Александр Селин

Ёлочка

Новогодняя трагедия

Действующие лица

Ольга – 42 года, хозяйка квартиры

Друзья ее молодости, с которыми она давно не виделась, бывшие альпинисты:

Макшев – 43 года,

Дыбин – 45 лет,

Кожин – 49 лет,

Чигитанский – 44 года, риелтор, удачливый предприниматель.

Ближе к финалу появляются:

Милиционер,

Врач (женщина),

Практикантка.

Возможно появление фигур, иллюстрирующих монологи (почти эстрадные монологи) Чигитанского и Дыбина. Эти люди существуют как бы в воображении героев.

Все события разворачиваются в реальном времени, в одной комнате, в преддверии Нового года.

Еще одна особенность пьесы. Значительную часть времени герои говорят странным языком, сравнения, которые употребляют, поспешные и не очень удачные. Такое часто бывает, когда желание сказать опережает умение сказать. Кроме того, неказистая речь является результатом не очень высокой культуры и сильного возбуждения. Так говорят в состоянии негодования, радости, отчаяния, благостной эйфории и т. д. В конце концов, первые лица страны: Горбачев и Черномырдин почти всегда говорили подобным образом.

* * *

Ольга одна в гостиной. Ожидает гостей. Наряжает елку. Рядом накрытый стол. Положив коробку с игрушками на стол, Ольга садится и начинает рассуждать сама с собой.

Ольга. Когда декабрьское солнце, прикрытое облетающей веткой, уступает место снежистым комьям, то сразу не верится, что Новый год уже за дверью вместе со шкурками мандаринов и друзьями, которых нужно оставить на раскладушечном полу. По друзьям не поймешь, особенно когда они храпят спиной вверх, где та самая искренность чувств, которая считается любовью… Поэтому представляешь, как все было иначе… и цвет запахов, и духовистые одуванчики с отдаленными криками, и первые воробьи… Птюнчики, птюнчики разные вокруг и прилив нежности, как это бывает у печеного костра с тлеющей картошкой… А еще бывает, когда защемило сердце и вот тут вот гукает от переизбытка чувств (прислоняет ладонь к груди.). Гук-гук-гук… А потом затихает. Это, знаете, как бархатная травица под слоем ветра: шу-шу-шу и не дает успокоиться ни на секунду. Наверное, это и есть любовь… Но в кого? А ведь мне уже сорок два года. Много это или мало? Наверное, достаточно. Ведь я не видела их уже двадцать лет.

Ольга берет коробку с игрушками со стола, кладет себе на колени, манипулирует игрушками. Каждая игрушка у нее означает знакомого человека. Ее приятель по фамилии Макшев – желудь, Кожин – чайничек, Дыбин – зайчик, Чигитанский – ящерица, милиционер – помидор и т. д. Рассуждая о ком-нибудь из них, она держит соответствующую игрушку перед собой.

И всё-таки, почему мы тогда расстались? Может быть, из‑за драки? Какая это теперь кажется ерунда… Наоборот, даже оригинально получилось, это был единственный Новый год, который я встречала с милицией и «скорой помощью»… Ну-ка попробую восстановить… Сначала Макшев, Кожин и Дыбин подарили мне одинаковые духи. Они все трое были альпинистами и мечтали покорить высоту, на которую ещё никто никогда не залазил. Макшев…

Идут воспоминания. Возможна короткая иллюстрация этих воспоминаний где-то далеко, на втором плане. Друзья, о которых она рассказывает, скажут по фразе в соответствии со своим характером или дурной привычкой. Как бы «голоса из прошлого».

Макшев меня безумно любил и всё время напивался от неразделённого чувства. Кожин… Кожин тоже любил, но очень переживал из‑за своего возраста. Ему тогда было больше всех, двадцать девять… Интересно, а сколько ему сейчас? Двадцать девять прибавить двадцать… Получается сорок девять. Ой, как время летит! Может, я зря их пригласила? Мы же друг друга не узнаем… А любила я Дыбина. Вот он, мой зайка… У него, правда, была дурная привычка детства: он любил батарейку прикладывать к языку, чтобы было кисленько… Но ничего, я всё равно его любила… А ещё мы пели. Ой, как мы умели петь! Сейчас так не поют…

Пора в дорогу, старина, подъём пропет,

Ведь ты же сам тогда в дорогу, старина.

А потом пришёл Чигитанский, жадная харя, и стал выпендриваться. И тут Дыбин набросился на Чигитанского! Смелый, смелый зайка… А потом приехала милиция. Милиционер такой симпатичный. Сказал, что умеет гадать на ладони. Знаем мы эти ладони. Сначала ладонь, потом массаж, потом… А потом приехала «скорая помощь». Врачиха такая злая-презлая. И медсестра дура-предура. Представляете, влюбилась в мертвецки пьяного Макшева! И это называется профессиональные медики. Ой, как смешно было! А мы, как дураки, двадцать лет не встречались. Только сейчас понимаю, что нельзя было разбрасываться друзьями. Лучшие – это те, кого давно знаешь.

Напевая песню из фильма «Карнавальная ночь», Ольга встает, подходит к елочке с коробкой в руках, развешивает игрушки.

Вот они у меня в коробочке, и все они мне дороги и милы. Я вас всех до одного люблю… и тебя, Макшев, люблю… И тебя, Кожин, люблю… И тебя, Чигитанский… Хотя нет. Тебя, Чигитанский, я не очень люблю! Даже совсем не люблю… Но я тебя всё равно повешу на ёлочку. Вот так, пониже: ниже Макшева, ниже Кожина за то, что ты такой жадный и бессовестный! А выше всех у нас будет сидеть Дыбин. Вот он, мой зайка. Ты будешь на ёлочке выше всех! Моё место за столом вот здесь. И будешь на меня смотреть, Дыбин! Всё время смотри на меня и не отворачивайся, понял?! Дыбин, Дыбин, Дыбин, Дыбин… Вот какой ты у меня послушный! Ты всегда будешь таким послушным? (Прислонилась к зайчику и говорит шёпотом.) Я тебя больше всех люблю!

Целует зайчика. Напевая песню, Ольга выходит на передний план. В это время сзади подкрадывается Макшев в маске Деда Мороза. Он осторожно ставит подарок на стол и хватает Ольгу за талию сзади.

(Очень сильно испугалась.) А-а-а!

От волнения и испуга оба говорят путано и сбивчиво.

Макшев. Оленька, что с тобой? Это я, Макшев, не узнаёшь? Дверь без паспорта, а рифлёный коврик один на двоих… Двадцать лет не виделись… А у подъезда домофон вырвали, словно подгузник… Ну я и вошел… Не узнаёшь?

Ольга. Узнаю… Где тебя черти… Чтоб тебя подгузником по то самое место… Без паспорта.

Макшев. Тебе же нравилось, когда сзади хватают «на угадаешь»…

Ольга (потихоньку приходит в себя). Я любила, когда глаза закрывали сзади, а не за талию! Ты забыл?

Макшев. А-а-а-а, ну прости! Двадцать лет всё-таки! Давай я тебя, как положено, – за глазницы, сзади, из‑за головы!

Ольга. Нет, а то сейчас до трех… И вон коврик рифленый!

Макшев. Оля, но все-таки…

Ольга. Ты что, букв не понимаешь?! Коврик! (Указывает ему на дверь.)

Макшев (присел, слегка расстроился). Вот так… Двадцать лет… ни то ни сё… и взять вот так, перечеркнуть… как стеклорезом по колену… (Показывает на свой подарок.) А я вот… Подарок… И ёлочка у тебя весьма и весьма… Я помню, ты любила соответствие: игрушка – парень, игрушка – ещё один…

Ольга. Я и сейчас так…

Макшев. О-о-о! Тогда попробую «на угадаешь»… (Смотрит на игрушки, висящие на елочке.)

Ольга: Чего??? (Резко оборачивается.)

Макшев. Да не здесь «на угадаешь»! (Хлопает себя по заднице.) Здесь я уже обжёгся… Я про ёлочку (показывает на висящего зайчика.). Раз, два, три! Это я?

Ольга. Нет. Это Дыбин!

Макшев (расстроился, заревновал.) А-а-а… Дыбин… Ну конечно, Дыбин. Если симпатичный, то Дыбин… Как мандарин, так Дыбин! Я ещё двадцать лет назад понял, что Дыбин… А оно, оказывается, и сейчас! Дыбин… Неизменчива женщина, как ветер и сквозной пароход… Втемяшит в голову «Дыбин» – и хоть колом чеши или муравейник поливай…

Ольга. Какой ещё муравейник?

Макшев. Не знаю… Так в народе говорят… (смотрит на ёлочку.) А я, извольте, кто тогда вишу? Вот эта ящерица?

Ольга. Нет. Ящерица – это Чигитанский, а ты – жёлудь.

Макшев. А-а-а… Ну хорошо, хоть жёлудь, а не Чигитанский… Жёлудь! Безликий, безмолвный, сосновый жёлудь! А я ведь на гитаре научился (с надеждой смотрит на неё.) И всё равно жёлудь?

