое смогли (а самый первый велосипед, безусловно, изобрел гений), значит, вы способны и на другое, – на такое, чего не придумал и не сделал до вас еще никто.

Мы живем в мире, когда повсюду – в том числе и в шахматах – царит культ книжной премудрости, культ уже добытого кем-то знания. Знание становится самоцелью: как объект накопления (что может быть доступней!); во-вторых, как вещь в себе. В нас вбили в детстве, что знание самоценно, что знание – сила. Но для того чтобы почерпнутая информация стала не формальным знанием, а вошла, что называется, в плоть и кровь, в нее нужно вложить прорву своей энергии. Потом эта энергия будет возвращаться с процентами всю жизнь. Но кто нам это говорил? Кто этому учил? Никто…

Наконец, в-третьих, знание – это источник удовольствия, даже наслаждения, причем в этом качестве оно способно тягаться даже с наркотиками. Парадокс? Но задумайтесь: ведь ничто так не отделяет от действительности, как абстрактное знание, которое в самом себе несет и цель, и смысл, и самовозбуждающийся голод: чем больше ешь – тем больше есть хочется.

Ставшее предметом потребления, знание обработано на все вкусы, отмеряно на все случаи жизни. Как масло: этому только на бутерброд – получи 20 граммов, тому хочется иметь в холодильнике запас впрок – получи полкило. И все это расфасовано и красиво упаковано, и зафиксировано в картотеках и наисовременнейших банках данных. Куда ни глянь – происходит всеобщая вакханалия потребления знаний: грандиозная обжираловка знаниями. Ешь – не хочу…

И тут вдруг я со своим скепсисом.

Я пишу это только потому, что хочу быть правильно понятым.

Я не против информации и не против езды на сделанных кем-то другим велосипедах (разделение труда – удобнейшая штука!). И книги я люблю – и беллетристику, и философию. Ну а моя шахматная библиотека (другую такую найти непросто) – это вообще особый разговор, это предмет моей гордости и постоянных забот. Не стоит думать, что тут мной руководит прагматизм: копается, мол, в редких изданиях, ищет заповедные ходы. Отнюдь. Это совершенно платоническая любовь; никакого меркантилизма. Если не считать возни с почтовыми марками (мое хобби), я не знаю лучшего занятия, чем без определенной цели копаться в книгах, сопоставлять издания, отыскивать и перечитывать любимые места, разглядывать шмуцы, заставки, фронтисписы и прочий антураж. Поверьте, я знаю в этом толк. Да и по делу я с удовольствием перерою ворох книг, отыскивая нужную мне информацию.

Но ведь я веду речь о другом. О принципе: между мной и делом не должно быть третьего.

Я знаю, что миллионы людей придерживаются совершенно противоположного принципа: новое – это хорошо забытое старое; следовательно, не стоит понапрасну истязать собственные мозги, достаточно знать, где искать ответ, полученный в трудах и муках другими. Но я все же полагаю, что правота на моей стороне. Потому что, во-первых, жить в соответствии с моим принципом интересней; во-вторых, результат получается не одноразовый, а на всю жизнь; в-третьих, с каждой самостоятельно решенной задачей вырастаешь, становишься уверенней, начинаешь дерзать на все более высокие цели, недоступные тем, кто привык есть с чужой ложечки.

И всем этим – установке на самостоятельность, на импровизацию, на отыскание собственного ответа – я обязан шахматам. Более того – своему первому, вроде бы бессознательному, знакомству с ними. Просто поражаешься иногда, анализируя свою жизнь и вдруг открывая, от какой малости, от каких тончайших нюансов зависит порою твоя судьба.

Кстати, хочу снять возможные возражения. Потому что сразу напрашиваются два вопроса: 1) а разве отец не был моим первым учителем в шахматах? 2) и разве не его игра была тем коридором (значит – посредником – третьим между мною и шахматами), который меня к шахматам и привел?

Если слепо следовать фактам и прямолинейной логике – это так. Но у каждого факта есть еще и содержимое, от которого и зависит истинный смысл.

Отец был и остается моим первым Учителем, и во многом – эталоном. Учителем в науке жизни – но не в шахматах. Да, это наблюдая его игру, я узнал ходы; да, это он преподал мне первые уроки шахматной борьбы. Однако познавая игру, я был совершенно свободен и самостоятелен. Если бы я разгадывал игру, как кроссворд, если бы от отца я воспринял бы только принципы «правильной» игры, я бы пришел к однозначному ответу. К законченности. К пространству от и до. И игра стала бы для меня жесткой конструкцией с ограниченным числом свобод.

К счастью, я был занят совсем другим.

Как я сейчас понимаю, сидя на отцовских коленях я был занят поиском соответствия, поиском мостов, поиском общего знаменателя между двумя мирами: созданным моим воображением и реально функционирующим на шахматной доске. В том-то и парадокс – и мое счастье! – что ходы закономерности в этом узнавании были не самыми главными. Важнее было ощутить жизнь, раскрывающуюся на моих глазах на шахматной доске. Вначале ощутить – и лишь затем понять. Поверить ее гармонией.

И тут следует подчеркнуть наиважнейший момент: ничего б этого не было, если бы мой отец и его друзья знали теорию. Но Господь миловал. В их партиях царила очевидная необязательность; это она прежде всего ощущалась мною и пленяла меня. От этой их игры так и веяло свободой. Они играли – как им хотелось, как Бог на душу положит. И это ощущение свободы, находящее высшее свое выражение в кураже (не путать с импровизацией! – которая суть полет мысли, тогда как кураж – полет души), – самое драгоценное, что дарят мне шахматы. А это возможно лишь при полном слиянии, при растворении в игре. Когда между вами никого третьего нет.

Здесь надо бы ответить еще на один вопрос, который вот уже двадцать лет снова и снова задают мне журналисты и любители шахмат: какую роль в моем становлении как шахматиста сыграла специальная литература?

Из педагогических соображений я часто отвечал: большую. И в подтверждение называл книги, которые, на мой взгляд, стоило бы изучить шахматному неофиту. Со временем список менялся, но одна книга фигурировала в нем непременно: «Избранные партии Капабланки», составленная Пановым. Я не жалел для нее похвал, подкрепляя их личными впечатлениями, и так преуспел в этом деле, что вскоре в каждой статье обо мне обязательным атрибутом стали рассуждения о воздействии на меня стиля Капабланки, о сходной постановке партий, построенных на накоплении мелких преимуществ и перенесении кульминации борьбы на эндшпиль, причем кульминация может оказаться смазанной, обычному любителю вовсе незаметной, – короче говоря, преснятина, сушь и прагматизм.

Я не спорил, хотя, что я по этому поводу думаю, не стоит объяснять.

Не хочу утверждать, что своею игрою я старался опровергнуть подобных комментаторов. Я просто играл. Играл как мог, как хотел, как позволяли обстоятельства. Я люблю острую игру, и, когда она – самый рациональный способ решения сложившихся на доске проблем, – с удовольствием на нее иду. Но насиловать партию лишь ради того, чтоб кому-то понравиться, – нет уж, увольте. Я привык доверять своему вкусу, привык полагаться на него. Естественность (значит – свобода) и гармония (значит – целостность) – вот мои ориентиры, вот створы, через которые я всегда стремился провести корабль своей игры. Классический стиль. Его открыл не Капабланка и завершится он не на мне, но мы оба – мастера этой прекрасной школы, где за простотой рисунка, за четкостью и ясностью линий, за прозрачностью колорита скрыты глубины, конденсирующие в своих идеях колоссальный энергетический заряд. Вот почему истинно классическую партию никогда не скучно смотреть: ее прозрачность позволяет нырять глубоко, насколько хватит ваших легких, но стоит через какое-то время – уже в новом качестве – попытаться нырнуть глубже, – и вам откроются новые глубины и новые перспективы.

Кстати, именно этих свойств: 1) сколько раз смотришь – столько обнаруживаешь новое, и 2) чем глубже нырнешь, тем большей энергией будешь вознагражден, – нет в большинстве завихренных партий. Для результата в конкретной партии вихрь бывает необходим: единственный способ спастись, попытка раскачать лодку, попытка заставить соперника поверить в серьезность твоих угроз; как минимум – заставить его потратить драгоценное время на проверку корректности твоей игры… Что ж, как игрок, не раз применявший этот прием, я признаю его равноправие с другими приемами. Признаю: он хорошо смотрится со стороны и вызывает бурю эмоций у исполнителя. Но потом, после партии, неглупый игрок обязательно спросит себя: как же я так нахомутал, что пришлось прибегать к самым крайним средствам?

Как показывает анализ, в большинстве завихренных партий ничего, кроме вихря, нет. Поэтому просмотреть ее второй раз еще так-сяк можно: ждешь повторного яркого впечатления от вихря. Но когда уже все наперед известно, второе впечатление оказывается смазанным. Будь в этой партии общая глубина – потеря была бы почти незаметна, но поскольку вихрям обычно предшествуют ошибки (значит – блуждание среди мелей), очень скоро обнаруживаешь, что смотреть ее просто-напросто скучно.

Так что же – я отрицаю влияние на меня игры Капабланки?

Нет.

Так же, как и не отрицаю влияния Алехина и Таля, Фишера и Спасского. Каждый шахматист, имеющий свое лицо, яркую индивидуальность, своими партиями как-то на тебя влияет, воздействует не только на твое видение и понимание шахмат, но и оставляет след в твоей душе. И в этом нет ничего ни зазорного, ни опасного – если твой стиль и твоя душа уже сложились. Потому что при этом ты не чужое берешь – ты себя открываешь. Открываешь себя ключом другого мастера. Его узнавая – себя познаешь.

Только так! Только открывая это же в себе! Потому что, когда просто заимствуют (запоминают, чтобы использовать при случае), не ассимилируя, не делая частью собственного мировоззрения, – наносят себе вред. Ведь знание не может быть нейтральным. Оно либо поднимает и усиливает (если стало вашей сущностью), либо разрушает вашу целостность (если вы впихнули его в себя насильно).

Здесь опять будет уместно вспомнить старшего друга моего детства и отрочества Сашу Колышкина. Сколько раз, зайдя к нему домой, я заставал Сашу за кропотливым изучением партий Чигорина или Алехина! Не в пример мне, он относился к шахматам чрезвычайно серьезно. Анализировал, вникал, заучивал… И ничего из него на шахматном поприще не вышло. А ведь дано ему было никак не меньше, чем мне, уж мне ли не знать – сотни партий с ним сыграли. И я видел, как прямо на моих глазах своим чрезмерным усердием, всей этой книжной премудростью он разрушал свою целостность, стирал свою самобытность. Тогда я не имел возможности на это повлиять, поскольку только чувствовал, а ясно понять и выразить не мог. Единственное, что он от меня слышал, это фразы вроде такой: «Да брось ты, Саня, забивать себе голову. Давай-ка лучше сгоняем в блиц!» Но за этой фразой была не лень – я никогда не был ленив, – а голос инстинкта, стоящего на страже самосохранения.

И сколько таких колышкиных – старательных, беззаветно влюбленных в шахматы – мне довелось повидать за свою жизнь! На всех уровнях, вплоть до гроссмейстерского. И всем им подрезала крылья заимствованная шахматная премудрость.

Мне могут возразить: а Гарри Каспаров! Разве не благодаря своему бесконечному ученичеству и бесконечному трудолюбию он поднялся над всеми? Я отвечу: нет. Каспаров поднялся вопреки этой страшной машине, которая пыталась перемолоть его столько лет – и не смогла. Я не утверждаю, что он уцелел, – он не мог не уцелеть! – но если бы та колоссальная энергия, которую его душа была вынуждена тратить на самосохранение, была бы затрачена на творчество… Не знаю, сознает ли уже Каспаров, что он всю жизнь платит дань молоху, который держит его за штаны, не проглатывая, но и не давая воспарить. А ведь с каждым днем платить дань становится все труднее…

Так что же я могу посоветовать шахматным любителям? Как пройти между Сциллой и Харибдой – между дилетантством и натаскиванием – и при этом и себя сохранить, и подняться как можно выше?

Самое главное – не надо зубрить. Не надо слепо заимствовать. Не надо брать на веру. Смотреть партии великих шахматистов – да! Но только смотреть. И только великих. Потому что их партии ценны не отдельными ходами (сегодняшний заурядный мастер «знает» больше), а их видением шахмат, их культурой мышления. Важно понять их умение ограничивать себя во имя целостности, сохраняя при этом полную свободу. Здесь нет противоречия: ведь мастер идет туда, куда ведет его свободная мысль, а ограничивает он себя только затем, чтобы не отвлекаться на мелкие цели.

Следовательно, смотреть партии великих мастеров нужно, но ни в коем случае не насилуя себя. Только с удовольствием! И если захочется посмотреть эту партию еще и еще раз, – прекрасно! Захочется выучить (не потому, что надо, а именно потому, что захотелось), – на здоровье. Ведь мы же учим прекрасные стихи – и это ничуть не искажает нашу самобытность. А все потому, что мы это делаем для души, для удовольствия.

Вот и весь секрет: не насиловать себя, не гнать лошадей.

Нужно верить своему чутью, которое поможет и пищу найти по вкусу (именно то, что вам необходимо, что позволит раскрыть вашу сущность), и подскажет размер порций – чтоб и не объесться, и аппетит потерять.

Мне не повезло: рядом не было никого, кто бы мог мне это подсказать. Я имею в виду – не было такого человека, мнению и совету которого я бы поверил безоговорочно; поверил бы потому, что в его словах было бы сформулировано то, что я чувствую, но сам выразить пока не в силах. А пример моих товарищей, которые штудировали теорию и тексты, меня не вдохновлял. Я чувствовал, что они делают что-то не то. Во всяком случае – не сомневался, что мне нужно совсем-совсем другое. Если б еще и знать – что именно!..

Увы, своего Учителя я встретил слишком поздно. К тому времени я уже сложился полностью, и ему так и не удалось привить мне вкус к работе со специальной литературой. Разумеется, я овладел этим как необходимым ремеслом, но потребностью для меня это так и не стало.

Отсюда и отношение к моим первым шахматным книгам.

Я их не выделял из ряда других. Напротив, я отдавал предпочтение обычной для всех мальчишек литературе: фантастике, шпионским и криминальным приключениям, описаниям экзотических путешествий. Ну и конечно, книгам о войнам. Эти я даже собирал – мемуары солдат и командиров, выделяя технические виды войск: летчиков, танкистов и артиллеристов. По-моему, у сестры до сих пор хранится несколько десятков этих книжек.

Собирать шахматную библиотечку мне и в голову не приходило – я не видел в этом ни интереса, ни смысла. Но книги появлялись разными путями: многие знали о моих турнирных успехах, и, если где-то попадалась шахматная книжка, ее тут же переправляли мне. Причем я видел, что людям это делать приятно: во-первых, это было счастливое время, когда я жил в атмосфере всеобщей любви, а во-вторых, книги в то время были невероятно дешевы.

Первой моей шахматной книжкой – она появилась у меня вскоре после того, как я проторил дорожку в шахматный клуб, – был «Курс дебютов» Панова. Непритязательная, не претендующая ни на что, кроме ознакомления любителей с азами дебютной стратегии, она не оставила следа ни в моей душе, ни даже в моей памяти. Случалось, я открывал ее для справок, но большего сказать не могу.

Второй стали «Избранные партии Капабланки» – книжка, составленная тем же Пановым. Ее подарил отец на день рождения, когда мне исполнилось восемь лет. Я до сих пор радуюсь этой удаче и не устаю удивляться, как легко в то время можно было купить такую замечательную книгу.

Вот ее я изучил.

Изучил – значит прочитал, просмотрел всю – от корки до корки. Я ее читал, как роман. Как приключения. Каждую партию я пережил и прочувствовал. Дальше чувства я не шел – не вгрызался в текст, не анализировал. И может быть, именно поэтому она запомнилась мне во всех своих очаровательных подробностях. Читая ее перед сном, я не насиловал себя, не ставил перед собою никаких специальных задач; просто брал от нее то, что входило в меня само, без сопротивления. Сколько смог – столько унес. По тем моим силам. Но это уже стало моим навсегда. А когда читал ее во второй раз – унес больше, потому что к этому времени я еще подрос и окреп, и прежний посев этой книги уже дал во мне урожай. Но, читая эту книгу и во второй, и в третий раз, я оставался верным себе и никогда себя этим чтением не насиловал, никогда это удовольствие не превращал в тяжелую работу: читал не потому, что так надо, а потому, что сам хочу.

Третья книга – «Турнир претендентов» под редакцией Рагозина. Тоже прекрасная вещь. До сих пор я видел шахматы только изнутри, а Рагозин приподнял меня над ними, показал, что возможен и совершенно иной ракурс. Я тогда не мог оценить его глубины и оригинальности, но сразу почувствовал, что это – настоящее.

Эту книгу я купил еще в Челябинске, куда приехал в составе команды нашего завода на матч с командой Челябинского тракторного. К сожалению, мне попался бракованный экземпляр (четыре страницы в книге не были пропечатаны), и только из-за этого ей досталось куда меньше моего времени и чувств, чем сборнику партий Капабланки. Дело в том, что с малых лет родители приучали меня к бережному обращению с книгой, научили понимать и ценить качество ее оформления и печати; и, когда я натыкался на эти четыре слепые страницы, меня словно кто-то ударял; нарушалась целостность восприятия, чувство гасло, и я уже не мог с прежним настроением ее читать.

Я не люблю рваных книг, не люблю засаленных, захватанных. И когда на моих глазах небрежно обращаются с книгой, не могу молчать. Сколько конфликтов было у меня из-за этого с моим тренером Семеном Абрамовичем Фурманом! У него были сухие руки, а значит, и сложности с перелистыванием плотно прилегающих страниц, – и он слюнявил пальцы… а еще у него была манера загибать страницы в местах, которые следовало запомнить… Смотреть на это я совершенно не мог, и, когда Семен Абрамович, взяв в руки «Информатор», привычно подносил палец ко рту, я тут же выхватывал у него книгу и отыскивал нужное место сам.

Потом у меня появился «Турнир гроссмейстеров» Бронштейна – и этой книге я тоже обязан прекрасными минутами. Кстати, недавно она была переиздана, я ее полистал – и убедился, что вкус у меня был точный и память не обманывает. Как приятно было пережить те же чувства, открывая памятные с детства места!..

Еще один миф поры моего становления связан с шахматной школой Ботвинника.

Что такое миф? Это тенденциозная трактовка какого-то факта. Не ложь – потому что факт налицо, но и не правда, потому что содержание мифа не соответствует содержанию факта.

Я действительно побывал в школе Ботвинника, в самом первом ее наборе. Школа была организована в 1963 году спортивным обществом «Труд» для своих шахматистов. Она была придумана Ботвинником, причем во главе ее должен был стоять он – больше некому. Проповедник научного подхода к шахматам, мэтр, объявивший, что прощается с ареной борьбы за первенство мира (он только что проиграл матч Петросяну), но пока не отказавшийся от участия в шахматных турнирах, он выразил готовность пестовать талантливую молодежь, передавать свой огромный и воистину бесценный опыт вживе, напрямую, чтобы свести неминуемые потери информации к минимуму.

Мне только-только исполнилось двенадцать, я был самым молодым кандидатом в мастера в стране, наконец, всю свою короткую шахматную жизнь я защищал цвета «Труда» (поскольку был членом рабочего клуба, хотя огромное большинство школьников нашей страны традиционно выступают за «Спартак»), – короче говоря, по всем статьям я имел право на место в школе Ботвинника. И я его получил.

Я побывал на трех сессиях (все мы были школьниками, потому, естественно, сессии были приурочены к каникулам: осенним, зимним и весенним). Нашу группу составляли – теперь это известные в шахматах имена – Балашов, Дубинский, Злотник, Карпов, Рашковский и Тимошенко. Была еще и девочка – Ошарович, но она жила отдельно от нас и появлялась только во время занятий. В общем, я помню, что она была. Прилежная девочка. Больше ничего сказать не могу.

Чтобы представить, каким в ту пору я был еще наивным, достаточно одного факта: лишь от своих новых товарищей я узнал, что Ботвинник – это настоящая фамилия Ботвинника, так же, как у Таля – Таль, у Корчного – Корчной. А я-то был убежден, что все это псевдонимы, что у шахматистов принято, поднявшись в верхний эшелон, скрывать свое настоящее имя. Так сказать, своеобразный ритуал. Причиной этой фантазии, скорей всего, было то, что фамилии эти казались мне экзотическими и в Златоусте такие не встречались.

При первой же встрече с нами Ботвинник дал ясно понять, кто он и кто мы. Не убежден, что он продумывал свой «выход» специально, – ему это было ни к чему. Но каждое его слово было значительно, каждый его взгляд и жест, вся его осанка – подчеркивали его олимпийство, его недосягаемость. Он был не просто мастер, набравший по другим мастерским лучших из подмастерьев, – он был бог. Мы же были избранниками судьбы, которым посчастливилось оказаться в поле его зрения. Мы были серыми полотнами, на которых он, задержав взгляд на минуту, мог небрежным жестом положить мазок, чтобы придать упругость и жизнь линии рисунка или сочность тем провинциальным краскам, которыми мы были исполнены.

В те годы Ботвинник слишком серьезно к себе относился: был слишком профессор, слишком чемпион мира, слишком знаменитый человек. Его пристальный взгляд из массивных очков никогда не загорался интересом; это был холодный скальпель. Он редко улыбался, говорил неторопливо и продуманно. После его фразы не хотелось говорить вообще.

На первом же занятии он как бы между прочим сообщил нам, что начал работать над шахматной программой для ЭВМ. Через несколько лет эта программа будет обыгрывать не только мастеров, но и гроссмейстеров, а со временем не оставит шансов и чемпиону мира. Это говорилось спокойно, убежденно, аргументировано. Это было им продумано и решено, и спорить с этим было бессмысленно. Тем более нам – мальчикам. Мы поняли одно: мэтр сошел с круга, но вместо себя готовит мстителя, бездушного шахматного убийцу, который расправится со всеми и тем опять возвысит имя своего создателя.

Мы были шокированы.

У нас была хорошая реакция; мы все одновременно подумали о себе – и не нашли себе уютного пристанища в открывшемся нам словно по волшебству грядущем шахматном мире. Напрашивался вопрос: если машина станет обыгрывать всех подряд, независимо от уровня таланта и силы, то зачем вообще изучать шахматы, зачем посвящать свою жизнь постижению их тайн?..

– Не волнуйтесь, ребята, – сказал Ботвинник, и от его взгляда на нас накатила очередная волна силы, уверенности и холода. – Вам работа найдется. Ведь сама по себе моя машина не оживет. Чтобы вложить в нее душу, потребуются сильные шахматисты-программисты. Вы будете первыми…

За нас уже все решили. На много лет вперед. Нам указали колею, по которой мы покатим, не дерзая свернуть по собственному усмотрению в сторону; покатим к цели, которую выбрал для нас и за нас этот массивный, жесткий и сильный человек. Теперь он собирался дать каждому из нас достаточный толчок, чтобы полученной инерции хватило для исполнения нашей исторической миссии.

Это было ровно четверть века назад.

На первую сессию мы приехали не с пустыми руками – у каждого были записи его партий, чтобы Ботвиннику легче было понять, с кем он имеет дело.

И надо сказать, что смотрел он партии внимательно. Но от себя не уйдешь! – а Ботвинник и не пытался этого делать, не видел в этом нужды, – и был очень пристрастен. У него были свои критерии шахматного дарования, я бы даже сказал пожестче – свой шаблон, который он считал очень близким к истине. И я в этот шаблон не укладывался, ну никак.

Все мои партии имели приблизительно такой сюжет. Поскольку теорией я никогда не занимался, то с первых же ходов попадал в дебютную яму. Соперник выкапывал ее точнехонько по вызубренному варианту, а когда я оказывался на дне – преспокойно (и опять же в соответствии с известными шахматными прописями) начинал меня закапывать.

Конечно, так развивались партии только с грамотными соперниками. О партиях с такими же неграмотными, как и я, не рассказываю потому, что там борьба случалась редко. Каким бы цветом я ни играл (тогда мне это было все равно) – я с первых же ходов захватывал инициативу и расправлялся с соперником стремительно и безжалостно. Понятно, этих партий я в Москву не привез: ведь они были мне неинтересны. Тем более я не рассчитывал, что они заинтересуют чемпиона мира.

Значит, я привез партии на свой вкус. Такие, где была настоящая борьба. Такие, где была настоящая игра (в моем понимании). Где я проявил себя полностью, показал все, что имел и мог: характер, волю, изворотливость, неординарную трактовку вроде бы однозначных позиций.

Я привез свои шахматы. Вроде бы такие же, как у других, внешне – как у других, но внутренне – живущие по своим особым законам. Благодаря этим законам – мне интересные; благодаря им же – победоносные.

Впоследствии я не раз слышал мнение, что моя настоящая игра начиналась лишь в тот момент, когда я оказывался в безнадежном положении. Это не так. Мое восприятие целостности воспротивилось бы такому развалу партии на две качественно несовместимые части. Моя игра начиналась с первого хода, с первого же хода она жила в соответствии со своими законами. Просто поначалу этого никто не замечал, лишь я один знал об этом, зато когда я оказывался на лезвии бритвы и начиналась серия единственных ходов, – тогда это замечали все.

Итак, по игре я быстро оказывался в глубочайшей яме, партнер в соответствии с последними рекомендациями начинал уверенно меня хоронить, – ну а я старался выбраться! Упирался. Увертывался от ударов. Находил немыслимые стойки. Балансировал. Хитрил. Устраивал ложные демарши. В общем – демонстрировал джигу на кончике иглы, решая последовательно три задачи:

1) вытащить партнера за границы известного ему варианта, чтобы он играл не по памяти, а по ситуации на доске;

2) продержаться, пока он не растратит весь подаренный ему теорией капитал;

3) мнимой теперь близостью победы выманить его, чтоб он выполз из своей раковины полностью.

И тогда – если его позиция оказывалась скомпрометированной либо стратегически, либо грубой ошибкой – все решалось одним ударом. Если же его позиция оставалась жизнеспособной, я находил конец ариадниной нити, ведущей к победе, и, доверившись своей технике, терпеливо распускал шикарный свитер партнера, пока в моих руках не оказывался весь клубок, а он – раздетым.

До всего этого Ботвинник не дошел. Не досмотрел. Не добрался. Другим ребятам повезло больше: правильность, знакомость, узнаваемость их игры вызывала у Ботвинника соответствующие этому оценки. Разумеется, на таком фоне мне не на что было рассчитывать.

Отчетливо представляю реакцию Ботвинника на каждый мой опус. С первых же ходов: сперва – недоумение, затем – досада, наконец – раздражение. Наверняка дальше пятнадцатого-двадцатого хода он в мои партии не заглядывал, полагая, что и так все ясно. Он просто не дошел до тех мест, где начиналась очевидная для всех именно моя игра, где я воочию демонстрировал свои лучшие качества. Вот почему, давая мне оценку в разговоре с одним из своих помощников – Юрковым (теперь он тренирует гроссмейстера Соколова), Ботвинник сказал: мальчик понятия не имеет о шахматах, и никакого будущего на этом поприще у него нет.

Это недоброе пророчество (Юрков постарался передать его мне в деликатно-утешительной форме) было, конечно же, обидным, но не произвело на меня глубокого впечатления. Оставило след, но не рану. А все потому, что вершины, которые имел в виду Ботвинник, не занимали меня. Цель, представлявшаяся ему единственно достойной, – звание первого шахматиста мира, – цель, для достижения которой наша школа должна была послужить чем-то вроде трамплина (в замысле, но, увы, не в исполнении), – пока не появилась в поле моего зрения. Она была не только очень далеко – я просто не думал о ней.

Другое дело, скажем, Юра Балашов, многолетней дружбой с которым одарила меня эта шахматная школа. Юра старше меня на два года и считался в нашем наборе – вполне заслуженно – фаворитом. Он жил шахматами и ради шахмат. Ничего другого для него не существовало. Как он учился в общеобразовательной школе, представить не могу. Скорее всего, учеба была для него досадным обязательным препятствием, через которое нужно пройти с минимальными потерями времени и сил. Дурным сном. Явью же, единственной реальностью и ценностью были шахматы.

Никогда до того я не видел такой целеустремленной, такой самоотверженной работы над ними. Даже представить ничего подобного я не мог. Юра просыпался с мыслью о шахматах и засыпал с очередным шахматным сборником в руках. Не знаю, снились ли ему шахматные сны, но в часы бодрствования он ни о чем другом не говорил. У него была фантастическая память, и вся ее сила была подчинена усвоению шахматных анналов. Естественно, все дебюты были ему известны в любых тонкостях и разветвлениях. Мало того, он знал все партии мировых и отечественных первенств, помнил, когда они игрались, в каком туре и при каких обстоятельствах (ведь и обстоятельства диктуют соперникам и выбор средств борьбы, и оценку позиции, и уровень боевитости). Уже тогда он думал о мировом первенстве и готовил себя к нему…

Нетрудно представить, как Юра понравился Ботвиннику, как Ботвинник его выделял. И в какой-то степени именно это сыграло роковую роль в его судьбе. Самобытность Балашова, которая и без того испытывала перегрузки нараставшего пресса шахматной информации, подверглась новому испытанию: активному воздействию стиля Ботвинника.

Мэтра отличала редкая категоричность. Он знал только свою правоту. Все, что он делал, было абсолютно правильным. Его подход к шахматам был самым творческим и рациональным. Он обладал истиной! – и был не прочь эту истину доверить лучшему из нас. Не знаю, задумывался ли наш уважаемый наставник, что и подросток может иметь свою культуру мышления, свои вкусы и свой путь в шахматах. Именно это – самое важное! – он даже не пытался разглядеть в Балашове, именно это своими комментариями он старался отсечь…

Полагаю, мне крупно повезло, что за мной сразу закрепилась репутация неуча и потому на меня почти не обращали внимания. Но еще больше повезло, что на этих сессиях я находился в тени моего блистательного друга.

Ребята у нас подобрались сплошь максималисты. Цель школы – поиск и подготовка будущего претендента на шахматную корону – воспринималась каждым из них как адресованная лично ему. Каждый из них полагал, что имеет шансы, по меньшей мере, не худшие, чем у других. И они не скрывали своих амбиций. Так я впервые увидел, что такое спортивное честолюбие. Правда, в том же кружке оно имело вполне безобидные формы; зависть, ревность, подлость еще не проявились на его спесивом лице. Но я их ощущал уже тогда! – и сколь уродливо это проявилось – у кого раньше, у кого позже – в последующие годы…

Но в те дни амбиции ребят не вызывали во мне ничего, кроме чувства неловкости. Я не пытался в нем разобраться – мне это было неинтересно. Словно высокие олимпийские цели существовали для кого угодно – только не для меня.

Понимаю – это трудно представить; и все же это так.

Мое шахматное будущее…

Нет, дальше мечты о мастерском звании я не заглядывал. Даже гроссмейстером себя не воображал. Тем более – не помышлял о шахматной короне. И все это не из-за робости – ее у меня не было, – просто я жил в одном измерении, а все эти дела происходили совсем в ином.

Там были другие люди; и не люди даже, а как бы титаны или мифические, любимые мною герои Древней Эллады.

Таль! – легенда моего детства и отрочества. Его партий я почти не знал, но разве знает верующий все деяния святого, перед ликом которого трепетно зажигает ритуальную свечу?

Корчной! – он представлялся мне колоссальной глыбой, горой, сравняться с которой почти немыслимо (и это несмотря на то, что я уже успел вполне успешно – вничью – сыграть с ним в сеансе).

Петросян! – в его портретах я читал хитрость и коварство и даже вообразить не мог, какую же нужно иметь фантастическую шахматную силищу, чтобы заставить Ботвинника – самого Ботвинника! – распрощаться с мечтой о возвращении на шахматный трон…

А мне ведь было только двенадцать лет, я был маленьким и хрупким и лишь недавно перестал играть шахматами в войну. Вообразить себя на поединке среди шахматных олимпийцев?..

Не было этого. Тогда – ни разу. Ни тогда, ни еще целый ряд лет потом.

Я жил другим.

Моя жизнь была наполнена множеством интересных вещей, которые в моих глазах ни в чем не уступали шахматам: чтением книг, играми во дворе

(сперва в казаки-разбойники, потом – в лапту, потом в городки, причем битами были не палки, а обрезки водопроводных труб, и мне, как самому мелкому, давали фору – с ближней позиции на метр, с задней на два, – иначе я бы просто не добросил эту непомерно тяжелую для меня биту), играми дома (здесь были и лото, и домино, и множество карточных игр, но мы не удовлетворялись этим и придумывали игровое многоборье, а потом и вовсе оригинальные игры, которые длились иногда по нескольку дней подряд), наконец, участием во всевозможных – во всех подряд, от математики до географии, – олимпиадах (школьных, городских, областных, республиканских), и большинстве из них я выходил победителем. Каждый класс я заканчивал с похвальными грамотами. Впрочем, должен признаться, что отлично я учился не из стремления быть первым и не из любви к учебе, – так я добывал свободу. У меня с родителями был как бы негласный договор: я их избавил от беспокойства о моей учебе – и за это получил право распоряжаться своим временем, как мне заблагорассудится.

Занятия в шахматной школе ассоциируются в моей памяти с Юрковым. Бывал у нас и Ботвинник, но мало. Не знаю, сколько времени он отдавал этому делу в последующие годы, – до нас у него руки почти не доходили. Полагаю, это был тот самый случай, когда до собственной идеи нужно дозреть.

Его нетрудно понять. Он еще не успел оправиться после тяжких ударов последнего матча на первенство мира. В нем еще жила инерция игрока. Он входил в апогей увлечения своей шахматной программой. Наконец, нас, школяров, размещали всегда на задворках Москвы, собраться к нам – для этого требовалось немалое душевное усилие, к которому Ботвинник не был готов. Повторяю: он придумал эту идею, он понимал, что идея хороша, но спуститься к нам с Олимпа не видел смысла, а поднять нас до себя… пожалуй, ему это и в голову не приходило.

Зато он придумал, как нас использовать для своих нужд. Перед отъездом домой каждый из нас получил конкретное задание; например, я должен был просмотреть партии с защитой Нимцовича, где на четвертом ходу белые играют аЗ, проанализировать их, сделать выводы и предложить какие-то свои идеи. Мальчик добросовестный, я отобрал несколько сотен партий – все, что нашел, – и обработал их как мог. Толстая общая тетрадь в клеточку была исписана от и до. Не думаю, чтобы мои выводы представляли какую-то ценность; Ботвинника интересовали не они, а сами партии – он формировал картотеку. Но когда я приехал на следующую сессию, он меня выслушал, и мы даже смотрели какие-то варианты. Несомненно, совместный анализ не мог пройти для меня бесследно.

И все же впечатление он на меня произвел не как шахматист, а как человек. Как шахматный труженик. Как мыслитель. Я и до этого знал, что шахматы не только игра, но и наука, однако это знание было от меня отчуждено. Оно пока не обязывало меня ровным счетом ни к чему. Ведь до сих пор я обходился без науки, причем неплохо обходился. И когда со мной затевали разговор о ее необходимости, я думал: вот когда действительно понадобится, когда приспичит – тогда я за нее и возьмусь. Но это когда еще будет…

Слушая Ботвинника, наблюдая его, думая о нем, я видел, что шахматная наука – это не только зубрежка вариантов. Это был особый мир со своими законами, мир, пока неведомый мне. Чем привлекали меня шахматы? Игрой. Борьбой. Созиданием. А шахматная наука предлагала пока неведомое мне удовлетворение от познания, от проникновения в сущность позиций, идей и ходов. Наблюдая Ботвинника, я впервые ощутил это вполне реально, однако понять это пока не был готов. Тем более – не был готов принять.

Еще менее я был готов к принятию мысли, что шахматы – это труд. Ботвинник твердил это при каждой встрече. Правда, он это увязывал с наивысшими достижениями, на которые я не претендовал и поэтому пропускал мимо ушей все его нравоучения. Это не для меня, думал я, наивно убежденный, что шахматы всегда будут для меня только игрой. Но мотыга тяжелой мысли о труде как непременном условии шахматного успеха все-таки где-то пробила кору моего игроцкого консерватизма. Я еще не скоро буду готов принять эту мысль. Но первый шаг к ее приятию был сделан – я это должен признать – в той, такой теперь давней, шахматной школе.

Но дороги мне воспоминания об этих трех сессиях совсем другим: дружбой, которая спаяла наш мальчишеский коллектив, трогательным попечительством, которым ребята окружали меня (ведь все они были старше – кто на два, кто на три, а кто и на четыре года); наконец, шахматами (причем классными шахматами: я впервые попал в компанию, где каждый в большей или меньшей степени опережал меня), шахматами днем и вечером, и ночью – шахматами без конца. Такой возможности играть сколько душе угодно – без оглядки на время суток и какие-то нависающие дела – у меня еще не было никогда. И хотя мне уже случалось уезжать на шахматные соревнования из Златоуста, такую свободу я испытал впервые. Спасибо вам за нее, оставшиеся в далеком прошлом мои юные друзья!

Разумеется, о серьезной игре никто не вспоминал – у нас царил блиц. Каждый день сыгранные партии исчислялись трехзначными цифрами. Причем вскоре проявилась интересная закономерность: если днем и вечером я боролся с ребятами с переменным успехом, то где-то к полуночи наступал мой звездный час, – и моя игра становилась неудержимой. Вначале ребята решили, что это случайность. Затем объяснили мои ночные победные серии лучшей выносливостью и стали бороться со мною «по-научному»: пока одна группа пытается меня выбить, вторая не просто отдыхает, но даже отсыпается!.. Ничто им не помогало. Я бил всех подряд, бил нещадно, буквально не вставая со стула хоть до шести утра.

Но спать когда-то нужно – и мы обычно наверстывали сон за счет утренних часов. Это не всегда сходило с рук. Помню случай – мы уже три дня не видели Ботвинника и чувствовали себя совсем вольготно. И вот на четвертый день, после очередной бессонной ночи, где-то в одиннадцатом часу утра просыпаемся от страшного стука в дверь. Мы сразу поняли, что это наш наставник, а что поделаешь? – все заспанные, неумытые, время завтрака давно прошло… Оправдываться мы даже не пытались, да и не тот человек был Ботвинник, который выслушивает оправдания. Перед ним был факт нарушения режима, факт вопиющий, факт, который позволил ему сделать относительно наших судеб далеко идущие и совершенно неутешительные выводы. Он отвел душу – сказал все, что о нас думает…

А вечером мы опять сражались в нескончаемый блиц.

Впрочем на последней сессии возник кризис жанра: блиц не приелся, но в нем появилась предсказуемость. Ведь нас было мало, а партий мы играли без счету; непредвиденные результаты и новые позиции возникали все реже. И тогда мы решили разбавить однообразие блица картами. Игрой в дурака.

Должен сказать, что это очень сложная и умная игра – при условии, что играют один на один. Два на два, либо три на три – по сравнению с ней просто развлечение, шлепанье картами. У меня есть своя концепция этой игры, костяк которой был выработан уже в те годы. Думаю, что и остальные ребята были подготовлены неплохо.

Чтобы повысить интерес к соревнованию (и уровень игры), мы решили провести его по форме официальных турниров. Расчертили таблицы. Начали все в ранге новичков. Победителям присуждалась очередная квалификация. Помню, до конца сессии я и Юра Балашов успели стать кандидатами в мастера, еще четверо ребят – перворазрядниками, один – второразрядником.

Так мы закончили шахматную школу Ботвинника.

Глава четвертая

Между тем жизнь нашей семьи потихоньку менялась в лучшую сторону.

Когда отец стал главным инженером завода, мы перебрались из двух комнат коммуналки в отдельную двухкомнатную квартиру в том же доме.

Той же осенью он съездил отдохнуть на Черное море – в Гагры. Я помню, как он отказывался, не хотел ехать («эта поездка пробьет тяжелейшую финансовую дыру в нашем бюджете»), но его здоровье после полуголодного ученичества в Москве буквально надломилось. Он быстро уставал, часто хворал. И мы на семейном совете решили: пусть едет. Решала, собственно говоря, мама («ничего, – сказал она, – затянем потуже пояса – не впервой»), а мы с Ларисой только радостно ее поддерживали: для нас это был урок демократии и игра во взрослых.

Отцовская поездка стала событием для Златоуста. Это сейчас отдых на море – явление ординарное, а тогда в этом был знак элитарности. О нас говорили в городе, во дворе меня и Ларису расспрашивали, что пишет отец, как ему отдыхается.

С моря он привез камушки – обкатанную черноморскую гальку. Блеклая, она сразу расцветала, стоило смочить ее водой. Эта галька еще долго была предметом моей гордости.

Я уже видел море, когда мне исполнилось десять лет.

Перед тем я выполнил норматив 1-го разряда, и меня направили на чемпионат России среди юношей в Боровичи – маленькое местечко между Москвой и Ленинградом. Условия там были – хуже некуда: спали по десять человек в одной комнате, кормили абы как, принять душ было почти неразрешимой проблемой. Остальные участники турнира были в полтора раза старше меня (чтобы не стоять всю игру, я приходил в турнирный зал с большой подушкой, которую подкладывал под себя, но и так, говорят, был едва виден из-за доски) и, как могли, опекали. Возвращались в Москву каким-то захудалым поездом, в общем вагоне, переполненном донельзя: люди стояли в проходах и тамбурах, клунки, корзины и чемоданы загромождали любое пространство, где не мог разместиться человек. Но даже в этом содоме ребята умудрились расчистить мне часть третьей – багажной – полки под самым потолком вагона. Там было душно, дымно, жарко, зато можно было лежать, и никто не давил в бок и не толкал.

В Москве на вокзале меня встретили мама с Ларисой. Теперь мама смеется, вспоминая этот эпизод, а тогда она не смогла сдержать слез. «Ты стоял на перроне такой маленький, растерянный, со взглядом затравленного волчонка. Чемодан, казалось, делал тебя еще меньше. Ты был в замызганных коротких штанишках на скрученных бретельках в грязной измятой рубашке, в порванных сандалиях – немытые пальцы выглядывали через излохматившиеся дыры…»

В тот же день мы поехали на юг. Я – в пионерский лагерь «Орленок», мама и Лариса устроились «дикарями» неподалеку.

С тех пор я перевидал все океаны и множество морей, но ту самую первую встречу с морем помню с необычайной яркостью. Не потому, что была первая, просто мне там было чудесно. Легко и свободно, как нигде и никогда потом.

Как я был потрясен, обнаружив, что поразившими мое детское воображение яркими камушками усеян весь берег!..

А эта бескрайность, к которой я был готов, но которая все равно потрясла меня!.. Я к ней так и не смог привыкнуть. Даже когда теперь я выхожу на берег моря, я ощущаю его магнетизм, словно передо мной набухает и дышит не вода, а материализованная энергия. Мы с ним старые друзья, но эта дружба не избавляет меня от трепета, который я пережил однажды в детстве при первой встречи с ним. Это трепет так навсегда и остался во мне…

Я лазил по горам, по плодовым деревьям (сколько было восторга, когда я одолел полированный ствол грецкого ореха и очутился в его просторной, дурманящей кроне! сколько было азарта в том, чтобы набрать за пазуху побольше его зеленых тяжелых плодов! сколько было смеха, когда и живот, и руки, и рубашка оказались в несмываемых коричневых пятнах!), собирал гербарии. Магнолия, олеандр, мимоза, эвкалипт, банан, лавр, кипарис, всевозможные пальмы – вся эта экзотика, знакомая мне до сих пор только по книжкам, спокойно и лениво принимала меня, снисходительно предлагая на каждом шагу все новые листья и цветы. Может быть, именно тогда во мне впервые проснулся коллекционер? Впрочем, нет. Военные мемуары и значки я стал собирать раньше.

Но что-то сошло на меня летом – море словно сняло с меня кору (не кожу – именно кору). И наполнило меня собой. Причем так щедро наполнило! – уж столько лет трачу его дар, а он все такой же, как был; не иссякает.

Первые шаги как коллекционер я сделал, собирая значки.

Увлечение военными мемуарами началось чуть раньше, но я их не коллекционировал, а собирал. Это принципиально разные вещи. В основе собирательства лежит вкус, удовлетворение чувства гармонии. «Эта вещь мне нравится», – вот критерий. «Хочу, чтоб источник положительных эмоций был всегда при мне», – вот мотивы, которыми руководствуется собиратель.

