Эммануэль Арсан

Эммануэль. Антидева

Я называю девственной женщину, которая занималась любовью с одним-единственным мужчиной.

М.Р.А.

Мир становится реальностью, когда я в него вторгаюсь.

Ален Боске. «Второе завещание»

Emmanuelle Arsan

EMMANUELLE: L’ANTIVIERGE

© Belfond, un département de Place des Editeurs, 2013

© Петрова Ася, перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. «Издательство «Э», 2015

1

Любить любовь – значит быть мировой невестой

Мы все когда-нибудь умрем,

так радуйтесь бессмертию мгновенья.

Сент-Жон Перс. «Створы»

– Анна Мария Серджини.

Марио долго на высокой ноте пропевал «и», и благодаря этому другие слоги звучали мягко, вкрадчиво, доверительно.

Девушка все еще сидела за рулем машины. Марио взял ее за руку, положил на ее ладонь длинные пальцы без единого кольца.

«Анна Мария», – вторит эхо в голове у Эммануэль, которая вновь и вновь наслаждается ласкающей вибрацией «р». Обрывочные воспоминания о церковном пении и пространстве, окутанном запахом ладана и жаром горящих свечей, накатывают волнами. Panis angelicus[1]. Благопристойность юбок на девичьих коленях. Сладостные мечты. O res mirabilis![2] «И» вырывается прямо из горла и скользит по языку, омываемое слюной, выпархивает из приоткрытых губ, оттолкнувшись от выставленных напоказ зубов… O salutaris hostia[3]… В золотистом свете витража, словно родившемся в другом мире, Эммануэль видит незнакомое лицо и злится на себя за то, что в голову приходят лишь банальности, какой-то детский лепет – такими словами великую красоту не описать.

«Настоящее чудо! – восхищается она про себя. – Чистота и сила, ликующая, исполненная счастья». У нее сжимается сердце. Столько грации, изящества! Просто волшебный сон!

– В ваших силах сделать сон явью, – сказал Марио, и Эммануэль испугалась, что произнесла свои мысли вслух.

Искренний заливистый смех Анны Марии успокоил Эммануэль. Она решилась взять гостью за руку.

– Не так быстро, – пошутила та. – Я обязательно должна присутствовать на чаепитии в нашем женском кругу, мне не хотелось бы опаздывать.

Она повернулась к Марио и посмотрела на него снизу вверх с удивлением, словно не ожидала, что он такого высокого роста. Машина стояла рядом.

– Тебя кто-нибудь потом отвезет?

– Via, cara, via![4]

Колеса скользнули по камням. Ни ветрового стекла, ни грязезащитного крыла, ни капота! – разволновалась Эммануэль, поднимая глаза к черному небу. Она следила за тем, как исчезает вдали мечта, и чувствовала себя совершенно несчастной.

– А я-то думала – прикоснусь к самому прекрасному божественному творению! Где вы нашли этого ангела?

– Родня, – сказал Марио. – Иногда подвозит меня.

Спросил:

– Она вас интересует?

Эммануэль промолчала.

– Она приедет завтра, – сообщил он.

Немного помолчал, потом добавил:

– Предупреждаю вас: взволновать – для нее недостаточно. Надеюсь, вам удастся ее убедить.

– Мне? – воскликнула Эммануэль. – Как я это сделаю? Мне ведь еще учиться и учиться.

Ей было досадно и горько. Неужели он считал, что, преподнеся ей один-единственный урок, Марио считал ее образование завершенным?

Они прошли по саду Эммануэль и поднялись на террасу. Ступили в гостиную и остановились напротив темной металлической инсталляции, которая представляла собой дерево, чьи тонкие листья подрагивали от дыхания Марио.

– Вы, конечно, сами должны были бы заняться ее образованием. Что я могу предложить? – заметила Эммануэль.

– Я делаю ставку не на Анну Марию, а на вас.

Он ждал ответа, но она лишь скорчила скептическую гримасу. Марио пояснил:

– Мы создаем себя с помощью наших собственных свершений. Наша сущность перевоплощается через сущность другого человека. Но, быть может, вы довольны тем, какая вы есть?

Эммануэль тряхнула черной гривой волос.

– Нет, – твердо ответила она.

– Тогда меняйтесь! – устало подытожил Марио.

И добавил:

– Вы женщина, так что самолюбие у вас в крови, но вы еще и богиня, так что спасение простых смертных ваша святая обязанность.

Она улыбнулась, вспоминая мостки и ночной храм. Марио вглядывался в ее лицо.

– Вы уже приступили к обучению мужа?

Она покачала головой, выражение лица у нее при этом было стыдливо-лукавое.

– Он не удивился вашему долгому отсутствию?

– Удивился.

– И как вы ему объяснили?

– Сказала, что вы водили меня курить опиум.

– И он не читал вам нотаций?

– Нет, он занимался со мной любовью.

Она угадала в глазах своего наставника вопрос и ответила:

– Да. Я постоянно об этом думала.

– И вам понравилось?

Вопрос был лишним, лицо Эммануэль говорило само за себя. Эммануэль будто заново пережила то возбуждение, которое ощутила, когда внутри ее семя мужа смешалось со спермой сам-ло[5].

– Теперь вам снова этого захочется, – заключил Марио.

– Разве я не сказала, что принимаю ваш закон?

Это была правда. Теперь она даже не понимала, в чем могла раньше сомневаться. Чтобы убедить Марио, она повторила максиму, которой он обучил ее накануне:

– Время, потраченное на что-либо, кроме наслаждения, потерянное время.

Затем осведомилась:

– А вот Анна Мария на что тратит время?

– На подготовку к миру иному. Умерщвляет плоть, надеясь, что ей воздастся по заслугам на Небе.

Голос Эммануэль стал холодным и беспристрастным:

– Ну что ж… Для нее существуют иные ценности, помимо эротизма. У нее свои боги и свои законы.

Марио посмотрел на собеседницу с интересом:

– Я жду развязки. Кто победит: небо или земля? Либо мечта о мире ином навсегда похоронит эту девушку для мужчин, либо Анна Мария спустится с небес на землю.

Эммануэль взяла Марио за руку:

– Какая же я плохая хозяйка: не предложила вам ни выпить, ни покурить.

Она увлекает его к бару, а Марио продолжает говорить:

– Надеюсь, у вас под шортами хотя бы ничего не надето? – обеспокоенно интересуется он.

– Ну и вопросы у вас!

Из-под трикотажных розовых шортиков между ног у Эммануэль выглядывают черные завитки волос лобка.

Марио, однако, не слишком доволен и считает нужным прокомментировать наряд:

– Мне не нравится, как вы одеты. Юбку всегда можно задрать, юбка обеспечивает доступ. А шорты доступ закрывают. Ваши ноги перестанут меня интересовать, если они по-прежнему будут запрятаны в этот футлярчик.

– Я сниму этот футлярчик, – весело соглашается она. – Но сначала скажите, что бы вы хотели выпить?

У Марио новая идея:

– Почему мы в доме? Мне так нравятся ваши деревья!

– Вот-вот пойдет дождь!

– Ведь еще не пошел!

Марио – учитель, и он ведет Эммануэль туда, куда ему заблагорассудится. На террасе они останавливаются у низкой каменной ограды. Между каменных цветов в стиле пламенеющей готики сверкающая молния освещает зелень сада.

– О, Марио, смотрите, какой красивый мальчик идет по улице!

– Да, он хорошенький.

– Почему вы не позовете его и не займетесь с ним любовью?

– Вcему есть срок, есть время всякому делу под небом. Время резвиться вместе с мальчиками и время наблюдать за тем, как мальчики резвятся. Так сказал Экклезиаст.

– Уверена, что Экклезиаст никогда ничего подобного не говорил. Я хочу пить, Марио!

Марио складывает руки на груди, выжидая. Эммануэль знает, чего он хочет, пожимает плечами, опускает голову так, что упрямый подбородок касается груди, смотрит на свои ляжки, обнаженные до самого паха. Дальше проходит линия шортиков: обнажить себя выше этой линии постыдно.

– Ну так что? – спрашивает Марио.

– Не здесь, Марио! Нас могут заметить из соседнего дома. Только представьте!

Она указывает пальцем на колышущиеся шторы.

– Вы же знаете сиамцев: они вечно начеку, любят совать нос не в свои дела.

– Вот и прекрасно! – Марио в восторге. – Вы сами говорили, что вам нравится, когда вашим телом любуются, не так ли?

Эммануэль смущена, и это вызывает у Марио улыбку. Он продолжает:

– Помните: скромность не эротична. Эротичная женщина похожа на Божью избранницу, она создает вокруг себя скандал. А мировой скандал – это шедевр. Неужели наготу необходимо прятать? Какой смысл в вашей красоте, если она под замком? Прикрыв себя, вы не спасете будущего любовника от стыда, тревоги, страха. Дело не в том, чтобы вы были обнажены, а в том, чтобы он видел вас обнаженной; не в том смысл, чтобы вы кричали от наслаждения, а в том, чтобы он слышал ваш крик; не в том, чтобы вы считали любовников, а в том, чтобы он их считал, не в том, чтобы вы полюбили любить, а в том, чтобы ваш партнер, глядя вам в глаза, понимал, что все химеры остались позади, что вы теперь единственная владычица любви и хранительница вечной красоты.

Голос Марио становился все громче и увереннее:

– Малейшая попытка проявления целомудрия с вашей стороны сразу же деморализует массу людей. Всякий раз, когда страх перед скандалом сбивает вас с пути, вы должны думать о тех, кто живет тайной жизнью, вдохновляясь вашим примером. Не разочаруйте их! Не поднимайте на смех и не преуменьшайте надежду, сознательную или бессознательную, озвученную или высказанную вслух, которую люди на вас возлагают! Пропущенный, не свершившийся по какой-то причине – из-за вашего страха, вашей скромности или вашего сомнения – половой акт – это потерянный для мира акт любви. И никакие заслуги, никакая смелость и дерзость не искупят подобного малодушия!

На секунду Марио смолкает, затем с едва скрываемым презрением произносит:

– Будете рассказывать мне о правилах приличия? Вы хотите быть как все? Или чтобы другие были как вы? Вы Эммануэль или непонятно кто?