Ольга. Жёлудь.

Макшев. А если бы пианино научился? Всё равно жёлудь?

Ольга. Жёлудь.

Макшев. А если бы машину водить?

Ольга. Жёлудь!

Макшев. А если б луну с неба, как Лев Толстой?!

Ольга. Жёлудь! Щёлк-щёлк клювом… Два грача… Бу-бух – и у свиньи шишка…

Макшев. Жёлудь… Ну понятно… Жёлудь – это почти что свинья. Во женщина… Втемяшит в голову, словно кондуктор на кедровых плотах… А если б Дыбину в морду дал? Тоже жёлудь?

Ольга (возмущённо). Пошёл вон! Как ты смеешь?!

Макшев (с гневным ехидством). Ага, любовь! Если Дыбин, то извольте… То вот вам кофе, Дыбин, вот подушка… То вот кровать в постель… «Проводите меня, Дыбин, до ветру…» Было? А я жёлудь… Чего стесняться! Не маленькие!

Ольга. Да…Любовь!

Макшев. Нет, это не любовь… Не любовь! Изнутри виднее! Это себяобман… Знаешь, как синица и журавль… Один в руках, а другой: курлык-курлык – и кувшин в горло.

Ольга. Пошёл вон, дурак!

Макшев. Ну хорошо. Ухожу. Надо же, двадцать лет. И вот так… Жёлудь!.. (Показывает на подарок.) Подарок, между прочим… Насовсем. Когда будешь раскрывать… Не забудь ленточку… Вздёрнешь… Затем кнопка. Убираешь пластмассовую прокладку… Потом – по часовой стрелке… Взвинчено… И нюхай… Настоящий ландыш. Внизу число…

Ольга. Это что, духи?

Макшев. Да, духи… А я ухожу… Внизу число…

Ольга (держит в руках коробку с духами, немного размякла). Ну хорошо… Оставайся… Только в угол встань… Ты наказан!

Макшев (послушно становится в угол). Ладно, в угол – так в угол! Когда красивая женщина… Не то что в угол… Хоть в орлиную конуру на четвереньках… А за поцелуйчик – я и кефира могу выпить… из сержантского сапога… Я могу! Долго мне в углу-то?

Ольга. Долго! (Начинает петь.)

В это время подкрадывается вошедший Кожин, тоже в маске Деда Мороза, бесшумно ставит подарок на стол и хватает Ольгу сзади за талию.

(Испуганно кричит.) А-а-а!

Макшев (обернулся, не узнав друга, бросился Ольге на выручку). Ты чё? Ты чё её?

Кожин. Кто её? Я её двадцать лет!..

Макшев. Какой лет… Только пришёл – и жать на всё?

Кожин. Кто жать? Я слегка… ты бы видел…

Макшев. А! Знаем-знаем, слегка… Серафим без крыл, а как шкура неубитого медведя, так соловьём петь?

Кожин. И спою, спою! Если забыл, кто здесь в разуме поперхнулся. Мужик!.. Как будто слегка «на угадаешь» ни разу не видел? Не насовсем же!

Макшев (наконец узнал друга). Кожин!

Кожин (тоже узнал его. Далее идут воспоминания). Макшев! Двадцать лет! А ты помнишь на Чегете, когда ручей, слева подсолнух… И мы среди лягушек, как дурак!

Макшев. Помню…(Смеется.) Я вот когда через болото аист пикирует, словно подбитая мышь… А у меня трос от катера!

Кожин. Это какой трос? Тот самый, что возле крюка вжик-вжик три петли?

Макшев (смеется). Тот самый.

Кожин. А-ха-ха! А Дыбин тогда, помнишь, кричит: «Альпинистская привычка, альпинистская привычка!» Он бы ещё палатку с медведем на воду спустил.

Макшев. Хорошо, что ещё после обеда.

Кожин. Вот именно!

Макшев. Ой, Кожин, сколько всего! Сколько всего в жизни ещё предстоит…

Кожин (смеется). Помню… Двадцать лет… Не узнать… Как будто тебя и не было!

Макшев. И тебя тоже, Кожин…

Кожин. Эх, время, время… Не берёт!

Макшев и Кожин (запели).

Пора в дорогу, старина, подъём пропет.

Ведь ты же сам тогда в дорогу, старина…

Ведь ты же сам тогда в дорогу парапет.

Ведь ты же сам тогда дорожная струна…

Дожди размоют нам дорогу наших кед…

Загородит дорогу гордая стена…

В это время Оленька тоже запела, чтобы обратить на себя внимание.

Макшев, Кожин и Ольга (обняв Ольгу с двух сторон, допели песню в три голоса).

Но мы пройдём туда в дорогу парапет.

И нам бакштат звенеть дорожная струна!

Ольга вытерла ностальгическую слезу.

Кожин. Эх, Ольга, Ольга… Смотри, Макшев, вот уж кого время не берёт! Ни попугай – сто пятьдесят лет. Ни черепаха, которой двадцать…

Ольга, А про возраст неприлично! Тем более при женщине.

Кожин. А кто тут про возраст? Где тут про возраст? (Начинает показно искать «возраст».) Возраст? Где тут возраст? Ау! Возраст! Нету возраста! Не вижу никакого возраста… Может, я – возраст? (К Макшеву.) Или ты – возраст?

Макшев. Нет. Я не возраст!

Кожин. Во! Вот видишь, и он не возраст. Нету возраста… Возраст, Оля, это всё равно что короткий щипок на тенистой поляне. Или даже нет… Это, скорей, похоже на заводной будильник в восемь. Поставил на восемь… Вот он и звенит в восемь. Поставил на двенадцать… Он и звенит в двенадцать. Потом взял… Стрелочки перевёл… Приложил к уху… а он даже не тикает. Ещё раз приложил – не тикает… Третий раз приложил! Опять не тикает! Тогда взял этот чёртов будильник, размахнулся и зашвырнул к собакам гусячьим! (Забрасывает будильник в угол.) Вот тебе и весь возраст!

Макшев и Ольга (аплодируют). Браво, Кожин!

Макшев (с восхищением). Ну ты и философ! Прямо Бэкхэм! Кафедра и родоначальники.

Кожин. А я и спеть могу, не только Бэкхэм… Так что, Ольга… Никакого возраста. Давай подставляй щёчки… Не дури…

Обступают Ольгу с двух сторон.

Макшев. Действительно, давай не дури. Ольга! На то они и щёчки, чтоб с двух сторон!

Ольга (отстраняя их). Стоп, стоп, стоп, Жигули! Вон светофор… А вон полосатый милиционер… Поступим так… Вон видите, ёлочка…

Макшев и Кожин. Вижим!

Ольга. Очень хорошо. Вот. Когда двенадцать пробьёт, Один с одного конца… а другой – с другого… (Показывает на свои щёки.) Поцелуйчик раз! Поцелуйчик два!

Кожин (взбодрился, смотрит на часы). Ладно… В двенадцать, так в двенадцать… Хорошо… Ждём (Отводит Макшева в сторону, тихо шепчет ему.) Прикинь, Макшев… Нас двое и щёк у неё тоже двое… Одна твоя, а другая моя… Получается, мы с двух концов, а Дыбину ничего не достанется! (Смеётся.)

Макшев (разочарованно). Э-э-э, брат. Рано ты будильник на 12 перевернул. Вон, посмотри на ёлку. Где мы, а где Дыбин.

Кожин (озабоченно). Да что ты говоришь? (Подходит к ёлке, смотрит. Ольга продолжает навешивать дождик. Показывает на зайчика.) Это кто такой симпатичный?

Ольга. Дыбин!

Кожин (показывает на ящерицу). А это кто внизу от всех?

Ольга. Чигитанский!

Кожин. Правильно, туда ему и дорога. А жёлудь кто?

Ольга. Макшев!

Кожин. Бедняга. Жёлудь, это, я так понимаю, один шаг до свиньи?

Ольга. Да. Но этот шаг ещё надо сделать.

Кожин. А я куда?

Ольга. А ты вот. Ты у нас чайничек!

Кожин. Хм… Чайник. Это который на голову одевают?

Ольга. Нет, который пьют…

Кожин (присел в задумчивости). Который пьют… И двадцать лет назад – чайник… И сейчас – чайник… И через двадцать лет до смерти кипеть. А я уж было тебе подарок, Оля… (Показывает на подарок, который оставил на столе.) Вон там коробочка… Отвинчиваешь, снимаешь прокладку… И нюхаешь… Настоящий ландыш. Внизу число… Ты слышала?

Ольга. Слышала. У меня хороший нюх.

Кожин (немного упавшим голосом). Но щёки-то твои… Остаются в силе после гимна?

Ольга. В силе.

Кожин. И то слава Богу… (К Макшеву.) Чего смеёшься?

Макшев (горько смеётся). Да так смешно… Чайник… Му-му-му… Ту-ту-тю! Газовая свистулька…

Кожин (горько смеётся). Ой, ой… А у самого-то… Один шаг до свиньи! И хрюкнуть мордой не успеешь. Накрыто.