О системе здесь нет и речи. Более того – как ни парадоксально – система противопоказана собирательству, поскольку убивает его спонтанность, личностность. В собирательстве всегда есть претензия на особость, потому что оно материализует портрет души собирателя. Или какого-то тайника его души.

Другое дело – коллекционер. Им движет совсем иная страсть: он восстанавливает целостность. Живя в мире хаоса, в мире, где ценности девальвированы, а целостность разбита, он своими руками создает ее островок.

Оригинальность и здесь возможна, но только как одна из граней целого. То же и с эстетической стороной: разумеется, она существует, но не в ней соль. Более того, сама идея коллекционирования страхует от эстетического критерия. Это становится ясно, если допустить, что ни одна вещь в коллекции не вызывает такого эстетического восхищения у ее обладателя, как вся коллекция в целом. Именно целое рождает в нем глубочайшее удовлетворение. Потому, вероятно, можно говорить, что собирательство ориентировано на эстетические чувства, коллекционирование – на интеллектуальные. Собирательство – субъективно, коллекционирование – объективно. Собирательство не имеет четких границ, коллекция – всегда конечна.

Кстати, сформировавшись, завершив свой цикл, достигнув искомой целостности, коллекция не умирает, хотя такой исход вроде бы напрашивается. Не умирает потому, что в ней накоплена огромная энергия коллекционера. Эта энергия ищет применения, и находит его в постановке, а затем и в решении новых, совершенно оригинальных задач. Так, например, собрав все марки и блоки по какой-то стране или теме, коллекционер может заняться изучением и поиском всей специальной штемпелевки в этой области.

Можно сколько угодно оспаривать объективную ценность такой работы – полагаю, эти претензии беспочвенны. Коллекцию можно судить только по одному признаку: удовлетворяет ли она потребность своего создателя в целостности. Если удовлетворяет – свою роль она выполнила.

Резюмируя все вышесказанное, можно сказать, что к коллекции, как и к произведению искусства, нельзя подходить с критерием «пользы». Смысл коллекции – в ней самой.

Я даже затрудняюсь назвать возраст, когда начал коллекционировать значки. Этим увлекались все мальчишки нашего двора, а поскольку я был самым младшим и тянулся за остальными, то и меня не миновало это занятие.

Но коллекционирование требует денег. Пусть небольших, но все-таки денег – а где их взять малышу?

Просить я не любил никогда. Даже совсем маленьким я был готов отказаться от чего угодно, лишь бы не просить. Но тут приходилось.

Несколько раз дарил мне значки отец.

Он рано утром уезжал на завод, возвращался поздно вечером; заглядывать в киоски ему было не с руки. Но он помнил о моем увлечении и по воскресным дням, бывало, специально выходил со мною погулять по городу, чтобы поглядеть, не появились ли в продаже новые значки.

Когда я начал ездить в Челябинск на соревнования – стало попроще. Родители обычно давали мне с собой деньги на карманные расходы, чтобы я не чувствовал себя стесненным и мог купить, скажем, конфет или мороженое. Но пристрастия к сладкому у меня не было, к аттракционам и кино – тоже, да и вообще в растранжиривании денег я не видел прелести, они никогда не жгли мне рук, я не испытывал потребности их немедленно на что-нибудь потратить. Поэтому карманные деньги у меня обычно оставались нетронутыми. Вернее, я их тратил, но только на книжки и значки.

Впрочем, увлечение значками было недолгим. Несмотря на возраст, я быстро понял, что это дело бесперспективное. Во-первых, значки год от году становились все хуже. Прежде на них шел отличный металл и разноцветные эмали, да и придумывали их, наверное, неплохие художники. Те значки было интересно рассматривать, приятно просто подержать в руках, – даже их тяжесть была как бы гарантией основательности и надежности дела. А потом пошла дешевка: легкий металл, сплошь штамповка, примитивная расцветка; и по содержанию, и по форме – скукота. Во-вторых, если прежде появление каждого значка было событием, теперь они хлынули безудержно, бесконтрольно, превратившись в циничное изымание денег у населения.

Разумеется, в те годы я не мог анализировать этот процесс даже столь поверхностно. Мне просто стало скучно, хотя как раз в это время моя коллекция сильно обогатилась (мне отдал свои альбомы со значками двоюродный брат).

Утратив интерес к значкам, я стал коллекционировать марки.

Помню самую первую: бесхитростную, палево-серую, с пушкой и бойцами, – марку из серии «40 лет РККА» (Рабоче-Крестьянской Красной Армии). Мне было чуть больше десяти, и марка мне понравилась уже тем, что была «про войну».

Первая ласточка сделала погоду – следом появились марки военной поры: сперва сразу целая серия «XXV лет РККА», затем она стала обрастать другими марками все на ту же военную тематику. Потом появились и «гражданские» серии: роскошные «800 лет Москвы», павильоны ВДНХ и другие.

Но это было еще не коллекционирование, а хобби.

И здесь тоже – уже на самых первых порах – мне предстояло выдержать испытание: Министерство связи пошло печатать марки безудержно (соответственно и замысел, и художественное исполнение, и печать – за редким исключением – удручали дешевкой), марки хлынули потоком, уследить за появлением новых было все трудней…

Но между этими двумя «девальвациями» было различие: значки штамповали кто ни попадя, буквально любой металлический завод, марки же выпускало только Министерство связи. Если напрячься, их коллекционирование поддавалось контролю. Значит, то, к чему я интуитивно стремился, – целостность – была достижима. А потом – когда я вступил в Общество филателистов – стало вообще гораздо легче.

Но это было уже в Туле.

О нашем переезде в Тулу есть смысл рассказать чуть подробней.

Ведь все мои предки и по линии отца, и по линии матери рождались и умирали в Златоусте. Когда корни столь глубоки, рвать их представляется почти немыслимым. Не только все родственники, но и все друзья были там. И когда мои родители решались на переезд, они понимали, что это – навсегда. Представить такое тяжело, обычно люди смягчают боль заверениями: авиация-то на что? – будем навещать друг друга каждый год; да и телефон всегда под рукой…

Суждены нам благие порывы…

Поводом для переезда послужили перемены в статусе отца.

В 1963 году он получил повышение – стал главным инженером Южно-Уральского совнархоза, однако через год Хрущева сместили, совнархозы по всей стране были тотчас расформированы, и сотни администраторов и специалистов оказались не удел. В их числе и отец. Какое-то время он числился заместителем директора своего бывшего завода, но был как бы в резерве; потом ему предложили на выбор сразу несколько мест. Среди предложений были очень лестные – на крупнейшие заводы страны – но отец выбрал небольшой завод в Туле.

Почему? Он руководствовался отнюдь не перспективами своей карьеры, а интересами детей. Лариса собиралась поступать в тульский политехнический институт, я с каждым годом все чаще выезжал на турниры; теперь все мои пути пролегали через Москву, а до нее от Тулы недалеко – можно доехать на электричке.

Только в Туле наша семья узнала, что такое материальное благополучие. У отца была не только хорошая зарплата, но и регулярные премии (с его приходом завод начал стабильно наращивать объем производства). Кроме того, он постоянно что-то придумывал и изобретал, имел много авторских свидетельств, и хотя у нас изобретатели фактически бесправны, а авторское право совершенно грабительское, все же кое-что ему перепадало.

В это же время начала складываться и моя финансовая самостоятельность. С тех пор резко изменилось мое материальное положение, но не отношение к деньгам. И рассказ о моих первых шагах на этом пути, быть может, поможет лучше понять меня.

Дома я ни в чем е нуждался, но коллекционирование марок постепенно перерастало в страсть. Это удовольствие не дешевое, и хотя родители мне никогда не отказывали, я постоянно чувствовал себя стесненным. Я даже установил для себя лимит: больше трех рублей в месяц на марки не просить, – для заядлого коллекционера норма жесточайшая. Этой малости никогда не хватало, я отказывал себе буквально во всем, и, если мне перепадали карманные деньги, обходился с ними чрезвычайно расчетливо.

Теперь понятно, какую свободу я обрел, какое напряжение меня отпустило, когда в 1966 году я стал мастером спорта и получил возможность зарабатывать шахматами. Это были совсем ничтожные деньги: в наших шахматных журналах платят мало, за сеанс я получал 10 рублей… Но с того дня, как я заработал свой первый червонец, я больше не просил на марки ни разу. Правда, ни на что другое я и не зарабатывал, то есть в сеансах я ограничился тем минимумом, который обеспечивал жизнь моему коллекционированию. Зарабатывать больше, зарабатывать хотя бы для того, чтобы всегда иметь в кармане свободную купюру, – мне это и в голову не приходило. Сеансы не составляли мне труда, но одно дело – играть, чтобы иметь возможность пополнить коллекцию, и совсем иное – только ради денег.

Более чем спокойное отношение к ним, близкое к равнодушию, наметило уже тогда ракурс моего взгляда на шахматы как на источник материальных благ. Потом это оформилось в правило: «Не отказываться от того, что есть, но и не делать ничего сверх необходимого». Возможно, кто-то скажет: философия лентяя. Не согласен. Я верю, что человек может получать удовольствие от созерцания накопленных богатств и даже от мыслей о них, но мне приносят первозданную радость совсем другие простые вещи: море, осенний солнечный денек в Подмосковье, беседа с другом, возня с марками, наконец, хорошая партия в блиц, – а все эти прекрасные вещи (за исключением марок, разумеется), к счастью, не купить на деньги.

Но когда представилась возможность перейти на полное самофинансирование, я воспользовался ею тотчас.

Это случилось, когда мне исполнилось семнадцать.

Я только что закончил школу (математический класс – с золотой медалью), должен был определиться с шахматными делами и с дальнейшей учебой (механико-математический факультет МГУ был выбран давно, но между «выбрать» и «поступить» – даже при наличии золотой медали, как сказано у нашего классика, «дистанция огромного размера»).

С поступлением в МГУ получилось действительно непросто. Экзамены я сдал, но не добрал полбалла – и документы пришлось забрать. Очутился с ними в Ленинграде (меня прельстило, что в механическом институте была очень сильная шахматная команда); но не зря говорят: за морем телушка – полушка, да рубль перевоз. На месте все оказалось куда сложней, и, к счастью, тогда этот переезд не состоялся. Тут мое бегство из Москвы обнаружили столичные гроссмейстеры. Ботвинник со Смысловым написали челобитную министру высшего образования, тот их поддержал – и блудного сына (то бишь меня) водворили на место – в Московский университет.

Предстоящая жизнь вдали от дома поставила меня перед необходимостью решать материальные проблемы. Студенческая стипендия – просто нищенское пособие; брать у родителей – об этом и речи быть не могло; подрабатывать сеансами? – теперь это стало необходимостью.

Но был и еще один источник. Дело в том, что по существовавшему положению я мог претендовать на спортивную стипендию. Только вот как реализовать это право? Время я выбрал не самое удачное. Наш спорт переживал очередную реорганизацию. Спортивные чиновники не знали своей завтрашней судьбы, поэтому повсюду был разброд и неопределенность. Мое родное общество «Труд», похоже, собиралось приказать долго жить. Хождение по коридорам и кабинетам не дало результата: ни моя персона, ни мои обстоятельства, ни моя судьба не заинтересовали никого. Но о моих мытарствах прознали в другом клубе – армейском, – и тут же предложили: переходи к нам. Я колебался недолго. Там (в «Труде») я был никому не нужен – здесь меня обласкали; там неизвестно, когда и чем закончатся реорганизации, а армейский клуб будет всегда; там, может статься, каждая копейка будет на счету, а армейский клуб был и останется одним из самых богатых.

«Труд» отпустил меня с легким сердцем. В тот же день я стал армейцем (и за двадцать лет ни разу не пожалел об этом), и мне пошло начисляться пособие – мастерская стипендия в 100 рублей (на руки я получал 92).

Когда через два года я стал гроссмейстером, стипендию автоматически повысили на 40 % (выходит 140 рублей). А когда еще через два года я был включен в состав сборной страны, меня перевел на свое довольствие Спорткомитет СССР, назначив стипендию в 200 рублей.

Вот так росло мое благосостояние.

Но были еще и призы. Они начались еще в школьную пору.

Разве могу я забыть самый первый – за победу на чемпионате Европы среди юношей? 70 долларов. Они и сейчас у меня перед глазами – эти семь десятидолларовых потертых купюр.

Потом – Чехословакия – тоже первый приз – на турнире молодых мастеров. 200 рублей. Для пятнадцатилетнего мальчишки – сумма. Я купил маме сапоги, а себе портативные шахматы за 26 крон (три рубля по тем деньгам). Эти шахматы до сих пор со мною, в каждой поездке, на любом турнире. Я их очень люблю. Люблю их форму, мягкую цветовую гамму, удачную пропорцию размеров фигур и полей. Даже фактуру, хотя и понимаю, что в ней нет ничего необычного. Но вот, диктуя сейчас на магнитофон этот текст, я подошел к ним, чтобы еще раз убедиться в своей правоте, посмотрел, как они отчетливо и спокойно демонстрируют мне доверенную им позицию, потрогал пешки, фигуры… хорошо! Уж я-то повидал на своем веку портативные шахматы со всего мира, у меня их дома столько – счета не знаю, а лучше этих – чешских, – по-моему, нет!

Кстати, эта же поездка мне подарила – и тоже, надеюсь, на всю жизнь, – дружбу с замечательным шахматистом и чудесным человеком Любомиром Кавалеком. Правда, тогда все ограничилось только знакомством, зато как выразительно показал себя при этом Любаш!

Поездка началась с недоразумения и неудачи. Недоразумение выразилось в том, что у нас в федерации неправильно перевели заявку, решили, что в Тршинеце будет юношеский турнир (а не молодежный, как было написано), и послали двух юнцов: меня и семнадцатилетнего мастера Купрейчика. Когда на месте выяснилось, что остальные участники на несколько лет старше нас, Купрейчик оробел. А мне было не привыкать, я ведь всю жизнь других противников не знал. Потом и Купрейчик освоился и занял в турнире место за мной.

Неудача была тоже технической: в день нашего отъезда к Москве подошел снежный ураган, мело трое суток, выехать нельзя было ни на чем. И когда мы, в конце концов, добрались до Праги, турнир уже начался, и, похоже, мы, двое мальчишек, никому уже не были нужны. Поезд на Тршинец уходил вечером; куда нам деться? на что потратить длинный день в чужом городе, в чужой стране?

К счастью, у Любомира Кавалека был мало-мальски свободный день – и он на нас его потратил. Он нас встретил на машине, покатал по Праге, накормил, сводил в кино – и так до самого поезда на Тршинец. Взрослый человек, гроссмейстер с мировым именем возился с двумя юными, никому не известными национальными мастерами, был доброжелателен и предупредителен настолько, что потом еще многие годы слово «чех» у меня ассоциировалось с гостеприимством. Представляю, как бы отреагировал, например, Петросян, если бы в том году в Москву приехал Любаш, и нашего знаменитого гроссмейстера попросили бы встретить гостя и занимать его целый день. Да Петросян бы решил, что его разыгрывают! Или хотят унизить. Потратить свое свободное время на какого-то там Кавалека?!

Судьба моего друга сложилась непросто. После Пражской весны ему пришлось покинуть родину, но куда б ни бросала его жизнь, как бы ни менялась политическая конъюнктура, в моем сердце для него было прочное место. Нас не раз пытались поссорить и наветами, и столкновением интересов, но дружба выдержала все испытания. И хотя уже больше двадцати лет прошло с того зимнего пражского дня, я до сих пор ощущаю себя должником Любаша. И если ночью он позвонит мне и скажет: «Толя, у меня кончились спички – у тебя не найдется коробок?» – я принесу ему их хоть с другого края света.

Все же надо закончить рассказ о самых первых моих призах. Чтобы не возвращаться к этому еще раз. Чтоб было ясно, где обывательские вымыслы, а где – правда.

Следующий приз я получил в Каракасе – на первом в моей жизни (и одном из самых приятных в моей жизни) гроссмейстерском турнире. 433 доллара – за дележ 4–6 мест. По тем временам – деньги вполне приличные. И если предыдущие 200 рублей произвели на меня впечатление, то с этими долларами в кармане я воспринимал себя прямо-таки богачом. У меня появилось чувство, что я могу купить себе все, что захочу. Очень приятное чувство. Я подходил к любой витрине – и видел, что и это могу купить, и это, и то. Собственно, желания купить у меня не было, ни в одной из этих вещей я не нуждался, привычка обходиться необходимым минимумом разрывала связь между «могу» и «хочу». Купить только для того, чтобы купить, завладеть, чтобы тем самым утвердиться, – это по-прежнему было мне чуждо.

Но появилось ощущение новой свободы по отношению к деньгам (или благодаря им), что и выразилось в покупке для мамы серебряной броши в виде орхидеи – национального венесуэльского цветка. Эта трата, лишенная всякой прагматики, трата ради вероятного маминого удовольствия мне очень понравилась. Нечто подобное я ощущал разве что только при покупке марок. Но даже в марках был какой-то прагматизм. Здесь же не было ничего, кроме чувства, которое живо во мне и до сего дня.

Это был прекрасный урок. Я его понял и усвоил сразу, и, когда впоследствии мне представлялась возможность пережить это снова, я никогда себя не останавливал рассуждением о пользе. Потому что уже знал: более надежного вклада не бывает.

Потом был знаменитый московский «турнир всех звезд», вошедший в шахматную историю под названием Алехинского. В нем приняли участие сильнейшие гроссмейстеры мира, за исключением Фишера и Ларсена. И вот в такой блистательной компании я смог победить, разделив эту честь с покойным Леонидом Штейном.

По поводу моего успеха Корчной ядовито заметил: «Участвовали-то все, да не все играли. Честь, конечно, приятна, но еще приятней достойный приз. А это разве приз – та нищенская подачка, которую нам предложили организаторы? Были бы на кону настоящие деньги – была бы другая игра. Вот тогда бы и поглядели, на каком бы месте оказался Карпов. Ничего – вот он поедет за рубеж на турнир, где играют за приличный куш, – и сразу все станет на свои места».

Что правда, то правда: для грандиозного Алехинского турнира первый приз был более чем скромен: две тысячи рублей.

Проверки корчновского прогноза ждать не пришлось: уже через несколько дней мне предстояло испытание в традиционном Гастингском турнире. И что самое смешное в этой истории – на него мы отправились вместе с Корчным. И разделили первый приз. Каждому перепало где-то по тысяче долларов. Я все ждал, как он теперь будет это комментировать, но Виктор Львович, умиротворенный победой надо мною в личной встрече, был снисходительно-благожелателен и поглядывал на меня как бы свысока: мол, хотя пришли мы к финишу вровень, партия между нами показала, кто чего стоит.

После окончания турнира оставалось еще несколько дней до отъезда, и хозяева предложили нам поездить по стране с сеансами. Я уже говорил, что стараюсь не злоупотреблять этим видом заработка, а тут еще и условия нам предложили унизительные – по фунту за доску. Советские шахматисты – это и тогда был не секрет – народ в большинстве небогатый (мягко говоря), и устроители сеансов не сомневались, что мы ухватимся за эту подачку. Я стал было отказываться, но Виктор Львович объяснил мне со своей дежурной, иронично-зловещей улыбочкой: «Толя, вы плохо считаете. За десять досок по фунту – это действительно мало, всего лишь десять фунтов. Но если досок не десять, а шестьдесят, то это уже целых шестьдесят фунтов, причем за то же время и практически за ту же работу…»

И он подрядился играть каждый день, а может, и не по одному разу в день – не знаю. Я согласился на три маленьких сеанса, причем с условием, что вначале устроители сеансов покажут мне города, где я согласился играть: Ньюкасл, Лестер и, конечно же, Лондон. Я с удовольствием поглядел на Англию и англичан, и, хотя к концу притомился, усталость была приятной. Каково же было мое изумление, когда в день отъезда я увидел Корчного – измученного, с лихорадочным блеском в воспаленных глазах, буквально едва живого. Зато его багаж был неподъемным, раз в пять превосходил мой, хотя и я уезжал из Англии не с пустыми руками: я купил там первый в жизни проигрыватель и первый в жизни магнитофон.

– Ничего, – посмеивался Корчной, – довезем! Запомните на всю жизнь: класс гроссмейстера определяется по его багажу…

– Я ходил по музеям, – начал было я, но Корчной не дал мне договорить – от души расхохотался.

– Чудак же вы, Толя! Я столько лет езжу по заграницам и впервые встречаю гроссмейстера, который рвется не в магазин, а в музей. Что вы там потеряли?

К сожалению, он был прав. Вот уж и я два десятка лет колешу по свету – и тоже не встречал шахматиста, который бы согласился составить мне компанию на визит в картинную галерею. Помню, как в 1974 году после олимпиады в Ницце мы приехали с Петросяном в Париж. Ни он, ни я до этого не бывали в Лувре, и я стал его уговаривать: давайте сходим. И преуспел – он согласился. Но на следующий день (несомненно, обработанный женою Роной) отказался:

– Зачем нам этот Лувр, когда в магазинах куда интересней.

– Ну как же! – не понял я. – Даже если б там была только одна «Джоконда», и то б я пешком прошел через весь Париж, чтобы взглянуть на нее…

– Я так и не понял – зачем? – повторил Петросян. – Ну, посмотришь ты на нее – что изменится? Не увидишь – что потеряешь? Ты хочешь в Москве рассказать, что был в Лувре? – так говори! Кто будет проверять? Ты был в Париже – тебе поверят…

И необычайно гордый своей аргументацией, он взял Рону под руку, и они направились в огромный универмаг «Галерею Лафайет».

Пожалуй, хватит о гонорарах.

1971 год стал переломным. Спасибо Фишеру: благодаря его успехам, деловитости и напору шахматный бум был подпитан долларами столь щедро, что еще сегодня мы продолжаем пожинать плоды его усилий. Правда, пик давно позади. Если в 1975 году Филиппины предлагали за наш с Фишером матч пять миллионов долларов, то призовой фонд последнего матча на первенство мира в Барселоне составил «всего» два. Я пишу «всего» в кавычках, потому что это самый большой в истории шахмат гонорар. Но если учесть, что сейчас уже и доллар не тот, можно с уверенностью считать, что он ниже так и не состоявшейся финансовой вершины раз в пять.

Итак, 1968 год стал в моей жизни пороговым. Кончился один период, начинался другой. Я

1) стал жить самостоятельно,

2) поменял клуб и

3) нашел тренера.

В мою жизнь вошел Семен Абрамович Фурман.

Впрочем, вошел он позже, но именно в этом году началась наша взаимная приглядка, за которой последовало растянувшееся на целых два года осторожное, неторопливое сближение.

Я уже видел его однажды – когда мне было двенадцать лет – на учебно-тренировочном сборе шахматистов «Труда». В это время игрался матч на первенство мира между Ботвинником и Петросяном – последний матч Ботвинника. Фурман входил в число его помощников, и после очередной партии, отложенной в сложной позиции (Ботвинник считал, что должен взять в ней верх), дал неожиданную для остальной бригады оценку: надо искать ничью. «Будем искать только победу», – жестко потребовал Ботвинник (надо признать, что ситуация в матче его к этому вынуждала) – и все помощники его поддержали. Кроме Фурмана: «Сперва покажите мне ничью»…

Это было его правило, которое потом стало и моим: если партия отложена в неясной позиции, если позиция прочитывается не сразу, если ей нет однозначной оценки: выигрыш, – нужно сначала найти ничью. Сколько раз на моей памяти, обольстившись видимостью, первым впечатлением, шахматисты до последней минуты искали путь к победе – но потом бывали вынуждены признать, что ошиблись в оценке! Сколько необязательных поражений это принесло! Правда, настроиться на прагматический лад непросто: игрок по складу своего характера оптимистичен и до последней секунды надеется на удачу. Для Фурмана же это было проще и естественней, потому что в этом правиле – вся его сущность.

Следует сказать, что, несмотря на всю свою мягкость, Семен Абрамович – когда дело доходило до убеждений – был принципиален, тверд и непоколебим. Ботвиннику эта самостоятельность не понравилась, и он «сослал» Фурмана читать лекции малолетним шахматистам «Труда», собравшимся в Подмосковье. Но уже через два дня Ботвинник затребовал его обратно: Семен Абрамович оказался прав – партию спасти не удалось.

Фурман на том сборе меня не заметил – и это естественно. Я был мал и по росту, и по возрасту, и хотя шустрил – ни на что, кроме мимолетного любопытства, претендовать не мог.

Но меня Фурман поразил. Поразил глубиной шахмат. Глубиной, которую он открыл моим глазам легко и непринужденно, словно она была понятна, доступна каждому, а он лишь констатирует общеизвестные истины. Поразил узнаваемостью: я словно слышал свои собственные мысли. Вернее, у меня все это было на уровне ощущений и чувствований, я как бы только догадывался, что должно быть вот так, а не иначе; а почему так – уже не мог додумать, меня на это не хватало. А Фурман все это додумал до конца, мерцающий туман чувств он сконденсировал в кристаллы ясных мыслей. Он словно взял меня за руку – и я сразу почувствовал опору. И хотя он не вел меня, только поддерживал, я двинулся туда, куда и шел, уверенно и твердо. Потому что у меня открылись глаза.

Вот и судите после этого, как бы сложилась моя шахматная карьера, если б мы уже с того времени стали работать над шахматами вместе. Вынужден повториться: сам я не знаю ответа.

Вторая встреча с Фурманом случилась лишь спустя шесть лет. И опять на тренировочном сборе – перед командным чемпионатом страны.

Я его не узнал поначалу; вернее – никак не мог сопоставить с прежним Фурманом. Тот был моложавый, крепкий, смешливый, с густой шапкой черных волос. А теперь я видел перед собой пожилого усталого человека, который медленно двигался, медленно и неохотно говорил. Его волосы поредели и поседели, глаза потухли. Лишь изредка в них загорался огонек интереса, но в Фурмане не было энергии, чтобы поддержать его жизнь, и огонек умирал, задутый холодным ветром мысли: «Господи, да не все ли равно…»

Но я помнил прежнего Фурмана, помнил впечатление, которое он на меня произвел, помнил ощущение узнавания в нем своего видения и своих мыслей – все то, что поразило двенадцатилетнего мальчишку и что по-настоящему я начал понимать только теперь. Ведь не могло же оно пропасть без следа! Ведь где-то же оно было в нем – под пеплом опустошенной души…

Только через год я узнал, что незадолго перед тем Фурман перенес тяжелейшую операцию на желудке. У него был рак, и хотя врачи уверяли, что резекция прошла удачно, от него не скрывали, что только время покажет истинную степень этой удачи. Если продержитесь пять лет – будете жить долго. Но как их пережить – эти пять лет? Где взять силы, чтобы вернуть жизнь его прежнему оптимизму и мужеству, без которых вообще немыслима жизнь под обнаженным мечом судьбы?..

Эта – вторая – встреча не оставила во мне такого следа, как первая. Лишенный энергии, Фурман утратил глубину и монументальность – главные свои достоинства. Он был внимателен, аналитичен, порою зорок, щедр на идеи, которых у него было всегда с избытком, – короче говоря, это был обычный хороший шахматный специалист. Именно хороший, добросовестный, но не более того. Ничем не лучше других хороших и добросовестных шахматных специалистов.

Не скажу, что я разочаровался. Я просто старался понять. Мы с Фурманом оказались в одном клубе – и это хороший знак. Но далеко идущих планов я не имел. Потому что в шахматах я пока был почти никто, а Фурман – даже опустошенный Фурман, раздавленный, распятый болезнью, – он все же оставался специалистом, который помогал и помогает крупнейшим шахматистам мира. До полноценного его внимания, до равного общения с ним мне было еще расти и расти.

Но он все-таки приметил меня: ведь были и совместные анализы, и в блиц уже тогда я играл с ним на равных, да и в турнире, к которому мы готовились, выступил отлично – из девяти партий выиграл семь при двух ничьих. И когда через полгода ему предложили помочь мне в подготовке к чемпионату мира среди юношей, он охотно согласился.

Инициатором этого приглашения был я.

Обычно юниоров не очень-то спрашивают, с кем бы они хотели готовиться. Но моему отбору предшествовала столь неприглядная закулисная борьба, столь крупные шахматные авторитеты пытались не допустить меня, повлияв на отбор, столь непросто было добиться соблюдения в нем спортивного принципа, а когда я и это прошел, мне продолжали чинить все новые козни, ставить все новые условия, – так вот, когда все это было уже позади – и грязь, и малодушие, и беспринципность, – я все еще оставался сжатым в комок, со стиснутыми зубами, ожидающим с любой стороны подвоха, и, когда встал вопрос о тренере, который бы готовил меня к первенству мира среди юношей, я понял, что должен сам сделать выбор и настоять на нем. И еще я понял, что главным достоинством этого тренера должно быть не знание, не опыт, а порядочность. Я устал от предательств. Я хотел быть абсолютно уверенным в человеке, который станет мне помогать. Вот почему я выбрал Фурмана.

Мне объяснили, что теперь это не тот Фурман, что рак его подкосил, что после операции он весь ушел в себя, а когда человеку безразлично происходящее вокруг, – толку от него немного. Меня все это не убедило. Я помнил прежнего Фурмана – и почему-то верил, что интересная задача отвлечет его, прибавит сил, поможет возвратиться к себе.

К счастью, я не ошибся.

Он начал работу со мной не спеша – с бесед, в которых пытался понять мой образ мыслей и характер, и видение мира, и градацию ценностей. Заодно мы смотрели мои партии, но не так, как это делается обычно, а как бы сверху. При этом партия прямо на глазах обретала стереоскопичность и глубину. В ней появлялся каркас, он устанавливал критерий – и тотчас проявлялись и начинали буквально колоть глаза все ходы-недомерки. Но мы их не отметали. Мы анализировали все, что происходило вокруг каждого из них, пытаясь понять, какая идея могла их родить, какие обстоятельства их выбрали, какая сила помогла им материализоваться.

Наконец, мы уделяли внимание и шахматной грамоте – то есть дебютам. Вот где Фурман не имел себе равных, и это было очень кстати, потому что своим дебютным дилетантизмом я напоминал одаренного поэта, который выучился читать и писать самотужки и поэтому пишет «корову» через «а».

Мы понимали, что мои грядущие соперники в силу своей молодости будут тяготеть к острой игре и тактике. В этом я от них почти не отличался. Но ведь не меньшее удовольствие я получал и от точной позиционной игры, и Фурман предложил именно на этом сделать акцент, именно позиционную, с дальней стратегией игру противопоставить абордажным устремлениям моих будущих соперников.

План оказался верным.

И хотя Фурман мало верил в успех (болезнь сделала его пессимистом), мне удалось – правда, не без приключений – добиться в Стокгольме победы.

Это воодушевило Семена Абрамовича. Он ощутил в себе перемену, но как человек объективный понял, что рычагом этой перемены был я. Он, безусловно, заряжался от меня энергией, которая пробуждала в нем раздавленные болезнью уверенность и оптимизм. И потому попросил поассистировать ему на чемпионате страны.

Увы, этот турнир не принес ему лавров. Семен Абрамович явно переоценил свои силы, его не хватало на всю партию. Но что меня поразило, так это его «одноцветность». Она не была для меня сюрпризом, мне, конечно же, было известно, что Фурман – «чемпион мира по игре белыми фигурами». И правда, имея в руках вроде бы почти неуловимую малость – право первой выступки, – Фурман превращал его в оружие поразительной силы. Это происходило не только благодаря блистательному знанию, но – что еще важнее – поразительному чувствованию дебюта, который за белых он разыгрывал артистически. Первый темп в его руках превращался в победоносный гандикап, который перечеркивал любые усилия самых именитых его соперников.

Но, когда ему доставались черные фигуры, Семена Абрамовича словно подменяли. Это был совсем другой человек. Он даже не пытался скрыть досады, что вынужден заниматься таким бесперспективным делом, как игра за черных. Конечно, он настраивался на борьбу, пытался упираться, но столько безнадежности было в его действиях, такая обреченность во всем облике, что сразу становилось ясно – только чудо может его спасти.

Для меня это был хороший урок.

Во-первых, трудно было придумать более убедительный аргумент в пользу «двуцветности» или «двурукости» – называйте, как угодно. Я увидал: если хочу чего-то добиться в шахматах – нужно снять проблему игры черными. Они должны быть нейтрализованы. Причем не только на доске; прежде всего – в моем сознании.

Во-вторых, я впервые воочию убедился, как велика в шахматах роль психологии. Ведь при таланте Фурмана, при его знаниях и мастерстве он вполне мог противостоять и черными сильнейшим шахматистам мира. И во время подготовки к партиям я в этом неоднократно убеждался: у него были прекрасные ответы на самые неожиданные планы белых. Но в том-то и дело, что он терпел поражение не во время партии, а еще до нее. Он сам создал свой фантом – и сам наделил его неотвратимостью.

С этой поры я и считаю Фурмана своим тренером – с тех дней, когда он помогал мне готовиться к юношескому первенству мира. Считаю так потому, что он внес в мой подход к шахматам новое видение и новую глубину. Он как бы ввел меня в шахматный университет. Для меня начался новый этап освоения шахмат. Этим я не просто обязан Фурману, этим я оказался привязан к нему.

Но ему-то все виделось иначе.

Потом – задним числом – он начал свой отсчет нашей совместной судьбы даже с еще более ранних сроков и столько раз говорил об этом журналистам, что и сам в это поверил. Но в жизни-то было иначе. Первые опыты работы со мной для него были проходными эпизодами. Интересными – но эпизодами. Ведь он был Фурман! – специалист, помогающий крупнейшим в мире шахматным бойцам; я – свежеиспеченный международный мастер – рядом с ним ну никак не смотрелся. «Гроссмейстером он, безусловно, станет, – говорил обо мне Фурман, – но вот как дальше сложится его шахматная судьба, говорить пока рано».

Да и жили мы друг от друга далеко: я – в Москве, он – в Ленинграде. Постоянное общение было практически исключено. К тому же в это время он был занят и увлечен помощью Корчному, который начал борьбу в очередном претендентском цикле.

Я не представлял, каким образом ситуация может повернуться в мою пользу, но чутье мне подсказывало, что все будет хорошо, все получится, как я хочу. Только нужно набраться терпения – и ждать. А пока делать то, что в моих собственных силах.

Итак, я оказался предоставленным самому себе. И приналег на учебу в университете, тем более что практические занятия пожирали прорву времени: они оказались не столько трудными, сколько трудоемкими. Я не предполагал, что придется перелопачивать горы материала только ради нарабатывания навыков, – и это проявило во мне первые симптомы разочарования в выбранном поприще.

Время от времени я выступал в турнирах. Честолюбие меня не беспокоило, но это не причина, чтобы откладывать борьбу за гроссмейстерское звание. И я ждал своего часа, чтобы сыграть в турнире с гроссмейстерской нормой.

Я говорю «ждал», потому что так оно и было. Возвратившись из Стокгольма чемпионом мира среди юношей, я не строил розовых планов насчет своей дальнейшей шахматной карьеры. Потому что знал: ни одну чиновную дверь мой успех не откроет. Таковы во все времена были нравы в этой среде. Если ты принадлежишь к какому-то клану, если в тебе заинтересованы, – все твои дела решаются своевременно и просто. Если же ты сам по себе (а именно в такой ситуации я оказался: новичок в Москве, новичок в армейском клубе, провинциал – но самостоятельный и с характером, что мало кто любит: я не хотел поводыря, не хотел слепо следовать на поводу – я предпочитал сам выбирать дорогу и попутчиков), короче, если ты сам по себе, то сколько препятствий оказывается на вроде бы простой и ровной дороге!..

Пока мой успех не был забыт (а память общества, если ее не укреплять сознательными усилиями, необычайно коротка), я попросил в спорткомитете, чтобы мне дали возможность сыграть в турнире с гроссмейстерской нормой. Я не претендовал на знаменитые турниры; была бы в нем норма выдержана – только и всего. И мне нашли такой – в Голландии. Через десять месяцев. Скажете: долго ждать. Конечно – долго. Но я – повторяю – не спешил. Чтобы все устроилось, улеглось естественным образом, жизнь должна иметь свободный ход.

Я не обольщался гладким началом, понимал, что без сложностей не обойдется. Но сложностей и не понадобилось. Жизнь действовала куда проще и циничней. За пару месяцев до турнира на него положил глаз чемпион мира Борис Васильевич Спасский. Места еще были. Он просто вошел в обойму – облагородил турнир своим присутствием – только и всего. Но нюх у Бориса Васильевича отменный, полагаю, он первым увидал во мне опаснейшего конкурента. Вредить он мне не стал – его порядочность вне подозрений, – но представившийся случай притормозить меня использовал: «Для подготовки к будущему матчу с претендентом мне необходимо, чтобы в Голландию со мной поехал мой тренер Геллер», – сказал он, и этого оказалось достаточно, чтобы меня выкинули из турнира, поставив на мое место Геллера.

Но нет худа без добра. Как раз в это же время организаторы турнира в Каракасе (он назывался Кубком президента, потому что курировался самим президентом и соответственно был обеспечен; я уже упоминал об этом турнире в начале главы) пытались уломать наш спорткомитет – им хотелось заполучить к себе Спасского и Петросяна. В Венесуэле никто из наших шахматистов не бывал; какие там условия – представления не имели; короче: ставить на темную лошадку корифеи отказались наотрез. Тогда организаторы запросили Леонида Штейна и меня – чемпиона страны и чемпиона мира среди юношей. Наши чиновники опять отказали: им просто не хотелось заниматься этим. И только личное вмешательство президента Венесуэлы, который позвонил нашему премьеру Косыгину, сломало косность. Вопрос решился мгновенно. Турнир вот-вот должен был начаться, поэтому нас со Штейном почти без оформления буквально затолкали в самолет чуть ли не на первый же подходящий рейс. Все документы, в том числе и визы, догнали нас только в Париже.

Будь у меня побольше опыта, этот турнир я мог бы выиграть. Долго лидировал, чувство опасности притупилось – и я отдал Ивкову совершенно выигранную партию. Это потрясло меня настолько, что я «поплыл», стал пропускать удары и только к концу опять поймал свою игру. Срыв стоил мне не только победы, но и призового места. Впрочем, цель была достигнута: норму я выполнил и стал самым молодым гроссмейстером в мире.

А тут и у Фурмана наметились перемены: между ним и Корчным произошел разлад.

Поссориться с Семеном Абрамовичем было непросто. Мягкий, обходительный, по-житейски мудрый, ссоре он обычно предпочитал компромисс. Нужно было быть Корчным, чтобы вынудить Фурмана решиться на конфликт.

Это случилось перед полуфинальным претендентским матчем.

В четвертьфинале (он игрался в Амстердаме, куда Фурман сопровождал Корчного) был разгромлен шахматный ветеран Решевский. Следующий матч предстояло играть с Геллером. Геллер, как и Фурман, был в армейском клубе, и Семен Абрамович, предельно щепетильный в вопросах нравственности, решил, что это обстоятельство не позволяет ему секундировать Корчному в их матче.

«С одноклубником я могу бороться только лично, непосредственно, только за доской, – сказал он. – Иначе я буду неправильно понят. Кроме того, с Геллером мы неоднократно работали вместе, я знаю его заготовки – и это тем более не позволяет мне помогать его сопернику. Короче говоря, альтернативы этому решению нет – репутация мне дороже любых успехов».

Как взбеленился Корчной!.. Резоны Фурмана он считал просто смехотворными. «Напротив! – говорил он. – Это же большая удача, Сема, что тебе известна шахматная кухня Геллера: тем легче будет его победить! А победителей не судят».

Нельзя сказать, что для Фурмана это было неожиданностью – он знал Корчного. Он уважал Корчного-шахматиста и потому терпел человека. Но теперь дело коснулось не морального облика Корчного, а его собственной – Фурмана – совести. И он твердо сказал: «Нет. – А потом добавил: – Не сомневайся – ты сильнее Геллера, ты и так его обыграешь, без моей помощи. А затем я снова к тебе вернусь, и мы продолжим работу, будем вместе готовиться к финальному матчу».

Но Корчной и слышать ничего не хотел, и пошел на вовсе беспрецедентный шаг: начал давить на Фурмана через прессу и телевидение. Есть у Корчного такая слабина – вера в силу общественного мнения. Ясно, что эффект этой акции получился прямо противоположным: Фурман с ним расстался. Не разругался – Семен Абрамович этого не любил и не умел, – он просто сказал: «Виктор, пожалуйста, больше никогда не обращайся ко мне за помощью».

Уверен, в любом другом случае Корчной в порошок растер бы все, что связывает его с человеком, который отказался ему помогать. Здесь этого не произошло по единственной причине: в глубине души Корчной продолжал надеяться, что Фурман – если ему предложить интересную работу, скажем в матче с Фишером, – еще сменит гнев на милость. Как известно, такого матча не случилось, да и я не терял времени даром: обнаружив, что место возле Фурмана свободно, я тут же постарался его занять. Даже переехал в Ленинград. И перевелся из московского университета в ленинградский. Впрочем, уйти из МГУ мне пришлось бы все равно. Как это часто бывает, события сошлись одно к одному. Думаешь, что поступаешь по собственной воле, а на самом деле – под диктовку обстоятельств.

Причин было две.

Одна – во мне самом, другая – внешняя.

Первая: проучившись год, я понял, что стою перед выбором: либо математика, либо шахматы. Совмещение оказалось невозможным; точнее, совмещение могло получиться, если заниматься и тем и другим вполсилы. Но тогда в шахматах ничего не достигнешь, а уж в математике и подавно. Кроме того, математика увлекала меня все меньше, нравилась уже не так, как в школе; скорее всего – потому, что я уже не мог отдаться ей полностью. Пришлось поставить вопрос прямо: без чего я не могу жить? И я ответил сразу, не колеблясь: без шахмат.

Вторая – внешняя причина – заключалась в том, что руководство студенческого клуба решило меня заполучить и предложило перейти к ним от армейцев. Я даже не стал интересоваться их ценой. Нет – и все. На меня стали жать – я стоял на своем. Тогда мне сказали: раз ты такой упрямый, пеняй на себя. И вскоре я ощутил, как эта угроза превращается в реальность. Преподаватели стали придираться по любому пустяку; если я хотел сдать зачет или экзамен досрочно (чтобы без «хвостов» уехать на турнир), мне отказывали…

Плод созрел. Чтобы упасть – достаточно было малейшего толчка. Его не пришлось ждать долго.

Новый год я приехал встречать в Ленинград. И вот в один из этих дней у Корчного познакомился с его другом детства – профессором Лавровым. Слово за слово – я рассказал и об охлаждении к математике, и о травле, устроенной мне в МГУ.

– Так нельзя, – решительно заявил профессор. – Так вас надолго не хватит – сгорите от неудовлетворенности и отрицательных эмоций. Жить нужно свободно и с удовольствием.

– Что же мне делать? – спросил я.

– А вы к нам переходите. Гарантирую режим наибольшего благоприятствования. Только ведь математика у нас та же самая, от перемены места она не станет другой…

Я уже думал об этом.

– Вот если б можно было перейти на экономический факультет…

Оказалось можно.

Самое забавное, что некоторое участие в моем переезде в Ленинград принял Корчной. Причину его доброжелательности понять нетрудно: он не принимал меня всерьез. Ему и в голову не приходило, что в ближайшие годы я могу стать его конкурентом. Слепота, вызванная самовлюбленностью? Пожалуй. Но и поразительно слабое для игрока такого класса чувство опасности.

КОММЕНТАРИЙ И. АКИМОВА

Фурман занял в жизни Карпова такое место, что будет лишь справедливо, если мы уделим ему особое внимание.

Коллеги оценивают его единодушно. И как шахматиста, и как тренера, и как человека. Оценивают высоко. Но вот что удивительно: в этих оценках – очень искренних – есть какой-то внутренний стопор. Нет безоглядности, нет свободы. Словно у каждого под спудом живет мысль, что Фурман – человек действительно достойнейший, заслуживающий любые добрые слова, – на самом деле был мельче той роли, которую уготовила ему судьба. Потому что, не будь в его жизни Карпова, кто б о нем вспомнил сегодня?..

Шахматист он был – если честно – не блестящий. Книжный, выученный, берущий потом, а не полетом. В его спортивной биографии нет ни одной яркой, вошедшей в шахматную историю, даже просто запомнившейся турнирной победы.

Тренер… тренер был знающий, грамотный, трудолюбивый. В его арсенале хранилось множество оригинальных разработок. Но разве мало было и есть шахматных тренеров, о которых можно слово в слово сказать то же самое? Как-то даже неловко получается: хвалим специалиста за то, что он хороший исполнитель своего дела. А как же иначе?