– Я уважаю верования и мировоззрение своих соседей, – защищается Эммануэль. – Это не значит, что я разделяю их взгляды. Если им не нравится то, что нравится мне, зачем я буду издеваться над людьми, задирать их, дразнить? Пусть каждый ведет себя в соответствии со своими желаниями и потребностями – мне проявление свободной воли не мешает. Как можно жить, не имея ни малейших представлений о деликатности, толерантности, вежливости? Люди не могут плясать под одну дудку, общество построено на компромиссах, на социальных договорах.

– Если вы будете вести себя так же, как наши соседи напротив, вы будете как наши соседи напротив. Вместо того чтобы изменить мир, вы станете отражением того, что всегда хотели разрушить.

Эммануэль поражена. Марио извиняется:

– Это не мои слова. Это Жан Жене.

Смягчив интонацию, он продолжает:

– Другой драматург говорил: когда речь идет о любви, даже слишком оказывается недостаточным. Если вы уже что-то сделали хорошо, надо делать все лучше и лучше. Лучше, чем вы уже сделали. Лучше, чем делают другие. Никто не должен вас превзойти или хотя бы сравниться с вами. Это неприемлемо. Недостаточно быть примером для подражания сейчас, надо быть примером для подражания и в будущем.

Эммануэль молча смотрит вдаль. Садится на низкую каменную стенку, сгибает ноги, обхватывает колени, опускает на них подбородок. Затем напряженным голосом, глядя на Марио почти враждебно, спрашивает:

– А почему именно я должна все это делать? Почему я?

– Почему вы? Потому что вы на это способны. Другие умеют сочинять симфонии или решать уравнения, а вы умеете любить и быть красивой. Вы должны делать то, что умеете. Не хотите же вы умереть, не оставив никакой памяти о себе?

– Мне девятнадцать лет! Я пока не умираю…

– И сколько вы еще намерены ждать, прежде чем начать жить? Вы что, ребенок? Я действительно учу вас героизму, но мир в нем нуждается. Род людской требует от вас героизма.

– Род людской?

– Да эти самые – аминокислотные, бывшие амебы, бывшие долгопяты, эти черт их знает кто такие! Животные? Позвоночные? Млекопитающие? Приматы? Человекообразные? Homo? Homo sapiens?[6] Сколько ненужных ярлыков! Род людской ждет человека, которому подвластно пространство и время, человека безграничных возможностей и гениальных идей, человека со многими телами и единым духом, человека-творца, человека, способного менять людей и одновременно страдать за людей, истекать кровью за людей, за их ошибки и тайны. Вы не хотите ему помочь?

– Я помогу ему, если сниму шорты?

– Не думаете же вы, что ему по нраву поощрение иллюзий, фобий, обмана, то есть – целомудрия?

– А вы и правда считаете, что для будущего и прошлого имеет значение, покажу я соседям свой лобок или нет?

– Будущее зависит от вашего воображения и смелости. Не от вашей преданности традициям. То, что было мудростью для пещерных людей, для нас может оказаться глупостью. Мы говорим о целомудрии: является ли оно истинной добродетелью, считалось ли оно ценностью во все времена? Или когда-то его расценивали как безделицу? Откровенно говоря, нет в нем ничего особенного: раньше оно ассоциировалось со здравомыслием, со смекалкой и даже со спасением; теперь оно ассоциируется с притворством, софизмом, бессмыслицей, абсурдом, подделкой, болотом, извращением, беззаконием…

– Вы отлично знаете, что я вовсе не целомудренна, так что ваши упреки мне льстят. Но стоит ли относиться ко всему этому так серьезно?

– Человек боролся с дикой природой, его царапал колючий кустарник, и держали в своем плену густые лианы. Он боялся когтей и клыков лесных зверей, карабкался на деревья, прыгал со скал, катался по земле среди иголок и острых камней вместо того, чтобы проводить время с женой, ласкать ее в глубине какой-нибудь влажной соляной пещеры. Первый, кто задумался о предохранении органа, от которого зависит жизнь потомства и численность населения Земли, оказал человеческому роду большую услугу. Если бы предосторожность не превратилась в этический закон, в прелестный очаровательный ритуал, кто знает, удалось бы человеку стать хозяином мира? То, что теперь воспринимается как ханжество, было следствием биологического ясновидения, инициативой, необходимой для дальнейшей эволюции. То есть с точки зрения морали это был настоящий подарок человечеству.

Марио садится напротив Эммануэль.

– Точно так же человечество вымерло бы от холода, если бы не изобрели одежду.

Он одергивает рубашку, которая стала слегка влажной от пота.

– Сейчас уже не времена динозавров, ледники растаяли. Но мы продолжаем одеваться, ведь голыми ходить неприлично!

Он трагически вздыхает.

– Мы сидим в бархатных креслах, ходим по аккуратным газонам. У наших домашних животных нет клыков и огнедышащих пастей. Но мы все еще боимся собственных половых органов. Роль члена сыграна, его значение забыто, теперь наша священная ценность – трусы. Вы еще спрашиваете у меня, почему надо срывать с себя трусы, как тунику Деяниры?[7] Человек туп – миф пережил вещь, а человек до сих пор верит. Энергия, которую мы тратим на служение мифу, могла бы перевоплощаться в творческую энергию.

Марио внезапно ободряется:

– Когда греки создавали цивилизацию, сложнее всего им было разобраться в том, что делать с одеждами. Следуя традициям каменного века, греки скрывали свое достоинство, наготу начали ценить лишь в эпоху расцвета культуры и науки. Только подумать: если бы философы и воины вовремя не научились посмеиваться над своей драпировкой, не прекратили бы прятать свои важнейшие органы, возможно, мы до сих пор оставались бы варварами.

Лукавые глаза итальянца сверкают:

– И не думайте, что эфебы[8] выбрали наготу ради удобства. Прежде всего они хотели подарить свою красоту эрастам[9], увековечившим впоследствии их память. Рядом со статуей Афины при входе в гимнасий стояла статуя Эроса. Именно рядом с Эросом человек приобретал свои первые знания.

На секунду Марио задумывается, словно погружается в мечты о той самой эпохе, к которой хотел бы принадлежать. Затем, взмахнув рукой, он продолжает:

– То, что я вам рассказываю о целомудрии, распространяется на все сексуальные табу: какому унижению вы себя подвергнете, если в обществе объявите о том, что испытываете удовольствие, ощущая во рту мужской член, что вам нравится, когда вам кончают в рот, что вы каждый день ласкаете себя собственными пальцами, что в вашей постели есть место не только супругу! Раньше запреты имели смысл. У человека была задача заселить планету, и даром тратить сперму он не мог. Так что хорошо придумали – считать грехом онанизм. Теперь, когда на планете предостаточно людей и она перенаселена, следовало бы считать грехом совокупление мужчины и женщины, и наоборот, всячески поощрять онанизм – излияние спермы туда, где она ничто не может оплодотворить. Античный страх мужа, страх того, что жену оплодотворит другой мужчина, больше неактуален, особенно с тех пор как изобрели контрацептивы, а искусство орального секса и петтинга достигло вершины. В наш век осуждать тех, кто стремится к сексуальному наслаждению, а не к производству потомства, – глупо и старомодно; пришло время признать легитимным и безопасным желание женщины спать с разными мужчинами.

Марио словно ждет от Эммануэль ответной реплики. Та молчит. Он продолжает:

– Если мы хотим, чтобы наши дети были умнее нас, чтобы у них были другие ментальные и творческие возможности, мы обязаны проявить смелость и освободить общество от абсурдных запретов и беспочвенной тревоги. Скромный, стыдливый, набожный ученый – это ученый, связанный по рукам и ногам. Кто знает, какие еще великие открытия сделали бы Пастер и Паскаль, если бы отбросили предрассудки! А что говорить о художниках, о писателях, которым набрасывают узду и надевают на глаза шоры? Тот, кто считает или хочет считать обнаженное тело позорным зрелищем, не может претендовать на звание и честь человека будущего. Тычинки и пестики, прекрасные цветы… неужели кто-то считает, что бог-извращенец создал все это ради того, чтобы вселить в человека страх грехопадения? Да откройте же вы глаза! Вы серьезно думаете, что инфибуляция[10], совершаемая в вашем воображении при помощи вот этих шортиков, спасет вас от кипящего котла в преисподней? Простите мне мое раздражение. Просто я не могу смириться с тем, что великое человечество с его умом и скептицизмом, с его вечным стремлением к риску и дерзким подвигам, с его умением смеяться и создавать поэтические шедевры, теперь превратилось в дрожащего от страха Ахилла, ищущего спасения в каких-то стародавних традициях и верованиях, в сокрытии истины, в хуле полового акта! Эротика должна освободить женщин от ночных рубашек, под которыми прячутся прекрасные тела, от этой ментальной фижмы – смешно сказать!

Эммануэль печально разглядывает свои груди с торчащими сосками, обтянутые тонким трикотажем. Марио не обращает на это никакого внимания, он призывает девушку к исполнению долга:

– Я не знаю, является ли эротика добродетелью сама по себе. Но знаю, что эротика спасает от глупостей и лицемерия, дает силы и внушает человеку желание быть свободным. Когда мир превращается в тюрьму, эротика становится единственным оружием, спасительной лестницей, нужным словом. Я не знаю иного средства, иного действенного лекарства, которое избавило бы человека от его самых устойчивых страхов, от герцинской тяжести бытия, которое бы открыло человеку бездонное звездное небо. И поскольку я не хочу, чтобы в вашем ангельском возрасте у вас уже были обрублены крылья, чтобы вы понапрасну осторожничали, изводили себя пережитками морали каменного века и действовали в соответствии с никому не нужными законами нравственности, я заклинаю вас не скрывать вашу красоту и ваши чувства. Тогда и те, кто будет на вас смотреть, станут краше, сильнее, свободнее, умнее, люди откажутся от симулякров.

Марио ложится на спину, голову кладет к ногам Эммануэль.

– Может быть, вид ваших чудесных обнаженных органов на этой террасе вдохновит людей, уставших и от старых законов природы, и от новых законов цивилизации. Может быть, вы поможете человечеству обрести былую тягу к приключениям и вольной жизни!

Марио поднимается:

– Если смысл интеллекта состоит в том, чтобы докапываться до истины, то смысл нравственности – истину признавать. Правило номер два: не закрывать глаза и не лгать. Казалось бы, такие правила соблюдать несложно, правда? И однако…

Он пожимает плечами:

– Терпение! Знаете, что говорил один математик? Правда никогда не торжествует, но тот, кто противится ей, в итоге погибает.