Макшев. Чух-чух! Пи-пи-и! Ах-ха-ха…

Кожин. Хрю-хрю-хрю! Ах-ха-ха…

В это время Ольга выходит на авансцену, а сзади подкрадывается Дыбин. Тоже в маске Деда Мороза и тоже с подарком. Макшев и Кожин с напряжением следят за Дыбиным. Дыбин хватает Ольгу за задницу. Ольга замирает. Она, кажется, узнала его по прикосновению рук.

Ольга. Ой!

Дыбин (шепотом). Дыбин-Дыбин-Дыбин!

Ольга. Ах! Шелест листьев!

Дыбин. Дыбин-Дыбин-Дыбин!

Ольга (закатывает глаза, млеет от прикосновения сзади). Анчоусы в серебряном бриллианте!

Дыбин. Ды-бин!

Ольга. Только осторожнее руками. Я накрашена.

Макшев и Кожин обиделись. Заревновали. Встали. Пошли к выходу.

Макшев(показывает на свой подарок). Ольга, не забудь! Вот тут откручиваешь. Тут нюхаешь. Там число.

Кожин (показывает на свой подарок). Вот тут тоже нюхаешь! Не забудь!

Ольга. Мальчики! Вы куда?

Макшев. Ты лучше Дыбина спроси, «куда».

Кожин. «Куда-куда». Щёки целовать после гимна!

Ольга. Дыбин, останови их!

Дыбин (Макшеву и Кожину). Эй, останови вас! Только пришел!

Переругиваются трое. У Макшева и у Кожина претензии к Дыбину.

Кожин. В пятак свиньи и жёлудь… А ему чайником свистеть!..

Дыбин. Почему обязательно чайником?!

Макшев. Да потому! Да потому! Потому, что ты звездой на верхушку… запрыгнул… (Показывает на зайчика, висящего на верхушке ёлки.) Потому и заяц!

Дыбин. А я что, виноват?

Кожин. Он ещё спрашивает! Никогда не сидел на газовой плите? Чух-чух!

Макшев. А в двух ходьбах от свиньи?

Ольга. Мальчики! Прекратите!

Макшев. Ты лучше молчи, Оля! Молчи и нюхай! Вон там число!

Дыбин. Подождите… Подождите… А я ведь три часа на попутке и еще вместе подталкивали, когда бензин не заводился… Три часа! Ехал-ехал, все руки стер, а они бац – и как будто у них шина лопнула, а не у «Газели». Нельзя же так! Ребята!

Макшев. Жать не надо было сзади. У нее же есть глазницы!

Дыбин. Ну хорошо. Я, наверное, погорячился, когда сзади… Хорошо. Но ведь от этого еще никто не умирал… А тем более от вас, когда каждый в силу обстоятельств не путает, где шутка, а где тульский пряник с горчицей… Ну как же так, ребята?! Двадцать лет не путал, а тут раз – и словно умножать разучился. (Обращаясь к Макшеву.) Ну вот ты, помножь четыре на пять и скажи, сколько?

Макшев. Двадцать.

Дыбин. Правильно! (Обращаясь к Кожину.) А теперь ты, раздели шестьдесят на три. Сколько?

Кожин. Двадцать.

Дыбин. Вот, видите, двадцать! Как ни крути двадцать! двадцать! двадцать лет! Да за двадцать лет я не только ее (показывает на Ольгу), я любого из вас за талию ухвачу.

Кожин. Может, лучше все-таки за глазницы?

Дыбин. И за глазницы! И за талию! И по спине! И за шею! И за почки! Это же дружба! Тут много всего! Почему вы раскисли, ребята? (Дыбин пытается их взбодрить.)

Макшев. Еще бы не раскисли… Ты ёлку видел?

Дыбин. Ёлку… Ёлку (подходит к ёлке). Нормальная елка…

Кожин. По-твоему нормальная? Присмотрись, где мы, а где ты…

Дыбин. Понял, понял… (Увидел несправедливость: он висит на макушке, а друзья – ниже.) А мы ее перевесим, правда, Оля?

Ольга пожала плечами.

Ольга. Как хочешь, так и поступай, ты – мужчина.

Дыбин. И поступим… И поступим… Как говорил Юлий Цезарь: «На линии Маннергейма все одинаковы»… Та-а-а-к, кто тут у нас звезда? Дыбин? (Обращаясь к зайчику.) Не годится тебе, зайка, одному на колу сидеть, словно олимпийский чемпион… Ну-ка бери с собой чайник… (поднимает чайник повыше.) То же самое и желудь (поднимает жёлудь повыше) на самый верх… Ну теперь все трое вровень. (Обращаясь к Ольге.) Ольга, вровень?

Ольга (немного недовольная). Вровень.

Дыбин. Вот так. Правильно. (Отходит, любуется.) Трое друзей, словно на Эвересте… В одной связке. Один за всех и все за одного! (Обращаясь к Макшеву.) Правильно, д'Артаньян? (К Кожину.) Правильно, Буонасье?

Макшев (подходит к Дыбину). Ладно, извини… Вот моя рука.

Кожин (подходит к Дыбину). Ладно, извини… Вот и моя.

Макшев и Кожин скрещивают руки.

Дыбин. Ну а моя рука и ночью не заставит ждать, хоть среди постели разбуди. (Кладет руку на руки Макшева и Кожина.) Ольга, разбей!

Ольга разбивает рукопожатие.

Ну за такое надо обмыть! Давай, Ольга, неси сюда портвейн или хотя бы стаканы.

Ольга начинает что-то готовить на столе. В это время трое друзей, стоят, обнявшись.

Ольга приносит наполненные стаканы. Все трое выпивают. Макшев и Кожин закусывают кусочками яблока. Дыбин достаёт из кармана квадратную батарейку, прислоняет к языку. Довольно крякает. Друзья смотрят на него с недоумением.

Что так странно уставились? Обыкновенная батарейка. Шесть вольт. Кисленько. С детства этим балуюсь.

Кожин. Да помним, помним, ты ещё тогда, двадцать лет назад, батарейку к языку «мня-мня».

Дыбин. А я и сейчас прислоняю. Что в этом плохого? Кисленько. Привык. Не хочешь попробовать?

Кожин. Да нет. Спасибо. Не люблю.

Дыбин. Боишься… (Обращаясь к Макшеву.) А ты?

Макшев. Да нет, спасибо… Я лучше ещё вина.

Дыбин. Вино – это само собой. А когда после стопочки ещё и батареечку прислонить, то она дополнительно кисленько, словно витамины. Тем более, когда портвейн есть, а нет ни яблочка, ни лимона закусить, то вот это незаменимое. (Обращаясь к Макшеву, протягивает батарейку.) Ну, попробуй, понравится!

Макшев. Да не, не…

Дыбин. Эх, ты, кисейный барышник… (Обращаясь к Ольге.) А ты, Оля, не хочешь?

Ольга. Нет, не хочу.

Дыбин. Да ладно тебе стесняться, давай, давай! (Настойчиво протягивает Ольге батарейку.)

Ольга. Мне нельзя. У меня от кислого аллергическая пятнистость.

Дыбин. А-а, ну это другое дело. (Прислоняет к своему языку.) А! Хорошо!

Кожин. Ты что, Дыбин, за двадцать лет на батарейку подсел?

Дыбин. Что значит подсел? Это они подсаживаются, быстро заканчиваются. Но у меня ещё есть во, аккумулятор. (Достаёт из кармана портативный аккумулятор – чёрную коробочку с двумя торчащими проводками.) Это покрепче… Но это не сразу… (Обращаясь к Ольге.) Ну, чего стоим? Давай ещё по одной, наливай.

Ольга наливает, друзья берут стаканы.

Ну, давай за это, чтоб как его…

Макшев и Кожин: Давай!!!

Все трое выпивают, Макшев и Кожин закусывают яблоками. Дыбин прислоняет батарейку к языку.

Дыбин. А! Хорошо пошла! Теперь можно и нашу походную! Ещё не забыли слова?

Все (поют).

Пора в дорогу, старина. Подъем пропет.

Ведь ты же сам тогда в дорогу, старина.

Ведь ты же сам тогда в дорогу, парапет…

Вдруг Дыбин что-то вспоминает, прерывает песню, оборачивается к ёлочке.

Дыбин. Подождите, там, кажется, кто-то еще есть. Вот это кто… этот ящерица? (Показывает на ящерицу, которая висит совсем низко.)

Макшев. Чигитанский…

Дыбин. Тот самый?

Кожин. Тот самый. Во всей красе.

Дыбин. Похож-похож… Да. Вспоминаю. Ящерица, она и есть ящерица… Как сейчас помню… «Чигитанский, дай рубль!» А он… (Изображает шипящего Чигитанского.) Или вот еще: «Чигитанский, отломи яблочка». А он…(Изображает шипящего Чигитанского.)