Наконец – человек… Вот человеческие качества действительно выделяли Фурмана. Среди честолюбивых и тщеславных коллег, среди зависти и двурушничества, среди политиканов и прощелыг, не брезгующих выклянчить, а то и походя стянуть идейку, – он оказался человеком не от мира сего. Добрый – вот что прежде всего бросалось в глаза, вот что сразу отличало. Удивительная детскость и чистота. Отзывчивость. Безотказность. И как варианты: готовность понять, войти в положение, готовность подставить под чужой груз свое плечо.

Но хороший человек – это не профессия. Значит, не только в этом дело. Значит, что-то в нем было и помимо! – что-то такое, в чем Бронштейн и Ботвинник, Петросян и Корчной испытывали дефицит.

Очевидно, речь идет не о шахматной информации – ею в более или менее равной степени владеют шахматные специалисты. И не о душевных качествах: названные корифеи были прагматиками, они ждали от тренера каких-то конкретных вещей, которые могут реализоваться в победу.

Видимо, Фурман обладал особым взглядом на шахматы, взглядом со стороны (или «сверху», как сказал Карпов), взглядом, который раскрывал сущность позиции или проблемы; взглядом качественно новым. Он сразу поднимал всю работу на порядок выше.

Потому что он был философом.

Впрочем, я убежден, что никто из шахматистов даже не задумывался об этом. Они воспринимали Фурмана как данность, как полезный катализатор в их работе. И только.

Самого же Фурмана внешний мир не занимал. Настоящая жизнь – интересная, загадочная, непредсказуемая, глубокая, наполненная смыслом, – была только в шахматах. Он сделал себе из них раковину и жил в ней, как дома. И потому, делясь вроде бы частностями, Фурман давал так много. Каждая из таких частностей была элементом огромного целого, и берущие ощущали энергию этого целого. Именно благодаря этой энергии черенок подаренной мысли приживался на любой почве и шел в рост. Этим и отличались советы Фурмана: незаметной в первый момент, но вскоре раскрывающейся животворностью.

По складу души и характера Фурман не был склонен к внешним эффектам. Правда, увлеченный спортивным ажиотажем, в атмосфере которого он жил, Фурман время от времени испытывал судьбу в турнирах. И напрасно. Внешний успех ему не давался. Кроме того, спортивный успех, необходимость снова и снова побеждать непременно вытянули бы Фурмана из раковины. Как много при этом он бы выиграл – трудно сказать, а вот за то, что проиграл бы немало, – можно поручиться наверняка. Потому что изменил бы своей природе. Фурман старался не думать об этом, но инстинкт самосохранения срабатывал помимо сознания.

Игрок воплощает игру, реализует ее. Фурмана привлекало иное: он следил законы игры. Не изучал их – для этого нужно быть исследователем, аналитиком, чего за Фурманом не водилось. Он именно следил. Наблюдал, как они работают. И целью этих наблюдений были не аналитические открытия, а впечатления. Затем впечатления, собираясь, сгущаясь, материализовались в мысли. Те самые мысли, за которые Фурмана и ценили его подопечные. Но сам он впечатления ставил выше. За непосредственность. За первозданность. За неисчерпаемость каждого из них.

Обучал ли он Карпова? Вот уж нет. Учить Карпова было поздно, переучивать – незачем. И Фурман с ним беседовал, Фурман ему показывал, как можно видеть и понимать происходящее на шахматной доске дальше, шире, объемней.

Выходит, это была наука позиционной игры.

То, что для Карпова было естественным, то, в чем воплощалась его сущность, к чему он пришел сам – хотя и не осознавал этого, – теперь раскладывалось по полочкам, обретало костяк и связи, прозрачность и предсказуемость.

То, что раньше только чувствовалось, теперь – понималось.

Фурман уверенно вел подопечного от дилетантизма к ремеслу, чтобы на этом фундаменте Карпов смог подняться до искусства. При этом был риск высушить игру, потерять непосредственность. Но тут уж оставалось надеяться на «консерватизм» Карпова и педагогический дар Фурмана. Дар, позволивший реализовать этот процесс без ущерба для личности: это была не формовка, а развитие.

Забавнее всего, что сам Фурман не осознавал истинной природы этого процесса. Существует его высказывание, часто цитируемое, что ему именно потому было интересно работать с Карповым, что он впервые в своей практике встретился не с «готовым» шахматистом, а с сырым материалом, из которого мог лепить по своему усмотрению. Это обычная ошибка, продиктованная невероятным, неожиданным успехом и необходимостью себе и другим его объяснить доступно, предельно просто.

В этой истории сердце Фурмана (его естество) оказалось умнее его головы. Успех пришел естественно, и нужно было бы набраться смелости, чтобы назвать вещи своими именами. Мол, мальчик шел к вершине прямо, а я старался ему не мешать; ну а когда он меня о чем-то спрашивал, – я говорил, что по этому поводу думаю.

Это была бы правда и высший образец тренерского искусства, но даже Фурман – все делая правильно – не сознавал смысла процесса. Иными словами: интуиция вела Фурмана безошибочно, но когда потребовалось это расшифровать, он все опошлил. Талантливую работу объяснил набором банальностей. К счастью – уже задним числом.

Никто не заглядывал Фурману через плечо, никто, кроме Карпова, его не слышал, и потому наш общий с Карповым друг Леонид Бараев предпринял попытку реконструировать процесс их совместной работы.

Бараев считает, что влюбленный в шахматную красоту, очарованный ею, Фурман водил своего ученика от шедевра к шедевру, как по бесконечной картинной галерее.

– Ты погляди, Толя, до чего живописная позиция!

У Чигорина такой не найдешь. У него все было связано в узлы. В этом месте – вот так; и в этом – вот так. С болью, с насилием, с давлением на психику. Значит – опровержимо при хорошем анализе. А здесь, погляди, прозрачность и чистота. Какие линии! Все соединено, ничто не накладывается и уж тем более не надо распутывать. Представь себе! – это ныне забытый Рубинштейн. Как бы здесь пошел ты?

– Ладьей на d4.

– Ты знаешь эту партию?

– Нет, но с четвертой горизонтали партнер меня не ждет.

– Замечательно, Толя. Но может, все же поглядим у как он провел эту атаку? Просто и неотразимо. И очень поучительно!.. А вот еще любопытный случай. Стандартная поза. Не живопись, а олеография. Напрашивается естественное: ладья f1 на d1. Но Шлехтер здесь играет ладьей a1 на c1. Почему? – ведь линия «c» перегружена… Смотрим комментарий. Оказывается Шлехтер считал, что через пять-семь ходов она откроется. Вот какой подтекст! И именно этот подтекст сообщает дополнительный заряд его последующим ходам.

– Эта линия не откроется, – говорит Карпов.

– Ты уже видел эту партию?

– Нет, но я вижу, что она не откроется.

– Ты прав, Толя, она действительно не открылась. Причем до конца партии: соперник постарался, чтобы этот ход оказался напрасным. Поставим Шлехтеру за это минус?

– Не стоит.

– Отчего же?

– Мне кажется, у этого хода был совсем иной подтекст: он провоцировал нужные Шлехтеру ответные действия. Давайте поглядим, как было в партии.

– Так и было! – радостно смеялся Фурман и передвигал фигуры, показывая, как этот ход приводил в движение доселе уравновешенные чаши шахматных весов.

Вот так они коротали время.

Это было не учебой, не натаскиванием, тем более – не жестким тренингом. То, что происходило между ними, можно назвать общением. Общением шахматного мудреца, шахматного философа, шахматного эпикурейца (а таким он был всегда и десять, и двадцать лет назад) с молодым коллегой.

Фурман даже в пору наивысших спортивных успехов играл хуже Карпова – вот почему он не имел морального права учить Карпова игре. Но шахматную красоту он чувствовал не хуже, а в понимании глубины и смысла был далеко впереди. Да, он ставил Карпову дебюты. Но как? Находя в каждом дебюте то, что было Карпову – именно Карпову! – близко, что тот ассимилировал сразу. Да, он сделал игру Карпова более лаконичной, предельно экономной. Но как? Показав ему: Толя, вот это у тебя не твое, это – от моды, а это – от желания понравиться. Зачем тебе все эти фигли-мигли? Ведь ты другой. Ты график, а не живописец. И если мы добьемся, чтобы каждая твоя линия была видна, чтобы каждая твоя линия была чиста, чтобы каждая была предельно лаконична, аккумулируя при этом в себе максимум энергии, – вот увидишь, публика будет стоять именно перед твоей гравюрой, не обращая внимания на развешанную вокруг пышную, кричащую живопись.

Да, рука Фурмана чувствовалась не только в постановке партии, ной в трактовке типичных позиций, даже в отдельных, «тихих» ходах. Но это была рука, которая локтем своего старенького пиджака стерла лак и позолоту, чтоб открылась сущность, – сущность карповского видения и карповской манеры действовать. Фурмана можно за что угодно ругать и за что угодно хвалить, но одно абсолютно бесспорно: он ни на йоту не ущемил свободу Карпова и, как умел, поощрял и укреплял его самостоятельность.

И вcе же – что было в Фурмане доминантой? Что определяло его стиль, было мерой и точкой отсчета?

Я полагаю – эпикурейство.

Он жил с удовольствием и для удовольствия. Он выбрал шахматы не как дело – ну какое же это дело! – а как времяпровождение. Шахматы давали пищу его уму. Шахматы были пристанищем его души. Шахматы удовлетворяли его ненасытную потребность в прекрасному успешно заменяя музеи, книги, музыку. Шахматы разменивали его одиночество, неустроенность у неприятности. Шахматы были его зеркалом, помогали познать себя и примиряли с собою. Наконец, шахматы были столь великодушны, что поставляли ему средства на жизнь – не роскошную и даже не очень сытую, но вполне приличную по меркам окружающей среды. Это же как ему повезло! – он получал деньги только за то, что занимался любимыми шахматами… Нет, он не поменял бы свою жизнь ни на что другое, потому что ни в чем другом он бы не смог жить столь естественно и свободноу как в шахматах.

Обыкновенный счастливый человек.

Жизнь по такой модели – не бог весть какая редкость среди шахматистов. Скажу больше: она типична. Но в этом правиле всегда были исключения, а теперь их с каждым годом появляется все больше; возможно, что исключения уже и перевешивают правило. Что делать! – шахматы стали бизнесом, и, чем выгодней и доступней представляется шахматный бизнесу тем больше днище этого корабля облепляют случайные, а то и вовсе чуждые искусству шахмат люди.

Пробившаяся в средние и даже верхние этажи шахматной иерархии посредственность озабочена исключительно материальной стороной, свою неполноценность она вынужденно компенсирует многочасовой каждодневной работой, штудиями, всевозможными ухищрениями во имя успеха. До наслаждений ли ей! Творческую свободу и созерцательность, бескорыстный поиск шахматной красоты она презирает. А ведь прежде только ради этого и уходили в шахматы!..

Истинные шахматы – шахматы дилетантов – это игра во имя удовольствия.

Страсть, азарт, самоутверждение, тщеславие, меркантилизм, прагматизм, деловитость паразитируют на них. Не имея по сути никакого к ним отношения, вся эта дрянь присосалась к шахматам, живет ими, тянет из них соки. Хочется все же надеяться, что гонка за успехом, высушившая и изуродовавшая верхние ветви шахматного дерева, не повлияет серьезно на его здоровье. Это наверху, позабыв первозданные ценности, могут прийти к «смерти шахмат», то есть к шахматам, за которые больше никто не захочет платить. А нашим с вами шахматам не грозит ничего.

И шахматам Фурмана это не грозило – ведь красота бессмертна. И шахматам Карпова тоже.

В заключение хочу возвратиться к тому, с чего был начат этот комментарий. К извинительному тону шахматных специалистов, уверенных, что реальный Фурман был значительно мельче его репутации.

Они не правы – и вот почему. Во-первых, они судили его по себе, а он был другой. У него были другие ценности, другая доминанта, другой взгляд на мир. Во-вторых, они не понимали природу силы Фурмана. Коллеги судили его работу, его стиль, его внутренний мир, его багаж лишь по спортивным результатам его «клиентов». Через игру «клиентов». Они находили «его» планы, «его» постановку партии, «его» ходы и говорили: вот – рука Фурмана. Потому что только так, только на таком – конкретном – уровне они могли его понять. А ведь его природа была совсем иной: Фурман имел счастливую способность растворяться в другом без остатка.

Он был почвой – тем тонким слоем, без которого земля не может родить. Он был катализатором – тем вроде бы нейтральным веществом, которое дает жизнь процессу творения. Он был талантливым человеком, значит, имел особый склад души, когда важен процесс, а не результат, когда важна истина, а не выгода, когда отдавать – это естественнейшая потребность, удовлетворение от которой не может сравниться ни с чем.

Глава пятая

Все настойчивее в мой рассказ стучится Корчной…

Это и неудивительно: с той поры, как я перебрался в Ленинград, мы стали встречаться регулярно – у нас сложились приятельские отношения; мы вместе выступали за сборную команду страны и играли в одних и тех же турнирах; наконец, на мою память о тех годах не может не накладывать отпечатка наше последующее многолетнее противостояние в борьбе за мировое первенство.

С Корчным у меня связано немало тяжелых минут, черных мыслей, разочарований и отчаяния. Но я бы не хотел этого забыть – ведь это такая же равноправная часть моей жизни, как и все остальные. И я не в претензии к Корчному: он был таким, какой он есть, не хуже и не лучше; и я всегда принимал его таким, каким он был; пытался понять… и даже простить все то зло, которое он мне причинил, – пытался, хотя это и очень трудно. И кое-чего в этом смысле достиг: в моем сердце нет к нему ненависти. Есть жалость. Есть сожаление: будь он другим, не столь вздорным и циничным, его жизнь сложилась бы куда счастливей. Но это сожаление по поводу Корчного-человека, а Корчной-шахматист реализовался вполне. Реализовался ровно настолько, насколько хватило его сил и таланта.

В шахматах он получил все, вот только чемпионом мира не был. Не судьба! Вначале этот орех был ему просто не по зубам; потом – когда зубы окрепли – оказалось, что еще крепче они у Спасского и Петросяна; когда же он и их превзошел – появился я… Это были лучшие его годы, но я рос быстрее, чем он креп. Я на этом настаиваю, потому что не раз приходилось слышать, мол, Корчному не повезло, что он встретил меня, когда его лучшая игра была уже позади. Ничего подобного! Лучшие годы Корчного приходятся именно на борьбу со мной, но я был сильнее, доказал это сразу и подтверждал свое превосходство еще много, много раз. Подтверждал игрой. Подтверждал в борьбе. И мне удивительно, что он до сих пор не может понять, что не люди, не обстоятельства – шахматы нас рассудили.

Я уже упоминал, как впервые увидел его. Это было во время сеанса одновременной игры, которой Корчной давал во Дворце культуры тракторного завода. Мне было десять лет; желающих сыграть – слишком много; поэтому мы с Сашей Колышкиным сели за одну доску. Из короткой и не вполне вразумительной лекции, которую прочел перед сеансом Корчной, я понял лишь одно: сейчас никто в шахматы толком играть не умеет, в них процветают зубрежка и безнравственность; и он, Корчной, мог бы добиться куда большего, но мешают козни и естественное отвращение к нечистоплотным соперникам, которых не выбираешь, которых посылает шахматная судьба.

Амбиций ему было не занимать. И не только в лекции, но и в игре. Он держался чрезвычайно энергично – энергично двигался, энергично переставлял фигуры. Его лицо улыбалось, но в глазах плавало ядовитое злорадство. Ему нравилась демонстрация собственной силы, нравилось уничтожать беспомощных соперников. В нашей партии он разыграл шотландскую, поразив меня и Сашу тем, что, выведя все фигуры и поставив ладьи по центру, он возвратил слонов на их места. Все же мы разобрались в его замыслах, и, когда нейтрализовали их, по предложению Корчного была зафиксирована ничья.

Спустя три-четыре года я увидал его опять. Это было в Подольске, на молодежном тренировочном сборе. Собственно о шахматах, об идеях и тенденциях он говорил мало. Старался нам понравиться околошахматными скабрезными историями и анекдотами. И опять жаловался на судьбу, на царящие в высоких шахматах низкие нравы. Тогда я впервые услышал подробности о сговоре на претендентском турнире в Кюрасао гроссмейстеров Геллера, Кереса и Петросяна, которые ради экономии сил мирно поделили свои очки. Возмущение Корчного было понятно, и все же мы, юные слушатели, оценили их неоднозначно; мы решили, что весь изобличительный пыл Корчного был вызван единственно тем, что эти трое не пригласили его в свою компанию…

Он никогда не занимал моего воображения. Его видение игры и постановка партии были мне чужды; я ощущал в них насилие; ни разу ни в детстве, ни в юности у меня не возникало потребности ему подражать. Для меня он просто был некой данностью шахматной жизни, непонятный и, честно говоря, не очень интересный мне человек. Для меня он существовал лишь в те минуты, когда я смотрел его партии.

Вот почему я был совершенно спокоен при первой личной встрече с ним: ведь это не имело отношения ни к моей душе, ни к моей судьбе. Конечно, я представлял, как высоко он стоит, но и себе я уже знал цену.

Встреча произошла незадолго до чемпионата мира среди юношей. Фурман сказал: «Давай съездим к Корчному. Он отлично играет в блиц, да и вообще тебе полезно с ним познакомиться».

И мы поехали в дом отдыха «Дюны», что под Ленинградом, где в то время Корчной отдыхал с женой Бэлой.

Он встретил нас барином. Внешне это ни в чем не выражалось, но я реально ощущал насмешливую пренебрежительность, чуть скрашивающую равнодушие. В первые минуты он почти не замечал меня. И в самом деле, кто я был для него, живущего у подножия шахматного трона? Плюгавый пацан, свежеиспеченный провинциальный мастер, каких каждый год во множестве штампует наша федерация. Мое соперничество и мой верх над ним могли ему тогда привидеться разве что в дурном сне. Его судьба была перед ним, но… «нам не дано предугадать»…

Как собаки при встрече обнюхиваются, так шахматисты при знакомстве садятся сыграть блиц. И мы не стали нарушать ритуала – сели тотчас. И я сразу повел в счете. Это и понятно: когда такая встреча – собираешься в кулак, бьешь сильно и точно. Корчной не сразу понял, что это не случайность, а показатель моего уровня игры. Еще две-три партии он никак не мог перестроиться, затем естество взяло в нем верх – и он буквально озверел. Он навис над доской, ничего не видел, кроме фигур, колотил ими так, что остальные подпрыгивали. От него пошла волна ненависти. Он весь ушел в шахматы, сфокусировав в них всю энергию, всю волю – без остатка. И добился своего: инициатива явно перешла к нему, он стал меня переигрывать. Тем более что я чуть сбавил, подумав: «Да если ты так все близко принимаешь к сердцу, если тебе так принципиально важно у меня выиграть – ради Бога, выиграй…»

Но тут вмешался Фурман. Улучив момент, когда Корчной на минуту отошел от доски, он шепнул: «Толя, ты видишь, который час? – Дело шло к полуночи. – Так вот, если ты хочешь, чтобы нас отвезли домой на машине, ты должен победить».

Так я узнал, что Корчной уважает лишь тех, кто сильней его. И тоже заиграл в полную силу. И переломил ход поединка: стал побеждать подряд, не отдав больше ни одной партии… (Читатель, наверное, помнит: ведь еще в школе Ботвинника после полуночи мне не было равных.)

Когда Корчному надоело проигрывать, Бэла села за руль «Волги» и отвезла нас домой.

А ровно через год мы уже сыграли первую серьезную партию – на первом для меня чемпионате страны. Уже по дебюту я попал в тяжелейшее положение, ценой неимоверного напряжения почти уравнял позицию, но удержать равенство не хватило сил – и я проиграл.

Анализируя ход этого поединка, я понял: перед партиями с Корчным не стоит полагаться на дебютные советы Фурмана. Ведь за годы их сотрудничества Корчной изучил Семена Абрамовича и почти безошибочно угадывал не только дебют, но и разветвление, по которому пойдет партия. Сколько раз я в этом убеждался! Но врасплох он больше меня не заставал, потому что, выслушав своего тренера, я поступал по-своему. Мой выбор не обязательно расходился с советом Фурмана, он мог и соответствовать, но в таком случае я должен был понять, где Корчной поставит мне ловушку, и свернуть хотя бы на ход раньше. Если мне это удавалось, я лишал Корчного «законного» дебютного превосходства.

Кстати, эти просчеты с Корчным наглядно иллюстрируют две важнейшие грани внутреннего мира Фурмана. Во-первых, его простодушие. Очаровательное, детское, светлое. Казалось бы, чего проще? Ведь и ты знаешь Корчного, знаешь его любимые схемы и пристрастия – так учти это! Воспользуйся своим знанием в борьбе против него!.. Нет. Вот как он отказывался заочно бороться с Геллером, точно так же не мог переступить в себе что-то и во время нашей эпопеи с Корчным. Понимал – а не мог.

Второе – это следствие первого: для Фурмана шахматы были ограничены полем доски. Он играл против фигур – только против фигур! – и никогда против человека. Он искал идеал, его интересовала истина, а приблизиться к ним он мог только на шахматной доске; человеческий фактор – в любом виде – лишь отдалял его от цели. Такое пренебрежение к психологии закрывало ему дорогу к серьезным спортивным успехам, но сколько сердец покорило это его донкихотство, этот чистый, облагораживающий все вокруг идеализм!..

Но я-то должен был побеждать не умозрительных – живых соперников, во плоти и крови, с теми еще характерами, не приведи Господь! – не брезгующих ради успеха ничем. Корчного среди них я не выделял. Не выделял еще долго – до первого нашего матча. Но психологию учитывал, и уже в следующей официальной партии, на Алехинском мемориале, взял реванш.

Корчной окаменел. Я-то уже знал, каким он бывает после поражений, и ждал куда худшего, но он просто перестал меня замечать. Потом сообразил, как это глупо, – ведь на турнире постоянно сталкиваешься друг с другом. И он поменял поведение: стал подтрунивать надо мной, подкалывать, язвить. Будь на его месте мой сверстник, уж я бы не остался в долгу, но ведь он был старше меня в два раза, и он был Корчной!.. Ну как здесь примешь вызов? Язык не повернется.

И даже когда мемориал завершился моей победой, он не преминул попытаться ее принизить уже цитированной мной выше фразой, мол, победить в турнире, где настоящие бойцы только присутствовали, отбывали номер, – не велика честь; вот пусть Карпов победит в турнире, где ставкой будет приличный приз… Он знал, о чем говорит: ведь буквально через несколько дней мы вдвоем отправились в Англию на традиционный Гастингский турнир. Это был вызов: вот поглядим, удастся ли тебе меня обойти, когда я играю за деньги…

Думаю, что, если б он трезво проанализировал мою игру, он бы себе такого не позволил. Потому что уже тогда моя игра содержала все элементы грядущего победоносного стиля. И такой профессионал, как Корчной, изучая ее с трезвой головою, не мог бы этого не понять. Но Корчной, когда заводился, в особенности, когда начинал говорить, становился похож на тетерева во время токования, который воспринимает и слышит только себя.

Пророком он оказался никудышным. Может быть, его перевозбудили деньги, может быть, он потерял форму, может быть, слишком старался (а игра любит легкость и свободу) – только игра у него не шла, не складывалась. А у меня наоборот – все получалось. Легко возглавил турнир, легко шлепал очко за очком… Я-то чувствовал, что сил уже нет, что играю только по инерции (за последние восемь месяцев сыграл около сотни партий), но виду не показывал, надеялся на «авось».

На турнире Корчной меня избегал. Уходил от разговоров, отводил глаза. Но иногда я ловил на себе его взгляд – типичный корчновский, налитый ядом. Он копил в себе силы, копил в себе злобу, и, когда наконец дошло до нашей личной встречи, его самовозбуждение достигло апогея. Он играл эту партию со мной, переполненный ненавистью, как со злейшим своим врагом. Играл, как партию жизни. Он вложил в нее себя всего – и победил. И сразу стал другим – снисходительным, высокомерным. И чем хуже в турнире шли у меня дела (я как споткнулся на Корчном, так все и не мог выпрямиться), тем большую доброжелательность он обнаруживал. И даже когда в последнем туре я его нагнал, и мы разделили победу, он был этим не слишком огорчен, поскольку после победы в личной встрече утвердился в своем превосходстве надо мной.

Кстати, эта партия, которая опять вывела его вперед в нашем личном счете, была важна для Корчного еще и потому, что к этому времени на самом деле мы сыграли не три, а в три раза больше партий.

Потому что перед тем мы с Корчным сыграли матч.

Тренировочный, закрытый. Но это был все же настоящий матч – шесть партий. Контрольная проверка его готовности перед матчем с Геллером. Тем самым матчем, в подготовке к которому отказался принять участие Фурман.

Играли мы у Корчного дома. У меня еще не было своей крыши, я перебивался по углам, ходил по инстанциям, пытаясь понять, кто тормозит выдачу мне обещанной квартиры, и это тянулось из месяца в месяц, из месяца в месяц, – вот где я познавал законы этой странной системы, когда маленький чиновник, «винтик», может игнорировать чье угодно распоряжение, пусть даже это руководитель огромного могущественного ведомства. Об этой квартирной эпопее можно было бы написать роман-фельетон, можно – сагу, но я опускаю эту историю. Сегодня она кажется мне только забавной, потому что к моей душе, слава Богу, она не имеет никакого отношения (а тогда я ничего забавного в ней не находил). Она меня не обозлила и не опустошила, хотя могла, могла! И сколько людей на моих глазах сломались на этом, – но стала хорошей житейской школой. Я стал гибче и тверже, я постиг психологию отдельного чиновника и всей иерархии. Пожалуй, ради такой науки стоило и потерпеть.

Так вот, условия матча диктовал Корчной: все партии он играет черными (ему нужно было проверить черный цвет), дебюты тоже заказывает он; наконец, доигрывание – в тот же день после небольшого перерыва на еду.

Помню, первой была испанка. Я люблю этот дебют, думаю, что неплохо его знаю и чувствую; а тут еще и настрой был подходящий – игралось легко и с удовольствием. В общем, к перерыву я стоял на выигрыш. Это и по виду Корчного было заметно: он отяжелел, помрачнел, все ему не нравилось. Плана реализации превосходства я пока не имел, но не сомневался: когда начнется доигрывание, посижу, подумаю – и найду верный путь.

Отправились на кухню перекусить.

Впоследствии мне не раз приходилось отведывать стряпню Бэлы, и ничего худого о ней я сказать не могу, но в тот день ее постигла явная творческая неудача. Одного взгляда на тарелку было довольно, чтобы понять: этого есть нельзя. Но я знал Корчных еще не настолько близко, чтобы вот так просто отказаться. Я взял в рот одну ложку, давясь, проглотил… и понял, что вторая ложка меня убьет.

Последовала нелепая сцена с уговорами; я выстоял; Корчной, как ни в чем не бывало, поел, и мы возвратились к партии. От недавнего настроения не осталось и следа. Пытался сосредоточиться – куда там! Думать не могу, а ходы делать надо. Сделал один «естественный» ход, другой – преимущество растаяло, словно и не было его никогда. Хорошо, что взял себя в руки, не стал ломать игру, упорствовать, доказывать. Ничья.

В последующие дни вытащить меня на кухню им больше не удалось ни разу.

Понятно, как я на себя разозлился. В коротком матче отдать победу без борьбы… В следующей партии мне не требовалось себя подстегивать. Корчной заказал французскую – получи! Затем сицилианскую – а нам все равно, как обыгрывать! Веду два очка, сам черт мне не брат; еще разок, думаю, зацеплю – и уже ему не отыграться. Обнаглел страшно… Ну, с Корчным такие номера не проходят – он быстро меня оприходовал. Две партии – и счет сравнялся. И я протрезвел. Он это видит; понимает: так легко я ему теперь не дамся. А матч, пусть и тренировочный, выиграть охота. Хотя бы для настроения. И вот, чтобы получить дополнительный шанс, он мне предлагает: «Давайте последнюю партию я сыграю белыми». Белыми так белыми, хозяин – барин. «Будь по-вашему», – говорю, а сам даю себе зарок: раз дело пошло на принцип, ни за что не проиграю. «Но это не вся моя просьба, – говорит Корчной. – Я бы хотел, чтобы мы сыграли определенный вариант», – и называет его; можно сказать – ставит к стенке. Но меня такая злость взяла – мне уже было все равно, что с ним играть, я чувствовал, что ни в каких обстоятельствах не уступлю.

И выстоял. Общий счет – 3:3.

После матча у нас обоих были смешанные чувства. Ведь победа была всего в одном шаге, и каждый надеялся до нее дотянуться. Но не проиграли – и это смягчало досаду. Тем более мне: ведь я только-только стал гроссмейстером, и вот – свел вничью матч с претендентом! Правда, кроме нас двоих, об этом знали только наши близкие, но меня уже и тогда мало заботил дым мимолетной славы. Куда важней была собственная оценка, собственное удовлетворение; ощущение, что вот хорошо сделал дело, а мог бы и лучше, потому что в этих коротких шести раундах остался невостребованным огромный запас сил.

Кстати, и Корчному матч пошел впрок. Внеся коррективы в свою подготовку, он разгромил Геллера, не предоставив ему в матче практически ни одного шанса.

Так мы и жили.

Отношения то обострялись, если я в чем-то опережал Корчного, то приходили в норму. Я бы не назвал их дружескими, потому что это определение несет в себе заряд самоотверженности – качества, Корчному совершенно не свойственного, – но приятельскими они были наверняка.

Мы часто встречались у общих знакомых, часто играли в бридж (он и в бридже был агрессивен, но толком так и не разобрался в этой игре), иногда вместе готовились к соревнованиям, случалось – вместе отдыхали. Разве когда-нибудь забуду раскаленное подмосковное лето семьдесят второго года, когда мы сидели в Дубне и разбирали партии матча Спасского с Фишером, а вокруг горели торфяники, и в белесом небе стояла мгла, и дым разъедал глаза, и мы уже за полночь спускались к реке и купались в прогретой за день, почти неосязаемой воде голышом…

Бэла благотворно на него влияла. Рядом с нею он смягчался, пытался читать книжки, которые она ему подсовывала, ходил с нею в театры и концерты. Но и над книгой, и в театре, и в кино он откровенно скучал. Его мысли были заняты другим. Вот две самые популярные темы Корчного: 1) мне хотят сделать зло (мания преследования) и 2) где бы еще раздобыть денег. Помню, как из-за маленького выступления на телевидении, за которое он и получил-то, пожалуй, гроши, Корчной сбежал в день своего рождения от гостей. Ведь не ради же того, чтобы промелькнуть на экране, – в Ленинграде он делал это регулярно.

Корчной даже не пытался скрыть ни того, ни другого, и это удручающе действовало на окружающих. Ведь он уже давно не нуждался, мог позволить себе практически любые траты. Врагов же он плодил сам – вот уж к чему у человека действительно был талант.

Меня как шахматиста он выделял среди других. Я это замечал, но не думал, что это внимание имеет динамику. Открылось мне это случайно. Но вначале – маленькая предыстория.

К межзональному турниру мы готовились вместе. Чего у Корчного не отнять, так это того, что работает он над шахматами интересно и не жалея сил. И вот однажды к нам нагрянули знакомые, был хороший, веселый вечер, и кто-то предложил: давайте загадаем, кто будет играть в финальном матче претендентов, и, когда финальная пара определится, опять соберемся и откроем записочки.

Помню, я написал: Спасский – Петросян. Банально? Что делать! Я действительно был уверен, что именно они – сильнейшие из претендентов. Конечно, на мой прогноз накладывался весь мой пиетет перед ними, уважение к их огромному творческому багажу. Я их брал как творческое целое, не учитывая, что время-то идет, и люди меняются… Себя я не вписал, потому что действительно считал: это не мой цикл. Во-первых, я почти не имел опыта борьбы на таком уровне; во-вторых, считал, что основные соперники пока объективно сильнее меня.

Конечно, об этих записках все тотчас забыли; я – тоже. Но, когда определилась финальная пара – я и Корчной, – ко мне пришел наш приятель, забравший записки на хранение, и показал их все. Только в одной значилось: Корчной – Карпов, и написано это было знакомой мне рукой Корчного…

А не собирались мы прежней компанией потому, что теперь это стало невозможно. Дело в том, что, когда я играл последнюю партию своего матча со Спасским, и стало ясно, что я – финалист, Корчной, который вышел в финал несколько раньше, обошел в пресс-центре и в зрительном зале всех наших общих знакомых и каждому сказал одно и то же: «Вам придется выбирать, с кем – со мной или с Карповым вы впредь будете поддерживать отношения». Ничего более дурацкого, чем этот ультиматум, придумать было невозможно. Ведь каждому из этих людей были дороги отношения и со мной, и с Корчным, каждый из нас был частью их духовного мира и рвать по живому из-за какой-то, как они полагали, минутной блажи почти никому и в голову не пришло. Но потом оказалось, что Корчной не шутил. И этим бедным людям пришлось выбирать. Кто-то выбрал меня, кто-то Корчного. Я ни к кому не в претензии. Но, насколько я мог прикинуть, моя чаша людской приязни значительно перевесила корчновскую.

Впрочем, я немного забежал вперед. До этого матча с Корчным нужно было еще дожить, нужно было дойти, а самое главное – дорасти.

И как же помог мне в этом Фурман! Сколько раз я благодарил судьбу, что мне посчастливилось встретить его, заинтересовать его собою, чтобы потом на годы наши усилия слились в нерасторжимое целое… Кто знает! – был бы он жив сейчас – как бы сложились мои матчи с Каспаровым. Не знаю как, но все было бы наверняка по-другому. Потому что и я благодаря Фурману был бы другим. Наверняка год от года я бы продолжал расти и изменяться и обнаруживать в себе еще неизвестные грани. Сколь незабываемо было чувство новизны, которое охватывало накануне матчей с Полугаевским, Спасским, Корчным! И после матчей (правда, для этого нужно было еще и отдохнуть) оно возникало во мне снова, уже в новом качестве, я опять ощущал себя обновленным, все было словно впервые, все было интересным, и так хотелось эту новизну испытать в новой игре!.. А теперь стало привычным чувство, что все знакомо, все повторяется – и мысли, и ситуации, и разговоры.

Смерть Фурмана убила что-то во мне. Я как бы закрепостился и не мог расслабиться, чтобы впустить в себя новое, сделать его своим – и тем самым преобразиться. Отсутствие новизны рождает скуку, и только поэтому я не могу себя заставить работать так, как когда-то мы самозабвенно трудились с Фурманом.

Когда-то я надеялся, что Каспаров вернет мне прежний импульс, но этого, увы, не случилось. Он мне слишком понятен, в нем нет тайны, нет новизны, которую хотелось бы познать, ради которой стоило бы встряхнуться и по-настоящему взяться за дело. Я с ним, по сути, борюсь с помощью багажа, которой был наработан более пятнадцати лет назад к матчу со Спасским. Вполне хватает! И это очень жаль, да что поделаешь: только новая задача заставляет искать новые творческие ходы. А обновляться ради самого процесса обновления… Я думаю, так не бывает. Только внешний запрос рождает ответное внутреннее усилие. И даже философ, который вроде бы ищет истину ради нее самой, – даже он этим занят не ради своей прихоти, а в ответ на реальный житейский дискомфорт.

Все это наводит на грустные размышления: 1) когда появится действительно новая, достойная задача – смогу ли я ее узнать, разглядеть, понять? 2) не оказалась ли для меня смерть Фурмана тем роковым ударом, который разбил мою целостность? Вот уже десять лет прошло, десять лет я ее склеиваю – а все не то…

Фурман жил на окраине Ленинграда в маленькой двухкомнатной квартирке. 27 квадратных метров, да плюс кухня 4,5, а прихожую язык не поднимается приплюсовать: она была столь мала, что обычная стенная вешалка отхватила в ней половину, а на свободном пространстве можно было разойтись только впритирку и бочком.

Маленькая комната была спальней Семена Абрамовича и его жены; в большой – восемнадцатиметровой – была гостиная, книжные полки, рабочий кабинет, огромный аквариум с подсветкой и кислородным аппаратом; здесь же спал их сын.

За несколько километров от дома Фурмана, за серым полем, была огромная свиноферма, и, когда с той стороны дул ветер, дышать становилось нечем. Закупоренные окна не спасали – вонь просачивалась повсюду. Наглядная иллюстрация уникальных возможностей нашего обоняния, которое способно улавливать запах, если не ошибаюсь, даже при самых ничтожных количествах пахучего вещества, скажем одна молекула на кубометр воздуха.

Я садился возле своего дома на маршрутный автобус – и сходил на конечной остановке возле дома Фурмана. Очень удобно. И сколько же прекрасных часов мы провели в их гостиной за тем стандартным полированным раскладным столом! Шахматы у Фурмана были отличные: добротная доска, добротные, тяжелые, устойчивые фигуры, по форме соответствующие международному стандарту. Их приятно было взять в руки, но еще важнее, что, пользуясь ими, ты их не замечал.

Мы были во многом сходны: я азартен – и Фурман азартен; я игрок – и он игрок; я предпочитал процесс результату – и он любил процесс: и процесс игры, и процесс рождения мысли. Наконец, мы оба – каждый по-своему – были фундаментальны. Только во мне преобладал анализ, а в нем – синтез. В общем, мы не только понимали друг друга с полуслова, с полувзгляда, но и чувствовали друг друга, как самих себя. И потому работалось нам вдвоем удивительно свободно.

Впрочем, о фундаментальности есть смысл рассказать еще несколько слов, чтобы стала яснее сущность того, что нас отличало.

Когда я говорю, что у Фурмана преобладал синтез, я имею в виду его образное восприятие мира. Причем от образа Фурман практически не отходил; возможно – не хотел, хотя я готов допустить, что и не мог. По складу своего мышления.

Этим, кстати, объясняется одна связанная с ним загадка. Известно, что во время моих партий в претендентских матчах Фурман угадывал огромное большинство моих ходов. Значит, мое мышление было ему понятно, уровень доступен. Так в чем же дело? – играй сам в ту же силу, ходи так, как угадываешь, веди себя за доской, словно ты исполняешь мою роль, – и твои спортивные успехи будут на порядок выше, станут соизмеримыми с игрой и спортивными успехами чемпиона мира!..

Так нет же. Сев за доску, Фурман не мог имитировать меня. Хотя, наверное, хотел. Он так по-детски радовался любому своему спортивному успеху! И только из-за этого любил выступать вместе со мной в одних и тех же турнирах. Играя рядом со мной, он то ли заряжался от меня, то ли ориентировался на мою игру как на некий эталон, но даже мне становилось непросто с ним конкурировать. Стоило же ему поехать на турнир без меня – как он непременно проваливался.

Причина, думаю, в том, что, когда Фурман угадывал мои ходы, каждый из них был для него очередным естественным кирпичиком целостности, естественным поворотом образа позиции. Отсутствие ответственности обеспечивало свободу его мысли, и она поднимала Фурмана до его действительной высоты. Когда же он играл сам, обязательный анализ, обязательный счет вариантов убивал образ, а ответственность, необходимость самому принимать решение убивала свободу – и игра Фурмана становилась просто грамотной, просто крепкой, а по существу – банальной.

Теперь обо мне.

Когда я говорю о преобладании во мне аналитичности, это тоже не стоит воспринимать буквально, как расщепление, разделение на кирпичики. Нет, сущность здесь иная. Я понимаю анализ как процесс нахождения первородного зерна. Того самого, которое, получив возможность развиваться, рождает целостность.

Поясню на примере.

По-моему, я уже говорил, что мне легко даются игры. Все. Любые. Даются не в том смысле, что я легко научаюсь в них играть – это доступно практически каждому. Говоря «научаюсь играть», я имею в виду игру победоносную, игру со стабильным превосходством, с верным выигрышем.

В чем тут дело? А вот в чем: огромное большинство людей под игрой подразумевают только 1) участие в ней и 2) соблюдение правил. Первое – пассивно, второе – послушно. Так можно победить разве что случайно. Либо у таких же неумех.

Но, если среди играющих оказывается хотя бы один истинный игрок – все победы плывут к нему. Почему?

Потому что истинный игрок, впервые узнав игру, в первых же партиях как бы раскладывает ее по винтику, познает всю внутреннюю механику, и, когда начинает играть по-настоящему, способен из любой ситуации, сложившейся в игре, выжать максимум.

Его партнеры только соблюдают правила, он же сориентирован на принципы, которые заложены в игру. На внутренние законы, которыми она живет.

Значит, когда я говорил, что и Фурман был игрок, я имел в виду его открытость игре, его способность увлекаться ею, его азартность, без которой не возникает специфической атмосферы игры, без которой не возникает эмоциональный накал, зажигающий всех окружающих.

Но истинным игроком – игроком, сориентированным на принципы, он не был. Принципы он мог получить только готовыми, например – от меня. Но из вторых рук принцип теряет самую важную свою особенность: индивидуальность. Этим я хочу сказать, что хотя игра для всех одна, у каждого истинного игрока принципы игры свои. Соответствующие его вкусу, темпераменту, склонностям – соответствующие его личности. Эти принципы помогают ему выразить себя в игре. Значит, индивидуальные принципы игры – это как бы жизненные сосуды, которые соединяют игрока и игру в единое целое.

Все десять лет, которые мы проработали вместе, в часы досуга мы играли в карточную игру – сиамского дурака. И все десять лет я бил Фурмана нещадно, поскольку для этой игры мною создана целая теория, глубокая и эшелонированная. Фурман об этом знал; самолюбие не позволяло ему опуститься до прямых расспросов – как да что; но иногда он позволял себе спросить, почему я сыграл так, а не иначе, и тогда я ему открывал соответствующий принцип. Фурман немедленно брал его на вооружение, и в следующий раз – если не понимал моей игры – спрашивал снова. Я не темнил и не хитрил – выкладывал все как есть. Потому что был уверен: это не повлияет на результат игры. Под конец он жаловался: «Да что ж это такое? Ведь вроде бы я уже знаю все, что знаешь ты, а ты все равно у меня выигрываешь…»

А как же иначе! Ведь он пользовался не своими принципами. А между чужим принципом и истиной всегда есть люфт. Значит, чем больше прибавляешь газу – тем больше риска, что машина потеряет управление или развалится.

Я давно обратил внимание: у публики почему-то сложилось убеждение, что шахматный тренер обязательно умнее спортсмена, ответственней, лучше разбирается в теории шахмат, больше знаком с практикой. Вот только играет он хуже подопечного, хотя, по логике вещей, обладая столькими достоинствами, он и в игре должен превосходить. Публика считает тренера чуть ли не главной пружиной в этом рабочем дуэте. Как говорят в народе: куда шея захочет – туда голова и повернется.

Все это далеко от истины.

Во-первых, тренер – фигура желательная, но далеко не обязательная. Конечно, хорошему тренеру нет цены, но на худой конец шахматист может готовиться и самостоятельно. Как бы ни важна была подготовка (которая по силам и самому спортсмену), восемьдесят процентов успеха решаются в непосредственной борьбе с соперником (разумеется, если не считать модный в наше время вариант – домашний анализ, протянутый вплоть до победного финала). И первые великие шахматисты (в том числе и чемпионы мира), как известно, вполне обходились без тренеров; во всяком случае, без постоянных официальных тренеров.

Во вторых, ответственность за исход шахматного поединка лежит на игроке. Он несет этот груз сам, весь, до последнего грамма. Если он проигрывает, конечно, он может кинуть камень в тренера, мол, вот – насоветовал, я доверился – и скатил. По-моему, это и некорректно, и несерьезно. Любой человек может недоглядеть, ошибиться, увлечься. Но ты-то сам куда глядел? Ведь ты же не марионетка. Это тебе вся честь в случае победы, и там уж только от широты твоей души будет зависеть, захочешь ли ты поделиться с тренером и сколь щедрыми будут твои сердце и рука. И только тебе вся горькая слава побежденного. Кто сегодня помнит тренеров, скажем, Ботвинника или Петросяна? Но любой шахматный болельщик знает, что Ботвинник уступил первенство Петросяну, а Петросян – Спасскому.