Внезапно какая-то мысль заставляет Марио развеселиться.

– Кто знает, – с улыбкой произносит он, – есть ли смысл ждать? В эпоху, когда машины, роботы пользуются бо́льшим уважением, чем люди, самое время восхититься своим телом, начать его прославлять, щеголять своей красотой, ничего не стесняясь. А иначе нас всех скоро заменят роботы! То, что мы можем в любой момент заняться любовью и пьем, не испытывая жажды, отличает нас от других живых существ. Не удивлюсь, если через какое-то время единственным, чем человек будет отличаться от робота, окажется беспорядочная сексуальная жизнь. Не сомневайтесь в том, что андроиды на транзисторах, которые будут управлять нашими космическими кораблями, когда-нибудь научатся размножаться путем спаривания. И будут ловить кайф! Но пока они не освоят законы природы и продолжат мастурбировать, пока они не полюбят вкус и запах оргазма, они не сдвинут человека с его трона.

Эммануэль кажется обрадованной. Марио на некоторое время расслабляется, но затем вновь продолжает свою проповедь:

– Человеку нужны не только бесконечные числа и синхротроны, кортизон и сердца для трансплантации. Конечно, хорошо в подробностях изучить свой организм, хитрости метаболизма, подчинить себе мезоны и молекулы. Но в мире, где человеку известен его резус-фактор, где любое чувство можно объяснить химическими процессами, ценность и непредсказуемость жизни становится не менее очевидной.

Марио волнуется:

– Мы живем в мире, где наряду с открытиями и достижениями человеческого ума процветают разнообразные формы варварства: люди едят мясо, птицу, причем их непристойные части в том числе, люди изменяют хромосомы внутри зародыша, люди меняют структуру атомов, извращаются, как хотят. В такой ситуации мы не можем допустить, чтобы нить Ариадны ускользнула из-под пальцев, лишь она спасает нас от слепоты, от оков, от высоких тюремных стен, от смятения и безумия. Я имею в виду красоту и страстное влечение к ней. И конечно, любовь к любви, потому что любовь позволяет идти вперед, покорять вселенную, творить: искусство творит человека, но и человек творит искусство. Искусство должно увековечить искусство нашей любви! Прежде чем мы превратимся в камни, в землю и реки, в песок и драгоценные жемчужины на дне океана, которые вода носит от одного края Земли к другому. Послушайте меня: для несчастных, одиноких, обреченных на смерть, раненых ангелов, гениев, которыми мы являемся, со слабыми сердцами и отмирающими клетками, существует лишь одна радость – подарить миру, этому нерушимому пространству, незыблемой пустоте – удовольствие, сияние звезд во взгляде, красоту. О да! Единственно верный путь выживания, способ победить смерть, оставить о себе память, проложить след – это что-то сотворить. Бойтесь умереть, если после вас ничего не останется, если вы не сотворили нечто большее, чем вы сами. С другой стороны, вы можете с высоты смотреть на мир, на его богов, на вековую агонию, на тела, которым уготованы гробы, если ваша красота высечена лишь в камне.

Марио поднимает руки и лицо к небу. Ему трудно дышать.

– Пока не погасло солнце,

И свет, и луна, и звезды…[11]

Эммануэль расцепляет руки и разгибает ноги. Смотрит на Марио так, словно он говорит с берегов Клонга. Он продолжает:

– Да, в какой-то момент все моменты истории сыграли свою роль. Даже христианство. Однажды к людям, одичавшим от жертвоприношений и колдовства, к этим племенам, обезумевшим от страха и подозрительности, явился человек. Он сказал: любите друг друга! Вы все братья! Не существует никакой избранной расы, ни рабов, ни проклятых. Я избавлю вас от кровопролития и от мифов, от идолов и химер, от давления первородного греха. У ваших священников с их книгами и храмами нет ответов на все вопросы, вы должны сами себе задавать вопросы, но при этом понимать – возможно, вы никогда не найдете ответа. Бесконечный, пусть и безрезультатный, поиск ответов формирует ваше бытие и делает вас свободными. Вас оценят лишь за поступки… В тот день мир шагнул вперед. Затем смысл Евангелия был утрачен; доктрина прогресса стала великой системой принуждения, в которой любой жизненный порыв классифицировался как грех. Мессия сдвинул мир с мертвой точки, но ему помешала церковь. Теперь вы должны принести в мир весть о любви. О любви, которая ни для кого не может считаться оскорблением. О любви, избавляющей от стыда, о любви, перед безумствами которой только лицемер отведет глаза. Такая любовь способна развеять обман, снять туманную завесу, но одновременно пообещать человеку очарование тайны и великие открытия. Такая любовь побеждает слабость и страх, помогает восторжествовать радости жизни. «Наслаждайся жизнью с женщиной, которую любишь», – восклицает Экклезиаст. «Все, что может рука твоя делать, по силам делай, потому что в могиле, куда ты пойдешь, нет ни работы, ни размышления, ни знания, ни мудрости». Наши тела стоят того, чтобы мы плакали от любви: «Нет, не небеса мне нужны! – заклинала умирающая. – Не небеса, а мой возлюбленный!» Про любовь к смерти, о которой кричит помешанный, мысль отвечает, что верить надо лишь в добродетели жизни, в праздник плоти живых: «Лучше живая собака, чем мертвый лев…»[12] Лишь презрение плоти делает плоть бренной, и лишь стыд за свою наготу делает наготу постыдной. Если и есть в мире что-то святое, то это половые органы. Счастлив, кто, умирая, сможет сказать: «Я сделал ставку на свое тело, и жизнь не прошла даром». Эммануэль, я не боюсь и не стыжусь того, что делаю ставку на ваше тело.

Марио берет себя в руки и начинает говорить уже более спокойным тоном:

– Священник не мог осмелиться продвинуться достаточно далеко – до эросферы, на пути к которой ноосфера лишь этап. Эротизм – секретное название эволюции – представляет собой постепенное одухотворение материи. С помощью одного лишь мозга истину не познать, нужен запал, нужен орган-творец, открывающий нам нечто большее, чем просто природа, открывающий нам вселенную и пространство за ее пределами. Оставшись без полового органа, человек бы погиб. Если человеческий мозг превосходит по размеру мозг ангелов, если он не просто кибернетическая ткань, то лишь потому, что в нем текут реки спермы. Фаллос – наш шанс, без него мы были бы машинами с холодными бесчувственными телами.

На секунду Марио становится высокомерным.

– Надеюсь, когда я говорю с вами о фаллосе и мозге, вы отдаете себе отчет о роли одного и другого и не путаете искусство эротики с обыкновенным сексуальным аппетитом. Большинство людей растрачивают сексуальную энергию даром: ученая обезьяна – и та бы лучше справилась. Эротизм – это прежде всего форма мышления, которая делает чувства достойными человека. Не обманывайтесь: истинное лицо эротизма не лицо сладострастия, а лицо любви.

Вдруг интонация Марио становится надрывной:

– Вы считаете меня бессердечным маньяком? Я так кричу, потому что страдаю за род людской! Люди должны быть счастливыми. И счастье возможно. Вы обязательно найдете его, если не будете трусить или не устанете. Думаю, главное для людей – умение меняться, ведь изменение – принцип, по которому функционирует вселенная. Необходимо избавиться от преследующего нас прошлого и научиться обновлять свои мысли и законы. Самые устаревшие, самые бессмысленные, самые несправедливые из всех законов – это законы сексуальной псевдонравственности. Арифметика с ее двучленами и смехотворными уравнениями пытается привести эротику к какому-то знаменателю! Это в наше-то время индивидуальных ценностей! Вы увлекаетесь математикой – вам должно быть все это понятно. Ах! Нужен героизм, чтобы избавиться от привычек, которые доставляют лишь страдания. Мы считаем себя высоконравственными существами, а сами до сих пор не осознали, что просто обязаны быть счастливыми! Шансонье, поющие о том, что «счастливой любви не бывает», врут! Я учу вас именно счастливой любви. Любовь не имеет отношения к декадансу или отчаянию, напротив – она символизирует здоровье, молодость и будущее. Любовь – опыт, который дается нам еще не сложившимся будущим. Не плачьте, Эммануэль, радость завтрашнего дня протягивает к нашей плотской реальности свои руки, готовая заключить нас в объятия. Одиночество не может быть вечным призванием человека. Нет сомнений в том, что одиночество лишь определенный этап на пути познания истины, детская болезнь, от которой человек излечивается, когда взрослеет. Думаю, будущее человечества – в единении, а не в изоляции: сначала люди будут объединяться по двое, затем по трое, по четверо, потом – целыми группами, состоящими из самых разных людей, с разными принципами и убеждениями, с разными телами, но одним стремлением. Возможно, таким образом через сто миллионов лет нам удастся победить то условие бытия, что теперь позволяет нам существовать лишь «по ту сторону отчаяния». Благодаря эротике мы сломаем стену одиночества. Человек наконец почувствует другого человека. Я уверен в том, что постижение другого человека удастся человеку лучше, чем постижение какой-либо науки, и окажется полезнее, чем аскеза, таинство или любой другой наркотик. Теперь вы понимаете, что моногамия и ревность для меня абсолютное преступление, моногамия мешает эволюции, она родилась в лицемерных сектах суицидально настроенных людей, которые хотели хитростью лишить человеческий род его чудесной силы. Любовь втроем или групповая любовь – не оскорбление любви, не предательство, не крах, а дверь к счастливой благополучной жизни, в которой никто не будет себе ни в чем отказывать, и любящие люди будут плодиться и размножаться. Любовь, на которую мы однажды решимся, положит конец тупости и невежеству, инфантильности, безответственности, человек наконец-то станет достойным звания человека. Люди обретут подлинную радость. Любовь к нашим собственным органам, к нашим членам и золотым грудям, танец наших тел, наш полет к вершинам, наша окрыленность избавят нас от бессмысленного стыда и мрачного одиночества, в котором мы привыкли исполнять лишь тихое танго вдвоем. Юность восторжествует над смертью! Ах! Я верю во все это, я верю лишь в это!

Глаза Марио волнуют Эммануэль. Она позволяет ему излить душу до конца.