Кожин. Хм… Яблочка… Если бы только яблочка… Он сейчас риелтор. Большими квартирами передвигает…

В это время заходит Чигитанский с огромной коробкой. Чигитанский тихонько ставит коробку на стол и начинает слушать, о чем говорят. Все увлеклись. Его присутствия не замечают.

Дыбин. Да ты что? Квартирами?

Кожин. Да. По три-четыре комнаты. Не меньше.

Дыбин. Представляю, как он это делает: «Чигитанский, дай квартирку?» А он… (изображает шипящего Чигитанского) сволочь…

Макшев. Да, так и есть. Он всю жизнь – пресмыкающийся змееполз. Если ему чё-то надо, то он вот так… (Виляет задом.) Белый и пушистый, словно ежевика… А когда попросишь, то тут же ящерица. Ольга правильно повесила. Помните, тогда в Шатуре, двадцать лет назад.

Дыбин. Помним, помним. Я ему: «Чигитанский, дай расческу!» А он… (Изображает шипящего Чигитанского.)

Ольга. Да вы что? Из‑за расчески?

Дыбин. Да, милая! Из‑за расчески!

Ольга. Не может быть!

Дыбин. Может! Ты почему думаешь, я до сих пор таким лохматым хожу? Из‑за красоты, что ли? (Показывает на свои волосы.) Вот. Попробуй расчеши! И все из‑за него…

Ольга. Давай я попробую, расчешу.

Дыбин. Да ладно, уже поздно. Скоро Новый год.

Ольга. Ой, мальчики! Не думала я. Если редкая сволочь, то даже (показывает на ёлку) у основания ватой прикрыть, а не вешать. Тем более потом приглашать, чтобы вы нервничали. (Снимает ящерицу и кладёт у основания ёлки.)

Кожин. Приглашать полбеды, Оля. А вот то, что из‑за квартиры, когда мы как люди в общежитиях и коммуналках… В то время как у него… Я точно знаю. Два аквариума.

Ольга (с восхищением). Два аквариума?

Кожин. Два! Так что не трать на него ваты. Все равно выползет. И я представляю, как выползать будет так. (Становится на карачки и начинает изображать Чигитанского, выползающего из ваты. При этом шипит. Все смеются.) Похоже?

Дыбин. Нет. Не полностью. Дай-ка я – Чигитанский. (Становится на четвереньки.) Врожденный землеполз. Ну-ка спроси меня, Макшев: «Чигитанский, подари мобильник».

Макшев. Чигитанский, подари мобильник.

Дыбин (сначала шипит, а потом говорит). Абонент недоступен или временно заблокирован. Би Лайн. Би Лайн!

Все смеются. И аплодируют. Прекращают аплодировать. Но Чигитанский аплодировать продолжает. Вот тут-то его все и замечают. Неловкое молчание.

Пользуясь молчанием, Чигитанский делает попытку ухватить Ольгу за талию, но увидев враждебные взгляды Макшева, Дыбина и Кожина, вовремя приостанавливается. Спасительным движением достает из рукава платок, протирает лоб. Наконец прерывает молчание.

Чигитанский. А я вот тут тебе (показывает коробку) небольшой скромный, но дорогой подарок…

Кожин. Аквариум, что ли?

Чигитанский. Нет, не аквариум. Но это не хуже аквариума, если современная женщина следит за собой…

Дыбин. Как это следит за собой? Она что, в ФСБ?

Чигитанский. Откуда я знаю? За двадцать лет можно не только ФСБ. За двадцать лет можно коня научить разговаривать. А можно и жёлуди есть, как гурманы с Волоколамского шоссе…

Макшев. Как ты сказал?

Чигитанский. Жёлуди, а что?

Макшев. Ты чего обзываешься?

Чигитанский. Разве я кого-то обзываюсь?

Макшев. Обзываешься! Жёлудь это я, понял?

Чигитанский. Ты – жёлудь?

Макшев. Да. Жёлудь. Вон, видишь, на ёлке вишу. Ну-ка повтори!

Чигитанский. Ну хорошо-хорошо, повторю. Я не знал.

Макшев. Да ты знал! (Пытается идти на обострение.)

Ольга. Мальчики, прекратите!

Макшев. Знал он, знал. Он с самого начал знал, как вошел. Ему завидно, что я – желудь на верхушке. А он у самых корней, как подонок! (Макшев уже слегка опьянел.) Ящерица! Змееполз!

Чигитанский. Хм… Стоп! Стоп. Змееполз… Как вы сказали? Змееполз?

Макшев. Да. Змеепо-олз. Гибкий. Посторонний. Скользкий. Которые шкуры оставляют в телефонных будках.

Чигитанский. Хм… В будках… Хорошо… Я не возражаю… Пусть будет по-вашему… Пусть буду змееполз… Но только учтите… За двадцать лет жизнь настолько изменчива… Что посмотришь на систему координат, а их уже не две, а целых четыре, а то и с хвостиком. Причём там, где был икс, уже игрек, а где Z, там уже котангенс, а то и два. Никогда не обращали внимание? Нет? Напрасно… А вникаешь в классику, то выясняется, что вовсе и не Чехов задавил Анну Каренину, а наоборот… Это она его под откос… Всё дело с какого ракурса и кто оператор… Рязанов или Макшев…

Макшев. Чего ты сказал?

Чигитанский. Макшев.

Макшев. Слушай, я тебя предупреждал… Ты поосторожнее с желудями!

Кожин и Дыбин (успокаивают Макшева). Ладно, ладно… Потом… Пусть договорит.

Макшев. А он выбирает слова!

Кожин. Усыпись!

Чигитанский. Вот… А что касается змееполза, то вот ещё маленькая деталь… Вот это вот движение… (делает змеиное движение ладонью) которое вы так опрометчиво смеялись, оно помогает договориться в стремительном качении с высокой горы. Если сравнивать жизнь, как слалом между флажками в швейцарских горах… То только змееполз может на большой скорости обогнуть всё, что натыкано слева и справа. (Разгорячился, объясняет с жаром.) В то время как в ушах ветер! А сзади лавина с машинистом рвёт! И она уже не будет спрашивать, ни кто твой вексель, ни кто твоя уважительная причина. Сметёт! Если не будешь двигаться по-Чигитански! (Ещё раз демонстрирует змеиное движение ладонью.) Вот так, влево-вправо!

Оленька (с плохо скрытым восхищением). А вы что, были в Швейцарии?

Чигитанский. А как вы думаете? А как вы думаете? Где же мне ещё не быть? Когда современный риелтор и весь способ документов под международный стандарт, и без швейцарского лизинга у тебя ни одна квартира не заработает, не говоря уже о подъезде… Был ли я в Швейцарии… Хм… (Подводит Ольгу за руку к коробке, которую принёс в подарок.) Вот. Как вы думаете, у нас такие коробки научились делать? (Показывает на угол коробки.) Видите, какой стык? А вот эта надпись? Русскому прочитай?

Ольга с восхищением смотрит на коробку.

Ольга. А она тоже из Швейцарии?

Чигитанский. Ха-ха-ха. Из Малаховки. Шучу. Конечно, из Швейцарии. Из самой, что ни на есть гнездовщины. Родное. Это ещё не всё. Идёмте в окно. Идёмте в окно, Ольга, не бойтесь. (Берёт Ольгу за руку, подводит к окну.) Вон, видите, зеленеет?

Ольга. Ой, это что, травка?

Чигитанский. Да нет. Какая травка под Новый год? Протрите глазницы, Оля! Это БМВ. Настоящая зелёная БМВ. Вот представьте, и уже собственность… Четыре фары. Задний выхлоп. Жёсткий руль на повороте.

Ольга. Это что, тоже мне?

Чигитанский. Нет, это пока мне… Вам пока только коробка. Но это намёк на терпение…

Дыбин. Да он жмот, Ольга. Я же говорил! БМВ ему жалко!

Ольга (Дыбину, строго). Дыбин! Не прерывай на полподарке…

Кожин (Дыбину). Усыпись!

Чигитанский. Вот коробка, Оля. Изучайте… Осваивайтесь… Вот тут открывать… Вот число. Всё разное.

Чигитанский оставил Ольгу возле коробки. А сам подошёл к ёлке, нежно взял в руки ящерицу-игрушку. Начинает разговаривать с игрушкой, как с живым существом. Во время монолога Ольга поочерёдно достает разные штучки из коробки, завернутые в красивую обложку. Каждый раз вскрикивает. Почти эротически. Должно получится что-то вроде монолога мужчины о своих достижениях, перебиваемый женскими возгласами восхищения.

Чигитанский (ящерке, как старому другу). Ну что, ящерка-змееполз. Вот мы и встретились с тобой лицо в лицо. А какой путь был пройден от экономии бережливости до самых завысин швейцарских пятиконечных бунгало! Помнишь, Чигитанский, мороженое, которое ты перепродал вместо того чтоб расковырять? А первое яблоко, которое стремглав промчалось по школьному двору, огибая откусывальщиков и отламывальщиков? Я еще тогда подумал, что начинается слалом…

Первый накопленный полтинник,

Тёмная улица и тусклый фонарь,

На деревьях висит шпана,

Словно яблоки всемирного тяготения

В спелую кубанскую осень.