Шахматы – это драма ответственности. Это испытание ответственностью. Вот почему многие талантливые шахматисты, знающие в шахматах все, что было известно в их время, не смогли стать выдающимися игроками; необходимость принимать ответственное решение за доской их раздавливала. Они – как буриданов осел, который, так и не решившись сделать выбор между двумя копнами сена, умер с голоду. Я думаю, что шахматный тренер – это нереализовавшийся игрок, который через посредство своего подопечного получает возможность участвовать в большой, лично ему недоступной игре. Он перекладывает ответственность на игрока. Вот почему Фурман угадывал мои ходы: он не только знал меня и не только был хорошим шахматистом, но – и это самое важное – он был свободен в выборе решения, которое я принимал, придавленный грузом величайшей ответственности (а каждый ход – это решение).

Тренерам свойственно преувеличивать свое значение (во всяком случае, перед публикой), они то и дело норовят выбежать на авансцену, тянут на себя одеяло сколько есть сил. Игрок должен относиться к этому с пониманием. Ведь не хлебом единым жив человек. Ведь уборочная страда – это считанные дни, аплодисменты – те живут и вовсе мгновения, а ведь весь остальной год тренер трудится уж никак не меньше игрока, а зачастую и значительно больше. И он вправе претендовать на признание публикой этого труда, пусть и мимолетное. Его можно понять.

К Фурману все это не имеет прямого отношения. Конечно, и он был человек, значит, в какой-то степени и ему все это было свойственно; но в степени очень небольшой, а еще лучше сказать – это в нем было почти незаметно и лишь иногда возникало слабыми симптомами, как у здорового ребенка легкий насморк или простуда во время всеобщей пандемии. У него были другие ценности – и это создавало иммунитет.

Наши отношения были специфические. Он относился ко мне, как к сыну, я к нему – как ко второму отцу. То есть, если говорить о душе, мы не просто симпатизировали – мы любили друг друга.

Но ведь нас объединяло дело.

В дуэте не много вариантов: либо оба голоса равноправны, либо один – ведущий, а второй – подголосок.

Мы распределение ролей не обсуждали ни разу. Потому что Фурман был настолько старше меня, настолько больше знал, настолько превосходил опытом и мудростью, что я уступил ему право решающего голоса как нечто само собою разумеющееся. Но жизнь быстро переставила нас местами. Потому что Фурман органически не был приспособлен к первой роли. Он не был готов к такой ответственности, и ему недоставало характера. Принятие решения, которое у него никогда не было окончательным, сопровождалось почти физическими муками. Необычайно мужественный в обыденной жизни, он утрачивал это изумительное качество в шахматных обстоятельствах.

О рокировке в нашем дуэте мы не говорили ни разу. Зачем? – и так все ясно. Думаю, именно потому, что обошлось без такого неприятного, даже унизительного для него разговора, он с такой готовностью и признательностью на это пошел.

Он и сам понимал, что ему не дано быть лидером. Лидер целеустремлен; ему не требуется усилий, чтобы отметать все второстепенное; он берет энергию от цели, и потому постоянно на нее направлен, как стрелка компаса на север; он выбирает самый экономичный маршрут и самый экономичный режим, потому что только так он быстрее всего достигнет цели.

А Фурман разбрасывался. (Без этого не работала его житейская философия, без этого он не мог бы получать удовольствие от жизни). Чего стоит одна эпопея с бриджем!

Увлечение бриджем совпало у Фурмана с началом нашего постоянного сотрудничества. Впрочем, увлечение – это слабо сказано и совершенно не передает того, что происходило. Это была тяжелейшая болезнь! Вначале я не придал ей значения: все мы – игроки, все – азартны; перегорит – и пройдет. Но не тут-то было! Увлечение Фурмана быстро переросло в страсть, а страсти, как известно, управлению не поддаются; мы – их рабы.

Это была поздняя любовь, со всеми издержками, свойственными поздней любви: спешкой, слепотой, безрассудством. Фурман мог играть сутками – и играл сутками! Я знаю случай, когда он играл сорок два часа подряд… Остальные партнеры время от времени сменяли друг друга, уходили поесть, поспать – он не вставал из-за стола. Это трудно представить, но это было: все остальные участники бриджа – свидетели этого своеобразного рекорда – живы…

Но играл в бридж он не очень счастливо – впрочем, как и во все остальные игры. По этому поводу в шахматном мире еще жива крылатая фраза, когда-то выпущенная гроссмейстером Шамковичем: «Где Сема – там победа». Но, во-первых, это было сказано не по поводу шахмат, как все теперь полагают, и даже не по поводу карт; эта фраза прозвучала во время партии в домино. Во-вторых, она имела не прямой, а переворотный смысл, и была – как всегда у Шамковича – насквозь иронична.

Кстати, для Фурмана совершенно не имело значения, идет игра на деньги или нет. Хотя предпочтение он отдавал игре на очки, то есть игре, не искаженной никакими меркантильными соображениями. И в этом мы тоже были близки. Стремясь к выигрышу, любили мы все же не его, а процесс. И когда иногда я слышу от игрока, что он играет только на деньги и не может иначе, я думаю, что он не любит игру, что для него она – только средство.

За бридж Фурман взялся столь же фундаментально, как и за шахматы. Накупил книг, изучал системы. Он знакомил меня с тем, что вычитал и понял, пользуясь мною, как оселком: ведь в бридже я имел свою систему игры, созданную интуитивно, и должен сказать, что вот уже два десятка лет она мне служит верой и правдой, позволяя достойно соперничать даже с профессионалами.

А вспомнил я о фурмановском увлечении бриджем еще и потому, что в турнирах тех лет оно мне стоило очков, причем весьма важных. Ведь если партия не завершилась в основное время и позиция непроста, на кого же еще рассчитывать, как не на тренера? Он не устал, у него свежая голова, у него опыт (а в анализах отложенных позиций это первое дело). Наконец, просто взгляд со стороны, но взгляд, на который ты можешь положиться, – это же так важно!

Помню партию с Савоном – решающую и для него, и для меня на чемпионате страны в Ленинграде. Я напирал страшно, в какой-то момент имел шанс победить, но Савон, почуяв опасность, свернул в сторону. Все же партия была отложена с большим моим перевесом. Фурман взял текст и уехал домой работать. Мы с Талем за ужином обменялись мнениями, как-то легко сформировался план игры на победу. Но я был слишком утомлен, чтобы добровольно засесть еще на несколько часов за доску, зная, что тренер уже принял на свои плечи эту обузу.

Утром Фурман явился с совершенно иным планом. Тогда я доверялся ему почти слепо, посмотрел – вроде бы нормально, проверять не стал. А во время доигрывания в его плане открылась такая дыра… я еле ноги унес, еле уполз на ничью. Стал выяснять, как Семен Абрамович мог придумать такую чушь. И вдруг случайно узнаю, что он всю ночь убил на бридж, и лишь в последнюю минуту набросал первое, что в голову пришло.

Этот эпизод в точности повторился и на Алехинском мемориале. В Ленинграде мне это стоило чемпионства, в Москве – дележа первого места. Правда, впредь таких проколов у Фурмана больше не было. Я ему сказал: «Семен Абрамович, надо выбирать: или бридж – или шахматы». Я уже был первой скрипкой, да и моральное право имел ставить так вопрос. Разумеется, он выбрал шахматы.

Какими бывают тренерские ночные «анализы», лучше всего видно из истории, которую любил рассказывать Петросян.

Это было в пятидесятых годах. Петросян отложил партию в ферзевом окончании, партию очень важную для его турнирного положения; одного взгляда на позицию было довольно, чтобы понять: доигрывание предстоит тяжелое. Усталый Петросян попросил своего тренера Лилиенталя внимательно посмотреть позиция и отправился спать. Утром он обнаружил у себя под дверью записку следующего содержания: «Дорогой сыночку! – писал Андре Арнольдович. – Ферзевый эндшпиль бывают разные финтифлюшка. Тегеранчик, не зевни!»

Как бы там ни было, мы с Фурманом все лучше притирались друг к другу, наша работа двигалась, и это было видно по результатам: играя во все более сильных турнирах, я неизменно оказывался в числе победителей. И вот победа в ленинградском межзональном – трудная, мучительная, но принесшая много и спортивного и творческого удовлетворения, – которую я разделил вместе с Корчным. Конечно, я надеялся в этом турнире победить, но не загадывал и уж тем более не гадал, что при этом почувствую. Я сражался яростно, не видя никого, кроме очередного соперника, я не думал о том, что будет дальше, – и вдруг лязг мечей прекратился, воцарилась непривычная, какая-то особенная тишина. Словно очнувшись, я посмотрел по сторонам и увидал, что стою высоко-высоко. Еще вчера я был вон там, далеко внизу, в шахматной толпе, а сегодня я стою совсем близко от вершины. Я поднял голову – до вершины было рукой подать. Всего три ступени: чертветьфинал, полуфинал и финал. И потом – Фишер. Великий и непостижимый.

Три ступени, всего три, но я знал, как они неимоверно трудны, и не обольщался на свой счет. На сколько хватит сил – на столько и поднимусь. Большего не загадывал.

Чтобы взойти на первую ступень, нужно было победить Полугаевского.

Это большой шахматист, и он столько успел в шахматах еще до нашей встречи, что я понимал: если подходить к матчу, как к борьбе фигур на черно-белых полях, – у меня немного шансов его победить. Но в шахматы играют люди. Значит, интуиция, темперамент, характер, воля во время борьбы имеют такой же вес, как знания, умелость и опыт. И я очень рассчитывал, что мои бойцовские качества, по крайней мере, уравняют наши шансы.

Но и в чисто шахматном плане я не собирался ему уступать. Мальчиком для битья я не был никогда; просто выстоять – этого мне было мало; я надеялся его переиграть. Мою задачу облегчало то, что Полугаевский – при всей своей шахматной силе – игрок очень узкого диапазона. Почти всегда можно было предсказать, что именно он сыграет. А уж в каком духе – тут и гадать было нечего. Белыми он играл позиционно, солидно, глубоко. Он свято верил, что право первой выступки дает возможность так поставить партию, что черные постепенным неумолимым прессом будут задушены, раздавлены. Он считал: достаточно все делать правильно – и у черных нет шансов на спасение.

Но когда черные оказывались у Полугаевского – это был совсем другой человек: резкий, экстравагантный, даже отчаянный. Я долго не мог понять, откуда эта двуликость, чем ее объяснить. Ведь человек – един. Как бы ни складывались обстоятельства, он их оценивает тем эталоном, той мерой, которая заложена в нем. Он не может быть сегодня одним, завтра – другим. Он один и тот же, но меняются обстоятельства – и он вынужден по-разному на них реагировать. Ведь обстоятельства не изменишь! – значит, нужно к ним приспосабливаться самому; оценивая их своей мерой, отвечать в соответствии со своими возможностями.

Ответ, как и всякий правильный ответ, оказался простым. Даже удивительно, как он сразу не пришел мне на ум: Полугаевский именно потому был отчаянно дерзок черными и изо всех сил раскачивал лодку, что он ясно представлял, какое безнадежное дело играть против белых в позиционные, правильные шахматы. Веруя в неотвратимость удушающего зажима белых тисков, он готов был идти против себя, против своей сущности – только бы этих тисков избежать.

Он был отважен со страху.

Но это не истинная отвага.

А раз так, решил я, значит, Полугаевский не сможет выдержать самого простого: моей демонстрации уверенности в собственной силе и успехе. Моя уверенность, естественная в любой борьбе, должна была сразу вывести его из равновесия, взвинтить ему нервы, поджечь его свечу со второго конца, и там уж только от его запаса прочности зависело, надолго ли его хватит.

Полугаевского хватило на три игры.

В четвертой случилось то, к чему он неотвратимо шел. Истощенный бесконечным пересчитыванием вариантов (хотя известно, что уверенности это не прибавляет), подавленный моей невозмутимостью, он в цейтноте не только растерял все добытое до того огромное преимущество, но и скомпрометировал позицию. При доигрывании он попытался спастись, выбрав не самый сильный, зато неожиданный план; мы с Фурманом вообще его не рассматривали при домашнем анализе. Но сбить меня с толку ему не удалось. Я понял его замысел – и выиграл схватку.

Но это был не конец – только трещина. Сломался же Полугаевский лишь на следующей партии.

Играть с ним его варианты (а именно так я построил этот матч: когда проигрываешь на своем поле – боль сильнее; правда, риск был огромен, но я не боялся риска) – все равно, что идти по минному полю.

Я опять попал на домашнюю заготовку! Да такую великолепную, что, когда он сделал этот ход, я мгновенно понял: это конец; партию мне не спасти. Даже не успев взволноваться, не успев пережить эту ситуацию, я сразу оказался по ту сторону черты. А коли так – стоит ли переживать? Ведь уже случилось, произошло, дело сделано, ничего не изменишь; как говорится – слезами горю не поможешь. И я настроился на философский лад. Сдаваться, разумеется, мне и в голову не пришло. Я игрок, и пока у меня есть хоть один шанс, я борюсь. Пусть, думаю, покажет, как он это делает. А сам расслабился, легко ему отвечаю и совсем не сижу над доской, гуляю по сцене да мурлычу песенку, привязалась вдруг ни с того ни с сего такая липкая:

«Все как дым растаяло…» Ну, конечно, только вчера имел плюс один – и опять ничего…

Честно признаюсь: это не было продуманным спектаклем, как-то само так получилось. И именно естественная безмятежность моего поведения сразила Полугаевского. Он же видит, что на доске мне крышка, но если при этом я так спокоен и так легко играю, значит, я вижу что-то такое, чего не видит он… На него было жалко смотреть. Снова и снова он пересчитывал варианты – и не мог понять, как я спасаюсь. Еще бы! – он искал то, чего не было.

В итоге – ничья. Ничья, равная катастрофе: Полугаевский понял, что он не сможет у меня выиграть никакой позиции.

Но что самое поразительное – это ничуть не отразилось на отношении Полугаевского ко мне. Напротив – чем хуже складывались его дела, тем он становился по отношению ко мне предупредительней и доброжелательней. Ни с кем и больше никогда я так подробно и откровенно не обсуждал только что сыгранную партию, как с ним. Эти анализы очень сблизили нас. Один из парадоксальных итогов матча: он подарил мне дружбу Полутаевского. Если бы так заканчивались все матчи!

Еще одна маленькая деталь, которую не могу не отметить: жена Полугаевского во время матча относилась ко мне так же хорошо, как и он. Ну, шахматистов благородством за доской не удивишь, для большинства из них оно естественно. Но чтоб жена вела себя так по отношению к «обидчику» мужа… Второго такого примера я не знаю.

Матч со Спасским… Я даже не загадывал, как он сложится. И если с Полугаевским я мог себя соразмерить, то Спасский был таким грузом, которого я еще не поднимал.

Отношение к нему у меня всегда было особое. Ведь примеряешь на себя: мое – не мое. Таль, например, был всегда от меня очень далек. Петросяна я понимал и ценил, но мы были слишком разными людьми и соответственно по-разному видели и трактовали шахматы. Что же до Спасского… Нет, моим кумиром он не был, но с тех пор, как я стал в шахматах что-то понимать и различать шахматистов по стилю, я стал его выделять, а на его игру ориентироваться как на эталонную для современных шахмат.

Мне нравилось в нем все: и тонкое понимание позиции, и умелое владение динамикой, и необычайная зоркость, позволяющая видеть под покровом очевидности сцепление зубчатых колес пока лишь одному ему зримого тайного механизма. И, конечно, поразительная свобода, полное дыхание его игры.

Мне всегда казалось (даже когда я его не знал), что он мне близок по характеру. Потому что я его чувствовал. И знал, как он хочет пойти.

И когда я стал осознанно над собой работать, вырабатывая универсализм игры, я это делал потому, что игру Спасского отличал, прежде всего, универсализм.

Нечего и говорить, что я за него болел во время обоих матчей на первенство мира с Петросяном. И когда он стал чемпионом, я решил, что это справедливо. Его матч с Фишером еще только маячил в перспективе, а я уже ждал его, предвкушал как лакомое блюдо. Фишер надвигался как асфальтовый каток, сминающий все на своем пути, но и Спасский (который, правда, последнее время существовал как бы над шахматами, почти не играл в турнирах) был стеной, которую с наскока не прошибешь. Сравнивая его лучшую игру с фишеровской, я оценивал ее, по меньшей мере не ниже.

И вдруг, представьте, я получаю приглашение на подготовительный к этому матчу сбор Спасского…

Это была честь. Правда, и моя звезда уже всходила стремительно, мое имя уже значило немало, и авансами я не был обделен, но мне все было внове, и кухня подготовки к матчу за шахматную корону представлялась мне эдаким тайным священным алтарем. Побывать там, заглянуть в тайное тайных – еще год назад подобного я и вообразить не мог. А тут сам Спасский меня приглашает! Правда, в эту же пору я собирался на турнир в Голландию (читатель помнит: за год до того тот же Спасский за здорово живешь выставил меня из того же турнира – судьба обожает парные случаи), но турниры у меня еще будут – это я уже знал, – а вот поработать над шахматами совместно с чемпионом мира когда еще доведется.

И я поехал к Спасскому.

Конечно, ни к какой кухне меня и близко не подпустили. Я был человеком случайным и потенциально опасным. Поэтому лишь изредка меня приглашали принять участие в каком-нибудь банальном и необязательном анализе фишеровской партии.

Я с изумлением наблюдал, как Спасский ничего не делает.

Обычно утро начиналось с того, что за завтраком он увлеченно рассказывал очередной эпизод из мифов Древней Греции, которые он очень любил и читал перед сном. Потом был теннис. Потом еще что-то. До чего угодно у него руки доходили – только не до шахмат. В ту пору он исповедовал «теорию» ясной головы. Мол, будет ясной голова, будут свежими силы – так он со своим талантом переиграет кого угодно. Эту «теорию» придумал его тренер Бондаревский, чтобы хоть как-то обосновать патологическую лень чемпиона мира. Себя я тоже считаю лентяем, но размах Спасского меня поразил. И то, что в их активе была победа в матче с Петросяном, одержанная после такой «подготовки», меня отнюдь не убеждало. Отдавая должное Петросяну, я уже и тогда не понимал, как можно опыт борьбы с ним буквально под кальку переносить на предстоящий матч с Фишером. Ведь они не только люди были разные; Фишер знаменовал приход совершенно иных шахмат – неужели неясно?..

К концу сбора, желая проверить, в какой он находится форме, Спасский решил сыграть со мной несколько партий. В первой он заказал испанку, я играл белыми и вскоре получил выигрышную позицию. От меня требовалось одно – подержать ее немножко; но, истомленный предшествующим бездельем и раздосадованный отношением ко мне, я решил показать, чего стою, и полез в ненужные тактические осложнения. Для Спасского это был шанс – и он его не упустил, проявил свою обычную изворотливость. Мне бы вовремя перестроиться, поменять установку и сыграть на удержание хотя бы того, что осталось. Но я находился под впечатлением теперь уже растаявшего превосходства, зарвался и проиграл. Спасскому партия понравилась. Он решил, что его форма превосходна и нет смысла продолжать проверку. Практически одной этой партией и ограничилось мое участие в его последнем пред матчевом сборе.

Но точка была поставлена не тогда, а чуть позже. Начальник лаборатории шахмат при спорткомитете СССР гроссмейстер Алаторцев написал на имя председателя докладную, в которой рекомендовал послать меня на матч в Рейкьявик в качестве стажера и наиболее вероятного будущего претендента. В Рейкьявик я не попал, поскольку докладная была отвергнута следующей резолюцией: «Ввиду отсутствия ближайшей перспективы посылать его не следует».

Ни до, ни после – я никогда столько над шахматами не работал. Вырабатывалась общая концепция; вырабатывалась психологическая стратегия; выискивались слабые места в броне и фехтовальном искусстве соперника – и вырабатывались приемы, чтобы именно здесь обыграть, именно сюда нанести сильнейший удар.

Для Фурмана именно эта работа оказалась лучшим лекарством от бриджа. Она выжгла из Фурмана бридж как болезнь, оставив память в виде меланхолического чувства, как и после всякой страсти. Мне же на память, как вы помните, остались шрамы.

Я старался забыть о своем пиетете к Спасскому, старался не думать о его грандиозности. Я говорил себе: перед тобою задача; очень трудная, но обыкновенная. Нужно было осознавать эту обыкновенность и поверить в нее, чтобы видеть соперника не через призмы памяти и воображения, а в натуральную величину.

Большим подспорьем были материалы матча Спасского с Фишером. И шахматные, и психологические. Фишер владел алгоритмом борьбы со Спасским. Правда, он несколько перегнул палку в первой партии, когда Спасский стал явно сушить игру. Как я понимаю, побаиваясь Фишера, и, чтобы обрести равновесие и уверенность, Спасский решил сразу показать, что он при желании всегда сделает белыми ничью. Фишер обозлился, стал доказывать обратное – то есть, что он всегда может игру обострить, на ровном месте пожертвовал фигуру, допустил неточность – и проиграл. Для другого такое поражение стало бы просто уроком, но Фишер извлекает из него десятикратную конкретную пользу: ах, я попал в яму? – так я провалюсь еще ниже, хоть в тартарары, чтобы у соперника, когда он будет пытаться разглядеть меня в этой бездне, закружилась голова.

И он не явился на следующую партию, подарив сопернику еще одно очко.

Это был гениальный ход. Ход, рассчитанный именно на Спасского. Ход, доказывающий, что Спасского он знал превосходно.

Будь на месте Спасского, скажем, Петросян, тот бы только облизнулся, полакомившись дармовым очком. А философ Спасский, невозмутимый Спасский, опытнейший Спасский потерял равновесие. Его центр тяжести поплыл – и тотчас все достоинства Спасского потеряли в цене. Ему потребовался добрый десяток партий – порой мучительных, порой беспомощных, порой трагических, – чтобы вновь обрести себя и овладеть собою, но матч уже невозможно было спасти; поезд ушел.

Я знал, что ничего подобного себе не позволю. Мое уважение к Спасскому, мое почитание его это исключали. Я считаю, что шахматы по самой своей сути fair play, поэтому психология мною учитывалась только как часть чисто шахматной борьбы. Так, мы подготовили для Спасского два сюрприза: черными – защиту Каро-Канн, белыми – частичный переход на 1.d4. И оба сюрприза сработали:

Спасский так толком и не смог за весь матч приспособиться ко мне; дебют я ставил очень для него неудобно.

В нашей подготовке и наших планах на игру дебюту отводилась особая, прежде для меня не свойственная роль. Дело в том, что пренебрежение Спасского к дебютным тонкостям давало мне возможность сразу захватить инициативу. А там уж поглядим, сможет ли он вывернуться! Правда, в дебютном дилетантизме Спасского была и опасность: он мог за доской придумать такое, чего не найдешь ни в одном справочнике. Но я и к этому был готов. Я готов был включиться в конкретную борьбу на любом ходу. Ведь для этого матч и игрался: не для проверки, у кого лучше память, а чтобы выяснить, кто лучше понимает шахматы и управляет ими.

Так и вышло, из всех матчей, когда-либо сыгранных мною, этот был самый шахматный, самый импровизационный, самый игровой.

Правда, для меня он начался несчастливо – с поражения. Я вышел играть совершенно больной, изломанный простудой, с высокой температурой; голова была набита ватой; ни одной стоящей мысли за всю партию из-под этой ваты вытащить я не смог; счетная же игра была вовсе исключена…

Заболел я не в этот день и даже не накануне, и будь у меня побольше опыта, я бы не явился на открытие – и начало матча было бы сдвинуто. Но врачи пообещали болезнь придавить, спортивные чиновники уговаривали открытия не срывать: будет столько людей, официальных лиц, все расписано заранее, – они боялись для себя неприятностей и хлопот. Короче говоря, я смалодушничал, вдень игры мне лучше не стало, а когда я заявил, что беру тайм-аут, оказалось, что это возможно в любой игровой день, кроме первого. Таковы правила.

Спасскому не понадобилось много времени, чтобы расправиться со мной, и, когда он поднялся, чтобы уйти, я предложил ему посмотреть несколько моментов из партии. «Извините, не могу, – сказал Борис Васильевич. – У меня назначена встреча с приятелем, и время уже поджимает». Понимай так, что он не сомневался, что я долго не продержусь, потому и назначил встречу на игровое время… Ладно, решил я, игра нас рассудит.

Эта победа в первой партии со мной сослужила Спасскому такую же плохую службу, как и победа в первой партии над Фишером. Он решил, что между нами все ясно, совершенно успокоился, расслабился и, даже когда через партию я сравнял счет, он еще не понял происходящего и продолжал пребывать в состоянии олимпийской уверенности в собственном превосходстве и общем успехе. Только шестая партия его разбудила. Я это понял по нему: это был уже другой Спасский – тяжело раненый, растерянный, не понимающий, что происходит. Именно после шестой он сам, а не я предложил совместно проанализировать партию. Конечно, сказал я. Я не мог отказать Спасскому; даже свою обиду за его отказ после первой партии простил тотчас. Простил потому, что я уже стоял над ним. Уже стоял «над»! – и он это чувствовал тоже, но пока не хотел, не мог себе в этом признаться. Потому что не мог этого принять.

Много лет спустя он мне скажет: «Я не могу играть с вами, потому что не понимаю вашей игры, не понимаю хода вашей мысли…»

Но чтобы это понять и признать, ему мало было проиграть этот матч; ему потребовались годы раздумий, годы наблюдений за моей игрой. К счастью, этот матч не испортил наших отношений. И дальнейший постепенный уход из шахматной элиты этого великого бойца я не беру на свой счет, на свою совесть – сломал его все-таки не я, а Фишер. И какой была бы наша борьба, если прежде меня не было бы Фишера, остается только гадать.

КОММЕНТАРИЙ И. АКИМОВА

Возвратимся на семнадцать лет назад, к тем дням, когда Карпов готовился померяться силами со Спасским.

Карпову повезло, что судьба так рано послала ему этот поединок. Не случись он столь вовремя, Карпов так бы и остался тем, кем к этому времени успел стать. Это был бы второй Спасский, вернее, слепок Спасского, еще верней – уменьшенная копия. А может быть, даже пародия на Спасского. И он разделил бы незавидную судьбу неисчислимых эпигонов.

Карпову повезло еще и потому, что он понял (или Фурман ему разъяснил), что Спасским Спасского не побить. Спасский знал себя. Его можно обвинять в чем угодно: в лени, в непоследовательности, в самоуверенности, в снобизме, но только не в глупости. Этот шахматный боец имел незаурядный ум, к тому же умел и любил думать. Как любой человек философского склада в своих размышлениях он искал для себя неуязвимую позицию – и в мировоззрении, и в практической, шахматной, деятельности. Вот почему предстоящий поединок с Карповым не вызывал у него серьезного беспокойства. Ведь он знал себя, а раз так, он совершенно ясно представлял, что противопоставить своему маленькому эпигону, чем его прибить. Крах Полугаевского его не насторожил. Потому что в ударах, которые разили Полугаевского, он узнавал себя: свой глаз, свой замах, свой стиль. Он узнавал свою руку. Если бы ему пришлось играть с Левой – он бы действовал точно так же. Разбирая партии этого матча, он словно в зеркало глядел. Так неужто ему было бояться маленького себя? К тому же Спасский был философом, а эта категория людей достаточно бесстрашна.

Спасский был прямо-таки обречен на победу и знал это, но не учел, что в таком простом раскладе есть еще и джокер. Фурман! Многоопытный и мудрый Фурман! Как же Спасский мог о нем позабыть? Иначе, чем затмением, это не объяснишь. При опыте Спасского, при уме Спасского вдруг так зашориться, что вообразить свой поединок с Карповым буквально поединком, то есть соревнованием двоих… Необъяснимо. Ведь взгляни он на ситуацию со стороны, именно Фурмана он прежде всего бы взял в расчет. Вначале – Фурмана, а уж затем – Карпова; сперва – мыслителя, и уж затем – исполнителя. А Спасский – как в басне – слона-то и не приметил…

Это была не слепота – видел он хорошо, а элементарная непредусмотрительность. Лень диктовала ему поведение. Лень выйти за пределы узкого, заранее определенного диапазона. Лень поплыть против течения собственных стереотипов. Замечательное умение при минимальных затратах достигать максимальных результатов он подверг испытанию на логическую завершенность: обязательный минимум он практически свел к нулю (зачем думать, когда и так все ясно). В этом не было ни игры с судьбой, ни особого расчета. Просто если с точки зрения остальных ему предстояла схватка с победителем Полугаевского, то он знал, что ему предстоит бой с собственной тенью. А уж свою-то тень немудрено опередить.

Был ли у Фурмана расчет на лень Спасского?

Несомненно. И у Фурмана, и у Карпова.

Все знали, что Спасский – талант; но Фурман и Карпов знали более точный диагноз: это талант, пораженный склерозом. Не буквально, разумеется. Но отвычка трудиться, отвычка напряженно думать, всверливаться мыслью в гранит проблемы сделала его мысль ленивой, невыносливой и короткой. Он потому-то и был ленив, что напряженная мысль грозила разорвать его интеллектуальный и душевный комфорт. Спасаясь от неприятных (а может быть, и опасных) для него перегрузок, он давно приступил к замене мышления жонглированием стереотипами и достиг в этом истинного артистизма. Не знаю, насколько это было осознанно, признавался ли он самому себе, что только имитирует мысль и творческий процесс, но он уже давно стал безнадежным пленником ситуации. Взойдя на вершину, он осознал свое одиночество, свою единственность – и эта простая мысль погубила его. Возле не было равных; это родило скуку и избавило от необходимости интеллектуальных усилий. А тягу к совершенству он вполне удовлетворял теннисом.

Вот кто был образцовым эпикурейцем!

Даже Фишеру не удалось его переубедить. Он сломал Спасского сразу – грубо, бесповоротно. Но философ Спасский доказал, что служение идеалу позволяет сохранить целостность в любых обстоятельствах. А боец Спасский, черпая силу духа из этой целостности, воспрял и во второй половине матча бился с прежним, былым, чемпионским пылом.

Вот эта игра во второй половине матча и убедила Спасского, что он всегда, в любых обстоятельствах может показать игру такого уровня, который будет достаточен для победы.

Подозреваю, что этот анализ придется не по вкусу обоим – и Спасскому, и Карпову.

Смысл моих рассуждений о Спасском сводится к тому, что Карпову противостоял боец, который после жесточайших ударов нашел в себе силы биться на равных с самим Фишером. Боец, равных которому, включая Фишера, в мировых шахматах того времени не было. Его потенциал был огромен. И прежний Карпов против этого Спасского шансов не имел. Это моя точка зрения. Фурман и Карпов наверняка оценивали соотношение оптимистичней. Но ненамного. И они понимали, что, в принципе, дело обстоит именно так.

Однако интуиция подсказывала Карпову, что это не единственный ответ. Но где искать другой? Как математик он понимал, что другой ответ возможен лишь в случае, если изменить условия задачи. Не саму задачу, а именно условия. Хотя бы одно из условий. Но такое, чтобы получить искомый ответ: выигрыш у Спасского.

Вариантов было несколько. Один из них, как мы знаем, ловко и с успехом применил Фишер. Фурмана и Карпова этот трюк восхитил. Но то, что мог себе позволить давно сложившийся, великий игрок, было непозволительным для все еще несформировавшегося Карпова.

Нужно было сделать что-то, чтобы заготовленные Спасским отмычки-стереотипы, годные для решения вроде бы известной задачи, оказались бы негодными, поскольку по сути перед ним стояла новая задача. Естественно, что для решения этой задачи Спасскому потребовалась максимальная концентрация, вся его былая мощь – то, на что он, по расчетам Фурмана и Карпова, уже давно не был способен.

Я не знаю, кто из них – Фурман или Карпов – вдруг прозрел и увидел шестеренку, на которой держится вся механика системы Спасский – Карпов. Эта шестеренка – подражательность Карпова по отношению к Спасскому, его интеллектуальная и эстетическая зависимость от Спасского. Конечно, речь идет только о шахматах.

Пока Карпов старался идти за Спасским след в след, у него не было шансов обогнать своего кумира. Потому что он примерял свой шаг, свою походку и даже постановку ноги по идущему впереди. Но если Спасский шел свободно, легко, естественно, то Карпов, пытаясь приспособиться, был вынужден насиловать себя. И тем разрушал себя.

Спасский это видел, понимал, знал – и потому не боялся встречи с Карповым.

Очевидно, ему и в голову не приходило, что эпигон может перестать быть эпигоном. Ведь он знал Карпова и догадывался, что соперник – из породы таких же, как он сам, лентяев, лишнего не сделает…

Как же он не учел, что зато Фурман – другой?

Работяга, прямой и честный. И умный – без кумиров, без догм и предрассудков.

Вероятнее всего, это именно Фурман понял, что, чтобы стать хозяином собственной судьбы, Карпов должен перестать подражать Спасскому.

Ну а что же предъявить взамен?

Любое другое подражание (например, Фишеру) было обречено. Выход был единственным: Карпов имел шанс победить Спасского, играя не как Спасский, не как Фишер даже, а только как Карпов. И не случись на его пути именно Спасского, он мог бы с этим и опоздать…

Поединок со Спасским стал для Карпова прощанием с юностью.

Теперь, только теперь! – он действительно становится самим собой.

Глава шестая

И вот финал. Корчной. Его я знал – во всяком случае, считал, что знаю, – гораздо лучше Спасского, а потому и опасался меньше. Когда меня спрашивали перед матчем, как я расцениваю свои шансы, я неизменно отвечал: игра покажет, – а сам уже подумывал о Фишере. И что этот цикл – не мой – от меня уже больше никто не слышал.

Нужно сказать, что первое время наши отношения складывались вполне сносно. Разумеется, я знал об ультиматуме Корчного нашим общим друзьям: или он, или я. Разумеется, он отдалился настолько, чтобы от тепла наших прежних отношений ничего не осталось; строгая официальность, холодная корректность, и, только если он чувствовал, что ничем не рискует, позволял себе съязвить. Разумеется, настраивая себя на борьбу, возбуждая себя, он натягивал соединяющую нас струну до предела, но, когда обстоятельства требовали иного, тут же отпускал.

Так, в Ницце на конгрессе, который должен был утвердить регламент предстоящего матча (одного из нас – меня или Корчного – с Фишером), мы договорились выступить единым фронтом и стоять насмерть против трех требований Фишера: 1) матч безлимитный; 2) до десяти побед; 3) при счете 9:9 победа присуждается чемпиону мира. Мало того, сославшись на свое косноязычие, Корчной попросил меня выступить на конгрессе от лица нас двоих с изложением и обоснованием нашей позиции. Впрочем, после нашего матча, потерпев положение, Корчной стал говорить, что требования Фишера обоснованы, что их следовало принять. Я думаю, это было не очень красиво с его стороны. Ведь он не истину утверждал, а только пытался насолить мне, подсыпать шипы на мою тропу.

Между тем мы вели переговоры и о своем матче. Через доверенных лиц. На этом настоял Корчной. Не думаю, чтоб он не доверял мне; просто выдерживал линию активной конфронтации.

Госкомспорт настаивал, чтобы провести матч в Москве, но мы попросили отдать его Ленинграду. Во-первых, Корчной был коренным ленинградцем, во-вторых, я теперь тоже жил здесь, и хотя понимал, что поддержка большинства болельщиков будет не на моей стороне, склонялся к тому, чтобы посражаться за сердца поклонников шахмат в полюбившемся мне и гостеприимно принявшем меня городе. Тем более, что Ленинград гарантировал условия проведения матча, по меньшей мере, не хуже московских.

Честно говоря, в тот раз договориться с Корчным не составило труда. Единственным серьезным камнем преткновения было время начала партий. Корчной хотел начинать игру в четыре, я – в пять часов; поскольку на тот момент и о месте проведения матча мы тоже еще не пришли к единодушию, Корчной предложил компромисс: матч играется в Ленинграде (он этого хотел очень, а я еще колебался), зато партии начинаются в пять, как хочу я.

Так и договорились.

С этим соглашением я поехал в Москву к председателю Госкомспорта Павлову. Павлов выслушал меня без восторга. «Ты слишком простодушен, – сказал он мне. – Ты слишком доверяешься слову Корчного; слову, которое не стоит ничего. В Москве мы гарантировали бы, что матч пройдет в равных условиях и без эксцессов. Наконец, такой матч – это же событие для всей страны, а вы сводите его к выяснению отношения между ленинградцами». Я признавал справедливость его аргументов, но отступить уже не мог: договор есть договор. Пришлось и Павлову скрепить его своим согласием.

Но не успел я возвратиться в гостиницу – звонит междугородка. У телефона сам Корчной (до этого мы напрямую уже не общались недели две, а тут каким-то образом даже номер моего телефона в гостинице узнал).

– Мне уже известно, – говорит он, что вы были у Павлова и обо всем договорились.

– Да, все в порядке.

– Не совсем все. Видите ли, я еще раз подумал – и решил, что не могу начинать партию в пять. Будем только в четыре, как я и предлагал с самого начала…

До чего же примитивная игра! Он пошел мне на уступку только для того, чтобы получить все. Моральная сторона этой комбинации, очевидно, его ничуть не интересовала.

– Но ведь мы договорились… – начал я, еще не совсем осознав происходящее.

– А я передумал, – перебил Корчной. – Я не могу в пять – вот и все.

– Тогда, значит, нашей договоренности не существует?

– Считайте, что так.

Вот и весь разговор.

Признаюсь, он меня оглушил. Посидел я посидел, подумал – и опять поехал к Павлову. Он меня выслушал; я думал – рассердится, мол, сколько можно голову морочить, а он только посмеялся.

– Я же, Толя, тебя предупреждал: с Корчным по-доброму нельзя, он понимает только силу.

– Так что же делать теперь?

– А очень просто: проучим хитреца. Значит, так: первое – матч будем играть в Москве; второе – начинать партии будем в пять. И это – мое последнее слово.

Кстати, доверенное лицо Корчного, его друг профессор Лавров, которому я был обязан благополучным переездом в Ленинград, после этой истории отказался от роли посредника. И я хорошо его понимаю.

Переезд матча в Москву родил неожиданные осложнения с обустройством. Не секрет, сколь много успешное выступление шахматиста зависит от усилий спонсоров и организаторов. Прежде армейские шахматисты не знали горя: министр обороны маршал Малиновский был болен шахматами, особо выделял их, следил за успехами армейских шахматистов и ни в чем им не отказывал. Но ко времени этого матча Малиновского уже не стало, новый министр – маршал Гречко – всем видам спорта предпочитал теннис. К шахматам он относился неплохо, но не интересовался ими. Помощники это знали, поэтому наши проблемы до министра не доходили; все решалось (если решалось) ниже. Во всяком случае, мною никто заниматься не хотел. Корчному профсоюзы уже выполнили все его пожелания, а я еще понятия не имел, где и как обустроюсь со своей командой.

К счастью, Павлов оказался крепким на память и твердым на слово. Нам была предоставлена служебная дача в поселке Отрадное по Пятницкому шоссе. О роскоши говорить не приходится – условия были близки к спартанским, да и питание вызывало много нареканий, и все же воспоминания об этом месте у меня остались самые добрые. Среднерусская природа, которую я так люблю: тишина, высокая сочная трава, березы и ели, неподвижные, словно вырезанные из камня, темный пруд и маленькая, словно застывшая речка. Правда, донимали комары, а где-то с середины матча и сверчок, который поселился у меня в комнате и скрипел ночами; но и в этой живности был свой смысл; подозреваю, не будь этих докучливых соседей, я бы не ощущал столь остро прелесть этого места.

Едва я мало-мальски обжился, как уж сдвинулся и пошел набирать обороты матч.

Складывалось хорошо. Я сразу захватил инициативу. Во второй партии – отличная победа; но Корчному хоть бы что: явился на третью как ни в чем не бывало; набычился – и попер на меня рогами. Ладно, думаю, поглядим, каков ты будешь после второго удара. Второе поражение он получил в шестой партии – и опять не дрогнул. Вот тогда я окончательно убедился (я видел это по игре), что он в отличной форме, и впервые заподозрил, что матч будет куда упорней, чем мне могло показаться после первых партий.

Кстати, обязательно следует отметить эпизод с Рудольфом Загайновым – первый в серии парапсихологических акций Корчного.

Загайнов отвечал за его физическую и психологическую подготовку. Но, как оказалось, этот психолог претендовал на более активную роль. Видимо, он обещал (а может, и вправду мог) непосредственно воздействовать на мое мышление. Не берусь судить, насколько удачно это у него получалось, но одно несомненно: я обратил на него внимание в первый же день. Что-то было в его взгляде. Иначе как объяснить, что я его заметил и выделил? Ведь весь зал на тебя смотрит; поднимаешь глаза – и встречаешь десятки устремленных на тебя глаз. Много знакомых, еще больше чужих; разная степень внимания и интереса; вся гамма отношения – от восторга до ненависти. Ко всему этому быстро привыкаешь и уже не обращаешь внимания, а вот этот взгляд зацепил…

Потом я его видел и чувствовал на второй партии, потом – на третьей. Не скажу, чтобы он мне сильно досаждал, но отвлекал – безусловно, и после партии я спросил у Фурмана, не знает ли он, что за тип сидит в ложе, неотступно преследуя меня взглядом. Фурман объяснил. И добавил, что ему тоже не нравится поведение Загайнова.

Я сразу понял истинный смысл этой акции (повторяю: я неплохо изучил Корчного). Дело было не столько в Загайнове и его нематериальных контактах с моим подсознанием – это было только средством. Цель же была иная. Ее предметом была психика самого Корчного. При всем своем внешнем апломбе, показной силе, демонстративной уверенности, он всегда был довольно слабым, неустойчивым, сомневающимся человеком. Естественно, от этого страдала игра, падали спортивные результаты. И вот он эмпирически пришел к заключению, что ему всегда нужен взятый откуда-то со стороны стержень. Точка опоры. Если не истинная, то хотя бы мнимая, но, чтобы Корчной мог в нее поверить, чтобы он мог внушить себе, что на нее возможно опереться. И тогда сразу возникал всем знакомый Корчной – уверенный, напористый, амбициозный.

Да, только в этот момент мне вспомнилось давнее его высказывание (теперь уже не верилось, что когда-то мы работали над шахматами вместе), что для уверенности он должен иметь какое-то очевидное, реальное (мысль: я играю сильнее, – была для Корчного недостаточной) преимущество перед соперником. Он должен был владеть чем-то, чего у соперника нет.

Сам Загайнов меня не смущал; пусть бы глядел! – я знал, что адаптируюсь к его взгляду быстро. Но меня не устраивала его роль в сознании Корчного. Нужно было придумать что-то такое, чтобы лишить Корчного этого козыря.

Я объяснил Фурману смысл ситуации. Нейтрализовать Загайного – задача Фурману была понятна, но совершенно незнакома. Ведь Фурман был не просто шахматистом; кроме шахмат, он ничего не умел, вне шахмат он становился беспомощным как дитя. Но он мне сказал: «Не бери в голову. Играй спокойно. Мы разберемся с этим парапсихологом».

Потому что он уже знал, кому перепоручить это дело: Гершановичу, моему доктору на этом матче.

Не знаю, почему Фурман с такой уверенностью положился на Гершановича – из-за его хватки, практической сметки или же из-за обширных знакомств в медицинских и околомедицинских кругах, – но выбор оказался удачным. «Нет ничего проще, – сказал Гершанович. – У меня есть приятель (со времен, когда мы вместе работали в Военно-медицинской академии), доктор психологических наук профессор Зухарь, кстати, капитан 1-го ранга. До недавнего времени он работал с космонавтами, а сейчас вроде бы мается от безделья. Попрошу его: пусть разберется с коллегой».

Уже на следующей партии Зухарь сидел в зале. И Загайнова не стало. То ли он затаился, то ли исчез совсем – только я больше ни разу не ощутил его навязчивого присутствия.

Матч между тем катил в одни ворота.

Внешне это было почти незаметно – борьба шла вроде бы на равных, – но в решающие моменты мне удавалось пережать, передавить, переиграть – и с позиции силы шаг за шагом приближаться к победе в матче.

Корчной не уступал. Проигрывал – но не уступал. Он чувствовал, что ему недостает какой-то малости, какого-то «чуть-чуть», и искал это чуть-чуть, а с ним и свой шанс – с невероятным упорством.

Тринадцатая партия – разве когда-нибудь ее забуду? Корчной имел колоссальный перевес, он уже видел победу, предвкушал ее. Он работал за доской яростно, даже раскачивался, физическими действиями сбрасывая избыток пара… и где-то переспешил. Или слишком рано уверовал в победу – и на миг ослабил хватку. А мне большего и не нужно было – я тут же выскользнул. Ничья. Для меня равная победе, для него – тяжелей иного поражения.