– Мир будет таким, каким его сделают гении-изобретатели и ваша свободная плоть. Я обязан прокричать вам о том, что у вас есть шанс изменить мир. Люди, которые придут на мое место, должны будут следить за тем, чтобы из вас не сделали идола и божество. Когда эротизм станет религией и обретет свои культы, церкви, епископов, бесов, латынь, дарохранительницы, отлучение от церкви, индульгенции, курии, войны; когда представители этой религии сочтут, что у них есть ответы на все вопросы, и земля начнет страдать от их законов, тогда человек выдумает новую революцию. А пока вы должны низвергнуть фальшивых богов, разрушить их жалкие храмы и положить конец их лишенным искренней веры ритуалам. Эммануэль, избавьте нас от наших несчастий!

Она смотрит на него какое-то время, ждет. Хлопает глазами, опускает взгляд, сидит неподвижно. Затем, спустя несколько минут, показавшихся вечностью, девушка вскидывает голову, выпрямляет спину, медленно расстегивает молнию шортиков, дает им соскользнуть к коленям, потом к щиколоткам, ногой отбрасывает их в траву за пределы террасы. От соприкосновения с камнем – теплым, гладким, твердым – ягодичные мышцы сжимаются.

Эммануэль не возражает, когда Марио просит ее лечь на спину, чтобы был виден весь низ. Отдавая себя миру, девушка раскидывает ноги по обе стороны от парапета: бедра раскрываются, лобок смотрит в небо, мышцы на упругих бедрах подобны сплетениям стволов прекрасных цветочных деревьев, они сияют на солнце, янтарные, загорелые, их обвевает ветер.

2

Приглашение

Она войдет в это маленькое общество проклятых и блаженных, единственное аристократическое общество, которое пока заслуживает уважения.

Потому что не так-то просто стать членом этого «кафе-сосьете», как некоторые думают.

Андре Пьейр де Мандьярг. «Бельведер».

Огонь, огонь, сумерки души

С улицы из-за деревьев ее толком не рассмотреть. Однако же она знает, что за окнами, выходящими в сад и расположенными над изгородью, соседи за ней наблюдают. Кто они? Она понятия не имеет, она их никогда не видела. Что они чувствуют? Может, они мастурбируют? Она представляет себе их лихорадочные жесты – ее клитор при этом твердеет, возбуждается, в голове стучит кровь…

Голос Марио заставляет ее вздрогнуть.

– Вы когда-нибудь ласкали себя перед вашими слугами? – спрашивает он.

– Дда…

На самом деле служанка Эа, единственная немая свидетельница развлечений Эммануэль, видит госпожу по утрам, когда та любит себя в постели, потом в душе, или после обеда на шезлонге, проводя время за чтением и прослушиванием дисков. Другие слуги, насколько девушке известно, не проявляют такого любопытства.

– Тогда, будьте любезны, – продолжает гость, – позовите своего мальчика. Он такой красавец!

Эммануэль чувствует, что сердце ее уходит в пятки. Нет, этого она сделать не может! Марио должен ее понять… Однако взгляд судьи давит на нее. Такое ощущение, – замечает она про себя, – будто он считает потерянные минуты! Еще немного, и послышится колокол, возвещающий о том, что она признана виновной. Минута, две, три, сколько еще терпеть? Ведь она знает, что в конце концов сделает так, как хочет он, Марио. Потому что он не приказывает, а читает ее саму как раскрытую книгу, угадывает ее скрытые желания. Тогда какой смысл тянуть время и сопротивляться?

Не вздыхая и не ломаясь, она тихо произносит имя мальчика, ждет, повторяет его громче.

Когда появляется слуга с кошачьими глазами и походкой тигра, Марио жестом просит его опуститься на колени рядом с Эммануэль.

– Хотите, чтобы он доставил вам удовольствие? – спрашивает Марио у Эммануэль.

Она кусает губы, хочет предупредить Марио, что молодой человек понимает французский, но Марио вдруг начинает говорить на языке, которого Эммануэль никогда не слышала. Мальчик отвечает, опустив глаза, ему так же неловко, как и Эммануэль. Марио, кажется, читает ему нотации: девушка узнает тон! Как прекрасен урок эротологии на тайском! Эммануэль забавляется, несмотря на неловкую ситуацию. И вдруг, не сказав ни слова, Марио кладет руку молодого человека прямо на лобок Эммануэль, учит его правильным движениям, направляет. Девушка негодует. Через несколько секунд рука молодого человека успокаивается и чувствует себя уже вполне уверенно. Марио отпускает ее на волю.

– Он признался мне в том, что хотел вас, – говорит Марио. – Неужели надо было заставлять его страдать?

Поскольку Эммануэль не отвечает, он спрашивает снова:

– Или вы боитесь себя унизить?

– Конечно, нет! – возмущается Эммануэль, смущенная, но рассерженная. – Мужчина есть мужчина!

– Этот мужчина жаждет ваших прелестей, хочет ласкать ваши груди и ваш живот, целовать ваши губы и вагину, трогать ваше тело, проникать в него. С тех пор как вы приехали, он мечтал вас соблазнить. Но разве не вы должны были проявить инициативу и дерзость? Вы обязаны были это сделать! Неужели вы хотели, чтобы этот юнец оказался смелее вас? Это же вы – соблазнительница!

Затем мысли Марио начинают скакать:

– Вспомните Анну Марию.

Эммануэль делает над собой усилие. Закрывает глаза. Однако прежде чем успевает себя проконтролировать, вспоминает Би. Может быть, из-за аромата роз.

Она вспоминает письмо, которое написала навеки утраченной подруге. Некоторые фразы забыть невозможно. Эммануэль знает, что слова бесполезны, ведь Би никогда их не прочитает:

«Я пишу тебе, чтобы сказать: над Сиамом снова взошло солнце – только для нас с тобой. Когда солнце касается тебя, я просыпаюсь, для меня звонит колокол любви. Мы так близки, что небо ведет диалог с нами обеими.

Мне постоянно снится, что ты исчезла, и я протягиваю к тебе руки. Я сжимаю тебя в своих объятиях, моя желанная, моя сонная, и мое дыхание увлажняет твои губы.

Мои пальцы ласкают твое лицо, твои гладкие волосы, твои шелковые бедра; я покрываю твое лицо эмалью, маской, я леплю тебя.

Твой образ движется по циферблату моей памяти, подобно стрелке, ты следуешь за мной как время – каждый твой шаг точнее смены сезонов, ты правишь моей жизнью. Я вращаюсь вокруг тебя в свете утреннего солнца, я отслеживаю твое движение, и все-таки я планета, лишенная солнца.

Каждый день, просыпаясь, я буду говорить с тобой, несмотря на твое отсутствие, несмотря на то что шанс быть услышанной – мал. Каждый день, вспоминая тебя, я буду вырезать в коре дуба наши имена. И если путник заблудится в лесу снов и бдений, деревья расскажут ему историю нашей любви.

Я буду плутать от дерева к дереву и приду к тебе, к роднику на опушке, где обрету покой. Я лягу возле тебя и склоню голову, чтобы увидеть свое отражение. Я обрызгаю себя живой водой, чтобы освежиться после долгой ходьбы. Я утолю свою жажду тобою, и ничто не помешает моим губам прикоснуться к тебе. По утрам ты будешь смывать с меня ночь, по вечерам – давать мне отдых.

Я сохраню черный мост через реку забвения, разделяющий и соединяющий наши судьбы…»

Желание, нежность, восторг переполняют Эммануэль… Теперь ей все равно, чья рука ласкает ее, лежащую на гранитном полу, чьи глаза любуются ею, чьи уши подслушивают ее за окном: теперь она испытывает лишь гордость.

* * *

Через минуту Эммануэль и Марио снова в гостиной.

– Хотите, чтобы в чай положили восемь или четырнадцать кусочков сахара? А может, вы предпочитаете метр?[13]

– Если вы не против, – говорит он, – у меня есть идея получше. Я знаю более сладкое яство.

Он смотрит на нее спокойно и ласково:

– Подойдите ближе.

Девушка садится рядом и хочет прикоснуться к Марио. Он ее останавливает. Она сидит смирно, смотрит счастливым взглядом, она рада у него учиться. Ему лучше других известно, что надо делать, чтобы приблизиться к небесам. Эммануэль гадает: испытывают ли мужчины то же блаженство и гордость, которые теперь разливаются по всему ее телу? Или их чувства отличаются от женских? Воображаемый член надувается и растет, твердеет между ног Эммануэль, наливается кровью в ее руках. Она едва сдерживает сок наслаждения, рождающийся под импульсами ее мужских пальцев в ее крепком члене, готовом излиться блаженным нектаром. Рядом с другим человеком, в котором Эммануэль любит свой собственный несуществующий член, она наслаждается каждой минутой и каждую ночь сеет свое воображаемое семя.

Ее рот приоткрывается. Кто утолит ее жажду – он или она сама?

Марио протягивает ей фужер на тонкой длинной ножке. Сладостное причастие! Открытие себя самой в субстанции другого человека. Каждый глоток – удовольствие для гурмана, любящего собственное тело и половой акт больше, чем что-либо другое.

– А теперь будьте женщиной! – говорит он.

Она протестует. Хочет быть для него мужчиной, а женщиной оставаться для женщин. Эммануэль заявляет об этом, спрашивает, позволено ли ей любить его, но вести себя при этом как мужчина.

– Но какому мужчине под силу ласкать себя передо мной так, как ласкает женщина? Даже если представить, что мужчина сгорает от желания, – говорит он. – Не стоит дарить мне то, что дарят другие.

Эммануэль не протестует, снимает кофточку, улыбается, созерцая свою прекрасную наготу. Ее руки скользят по ее любимому телу, поднимаются к грудям, приподнимают их, сжимают соски, чтобы те затвердели, стали чувствительными, как клитор, затем резко отпускают соски, ласкают грудь круговыми движениями, будто успокаивая начавшийся спазм, медленно опускаются к бедрам, затем скользят к подмышкам, вновь нащупывают заждавшиеся груди и вознаграждают их за терпение.

Губы в пустоте ищут губы и груди, жаждущие любви. Но рука находит собственную вагину и решительно направляется к узенькой щели, размером с крошечную трещинку, спрятанную в розовом бархате плоти. Пальцы крутятся в этой трещинке, будто сверлят ее, раздражают ее, щекочут, легонько царапают ногтями, сдавливают ее.

Глаза теперь закрыты, ягодицы напряжены, голые ноги лежат буквой V, и все тело напоминает черно-охрово-розовое распятие в прозрачных сумерках.