Мастерски отбрасывая тень мусорных баков,

Подражая кайману, переступающему бомжа.

И спасительный блеск подъезда…

Отпускай сцепление, Чигитанский!

Слалом в подъездной лестнице

Параллельно движется лифт с тёплым насильником.

Обгоняем лифт!

Сбоку – тень соседа, вчерашнего расчленителя после амнистии.

Влево! Вправо! По-Чигитански!

Отвлекающий промах нереальной отмычки, нереальный шифр…

И гремит в поросячьей шкатулке спасённый реальный полтинник!

Соблазнительный свист газированного ларька за окном.

В голубом бассейне шалавы с кефалью и днём и ночью!

«Чигитанский! Я – ваша острая необходимость!»

«Чигитанский! Угостите даму вином!»

«А какое сегодня день среды, барышни?»

«Четверг!»

«О, нет! По четвергам развивается болезнь мочевых почек!»

Зрелые заматерелые годы. Двухкомнатный инвалид. И собрание жильцов.

В активе – четыре скворечника, снесённая пятиэтажка и туалет в Крылатском.

Влево! Вправо! Ковшом экскаватора разбросанные балансы и сведение всех концов!

И следы, уходящие за угол. Траектория Чигитанского.

Подходит к Ольге, нежно берет ее за руку.

И вот теперь, Оля, когда твой кошелёк начинает трещать, словно Везувий от переизбытка купюр, когда твоими флажками становятся Прага, Цюрих и Венеция, которые ты огибаешь на зелёном БМВ, возникает осмысление чувства, которое дарит нам лазейку в глубине лет, словно в норку хомяка, войти в которую позволено только настоящему, как ни странно, змееползу. Эта норка там, где мы бывали двадцать лет назад. Эта норка словно окно, в которое стучало сердце. Эта норка, через которую я тебя любил. И через которую смотрел на будущее, которое переросло в бунгало. Вот тебе моя рука, Оля. (Протягивает свою руку, в которой зажаты купюры, секунду подумал, посчитал купюры, часть отложил себе в карман, а оставшиеся снова протянул Ольге.). Вот тебе моя рука, Оля!

Пока Чигитанский заканчивал монолог, Макшев, Кожин и Дыбин незаметно сосредоточились за его спиной. Далее, Дыбин сзади набрасывает на него гирлянду и душит. Чигитанский падает.

(Издавая последний хрип.) А-а… Гирляндой…

Дыбин. Конечно, гирляндой. А ты как хотел? Пряника с повидлом? (Передразнивает его хрипение.) Змееполз… Меркантил…

Все трое попинали его ногами с репликами «расчески ему жалко…», «яблока откусить за двадцать лет», «и зачем ехал, спрашивается», «норку хомяка…»

Макшев (слегка озабоченно). Ребята, а мы его случайно не задохнули?

Дыбин. Да какое там? Разве этого задохнешь? Притворился. Знаете, как земноводные умеют притворяться? Настоящий бы мужик еще дрался, а этот х-х-х (изображает шипение) замер на паркете, как хамелеон на донском ковыльном кустарнике. Двадцать лет назад я его тоже так слегка тюкнул, а он лег и застыл. А как «скорая» приехала, сразу вскочил и тут же давать показания… сволочь. (Ещё раз пнул Чигитанского ногой.)

Ольга (испугалась). Мальчики, ну нельзя же так! Он же такую большую коробку привез…

Дыбин (рассердился). Коробку? А он что, думаешь, что если из‑за коробки, то можно и про норку хомяка запросто намекать? «Вот тебе моя рука, Оля». Скабрез. Влево-вправо… Бомжа переступил кайманом… Двухкомнатного инвалида обманул…

Макшев. Да. И тёплого насильника.

Ольга. А как же Швейцария? У него же Швейцария, ребята!

Кожин. Да не было, Оля, у него никакой Швейцарии. Я тут недавно присмотрелся на карту, то оказывается, Швейцарии вообще нет. Так, есть кусочек бумаги с рваными контурами… О которых они сами не подозревают с какой стороны взяться. Швейцария, Оля, это все равно что кусок туалетной бумаги… Купил рулон, разодрал, нарезал и раздал бабам… Или еще того хуже… Знаешь анекдот про зелёную таблетку?

Оля. Знаю.

Кожин. Ну вот. Швейцария – это та самая зеленая таблетка и есть. Пососал, выплюнул, завернул и в больницу отнес на анализы. А ещё лучше мой пример про возраст. Берешь будильник, заводишь и забрасываешь к гусям свинячьим. (Берёт со стола еще один будильник и забрасывает.) Вот тебе и вся Швейцария.

Ольга (показывая содержимое коробки). А как же вот с этим быть? Коробки, дежавю, монпансье, от кутюр, Монтенегро…

Дыбин. Это все липа, Ольга, липа… Такое и у нас могут. У меня в походе инструктор был… Вот такая золотая голова! И руки словно приклеены к обоям… Так он тебе это дежавю лучше, чем Монтенегро смастрячит… А Чигитанский халтурил… И сейчас лежит халтурит, змееполз. Станиславский… Мейерхольд… (Изображает шипение.) Дубовицкая…

Макшев. А меня ещё Макшевым обозвал. Кто ему давал право называть мою фамилию? Он что мне, мама?

Ольга. Но, может… Но, может… Я у него пульс пощупаю?

Дыбин. Я тебе пощупаю! Нашла кому щупать пульс. (Дает Ольге свою руку.) На вот лучше пощупай! Вот это пульс! Слышишь? И у Макшева есть пульс. И у Кожина пульс. А у Чигитанского никогда по существу и не было. Пульс, Оля, – это когда сердце бьется в горячем бреду… Пульс – это когда руки чешутся, за поясом – кайло, одна селедка на троих, а впереди вершина. (Достает из внутреннего кармана фотографию непокоренной высоты.) Помните?

Кожин и Макшев сосредотачиваются возле Дыбина и фотографии.

Макшев. Конечно, помним…

Кожин. Высота 19‑Б…

Дыбин. Да. Она самая и есть. Высота 19‑Б. Высота, которую до сих пор еще никто не покорил. Эта высота у меня по ночам перед глазами снится. Вот этот склон, на котором у инструктора страховочная гирлянда оборвалась. Вот это темное пятно у подножья, на котором кастрюли с борщом пропадают… Из‑за снежного человека… Помните, двадцать лет назад мы втроем поклялись, что обязательно ее покорим?!

Кожин. Да. Но так и не удержали клятвы.

Дыбин. Что значит не удержали? Просто забыли и все… из‑за милиции и «скорой помощи»… Но ничего не потеряно. Давайте еще раз поклянемся, что в Новом году ее обязательно покорим.

Кожин. Не знаю… Мне уже сорок девять.

Дыбин. Ну и что? Самый расцвет. Маковый бутон! Встретишь пятидесятилетие на снегу, как человек, а не гидра.

Кожин (обращаясь к Макшеву). А ты что скажешь?

Макшев. Я так сразу не могу… Надо выпить сначала.

Дыбин. А мы выпьем!

Берут по стакану.

Ну, давай, чтобы плечо товарища никогда…

Макшев и Кожин. Давай!

Выпивают. Дыбин достает батарейку, прислоняет к языку. По всей видимости, батарейка не действует.

Дыбин. А, черт, совсем не пробирает… Должно быть, подсела. (Достаёт портативный аккумулятор.) Ну-ка, вот этот наверняка не подведет. (Прислоняет проводки к языку.) Ах, хорошо! А теперь можно и клятву…

Макшев. Насчет чего клятву?.. Я забыл.

Кожин. Что покорим 19‑Б.

Макшев. А, ну да!

Скрестили руки и троекратно произносят: «Клянемся!»

Далее Дыбин произносит монолог скалолаза, друзья, как могут, подыгрывают ему. Ольга с восхищением смотрит на героев.

Дыбин.

Снежные облака в широком зареве троих храбрецов.

Спасательный вертолет закончил горючее и начал снижаться.

Одна селедка на троих, страховочный трос и обледенелое лицо,

А сверху горбатая неприступница Б‑19.

Жесткая рука в обхвате предвкушения на середине пути,

Острое кайло ледоруба, удар!.. И щелчок папарацци.

«Макшев, не отставай!»

«У меня цинга! Я не могу идти!»

«Перевяжи ему ноги, Кожин! Живого или мертвого на Б‑19!»

У подножья гордые поварихи шинкуют последнюю мышь.

Пенистая похлебка с медалью для тех, кто привык сражаться.

«Мальчики, возвращайтесь быстрее! А то суп остынет!»

«Тише! Зачем шумишь? Вон! Лавину разбудишь на Б‑19!»

И теперь, когда ты, наконец, закрепился на самой вершине,

когда стоишь над облаками, освещенный как божий день,

и глазами горного ястреба пронизываешь время вместе с достижениями продажного века,

можно, наконец, задуматься, заглянуть в прошлое и увидеть гамлетовскую тень,

а также тень пропавшего инструктора или призрак снежного человека.