Потом семнадцатая – опять у Корчного перевес, который с каждым ходом становится убедительней, а мое поражение – неотвратимей. Но и меня в этот день посетило вдохновение. Моя изобретательность в защите была сродни чуду. Я висел над пропастью даже не на пальцах – на ногтях! – но при этом еще и умудрялся придумывать для соперника все новые задачи, запутывал игру, тащил ее на подводные камни. И добился-таки своего! Разгадывая мои скрытые планы, планируя мои мнимые угрозы, Корчной вполз в цейтнот – и проиграл. Еще несколько минут назад счет должен был неминуемо стать 2:1, а вместо этого получилось 3:0

И я решил, что дело сделано.

Только этим я объясняю свою игру в следующей партии. Со стороны могло показаться, что ничья с позиции силы; мало того, стараясь оправдать себя в собственных глазах, я и себя успокоил такой же трактовкой. На деле же было другое: я ослабил усилия, перешел с режима максимальной мобилизации на экономичный.

Я решил, что пора вспомнить о Фишере, что нужно приберечь для борьбы с ним и силы, и идеи.

Элементарный математический расчет подтверждал правоту такой установки. В восемнадцати партиях я не проиграл ни разу; три выиграл, в пятнадцати – ничьи. В шести оставшихся партиях достаточно набрать два очка – и я в дамках. Так неужто не наберу? Запросто! Кого бояться?.. Спокойно, без суеты дотопаю до победы – ничто меня не остановит.

Вот такой образовался настрой. Уверенность переросла в успокоенность. Я уже чувствовал себя победителем. Осталось выполнить формальности – свести несколько партий к ничьим. А то и прибить соперника еще разок, если представится случай – для пущей убедительности. У меня уже складывалась приятная традиция: выигрывать претендентские матчи досрочно. Неплохо было бы ее подкрепить…

Между тем достаточно было хоть на миг поставить себя на место соперника, чтобы эта концепция развалилась. Ведь Корчной-то видел все иначе! Ведь он считал, что проигрывает не по игре, что меня лишь случай вывел вперед. Он ощущал: нужно еще напрячься, еще чуть-чуть надавить, превозмочь – и будет его верх. Ведь впереди еще шесть партий, из которых ему нужно выиграть только три. Только три! – и вся игра пойдет сначала…

И вот девятнадцатая партия. Я наступил на мину домашней заготовки – и был тут же разгромлен. Корчного эта победа вдохновила; меня поражение огорчило, но не более того. Вот если б он меня переиграл – тогда другое дело, успокаивал я себя. А так это можно расценивать как несчастный случай. С кем не бывает.

Сделав в следующей партии ничью, я без тени на душе и без каких-либо тяжких предчувствий явился на двадцать первую. И был разгромлен страшно. Блицкриг! – уже на девятнадцатом ходу я мог с чистой совестью сдаться, но мне потребовалось еще несколько ходов, чтобы яснее увидеть и осознать происшедшее. По-моему, на создание этой миниатюры я затратил минут сорок, не больше.

Эта партия имела свою предысторию, которая заслуживает, чтобы о ней рассказать.

Как и всегда на таких матчах, каждый из соперников, кроме официальных помощников, имеет еще и неофициальных консультантов, которые помогают – одни из дружеских чувств, другие из идейных соображений, третьи – чтобы твоими руками расквитаться с обидчиком. Среди таких доброхотов у меня особое место занимали Ботвинник и Петросян. Ботвинник симпатизировал мне в то время и охотно поддерживал версию о моем у него ученичестве; по ходу матча он изредка позванивал мне, если считал необходимым поделиться каким-то впечатлением либо дать совет.

Чувства Петросяна были куда сложней. О большой симпатии ко мне с его стороны говорить не приходится – чего не было, того не было. Зато Корчного он буквально ненавидел, и этого было достаточно, чтобы он принимал во мне горячее участие.

Неприязнь их была взаимной и давней; ее возраст был равен срокам их соперничества, корни которого уходили через два десятка лет к непростой поре их совместной юности.

Петросян раскрылся раньше и везло ему больше – он даже побывал в чемпионах мира. А ведь Корчной – вечный претендент – считал себя ничем не хуже.

Здесь нет необходимости описывать длительную и замысловатую историю их вражды, которая вряд ли заинтересовала бы Шекспира – разве что балаганного комедиографа. Напомню только самые последние эпизоды. Очередной раз их пути скрестились в претендентском матче семьдесят первого года. Уже было ясно, что победителю придется играть с Фишером, который по другой лестнице стремительно шел к шахматному трону. Что Спасский с ним расправится – сомнений почти не было, но в спорткомитете решили, что до этого лучше не доводить, желательно остановить его еще на подходе. И вот чиновники вызвали Петросяна и Корчного и прямо спросили, кто из них имеет больше шансов против Фишера. Корчной сказал, что в «обыгранном Фишером поколении» практически шансов нет ни у кого. Но Петросян сказал, что верит в себя. После чего Корчному предложили, чтобы он уступил Петросяну, а в компенсацию пообещали отправить на три крупнейших международных турнира (по тем временам для советского шахматиста царский подарок).

Такая вот история.

Разумеется, никаких документов, подтверждавших этот сговор, нет, но качество игры Корчного, самое главное – поразительный для его натуры факт: проиграв Петросяну, он остался с ним в добрых отношениях, – говорит за то, что Корчной не боролся, а просто отошел в сторону.

Но идиллия не могла длиться долго. Петросян имел знаменитый аппетит, и здесь не захотел отказываться от своих привычек. Корчной хорошо знал Фишера, Корчной вообще знал очень много – так отчего бы не воспользоваться этими знаниями в матче с Фишером? И вот Корчного опять приглашают в спорткомитет и в присутствии Петросяна предлагают помогать недавнему сопернику готовиться к матчу с Фишером.

Этот случай мне известен в изложении самого Корчного. Да и вообще он получил широчайшую огласку в шахматном мире.

Выслушав предложение, Корчной не выдержал и прыснул: «Ну как же я могу быть секундантом Петросяна, если у меня уши вянут, когда я смотрю, как он играет…»

Все. Это был не просто разрыв – это был вызов, и Петросян поклялся, что уничтожит Корчного.

И теперь он старался сделать это моими руками.

Нужно отдать должное нюху Петросяна: чувство опасности у него феноменальное. И после пятой партии, вполне благополучной, он мне сказал: что-то мне не нравится в варианте, который ты сыграл; я с ходу не могу сказать, в чем там дело, но нюхом чую: что-то не то; ты бы дал тренерам – пусть разберут все по косточкам, да и сам бы еще раз посмотрел…

Совет хороший, да вот выполнить его руки не дошли. Ведь во время матча делаешь только самое необходимое, то, что горит, что тянет на себя одеяло, без чего нельзя. А у нас в анализе позиция черных оценивалась как перспективная, мало того – с восклицательными знаками…

И Корчной вряд ли пошел бы на нее опять (консерватизм мышления; доверие ко вчерашнему опыту), если бы не одно обстоятельство: к нему на подмогу прибыли из Англии теоретики Р. Кин и У. Харстон. Вот они-то и подсказали: Карпов играл в пятой партии бракованный вариант.

Когда вновь стал разворачиваться этот дебют, я вспомнил предостережение Петросяна, но теперь было поздно раскаиваться, тем более – пытаться взглянуть на позицию свежим глазом: часы-то тикают! И я решительно пошел навстречу опасности: вот когда Корчной покажет, что припас для меня, тогда и буду разбираться. Не впервой…

Я уже говорил: когда наконец я увидел опасность, сворачивать было некуда, бежать назад – поздно, ловушка захлопнулась.

Это был жестокий разгром; перенести его было непросто. Я никак не мог вспомнить: неужели я не сказал Семену Абрамовичу – вот, мол, Петросян советует еще раз покопаться в этом варианте…

Фурман встретил меня в расстроенных чувствах; а ведь он еще не знал подоплеки, предыстории этого разгрома.

– Семен Абрамович, там пенка в анализе, – сказал я.

– Не может быть!

– Ну как же не может? Я и страничку тетради помню и как записано, и зеленые кружочки, которыми обведены ходы, уводящие именно в это разветвление – перед глазами стоят!..

И почти следом за мною ворвался Петросян. Вот уж кто был разъярен! Можно было подумать, что это он проиграл.

– Сема! – заорал он с порога, срываясь на самый крутой мат. – Да как же ты мог это допустить?

Ведь я же предупреждал: нельзя на этот вариант идти! Нельзя!! Нельзя!!!..

Всего за три партии до этого я вел 3:0, матч был практически выигран, дело сделано; оставались небольшие технические трудности, и я уже заглядывал в завтрашний день. Как же давно все это было! – и душевный подъем, и спокойствие, и уверенность. Три партии, которые еще предстояло сыграть, представлялись мне бесконечным минным полем. Хотя – нет – мин было только три, но на какую я должен был наступить? Впрочем, что это со мной? какие три? разве у меня были основания бояться партий, в которых я играл белыми? Никаких оснований, в белом цвете я чувствовал себя уверенно; но вот черный… Да и за белый цвет можно поручиться, лишь будучи полным сил, когда не знаешь сомнений. Всего три партии назад я был именно таким, но не теперь, не теперь… И все же белый цвет в те минуты, когда я мог объективно оценивать обстоятельства, был нестрашен. Достаточно быть спокойным, четким, техничным. Достаточно настроиться на жесткую профессиональную игру – остальное придет само. Но одну партию я должен был сыграть черными, и как ее проскочить – пока не представлял. А ведь если не проскочу – все сначала…

Нужно было придумать, как выжить в этой, двадцать третьей по счету партии, и тогда опять возвратятся и сила, и спокойствие, и уверенность; возвратятся, словно я их никогда и не терял.

Но в том-то и опасность таких состояний: когда оно наступает – самостоятельно из него выйти трудно. Чтобы выбраться самостоятельно – требуется время, отстраненность, расслабление; отдаться процессу, как водовороту, чтобы, протащив по дну ямы, где-то выбросило на поверхность.

Но у меня времени не было. Ни одного дня.

Значит, требовался хороший совет.

И я позвонил Ботвиннику.

До этого за весь матч я звонил ему раз или два – то ли под настроение, то ли из вежливости; но точно – без особой нужды. А тут пришлось оставить гордыню. Мне нужна была помощь – и я не скрывал этого. Игра разладилась, и я не понимал почему; а самое главное: Корчной прижал меня белыми, и я пока не мог придумать, куда уклониться от его очередной атаки.

– За ваш белый цвет я не беспокоюсь, – сказал Ботвинник. (Даже такую простую вещь в минуту неустойчивости приятно услышать от опытного, сведущего человека; придает сил и возвращает уверенность!) – Завтра вы встанете в другом настроении, будете знать, что делать, и спокойно отыграете партию. Но для этого уже сегодня вы должны знать, что будете делать в следующей, двадцать третьей. И тут я могу вам кое-что подсказать. Помните? – однажды Алехин, играя с Капабланкой, построил интересную позицию, к которой Капа во время партии так и не смог подобрать ключи. – Ботвинник назвал партию – и я сразу вспомнил ее и понял, что он имеет в виду. – Идея эта далека от совершенства, но за нее есть два бесспорных аргумента: она изрядно подзабыта, и она крепкая. Там у черных позиция чуть похуже, но против Корчного вы в ней выстоите. А самое главное, что для него это будет сюрприз, он не будет готов, у него не будет наигранных планов, все придется делать за доской, а вам, напротив, это придаст уверенности, и, когда Корчной это поймет, считайте, что вы проскочили. Конечно, идея вам может и не понравиться, – добавил Ботвинник, – но вы все же внимательно просмотрите партию. Уж если Алехин играл – значит, это неплохо.

Мы с Фурманом посмотрели партию – действительно неплохо! Я поработал над позицией и лег спать в хорошем настроении. И спал крепко, что во время соревнований для меня важно необычайно. Утром встал бодрым и сразу понял, как буду в этот день играть, и сыграл хорошо. И на двадцать третью шел спокойно, применил алехинскую идею и быстро уравнял позицию. Корчного застала врасплох и моя игра, и перемена в настроении. Он нервничал, насиловал себя, пытался ломать партию. Куда там! – ничья стояла на доске, и не было той силы, что отняла бы ее у меня.

А в последней, двадцать четвертой, я его буквально раздавил. В его расчетах оказалась дыра, и, как только мы оба это поняли, партия была предрешена. Я с каждым ходом увеличивал преимущество, поражение Корчного было неотвратимо, и, когда он осознал это, предложил мне ничью. Добивать поверженного – не в моих правилах, и я согласился: пусть будет ничья.

Я и сейчас не жалею об этом, но иногда все же приходит сомнение: а может, все же стоило забить этот гвоздь по самую шляпку? Может, счет 4:2 сделал бы Корчного более справедливым ко мне и более объективным в самооценке? Потому что, когда на следующий день он заявил в интервью с Кажичем: «Все же я играю лучше Карпова», – я не мог понять, да и сейчас не понимаю, какие у него были основания для такого заявления. Конечно, он был великолепно готов и отлично сражался в некоторых партиях, но ведь две трети партий он был в партере и даже головы поднять не мог; одна его победа – результат домашней подготовки, другая – просто несчастный случай; а когда доходило до игры – до игры за доской, – он ни разу меня не переиграл. Так зачем же было называть белое черным? Неужели так трудно собрать свое мужество и отдать должное сопернику? Ведь благородство только возвышает; тем более – побежденного…

КОММЕНТАРИЙ И. АКИМОВА

В качестве комментария я хочу здесь предложить отрывок из своей статьи, которая была написана и опубликована сразу после матча.

После стремительных и яростных полуфиналов в матче Карпов – Корчной ожидалась страшная рубка. Увы! – с первых же партий здесь все было иное – неразличимое, подспудное. Непривычное. Болельщик чувствовал: что-то происходит; но что именно происходит, разглядеть не мог.

Корчной. «По непонятным для меня причинам первое время Карпов играл на выигрыш все позиции, даже равные. Играл с колоссальным напряжением, вкладывая в каждую партию все, что мог. Рисковал. Я уравнивал, но он снова и снова находил возможности для продолжения борьбы. Тянул ее. С опасностью для себя изыскивал новые ресурсы. Думал, думал, думал – и находил! Его умение и желание, его искусство продолжать борьбу, его мужество заслуживают всяческого признания. Даже восхищения. Окажись у меня меньше желания бороться, такой исступленный напор был бы мне очень неприятен. Полугаевский его не выдержал. На меня он тоже произвел впечатление: получив нежданно-негаданно перевес в четвертой и пятой партиях, я к этому не был психологически готов и не удивился, не выиграв. А потом поражение в шестой… У каждого шахматиста бывают дни, когда он не может играть. Не должен. Потому что все разваливается, утрачиваются связи, нет ни уверенности, ни идей. В такие дни, например, Фишер сознательно идет на ничью. Не надо и мне было играть в этот день, но я пошел – и проиграл без игры. Меня упрекали: почему не повторил французскую? А я себе думал: и слава Богу, потому что в этот вечер я проиграл бы любой дебют, а оставшись без французской, я поставил бы под угрозу весь матч».

Карпов. «Корчной был не похож на себя в этот вечер. Слишком взвинчен. А найденный мною за доской и перечеркнувший его атаку ход буквально потряс Корчного. Он потерял контроль над собою, и с какого-то момента я даже стал чувствовать себя неловко, потому что на двадцать ходов у него оставалось меньше минуты, тут физически невозможно успеть, но он почему-то не сдавался, и мне уже было все равно, как выигрывать».

Корчной. «Проиграв две партии, я впервые признал: у меня тяжелый противник. Впрочем, были и обнадеживающие открытия. Мне удалось спасти несколько партий в худшем положении. Как? Только потому, что, в отличие от многих, Карпов не спешил использовать перевес, а ждал дальнейших ошибок».

Словом, для рядового болельщика особых эмоций четные партии не обещали. Карпов однообразно и корректно нажимал. Корчной терпеливо доказывал, что такой нажим он без особого напряжения выдержит. Правда, в семнадцатой, имея преимущество, Корчной перенапрягся – и проиграл. Зритель понадеялся было на восемнадцатую: по всеобщему убеждению, после третьего поражения Корчному ничего не оставалось, как сжечь мосты и броситься в рукопашную – пан или пропал. Но прошло две минуты игры} Корчной наконец-то призадумался над одиннадцатым ходом, демонстраторы перестали бегать по сцене, заглядывая через плечи гроссмейстеров и судорожно двигая по огромным доскам плоские фигуры, – и тогда по залу проплыл стон: опять французская… Тоска!

Девятнадцатая партия открывала последнюю четверть матча. Он нее не ждали ничего. Победа Карпова ни у кого не вызывала сомнений. Уж если в восемнадцати партиях Корчному ни разу не удалось его побить, то в оставшихся шести да при таком разгромном счете – куда там!

Все было, как всегда: Корчной не поднимался от доски, Карпов прогуливался по залитой светом, совершенно лишенной теней, сцене, иногда присаживался, но ненадолго. Потом он скажет мне: «Я уже решил, что матч закончен, и играл с легкой душой. Не легкомысленно, как полагают некоторые комментаторы, но без того страшного напряжения, которое до сих пор удавалось нагнетать нам обоим, вкладывая все свое умение и волю в каждый ход. Я был опустошен – не интеллектуально, но нервно, – и мне стало нечем наполнить эту партию».

Она уверенно катила к мирной пристани, но перед самым контролем Корчному удалось чуть-чуть перехитрить заскучавшего партнера. Тупая позиция вдруг обострилась до крайности, пресс-центр зашевелился, забурлил; шахматные комплекты, громоздившиеся лакированной пирамидой, оказались нарасхват, их даже недоставало теперь; на каждой доске стремительно возникали и тут же опровергались экзотические варианты, журналисты метались между гроссмейстерами, заглядывали в глаза. «Выиграет», – уверенно говорили сторонники Корчного и демонстрировали победные варианты. «Устоит», – снисходительно говорили сторонники Карпова, и в их исполнении позиция оказывалась совершенно непробиваемой. «Уж сколько раз это было – хуже было! – ну и что?» – «Не надо считать», – уклончиво отвечали третьи.

Даже Корчной заметно заволновался, тер шею, сжимал виски, раскачивался в кресле больше обычного и наконец решился на довольно редкий шаг: взял на себя оставшиеся у Карпова неиспользованные 27 минут. Позиция была достаточно интересна, чтобы повертеть ее на свежую голову, просчитать ее всю, вплоть до самых немыслимых на первый взгляд ходов.

И только Карпов был спокоен. Он видел, что успевает. Опережает противника ровно на один ход. А больше и не требуется!

Флор. «Карпов опоздал на доигрывание на несколько минут. Корчной сказал нам с О Келли печальным голосом: „Когда человеку не везет, то никакая позиция не выигрывается“. На основании этой фразы мы с О Келли поняли, что Корчной выигрыша не нашел. Была еще одна деталь: Корчной явился на это доигрывание без термоса. Значит, он рассчитывал на быстрое окончание».

Первые восемь ходов доигрывания были сделаны за минуту – оба шли по домашнему анализу. Затем Корчной чуть замедлил темп – привыкал к новой конфигурации. И вдруг на десятом ходу Карпов отдал качество…

Корчной: «Я уже начал задумываться над ходами – не потому, что не знал их, просто втягивался в игру, – а Карпов отвечал все в том же стремительном темпе, без малейших колебаний, и точно так же без колебаний он вдруг побил на c6… Этого я не ждал. Домашний анализ показал: на доске ничья, и я пришел доигрывать ее только потому, что такой это был матч, в нем игрались позиции и вовсе мирные, а эта была более чем остра, одно только жаль – бесплодна. Я это знал точно. Чтобы убедиться в этом, времени было больше чем достаточно. Но жертву качества я не смотрел… Впрочем, выбора у меня все равно не было, я забрал ладью и, «поверив» Карпову, сделал в предложенном им варианте еще один очевидный ход. Он опять ответил сразу, значит, все шло по его домашней разработке, и весь его вид при этом выражал скуку, мол, на доске битая ничья, так чего зря фигурами возить. Но мне эта новая позиция чем-то показалась. Что-то в ней было! Я еще не знал, что именно, но чутье мне подсказывало: что-то есть. И я стал искать. Это заметил Карпов и видимо понял, что я примеряюсь к позиции неспроста. Тут пришел его черед «поверить» мне, моему чутью. Он стал искать тоже. Я уже не замечал его, потому что шел по верному следу и наконец нашел выигрыш. Только тогда я опять о нем вспомнил, взглянул на него и прочел в его глазах: он только что увидел то же, что увидел и я, – свое неотвратимое поражение…»

Карпов. «Так и было. И ничего в этом нет удивительного. Когда неделю за неделей почти каждый день по нескольку часов подряд сидишь напротив одного и того же человека, стараешься разгадать его планы, разрушить их, противопоставить им свои, борешься с ним, когда ты знаешь о нем все, привык ставить себя на его место, вживаться в него, видеть позицию его глазами, оценивать ее по его вкусу… тогда вокруг доски, над нею возникает поле единой мысли. Это не чтение мыслей на расстоянии, нет! – но спустя определенный период времени ты настолько сживаешься с партнером, что разгадываешь его намерения как бы непроизвольно. Словно входишь с ним в одну и ту же комнату, где, зная вкусы партнера, можешь сразу указать, какие именно предметы и почему именно заметит он в первую очередь. Так и в этой партии. Я шел по разработке, уверенный в ее прочности. Но когда Корчной почувствовал просчет, я это заметил по нему сразу, постарался взглянуть на позицию его глазами и понял, где он ищет. Мы действительно нашли решение одновременно. Чутье его не обмануло».

Эта победа – неожиданная и странная – изменила только счет, но отнюдь не матчевую ситуацию. О переломе не было и речи – слишком случайной выглядела эта победа. В следующей партии Корчной выкрутился каким-то чудом, а двадцать первую мало кому удалось поглядеть: уже после двенадцатого хода (шла четырнадцатая минута игры) Карпов мог с чистой совестью сдаться. Он это сделал еще через 45 минут, на своем девятнадцатом ходу. Журналисты и болельщики, наученные опытом прежних затяжных баталий, стали подъезжать к Концертному залу только после шести вечера, а самые практичные – к семи и даже восьми. Но их ждали запертые двери и полумрак плохо различимого через стекло пустынного фойе.

3:2…

Что с Карповым?

Проиграв из тридцати семи предшествующих матчевых партий лишь одну, в последних трех он набрал лишь пол-очка. Зато у Корчного два с половиной из трех! И впереди еще три партии. А всем известно: если Корчной на волне, если он поймал удар – остановить его трудно.

«Матч начинается сначала, – таково было единодушное мнение специалистов. – В данной ситуации очко ничего не решает».

Это было похоже на правду. Это было очень на нее похоже, но не было правдой, и лучше всех это знал Корчной. Он ждал свои победы почти два месяца, девять недель приносили одни разочарования – и у него появился комплекс отсутствия победы. Он ждал их слишком долго, вот почему победы так его опустошили.

Впрочем, он не был бы самим собой, не был бы Корчным, если бы не сражался до последней минуты. И он пришел на двадцать вторую, полный решимости сделать все, что будет в его силах. Но, увидав, как бодр и энергичен еще накануне усталый и апатичный партнер, сказал себе: не обольщайся, чуда не произойдет…

Корчной. «Я чувствовал себя бесконечно усталым, так что в оставшихся трех партиях не смог навязать сопернику настоящей борьбы. Он держал меня на дистанции, вперед не шел, и вот я думаю сейчас: случись на финише такая же длинная и упорная партия, как тринадцатая, я б ее точно выиграл. Но – похоже – Карпов это тоже знал».

Карпов. «Не столь категорично, но допускал такую возможность. В перепалке, в драме, в длинной тягучей борьбе Корчной хотел еще раз испытать случай. А я не хотел, чтобы продиктованная усталостью случайная ошибка, случайный просчет извратил закономерный результат нашего матча».

Матч закончился вдруг.

Он был так непомерно растянут во времени, длился и длился, что, когда началась наконец последняя партия, в ее последнесть уже и не верили, а по пресс-центру ползли мрачные слухи: если Корчной все-таки сравняет счет, матч будет продолжен до первой результативной партии, потому что в таком упорном поединке выявлять победителя жребием просто грех. Но официально она все-таки считалась последней, и все безусловно верили, что Корчной в ней пойдет напролом. Терять-то нечего!

А он не пошел. Сил не было – об этом я уже писал. Он ждал, что предпримет Карпов, но так и не дождался, все-таки бросился на выстроенную белыми стену и разбился об нее. Это был конец, но в него не верили, потому что Корчной не мог просто так сдаться в последней партии, он боролся бы до конца, отложил бы ее, и, может быть, даже не раз – такое оставалось впечатление от этого матча, что верилось в любую, самую невероятную возможность его затяжки.

Но тут Корчной поднял лицо от доски и что-то сказал Карпову, и тот ему ответил, и руки их на миг соединились над доской – прекрасный, мудрый ритуал! Оба они одновременно потянулись к бланкам, а уже один за другим вспыхивали на потолке нацеленные на них софиты, уже вставал зал и крепчали, формируясь в овацию, аплодисменты, сотни людей что-то кричали, карабкаясь на сцену, вмиг затопили ее – и все это бурлило и скручивалось тугим водоворотом возле Карпова, осыпало его вспышками света, совало цветы, блокноты, авторучки, микрофоны. Он двинулся к авансцене, навстречу ревущему залу, легко увлекая за собой корреспондентско-болельщицкий шлейф… и тогда возле столики остался одинокий и сразу забытый Корчной. Он наощупь, как слепой, собирал свои вещи: термос, карандаш, какие-то листы, – а сам все глядел неотрывно на шахматы, на застывшую в черно-белых квадратах позицию, словно пытаясь разглядеть в ней что-то упущенное минуту назад, словно ища какой-то секрет; пусть не использованный, он все же оправдал бы и утешил его. Так он и стоял в одиночестве с термосом под мышкой, но вдруг заметил, что Карпов уже возвращается с авансцены, и отступил на шаг, потом отступил еще, потом кто-то заслонил от него доску, и он все с тем же недоуменным лицом, не замечая никого вокруг, ушел за кулисы.

Наши отношения, разорванные в пору моей дипломатической борьбы с Фишером (из-за условий матча на первенство мира), восстановились после того, как я был объявлен чемпионом мира. Корчной эти отношения порвал, Корчной делал все, чтобы меня дискредитировать (видит Бог, я отвечал лишь в крайнем случае – когда уже невозможно было отмалчиваться), он же сделал первый шаг к примирению: когда в Ленинграде готовилось мое чествование в ранге чемпиона мира, он сам вызвался выступить с поздравительным словом.

Война кончилась; мир было нетрудно поддерживать – я в это время уже жил в Москве, да и наши интересы практически не пересекались, но прежние отношения были уже невосстановимы. Я к этому не рвался – во мне не было к Корчному злости, но не осталось и тепла, – а он, очевидно, все время помнил, что это я разбил его мечту о шахматном первенстве и что это меня раньше или позже придется побеждать – если он все-таки не оставил свою надежду на первенство. А он не оставлял. Полагаю, он не забывал о ней никогда, ни на день, и поэтому всегда видел во мне главное препятствие. Если бы на его месте был любой шахматист, тот бы видел во мне соперника; для Корчного я был и оставался врагом.

Оставим это на его совести.

В ту пору жилось ему несладко. Петросян не удовлетворился поражением Корчного в нашем матче; он жаждал крови Корчного и преследовал его повсюду. Пользуясь своими связями, травил его через прессу, душил через официальные каналы. Это Петросяну принадлежит идея дисквалификации Корчного, лишения его гроссмейстерского звания, против чего я категорически восстал (что и сломало затею Петросяна). Мало ли что человек может наговорить сгоряча, мало ли что он вообще может сказать в кулуарах или даже корреспондентам. За это его можно осудить, но сомневаться в профессионализме Корчного не было оснований, а лишать профессионала возможности зарабатывать на жизнь своим ремеслом… так что ж ему после этого – побираться?..

Это усилиям Петросяна он был обязан тем, что на долгое время стал невыездным. Дурацкая система советских времен, когда ты не можешь по своему желанию поехать за кордон, когда за тебя непременно кто-то должен поручиться (подписать написанную тобою же на себя характеристику), давала отличную возможность задержать человека в стране без всяких оснований. Подписывать характеристику должен некий чиновник, а он тебя не знает и говорит – не подпишу; либо говорит: я столько о вас слышал нехорошего, что не рискну ставить под удар свою карьеру.

Все попытки Корчного противостоять газетной травле и прорвать бюрократическую блокаду ни к чему не привели – Петросян прессинговал по всей доске. И тогда он обратился за помощью ко мне.

КОММЕНТАРИЙ И. АКИМОВА

Случилось так, что мне пришлось быть посредником в этой истории. Я был в дружеских отношениях и с Корчным, и с Карповым, и опальный гроссмейстер решил воспользоваться этим. «Я знаю, – сказал он мне, – как Карпов относится к вам, как он считается с вашим мнением. Если вы похлопочете за меня, ему будет трудно вам отказать. Я не сомневаюсь», что вы найдете слова, которые убедят Толю вмешаться в эту историю. Я не прошу его стать на мою сторону, я понимаю, что это невозможно. Но его корпоративность и чувство справедливости должны подсказать ему, как действовать по совести».

Наш разговор с Карповым сложился непросто. Он не хотел влезать в эту историю.

– Ты пойми, – говорил он, – я ничего не имею против Корчного. В данный момент – ничего. Я ему уже простил всю ту грязь, которую он навалил между нами. Но ты не учитываешь две вещи. Первое: мне не удастся ограничиться одним шагом; увидишь – придется сделать и следующий. – Он оказался прав: через некоторое время уже сам Корчной попросил Карпова поручиться за него перед властями. – Второе: ты обольщаешься насчет Корчного, ты знаешь его только с одной стороны; стоит ему распрямиться – и он опять проявит свою истинную сущность.

Но я был настойчив, да и Карпов чувствовал: как бы ни повернулось дело дальше, сейчас он обязан протянуть Корчному руку помощи, чтобы потом быть чистым и перед людьми, и перед собственной совестью.

И он позвонил при мне Батуринскому и сказал:

– Я только что увидал очередной газетный тычок Корчному. Эту кампанию пора прикрывать, поскольку она держится уже не столько на давних эскападах Корчного, сколько на амбициях его врагов.

– Да что ты! – воскликнул на том конце провода Батуринский. – Да разве ты не знаешь, что если позволить Корчному поднять голову…

– По-моему, Виктор Давыдович, – сказал Карпов, – я свое мнение выразил ясно: я против того, чтобы эта кампания продолжалась… – И положил трубку.

– Что же будем делать? – спросил я, полагая, что на этом этапе акция сорвалась.

– А ничего, – ответил Карпов, – потому что все уже сделано. Ты добился своего.

– Ты не мог поступить иначе.

– Это я понимаю. Как и то, что еще не раз и дорого буду за это платить.

Потом Корчной обратился ко мне снова: никто не хотел подписывать его характеристику на выезд. У меня не было такого права, но ведь дело было не в самой подписи, а в ответственности, которую человек при этом брал на себя. И я дал поручительство за Корчного. Как только ответственность оказалась на мне – все подписи появились незамедлительно.

Был ли в моем поступке риск?

Несомненно.

Я был убежден, что Корчной раньше или позже останется на Западе. Но надеялся, что он это сделает не сейчас же – не под мое поручительство. Не думаю, чтобы такой поворот событий грозил мне большими бедами, – не было таких постов и должностей, с которых меня могли бы снять, – но это было бы неприятно. Даже очень.

Он сбежал во время второй своей поездки, когда мое поручительство уже устарело.

Первую поездку – на Гастингский турнир – он использовал, чтобы вывезти свои записи и часть библиотеки. Во время второй – на голландский ИБМ-турнир – эвакуация продолжалась. Завершиться она должна была где-то на третьей или четвертой поездке, но тут случилось непредвиденное обстоятельство. Оно было связано с событием, которое будоражило в это время весь шахматный мир. Предстояла очередная всемирная шахматная олимпиада. Местом ее проведения был выбран Израиль. Команды арабских государств заявили категорически, что не поедут туда (напомню: шел 1976 год); мы поддержали их бойкот; нас поддержали некоторые соцстраны; возникла идея контролимпиады – и наши спортивные чиновники с жаром принялись разрабатывать эту жилу. Трактовать это можно лишь однозначно: грубое политиканство, примитивная социологизация спорта, попытка раскола шахматного движения ради карьеристских устремлений отдельных чиновников. Это видели и понимали все, но у нас (до гласности было еще десять лет!) называть вещи своими именами не было принято. И тут вдруг Корчной дает интервью (за язык его никто не тянул, но он любитель жареного, а поскольку дело было в Голландии, он решил, что может позволить себе быть откровенным), в котором называет все своими именами, выводя неблаговидные чиновничьи игры на поверхность. На следующий день к нему в гостиницу явился представитель нашего посольства и заявил буквально следующее: кто вам позволил говорить такие вещи? неужто вам мало недавних неприятностей? вы что же думаете – это вам просто так сойдет?.. Корчной перепугался, что его опять сделают невыездным и тем поломают все его планы, и явился в полицейский участок Амстердама с просьбой предоставить ему политическое убежище.

Разумеется, это был глупый шаг. Ну что ему стоило заявить, что он остается по творческим мотивам, как это делали до и после многие люди искусства нашей страны? При этом его отношения с государством – пусть и в компромиссном варианте – были бы сохранены. Тот же вариант, который импульсивно (и как всегда – не продумав последствий) реализовал Корчной, привел к полному разрыву с государством: в те годы подобные поступки квалифицировались у нас в стране, как измена родине; это считалось тяжелым уголовным преступлением и каралось – в зависимости от политической конъюнктуры – сколь угодно высоко.

Зная это, подогреваемый к тому же своей обычной манией преследования, убеждая всех (ну и себя в первую очередь), что агенты КГБ имеют задание его ликвидировать, Корчной первое время прятался дома у Йнеке Баккер – секретаря международной шахматной федерации, – съехал от нее со скандалом, затем такой же грязью закончилось его пребывание в ФРГ и т. д. Пошла веселая полоса его свободной зарубежной жизни!

Почему я рассказываю о нем столь подробно?

Есть множество людей в шахматном мире, с которыми я встречаюсь часто, борюсь против них за шахматной доской, но никакого влияния на мою жизнь они по сути не оказывают. Мы пересекаемся, но контакт у нас формальный; он фиксируется результатом либо каким-то делом. А с Корчным мы слиты в некую неразделимую целостность. И это выражается не только тремя грандиозными матчами на первенство мира, которые стали главным содержанием жизни каждого из нас на протяжении десяти лет. Есть еще множество мелких поразительных совпадений, которые известны только ему и мне, совпадений ничем не объяснимых, кроме незримых нитей, соединивших в одно наши судьбы. Упомяну только один из таких фактов. 25 июля 1976 года. Ровно в 10 утра Корчной вошел в полицейский участок Амстердама. Именно в этот момент – ровно в 7 вечера на другом конце земли – я вошел в токийском «Хилтоне» в номер к Роберту Фишеру.

Наш второй матч состоялся на Филиппинах – в Багио.

Если бы за полгода до этого мне или Корчному сказали, что так случится, мы бы не задумываясь ответили: никогда в жизни! Это можно было представить разве что в кошмарном сне. Ведь на проведение матча претендовали такие города, как Грац (Австрия), Тилбург (Голландия), Гамбург (ФРГ). Про Италию, Францию и Швейцарию только упомяну – их условия были значительно скромней, и шансов они практически не имели. Багио тоже было в заявке, но на клочке бумажки, под честное слово, в последний момент. Это было несолидно, несерьезно, и лишь оттого мы оба стали разыгрывать эту карту, – не столько, чтобы выиграть ее, сколько, чтобы сделать неприятное сопернику. Я хотел в Гамбург, Корчной хотел в Грац, но фехтовать друг с другом, гнать друг друга на выбранные нами варианты мы решили с помощью Багио. Этим воспользовался предложивший Багио Кампоманес – и обыграл нас обоих. Если бы кто-то из нас – я или Корчной – вовремя понял, что происходит, к чему идет, – и уступил бы полшага, – мы бы никогда не оказались в Багио. Но принято считать, что матч начинается задолго до официального открытия. Поэтому идет психологическая обработка соперника, демонстрация уверенности и силы, подбор обстоятельств, удобных для тебя и неприятных ему. О том, чтобы уступить хоть в чем-то, хоть малость – и речи нет! То, что в быту почитается как мудрость, здесь трактуется исключительно как проявление слабости. Неудивительно, что некто третий догадывается воспользоваться этим слепым упрямством и вот вместо привычных, обжитых европейских городов приходится играть бесконечно длинный матч в далеком дождливом и душном Багио.

История, как мы попали в Багио, стала известна очень широко и описана во многих книгах. Поучительный урок; наглядный, убедительный. Кажется, одного такого казуса довольно, чтобы не повторять подобных закулисных игр. Так нет же! – все повторяется опять. Сейчас, когда я делаю эту книгу, до очередного матча на первенство мира остался год; ФИДЕ выбрала местом проведения матча Лион – удобное, отличное место, прекрасные условия; но есть еще кандидатура далекой (а для прессы и болельщиков практически недоступной) Новой Зеландии, и Каспаров начинает игру против того же Кампоманеса в пользу Новой Зеландии… Не потому, что хочет туда поехать – еще чего! – просто это самая сильная карта в психологической войне перед матчем, которую он намерен как можно дольше разыгрывать. Обычный блеф. Но ведь и мы с Корчным блефовали кандидатурой Багио…

До этого я уже знал Филиппины, успел побывать на них. Не могу сказать, что успел их полюбить, но мне они понравились очень. Удивительно живописная страна, гостеприимные, добрые люди. Правда, я и в первый приезд, и во время матча ощущал, что они чем-то отличаются от нас, европейцев; за их предупредительностью угадывалась недоговоренность, какая-то иная, не наша глубина. Ощущалось, что они все видят и понимают не так, как мы, но они старались, чтоб мы этого не чувствовали. И я находил особую прелесть в их своеобразии и радовался, что они другие.

Я был готов к тому, что увижу и почувствую на Филиппинах, и мои ожидания подтвердились один к одному. Как и всегда в тропиках, в первый день испытываешь восторг от щедрой и красочной природы, но быстро наступает пресыщение, и, чтобы сохранить комфорт, начинаешь потихоньку прикрывать створки своей раковины, пока наконец не останется одна только мысль: скорее бы все это кончилось.

Грех жаловаться – нас приняли хорошо. Отличные номера в отеле «Террейс Плаца», просторная вилла, из окон которой открывалась чудесная, столь любимая мною глубокая панорама. Были и издержки, неизбежные в тропиках: сырость царила, сырость сочилась и проникала повсюду, от нее невозможно было спастись; если переставал носить какую-то вещь, уже через несколько дней она покрывалась налетом плесени; а как-то я дней десять не заглядывал в один из чемоданов, так там успела завестись мелкая живность, а в углах наметились даже самые настоящие грибы. Бывали и неповторимые впечатления. Так, например, в непогоду (а она была едва ли не нормой: мы угодили в сезон тайфунов) можно было видеть, как в зал нашей виллы (а он был всегда открыт – тропики!) вползает, клубясь, край облака. Словно живое существо, это маленькое облачко неторопливо проплывало по всему залу, делая как бы круг почета, при этом поочередно, не скрывая своего любопытства, изучая каждого из нас. А потом вдруг стремительно ускользало, догоняя свое материнское облако.

Море было недалеко, но добирались до него мы на машинах. Вода всегда была ласковой и почти неощутимой – тоже совсем иная, чем в наших морях; она дарила удовольствие, но не снимала усталости, не разбивала однообразия, в которое я был погружен едва ли не с первого для пребывания на Филиппинах. Поразительно! – но даже землетрясение и наводнение, которые мы там пережили, не выламывались из общего ряда, не разбивали размеренного, убаюкивающего ритма жизни.

Возможно, причина была не вне, а во мне самом. Сосредоточенный на борьбе, на игре, я был погружен в себя, в шахматы, которые не отпускали меня ни днем, ни ночью. Что-то в моем сознании оберегало этот хрупкий внутренний мир, экранировало, отражало впечатления. Наверное, это было нужно моей душе и моему телу. Обычно я доверяюсь им – их мудрости и способности к самопрограммированию, и, если мне удается понять их и поступать в согласии с ними, я никогда потом не жалею об этом.

Каждый матч имеет свое лицо. Каждый имеет какую-то черту, которая определяет это лицо, делает его единственным, незабываемым. Матч в Багио – самое склочное, самое скандальное соревнование из всех, в которых я когда-либо принимал участие. К счастью, моему сопернику почти не удавалось втянуть меня в дрязги, которые он без устали затевал; большую часть времени я умудрялся удержаться в состоянии стороннего наблюдателя (что еще больше распаляло моего соперника: ведь это я был целью его стрел; каково ему было видеть не только мое хладнокровие, но и убеждаться, что стрелы как бы облетают меня). Но иногда и меня цепляло. И чем дольше тянулся матч – тем чаще. Что поделаешь! – монотонность однообразных дней утомляла даже больше, чем трудные партии, а потом пошла полоса невезения – и она еще сильней ослабила мою защиту, и я поневоле стал близко к сердцу принимать каждый неправедный выпад из лагеря соперника.

Впрочем, «невезение» – объяснение слишком простое, чтобы быть истинным. Скорее, это была полоса, когда на естественную усталость (и физическую, и психологическую – что неотделимо) наложилось рожденное все той же усталостью ощущение, что дело сделано (а ведь впереди было еще столько борьбы), и я сбавил обороты. Были еще причины и субъективного характера… И такое надежное, почти завершенное здание победы вдруг затрещало, зашаталось, стало крениться… Счастье, что я успел собраться и подпереть его в самый последний момент.

Корчной начал создавать атмосферу скандала задолго до первой партии. Объяснять это только его плохим характером не буду. Ведь я знал Корчного давно и достаточно близко, знал, что он умеет быть и душевным, и терпимым; знал, что у него достаточно силы воли, чтобы всегда держать себя в руках, контролировать свои действия. Ведь прежде мы годами оставались в добрых отношениях; не то что ссор – даже размолвок у нас не бывало. А тут волна, да еще какая!.. Но достаточно вспомнить, что во всех матчах, в которых играл Корчной (а он играл немало), скандал был непременным атрибутом, скандал определял матчевую атмосферу – и все становится ясным: Корчной специально создавал атмосферу мордобоя, чтобы держать соперника в нервном напряжении, чтобы он не мог расслабиться, чтобы при одном взгляде на него, Корчного, соперника начинало бы трясти. При этом сам Корчной – уж мне ли его не знать! – внешне перевозбужденный до крайности, внутренне оставался спокойным, сосредоточенным только на игре.

Надо отдать ему должное: продумано все было отменно. Корчной только разогнал машину психологического пресса, а когда начался матч, передал кормило своей подруге Петре Лееверик. Надеюсь, читатель будет не в претензии, если я не стану давать этой даме характеристику, ограничившись упоминанием, что таковая была и цинично (и мастерски – не могу не отдать ей должное) исполняла свою неблаговидную роль. Как был бы я рад не упоминать о ней вообще! Но из песни слова не выкинешь, а эта дама умудрялась поднимать такую волну, что журналисты забывали о шахматах – околошахматная возня была куда интересней.

Еще до старта маршрут матча был усыпан колючками. В своих пред матчевых интервью Корчной не брезговал ничем – только бы вывести меня из равновесия. По его настоянию перед партией и после нее мы не обменивались рукопожатием. Словесное общение между нами также исключалось – только через судью. Наконец, он придумал играть в зеркальных очках, чтобы «защититься» этим от моего «гипнотического» воздействия. Шахматы, которые суть средство общения и взаимопонимания людей, Корчной превратил в поле вражды. Ни до, ни после я ничего подобного не знал. Надеюсь, судьба меня избавит от таких испытаний и впредь.