Эммануэль переполняет нежность к самой себе, она рыдает и стонет от переизбытка чувств, от изнеможения, в своих сладостных терзаниях девушка черпает новые силы. Напрасно она старается продлить хмель, от которого млеет ее тело. Ей это не под силу, она должна дойти до конца, до той самой границы, которая всякий раз представляется ей недостижимой, ускользающей, последней…

Рука снует во влагалище, словно в ракушке, наполненной драгоценным соком, до тех пор, пока волна мучительного удовольствия не уносит Эммануэль в пропасть между небом и землей. Девушка, подобно огромной обнаженной птице, падает своему наблюдателю на грудь.

Руки Марио соединяются с ее руками, и она уже не знает, кому обязана безмерным счастьем – себе или ему.

Однако он отстраняет ее и кладет на живот, лицом на упругую шелковую поверхность диванчика. Волнистые темные волосы полностью закрывают плечи и струятся до самого таза. Попка открыта, и заметно, как мышцы время от времени сокращаются.

– Я выступаю в качестве королевского посланника, – говорит Марио. – Я должен исполнить свою миссию.

Затем он объявляет соответствующим случаю тоном:

– Его Величество светлейший принц Орме Сена Ормеасена просит, чтобы вы оказали ему честь и поприсутствовали на вечеринке, которую он устраивает послезавтра в своем дворце Малигат. Если хотите, я вас отвезу.

– То есть получается, что этот принц меня знает? – пытается поинтересоваться совершенно сбитая с толку Эммануэль.

– Его вам еще не представили, поэтому он не решился пригласить вас лично. Тем не менее я взял на себя обязательство получить от вас согласие.

– А Жан?

– Ваш муж? Его не ждут.

– Тогда… – она хочет возмутиться.

Но Марио прерывает ее:

– Дорогая моя, больше я не стану утаивать от вас, что за мероприятие вам предстоит посетить. Вас там накормят и напоят. Вы будете танцевать. А кроме того, вы сможете подарить свое тело каждому, кто сочтет себя достойным вашей любви. То, что вы сотворите на вечеринке, поможет вам укрепиться в своей власти. Лишь бы партнеры не подкачали.

– Проще говоря: вы меня на оргию отправляете?

– Мне не нравится слово «оргия», оно теперь ассоциируется с грубостью и беспорядками. Я предпочитаю называть это праздником сладострастия. Никто не станет практиковать с вами садизм, если только вы сами этого не захотите. Хозяин вечеринки боится разочаровать определенные философские школы, а потому предпочитает, чтобы с женщинами во время акта любви обращались так, как они того пожелают.

Эммануэль секунду поразмышляла.

– После этой ночи я приближусь к вашему идеалу, ведь так?

Прежде чем он успевает ответить, она добавляет:

– Я готова к экспериментам.

Эммануэль, однако, чувствует себя неуверенно.

– А что я скажу Жану?

– Я думал, вы предпочтете ничего ему не говорить.

– Но ведь не отпустит же он меня на всю ночь, не спросив, куда и зачем я направляюсь.

– В итоге он просто догадается.

– И?

– И тогда вы поймете, правильную ли ставку вы сделали.

– Я? Ставку? Какую?

– Ставку на его любовь.

– Я никогда не сомневалась в его любви.

– Я говорю о той любви, которой я вас учил…

Эммануэль вспоминала о тезисах Марио, которые он излагал ей в ее доме, омываемом темными водами. Она до сих пор не знала, стоит ли ему верить.

– Проведите эксперимент! – предлагает Марио.

– А если окажется, что Жан не любит меня в том смысле, который вы вкладываете в это слово?

– Тогда вы все потеряете: и шансы, которые вам предоставляет ваш интеллект, и шансы, которые предоставляет любовь.

– Я люблю Жана, – подумала Эммануэль вслух. – Я не хочу его потерять. И не хочу, чтобы он меня потерял.

– Вы думаете – надежнее будет отступить?

– Отступать – это и ненадежно, и невозможно, – сказала она. – Мне нужен не только мой брак, я хочу большего.

– Вы не можете принадлежать исключительно вашему мужу, быть прекрасным участком земли за высокой оградой. У вас нет иного выбора, кроме как быть для своего мужа самостоятельной личностью.

– А кем же я тогда являюсь для других мужчин, которые занимаются со мной любовью?

– Подумайте сначала о том, кем они являются для вас. Думаете, они от вас отличаются?

– Мне бы хотелось думать, что нет.

– Когда вы им отдаетесь, вы думаете лишь о своем удовольствии?

– Нет, мне очень нравится доставлять им наслаждение.

– Тот факт, что мужчины вас хотят, не угрожает вашей свободе? Их желание вас не оскорбляет?

– Напротив, оно делает меня счастливой.

– Вы перестаете быть счастливой, если мужчины просят вас удовлетворить их желание?

– Ответ вам известен.

– Отвечать вы должны им. У них никогда нет уверенности в своей правоте. И они не узнают, кем вы для них являетесь, пока не перестанут вас бояться. Лишь перестав бояться, они смогут удовлетворить ваши желания, то есть уподобиться вам. Ведь они только и мечтают доставить вам наслаждение.

– То есть я никому не должна отказывать?

– Никому. Существование мужчины имеет смысл только тогда, когда он – в вас.

Она улыбается. Он говорит:

– И поскольку ваше чувство зависит от чувств других…

Секунду Эммануэль размышляет. Затем задает последний вопрос:

– А если… я забеременею? Я ведь даже не узнаю, чей это ребенок!

Марио не отрицает:

– Это точно. И вы должны осознавать это.

Эммануэль не сказала об этом Марио, но перспектива забеременеть не показалась ей такой уж кошмарной. До того как Жан оставил Эммануэль одну в Париже, они не собирались рожать детей. Но она не предохранялась со времен Бангкока. Ни в самолете, ни с сам-ло. Странно, но Эммануэль не испытывала страха, когда представляла себе, будто сообщает Жану, что родит ребенка от другого мужчины. По какой-то необъяснимой причине ей казалось, что Жан воспримет ситуацию с пониманием и поступит справедливо.

* * *

– Как вы проводите время? – спросила Эммануэль в тот вечер у Кристофера. – Жан, почему ты не представишь друга симпатичным сиамкам? Или не сводишь в какое-нибудь любопытное местечко?

– Хорошая идея, – сказал Жан. – Можем сходить на китайский стриптиз!

– Какой ужас! – воскликнул Кристофер.

Нравственность молодого человека удивила Эммануэль.

– И как только Кристоферу удается быть столь добродетельным?

– Он не добродетельный. Он просто лицемер.

Англичанин что-то пробурчал себе под нос. Жан настаивал:

– Ты бы видела, в какой ажиотаж его приводят маленькие девушки!

– Маленькие девушки, – обрадовалась Эммануэль. – Насколько маленькие?

– Настолько.

Жан опустил руку так, что она оказалась в метре от пола. Эммануэль скорчила гримасу:

– Слишком маленькие, – заключила она.

Кристофер посмеялся вместе с друзьями.

После ужина они отправились в лабиринт китайских кварталов, к театру, похожему на старый вокзал. Сотни вспотевших, возбужденных зрителей толкались и вопили у эстрады, по которой друг за другом расхаживали голые девочки-подростки. «И все-таки не совсем голые», – замечали зрители, рассаживаясь на металлических стульях. Свободных мест было много, поскольку плату взимали значительную. Бедра каждой участницы шоу опоясывала веревочка, на которой в области лобка крепился убогий обрезок клеенки, размером с игральную карту. Время от времени девочки двумя пальцами резко приподнимали «занавес» и на секунду выставляли напоказ волосатые лобки – публика ликовала. Спектакль продолжался около получаса, – при этом картина не менялась, а зрители совершенно не уставали наблюдать за одними и теми же повторяющимися движениями. Трое европейских гостей развлекались, обсуждая внешние данные артисток.

Эммануэль заявила, что ей больше всего нравится «высокая девушка с плоской грудью». Скорее всего она одинокая, – предположила Эммануэль. Жан вместе с женой детально описали длинную щель с большими мягкими на вид половыми губами и глубокое влагалище, которые можно было себе вообразить по очертаниям лобка юной особы.

– Никогда еще я не слышал, чтобы супруги так разговаривали, – признался Кристофер, не осуждая, а скорее изумляясь.

– С удовольствием занялась бы с ней любовью, – заключила Эммануэль, чтобы окончательно ошарашить мужчину.

«Видимо, она подвергает мою мораль испытаниям, – решил Кристофер. – Я ей покажу!» Голые ноги Эммануэль рядом с его собственными ногами волновали англичанина куда больше, чем китайские девушки.

– А я бы предпочел заняться любовью с вами, – заявил Кристофер.

«Только бы она подумала, что я шучу! – забеспокоился он, вне себя от собственной смелости. – Надеюсь, я не зашел слишком далеко».

– Кристофер начинает понимать, что к чему, – произнес Жан.

У англичанина перехватило дыхание. Он не думал, что в общем шуме и гвалте Жан его услышит. Кристофер почувствовал себя жалким депрессивным хамом.

Внезапно Эммануэль нестерпимо захотелось отдаться англичанину. «Я сделаю это сегодня же ночью», – решила она. Не контролируя свои эмоции, она наклонилась к мужу и ласково прошептала ему на ухо:

– Дорогой, я бы хотела отдаться Кристоферу. Можно?

– Да, – ответил Жан.

Эммануэль прижалась к Жану, поцеловала его в губы и почувствовала себя такой счастливой, какой не была с тех пор, как влюбилась в него.

3

Битва Евы

О душа моя, не стремись к бессмертию,

но наслаждайся всеми возможностями жизни.

Пиндар. «Пифийские оды»

Отче наш, сущий на небесах,

Оставайся там,

А мы – на земле,

Порою здесь так красиво,

Зимой и летом,

Год от года,

И девушки просто диво…

Жак Превер. «Слова»

Н а следующий день Ариана звонит Эммануэль по телефону и просит приехать. Повод понятный. Эммануэль отказывается – якобы Жан поручил ей срочно пойти за покупками. Повесив трубку, Эммануэль задумается о причине своего лукавства. Неужели Ариана ее совсем не привлекает? От одного воспоминания о ласках графини – мурашки удовольствия по всему телу. Нет сомнений в том, что Эммануэль очень нравится заниматься любовью с графиней. В чем же дело? Неужели она хранит верность Би? Она в этом не уверена… Тоска по Би уже превратилась в легенду, и сердце теперь страдает меньше, чем гордость. Эммануэль делает вывод: временное равнодушие к Ариане скорее всего связано со странным любопытством и влечением к девушке, которую Эммануэль с Марио видели накануне у ворот, ведущих в сад, – Марио не удосужился приоткрыть завесу тайны и объяснить, кто такая эта незнакомка.