Макшев, Ольга и Кожин (аплодируют). Браво, Дыбин!!!

Макшев повернулся в сторону Чигитанского, который всё ещё лежит неподвижно, и вдруг замер, предчувствуя недоброе. Все перехватили его взгляд, испугались, подбежали к лежащему.

Дыбин. Эй ты, вставай, пошутил и будя!

Чигитанский не шелохнулся.

(Слегка пнул его ногой.) Да вставай, тебе говорят!

Чигитанский неподвижен. Все засуетились возле него. Пытаются нащупать пульс.

Макшев. А пульс в каком месте щупать, на правой или на левой?

Кожин. Чёрт его знает… Это у него надо спрашивать, а он молчит…

Дыбин. Ничего-ничего, отойдёт. Знаю я этих земноводных… Один раз налима поймал, целый час у меня валялся на берегу… А потом в воду опять уронил, так он поплыл, как ни в чём не бывало.

Ольга: Так, может, я в ванную воды наберу? Туда положим…

Кожин. Какую ванную? Скорую вызывай!

Ольга убегает в другую комнату вызывать «скорую».

Дыбин (спрашивает у Макшева). Ну что, нашёл пульс?

Макшев: Нет… Вот только бумажник…

Дыбин. Во! В этом вся его и сущность… Как у Кощея… Пиджак в шкафу. В пиджаке бумажник, в бумажнике купюра… А в этой купюре и вся его смерть.

Возвращается Ольга.

Кожин. Ну что, вызвонила?

Ольга. Да… ругались только… мы, говорят, тоже люди…

Дыбин, Макшев и Кожин уселись за стол. Чтобы успокоиться, каждый начал заниматься своим делом. Макшев выпивает. Дыбин пробует аккумулятор на язык. Кожин рассматривает очередной будильник. Ольга сидит, прислонив ладони к вискам.

Дыбин (наконец нарушил молчание). Ну вот, опять «скорая» приедет под Новый год, как и двадцать лет назад. Опять всё настроение испортил… риелтор… Хорошо, что хоть ещё дом не разрушил…

Ольга. А почему он должен дом разрушить?

Дыбин. А ты не знаешь разве? Про них, про риелторов…

Ольга. А что?

Дыбин. А то… Эти риэлторы ведь продают квартиры налево-направо…Так? В домах из‑за этого образуются пустоты…Ну вот, когда количество таких пустот накапливается, то дома начинают рушиться. Ты не знаешь случайно, он (показывает на лежащего Чигитанского) в вашем доме квартиры налево-направо не продавал?

Ольга. Откуда? Я его двадцать лет не виделись…

Дыбин. Хм… А не обязательно видеть… Эти риэлторы через бумаги действуют… Потихоньку, исподтишка… Вот когда дом рушиться начнёт, тогда поздно будет… Что ты скажешь на это, Кожин?

Кожин не спускает глаз с будильника, смотрит на секундную стрелку.

Кожин. А что я могу сказать? Может, и разрушится. Только я вряд ли доживу до этого времени…(Обращается к секундной стрелке.) Вот сволочь… Ещё десять секунд прошло… Ещё восемь секунд… тик-тик-тик бежит, бежит… Значит ещё на восемь секунд жить меньше осталось… Ещё пять секунд… (Вдруг завёлся, запсиховал.) Куда ты бежишь, дура?! Стой! Кто тебя просит?! Стой! Кто тебя гонит?! Ах ты тварь такая! Оля, почему у тебя так много будильников? Это специально? Намёк?! (Хватает будильник и забрасывает его подальше.)

Дыбин. Слушай, ты! Может, хватит будильниками швыряться? Противно смотреть!

Кожин. А ты думаешь, мне не противно смотреть, как ты языком свой аккумулятор на язык, «мня, мня, мня»?!

Дыбин. Это моё дело! Это моё личное дело! Я же тебя не заставляю…

Кожин. Я тебя тоже не заставляю будильниками по воробьям! Это тоже внутреннее… потребность! Хочу и потребность…

Дыбин (показывает на аккумулятор). И моё внутреннее! Может, я без этого жить не могу, как Макшев без вина.

Макшев. Сравнил тоже, аккумулятор с вином. (Выпивает.)

Дыбин. По крайней мере, это не алкоголь! Может, мне врач прописал…

Кожин. Ага… Сейчас приедут врачи, специально спрошу на уточнение.

Дыбин. И уточним! И уточним… И ещё не забывать при том: врач врачу – разница. Одно дело квалификация, когда идёт уточнение, а другое – «скорая помощь» с мигалкой туда-сюда… Сделал укольчик, хлоп, – на носилки и в кювет! (Вновь приложился к аккумулятору.) Вот, уже и аккумулятор не пробирает… Разрядился… Подсел… А всё из‑за вас… Ну вот как я теперь?! Как? Не могу… Ну-ка, Оля, дай сюда гирлянду… (Оля дает гирлянду.) Где тут свежий конец? (Находит оголённый конец.) Вот он… (Берет провод в рот, говорит Ольге.) Ну, включай, чего стоишь?

Ольга. Куда включать?

Дыбин. В розетку!

Ольга. Зачем?

Дыбин. Включай, тебе говорят, не видишь, волнуюсь?!

Ольга. Но мальчики…

Кожин. Включай, включай, Оля, ему надо. (Встал, заходил по комнате взад-вперед, посматривая на наручные часы.)

Макшев. Включай, а мне, пожалуйста, еще вина…

Ольга вставляет вилку в розетку, Дыбина трясет. С предсмертным шепотом: «а-а… током» он падает на пол. Макшев и Кожин переглянулись. Бросились к Дыбину.

Дыбин, ты что? Дыбин!

Кожин. Э-э! Дыбин, не шали! Вставай!

Макшев (бьет Дыбина по щекам). Дыбин, проснись! Дыбин!

Кожин (к Макшеву). Ну что стоишь? Пульс ищи! Пульс! Ну что, нашел пульс?

Макшев (обыскивая Дыбина). Нет… Только талоны на метро…

Кожин. Ищи лучше. А я пока сделаю искусственное дыхание… Так… Ты не помнишь, как его делать? Ты же альпинист…

Макшев. Вот так вот руками и рот в рот…

Кожин (начинает делать Дыбину упражнение с руками). Оля, иди сюда… Поцелуй его в рот.

Ольга. Нет, я могу только в щёчку.

Кожин. Ну тогда «скорую» вызови!

Ольга. Уже вызвала.

Кожин. Вторую вызывай, их же двое!

Ольга убегает. Кожин делает Дыбину упражнение с руками, но вот ему самому стало плохо, схватился за сердце, отошел в сторону, присел.

Макшев (спрашивает у Кожина, показывая на Дыбина). Думаешь, всё?

Кожин. Всё.

Макшев идёт к ёлке, снимает зайчика и берет ящерицу. Зайчика кладет на Дыбина, ящерицу на Чигитанского. Друзья некоторое время стоят в трагическом молчании.

Макшев (нарушая молчание). Эх, снять бы сейчас шапки, да нечем…

Кожин. Да не обязательно именно шапки снимать. Можно и разуться. Давай разуемся в честь Дыбина…

Макшев. Давай.

Разуваются.

(Пробует позвать Ольгу.) Оля, иди разуваться!

Кожин. Не зови. Ей не надо. Она женщина. А я вот не только ботинки, я и носки сниму… (Присел. Снимает носки. Периодически хватается за сердце.)

Макшев. Носки-то зачем?

Кожин. Да как тебе сказать… Возраст… Понимаешь? Возраст дает о себе знать…

Макшев. При чем тут возраст и носки? Какая взаимосвязь?

Кожин. А при том… Когда змея поистаскалася, она пытается спялить с себя старую шкурку, зацепившись за деревянную кору. Так и любой ветеран. Как только чувствует приближение последнего возраста, пытается стянуть с себя носки и оставаться босиком. Знаешь, сколько я видел ветеранов босиком? Ого-го! Все без носков, потому что чувствуют приближение…

Макшев. Подожди, какой ветеран? Какой босиком? Мы же договорились, что мы не возраст!

Кожин (опять берется за сердце). И все-таки я – возраст. Я сам виноват, потому что разбрасывался будильниками. Каждый будильник – это хранитель времени. И каждый раз, забрасывая будильник подальше, ты как бы отнимаешь время у себя. Раз забросишь, два забросишь, три забросишь… Сначала не чувствуешь, а возраста остается все меньше и меньше… Злоупотреблял… Опрометчиво… Разбрасывался временем… Вот теперь чувствую…

Макшев. Ну как же так? Так хорошо складывалось. Нас двое и щек у Ольги тоже двое… Каждому по щеке… Сам говорил.

Кожин (прилёг на полу). Да. Говорил. Но последний брошенный будильник, видать, оказался лишним. Какие щечки, когда я уже без носков? Рад бы целовать, да возраст не позволяет… Макшев! Неси сюда чайник, пока не поздно!

Макшев. Несу! А будильник, которым ты разбрасывался, нести?