Матч начался тяжеловато. Мы приглядывались друг к другу, прощупывали, кто в какой форме; козыри выкладывать не спешили. Ведь матч – впервые в истории – был безлимитным. До шести побед. Предсказать его длительность не представлялось возможным. Предыдущий матч, в котором я побеждал в среднем в одной из восьми партий, не мог быть критерием. Там была другая цель: взять больше из двадцати четырех, – и последнюю треть матча я был озабочен только одним: как бы сохранить свое преимущество. Как выяснилось по ходу борьбы, это была ошибочная стратегия, и я за эту ошибку дорого заплатил. Но теперь-то были совсем иные условия, значит, и иная игра, и я не загадывал, как она сложится. Я знал одно: спешить нельзя. А там сама борьба покажет, в каком режиме ее вести.

Первая – ничья; вторая – ничья; третья – ничья…

Борьба тягучая, осторожная. Интересная не столько для шахматистов, сколько для психологов. Хотя во второй партии (черными) Корчной успел запустить пробный шар новинки, но я его переиграл. В третьей он впервые в нашей практике применил против меня защиту Нимцовича – и опять ничего не добился; мы согласились на ничью в лучшей для меня позиции (я имел лишнюю пешку)… Я видел, что Корчной не ждал такого начала. Он любит инициативу, диктат, прессинг, а вышло так, что ему пришлось бороться за равенство. Причем мне удалось добиться впечатления, что я переигрывал его достаточно легко – и это Корчного особенно злило.

Четвертая… Вот он, открытый вариант испанки, который, как я считал, должен был стать главным оборонительным оружием Корчного в этом матче! На четырнадцатом ходу он применяет продолжение, забракованное им же в первом томе югославской «Энциклопедии шахматных дебютов». Я опять разобрался, что за этим кроется – и опять ничья.

Свои новинки я пока приберегал. Нужно было втянуться в игру, почувствовать шахматы, себя в них, чтобы новинка была не сама по себе, а частью полнокровной, целостной игры.

Была и еще одна причина, почему я медлил с переходом в наступление: чтобы на качество игры не влияли посторонние факторы, вначале я должен был адаптироваться к психологическому давлению Корчного. А оно велось буквально с первой минуты первой партии, очень изобретательно, в разнообразнейших формах, практически без перерывов. На сцене его вел Корчной, в зрительном зале – его психологи и экстрасенсы, в пресс-центре – Петра Лееверик. От выходок Лееверик (она была неистощима на абсурдные протесты, которыми замучила организаторов и судей) меня старались оградить мои товарищи, потуги экстрасенсов мне были просто забавны, а вот к поведению самого Корчного приспособиться было непросто. Я уже не говорю о зеркальных очках (мало того, что они сами по себе неприятны на глазах человека, которого несколько часов подряд видишь перед собой, Корчной время от времени – когда я думал над ходом – ловчил так повернуться, чтобы световой «зайчик» ползал по доске или колол мне глаза). Сделав ход, он резко вскакивал, иногда специально стоял у меня за спиной, часто поправлял шахматы, судорожно дергал руками, швырял бланк… Что угодно – лишь бы отвлечь меня от шахмат, вывести из равновесия.

…И пятая – ничья.

Ах, эта многострадальная пятая! Она доигрывалась трижды. Я начал ее неудачно, потерял пешку, в домашнем анализе допускал дыры, да и за доской делал непростительные ошибки. Но то ли Бог был на моей стороне, то ли Корчной, ослепленный близкой победой, был недостаточно точен и энергичен. Но я проскочил через мат, а в безнадежном эндшпиле нашел этюдный выход. Когда Корчной это понял и вдруг увидел, что неотвратимая победа растаяла, как мираж, он пришел в неописуемую ярость и, чтобы хоть как-то досадить мне, довел партию до пата. Разумеется, это его право. Когда играют в шахматы во дворе, на пляже или в дружеской компании, – это всего лишь забавный эпизод. В серьезных же шахматах до этого никогда не доводят, как, скажем, и до мата – это одно из проявлений шахматного джентльменского кодекса. Но в этой партии, даже когда всем зрителям стало ясно, что на доске ничья, Корчной упорно продолжал играть, пока не получил права со злорадным видом объявить пат. Я понимаю: не сумев победить, он решил хоть как-то унизить меня, оскорбить, вывести из равновесия. Но мне от этого он показался только жалким, а гроссмейстеры, бывшие на матче, единодушно его осудили. Есть неписанные правила, которые нельзя безнаказанно переступать.

Как известно, от ошибок не застрахован никто. Ведь ошибка – это не обязательно плод глупости; она может появиться, например, как плата за риск или за красоту (за счет простоты), или как результат плохого самочувствия, когда ты объективно не в силах соответствовать меняющимся сложным обстоятельствам. В любом случае – это повод для самопознания, повод, чтобы взглянуть на себя трезво, непредвзято, внести коррекцию в свои действия, а может, и во взгляд на себя.

Я никогда не делал из ошибок трагедию, тем более – не пытался винить в своих ошибках других. Готовность платить за все, что совершил – и доброе, и дурное, – я всегда считал едва ли не важнейшим показателем состояния души.

И к своей игре в пятой партии я именно так и отнесся. Мол, нет худа без добра. Теперь я знал, что выжидательная тактика против Корчного – гибельна; знал, что теоретически он подготовлен очень хорошо, но физически и психологически далек от оптимума. Значит, если отказаться от игры на второй руке, резко увеличить густоту каждого хода, да еще и перенести тяжесть борьбы на последний час игры – Корчной может не выдержать напряжения. А там уж только от меня будет зависеть, смогу ли я использовать его неминуемые ошибки.

Обычный урок; нормальные выводы. Я не сомневался, что и Корчной извлечет какие-то подсказки из пятой партии – уж больно она была поучительна.

Но я ошибся. Видимо, разочарование Корчного было столь велико, что отрицательные эмоции взяли верх над его разумом. Нетрудно представить, как, возвратившись в гостиницу, он снова и снова перебирает партию в памяти ход за ходом, не понимая, как мог вот здесь пойти столь слабо, и здесь выпустить, и там не воспользоваться моей оплошностью… Такая оценка не только бесплодна, она еще и вредна, потому что искажает истинные масштабы, не дает возможности правильно оценить ни себя, ни соперника. Ведь одно дело – домашний анализ в спокойной обстановке, и совсем иное – игра. Во время партии на тебе лежит огромный груз всевозможных обстоятельств, причем тикающие часы – это еще не самая тяжкая ноша. Именно поэтому мы играем в полную силу лишь в те редкие моменты, когда, увлеченные процессом борьбы, сливаемся с партией настолько, что все остальное как бы перестает существовать. Вот почему так важна психологическая подготовка: она снимает с игрока внешахматный груз.

Все это было известно Корчному не хуже, чем мне. Его практический опыт огромен. И достаточно было ему вспомнить сходные эпизоды из своей же практики, как все сразу же стало бы на места.

Но, видать, эмоции взяли верх. В таком случае звучит сакраментальное: «Я не мог так сыграть; находясь в ясном уме, – не мог». А там уж и следующий ход рядом: «Но, если я так сыграл, значит, на мое сознание кто-то воздействовал, кто-то его подавлял…»

Так на авансцене матча появилась проблема моего психолога профессора Зухаря.

Не знаю, кому первому это пришло в голову, но идея его негативного воздействия на Корчного была воспринята в лагере соперника с невероятным энтузиазмом. Самое удивительное, что Корчной искренне в нее уверовал и тем, конечно же, создал самому себе дополнительные трудности: во время игры он теперь не мог не прислушиваться к себе, не мог не думать – мешают ему или нет.

Зухарь не входил в мою группу, но он приехал в составе советской делегации, потому что я рассчитывал на него. Шахматная партия является результатом множества векторов, и среди них психологические – далеко не самые последние. Я это всегда понимал и всегда старался учитывать, но часто получалось совсем не так, как хотелось. Все-таки в шахматах самое главное – сами шахматы, и, когда они меня захватывали целиком, все остальное, естественно, выходило из-под контроля. А между тем нужно следить за своим состоянием и за состоянием соперника, чтобы вовремя (если внешахматные обстоятельства начнут влиять на игру) внести в свои действия коррективы. Именно в этом я рассчитывал на Зухаря – на его совет и подсказку, если я из-за своей занятости шахматами что-то упущу.

Был у меня на Зухаря и конкретный расчет. Матч предстоял длинный; как ни готовься, в какой-то момент утомление догонит непременно; не знаю, как оно действует на других, а у меня при утомлении в первую очередь ухудшается сон, который – и так не раз бывало – при переутомлении пропадает совсем. А Зухарь как раз специалист по сну, это его кусок хлеба. К службе он не был привязан; помочь – готов; так отчего же не воспользоваться любезностью такого полезного человека?

Чтобы получить материал, психолог должен наблюдать. Зухарь выбрал место, которого он мог одинаково хорошо видеть и меня, и Корчного, и там сидел практически не поднимаясь: он очень серьезно отнесся к своей роли. И вот кто-то решил, что он телепатически воздействует на Корчного…

Я понимаю своих противников: если бы не было Зухаря – его нужно было бы выдумать. Уж если они додумались заявить протест по поводу йогурта, который мне приносили во время партии (я практически не пью кофе), то Зухарь был для них золотоносной жилой.

Для журналистов и болельщиков две-три ничьи подряд – независимо от их содержания – уже скука; им только победы или поражения подавай; редко кому интересно качество партий; очко! – вот что понятно каждому, даже если с шахматами он знаком лишь понаслышке. А когда нет побед, любой скандал – уже лекарство от скуки.

Мадам Лееверик повела наступление сразу на всех фронтах: официальные заявления организаторам, жюри и судьям шли одно за другим. (Она требовала либо убрать Зухаря из зала совсем, либо пересадить его подальше, чуть ли не на галерку, – требовала, хотя не имела на это никаких оснований, и официальные лица снова и снова терпеливо это ей разъясняли.) Журналистам это же преподносилось уже в живописных и драматических тонах; наконец, в зале к Зухарю подсаживались и старались отвлечь разговорами, хождением, «нечаянно» толкали. Но он понимал, что ему наносят удары, которые рикошетом должны были бы попадать в меня, и умело гасил эти удары, и нес свой крест с терпением и мужеством.

Шестая – ничья; седьмая – ничья… Чтобы показать, как он относится к присутствию Зухаря, Корчной, едва сделав ход, тут же убегает со сцены. Правда, к концу партий ему становилось не до беготни – приходилось сидеть за доской, не вставая. Не помогло – наконец-то моя победа. Непростая, очень непростая. Я применил давнюю домашнюю заготовку; Корчной задумался минут на сорок. Надо сказать, что в этом матче, встретившись с неожиданностью в дебюте, он искал продолжение не сильнейшее, а такое, какое мы не могли бы, с его точки зрения, подготовить дома. И вот через сорок минут он делает ход, который мы не предугадали. У меня в тот момент состояние было довольно противным: заранее подготовить новинку, застать ею врасплох – и не предусмотреть первый же ответный ход…

Первые четверть часа я потратил на то, чтобы оправиться от этого психологического удара. Потом успокоился. Моя позиция все равно лучше; есть жертва пешки – очень перспективная… Подумал – и пожертвовал. Соперник жертву принял. Тогда я стал давить, пока дело не кончилось чистым матом на доске.

И опять пошла волна: разве это Карпов выиграл? Это Корчной проиграл из-за воздействия Зухаря!..

Победа принесла удовлетворение – все-таки мне удалось красиво это проделать! – но не сняла напряжения, которое нарастало во мне с каждым днем. Я не мог освободиться от ощущения неустойчивости, ощущения колеблющихся весов. Победа – хорошо, но ведь предстояло еще пять раз победить! – и, если каждая будет, как эта, из восьми партий… Игру нужно было ломать более решительно, но пока не был готов к этому.

И в десятой партии это сказалось. В открытом варианте испанки я применил новинку, связанную с жертвой фигуры – 11.Kg5!. (Журналисты приписали ее авторство Михаилу Талю, но справедливость требует назвать истинного автора – моего секунданта Игоря Зайцева.) Корчной выдержал этот тяжелейший удар, защищался блестяще, а вот я использовал далеко не все свои возможности. Сразу не получилось – и я как бы смирился, и не стал искать победу.

Тут бы взять тайм-аут, но я не угадал, отправился на игру. Не играл – присутствовал на сцене. Вроде бы все делал правильно, по науке, но без энергии, без попыток слиться с позицией, чтобы постичь ее суть. Все вроде бы видел, но выбирал только «крепкие», «надежные» ходы. Когда видел комбинации – обходил их, ощущая, что не то у меня состояние, чтобы наполнить эти комбинации жизнью. А потом и вовсе куда-то провалился. Стал пропускать один за другим удары, причем принимал их с такой несвойственной мне покорностью, что, когда увидел, что пора останавливать часы, испытал нечто похожее на облегчение. Кончилась эта мука, это тупое сидение за доской.

Тайм-аут, который я все же взял после этого, не принес облегчения. Все нужно делать вовремя! Отдохни я при первых же признаках утомления (первым пропадает аппетит к игре), может, мне бы и хватило двух-трех дней, чтобы ощутить себя в норме. Отдых не принес мне облегчения. Идя на следующую партию, я не чувствовал не только азарта, но и обыкновенного желания играть. Уговаривать себя: соберись! ты должен! – не самый лучший выход. Я понимаю, когда спортсмен собирается на прыжок, на подход к штанге – на разовое усилие; а собраться на пятичасовое предельное интеллектуальное усилие… Кто верит в это – занимается самообманом. В шахматы играть трудно, но хорошо в них играть можно только легко, естественно, чтобы не выжимать из себя ходы, чтобы игра лилась из тебя, как песня.

Короче говоря, следующую партию я как-то отсидел. Если бы Корчной понял мое состояние – мне бы несдобровать. Но я удачно имитировал желание немедленно реваншироваться, собранность, уверенность и напор, он думал только об одном: сдержать меня, уравнять партию, и, когда добился этого, не скрывал удовлетворения.

Пронесло…

Но я знал, что это только отсрочка. Кризис не мог длиться вечно. Напряжение вот-вот должно было достичь точки, когда произойдет взрыв. А там либо перекристаллизация и взлет к новому качеству (к себе! к себе, очистившемуся от выгоревшей в огне усталости), либо… неблагодарный труд по собиранию себя из кусочков, по восстановлению своей целостности. Делать это по ходу матча, противостоя безудержному напору Корчного… Лучше совсем не думать, что придется, быть может, пройти через такое. Потому что воображать такое куда тяжелей, чем делать. Ведь действуя, добиваясь маленьких успехов, о которых, кроме тебя, никто не знает, все-таки укрепляешься ими, подпитываешь надежду. А страх, рожденный переживанием возможной неудачи, опасней самого жестокого реального поражения.

Перелом произошел в тринадцатой партии. Ни до, ни после – в процессе. Во время игры. Я сел за столик в одном качестве, поднялся из-за него – в другом. Причем перелом я ощутил не в тот момент, когда ломалось, а после, уже задним числом, когда уже все произошло, – и я вдруг понял, что вижу все окружающее другими, прежними, докризисными глазами: все вокруг было ярко, отчетливо, интересно. И как закончится эта партия, – мне вдруг стало очень интересно. А уж, что в следующей я сыграю хорошо, в полную силу, – у меня и вовсе не было сомнений.

Вот так вдруг. Мотало, мотало где-то в омуте, на самом дне – и вдруг выбросило на поверхность. Молодец, что хватило мужества вытерпеть, не ломать себя, отдаться течению, похвалил я себя. Кстати, наступление кризиса Зухарь прозевал, и отчего он случился, тоже не смог разобраться. Он видел: происходит что-то ненормальное и пытался залезть мне в душу с помощью психоанализа, но я этого не люблю и потому пресек сразу. Сон пока был нормальным, значит, его время еще не пришло.

А началась тринадцатая, как и предыдущие. Я играл без желания, отстранение, словно партия была отделена от меня стеклом. Вроде бы все делал правильно – но все время чуть-чуть опаздывал. Причем замечал это задним числом. Крохи опозданий складывались, я все заметней не поспевал за мыслью соперника… И вдруг словно проснулся. И увидел ситуацию как бы со стороны – свое покорное ожидание, когда мне забьют еще один гол…

Исправлять положение было поздно, вернее – почти поздно. Почти – только потому, что у Корчного был уже цейтнот. Я решил воспользоваться этим, неожиданно для него поломал игру, раскрыл своего короля и пустился во все тяжкие. Корчной этого не ожидал, замешкался, и я использовал ослабление его пресса на все сто процентов: стал быстро-быстро вылезать из-под пресса, почти вылез… Партия была отложена, конечно, в скверной для меня позиции, но не без шансов спастись.

Как вы понимаете, и этот рывок на финише партии, и этот оптимизм были продиктованы моим новым состоянием, и Корчной был первым, кто его почувствовал, и потому долго раздумывал, какой ход записать, все не решался… Ведь он уже знал, что доигрывать ему придется с новым человеком, и он должен был учитывать не только особенности позиции, но и мою вероятную трактовку ее.

При анализе я убедился, что у меня есть шансы спастись, но не более чем шансы. Но я уже без страха смотрел в глаза вероятному проигрышу. Во-первых, думал я, мы еще поборемся, а во-вторых, в следующей партии я ему сам покажу, как у меня поставлен удар.

Итак, я был готов к самому неприятному доигрыванию – и вдруг Корчной берет тайм-аут. Значит, пока не нашел ясного пути к выигрышу и хочет это сделать наверняка. Ладно. Он себя убеждает, что тайм-аут продиктован производственной необходимостью, а я чувствую, что дело в другом: в нем проклюнулась неуверенность. Значит, начинает сдавать…

Доска, на которой мы раскачивались, резко пришла в движение. Я летел вверх, он падал вниз. Но пока никто, кроме меня и Корчного, этого не знал.

Четырнадцатую партию я провел в лучших своих традициях. В дебюте – новинка, затем, используя полученную инициативу, – неспешная, точная, подводная игра, отбирающая поля у его фигур, обрекающая его на томительное состояние ожидания, где и когда я ударю; и наконец – под занавес – получите смертельный укол. Партия тоже была отложена, но сомнений в ее исходе не было.

И вот доигрывание. Ладно, думаю, одну проиграю, другую выиграю, но инициатива уже моя, я ее не выпущу, так что все прекрасно складывается.

Но сел доигрывать четырнадцатую в боевом настрое. Как звучало в фильмах моего детства, на которых я был воспитан: русские не сдаются! Я опять рассчитывал на цейтнот. У меня было много времени, у Корчного – мизер, но я не стал гнать лошадей, решил его немножко помучить. Когда сделали очевидные ходы – перестал играть. Ведь у меня было в запасе целых сорок минут против его полутора. И минут десять из этих сорока я потратил просто так – ни на что: пусть потерзается. Потом четверть часа считал (у меня была на примете непритязательная ловушка, я на нее не очень рассчитывал, но – чего не бывает! – решил соперника подвести к ней: а вдруг впопыхах поверит блефу). Корчной видит, что я что-то знаю и готовлю – и сам впился в доску, буквально грызет ее взглядом. Потом я не спеша пошел – он мгновенно отвечает, я опять не спешу – он не тянет с ответом ни секунды; я делаю вид, что нападаю на пешку; он чует: что-то не то, но времени нет, секунды бегут… он задергался – и защитил пешку ферзем. И тут же мышеловка захлопнулась: ферзь оказался пойманным.

Вместо победы – поражение… Корчной был потрясен. Ведь через полчаса предстояло второе доигрывание – и второе поражение подряд… Я думал, что на второе доигрывание он не пойдет, но он вышел, вероятно, чтобы показать, что спокойно принимает удар судьбы. Он даже улыбался. Могу представить, чего ему стоила эта улыбка.

3:1

Не было ни гроша, да вдруг алтын.

Как дальше ставить игру?

Если рассуждать, как у нас говорят, по-простому, по-рабочему, следовало воспользоваться тем, что соперник дрогнул и потерял равновесие, и давить, давить – добивать… Но были два обстоятельства, которые нельзя было не учитывать. Первое: новая ситуация в матче и для меня была неожиданной; мне нужно было вжиться в нее, освоить ее – подтянуть тылы, чтобы не зарваться. Во-вторых, не следует забывать, что действие равно противодействию; если одних удары судьбы повергают, то других – закаляют, мобилизуют, заставляют действовать на пределе их возможностей; и Корчной – насколько я его знаю – относится именно к этой категории.

Поэтому я не стал форсировать события, продолжал играть как ни в чем не бывало, уверенный, что поднимающаяся во мне волна сметет соперника своей логической силой.

Так и случилось в семнадцатой партии. В ней ничто не предвещало ярких событий. Защита Нимцовича. Я пожертвовал – и мое положение стало получше; но промедлил – и получше стало у Корчного. Я видел, как он воодушевлялся, наращивая преимущество, обкладывая мою позицию, нанося все более тяжелые удары, но – повторяю – во мне была такая уверенность, что мне были почти безразличны и его настрой, и его действия. В таком состоянии невозможно проиграть, потому что тебе открыта сама суть игры, и ты делаешь безошибочные ходы не потому, что все точно посчитал, а потому, что не можешь иначе.

И вот – опять у Корчного сильнейший цейтнот, я чувствую: пора, – бросаю ему на съедение свои пешки, и маленьким мобильным отрядом: два коня с ладьей, поддержанные самим королем, – устремляюсь прямо на короля соперника. Прием древний как мир: в нужный момент в нужном месте нанести удар всеми наличными силами. Он и опомниться не успел, как я ему влепил красивейший мат двумя конями: один конь короля заблокировал, второй – нанес удар. Сколько шахматистов мечтают хоть раз в жизни реализовать нечто подобное на доске! Но чтобы такое в матче на первенство мира…

Вот теперь он сломается, решил я, почему-то забыв, что и в предыдущем матче с Корчным я тоже вел поначалу 3:0, и тоже считал, что матч выигран, а какой тяжкий путь, как выяснилось после этого, мне еще предстояло пройти.

Как описать вторую половину матча? какими словами? Если бы в это время, когда я красиво выиграл, когда я был на подъеме и ощущал, как сила и уверенность с каждым днем все прибывают во мне, – если бы кто-то сказал, что матч продлится еще пятнадцать партий и я растеряю все, что имею: и инициативу, и игру, и даже счет сравняется, и я буду стоять в одном шаге от проигрыша матча… – разве бы я мог поверить во все это? Разве я мог представить, что все это мне придется пережить, причем не единовременно, а растянутое на много ужасных дней?.. Это достойно отдельной книги, глубокого и поучительного психологического исследования. Но я этот урок усвоил плохо. Через шесть лет, играя первый матч с Каспаровым, я допустил те же ошибки, за которые и расплачиваюсь по сей день. Что это – судьба? Плата за консерватизм, диктующий веру в естественность и логику событий? Точного ответа я не знаю до сих пор, из чего следует, во-первых, что во мне еще достаточно сил, чтобы поднимать перчатку, которую снова и снова бросает мне судьба, чтобы снова и снова доказывать верность себе, своей натуре, какой бы – хорошей или плохой – она ни была; и во-вторых, это значит, что мне еще не раз придется доказывать свою способность держать удар. Ну что ж – я готов. И лишь об одном мечтаю: чтобы это испытание было мне интересно как можно дольше. Чтобы тот день, когда я, проснувшись, вдруг решу: да ну их на фиг! надоело все; буду жить, как другие, как все, – чтобы это утро пришло ко мне как можно позже.

Второй половине матча предшествовал перерыв. Корчной сорвался с тормозов, и, раздавая налево и направо интервью, одно скандальнее другого, умчался из Багио в Манилу, и уже там винил меня и организаторов матча во всех смертных грехах и грозился, что матч прервет. Разумеется, я в это не верил. Призовой фонд был достаточно велик, и, чтобы его получить даже в случае проигрыша, Корчной обязан был матч доиграть. Или сдать. Второе было исключено: Корчной – боец. Этого у него не отнимешь.

Мне оставалось одно – ждать.

Над Багио гуляли тайфуны. Скучища страшная. Каждый день неотделим от предыдущего. Я понимал Корчного: он увидел, что я поймал свою игру, и хотел пересидеть эту полосу, заодно сбив меня с ритма и темпа. Я настраивался на философский лад, насколько это возможно, когда ощущаешь, как лучшие твои дни уходят бесплодно, но досада грызла, понемногу делала свое черное дело.

Дипломатические контакты (точнее – игры; даже – торги) с секундантами соперника не прерывались ни на день и закончились забавным обменом: профессора Зухаря на зеркальные очки Корчного. Две болезненные занозы были вырваны из тела матча. Кажется, что еще надо? Только играй…

Но появился Корчной – и с ним двое боевиков из секты «Ананда Марга»: Стивен Двайер и Виктория Шепард.

Я не люблю чертовщины; тем более – сваливать свои неудачи на чертовщину мне кажется просто пошлым. Но столько было разговоров вокруг этих двух террористов, столько раз мои последующие неудачи увязывали с их парапсихологическим воздействием, что я – как мне кажется – просто не имею права обойти эту проблему молчанием.

Если судить непредвзято, последующие две-три недели я был в отличной форме. Я чувствовал в себе силу. Я хорошо видел шахматную доску. Я отлично считал варианты и угадывал замыслы соперника. Я ставил партии уверенно и прочно, и вел их к неотвратимой развязке. Но в самый последний момент со мною происходило нечто необъяснимое – я выпускал игру. В ситуации, когда нужно остановиться, – я продолжал идти вперед; когда нужно было собрать себя в кулак для решающего удара, – я делал спокойные, «полезные ходы»; а то вдруг на меня нападала слепота, и я проходил мимо таких ходов, которые разглядел бы любой перворазрядник. И что самое обидное – все эти чудеса я начинал творить в критические для партии минуты…

И все же, полагаю, главным виновником такой игры был не кто-то со стороны, а я сам. Думаю, все куда проще. Просто я перегорел в ожидании продолжения матча. Просто я уверовал; при таком перевесе и такой отличной форме для быстрого завершения матча достаточно технического исполнения. В который уже раз я прежде времени пережил будущую победу – и мне стало нечем ее наполнить.

Что же до Двайера и Шепард, то их присутствие было куда важней для Корчного, чем для меня. Я-то полагал, что человек со столь критическим умом, как у Корчного, не может принимать все эти оккультные штучки всерьез. «Эта парочка для него – вроде булавки, думал я; он держит их, чтобы покалывать меня, раздражать, отвлекать от игры; я не буду реагировать на них – и это уязвит Корчного почище любой иной моей реакции».

Но несколько лет спустя я выяснил, что все было не так просто. Оказывается, воздействием на меня функции этих умельцев далеко не исчерпывались. В их обязанности входила и психологическая обработка Корчного. Вот короткий рассказ свидетеля, известного швейцарского адвоката Албана Брод-бека, который в следующем матче был руководителем делегации Корчного.

«Я долгое время не мог понять, зачем цивилизованному человеку общаться с шаманами-проходимцами. Я не раз спрашивал об этом Корчного, но он старался избегать прямых ответов, уклонялся, говорил общими словами, мол, они ему помогают обрести уверенность и силу. Но однажды я зашел в его апартаменты, не ожидая встретить там посторонних, и увидал зрелище, которое меня поразило. Корчной, одетый в восточные одежды, исполнял ритуальный танец. В одной руке у него был нож, в другой апельсин, который, как мне объяснили участники этого действа, олицетворял голову Карпова. И вот Корчной после каких-то па и заклинаний должен был ножом пронзить этот апельсин… Я был поражен и высказал Корчному все, что думаю по этому поводу. Но Шепард, которая руководила ритуалом, сказала, что Корчной самоутверждается таким образом, аккумулирует в себе пространственную энергию…»

Полагаю, нечто подобное происходило и в Багио.

Но мне до всего этого не было дела. Я ощущал в себе силы, я должен был победить – и чем скорей, тем лучше. По себе я чувствовал: еще три-пять партий – и управлюсь. И вот восемнадцатая: имею преимущество, давлю, должен победить – ничья. В следующей выдержал стойку, и в двадцатой – опять пошел вперед. Опять имею преимущество, опять давлю, выигрышу просто некуда от меня деться; достаточно при откладывании записать нормальный ход – и победа; а я записываю черт-те что – и ничья. А дальше срабатывает известный закон: если в стопроцентной ситуации не забиваешь гол ты – через минуту в контратаке его забивают тебе. Вдруг – проигрываю…

Моя команда расстроилась, но сам я не испытывал ничего, кроме легкой досады. Промежуточный счет не имел значения. Куда важнее, что я чувствовал в себе силу, и уверенности во мне не убавилось. И уже в следующей партии я бросился реваншироваться. И почти прибил. Ну что мне стоило остановиться, когда был сделан контрольный ход? Выигрыш был на доске. Ну посидел бы дома, придумал бы отличный план; а может быть, и доигрывать не пришлось – у Корчного не было шансов на спасение. Но я завелся. Он ходит – я хожу, он ходит – я хожу, он ходит… Короче говоря, когда я очнулся, – в моих сетях было пусто.

Вот когда у меня пропал сон. И впервые на этом матче я обратился за помощью к Зухарю. Поражения не так терзают, как неиспользованные возможности. Ведь сыграй я в последних партиях нормально, – матч был бы уже завершен. Я не понимал, что со мной происходит. Я анализировал каждое свое действие, ход своих мыслей – и не находил себе оправдания. Правда, сомнения в исходе матча еще не родились, но и самоедства хватало, чтобы выбить меня из колеи. Нужно было как-то отвлечься, забыть о дурацких бесплодных мыслях, нужно было хорошо спать, спокойно готовиться к очередной партии и уверенным выходить на игру. Но прежде всего – спать. А сон пропал.

Я промучился полночи и позвал Зухаря. Он колдовал-колдовал надо мной – тщетно. Следующий день я ходил как ватный, ночью не стал испытывать судьбу, попросил Зухаря сразу браться за дело. И опять все зря. «Извините, – сказал он, – я не в силах быть вам полезным. Ваша нервная система не уступает моей, так что если желаете, – могу обучить вас своим приемам. Но усыпить – не могу». А таблетки были для меня табу – шахматы их не прощают.

И опять пошли ничьи. Двайер и Шепард исчезли с горизонта – по требованию судей и организаторов они были выдворены службой безопасности не только из зала, но и из гостиницы. Друзья мне рассказывали об этом, видимо, рассчитывая успокоить, но я отмахивался с досадой. Я знал, что все дело во мне, только во мне. И я бился мыслью и все не мог понять, – почему, почему, почему я не могу реализовать свое несомненное игровое преимущество?!..

И вдруг – в двадцать седьмой – победа. Причем в какой момент! я уже прогорел к этому времени, и где-то посреди партии почувствовал себя совершенно пустым, и Корчной это видел и уверенно шел к победе… Но он перестарался. Он слишком хотел победить, а я был хладнокровен. Повторяю: во мне уже выгорело все, что могло гореть, и я спокойно рассчитал, что бросок соперника придется как раз на его цейтнот, и все крохи сил, что у меня остались, я сберег на последний час игры. И все решил несколькими спокойными, точными ходами.

Еще шаг, еще один раз выиграть – и матч сделан. Но я не знал, не представлял, в этот момент не видел, как сделать последний шаг.

Нечаянная победа, победа, к которой я шел так долго и уже не чаял ее добыть, победа, которая упала ко мне вдруг счастливым подарком, не обманула меня. Правда, я надеялся, что она меня хоть в какой-то степени наполнит. Но этого не случилось, и тогда передо мной встала проблема: как же играть дальше? Ведь такую отличную форму, столько прекрасных шансов не смог реализовать; так на что же я могу рассчитывать, будучи опустошенным? В нашем лагере был праздник; долгое сидение в Багио всем так надоело, ребята предвкушали скорый отъезд; а я постарался уединиться, чтобы не портить им хороший вечер. Ведь все равно никто не мог бы мне помочь. Даже подсказать – что делать, как быть дальше, – мне бы не смог никто.

Следующую партию проиграл, но не расстроился – я ждал этого. Потом из-за тайм-аута сложился целый недельный перерыв, но он меня не выручил. Я ходил пустой, и, когда опять сел за доску, – мне нечем было играть. Опять поражение, второе подряд; потом удалось сделать прокладку – слепил ничью; потом проиграл снова… Как давно это было – то счастливое время, когда я вел плюс три! Теперь счет сравнялся, стало 5:5, и никто не мог поручиться, что будет завтра.

Знаете, чем отличается игрок от неигрока? Если проигрывает подряд неигрок, он разваливается на куски и сдается; если проигрывает раз за разом игрок, – он продолжает идти вперед, потому что знает, что серенькая полоска где-то кончится и опять начнется светлая, и начнется его игра.

Теперь ликовал лагерь Корчного, пресса дружно меня хоронила. Я действительно стоял на краю, но в отличие от всех остальных я чувствовал, что волна Корчного уже прошла, а моя опять начинает подниматься. Нужно было еще самую малость переждать, чтобы моя набрала массу, накопила инерцию, стала неодолимой – и я решил оставить шахматы и махнуть на один день в Манилу. Это была идея моего друга космонавта Виталия Севастьянова. 250 километров на машине в одну сторону, встречи с друзьями, трехчасовое яростное «боление» за наших ребят на баскетбольном матче, потом 250 километров обратно. В другое время после такой поездки я был бы мертвый, а тут меня словно обмыли живой водой. На тридцать вторую партию я пришел уверенный и спокойный. Корчной едва взглянул на меня – и его не стало. Если неделю за неделей видишь перед собой одного и того же человека, то с первого же взгляда угадываешь в нем и состояние, и настроение. И Корчной понял все; даже прежде меня понял, что эта партия будет последней. И я прочел это в его мгновенном, тут же отведенном взгляде.

Эту партию я исполнил так, как хотел бы играть всегда: спокойно, без эмоций, легко и непринужденно. Я видел всю доску, я контролировал игру от начала и до конца; я сразу видел дальнейшие ходы и проверял их только затем, чтобы глупый случай не нарушил неумолимого шествия судьбы. Я не торопил событий, и поэтому в основное время партия не была закончена. Но выигрыш стоял на доске. Дома мы внимательно поглядели ее – шансов на спасение Корчной не имел. В шутку был объявлен конкурс на невыигрывающий вариант за белых. Я, правда, помнил, сколько сотворил на этом матче «чудес», но чувствовал: все они в прошлом – и в первый раз за последние недели заснул мгновенно, едва голова коснулась подушки.

Я знал, что доигрывания не будет. Так и случилось. Но Корчному не хватило души, чтобы завершить этот матч красиво. В записке арбитру он написал, что не имеет возможности продолжать партию. Это – вместо честной сдачи. Он как бы оставлял крючок, чтобы утверждать, что матч не был завершен, чтобы перепоручить дело юристам, которые пытались разыграть эту пустую карту в последующие годы.

Мне жаль, что Корчной так смалодушничал. Ну – я еще могу понять – во время матча, в пылу борьбы, в ажиотаже человек иногда перестает отдавать себе ясный отчет в совершаемых поступках. Но потом – когда кончилось, когда страсти остались позади, и вдруг просветленным умом осознаешь, что это всего лишь шахматы, только шахматы, игра, символизирующая мудрость и благородство, – неужели и тогда не хочется отбросить все суетное, земное и отдать им честь за все то, чем они осмыслили и украсили нашу жизнь? Тем более, что наша потрясающая борьба, если отбросить всю налипшую на матч грязь, заслуживала красивой и благородной концовки.

Кстати, три года спустя, проиграв мне очередной матч в Мерано, Корчной завершил его собственноручной запиской такого содержания: «Я уведомляю в том, что сдаю без возобновления игры восемнадцатую партию и весь матч, и поздравляю Карпова и всю советскую делегацию с прекрасной электронной техникой. Корчной». Я бы его понял, если бы играли две электронные машины: Карпов и Корчной, а мы бы сидели где-то позади или даже за сценой и подсказывали им ходы и оригинальные планы. Но, слава Богу, если такое будет, то еще очень не скоро, и какое имеет значение, во что заглядываешь, готовясь к очередной партии, – в электронный компьютер или в том югославского «Информатора».

В Мерано Корчной был уже не тот.

Апломб прежний и злость та же, а вот сил стало поменьше. На технике, на опыте, на подготовке, которая у него, как всегда, была на высочайшем уровне (и на моих ошибках, на моей расслабленности), он какое-то время держался, а иногда, собравшись, выдавал и отличные партии. Но это были всплески на начинающей мелеть реке. Я это понял, едва начался матч в Мерано. Десять лет он был моим неизменным игровым соперником – и вдруг я открыл, что это уходит из моей жизни. Не скрываю: тогда я был этому рад; и лишь со временем, когда осознал, что Корчной больше никогда не попытается меня одолеть, ощутил, что моя жизнь с его уходом стала беднее. Подумать только! – всего семь лет назад – считая от сегодняшнего дня – я полагал, что наконец-то возле вершины не осталось никого… Каспаров уже был, он уже терпеливо взбирался, продираясь сквозь тернии, я знал о нем, наблюдал его сверху, но он мне казался таким маленьким и таким еще далеким…

Мерано я вспоминаю с нежностью и с удовольствием. Природу, людей, организацию соревнования, которую, как мне кажется, невозможно превзойти. И победа была красивая, безоговорочная, быстрая – 6:2 в восемнадцати партиях – небывалое преимущество в истории матчей на первенство мира.

Видимо, и Корчной понял, что его лучшее время ушло, и поэтому в следующем цикле он решил сойти с круга. Это случилось в Лондоне, в матче с Каспаровым. Поначалу Корчной повел и в счете, и в игре, но в середине матча, очевидно, вспомнил, что так можно доиграться и до матча со мной. И тут его словно подменили. Это была тень Корчного. Но я не хочу быть категоричным и не собираюсь его судить. В шахматах может случиться что угодно (я помню свою игру в Багио!). Одни считают, что он уже не хотел на меня выходить, другие – что Каспаров его раскусил и подобрал к нему ключ. Все может быть. Но вот одна маленькая деталь меня смущает. Корчной всегда ненавидел своих соперников по матчам, а если проигрывал им – оставался врагом на всю жизнь; с Каспаровым же, несмотря на сокрушительное поражение, он остался в прекрасных отношениях. И если вспомнить, что в его практике уже был прецедент, когда он уступил Петросяну право играть матч с Фишером… Впрочем, это их дело – дело их совести.

Когда делить со мной стало нечего, он помягчел, убрал колючки. Можно сказать, наши отношения нормализовались. Мы даже играли в бридж. Но ненадолго его хватило! Достаточно было нашим дорожкам пересечься в острой ситуации, как он показал себя в прежнем виде.

Это случилось в Брюсселе, в 1986 году. Я претендовал в турнире на первое место и, чтоб завоевать его, должен был непременно выиграть у Корчного.

Это был мой последний шанс. Я хорошо настроился, но выказал это не сразу: у меня были черные. Я выждал, чтобы Корчной проявил свои намерения, и, когда он показал, что хочет только ничью и уже настроен на ничью, я стал играть резко, резче чем обычно.

Корчному это не понравилось. Моя игра застала его врасплох, но защищался блестяще и почти уравнял позицию. До полного равенства ему оставалось сделать несколько точных ходов. Их видел я, их видел он – и предложил мне ничью. Будь моя турнирная ситуация иной – я бы ее тут же принял. Но мне нужен был выигрыш, и я сказал: продолжим. И тут из Корчного попер былой Корчной. Он прямо на глазах преобразился. Лицо исказила гримаса, в глазах засверкала издевка; он так брался за фигуры, словно эта игра вызывает у него величайшее отвращение. Но ходы делал хорошие, точные – именно те ходы, которые вели к ничейной позиции. Я загадал: еще ход – и буду закругляться, все равно из этой позиции большего, чем есть, не выжмешь. И делаю очевидный ход – нападаю на коня Корчного. А он, не глядя на доску, не сводя с меня иронического взгляда, берется за своего короля… Я-то на доску глядел и, когда увидел, что конь остается под боем, на моем лице, очевидно, изобразилось такое изумление, что Корчной замер. Он понял, что сделал что-то ужасное, его взгляд медленно сполз на доску… Несколько мгновений он с ужасом рассматривал короля, которого держал в руке, и коня, который стоял перед боем, потом вдруг опал, потянулся за бланком, чтобы подписать, но вдруг отшвырнул его, заорал, что не мне и не с ним играть такие ничейные позиции на выигрыш, смахнул все фигуры с доски и выбежал из зала. На его несчастье, телевидение снимало эту нашу партию от первой минуты и до последней, и все, что он вытворял за доской, потом показано было на весь мир.

После этого турнира Корчной поклялся, что больше не сядет со мной играть, но прошло совсем немного времени – и он забыл свою клятву. И опять все было, как всегда: и шахматы, и бридж. До очередного случая. Приехав на турнир в Линарес, где играл и я, а главным судьей должен был быть мой старший товарищ и соратник Батуринский, он в день первого тура заявил организаторам, что не будет играть в турнире, где арбитром «черный полковник». Ему предложили: Батуринский будет судить все партии, кроме ваших. Корчной сказал: не согласен; в этом турнире может быть один из двух: или я, или Батуринский… Самое поразительное, что его поддержали многие гроссмейстеры: Юсупов, Белявский, даже Тимман. Тимман оправдывался, мол, ему это крайне неприятно, но если приходится выбирать, то в интересах турнира он отдает предпочтение Корчному.

Это меня возмутило. Я сказал Яну: «Я могу понять советских гроссмейстеров, они люди небогатые и несамостоятельные; они привыкли поддерживать не справедливость, а силу. Их можно купить. Но ведь ты свободный человек из свободной страны, ты знаешь, что Батуринскому семьдесят пять лет, у него слабое здоровье – но и огромный опыт, и авторитет в шахматном мире. Не по собственному почину – по приглашению организаторов – он летит за тысячи километров на этот турнир. Для чего? Чтобы выслушивать незаслуженные оскорбления? Чтобы испытать на себе цинизм этих молодых людей, для которых самое святое – это минутная выгода? И ты поддерживаешь эту бессовестную травлю?..»

К чести организаторов, затея Корчного потерпела полное фиаско. Впоследствии он признался, что это была не импульсивная акция, он ее задумал заранее вместе с Гулько. Но в последний момент Гулько «соскочил» с уходящего поезда. «Турнир мне очень нравится, – сказал он Корчному. – Если бы твоя акция взяла верх, я бы с удовольствием тебя поддержал, а так, извини, я останусь и буду играть».

И Корчной уехал один.

КОММЕНТАРИЙ И. АКИМОВА

Карпов пришел в шахматы на переломе эпох: заканчивалась эпоха шахматистов-одиночек (олицетворяемая блистательной вершиной – Робертом Фишером) и формировалась эпоха, когда выдающийся шахматист был выразителем идей большой группы профессионалов, объединенных общими интересами. Карпову повезло: он еще застал шахматный романтизм (который вошел в его кровь и стал его неосознаваемым эталоном), а костяк и мышцы его мировоззрения формировались в атмосфере прагматизма. Вот откуда его двойственность, не разрушающая, впрочем, его целостности, зато сообщающая ей упругость.

Я понимаю протест Карпова, его неприятие даже гипотетической идея активного вмешательства в мыслительный процесс со стороны. Пусть даже все парапсихологи соберутся вместе против него – они тогда не согласится им уступить. В этом неприятии – весь он; здесь истоки его судьбы.

Уважая его точку зрения, я как профессионал не могу с ним согласиться в этом вопросе. Да, наш мозг хорошо защищен, но лишь до тех пор, пока мы полны энергии. Но едва мы начинаем уставать – мозг становится уязвим.

Известно, что подавляющее число ошибок шахматисты делают на последнем часу игры. Это – обычное явление даже у самых выдающихся игроков. Но все-таки для выдающегося игрока каждый раз это исключение, оно выпадает раз на много партий – своеобразное жертвоприношение случаю. И выдающиеся игроки соответственно это принимают, чуть ли не с облегчением: когда-то оно должно было случиться, и вот произошло, и теперь опять все пойдет ровненько, нормально, как обычно…

Но если выдающийся шахматист чувствует себя великолепно, полон сил, прекрасно подготовлен, ищет борьбы – и делает раз за разом необъяснимые, порою элементарные промахи… Может быть, тогда все-таки стоит поискать объяснение вовне?

Карпов не приемлет саму возможность воздействия корчновских парапсихологов на его игру, но пройдет несколько лет – и выяснится, что на выигранных у Карпова (только на них!) решающих партиях Каспарова присутствовал его экстрасенс Дадашев…

Где ты, благородное время, когда шахматисты обходились лишь доской да двумя комплектами фигур! когда простодушный Таль обходился собственным магнетизмом, когда считалось, что двое садятся играть в шахматы лишь для того, чтобы выяснить, кто из них лучше умеет это делать.