«Анна Мария Серджини…» – сказал он. Но кто она? Столь необычная особа… Марио обещал, что она зайдет к Эммануэль после обеда. И она действительно явилась часам к трем на своей невероятной машине.

Эммануэль хмурится от досады: под брюками не видно ножек «ангелочка». Да и груди спрятаны под блузкой без выреза – не то что у Эммануэль. Впрочем, в этой ситуации силуэт, облаченный в одежду, столь же соблазнителен, сколь и обнаженное тело.

Эммануэль разглядывала гостью, не скрывая своего интереса. Анна Мария не удержалась от смеха. Смущенная Эммануэль опустила глаза.

– Мое воспитание оставляет желать лучшего? – поинтересовалась она.

– Нет, вы просто очень прямолинейны.

Что Анна Мария знала об Эммануэль? Ровным счетом ничего. Оставалось лишь спросить:

– Почему? Марио сказал вам, что мне нравятся женщины?

Но, однако, в тот момент она не хотела женщину, стоящую перед ней. Она чувствовала себя смущенной, робкой, это она-то, она, обычно находившая подход к любой красотке. К счастью, гостья ответила настолько непринужденно и весело, что Эммануэль улыбнулась:

– Конечно, сказал. И обо всем остальном тоже. Вы просто прелесть!

– И что же он вам рассказывал обо мне?

– Все, я полагаю. Он рассказывал о том, как вы проказничали в разных укромных секретных местечках города, о том, как потрясающе вы дефилируете в обнаженном виде, о ваших занятиях любовью втроем… Что еще вам поведать? Наверное, три четверти его россказней я уже забыла.

Эммануэль не ожидала, что Марио будет столь откровенен, и даже рассердилась на него.

– И что вы обо всем этом думаете? – сухо спросила она.

– Я уже давно привыкла к рассказам и образу жизни своего замечательного кузена.

Эммануэль отметила, что гостья проявила такт и не стала высказывать свое мнение, но девушку не устраивало такое положение вещей. Она хотела добиться от Анны Марии искренности, возможно, это желание было сродни мазохизму.

– А мои измены мужу вы считаете допустимыми?

– Вовсе нет.

Приговор смягчила милая улыбка и мягкая интонация Анны Марии.

– Надеюсь, вы пристыдили Марио, – съязвила Эммануэль.

– Нет. Вы развратничаете не из-за него.

– Неужели? А из-за кого?

– По собственной воле, конечно же. Вам это по душе.

Эммануэль с достоинством приняла удар. Но все-таки добавила:

– Марио со своими теориями тоже сыграл свою роль.

Анна Мария снова засмеялась. Ее органичность и непосредственность вызывали симпатию. Девушки уселись верхом на маленькую деревянную скамеечку под огромным тамариндом – солнце не проникало сквозь его густую листву. Они наклонились друг к другу, обе оперлись руками о дерево – Анна Мария вся в синем, Эммануэль – в трусиках, слепивших взор, когда девушка поднимала ноги, и в тоненькой просвечивающей кофточке лимонного цвета, сквозь которую прорисовывались, подобно рельефу, груди и темные соски. Густые пряди падали на глаза и на щеки, Эммануэль вскидывала голову, как молодая кобылка, чтобы стряхнуть волосы, а иногда, наоборот, вдруг захватывала их влажными губами и, нахмурившись, задумчиво посасывала. Она вновь безо всякого смущения разглядывала Анну Марию и находила ее невероятно красивой, более красивой, чем Ариана и ее полуголые девицы из спортивного кружка, более красивой, чем Мари-Анн с ее толстыми косами и волшебными глазами. Более красивой, чем Би… Эммануэль вдруг почувствовала, что ей совестно. Попыталась оправдаться перед самой собой: все ее девушки, даже Би, были земными, а вот Анна Мария – совсем другое дело. Это ведь очевидно! Она словно с другой планеты… Эммануэль погрузилась в мечтания о галактике: при мысли о том, сколько еще красоты скрыто в звездном небе, в полной недосягаемости, сердце прямо зашлось. Веселый голос Анны Марии вернул девушку с небес на землю – «ведь и на земле, в конце концов, есть чем заняться», – решила Эммануэль.

– Я знаю теорию Марио наизусть и поддерживаю ее больше, чем кто-либо, – сказала Анна Мария, отвечая на последние слова Эммануэль.

Гостья насладилась изумлением девушки и радостно продолжила:

– Я, как и Марио, считаю, что человек должен противопоставить себя природе, превзойти ее, прекратить ей потакать. Голос природы – голос греха.

– Таких выражений я из уст Марио никогда не слышала, – расхохоталась Эммануэль.

Анна Мария серьезно посмотрел на нее.

– Этот мальчик очень боится называть вещи своими именами, вы не замечали? Он ужасно целомудренный! Аристократ, понимаете ли.

Обе дуэтом смеются.

– У вас, наверное, тоже достаточно заслуг? – заметила Эммануэль.

– В Академии художеств было много студентов из высшего общества, которое мне и не снилось!

– Да? А где вы учились? В Риме?

– Нет, в Париже.

– А Марио пытался убедить меня в том, что вы недотрога.

– Недотрога? Да, я была такой, но это быстро прошло.

– Я подозревала вас во всех смертных грехах: в девственности, высоконравственности, религиозности!

– Ха-ха-ха! – развеселилась Анна Мария. – Вы недалеки от истины, я и правда девственна, вполне целомудренна и довольно щепетильна в вопросах морали и всего, что касается Церкви и моего осознания себя в качества Божьего творения.

Анна Мария увидела на лице Эммануэль то самое отвращение, которого и добивалась.

– Я сказала вам, что ваше распутство меня не ужасает, но не говорила, что я на вашей стороне, – объяснила гостья. – Думаю, что жить так, как живете вы, очень грустно. Ваш образ жизни мне столь же чужд, сколько и природа. Природа меня не шокирует, но я ее не люблю.

– Что же вы за женщина? – не очень-то любезно произнесла Эммануэль. – Жаль, что вы такая красивая.

Анна Мария мило улыбнулась.

– Спасибо. Вы тоже хороши.

Эммануэль вздохнула. Она оказалась в непривычной для себя ситуации, когда взаимное восхищение не увенчалось объятиями, поцелуями и слиянием тел. Анна Мария смотрела на Эммануэль с сочувствием.

– Вы не считаете, что красивой девушке приличествует верить в Бога? – спросила она.

– Напротив, вера кажется мне непристойной! Противоестественной.

– Об этом я и толкую! – зааплодировала Анна Мария. – Вера невероятно противоестественна. Она противопоставляет человека природе. Оно и хорошо. Хоть порой и мучительно. Мне ведь тоже иногда хочется отдаться своей природе. Я не чистый разум во плоти.

– Вы хотите сказать, что испытываете сексуальное влечение?

– А что, похоже, что я фригидна?

Эммануэль не поддалась на провокацию.

– Не знаю.

Затем, помолчав, спросила:

– Но как же вы живете?

– Воздерживаюсь.

Эммануэль скорчила гримасу.

– Вы даже сами себя не ласкаете?

Анна Мария не смутилась:

– Иногда! Но это меня угнетает.

– Почему? – возмутилась Эммануэль.

– Потому что это плохо. Всякий раз, когда я срываюсь, потом сожалею. Угрызения совести так ужасны, что полученное удовольствие теряет всякий смысл. Этим и отвратительна природа: она вас соблазняет, заманивает в ловушку, пускает пыль в глаза. Восторг, иллюзия, вздох, можно ли насладиться тем, что так мимолетно? Можно ли к этому привязаться? Стоит ли ради этого всем жертвовать?

– Чем всем?

– Всем, что отличает человека от животного. Назовите, как хотите: ум, душа, надежда.

– Но все совсем не так! – возмутилась Эммануэль. – Я вовсе не жертвую своим умом. Ни умом, ни душой! И надежд у меня достаточно!

– Какая надежда может сравниться с желанием увидеть Бога? Если вы не верите в вечную жизнь, то вы в отчаянном положении, у вас нет никакой надежды.

– Я просто верю в жизнь. Этого достаточно. Я вовсе не в отчаянии. Напротив, я счастлива! Никакие угрызения совести меня не донимают. Я люблю получать удовольствие, и мою душу это не смущает. Я наслаждаюсь жизнью, потому что мое тело и есть жизнь.

– Почему вы так упорно приравниваете жизнь к жизни тела? Я так же, как вы, стремлюсь к счастью и красоте, но истинное удовольствие не связано с плотью. Ускоренное биение сердца, следование животным инстинктам – не это делает человека счастливым. Люди не растения. Мы выше природы. Мы давно отделились от природы, от земли. Жизнь спасает нас от вселенной, где от смерти не скрыться. Наша судьба состоит в том, чтобы существовать дольше материи. Эволюция человека – это переход от телесности к духовности.

– Понимаю, – сказала Эммануэль. – Вы имеете в виду сознание, разум, поэзию. Но одно другому не мешает. Когда я наслаждаюсь, мой разум наслаждается благодаря телу: дело не только в плоти. А вы хотите, чтобы разум доставлял наслаждение самому себе, зачем? Жизнь бинарна: есть жизнь духа и жизнь тела. И почему эти две жизни надо противопоставлять? Зачем вам «мир иной» и вечная жизнь, когда душе хорошо и в этом мире?

– Небеса – это не иной мир, – сказала Анна Мария.

Эммануэль молча смотрела на гостью, не веря своим ушам.

– Значит, вам бы не хотелось жить вечно? – продолжила гостья.

– О! Конечно, хотелось бы! Но не так, как вы это понимаете. Не в раю. Я не хочу жить на Небесах. Единственный вариант вечной жизни, который меня привлекает, это вечная жизнь на Земле – как сейчас. И вечная молодость. Жизнь прекрасна. Она единственное чудо на Земле. Земля сделала нас живыми, а могла оставить холодными и неподвижными – подобно камням. Я бы ни за что не покинула Землю! По крайней мере по своей воле. Почему вы так стремитесь отказаться от этой жизни?