Кожин. Неси! И будильник неси, и все неси. Все, что успеешь! Быстрее, возраст уходит…

Макшев снимает чайничек с полки, собирает разбросанные будильники, несет всякое барахло и высыпает на Кожина.

Ну вот… Всё… Не остаётся возраста… Завидую тебе, Макшев. Обе щеки твои. Прощайте. Будете на Б‑19, мы вас с Дыбиным встретим…

Кожин потихоньку умирает, Макшев некоторое время стоит в печальном молчании.

Макшев (наконец заговорил). Вот так бывает… Разувался, разувался в честь Дыбина, а оказывается, что и в честь тебя, Кожин, ботинки снял. Получилось на каждого по ботинку… По-братски…

Кожин (предсмертный шёпот). А носки снимать будешь?

Макшев. Нет. Прости. Я жить хочу…

Возвращается Ольга. Увидела, что трупов уже три, оцепенела, вопросительно смотрит на Макшева. Макшев обнял её, приложил палец к губам.

(Показывая на Кожина.) От возраста.

Долгое молчание.

Ну вот, Ольга, мы и остались с тобой вдвоём, как веник и водонапорная башня… А Новый год всё ещё не наступил…

Ольга. А что, он может и не наступить?

Макшев. Может. Говорят, что если с большой скоростью гнать на запад, то Новый год, который идёт с востока, может тебя и не догнать. Следовательно, возраста тебе так и не прибавится… Это секрет вечной молодости, Ольга. Эликсир.

Ольга. А ты пробовал?

Макшев. Нет. Но хочу попробовать. (Вдруг заговорил с жаром.) Давайте уедемьте отсюда на Запад! Возьмемьте вот эту коробку, сядемьте в зеленый БМВ и махнем на Запад! Да так, чтобы никакой Новый год нас не догнал! Умоляю вас! (Упал на колени.)

Ольга. А как же ёлочка?

Макшев. А ёлочку мы с собой возьмём. Все будут думать, что мы как раз и есть Новый год, а мы, наоборот – бегом от Нового года! Вечная молодость, Ольга. Эликсир.

Ольга. А как же Дыбин?

Макшев (в отчаянии). Дыбин! Дыбин! Опять этот Дыбин! Всё время Дыбин! Заладили: Дыбин. Он вам не преданный, Ольга. А я – наоборот! Хотите, я у ваших ног верным кабаном буду?

Ольга. Нет. Не хочу.

Макшев. А хотите, я у ваших ног буду Лев Толстой?

Ольга. Нет.

Макшев. А хотите, я у ваших ног буду Иосиф Сталин?

Ольга. Нет.

Макшев (совсем расстроился, говорит в сторону.) Ну вот же. Вот же коробка… Вот же БМВ… Вот же граница… Господи, почему же ты помогаешь этой кретинке, а не мне… (Ольге.) Ну хорошо… Ну хорошо… В противном случае я умру из‑за неразделенной любви…

Ольга. Нет. Надо жить. Надо пытаться жить. Несмотря ни на какие невзгоды, надо пытаться жить.

Макшев. И все-таки, вот увидите, умру.

Ольга. Нет, надо жить.

Далее идет почти как любовное перешептывание.

Макшев. Нет, я умру…

Ольга. Надо жить.

Макшев. Умру, умру…

Ольга. Попытайтесь жить.

Макшев. Всё будет кончено.

Ольга. Нет, всё только начинается, живите! Живите, Макшев! Я вас очень умоляю!

Макшев. А вы… А вы не хотите разделить со мной любовь?

Ольга. Нет.

Макшев. Какая вы всё-таки жадная, Ольга… Дайте хоть что-нибудь выпить, а то на языке пересохло…

Ольга. Попить дам, но минеральной водички. Вам хватит…

Пока Ольга идет к столу, Макшев берёт с тумбочки какую-то невнятную бутылку, наливает из неё в стакан.

Это не то! Вам нельзя!

Макшев. Ох ты! Уже и это нельзя!? Ну это уж чересчур… Во жадная…

Выпивает. Его лицо перекосилось.

Что это?

Ольга. Уксусная эссенция!

Макшев. Что же вы меня не предупредили?

Ольга. Я же сказала: «Вам нельзя!».

Макшев (в агонии). Ну вот всё… Теперь я понимаю Кожина… Теперь и мне хочется носки снять. Ну всё, Оля, теперь всё. Давай, напоследок поцелуй в щечку…

Ольга. Я же обещала после двенадцати, после гимна…

Макшев. А я уже слышу гимн…

Ольга. Ну давай, только недолго. (Наклоняется, даёт ему поцеловать себя в щёчку, после чего Макшев умирает.)

Макшев (предсмертный шёпот). Умираю из‑за уксуса… От неразделенной любви…

Оленька в оцепенении, но при этом напевает песню из фильма «Карнавальная ночь». Сняла с елки желудь. Положила на лежащего Макшева. Заходит милиционер.

Мент. Так, здравствуйте… старший следователь Кабалангуденко…

Ольга. Здравствуйте… Ольга.

Мент. Тут соседи слышали крики песен после одиннадцати, позвонили жалобу, а у меня как раз после дежурства последнего алкоголика на водокачку увели. Почему шум? Неужели не спится?

Ольга. Так Новый год же.

Мент. Ну и что Новый год? У всех Новый год. У моего полковника уже Новый год. У крокодилов Новый год. У слонов Новый год. У водолазов на Северном полюсе фуру угнали, не слышали?

Ольга. Нет.

Мент. Телевизор читайте. (Смотрит на лежащих.) А это что, уже пьяные?

Ольга. Нет. Они уже не дышат.

Мент. Хм. Надо же… Как же вы определили? По пульсу?

Ольга. Нет. По женскому нюху.

Мент. По женскому нюху… (Наклоняется к Чигитанскому.) Ну-ка… и мы понюхаем. (Нюхает.) Хм… надо же… Шанель номер пять. (Наклоняется к Кожину, нюхает.) Ландыш. (Наклоняется к Макшеву, нюхает.) Уксус. Ну и давно это у вас?

Ольга. Да нет. Только что. Вы очень вовремя пришли. Вот этот Чигитанский задохнулся… Вот этот Дыбин умер от тока… Кожин от возраста. А Макшев от неразделенной любви.

Мент. Хм… от любви… А не к вам ли любви?

Ольга. Нет. Не со мной. Я его не люблю. Я ему только щечку подставляла поцеловать…

Мент (достает блокнот и записывает). Хм… Щечку, говорите… Какую щечку, левую или правую?

Ольга. А разве это важно?

Мент. Конечно, важно. У нас в милиции все важно. Каждая щечка на учете. Каждая ворона не воробей. (Показывает на трупы.) А этих сколько? Помогите посчитать.

Ольга. Четыре.

Мент (записывает). Значит, четверо… а больше ничего подозрительного не видели?

Ольга. Нет.

Мент. А вот эта ёлка? (Показывает на ёлку.)

Ольга. К Новому году.

Мент. К Новому году… так и запишем. Она зелёная, как вы думаете?

Ольга. Зелёная.

Мент. Так и запишем. Зелёная. (Затем смотрит в окно.) А вот та БМВ за окном, тоже зелёная?

Ольга. Тоже зелёная.

Мент (записывает). Ага… А глаза у вас какие? Зелёные?

Ольга. Зелёные.

Мент. Зелёные. Так и запишем. А губы у вас на какой спектр?

Ольга. Алые.

Мент (записывает). Алые… Ну что ж, дело продвигается. А талия в обхвате?

Ольга. Не помню. Кажется, семьдесят.

Мент. «Не помню» или «кажется»?

Ольга. Не помню.

Мент (достает рулетку). Давайте измерим… Так… Семьдесят два… вот видите. Что бы вы без меня делали? Сядьте. Разговор у нас пойдет серьезный… Вот видите, Оля. Вам кажется, что милиция – это муштра с погонами, ать-два с карабином наперевес или захват наручниками от избытка самомнения… нет, Оля, милиция – это когда Тютчев по кинофильму или герой Лермонтова в театре разбитых фонарей… вот так-то! Вы что же думаете, за грубым орденом, который пуля не пробивает, и сердца нет? Нет. Есть. Есть такое же розовое, как и у вас… С такими же сосудами и инфарктом, и такая же душа, которая страдает, словно соловей в клетке между запахом портянок. А сколько нас гибнет, Оля?! (Во время монолога он расхаживает по комнате. Ольга постепенно проникается к нему симпатией.) Вот вы, когда выйдете из подъезда, то вам ничего, а меня всегда подстерегает опасность… И шпана, и с ножом, и грабители… да просто в люк можно провалиться по-хорошему или в ванной уснуть. Вот такая постоянная подстерегательность. Может, я с вами вот так последний раз сижу. А если, не дай Бог, шальная пуля или гранатометом в постель? То у меня мгновенная смерть… А почему? А потому что мы всё время рискуем! Рискуем в пруду, рискуем в зоопарке. Рискуем на перекрёстке… но наш риск становится под другим ракурсом прожектора, если нас кто-то любит. Любит по-настоящему. Вы думаете, милиция не умеет любовь?