Сегодня лидеры завершают своею игрой командные усилия. Спору нет – болеть за них интересно. Но я думаю – какое счастье, что мы с вами играем совсем в другую игру – романтическую, рыцарскую, чистую – которая помогает нам понять себя, испытать себя, а самое главное – является своеобразным языком общения и взаимопонимания с человеком, который сидит по другую сторону шахматной доски.

Глава седьмая

Как ни много места в моей жизни заняло противостояние с Корчным, не оно было главным содержанием ее, не им эти три тысячи дней были наполнены. Я много работал над шахматами, играл в турнирах, дружил, любил, разъезжал по свету, пытался устроить свой быт, пытался понять себя и других людей, пытался постичь истоки бескорыстия и причины измен. В самолетах и гостиницах всех континентов у меня было довольно времени, чтобы все это обдумать; и я понял, что на шахматной доске я все вижу и чувствую несравненно лучше, чем за ее пределами, где многие вещи (например, смерть, измена, коварство) хотя и были мне близко знакомы, тем не менее не укладывались в моем сознании. Я знал, что с ними нужно мириться как с данностью – но и этого тоже не мог. Есть вещи, которые ранят всегда: ни привыкнуть к ним, ни приспособиться невозможно.

Но эти три матча были основными вехами этих лет. Я шел от вехи к вехе, как от вершины к вершине. Вершины эти были сугубо спортивные, и, хотя влияли на остальную жизнь, влияние это было не столь велико, как, наверное, казалось со стороны. Я понимаю, что для публики, для шахматистов всего мира я был интересен именно своими победами (и, надеюсь, для грамотных любителей – своею игрой), но для меня самого это были только экзамены, а жизнь лежала между ними, и именно ею я жил, именно она, а не экзамены, составляла основную ценность и смысл прожитых дней.

Это – мое, только мое; в принципе такое же, как у других, но лишь для меня живое и расцвеченное незабываемыми чувствами. Поэтому, надеюсь, никто не будет ко мне в претензии, если я оставлю это на хранение в своей душе. Но было в эти годы несколько моментов – минуты, часы и дни обретений и потерь, – о которых я не могу умолчать, поскольку без них эта книга будет неполной. Например, как ушли из моей жизни два самых близких мне человека. Или – как я стал чемпионом мира. Или – про мои отношения с Фишером. Я о них рассказывал не раз, но никогда не давал своему предшественнику оценки, не говорил, кем он был для меня и чем я ему обязан.

Для меня всегда необычайно важна была победа. За любую игру я сажусь с единственной целью – победить. Иначе, кажется, для чего играть? Но победы ради побед не привлекали меня никогда. Все же главное для меня в игре – наслаждение от нее самой, от ее течения, от ее процесса, от перипетий. Найти самый точный путь к победе, найти лаконичное, элегантное решение, получить удовольствие от гармонии, с какой реализуется твой план, от преодоления колоссального сопротивления соперника – вот, собственно говоря, ради чего только и стоит играть. И побеждать. И не только в отдельных играх, но и в матчах на первенство мира.

Не знаю, как Фишер, а я считаю огромной потерей не сыгранный нами матч. Прежде у меня было ощущение, как у ребенка, которому обещали замечательную игрушку, о которой он мечтал очень долго, уже показали ему ее, даже протянули – на, бери, – и вдруг в последний момент спрятали: обойдешься. Не стоит гадать, чем бы кончился этот матч, но ни на миг не сомневаюсь, что он бы стал самым знаменательным событием в моей жизни. Не сомневаюсь, он бы поднял меня как шахматиста еще выше. Потому что, сколь бы ни были напряженны и богаты мои матчи с Корчным, это все-таки было не то. Фишер был выше, и борьба с ним потребовала бы большей энергии, больше души. Она бы заставила меня выложиться до конца, и, может быть, тогда я бы узнал свою истинную глубину, мог бы судить, что в моих силах, а что нет. А так все эти годы меня не оставляет чувство, что я играю иногда в полсилы, иногда на восемьдесят процентов, редко – на девяносто. Даже в минуты, когда в матчах с Корчным бывал на краю, даже когда уступал Каспарову, я знал, что играю не в самую полную свою игру. Играл по ситуации, по партнеру. С Фишером мне пришлось бы играть в другие шахматы, и я до сих пор не могу смириться, что их не было.

Конечно, я был счастлив, когда Макс Эйве увенчал меня лавровым венком чемпиона мира. Как и у всякого профессионального шахматиста, с какого-то времени у меня появилась высокая мечта – и вот она осуществилась. Но в этом венке не было самых главных листьев, не было самого ценного для меня – памятных знаков о борьбе с моим блистательным предшественником. Я пытался себя утешить: ну мало ли чего мы в жизни не видели, мало ли чего не испытали, мало ли что прошло мимо нас, мало ли о чем даже не слыхали никогда – всего же не охватишь. Но это слабое утешение. Я посвятил свою жизнь шахматам, у меня был шанс испытать себя на самых высоких для нашего времени вершинах, но этот шанс забрали у меня. Поневоле станешь философски оценивать все, что было до этого и что пережил потом.

Впервые я увидел Фишера вскоре после того, как он стал чемпионом мира. Это случилось на турнире в Сан-Антонио, я был всего лишь молодым подающим надежды гроссмейстером. Организаторы упросили Фишера отметить своим присутствием турнир. Он появился в последний день, что было не слишком удачно. Победители – и я в их числе – мирно делили между собой очки, и Фишер, посидев среди зрителей не более четверти часа, понял ситуацию и исчез. Но еще перед этим, перед началом тура, которое организаторы задержали в связи с его появлением, он обошел всех участников и с каждым уважительно поздоровался. До этого мы не были знакомы, и он мне сказал какие-то вежливые слова. Меня поразил его взгляд; он был совсем не тот, что на фотографиях; в нем не было жесткости, а какая-то покорность и терпение. Впрочем, больше такого взгляда у него я не видел. Еще запомнилась его своеобычная медвежья походка: он ходил неуклюже, его руки и ноги двигались не в противоходе, как у всех людей, а одновременно – одновременно левые и одновременно правые – и поэтому получалась перевалка из стороны из стороны в сторону.

Кстати, Америка удивительно оперативно среагировала на чемпионство Фишера. До его победы шахматы в США были далеки от общественных интересов. Когда мы ехали на турнир в Сан-Антонио, то с удивлением обнаружили, что в американских магазинах не так просто купить доску с фигурами, тем более шахматные часы, а уж о шахматной литературе и вовсе мало кто слышал. Но уже к концу турнира это стало появляться почти повсеместно, а когда я вскоре опять прилетел в Америку, то застал в ней всеобщую шахматную лихорадку, и, естественно, все шахматные аксессуары были в изобилии, причем на любой вкус.

В это время я еще не помышлял примериться к Фишеру, но уже изучал его, восхищался им и думал о нем. Меня уже тогда поражала целеустремленность этого человека, посвятившего жизнь единственно только шахматам. Поражала, может быть, потому, что сам я склонен к эпикурейству и не нахожу в этом ничего дурного. А Фишер еще в юности сделал целью всей своей жизни мировое шахматное первенство – и шел к этой цели с одержимостью фанатика.

Я считаю, что Фишер превзошел всех прежних и ныне живущих гроссмейстеров умением производить и перерабатывать шахматные идеи. У него была старая школа – он работал один. Редко – с кем-нибудь еще. Но совершенно точно известно, что постоянных помощников у него не было, и чужими идеями он не кормился. В этом его принципиальное отличие, скажем, от Каспарова, которого снабжает идеями огромный клан. Думаю, он редко использует эти идеи живьем, все-таки это сырье, его нужно переработать и сделать пригодным для собственного употребления, и это Каспаров умеет очень хорошо.

А Фишер был уникален своей единоличноетью, своей обособленностью, своей самодостаточностью. Он с малых лет научился работать самостоятельно. Самостоятельно постигал таинства дебютов, самостоятельно готовился к турнирам, самостоятельно изучал отложенные позиции. Советские шахматные журналисты преподносили его своим читателям как ограниченного, необразованного выскочку из Бруклина. Его описывали так в погоне за занимательностью и от непонимания его сущности. А ведь он знал несколько языков, он много повидал и все помнил; он понимал людей; правда, философом был слабым – и это его погубило. Естественно, прессу он не любил – ни западную, ни советскую. Он считал, что пишущие о шахматах журналисты не понимают сути игры, не понимают смысла поступков шахматистов. Дилетантства по отношению к шахматам Фишер не выносил никогда.

Причиной его трагического разрыва с шахматной жизнью, как мне кажется, были чрезмерные требования, которые он предъявил к себе, как к чемпиону мира. Он считал, что чемпион мира не имеет права на неудачные партии, тем более на проигрыш; может быть, он и дальше заходил, лишая себя права вообще на малейшую шахматную ошибку. Из этого максимализма выход был единственный – не играть совсем. Фишер поставил перед собой творческую сверхзадачу – и проиграл ей психологически.

Этот максимализм (может быть, потому что я совсем другой) привлекал меня в нем необычайно. Я понимал, что это единственный путь к совершенству; как выяснилось потом – и к шахматной гибели, но тогда об этом еще было рано говорить, хотя я чувствовал, что здесь слишком тонко. Я просто пытался понять его логику и его цель. Ведь любой шахматист на его месте, выиграв у Ларсена четыре партии подряд, довел бы матч до победы в спокойном темпе, сделав четыре-пять ничьих, – сколько необходимо, сколько требуется для победы. А Фишер продолжал борьбу в каждой партии, словно она самая первая и единственная, словно от нее зависит все. Он не давал поблажки ни себе, ни сопернику, никогда – и в этом был весь Фишер.

Цельность Фишера проявлялась в любом его действии; даже недостатки Фишера были неотделимы от него, поскольку были гранями этой цельности. Вот почему для него была так важна инициатива в партии, в турнире, в матче, даже в каждом отдельном эпизоде. Ведь инициатива – это лучшее средство быть самим собой, а значит – сохранить свою целостность. И если Фишер был лидером соревнования, если все развивалось закономерно, логично, правильно, – Фишеру не было равных. Если он сразу вел в счете – его невозможно было остановить. Но дело не в математическом выражении преимущества. Так, например, ломая игру в первой партии матча со Спасским, он извлек огромный психологический ресурс из своего поражения и не побоялся не явиться на следующую партию, точно рассчитав, что тем самым психологически уничтожит Спасского.

Но в начале каждого соревнования это был неуверенный, колеблющийся человек. Думаю, первый тур для него всегда был мукой. А иногда и второй, и третий – пока он не убеждался, что способен на свою фирменную, полноценную игру. И пока не наступала эта ясность, это осознание, пока он ощущал в себе зыбкость и неопределенность, Фишер нервничал и терялся, «плыл» и был способен на самые непредсказуемые поступки. Именно это заставляло его бросать многие турниры. Еще раз подчеркну: не страх перед соперниками, а не совсем ясное ощущение себя, отсутствие доверия к себе. Это была неуверенность в своей готовности создавать именно ту игру, ради которой он отдавал всего себя шахматам, ради которой он садился играть.

Шахматы обязаны Фишеру тем, что он возродил к ним интерес во всем мире. Они были популярны в Советском Союзе и еще в нескольких странах, но всемирной популярности у них не было, поскольку в них отсутствовала спортивность. Миру было практически безразлично, кто получит шахматную корону – Спасский или Петросян, кто победит в турнире претендентов – Таль или Керес, Бронштейн или Корчной. А когда началось триумфальное шествие Фишера к шахматной вершине, возник спортивно-политический ажиотаж – кто возьмет верх: одиночка Фишер или сплоченная фаланга сильнейших советских гроссмейстеров. Любимый сюжет человека из толпы: один против всех! Это настолько подогрело интерес, что на какое-то время шахматы стали в мире спортом номер один.

Шахматисты безмерно обязаны Фишеру и тем, что с его руки многократно возрос их материальный и общественный статус. В дофишеровскую пору лучшие профессиональные шахматисты на Западе едва сводили концы с концами; у наших дела были получше, поскольку они всегда пользовались поддержкой государства. Но что это были за деньги! Например, в семьдесят первом году призовой фонд четвертьфинального матча претендентов Геллер – Корчной составлял аж 150 рублей: 90 – победителю, 60 – побежденному. Но уже через три года за выигрыш такого же четвертьфинального матча у Полугаевского я получил 1200 рублей. По нынешним временам совершенно смехотворная сумма, но она была уже на порядок выше, чем в предыдущем цикле. За выигрыш полуфинального матча у Спасского я получил 1500 рублей. А за выигрыш финального матча у Корчного я получил 1800 рублей… (Напоминаю: за этими матчами следил весь спортивный мир, их освещали сотни журналистов, они прокладывали фарватер шахматной истории.) По какому принципу рос приз – я не могу понять до сих пор, потому что процентное соотношение совершенно разное. Тем не менее, и это было уже достижением. А когда для турнира всех звезд в Москве был заявлен приз победителю в две тысячи рублей, организаторы считали, что чуть ли не озолотили участников. Это и впрямь было событием для советских шахмат: Совет Министров страны принимал специальное решение и необычайно раскошелился, чтобы показать всему миру, что и мы не лыком шиты. Для сравнения должен отметить, что Роберт Бирн, проиграв четвертьфинальный матч Спасскому (но это было в Америке), получил приз больший, чем я за все три своих победных матча.

Как я уже говорил, первая личная встреча с Фишером (если не считать давешнего мимолетного знакомства) произошла в Японии. Ее организовал Кампоманес, который не просто мечтал о нашем матче, но и сделал все от него зависящее, чтобы этот матч состоялся. Он понимал, что это единственная возможность удержать Фишера в шахматах, и чувствовал на себе историческую ответственность за продление шахматной судьбы этого великого игрока. Представляю, как велико было разочарование Кампоманеса, когда он наконец убедился, что все его бесконечные усилия, терпение и красноречие оказались тщетны.

Но в Токио до этого было еще далеко. В Токио мы с Фишером познакомились по-настоящему. Мы приглядывались друг к другу и пытались друг друга понять. Я с первой минуты почувствовал очень уважительное его отношение ко мне и отвечал ему тем же. Мне это было нетрудно – мое уважение к нему всегда было велико. Я рад, что наши встречи были, рад, что мы сблизились настолько, что между нами не осталось непонимания, рад, что уважение укрепилось симпатией; а то, что до матча мы так и не дошли… ну что ж, значит, не судьба.

Предмета для разговора нам не нужно было искать, он был единственным: матч между нами должен быть сыгран. Этого хотел я, этого хотел Фишер, и, хотя наши взгляды на регламент матча поначалу были очень далеки, мы оба не сомневались, что в конце концов найдем разумный компромисс и обо всем договоримся.

Упрямство Фишера известно. Сколько от него натерпелся Спасский! Сколько твердости пришлось в свое время проявить и мне, чтобы настоять на разумном решении нашего конфликта! Но теперь я был настроен оптимистично. Между нами не было посредников – и в этом я видел залог успеха.

Вести с ним переговоры было очень непросто. Если Фишер что-то вбивал себе в голову, он стоял на своем и, как мне казалось, даже не пытался вникнуть в резоны оппонента. Его позицию можно изложить в нескольких словах: он хотел играть безлимитный матч до десяти побед.

Услышав это, я понял, какой огромный путь в переговорах мне предстоит пройти, набрался терпения и стал методично втолковывать ему, что этот грандиозный замысел практически почти невозможно осуществить. Ведь если даже один из соперников начнет выигрывать все партии подряд, и каждую неделю будет играться три партии, и то матч продлится месяц. А если, скажем, он будет выигрывать даже одну партию из трех – это уже три месяца. Но ведь мы оба очень редко проигрываем, значит – и это нереально. Но даже и три месяца… Тогда я и представить не мог, как это возможно играть три месяца подряд. Фишер не представлял тоже, но стоял на своем. Тогда я предложил: давайте играть с фиксированным перерывом; скажем, после трех месяцев. Он упорствовал: никаких перерывов. Очевидно, боялся, что во время перерыва все советские гроссмейстеры будут работать на меня.

Но как бы ни были тяжелы первые шаги, мы оба были полны энтузиазма, оба стремились к этому матчу; хотя и потихоньку, но дело двигалось. Во всяком случае, после первой встречи моя уверенность сохранилась, хотя в душе уже поселилось сомнение; а на третьей встрече я с первого же взгляда понял, что Фишер перегорел, может быть, устал от мыслей об этом матче и ведет переговоры со мной скорее по инерции, чем из желания реализовать свой замысел.

После переговоров мы отправились погулять по Токио. Я опасался, что к нам начнут приставать любопытные и собиратели автографов, но, к моему величайшему изумлению, к нам не подошел ни один человек. Два самых знаменитых шахматиста современности, портреты которых почти не сходили с первых полос газет и журналов, шли вместе по улице – и хоть бы кто обратил внимание. Потом я понял, что такое возможно только в единственном месте на земле – в Токио.

Впрочем, один снимок – единственный в истории шахмат, на котором мы запечатлены вместе с Фишером, – все же был сделан. Председатель японской шахматной федерации Мацумото, подольстившись к Фишеру (тот не любит журналистские объективы даже больше, чем перья), сделал один снимок, как он объяснил, для семейного альбома. Увы, через несколько дней снимок был продан Франс-пресс и распространен этим агентством по всему миру.

Почему «увы»?

Дело в том, что мы договорились на первых порах держать свой замысел в секрете. Я, правда, знал, что долго это продолжаться не могло – в соответствии с нашими порядками тех лет я должен буду поставить «кого следует» в известность, чтобы получить благословение и на переговоры, и на сам матч. Но спортивные чиновники – на них я мог выйти сразу, – сами таких вопросов не решали; тут нужны были лидеры партийного аппарата; но ни на одного из них мне сразу выйти не удалось. Я продолжал искать ходы к ним, думал, как быть – и вдруг это фото. И сразу скандал. Мол, Карпов вошел в сговор с Фишером и за баснословную сумму уже продал звание чемпиона мира, и теперь дело за малым: проиграть проданный матч.

Я понимал переполошившихся спортивных чиновников: им так хорошо жилось возле шахмат без Фишера! Они еще помнили те трудные для них времена, когда Фишер громил наших гроссмейстеров, когда у них болела голова, как объяснить все это «наверху», как остановить неугомонного Бобби. А Фишера нет – и все прекрасно. Можно разъезжать по богатым зарубежным городам, жить в «Хилтонах» и при этом стричь свои скромные купоны от успехов наших гроссмейстеров.

Это были тяжелые дни. Я убедился, как мало в нашей стране значит звание чемпиона мира по шахматам. Мне мог пенять любой самый мелкий шахматный клерк. А один из них (кстати, будущий тренер будущего чемпиона мира по шахматам Каспарова – Никитин) даже завел на меня досье. Несколько месяцев он без устали шерстил зарубежную прессу, выискивая любые подтверждения версии, что Карпов продал интересы советских шахмат.

Но как ни тяжела была атмосфера, в которой я оказался дома, моего желания играть матч это не поколебало. И уже через месяц я продолжил переговоры – на этот раз в Испании, в Кордове. Я там играл в турнире, и Кампоманес опять воспользовался случаем, чтобы привезти Фишера. Фишер с пониманием отнесся к моим трудностям и был рад, что я не отступился от нашего плана. Наши переговоры продвинулись не намного, но я не переживал по этому поводу. В таких делах не стоит спешить, все-таки речь шла о звании абсолютно лучшего шахматиста мира. И в регламенте таких соревнованиях не может быть мелочей.

Эта встреча запомнилась мне тем, что, памятуя нашу недавнюю прогулку по Токио, мы опять решили прогуляться по улицам. Но уже через несколько минут были вынуждены спасаться бегством от набросившихся на нас болельщиков. Приключения Фишера на этом не закончились. Каким-то образом журналисты пронюхали, каким поездом он поедет в Мадрид, и буквально затравили его, так что в Мадриде он укрылся на частной квартире.

После этой встречи в механизме Кампоманеса что-то перестало срабатывать. Я тормошил его, интересовался, когда мы продолжим работу над регламентом. Она и продолжалась, но только через него. А последняя наша с Фишером встреча произошла в Вашингтоне только через год. Правда, к ней все было подготовлено, регламент расписан, условия названы. Оставалось сговориться о сущем пустяке: об официальном названии матча, и подписать уже отпечатанные экземпляры соглашения. Фишер настаивал на названии: «Матч на первенство мира среди шахматных профессионалов». Напомню, что это был семьдесят седьмой год, апофеоз застоя в нашей стране, апофеоз лицемерия. Достаточно было бы нашим чиновникам прочесть выражение «шахматные профессионалы», как мне тут же перекрыли бы кислород; мне просто запретили бы играть такой матч. Я снова и снова объяснял это Фишеру, он говорил, что понимает мои трудности, но ни на что другое не согласен. В конце концов Кампоманесу удалось уговорить его на компромисс, что соглашение мы подписываем в таком виде, как оно было составлено, и только единственный пункт – название – будет доработано позже. И Фишеру будет предоставлено не менее трех названий, пусть выбирает.

Фишер нехотя согласился, взял ручку. Я на другом экземпляре тоже начал было ставить подпись, но вдруг увидал, что Фишер отложил свою ручку – и прервался.

– В чем дело, Бобби? – спросил Кампоманес.

– Я так не могу, – сказал Фишер. – Я не могу по частям. Или все сразу – или ничего.

Что-то в нем изменилось. Затрудняюсь сказать, что именно, но какой-то перелом в нем произошел, и именно в этот момент я вдруг отчетливо понял, что никогда нашему матчу не быть.

Сколько лет прошло, а я снова и снова слышу один и тот же вопрос: как соотносятся, разумеется, на мой взгляд, мои и Фишера шахматные силы.

Я считаю этот вопрос неправомерным. Прежде всего потому, что силу чемпиона мира следует оценивать по игре в его лучшие годы. И, во-вторых, ее следует оценивать только в сравнении с теми шахматистами, с которыми он играл, с которыми боролся, из среды которых поднялся на высочайшую шахматную вершину.

Вот почему я не вижу объективного критерия, чтобы сравнивать мои и Фишера шахматные силы. Точно так же, как невозможно сравнивать меня с Капабланкой или Ласкером. Стили – да, стили можно сравнивать сколько угодно. Для этого материала более чем достаточно. А силы – нет. Потому что соперники у нас были разные.

Силу Фишера можно оценивать только в сравнении с теми лучшими шахматистами, которые его окружали. И если это Фишер 1971–1972 годов, то надо признать, что рядом даже близко никого не было. Он был один, остальные – где-то внизу. В том числе и Спасский.

Другое дело – мы с Каспаровым. Вот нас можно сравнивать сколько угодно. Он – чемпион мира, но космический счет сыгранных нами партий практически равный, последний матч в Севилье мы сыграли вничью, в самом первом, московском, Каспарова вовсе не было видно, и, если бы я тогда не стал ваньку валять, может быть, сейчас и не было бы темы для такого разговора. Кстати, звание чемпиона мира Каспаров выиграл только в самой последней партии нашего второго матча, в партии, в которой, как показывает анализ, должен был быть мой верх. Но я по своему дурному обыкновению вдруг наделал ошибок, испортил хорошую партию. И все потерял. А разве в лондонско-ленинградском матче все не решилось буквально одним ходом?

Мы во всех соревнованиях рядом; то он берет верх, то я. Он победил в Кубке мира, но от меня не оторвался; я второй, но опять – рядом. А если бы мне не вздумалось в Роттердаме идти на рекорд, из-за чего я и сорвался в конце турнира, может, мне бы и не понадобилось ехать в Швецию на последний турнир Кубка, потому что у Каспарова тогда все равно не было бы шансов меня догнать.

Единственное, в чем он меня сейчас превосходит, – это в коэффициенте Эло. Ненамного, но впереди. А самое главное, чем он любит козырять, так это тем, что ему удалось превзойти не только коэффициент Фишера, но и космическую высоту 2800.

Я понимаю, когда этим тешатся и об этом трубят на каждом углу журналисты, понимаю изумление и восторг любителей. Но любой профессионал об этом не может говорить без улыбки. Как можно сравнивать, если тогда и теперь – разные шахматы и разные соперники? А самое главное – разные условия начисления коэффициента. Дело в том, что Фишеру учитывали любое соревнование, какое бы место он ни занял, какой бы результат ни показал. А в наше время счет немножко иной: если ты победил в турнире или разделил с кем-нибудь победу, но не набрал необходимого по твоему рейтингу количества очков, – твой коэффициент не понижают. При Фишере бы понизили, а теперь – нет. Раз первый, значит, имеешь льготу. И что же получается? Выиграв турнир в Рейкьявике, Каспаров должен был потерять свой коэффициент, а остался с прежним. Поделив первое место со мной в турнире в Швеции, Каспаров должен был бы страшно потерять в коэффициенте, потому что наш результат был очень низкий, – и здесь ему сошло. Как и мне, потому что даже я в том турнире должен был бы нести потери. Я не отрицаю: правило, по которому победитель не теряет коэффициент, – логично. Но несправедливо. Несправедливо по высшему счету. Несправедливо, если мы хотим, чтобы коэффициент Эло был показателем действительной силы шахматистов относительно его современников.

Этим я хочу сказать, что каким бы то ни было образом сравнивать шахматную силу Фишера с силой Каспарова еще более нелепо, чем сравнивать Фишера и меня.

Каждый из нас сделал для шахмат немало. Я горжусь своим вкладом, да и Каспаров уже немало успел. Но равняться с Фишером… Я не знаю никого другого в истории шахмат, кому бы наша игра была бы так обязана. До него популярность шахмат была весьма ограниченной – Фишер сделал их всемирной игрой. Он поднял популярность шахмат на столь невероятную высоту, что вот уже второй десяток лет мы тратим накопленный им капитал (иногда и приращиваем после утрат), но все же ни нашему поколению шахматистов, ни следующим не стоит забывать, что мы живем на дивиденды, которые обеспечил нам Роберт Джеймс Фишер.

Трудно назвать чувство, которое овладело мною, когда я понял, что матча с Фишером не будет. Я ощутил утрату. Причем, повторную утрату. Но если в первом случае, когда сорвался наш матч с Фишером, это была скорее досада (что легко объяснимо: я Фишера фактически не знал и судил о нем больше по его психологическим атакам и неправомерным требованиям насчет условий нашего матча), то теперь, когда я узнал Фишера достаточно близко, когда мы поняли друг друга и я уже сжился с идеей матча, я испытал невероятное сожаление. Какая-то пустота открылась в моей жизни. От нее не было боли, но как много времени потребовалось, чтобы это сожаление пережить! Я понял: самое яркое, что могло случиться в моей жизни, – не произойдет. Впрочем, я уже об этом говорил.

В это же время я узнал, что такое настоящая потеря. Это нельзя назвать ударом судьбы, поскольку к нему я был готов, подготовлен медленным его подступом. Но что-то умерло во мне самом, какая-то часть души онемела, омертвела навсегда в тот день, когда из моей жизни ушел Сема, мой любимый верный друг, мой второй отец – Семен Абрамович Фурман.

До этого я никогда не задумывался, что значит он в моей жизни, какое в ней занимает место. Он был, просто был, словно был в моей жизни всегда. Я так к нему привык, я так с ним сжился, что даже зная и помня о его смертельной болезни, никогда не задумывался, как буду без него, как смогу.

И вдруг его не стало. Повторяю: я не могу сказать – не стало близкого друга. Не стало части меня, и теперь я должен был без этой части души как-то жить, как-то разбираться в людях, делать выбор, принимать решения – делать то, что обычно неспешно и негромко взваливал на себя он.

А ведь были еще и шахматы. Была моя борьба, в которой до сих пор я себя не мыслил без Фурмана, а тут вдруг понял, что остаюсь один на один с Корчным. Правда, были еще друзья-шахматисты, мои верные помощники. Но при всей их грамотности, преданности и самоотверженности – куда им было до Фурмана… Я знал, что второго Фурмана в моей жизни не будет; никто его не сможет заменить.

Когда мы хоронили его, был ненастный мартовский день. Тяжелый, печальный. Я прилетел из Югославии, прямо с турнира. И даже не пытался сдерживать слез. Смерть (мне так показалось) наложила лишь едва заметную печать на его прекрасное лицо, и я это воспринимал как подарок. Я смотрел на него в последний раз, не пытаясь специально что-нибудь вспомнить из нашего совместного прошлого. Оно само приходило на ум, причем вспоминалось только светлое, веселое (а ведь у нас случались и тяжелейшие минуты), – такой это был человек, что только с улыбкой, только с радостью в сердце о нем и можно было думать.

Конечно, я его помнил и другим: требовательным к себе, строго выполняющим предписания врачей, – это в первые годы после операции, когда еще не было неясно, сколько ему осталось жить. Но когда пять лет воздержания миновали, контрольный срок истек, Семен Абрамович решил, что больше нет смысла жить по чужим прописям, нужно быть самим собой, и, сколько тебе отпущено, взять не крохами, а полной мерой.

В этом был он весь.

Недавний аскет преобразился в веселого, душевного, бесшабашного человека. Он стал курить больше, чем когда-либо прежде, позволял себе рюмочку, а часто и не одну; засиживался за полночь в бесконечных дружеских разговорах, между делом покручивая ручки приемника, чтобы не прозевать комментарий своего любимого обозревателя из Би-би-си Александра Максимовича Гольдберга. Он был душой компании. Он никогда не старался выделиться, но могучее поле его энергии, его обаяние невольно притягивало к себе внимание, хотя на людях он обычно предпочитал отмалчиваться.

А потом, осенью семьдесят седьмого, ему вдруг стало худо.

Он не подавал виду, быть может, и сам еще не признавался себе, что возвратилась давняя его беда. Наверное, болей пока не было, только необъяснимая слабость. Мы жили на сборах в Кисловодске, ему нужно было лететь в Белград на матч Спасского с Корчным, чтобы поглядеть живьем на игру и состояние нашего будущего соперника, и так ему не хотелось этого делать, отрываться от меня… Он еще не осознавал происходящее, а тело уже знало все, и томление близкого конца уже разливалось в нем и диктовало ему поведение.

Все же он слетал в Белград. Возвратился с жалобой: тамошняя острая еда не пошла впрок. В животе появились резкие боли. Врачи поставили диагноз: аппендицит, – и потребовали немедленную операцию, но Фурман категорически отказался. «Если соглашусь, чтоб меня резали, так только в Ленинграде».

Он улетел в Ленинград, там сделали анализы – рак… Оперировать было поздно, метастазы прорвали, как взрыв, и поразили его всего.

Но он еще надеялся пожить. Понимал, что в Багио путь ему уже заказан, но от подготовки к матчу его могла освободить только смерть. И он размышлял над динамикой развития вкусов Корчного, прикидывал, куда он должен прийти и как его там лучше встретить. При общении с этим неунывающим, скорым на юмор человеком невозможно было представить, что он непрерывно терпит ужасные боли. Говорят, он впервые попросил обезболивающий укол только за две недели до смерти. Но до последнего дня он не был никому обузой. Помню, как накануне моего отлета в Югославию, мы сидели на подоконнике, грелись на ярком февральском солнце, слушали заоконную капель и смеялись, вспоминая старые любимые анекдоты. Больше я живым его не видел.

А ровно через год не стало отца.

Опять в марте. Опять без меня.

Вот уже десять лет я не могу освободиться от мысли, что был косвенным виновником его смерти. Врачи меня уверяли, что это не так, что онкология – дело не одномоментное, что болезнь долго подспудно борется с организмом, и то, что мы узнаем потом – это всего лишь гонг: остался последний круг. Но я-то помню, что болезнь взорвалась в его теле в дни, когда я, проиграв Корчному почти подряд три партии, оказался в ситуации края. И хотя я знаю, что у меня миллионы болельщиков (и сейчас ежедневно почта приносит десятки писем), но такого, как он, второго не было и не будет. Мы жили с ним одной душой, и, когда мне было плохо, я знал, что точно такую же боль в эти минуты ощущает и он. В действии, в пылу драки, как известно, боль практически не ощущаешь, зато со стороны она кажется десятикратно острее. Я думаю, это сопереживание и сразило отца.

Я говорю это с такой уверенностью, поскольку и понимал, и чувствовал его всегда необычайно ясно. Всем лучшим, всем добрым, что во мне есть, я обязан ему. Мне всегда было достаточно одного взгляда, чтобы понять, что у него на душе. И ему, по-моему, тоже.

Ах, эта клиника, моя школа мужества и сострадания! Сколько раз сжималось мое сердце, когда я проходил этими, действительно, до боли знакомыми коридорами.

Опять был февраль, и опять я уезжал на турнир; только теперь – в ФРГ. Врачи меня уверяли, что отец еще крепок и вполне проживет до лета. Но камень с души эти слова не могли снять; наверное, я больше верил глазам отца, в которых читал близкий конец.

Но я заглушал это предчувствие словами, говорил ему: мы еще повоюем; а когда весной тебе станет получше, – непременно съездим в Златоуст, в родные места… Он поддакивал, поддерживал разговор, переводил его на мои дела и охотно смеялся моим вымученным шуткам.

В последний перед отлетом день мы погуляли довольно долго, потом к нему в бокс принесли обед, и я пробовал всю эту преснятину и посочувствовал ему: чего не претерпишь, ради здоровья… Потом я увидел, как усталость наваливается на него, и заставил его прилечь. Когда он закрывал глаза, лицо становилось серым и заострившимся.

Надо было уходить. Я ему сказал: ты держись, папа; я скоро вернусь, и вот увидишь – с теплом ты пойдешь на поправку. Он кивал, с трудом открывая глаза, и все держал, все не отпускал мою руку. Потом сказал: «Поезжай спокойно, я тебе обещаю держаться хорошо…» И только тогда его пальцы разжались.

Уже в дверях я еще раз оглянулся. Отец смотрел на меня большими расширившимися глазами. Он словно вбирал меня в себя. Он словно сливался со мной в последний раз.

Я понял, что он прощается. Прощается навсегда.

На турнире я успел сыграть четыре партии. Я каждый день помнил об отце, но вдруг что-то взяло меня за душу – я не то чтобы покой потерял – я места себе не находил, и наконец решился и позвонил врачам. Это был вечер 3 марта. Дежурный врач сказал: «Будет лучше, если вы сейчас прилетите в Ленинград». – «Что? Положение тяжелое?» – «Нет. Но будет лучше, если вы возвратитесь…»

Какие уж тут шахматы. Я объяснил организаторам турнира свои обстоятельства и сказал, что выбываю. К сожалению, на следующий день мне предстояла партия с Людеком Пахманом, и я наверняка знал, что он устроит из моего отъезда грязное политическое шоу. Так и случилось. Хотя его и предупредили, он явился в турнирный зал и демонстративно сел за столик и сидел за ним, пока не надоело, а потом кричал журналистам: вот что позволяет чемпион мира по отношению к нему, чешскому диссиденту. Но мне было все равно. Я все формальности решил мгновенно, попал на первый же самолет, мчался на такси из аэропорта прямо в больницу… но отца уже не застал в живых. И когда увидал людей, толпящихся у дверей его бокса, вдруг ощутил себя необычайно одиноким. Я остался совсем один…

Правда, слава Богу, жива моя мама, но огромная любовь ко мне мешает ей меня понимать. Мы тянемся друг к другу – и совершенно не можем быть вместе. А я по складу души семейный, коллективный, общественный человек. Мне почти необходимо, чтобы кто-то всегда был рядом. Прежде это был Фурман. Но, когда Семена Абрамовича не стало, его место (не в моей душе – в ней его место вечно, – но в моей жизни) стало вакантным. Я это не осознавал тогда; только впоследствии, анализируя ход событий, я понял, что именно подвигло меня на последующие действия. А тогда я просто решил, что пора обзавестись семьей. И женился на Ирине Куимовой.

Это не был скоропалительный брак. Я знал Ирину давно, почти пять лет, и год от году все больше убеждался, что она – именно тот человек, с которым я могу без опаски связать свою судьбу.

Почему я говорю «без опаски»?

Дело в том, что семья шахматного профессионала – это далеко не обычная семья. Постоянно разъезжая по турнирам, шахматист в общей сложности по полгода (а я – значительно больше) находится вне дома. Естественно, при этом разлаживается психологический контакт, исчезает потребность именно в этом человеке. И вторая не менее важная причина: эта семья постоянно испытывается на излом из-за стрессов, которые переживает шахматный профессионал. Когда он играет – это предельное напряжение, когда готовится к турниру – тоже все силы уходят на шахматы; наконец, когда терпит в турнире неудачу… Как бы он ни владел собой, это прорывается наружу; а ведь иногда и необходимо освободиться от накопившегося. И все эти нервные удары принимают на свое сердце жены шахматистов. Неудивительно, что не всякая захочет это терпеть.

Были и другие тонкости. Например, западные шахматисты часто ездят на турниры с женами. Организаторы смотрят на это спокойно, потому что обычно это не требует от них дополнительных расходов. Но наши спортивные чиновники, от которых и вовсе ничего не требовалось, этому препятствовали изо всех сил. Смысла в этом не было никакого, но они хотели показать свою власть, хотели подчеркнуть лишний раз, что шахматист – всего лишь беспомощная послушная фигура в их руках. Сейчас все иначе, сейчас и в этом вопросе мы подравнялись под западный стандарт, но я говорю о делах десятилетней давности, о годах застоя, когда даже чемпиона мира в любом мелком деле чиновники ставили в позу просителя. Значит, и для меня каждый выезд с женой превращался в целую проблему.

Короче говоря, наблюдая другие шахматные семьи, я все время опасался, что верное на первый взгляд дело из-за моего образа жизни может в любой момент стать ненадежным (и как показал опыт – предчувствия меня не обманули). Я рано стал материально независимым, по советским стандартам, даже весьма обеспеченным. Я привык к бивуачной жизни. А поскольку постоянно приходилось отбивать атаки очаровательных любительниц выгодно выйти замуж, то у меня даже выработался стереотип отторжения любых мыслей, связанных с браком. Материально этому ничто не препятствовало, но не было настоятельной внутренней потребности, ни разу не было чувства: без этого человека я нормально, спокойно жить не смогу.

Но ведь должно быть у человека такое место на земле, где он может отогреться, оттаять душой, где он может расслабиться, опустить иголки, перестать быть все время начеку. И когда не стало Фурмана, неприкаянность все чаще одолевала меня. Мысль о женитьбе лежала на поверхности. Ира меня устраивала во всех отношениях. Она была добра, терпелива, ласкова; она понимала меня и вроде бы доказала, что умеет ждать. Я решил, что от добра добра не ищут, – и мы поженились.

Женитьба никак не должна была отразиться на внешнем складе моей жизни – это подразумевалось сразу. И когда через год у нас родился сын, это наполнило мою душу огромным теплом – но опять же не отразилось на внешних обстоятельствах. Как и прежде, я был в постоянных разъездах, в игре, в делах. Но тут я начал ощущать, что в семье происходит что-то неладное. Я стал слышать, что слишком часто разъезжаю, а когда живу дома, то помощи от меня не дождешься… Что правда, то правда – я в домашних делах не большой умелец; зато я брал на себя абсолютно все заботы, связанные с материальной стороной жизни нашей семьи, а это в советской стране очень много… Но Ирина уже не слышала ни доводов, ни голоса разума. Она хотела, чтобы я был при ней, чтобы я сидел дома – как другие «нормальные мужья».

Я и прежде возил ее на турниры, а тут решил устроить ей хорошую встряску и повез ее с собой в Мерано, затем на турнир в Аргентину. По дороге туда я показал ей Париж, по дороге назад мы на неделю задержались в Италии, и мои друзья устроили нам прекрасное путешествие по самым красивым местам.

Это ничего не изменило, только отсрочило кризис. И вот однажды, возвратившись домой, я понял, что уже невозможно делать вид, что ничего не происходит, – и мы поговорили начистоту. У нас был сын; уже из-за одного этого я был готов на большие уступки; ведь я помнил, кем был для меня в этом возрасте – да и до сих пор! – мой отец. Но Ирина была настроена радикально. Употребив все свое красноречие, я смог достичь того, что между нами возникло – так мне показалось – былое взаимопонимание. И мне удалось убедить Ирину, что на этом понимании мы восстановим и нормальную семью. К сожалению, как оказалось, мою инициативу она восприняла как знак слабости и ждала уступок только с моей стороны. Причем она вообразила, что теперь мое внимание к ней должно принять формы чуть ли не ухаживания. Может быть, за последние годы я стал чрезмерно деловым, но сухарем я никогда не был – это точно. И все же такой натужный ренессанс мне был явно не под силу. Я надеялся на внутреннее слияние, ей же были важны лишь внешние формы. И в восемьдесят третьем году мы с Ириной расстались окончательно.

Распад семьи стал для меня тяжелым ударом; потеря сына – постоянной ноющей болью. Обстоятельства мне редко позволяют с ним видеться, поэтому я помню его главным образом маленьким. Я вспоминаю, как рано он научился различать шахматы, как потом стал играть в них – и вдруг потерял к ним интерес. Его влекли винтики, шурупчики, всякая механическая мастерия. Если прежде любому мультику по телевизору он предпочитал наблюдение из дверного проема – дальше ему запрещали ходить, – за тем, как его дед мастерит возле верстака, то теперь он с удовольствием возился вместе с дедом. Ну что ж, не вышел шахматист, это не первый случай. Я знаю много шахматных семей, где пытались передать опыт и умение по наследству, например, в семьях Петросяна, Геллера, Тайманова, – но всегда это кончалось практически ничем. Может быть, через поколение проявится любовь к шахматам. Поживем – увидим.

В том же восемьдесят третьем году я познакомился с моей нынешней женой – Наташей Булановой. Я не мог ее не заметить. Но если вначале она меня привлекла типично русской красотой, то затем – типично русским добрым, отзывчивым и мягким сердцем. Я быстро привязался к ней, и мы встречались каждый раз, когда я возвращался с турниров в Москву. Я мог бы давно оформить с нею отношения, но, однажды обжегшись, я теперь долго не мог решиться опять связать свою судьбу с другим человеком. Я видел, что она меня понимает, и хотя ей было порою нелегко, все-таки не спешил.

Четыре года спустя я все-таки женился на ней – и очень рад. По крайней мере, за те два года, что мы живем вместе, у меня изменилось отношение к дому. Я почувствовал, что у меня есть дом, и возвращаюсь в него всегда с радостью и облегчением. Когда в каком-нибудь далеком турнире я вспоминаю глаза Натальи, ее взгляд, с которым она меня обычно встречает, с меня сразу сходит любая усталость.

Но на важнейшие соревнования она ездит со мной, потому что я убедился в ее даре влиять на меня успокаивающе. А как важно, что в любой обстановке она умеет создать атмосферу домашнего уюта! И что очень редко для красивой женщины – во время соревнования она умеет держаться в тени, быть незаметной и появляется только тогда, когда в ней возникает необходимость. Но зато когда соревнование заканчивается, я с удовольствием выпускаю ее вперед, уверенный, что чувство меры ей никогда не изменит. Она закончила историко-архивный институт и работает в Ленинке в отделе рукописей. У нее очень интересная работа с архивами самых выдающихся людей нашей Родины. Но поскольку в девятнадцатом веке русская интеллигенция говорила и писала по-французски лучше, нежели по-русски, к своему неплохому английскому она изучает французский, и, конечно же, по своему обыкновению, начинает читать французскую классику в подлиннике.

Я ее очень люблю и очень ей сочувствую. Я понимаю, как трудно интеллигентной и лиричной женщине с таким деловым человеком, как я. Когда бы я ни вспоминал о ней, я вижу ее только с книгой – иногда читающей, иногда глядящей на меня своим непонятным, таким бесконечно дорогим мне взглядом.

Я сознаю, что у нее свой особый мир. Наверное, я мог бы его понять, но для этого нужно оставить свой мир и приложить огромные усилия, чего я никогда, к сожалению, не сделаю. Потому что ее жизнь – жизнь среди гармонии, среди прекрасного – не для меня. Как жаль.

Глава восьмая

Осталось изложить последний сюжет: историю моей борьбы с Каспаровым.

Перед этой задачей я стою в затруднении. Во-первых, это слишком недавняя история, она на памяти у всех, кто за нею следил и мало-мальски ею интересовался. Поэтому я не уверен, что могу сообщить нечто новое. Во-вторых, об этом столько написано! – даже книг уже наберется целая библиотека, и Каспаров среди этих писателей – наиболее плодовитый. Так что же, писать лишь для того, чтобы изложить свою версию? Чтобы отбить нападки и вскрыть заведомую ложь? Но ведь этим я только реанимирую благополучно остывающий труп, он получит новый импульс и оживет на радость околошахматным навозным жукам, которые получат повод, чтобы начать новую эскалацию домыслов и лжи. Не хочу. Собаки лают – а караван идет.