– Не уверена в том, что Земля так прекрасна, как вы описываете. На Земле лгут, убивают, умирают от холода, от голода, от боли… Страданий и уродства в мире куда больше, чем красоты и радости!

– Я не дура. Я знаю. Именно поэтому мне бы хотелось, чтобы люди использовали все свои силы, надежды, мечты и знания ради спасения Земли. Смириться с горем и ждать утешения где-то в другом месте – глупость. Если бы любовь к Богу и то усердие, с которым многие проповедуют, люди проявили бы, заботясь о Земле, мы уже давно жили бы совсем иначе. И вероятно, земная жизнь была бы каждому по душе.

Эммануэль показалось, что она никогда не говорила с таким жаром. Глаза Анны Марии пожирали ее.

– Эммануэль, – произнесла гостья. – Вы так хорошо знаете, что делать с жизнью. А что вы думаете насчет смерти?

На секунду девушка замолчала, словно громом пораженная. Затем почти прокричала:

– Да ничего! Почему вас это так заботит! Ах, ну конечно: христиане только и мечтают о смерти.

– Отнюдь! Они просто стремятся придать ей смысл!

Эммануэль пожала плечами. Смерть представлялась ей высшим абсурдом, непостижимой несправедливостью, горем, от которого нет спасения. Смерть не имела смысла. Эммануэль ненавидела Анну Марию за то, что та интересовалась небытием Эммануэль, отсутствием Эммануэль, отрицанием Эммануэль и даже хуже: противоположностью Эммануэль. Со слезами на глазах, едва узнавая собственный дрожащий голос, ощущая ком в горле и сухость во рту, Эммануэль произнесла:

– Побеспокойтесь лучше о моей жизни. Может случиться что-то плохое, и наступит конец, я больше никогда не увижу этого красочного звездного мира, я не буду знать о жизни других людей – из будущего, все для меня померкнет, моя собственная красота растворится в воздухе, и вы уже не сможете заинтересоваться мною, полюбить меня, узнать меня. Я буду мертва, никто больше меня не полюбит, я больше ничего не увижу, не услышу, не почувствую. Умоляю вас, не ждите моей смерти! Я не хочу, чтобы обо мне сказали после смерти: она была рождена для этого мира. Я не хочу стать легендой! Мне так горько, когда я думаю о том, что наступят еще более прекрасные дни, чем сейчас, солнце будет светить еще ярче, но я умру, умру, возможно, не успев состариться, умру, рыдая, потому что буду вынуждена оставить этот мир, который, я уверена, станет совершенным… Я убеждена! Мне так хотелось бы увидеть этот новый чудесный мир, где сбываются мечты. Но вы правы: я смертна. Я не увижу того, чего жду. Буду лишена всего, что люблю, единственного дорогого, что имею, – жизни. Вещи будут существовать без меня. Ничто меня не утешит: даже если Бог и мир иной где-то есть, они мне не нужны, я не хочу их! Мне ничего не надо в обмен на мою жизнь и Землю, хоть я и знаю, что все потеряю. Но, по крайней мере, мне не нужен экстаз в поднебесье! Я не хочу растратить свою жизнь ради какой-то жалкой пенсии и страховки на том свете. Когда приблизится мой конец, я буду кричать от горя, я буду рыдать так, что услышит весь мир! Я буду плакать, страдая по жизни, которую оставляю. Я никогда не буду ни о чем сожалеть. Никаких угрызений вы от меня не дождетесь! Я буду любить жизнь все сильнее и уйду на пике своей любви… О, моя Земля, как мне нравится к ней прикасаться… Я всеми фибрами души желаю остаться именно здесь, я больше никуда не стремлюсь. Я хочу быть с людьми. А не с Богом!

Эммануэль уже не смотрела на Анну Марию, она сосредоточилась на удаленной точке в пространстве – между ветвями деревьев. Затем резко обратила взгляд на свою гостью и непривычно горестно произнесла:

– Смерть? Ваш Бог понятия не имеет, что это такое! Ведь он никогда не умирал! Мертвецы тоже не знают. Они ничего не знают. Лишь мы, живые люди, можем знать.

* * *

В тот же вечер Эммануэль жалуется Марио по телефону:

– Ваша кузина меня утомляет, мне совершенно не хочется часами дискутировать с ней на теологические темы.

– Вы можете заняться чем-то более интересным.

– У нее страсть лишь к Небесам.

– Напомните ей Гете: лишь подлинная реальность идеальна.

– Сами ей это скажите. Почему бы вам не просветить ее, вместо того чтобы растрачивать свои умственные способности на меня?

– А вы уже забыли, что обращение в нашу веру Анны Марии ваша обязанность?

– И как мне начать? Мне еще не доводилось соблазнять монахинь.

– В этом присутствует определенная пикантность.

– Не для меня. Я обычная девушка. Мне нравятся простые отношения.

– Но вам нравится Анна Мария.

Эммануэль не отвечает. Положа руку на сердце – она толком и сама не понимает, нравится ей Анна Мария или нет. Она вздыхает в трубку.

– Ваша душа окрепнет благодаря этому испытанию, – пророчествует Марио, успокаивая девушку.

– Ее имя… – начинает Эммануэль.

– Я вам не сказал?

– Сказали. Оно меня интригует. Это словно славянская версия вашего имени. Она не итальянка?

– Итальянка. Но мои родственники плодились и размножались, не очень-то обращая внимание на географию. Так что бутон Анны Марии расцвел на тосканской земле, на русской ветке александрийского дерева, выросшего из критского черенка, привезенного из Византии.

– Все, все, все!

– История сохранила лишь имя садовницы.

– Я не хочу больше влюбляться.

– Тогда просто развлекайтесь. Проказничайте!

– Я вчера вечером пыталась это сделать.

– Расскажите.

Эммануэль описала шоу девочек-подростков:

– Одна из них, довольно некрасивая, устроила цирковое представление. Засунула в вагину вареное яйцо и раздавила его, затем то же проделала с бананом. Потом вложила в половые губы сигару, и та дымилась, даже колечки выпускала. В конце спектакля девушка написала целое стихотворение на шелковой ткани, удерживая кисточку мышцами влагалища. Буквы получились очень даже ровные.

– Банально, – говорит Марио. – В Риме такого навалом.

– Потом вышел индус в тюрбане. С огромным пенисом, торчащим из-под дхоти. Индус навешивал на него разные тяжелые предметы, но пенис не сгибался.

– Всем бы мужикам такое здоровье! Чем он себя вознаградил?

– Не знаю. Снял с члена тяжести…

– Странно. Может, это был протез, а не настоящий член? Дальше!

– Появилась юная девушка в прозрачных одеждах. Мы были поражены ее красотой. Девушка извлекла из корзины великолепную, как и она сама, змею, длиной в два метра, с чешуйками цвета слоновой кости. Кажется, в Индии такую змею можно увидеть раз в столетие. Артистка танцевала со змеей, закручивала ее вокруг своих рук, вокруг талии, вокруг шеи. Затем девушка сбросила верхнюю вуаль. Змея вилась вокруг ее грудей, лизала ее соски, потом ее рот, ее глаза, и девушка казалась такой влюбленной, что я почти начала ей завидовать. Она погрузила голову змеи в рот, сосала ее и долго-долго не выпускала, при этом просто млела, закрыв глаза. Будто змея была кубком, из которого девушка никак не могла напиться. Вскоре она расстегнула пояс, нижняя вуаль упала, и артистка осталась обнаженной. Питон спустился по ее животу, по лобку и вниз – по ногам, затем вернулся обратно, обхватил талию и нырнул прямо во влагалище. Его раздвоенный язык лизал клитор с такой скоростью, что мы видели лишь мелькающий в пространстве штрих, будто винт самолета. Девушка стонала от удовольствия. Ей принесли подушки, она легла на них и широко раскинула ноги – прямо перед нами, я видела ее половые губы, розовые и прекрасные, как ракушка.

– А что змея?

– Питон очень глубоко погрузился во влагалище. Как фаллос. Не понимаю, как он дышал.

– Только голова вошла?

– Нет. Тело погрузилось очень глубоко. Мы видели, как блестят и переливаются его чешуйки. Наверное, он лизал девушку внутри своим вибрирующим языком.

– Он был толстым?

– Толще, чем мужской член. Примерно, как мое запястье. Но головка у него была остренькая – вошла легко.

– Что происходило дальше?

– Девушка взяла белого питона рукой и вытянула из себя, затем снова ввела и снова вытянула, я не помню, как долго это продолжалось. Она кончала беспрерывно, корчилась на подушках, словно сама была змеей, задыхалась и кричала.

– Вы тоже наслаждались?

– Ах, как бы я хотела такую змею!

– Я вам подарю.

– Когда все завершилось, она сжимала питона в своих объятиях.

– А потом она просто ушла?

– Да. Жан сказал, что к ней в ложу каждый вечер приходят мужчины.

– Вы тоже должны были сходить!

– Я хотела. Но стоять в очереди перед ее дверью, в толпе… Мне было неловко.

– А какой был бы опыт!

– Я наверстала упущенное во сне.

– Каким образом?

– Я любила эту девушку, любя саму себя. И вместо змеи использовала собственные пальцы.

– Больше вы ее не хотите?

– Напротив! Еще сильнее, чем прежде!

– Из-за змеи?

– Нет. Я никогда не испытывала такого желания.

– Какого?

– Заняться любовью с женщиной, которая возьмет с меня за это деньги.

На несколько секунд Марио умолкает.

– Кого вы хотите больше – Анну Марию или девушку с питоном?

– Девушку с питоном!

Поразмыслив, она добавляет:

– Уверена, Анна Мария со змеей бы не совладала.

Марио нужно подумать, он молчит. Эммануэль настаивает на своем:

– Так вы найдете мне змею?

– Я ведь уже пообещал.

– Белую?

– С чешуйками, нежными, словно губы.

– И змея сможет заняться со мной любовью?

– Я позабочусь о ее образовании.

Эммануэль рассмеялась этому детскому разговору.

– Расскажите мне, что было дальше, – торопит Марио.

– Вернулись танцовщицы, а мы ушли.

– Так быстро все надоело?

– Не на что было больше смотреть, – вздыхает Эммануэль.

– Оставалось только придумать собственное шоу.

– Ничего не вышло.

– Почему?

Эммануэль рассказала Марио о своем внезапном влечении к Кристоферу, о разрешении, которое она получила от мужа, и о том, как все происходило.