Ольга. Не знаю. Не пробовала.

Мент. А я знаю. Вот дайте мне свою руку. (Садится рядом с Ольгой.)

Ольга. Зачем?

Мент. Дайте, дайте. Не спорьте, а то я удостоверение покажу. Я всё-таки при исполнении. (Берёт её руку.) Мы, милиция, как никто должны уметь гадать. У нас на карте в отделении целая схема линий жизни. (Смотрит на её ладонь.) Вот это ответвление означает чувства. Вот эта ямочка – ложный обман… а вот этот треугольничек – означает скорую свадьбу. А теперь вы посмотрите на мою руку. У меня точно такой же треугольничек из переплетения полосен. Вам ничего это не означает?

Мент держит Ольгу за руку, в это время заходит врачиха с практиканткой.

Врачиха. Здравствуйте. Скорая помощь. Пиценарская городская больница.

Мент. Здравствуйте. Старший следователь милиции. Колозухинское 7‑ое управление. А почему, собственно, могу служить?

Врачиха (очень строго). Все мы на службе. Только вопрос, я понимаю, не в том, чья мигалка от сырости на перекрёстке за поворотом, а в том, чьи предписания квадратным штампом отсрочены, а какие круглым. Хотя это не моё дело. На дворе уже почти Новый год. А мы ведь тоже люди.

Мент. И мы тоже люди. Вон там под кителем обычная человеческая кожа.

Врачиха. Ну вот и тем более.

Мент. И я тем более…

Обстановка напряженная. Интонации недобрые.

Практикантка. Я так и не поняла, они вызывали нас или не вызывали?

Ольга. Вызывали. А сейчас ладонь гадаем.

Врачиха. Ладонь? Это интересно. Покажите ладонь…(Подходит к Ольге, довольно небрежно берёт её ладонь.) Так. (Обращаясь к менту.) А теперь вашу?

Мент (не хочет давать ладонь). Нашу? А почему я, собственно, должен ладонь? Вы знаете профилактику, что каждая частная ладонь – уловка преступника, который чувствует мельчайший ноготь, не говоря уже о лучевом запястье.

Врачиха. Знаю. Не маленькие. А проверяю ладони, потому что кругом грипп. И если бы не мы, то вы давно бы отравились от переливания крови или скончались от солнечного простатита.

Мент. Вот так, значит? А неужели?

Врачиха. Да. Неужели.

Мент. А вы звёздочки считать умеем?

Врачиха. Умеем. Только у нас ваши звёздочки – большие, красные и с четырьмя концами, как у людей.

Пошла ругань, перепалка.

Мент. Ах, с концами! А вы бандитов видели с четырьмя концами? И не в кино понарошку, где лошади ходят. А на складе, среди разбитых фонарей или хотя бы в оперативном гараже?

Врачиха. Видели! Вы бандитов ловите, а я их лечу!

Мент. Плохо же вы их лечите!

Врачиха. Да уж похуже вашего!

Мент. Похуже нашего… А ты вот видела шрам?! (Оттягивает ворот у своей рубашки.)

Врачиха. Видела! И тебе такой покажу! (Оттягивает ворот рубашки.)

И тут они узнают друг друга.

Мент. Нура! Сиреньгуцанова!

Врачиха. Люсик! Кабалангуденко!

Бросились друг другу в объятия.

Мент. Нура!

Врачиха. Люсик!

Мент. А помнишь?

Врачиха. Помню!

Мент. Надо же… Двадцать лет!

Врачиха. Двадцать лет…

Ольга ревнует, подбежала к обнимающимся, пытается их разъединить.

Ольга. Ну ладно, ладно, хватит. Он мне ещё должен ладонь гадать. Вы же в обязанностях…

Врачиха (Ольге). Слушай, иди отсюда, не видишь, встретились?!

Всё это время практикантка расхаживала по комнате среди мёртвых, наконец, наклонилась к лежащему Дыбину.

Практикантка. Ух ты мой хороший, кучерявенький, на зайку похож.

Ольга возмутилась, подбегает.

Ольга. Не трогай! Это мой, это Дыбин!

Практикантка. Что значит твой? Раз лежит, то, значит, общий!

Ольга. Это не общий! Я с ним двадцать лет!

Практикантка. Ну ладно… Двадцать так двадцать. Так бы и сказала. Мне не жалко. Их тут много. (Подошла к лежащему Макшеву, стала его гладить.) Ух ты мой хороший, ух ты мой кучерявенький…

Ольга (ревнует). Этого тоже не трогай, этот тоже мой. (Обращаясь к врачам.) Скажите ей, чтобы она не приставала.

Врачиха. Ей можно приставать! Она же будущий врач!

Практикантка (Ольге). Слышала? Я – будущий врач, поэтому и пристаю… Ух ты мой хорошенький…

Врачиха (обращаясь к практикантке). Танюша, мне кажется, ты ошибаешься. Он уже неживой.

Практикантка. Ну и что, что неживой? А мне нравится. Кучерявенький. Уксусом пахнет. На Сталина похож. Я возьму тебя к себе. Ты у меня будешь жить в холодильнике…

Ольга растерялась. Потом посмотрела на часы.

Ольга. Ой! Уже двенадцать бьют! Новый год нас догнал! Товарищи! Давайте за стол! Давайте за стол! Смотрите у меня какая ёлка! (Ставит ёлку на стол.)

Мент. Ну вот так вот всю жизнь… Что ни праздник, то вот такая картина Репина: четыре трупа. (Показывает на трупы.)

Врачиха. Это еще что? Тут их только четверо. А у нас в морге их знаешь сколько? И ничего. Девочки выпивают. Не жалуются.

Практикантка хихикнула.

Мент. Ну, давайте, за удачное расследование! (Поднимает рюмку.)

Врачиха. За пациентов, которых ещё не поздно спасти! (Поднимает рюмку.)

Ольга. За мою ёлку! (Поднимает рюмку.)

Мент. Ёлка хороша, ничего не попишешь! (Показывает на игрушку.) Вот этот вот стеклянный помидор – это кто?

Ольга. А давайте вы им будете?

Мент. Я не возражаю. Довольно остроумно.

Врачиха. А я буду вот этот шарик.

Практикантка. А я вот этот леденец…

Далее герои по одному выходят на авансцену.

Ольга. А я хочу выпить тост за наших людей. Потому что наши люди – это такие глаза, которых при всем желании ни в одной стране мира не отыскать даже в глубокой банке с палитрой портретного фотографа и живописца. И пусть в Новом году как можно больше карих, зеленых, голубых, и фиолетовых глаз украсят ваши гирлянды под звуки шипучего нераспробованного вина.

Мент. А я хочу выпить за профессионалов, которые и днём, и ночью, и в холод, и в стужу. С большой буквы. Постоянная борьба над собой. И трезвый расчёт. Ведь именно в профессионалах заключена та самая мужская честь, которую очень важно не растерять, примеряя сорочку, ещё когда ты не родился.

Врачиха. А я хочу выпить за наших женщин… Потому что наша женщина – это не просто мать… Это ещё и тепло наших рук и это вот такое огромное круглое сердце и красота, которая спасёт Достоевского…

Практикантка. Вот я – дура дурой! Но если мне взять и приклеить крылья, то я могу не просто взлететь. Я могу осчастливить. А ещё я могу оказаться на атомном реакторе. А ещё я могу оказаться за штурвалом подводной лодки. А ещё я могу оказаться на президентской тахте. Но самое главное во мне не это. Главное – это то, что я могу стать источником детей для нового поколения, которое продолжит начатое дело, несмотря на трудности, которые создаёт переменчивая судьба.

Лежащие на полу приподнимаются и тоже произносят по тосту.

Макшев. А я хочу поднять тост за любовь через двадцать лет! Чтобы через двадцать лет отношения были чистыми и чтобы вот так не подходили и не жали грязными руками, а жали на всё чистыми руками, с вежливыми словами: «Позвольте!»

Кожин. А я хочу выпить за то, чтобы через двадцать лет человек, наконец, победил долголетие. И не такое идиотское долголетие, как у индийских йогов: одна жизнь, вторая, потом третья… А за нормальное долголетие. Чтобы человек мог сам повернуть стрелки будильника в нужную ему сторону. Разумеется, до разумных пределов, чтобы не уйти в отрицательный возраст.

Дыбин. А я хочу выпить тост за электрификацию всей страны! Чтобы через двадцать лет появились новые источники электроэнергии. И не только электрические с наслюнявленными концами, но и атомные, саморегулирующие гурманные витамины вовнутрь.

Чигитанский. А я хочу выпить, чтобы через двадцать лет риелторство развивалось не только ввысь и вширь, но и вовнутрь. Чтобы даже в багажнике мэра всегда нашлось два-три незанятых места, в которых можно уместить добрую отзывчивую семью.

Все. С Новым годом!

Content

Александр Селин
Ёлочка
Новогодняя трагедия