Конечно, благодаря печати в будущее попадут не только тексты наших партий, но и та атмосфера, в которой они материализовались, и наши поступки – хорошие и не очень. И все же надо признать, что время – самый объективный селекционер – не зря отвеивает шелуху, оставляя только суть, только тексты. И даже спортивный сюжет, как бы ни был он занимателен, остается лишь в нескольких словах едва заметным пунктиром. Сколь был знаменит матч Алехина с Капабланкой, сколь раздут и расписан! Ведь шахматные эпохи менялись!.. Прошло шестьдесят лет – и только шахматные историки помнят перипетии той грандиозной драмы, а для девяносто девяти процентов любителей даже сами эти имена – лишь символы… Неплохо бы иногда вспоминать об этом, чтобы понимать истинную цену сегодняшних событий.

В-третьих, у меня к этой истории несколько особое, не такое, как у других, отношение.

Ведь публику занимали в ней не столько шахматы, сколько то, что было вокруг, околошахматная клубничка и горчичка, – а мне это всегда представлялось пошлым. И Каспарова с его словесным зудом, с его очевидной потребностью снова и снова возвращаться к эпизодам нашей борьбы, я могу понять. Ведь у него, по сути, ничего, кроме этого, и не было. Только борьба со мной, только недоумение, отчего я никак ему не уступлю, никак не сдамся, не отойду в сторону, чтобы он наконец-то уселся на шахматном троне свободно и удобно, не чувствуя под боком моих острых и твердых локтей.

Я иногда представлял, как он молится перед сном: «Господи! Дай силы Карпову, дай ему мужество, чтобы он не отступился от нашей борьбы. Пусть его не утешат марки, пусть не удовлетворит его депутатская деятельность, пусть он не знает покоя и находит в своем сердце отвагу снова и снова выходить на поединок со мной, пока ты, Господи, не найдешь ему достойной замены, пока не подыщешь мне другого конкурента, который будет достаточно ярким и интересным, чтобы наш поединок смотрелся увлекательно, но и не слишком сильным, чтобы я, Господи, выходил на него без страху и всегда мог его поколотить…» Это же так понятно! Каспаров интересен лишь до тех пор, пока рядом есть я. Он интересен лишь на моем фоне. В своей отчаянной борьбе со мной.

А у меня – совсем иная ситуация. Историю не изменишь; при моем спортивном попустительстве, при моей славянской лени и расхлябанности Каспаров стал чемпионом мира, хотя в общем-то не должен был бы им стать. Я признаю, что отнесся (и теперь отношусь) к нашему единоборству без должной ответственности. Он – чтобы меня победить – выжал себя всего; и не только себя – всех, кто только мог принести ему хоть малейшую пользу, он выжал досуха; и все это бережно, не уронив ни капли, вылил на свою чашу весов. А я так и не смог по-настоящему собраться на борьбу с ним. Ни в первом матче, когда, ведя 5:0, выпустил его из-под пресса, ни в четвертом, севильском, когда до возвращения чемпионского титула мне осталось совсем малое: одну партию, только одну! свести к ничьей, доказать в этой партии, что я всегда при желании могу спокойно выстоять против него, – и я опять чемпион мира. Так нет же, я умудрился сыграть ее спустя рукава, и, хотя Каспаров играл в ней посредственно, несколько раз давал мне реальные шансы уползти на ничью, я ни одним не воспользовался. Как говорит Корчной, бывают такие дни, когда лучше вовсе не садиться за доску.

Вот уже шесть лет я пытаюсь разжечь в себе злость к нему, чтобы собраться, слиться в монолитный биток – и нанести хоть раз полноценный удар. Не могу. Неинтересно. Ну не интересен он мне – и все. Каждый раз, перед тем как сесть с ним за доску, стоит мне вспомнить, что он сейчас начнет исполнять театральное действо по написанной им дома партитуре (а он некоторые партии доводит в домашних анализах чуть ли не до финала), будет изображать глубокую задумчивость, терзания, колебания, хотя знает каждый ход заранее и во время игры разве что проверяет себя… Разумеется, этот спектакль играется не для меня – Каспаров понимает, что я знаю ему цену, – а для публики, и все же я не могу справиться с досадой, что вынужден во всем этом участвовать…

Так что же прикажете в этой книге описывать? Опять сплетни? Или пикироваться по принципу «сам такой»? Или снова и снова жаловаться на судьбу, которая не дала мне суперстимула в виде единоборства с Фишером, не дала мне подняться до себя, поэтому я и работаю во второй руке, по сопернику, делаю не все, что могу, а ровно столько, чтобы победить? И ведь Каспарова тоже регулярно бью, но в самый последний момент не хватает вот этой концентрации, максимальной мобилизации – ну хотя бы на одну партию! на последнюю точку!.. Имей я в прошлом поединок с Фишером, мой средний – впрочем, нет, не средний, – мой боевой уровень (я в этом уверен!) был бы на порядок выше. Однажды достигнув его и овладев им, я бы легко достигал его при первой необходимости. Уровень, который за доской, во время партии для Каспарова совершенно недостижим. Но теперь я уже знаю наверняка, что и сам к нему никогда не поднимусь. И мне порой бывает обидно, что Каспаров получил свой стимул для совершенства, для своей суперигры – получил меня и мою игру, а у меня этого так и не было и уже никогда не будет.

Я долго размышлял, отчего так случилось: столько матчей мы сыграли с Каспаровым, столько лет уже прошло, – а я так и не собрался написать об этой борьбе. И только недавно понял: нет потребности. А нет потребности – потому что нет вопросов. Все понятно. По крайней мере – сейчас. Может быть, когда-нибудь эта потребность возникнет, может быть, даже это случится очень скоро, – не знаю. Сейчас ее нет.

Прежде у меня было иное отношение к около-шахматной литературе. Мне было интересно рассказать, как разворачивался сюжет. Потом меня больше стали занимать подспудные силы, подводные течения – психология борьбы. Очевидно, это диктовалось самой жизнью. Ведь прежде я играл против фигур, теперь – стал учитывать личность соперника. Но прошло время – и я все больше стал задумываться не о том человеке, который сидит за доской напротив меня, а о себе. Вдруг я понял, что о себе я знаю гораздо меньше, чем полагал, меньше даже, чем о соперниках (о них мне и не нужно много знать – лишь сильные да слабые их стороны; ну, и кое-какие склонности и привычки). Я понял, что пока не разберусь в себе, я буду снова и снова повторять все те же ошибки; что пока не разберусь в себе – я никогда до себя не дотянусь.

Эта задача оказалась настолько сложной и настолько интересной, что все прежние потеряли в цене. И если бы я все же засел за книгу о борьбе с Каспаровым, она была бы только об этом – о себе. О невоплощенной мечте реализовать себя. Об этой извечной драме всего рода человеческого.

Вы спросите: так в чем же дело? Цель – есть, материала – прорва, пиши!..

В том-то и беда, что материал не тот. Шахматный – богатейший; порою – исключительно богатый; а вот человеческий – надо признать – дешевый, и в этом, разумеется, есть немалая доля и моей вины.

Причина? – ее нетрудно разглядеть. Как бы я ни старался, как бы ни вглядывался в свое единоборство с Каспаровым, никуда мне не деться от ощущения, что все это уже было в моей жизни, было! – и теперь повторяется по второму кругу. Только если прежде – особенно в первых двух матчах с Корчным – я воспринимал это как титаническую борьбу, то теперь сюжет возвратился ко мне в удешевленном варианте, и я воспринимаю его как пародию на пережитые прежде чувства и страсти, как базарную потасовку.

Повторяю: эта книга – обо мне, о развитии и странствиях моей души; это – попытка в себе разобраться, себя понять, назвать свою цену всему, что находилось во мне и окружает меня. Поэтому сюда попало лишь то, что оставляло след в моей душе, сколь бы незначительным оно ни казалось для постороннего взгляда. Этой книгой я не пытался удовлетворить досужее любопытство сторонних наблюдателей, я отвечал только на собственные вопросы. Так почему же в конце ее я должен себе изменять? Почему должен рассказывать о том, что мне неинтересно?

Борьба с Каспаровым не позволила мне узнать о себе что-либо новое. Все это я уже прошел, все это однажды в себе понял. А то, что снова и снова повторял одни и те же ошибки – так это плата за консерватизм. Мне не хочется меняться, не хочется быть другим. Я привык к себе такому, каков я есть, мне уютно с таким Карповым. Правда, вот уже книга подходит к концу, а ощущение, что я стою на пороге, не покидает меня, оно все явственней. Ну что ж, я не боюсь нового, и если завтра оно начнется, я с удовольствием приму его вызов. И если оно потребует, чтоб и я стал другим, – надеюсь, мне это удастся. Но это – дело завтрашнего дня. Я не любитель загадывать. Что будет – то и будет. Поживем – увидим.

Но мне не хочется и обижать своих добрых читателей, которым хватило терпения осилить книгу до этой страницы. Каспаров сыграл большую роль в моей судьбе и читатель вправе ждать, что я как-то на это отзовусь. Поэтому я предлагаю компромисс:

а) поскольку все тексты наших бесчисленных шахматных партий легко доступны, я не стану их описывать – в этой книге и без того их пересказано достаточно много;

б) поскольку течение всех четырех наших матчей тоже описано многократно и под разными ракурсами, – я не стану пересказывать то, что хорошо помнится всеми, кто этим интересуется, и скучно остальным;

в) наконец, я не стану вступать в полемику по поводу наших бесчисленных конфликтов; здесь не отделаешься скороговоркой; уж если отвечать – так исчерпывающе, чтобы не осталось недосказанностей, а у читателя не вызвало бы чувства, что его хотят провести. Но это – огромная работа, для этого бы потребовалась большая отдельная книга, не имеющая к этой непосредственного отношения.

Мое желание – быть понятым. И поэтому, отказавшись от традиционного рассказа, я предлагаю несколько штрихов и эпизодов из жизни Каспарова. Может быть, прочитав эти страницы, читатель лучше поймет мое к нему отношение.

Чтобы проще было ориентироваться в датах, напомню, что Каспаров родился в 1963 году.

Каспаров любит говорить, что он – дитя нового времени, дитя перемен. Оно его родило, только благодаря этому времени он стал тем, кто он есть; поэтому он и служит так преданно делу перемен и в своей стране, и в шахматах во всем мире.

Но стоит хоть на минуту отстраниться от этой демагогии, стряхнуть магию слов и взглянуть на факты непредвзято, – что же мы обнаружим? А увидим мы, что наш добросовестный перестройщик родился всего за год до прихода Брежнева к власти, за год до начала застойного периода в нашей стране. Следовательно, в детском саду и в школе, в кино и в книгах, по радио и по телевизору день за днем его мозги обрабатывались дубовой пропагандой и наглым лицемерием. И как только он научился думать и начал понимать, что происходит вокруг, в его душу естественно и легко вошла культивируемая повсюду совдеповская двойная мораль: одно дело – что ты думаешь на самом деле, и совсем другое – что ты говоришь вслух. Это было непременным условием, чтобы выжить, тем более – чтобы чего-то в жизни добиться, кем-то значительным стать. Хотел бы я поглядеть, где бы он был, что бы с ним сталось, если бы, скажем, достигнув совершеннолетия, получив паспорт, он решил бы жить по совести, по правде. Да он и в двадцать лет на это не претендовал! – потому что перестройка была еще даже не у порога, потому что мы о ней еще и не мечтали.

А наш герой, между прочим, не храброго десятка. Я помню изумленное восклицание трусоватого (прости, Лева, это же правда!) Полугаевского: «Ребята! Да ведь он серун еще больший, чем я!..»

Это случилось во время Олимпиады в Люцерне, когда вся команда чуть ли не силой выталкивала Каспарова на игру черными с Рибли. Как он отбивался от этой игры! Какую устроил истерику! – в Москву звонил, советовался, чуть не плакал. Потом рассвирепел и стал грозить, что, когда вернемся в Москву, он познакомит нас с такими людьми, которые будут возить нас мордой по столу, и никто не поможет. Но интересы команды и воспитательный принцип был выше, и мы все-таки заставили Каспарова пойти на эту игру. После дебюта он оказался в тяжелейшей позиции; это привело его в чувство – и он защитился очень ловко. Но стоило Рибли предложить ничью, как Каспаров тут же согласился, и был счастлив, что соскочил. А ведь уже стоял в этой партии на выигрыш. Но он этого не видел: настолько боялся Рибли, что искал только спасения…

Его любимейшая тема – невнимание к нему властей в детстве и отрочестве, а когда подрос – преследование и подавление. Мол, ребенок прорывался к себе, ребенок мужал в непрерывной и тяжелой борьбе за существование. Что же было на самом деле?

Я не знаю у нас другого гроссмейстера (да и, пожалуй, во всем мире), который бы получил от властей такую всестороннюю, массированную и мощную поддержку, как Каспаров. Едва он проявил свою одаренность и стал явно выделяться среди сверстников, как к нему прикрепили персонального тренера Александра Шакарова (которого оплачивал Азербайджанский спорткомитет). В тринадцать лет он стал получать стипендию как молодой талантливый шахматист. И уже в следующем году государство прикрепило к нему еще одного тренера – Александра Никитина. Теперь для обоих тренеров он был практически единственным объектом приложения их усилий. И государство эти усилия оплачивало. Наконец – вовсе красивый жест: мать Каспарова освобождается от основной работы (она инженер) и начинает получать зарплату как шахматный специалист. Разумеется, для пользы дела, для создания юноше режима наибольшего благоприятствования, чтобы мать могла посвятить себя полностью только сыну, – это было неплохо придумано. Но вряд ли тогда Клара Шагеновна могла бы сказать, в чем отличие, скажем, защиты Нимцовича от новоиндийской. На Западе ничего подобного никому и в голову бы не пришло. Если молодой талант недостаточно обеспечен – ему постарались бы повысить стипендию. Но при чем здесь родители? А у нас – при советской системе – эти чудеса были в порядке вещей.

Можно отметить и такой красноречивый момент: с семьдесят шестого года (Гарри было только тринадцать лет) он имел карт-бланш в организации своих спортивных сборов. В любом месте, любой продолжительности – все безоговорочно оплачивалось Азербайджанским спорткомитетом или напрямую Советом министров Азербайджана.

Так где же, в чем же ему мешали власти? В чем притесняли?

При первом же случае его направили на чемпионат мира среди юношей (который он выиграл), после чего стали регулярно посылать на международные турниры, чем в юношеском возрасте мало кто может похвастаться; обычно приходится такое право выдирать зубами. В те годы юноше поехать на зарубежный турнир было очень непросто, не то что теперь, но у Каспарова и этот вопрос решался мгновенно. Так что неудивительно, что уже в восьмидесятом году он стал гроссмейстером. И после этого, несмотря на молодость, естественно и просто был введен в первую сборную команду страны.

Еще два характерных момента, без которых его портрет будет неполон.

Может быть, не все читатели знают, что Каспаров не всегда был Каспаровым. Прежде он был Вайнштейном – это фамилия его отца. И фамилия не была ему помехой: стипендии, тренеров и сборы он получил именно как Вайнштейн. Не знаю, как бы дело повернулось, будь его отец сейчас жив. Но в те годы, к сожалению, его не стало. И тогда то ли у самого мальчика, а скорее всего, у его окружения – им лучше знать – возникла идея, что в Советском Союзе Каспаровым (по матери) быть удобнее, чем Вайнштейном. Если стоять на меркантильной позиции – его можно понять. Но ведь есть еще и гордость, есть еще и память об отце, которая – если ты носишь его фамилию – всегда с тобой. Может быть, кто-то скажет, что это мелочь. Не спорю, каждый судит по себе. Для меня именно с таких мелочей начинается человек, именно такие мелочи проявляют его нравственное лицо.

Второе – о пути Каспарова в партию.

Уж если ты такой нигилист, уж если ты такой ниспровергатель и борец за правду, борец за чистоту идей и идеалов – так и оставался бы таким хотя бы перед самим собой, перед собственной совестью. А то ведь что получается? На дворе 1981 год. В стране – апофеоз застоя, партия – его воплощение. Все живое изгоняется из страны, глушится химией в психушках, гноится в тюрьмах и концлагерях. Понятно, что мало у кого было мужество, чтобы выразить свой протест. Но уж если ты такой честный – то хотя бы рук не марай; не можешь драться – отойди в сторону; сиди со своей благородной позицией в теплом сортире и показывай в кармане кукиш властям.

Но Гарри не таков. Он знает, что должен сделать карьеру, а в стране советов без партбилета – не карьера, а горькие слезы. Скажете: где шахматы – а где политика? Это не имеет значения. Нашему герою продуктовая красная книжечка еще ой как пригодится. Он это отлично знает. И едва ему исполняется восемнадцать (возрастной ценз) – он уже в партии. Без обязательного кандидатского стажа. В те годы вступить в партию было очень непросто; это делалось со строгим отбором, по разнарядке. И если так лихо и с ходу получилось, значит, к этому готовились заранее и серьезно.

Я поставил эти два эпизода рядом, потому что и место им в одном ряду. Тут многое можно сказать, да вряд ли стоит. Бог ему судья.

В каждом человеке, при всей его простоте и многозначность, если поискать – непременно обнаружишь одну черту, вокруг которой, как вокруг сердечника, складываются все остальные. И если вычислить, вычленить, понять эту доминанту, человек становится как бы ближе и доступней для контакта. Знаешь, чего от него ждать, до какой черты на него можно положиться. Например, скупец может быть и храбрецом, и сентиментальным человеком, и философом. Но раз он прежде всего скупец, ты уже знаешь, что его храбрость расчетлива, его сентиментальность служит самооправданию, снятию душевного дискомфорта; наконец, он для того и философ, чтобы убедить себя в тщете любых ценностей, которые поэтому можно заменить их нетленным эквивалентом – деньгами.

С Каспаровым мне всегда было непросто.

Хотел было сказать «трудно», но это не так. Ведь трудно – это когда ищется общий знаменатель, когда есть сочлененность, сопряженность. А у нас с Каспаровым общего нет ничего. Мы формировались в разные эпохи: я – в годы социального ренессанса, раскрепощения духа народа, он – в застой; я вышел из простого народа и долго был одним из многих – он уже в детстве был выделен, и элитарность стала его сущностью и неотъемлемой частью мировоззрения; для меня шахматы – цель, для него – средство.

Так вот, еще до наших матчей, приглядываясь к Каспарову, я много думал, отчего мне с ним так непросто. И понял причину: он беспринципен. Среда, эпоха, воспитание сделали из него человека, который непрерывно меняется – по ситуации. В любой момент он именно таков, как требуют обстоятельства. На него нельзя положиться (ведь полагаешься на известное), он в любой момент может ускользнуть. Поменять точку зрения. Поменять личину. Его главный критерий – выгода. Все остальное – от лукавого.

Года два назад ФИДЕ переживала очередной кризис, спровоцированный Каспаровым, и тогда мне вспомнился давний эпизод в шахматах, увы, обычный.

Это было на Мальте, во время шахматной олимпиады. Дела нашей команды складывались не очень удачно, мы гнались за венграми, а в тот день играли с болгарской командой. На одной из предыдущих олимпиад не по нашей вине отношения с болгарскими шахматистами обострились (Трингов, откладывая партию с Корчным, по рассеянности положил листок с секретным ходом не в конверт, а в карман, и кончилось это скандалом), так что ожидался принципиальный бой.

Каспаров играл с Крумом Георгиевым. Он выбрал острый тактический вариант в сицилианской защите (хотя мы не советовали ему это делать: в спокойной технической борьбе у Каспарова было больше шансов), Георгиев нашел в нем «дыру» – и переиграл. До победы ему оставалось два-три обязательных хода, но, задумавшись, он схватился не за ту фигуру, тут же исправился и сделал точный ход, но Каспаров резонно потребовал: ходите той, за которую взялись. Георгиев стал отпираться. Опять начинался скандал.

Хотя свидетелей не было ни одного, команда болгар дружно встала на сторону соотечественника: можно было подумать, что все только на эту доску и глядели. Уж сколько лет наблюдаю у шахматистов массовую безнравственность – а привыкнуть не могу. Конечно, рыцарский дух еще жив в шахматах, но традиции его мелеют прямо на глазах. Ради результата сегодня многие готовы не задумываясь назвать черное белым.

Но дело не в этом. Я-то как раз глядел в ту сторону и видел почти все (да и Георгиев неважный актер – сидел скомканный, неловкий, однако, ощущая поддержку, постепенно выпрямился), но я был заинтересованным свидетелем, а требовался нейтральный. Повторяю: таких не было. И вдруг гроссмейстер Киров подводит Люсену, президента зоны Центральной Америки. Вот, говорит, нейтральный свидетель, который все видел. И Люсена, не моргнув глазом, утверждает: да, я все видел, Каспаров не прав и скандалит только из-за того, что не умеет честно проигрывать. Но ведь и я видел, что Люсена в момент нарушения правил был далеко и не мог ничего видеть!..

Что оставалось делать главному арбитру Лотару Шмиду? Он был вынужден признать правоту Георгнева, и расстроенный Каспаров через два-три хода остановил часы.

После такого случая не надо объяснять, что из себя в моральном плане представляет Люсена. И уж Каспаров, пострадавший от его «принципиальности», должен это знать и помнить лучше остальных. Я был уверен, что он для Каспарова теперь и во веки веков просто не существует. Но вот проходит шесть лет, Каспарову нужна фигура в борьбе с Кампоманесом – и он делает ставку на Люсену, и не жалеет сил, агитируя за него представителей буквально каждой федерации. Со всем своим красноречием он превозносит Люсену, и особо подчеркивает именно его честность и принципиальность… Вот уж истинно: скажи мне, кто твой друг, и я скажу – кто ты.

Еще один пример – нашумевшая история, когда из-за политических игр едва не сорвались претендентские матчи Каспаров – Корчной и Рибли – Смыслов.

Это было сложное время, восемьдесят третий год, из-за нашего вторжения в Афганистан напряженные отношения с США. На проведение матча Каспаров – Корчной претендовали Голландия, Испания и США. Корчной выбрал Голландию, Каспаров – Испанию. Что делать Кампоманесу? Он решил никому не отдавать предпочтения и предложил провести матч в США, в Пасадене; кстати, там и премиальный фонд был наибольший. Корчной предложение принял, Каспаров – неофициально – тоже (оно было передано через гроссмейстера Маровича, с которым Каспаров в это время делал книгу). И Кампоманес улетел в Пасадену готовить матч. Когда все было утрясено и соглашения подписаны, он поставил об этом в известность нашу федерацию. Из политических соображений («наверху» решался вопрос о бойкоте предстоящей олимпиады в Лос-Анджелесе) наша федерация предложила Каспарову отказаться, что он немедленно и сделал. Последовал обмен телексами. Кампоманес настаивал, что имеет согласие Каспарова и это решение наиболее разумно. Наши отвечали, что ни о каком согласии Каспарова они не знают и о Пасадене как о месте проведения матча речи быть не может. Кампоманес прилетел в Москву, и вот при личной встрече с ним, как говорится, глаза в глаза, и при свидетелях Каспаров со своей обычной запальчивостью заявил, что он давал официальное согласие только на Испанию, никаких неофициальных переговоров не вел и полностью поддерживает политическую позицию нашей федерации…

Я был невольным участником этих переговоров. От меня требовали, чтобы я пригрозил Кампоманесу: если он не пойдет нам навстречу, я, мол, тоже откажусь играть матч на первенство мира. Давление на меня было страшное. Разумеется, эту грязную игру я не принял, но, пользуясь своими добрыми отношениями с Кампоманесом, сделал все, чтобы как-то сгладить конфликт и сохранить матчи.

Переговоры шли всю ночь. О матче Смыслова и Рибли все же удалось договориться, с тем в семь утра Кампоманес и улетел, а уже в девять вслед ему улетел телекс, что и это соглашение недействительно. Инициатором этого был все тот же Каспаров. В последний момент он прикинул, что если второй матч состоится, то за неявку на матч с Корчным ему просто зачтут поражение. Он бросился к председателю спорткомитета Грамову и потребовал, чтобы тот отменил согласие на матч Смыслова. И все это: и отказ от своего слова, и – назовем уж вещи своими именами – предательство старшего товарища, – все это в течение одной ночи. Сколько потом ни слал телеграмм Василий Васильевич и в ЦК КПСС, и в Совмин, и просто на Кремль, – все они остались без ответа. Ведь Каспаров был не сам по себе, и Грамов пошел ему навстречу не потому, что он Каспаров, а потому, что за спиной этого молодого человека маячила огромная тень мрачной фигуры тех лет – всесильного Алиева.

Дальнейшие перипетии этой истории чрезвычайно сложны. Закончилась она для нашей федерации и спорткомитета позором. Чтобы спасти матчи, в которых Каспарову и Смыслову без игры зачли поражения, руководству ФИДЕ были представлены официальные письменные извинения и выплачен штраф в 160 тысяч долларов. Деньги нашлись по прямому указанию все того же Алиева. Хотел бы я знать, какое еще государство с такой же легкостью расплачивалось бы такими суммами за беспринципность и глупость своих чиновников. И после этого Каспаров, не моргнув глазом, утверждает, что государство и командно-административная система всегда были против него и сделали все, что в их силах, чтобы его остановить. Это расчет на наивных людей, которые верят всему, что слышат, и уже разучились сопоставлять слова и факты. Да если бы такой план был – с помощью административного крючкотворства не подпустить его к матчу со мной, – никогда бы этому матчу не состояться. Одного росчерка пера было бы довольно, чтобы изменить, поломать его судьбу. Ведь и не такие судьбы ломали. А Каспаров – кто он был тогда? Всего лишь способный молодой шахматист с неустойчивой психикой, но достаточно послушный, чтобы не выбиваться из ритма нашей грандиозной государственной системы, в которой он не без находчивости подобрал себе место и не без успеха обкладывал его перинками, чтобы кругом было мягко и нигде не жало.

Есть множество свидетелей, которые всегда подтвердят, как много я сделал, чтобы эти матчи состоялись. И не только ради Смыслова, которого я очень уважаю и люблю, а этот претендентский цикл, как нетрудно понять, был последним в его жизни. Я просто хотел, чтобы все это было честно, по совести. Конечно, при этом я «рисковал», что своими усилиями выведу на себя же Каспарова, но я не случайно слово «рисковал» ставлю в кавычки. Тот Каспаров еще не был мне серьезным конкурентом. Я видел все его слабости и не сомневался, что без особого труда управлюсь с ним за шахматной доской. Этот матч был даже в моих интересах: чем раньше мы бы встретились, тем сокрушительней был бы разгром (и ход первого матча показал, что расчет был верен); я бы сложил в душе этого впечатлительного и рефлексирующего молодого человека комплекс неполноценности, и много бы воды утекло, прежде чем он бы от этого комплекса освободился.

Не правда ли? – простой довод против всех измышлений Каспарова о моих злодейских планах и действиях. Он тем более убедителен, что Каспарову подтвердить свою версию просто-напросто нечем. Слова, одни слова…

Пока судьба его матча с Корчным была проблематичной, он советовался со мной, искал у меня поддержки, считал естественным прийти ко мне домой. Мне даже пришлось слетать на Филиппины: все мы считали, что в интересах дела не грех эксплуатнуть мои добрые отношения с Кампоманесом. И расчет оправдался.

Но едва сложности остались позади, Каспарова словно подменили. Первый звонок раздался в Лондоне, где теперь должен был играться его матч с Корчным. Организаторы пригласили меня почетным гостем, договорились, что я выступлю в клубах парламентариев и бизнесменов. Но едва я появился в Лондоне, как через сотрудника советского посольства мне было официально сообщено, что мое пребывание в Лондоне в данное время нежелательно и мне предлагается немедленно покинуть город…

Догадываюсь, что западному читателю это может показаться дичью, а мой отъезд – рабским послушанием, недостойным свободного человека. Все так. И сегодня мне бы никто не посмел такое предложить, а если б и случилось – я б и не подумал этот приказ исполнять. Сегодня и у нас другие времена и другие нравы. А тогда ослушание – да еще за рубежом! – было чревато серьезнейшими оргвыводами. Самое простое: меня бы сделали невыездным. И то, что я – чемпион мира, не облегчило бы мою судьбу ни на йоту.

Я попросил объяснить причину моей высылки. Оказывается, Каспаров сообщил в Москву, что, если я появлюсь на матче, Корчной взбеленится и перенесет свое негативное отношение ко мне на него. «Хорошо, – сказал я, – я не пойду на матч. Но у меня есть дела в Лондоне – и я обязан задержаться». – «Нет. Вам предлагается покинуть Лондон. Именно это, – жестко сказал посольский чиновник, – и чем скорей, тем лучше».

У меня дружеские отношения с нашим послом в Великобритании; в этот раз я решил не ставить его в неловкое положение, а в следующий свой приезд, благо времена переменились, я его спросил, что же тогда произошло. Выяснилось, что Каспаров, узнав о моем приезде, связался с помощником всесильного Алиева, оттуда спустили «мнение» председателю спорткомитета Грамову, и уже тот отдал распоряжение: отправить Карпова восвояси.

Если учесть, что наши отношения с Корчным к этому времени нормализовались, да и чего ради он бы стал переносить отношение ко мне на Каспарова, нетрудно заключить, что это имело единственную цель: начало психологической войны со мной.

Следующий странный эпизод не заставил себя ждать. Это случилось после того, как Каспаров выиграл финальный матч претендентов и теперь предстоял матч между нами. Я собирался на турнир в Бугойно. Это хорошие, очень серьезные и престижные турниры. Я стоял у их истоков, поэтому ко мне в Бугойно всегда отношение особое. И вдруг узнаю, что Каспаров настаивает на своем участии именно в этом турнире. Мол, для успешной подготовки к матчу со мной ему нужно поиграть в сильной компании, и ничего лучшего нет. Спросили меня. Я ответил: если ему действительно очень нужно – ради Бога, пусть там играет, но, поскольку я не считаю возможным играть турнир рядом с будущим соперником, я найду себе что-нибудь другое.

До этого организаторы турнира были в эйфории: еще бы! у них будут играть одновременно и чемпион мира, и претендент. Когда я отказался – настроение заметно упало. Потом они вдруг опять звонят мне:

– Пожалуйста, вернитесь в турнир.

– Но ведь вы знаете мои резоны, – отвечаю. – Из-за предстоящего матча я не хочу играть в одном турнире с претендентом.

– Да он и не играет, – сказали мне. – Когда вы отказались, он тоже соскочил…

Вот и судите сами, для чего Каспарову понадобилась вся эта история. Только лишь для того, чтобы показать, что он якобы может выставить меня из любого турнира?

Я думаю, весь нравственный опыт человечества вмещается для него в простую известную формулу: сильный всегда прав. Если приглядеться к его действиям за последние годы, легко обнаружить, что этот революционер вознамерился перестроить мир (к счастью, пока только шахматный) в соответствии со своими вкусами, по своим эталонам истины, добра и красоты.

Начал Гарри Кимович тотчас же, едва выиграл у меня московский матч и был объявлен чемпионом мира.

Но нравственный портрет Каспарова будет, пожалуй, неполным, если не показать характерную для него мелочную мстительность. С этой чертой Каспарова я сталкиваюсь постоянно, но проиллюстрировать хочу на нейтральном примере, чтобы были, как говорится, свидетели.

Жертва этой мстительности – гроссмейстер Эдуард Гуфельд, любимец всех шахматистов мира, весельчак и остроумец. (Кстати, незадолго до описываемого мной эпизода он выпустил большую хвалебную книгу о Каспарове.)

Случилось это сразу после матча в Севилье. Как известно, последнюю партию я играл неудачно, Каспаров сравнял счет, и по положению ФИДЕ – поскольку матч не выявил победителя – за ним сохранилось звание чемпиона мира.

Партия была далека от шедевров шахматного искусства, бедна мыслями, богата ошибками. Но Каспарову удалось держать напряжение, а я был в каком-то заторможенном состоянии, попал в цейтнот. Каспаров решил воспользоваться этим, удачно пожертвовал пешку, но потом разволновался, заспешил – и сыграл неточно. Мне представилась прекрасная возможность перехватить инициативу – один точный ход! да я его и видел, только почему-то посчитал невозможным – и после этого белым (Каспарову) пришлось бы в муках бороться за ничью. А я опять бы стал чемпионом мира. Но времени у меня не было, я просчитался, выбрал неверный план – и проиграл.

Спасшийся в самый последний момент, возбужденный тем, что он остался чемпионом мира, Каспаров сразу после партии в интервью Гуфельду разоткровенничался: мол, в какой-то момент он понял, что партия начинает скатываться к ничьей – и пошел на комбинацию, которая, собственно говоря, была блефом. Гуфельд в газете «Советский спорт» так все и написал.

Через некоторое время, возвратившись домой, уже остывший, успокоившийся, вновь обретший уверенность, настолько, что теперь называл севильскую ничью не иначе, как своей победой, Каспаров решил, что признание в блефе роняет его шахматное достоинство. То, что это были его собственные слова, для него не имело значения. Важно, что это написал Гуфельд. Значит – это Гуфельд принизил цену его победы в решающей партии. Гуфельд должен быть наказан.

Случай не пришлось искать: Гуфельд собирался ехать в Англию – он был приглашен на рождественский Гастингский турнир. У него уже была и виза, и билет. Но Каспаров явился в спорткомитет и потребовал, чтобы Гуфельда за принижение его достоинства не выпускали из страны. И вот, когда за день до отлета Гуфельд явился в спорткомитет, ему сказали, что его виза аннулирована. Ни у кого другого этот отвратительный трюк не получился бы, а Каспаров смог. Он знает, на кого можно кричать, умеет где надо стукнуть кулаком по столу.

Со стороны Каспарова это было вдвойне подло, поскольку он знал, что Гуфельд едет в Англию и по семейным обстоятельствам: там жил его сын, женатый на англичанке.

Гуфельд подал протест в журнал и в ассоциацию гроссмейстеров, президентом которой был Каспаров. Пытаясь избежать обсуждения этого конфликта, Каспаров вертелся ужом, но письмо есть – и ему пришлось отвечать. Естественно, не пойман – не вор. И он все отверг. «Как я мог повлиять на чиновников спорткомитета, если у меня с ними плохие отношения?» – демагогически заявлял он. Но, поняв, что худшее позади, цинично заметил: «А все же я считаю, что Гуфельд плохой человек, и я не скрываю, что рад, что у него все так получилось».

Я уже говорил и повторю еще раз: я не верю в чертовщину. Я верю в плохое самочувствие, которое обнаруживаешь вдруг, в самый неподходящий момент, когда дело уже завертелось и невозможно ни остановиться, ни отвернуться, и тогда отдаешься на волю судьбы: будь что будет. Я верю в усталость, которая подкрадывается неслышно – и вдруг накрывает тебя с головой, словно одеялом, и ты, как во сне: все видишь, все понимаешь, но не можешь ни на что повлиять, не в силах ничего изменить.

Но, наверное, есть что-то и в сверхчувственных возможностях нашей психики, иначе, как объяснишь многие совпадения, которые были в моих с Каспаровым матчах, – совпадения, о которых я узнал лишь два года назад. И если сопоставить – выходит, что-то действительно было…

Приходится признать: если верить фактам (а как фактам не верить?), то, не будь парапсихолога Дадашева, не быть бы и Каспарову чемпионом мира.

Дадашев появился на нашем первом матче, когда я выиграл в четвертый раз и повел 4:0, и его не было в Севилье, где я не проиграл, а мог бы и выиграть матч. Что было посредине – известно. Он появлялся в ключевые моменты, когда Каспарову было особенно плохо, и подставлял палец под каспаровскую чашу весов. Так он утверждает. У Фемиды глаза закрыты повязкой – чего с нее возьмешь, с простодушной женщины?

В первом матче Каспаров еще не представлял той силы, которую ему приписывала фантастическая реклама. У него не было ни той стойкости, ни глубины, которые он показал, скажем, в севильском матче. Разумеется, он очень талантливый и очень сильный шахматист, но в его шахматном образовании были совершенно явные пробелы, которые мне удавалось вскрыть в начале матча.

Говорят, что моей ошибкой была цель, которую я в какой-то период безусловно имел: выиграть с сухим счетом 6:0. Может быть… Но если бы после победы в двадцать седьмой партии, когда счет стал 5:0, мне бы удалось победить в тридцать первой, – а шансы на выигрыш были огромные, и только чудо спасло Каспарова от поражения, – конечно же, все бы заявили, что это гениальный матч, что это фантастический расчет; а как дальновидно было сделать ряд ничьих!..

В шахматах, как и вообще в жизни, большинство оценок выставляются задним числом, причем они непосредственно привязаны к результату. Успех – и ты герой, и все, что ты делал, прекрасно. Неуспех – и даже в лучшем, что тебе удалось, с удовольствием находят изъяны, без зазрения совести занижают баллы. Не «как», а «что» – вот что определяет цвет светофильтров в очках критики. Будет «что» – они найдут «как» даже там, где его и в помине не было. Об объективности можно только мечтать.

Мне не удалось прийти к поставленной цели – и все решили, что, мол, тактика себя не оправдала. Хотя я и сейчас убежден, что играл правильно. Снова повторяю: выиграй я тридцать первую партию, – и я кругом прав; в сорок первой я опять форсировано мог выиграть в несколько ходов – и опять были бы сняты все упреки. Но в какие-то моменты меня словно подменяли. Фантастическое невезение, необъяснимая внезапная слепота – и все шло прахом.

Короткие ничьи меня не смущали. Они возникали главным образом при моем черном цвете. А белыми я постоянно ставил перед Каспаровым проблемы.

Естественно – от усталости никуда не денешься – накал постепенно спадал. И если бы в это время я пошел на острую игру (тут Каспаров прав в своих оценках), я мог бы проиграть партию, даже две – но безусловно выиграл бы шестую, и с нею – матч. Во время матча я это и сам понимал, но почему-то (затрудняюсь объяснить почему) за доской во второй половине матча гнал любые мысли о такой игре. Проще всего эту упрямую пассивность мышления свалить на Дадашева.

Как читатель помнит, больше всего разговоров о возлешахматной парапсихологии было в Багио. Не знаю, на что были способны умельцы, помогавшие Корчному, но приехавший со мной профессор Зухарь к парапсихологии не имел ровным счетом никакого отношения. Это известный психолог, который изучал проблемы сна и сновидений, а также вопросы изучения во сне иностранных языков. Его репутация была чиста, за десятилетия своей работы ни в каких околонаучных акциях он замечен не был.

Другое дело Дадашев.

Он именно парапсихолог, причем знаменитый, всемирно известный, еще с Пражского конгресса парапсихологов в 1973 году, где он продемонстрировал опыты, которые буквально потрясли его американских коллег. В рецензиях еще тех лет он был вознесен необычайно высоко и признавался даже первым среди парапсихологов мира. И вот, оказывается, что этот человек подключился в помощь Каспарову, когда в первом матче счет стал 4:0.

Надо отдать должное искусству конспирации причастных к этой акции лиц: Дадашев принял активное «участие» в трех наших матчах, а я узнал об этом только от него самого, когда он пришел ко мне незадолго до матча в Севилье и покаялся во вмешательстве в наш спортивный поединок.

«Я не творил вам зла, – уверял он. – Я только помогал Каспарову. Вы же понимаете – это совершенно разные вещи. Каспаров мне казался таким чистым, неопытным и наивным… Он был так растерян, он так нуждался в поддержке… О, теперь я вижу, что это было только личиной, потому что свое положение он использует не во благо, как я надеялся; он сеет зло. Но вам я не вредил. Поверьте! Наш профессиональный кодекс не позволяет этого».

Возможно. Но в одной из бесед он сам рассказал мне, как детстве открыл свой дар. Это было в школе, и у него были конфликты с одной учительницей. И вот однажды, когда в класс пришла комиссия, мальчик ощутил, что сейчас сможет поквитаться за все зло, которое она ему творила. Как? Он не знал, как именно, но он впился в нее взглядом и стал страстно внушать: ошибись! ошибись! ошибись! И она ошиблась. Впрочем, тот ребенок еще не знал ни о каких кодексах чести парапсихологов.

Дадашев принес мне свою рукопись, которую он назвал «Откровение». Я был поражен, ознакомившись с нею. Я не мог представить, что такое действительно бывает, что такое возможно. Но детали, которые нельзя придумать, которые были известны лишь считанным, причастным к сокровенной кухне матча людям, подкрепляли рассказ. И фотографии Каспарова с пылкими надписями такого содержания: «За неоценимую помощь в матче», «За поддержку и помощь в 22-ой партии матч-реванша в Ленинграде»… Билеты, которые присылал ему Каспаров – не обычные входные, а бесплатные, с печатью администрации, которые каждая из команд получала на фиксированные, заранее обусловленные места. По этим билетам я мог теперь представить, где он сидел, и, поскольку у меня с годами выработалась привычка внимательно осматривать зал, тем более – места команды соперников, я вспомнил его. Да, это он. Он был там на этих партиях. Пронзительный, даже сверлящий взгляд. Помню. Причем особенно ярко мне теперь припомнилось его навязчивое, назойливое присутствие на последней партии второго матча – на той партии, после которой я потерял звание чемпиона мира. Значит, господин профессор, говорите, что только помогали Каспарову, а мне старались не мешать? Ну-ну, очень интересно.

Не надо объяснять, как мне было любопытно видеть перед собой человека, который помог Каспарову обрести былую уверенность после первого матча, – человека, который буквально из праха поднял в Ленинграде размазанного тремя поражениями подряд деморализованного чемпиона мира.

О нем много писали. Незадолго до севильского матча о нем вышла книга в Баку на азербайджанском языке. Она называлась «Феномен Дадашева». Предисловие к ней написал Гарри Каспаров. Эта же книга должна была выйти и в переводе на русский, но Каспаров узнал об «Откровении» – и публикация была пресечена.

«Откровение» тоже не имело счастливой печатной судьбы. Оно могло сделаться бестселлером. Редакторы газет и журналов хватались за рукопись охотно, читали взахлеб, обещали опубликовать – но дальше дело не шло. Лишь однажды «Откровению» удалось прорваться – на страницы газеты «Вечерняя Казань». Видимо, где-то в системе Каспарова что-то не сработало – и случилась промашка. Обычно его команда таких ляпов не допускает.

Надеюсь, теперь мало-мальски ясно, почему я не спешу описывать наше противостояние. Над шахматными комментариями этих партий я работаю; многие уже опубликованы. А все, что помимо шахмат… Слишком много в этой истории пока что неясного. И слишком много грязи. Наверное, всегда найдутся охотники в ней повозиться, а мне пока неохота. Время не пришло. Не отстоялось. Короче говоря – нет потребности.

А может, это интуиция мне подсказывает? Мол, не спеши; вот счастливо закончится эта эпопея – тогда и напишешь. Хорошо бы. Ведь не зря же не только у меня – у всех эта борьбы вызывает ощущение недоговоренности, недосказанности, ощущение болезненного зигзага, ощущение возвратной тяги на круги своя. Хорошо б, чтоб это ощущение жизнью подтвердилось. Я знаю, что это зависит только от меня.

Но с каждым годом, признаюсь, все меньше задора вызывает у меня предстоящее восхождение на знакомый пик. Ведь там все известно. А наша сегодняшняя жизнь столько нового несет – не соскучишься. Тем более, что я – народный депутат, и отношусь к этому очень серьезно. Мне нравится быть среди людей, нравится помогать им. С ними, в их делах я иногда даже забываю о своих шахматах, но люди сами напоминают. Интересуются, как готовлюсь к очередному штурму. Что меня всегда в них поражало, так это интерес ко мне – совершенно чужому для них человеку, и интерес к моей игре, о которой они знают в общем-то так мало. Я не раз думал об этом, и вот что решил: дело не во мне и даже не в шахматах. Все дело в моей борьбе, в которой они видят утверждение справедливости. Я для них в чем-то пример. Они так надеются на меня, словно загадали: получится у меня – тогда получится и у них. Так неужели же я их подведу?..

1

Речь идет о конце 1980-х. По нынешним московским меркам – тысяч 13–15.

Content

Карпов А.Е
Сестра моя Каисса

Двадцать лет спустя

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

1