– Надеюсь, вы мною довольны?

Марио действительно был доволен, о чем и сообщил. Он считал, что Эммануэль, благодаря своему поступку, встала на ноги – как ребенок, который до сего момента только ползал.

– И как же прошла ночь с гостем?

– Никак. Ее не было, – призналась Эммануэль тоном, который, однако, не выдавал ни сожалений, ни угрызений совести.

– Но почему?

– Когда мы вернулись домой, мне уже не хотелось. Только спать. Перед дверью в спальню Кристофера я поцеловала его в обе щеки, в нос и в губы – легонько. А потом оставила, он был крайне возбужден.

– Che peccato![14] – возмутился Марио.

– Это еще не все. Когда я легла в постель, мне расхотелось спать. И я занялась любовью с Жаном. Было чудесно – лучше, чем обычно. И всякий раз, когда я кричала, я думала о Кристофере. Думаю, он все слышал по другую сторону стены и долго не мог сомкнуть глаз. Мы с Жаном о нем больше не говорили. Мы говорили лишь о нашем наслаждении. Думаю, никогда прежде я не осмеливалась говорить мужу таких скабрезностей. Жан любил меня всеми возможными способами. Потом он сразу уснул, а вот мне снова захотелось пойти к Кристоферу и отдаться ему – еще горяченькой после объятий Жана. Но я не осмелилась. Боялась его шокировать. Я так долго себя ласкала, что не помню, когда наконец уснула. Утром даже не слышала, как Жан с Кристофером завтракали. Встала около полудня. Я вышла к мужчинам обнаженная. Так и завтракала. Таким образом я отомстила Кристоферу.

– Ottimo[15], – произнес Марио. – Сегодня вечером ложитесь в его постель. Чтобы, зайдя в спальню, он обнаружил вас.

– Это невозможно. Он уехал.

– Уехал?

– С Жаном. На несколько дней. Мужу пришла телеграмма по работе. Со стройки. Ему пришлось тут же сесть в самолет, а друг решил составить ему компанию.

– Жаль. Вы хотя бы успели рассказать мужу о приглашении принца Ормеасена?

– Нет.

– Не осмелились?

– Не в этом дело. После сегодняшней ночи я уже не боюсь попросить у него разрешения. Но… не знаю, как сказать…

– Его согласие лишило вас половины удовольствия, которое вы бы испытали, отдавшись другому?

– Я хотела изменить ему сейчас. Позже, когда он мне все позволит, я буду чувствовать себя иначе.

– У вас будут дела поважнее…

Он продолжил:

– Вы должным образом готовитесь к великому моменту?

– К какому великому моменту?

– К ночи у принца!

– Ах да. Это действительно будет столь памятный вечер?

– Как презрительно вы это произнесли!

– Да нет. Просто я уже столько всего повидала. Вряд ли меня можно удивить.

– Будет очень много людей. И все они хотят насладиться вами. Прошел слух о том, что вы придете. Мужчины просто обезумели, узнав о том, что самая недоступная женщина вдруг станет доступной для всех.

– Что? Это вы всем рассказали?

– А надо было лишить всех тех, кто вас желает, двух дней надежд и сладостных ожиданий? Разве ожидание вашей любви не есть счастье, практически равное счастью совокупления с вами? Разве вы сами с трепетом не предвкушаете это событие?

– После того что вы рассказали, я скорее побаиваюсь. Не хотелось бы, чтобы толпа обезумевших от возбуждения самцов разорвала меня на куски. И при мысли о том, что уже сейчас все эти люди повторяют мое имя… Представляю себе, что они говорят…

Эммануэль услышала смех Марио. И возмутилась едва ли не до слез:

– Вам смешно? Хотите посмеяться надо мной вместе с вашими друзьями? Представляю себе ваш успех, когда вы им сообщили: «Знаете, а малышка-то из Франции уже готова к подвигам! Я отлично поразвлекся, обучая ее уму-разуму. Она была совсем птенцом. Теперь, получив то, что мне было нужно, передаю ее вам. Она еще вполне свежа. И не забудьте обо мне, когда воспитаете какую-нибудь новую цыпочку!»

– И что, по-вашему, я получил то, что мне было нужно? – мягко поинтересовался Марио.

Не дождавшись ответа, он продолжил:

– За исключением того момента, когда я говорю о какой-то новой цыпочке, вы все правильно угадали. Я долго описывал красоту и молодость вашего тела, которое познали еще совсем немногие. Когда-нибудь вы будете привлекать мужчин своим опытом, тем, что переспали с целой сотней любовников! Но сейчас именно ваша невинность всех так будоражит. Вы должны научиться заранее наслаждаться шедевром, который благодаря вам станет возможным. Ваше юное тело до сих пор знало лишь ласки мужа и каких-то незначительных партнеров. Но завтра ему предстоит изнурительный любовный бой – множество мужчин проникнут в вас и утолят свой голод. Вы обещаны им как драгоценный подарок.

Внезапно голос Марио меняется:

– Вы девственница, Эммануэль! Но завтра я лишу вас невинности. Сегодня у вас ночь накануне сражения! Вы получите не просто чашу Грааля, а нечто гораздо более важное! И вы хотите, чтобы я молчал? Чтобы люди, готовые совершить с вами сакральный ритуал, не готовились к нему заранее? Ах, как вы ошибаетесь, если думаете, что мы смеялись над вами или презрительно говорили о вашей плоти. Людям редко выпадает подлинное счастье, так что они умеют его ценить. И после всего, что я сказал, вы должны понять, что я вовсе не собираюсь ввести вас в общество недостойных насмешников, напротив, это будет союз честных порядочных людей. И никому я вас не отдаю! Это я предоставляю вам возможность стать частью нового мира с его ритуалами, этикетом, празднествами, ассамблеями, кортежами и возлияниями. Неужели вы не поняли? Я что, за все эти дни ничему вас не научил?

Эммануэль раскаивается. Теперь Марио спокоен: она отринула сомнения! И все узнала. Марио докажет ей свою правоту следующей ночью, когда они будут в гостях у принца. А пока он всем будет говорить о том, как прекрасно ее тело и с каким жаром оно отдается любви. Эммануэль согласна. Ее тело ждет новых поклонников. Она горит от желания. Она хочет.

Долгий разговор окончен. Эммануэль ложится в постель. Ей одиноко. Глаза закрыты, но после разговора с Марио сексуальные фантазии не дают покоя – веки опущены – сцены совокупления представляются девушке одна за другой. И что бы она ни думала, тревога продолжает ее одолевать. Нервы на пределе. Эммануэль пытается уснуть, о сражении можно поразмыслить и с утра. Сейчас ей больше всего хочется забыться и отдохнуть. Но ничего не получается, страх не покидает девушку.

Она знает, как снять напряжение: Эммануэль ласкает себя. Но оргазм не наступает. Такого никогда не случалось с Эммануэль, сколько она себя помнит. Пальцы снуют туда-сюда, но мысли где-то далеко: вкус нового неизведанного удовольствия, мягкий и одновременно терпкий, уже на языке, и горло пылает огнем. Эммануэль долго не сдается. Старается изо всех сил. Но борьба утомляет ее. Она раздражена и признает свой провал. Сердце колотится, сладостное желание не утолено, а тело в изнеможении. Выключив свет, Эммануэль медленно дотягивается до кнопки звонка у изголовья кровати, сползает на край постели, опускает ногу. Теперь раскрытая вагина обращена прямо к двери. Пальцы наконец успокоились, тело расслаблено, но грудь по-прежнему напряжена. И вот раздается скрип решетчатой двери, которую слуга открывает, чтобы затем отворить главную дверь в комнату.

4

Ночь во дворце Малигат

Тело – это большой разум, множество с одним сознанием, война и мир, стадо и пастырь.

Ф. Ницше. «Так говорил Заратустра»[16]

И онийская туника бледно-нефритового оттенка, в мелкую складку, в которую облачилась Эммануэль, кажется почти прозрачной. Одно плечо обнажено, на другом ткань удерживает золотая брошка в виде маленького совенка. Талию опоясывает цепь из плоских колец. Ни вышивки, ни каких-либо других украшений. Только тяжелый старинный золотой кулон на груди, в центре которого – квадратное отверстие, окруженное по периметру изображениями животных, должно быть раньше, в забытом исчезнувшем королевстве эта вещица служила монетой. На правой руке у Эммануэль чуть выше локтя – «браслет рабыни» с изумрудами.

– Поскольку меня ждет холокост, я выбрала наряд Ифигении.

– Вы очень красивы, – произносит Марио. – Но слишком благопристойны…

Не говоря ни слова, она подходит к низкой лампе, при слабом свете под туникой, словно сквозь стекло, просвечивают ноги Эммануэль. Но Марио все еще недоволен. Эммануэль улыбается, отставляет ногу в сторону, и платье, от пояса до пола, разлетается на две части. Во время танца ноги будут поочередно открываться. Разрез обеспечит легкий доступ. Янтарный живот и весь низ почти постоянно буду на виду.

– Смотрите! Здорово?

Темный треугольник лобка сверкает крохотными жемчужинами, которые терпеливая Эа четыре часа закрепляла на непослушных кудрявых волосах.

– Никогда не видел более изысканной драгоценности! – соглашается Марио.

– Есть еще вырезы!

Если подойти к Эммануэль сбоку в тот момент, когда она наклоняется или поднимает руку, то благодаря разрезам, которые тянутся от подмышек до бедер, можно увидеть рельеф ее обнаженной груди. При желании партнер по танцам без труда сможет запустить руку под тунику девушки.

Марио поражен изобретательностью Эммануэль: она заказала наряд на днях или он у нее давно? Должно быть, портниха была смущена подобным заказом… Неужели он так плохо знает женщин? – смеясь, удивляется Эммануэль. – Ведь эта туника надевается на плотный чехол! Заслуга Эммануэль состоит лишь в том, что основную составляющую наряда она оставила в шкафу. Лучше бы она ее вообще сожгла! – ворчит Марио. Любой наряд оскорбляет чувства, если мешает глазам созерцать наготу.

– Надо, чтобы вы как-нибудь пересмотрели мой гардероб. Все, что вам не понравится, можете сжечь!

– С удовольствием, – мрачно произносит Марио.

Дворец Малигат представляет собой ансамбль мраморных построек, разделенных между собой садами с водоемами и крытыми галереями, где белые фонари вместе с луной сеют холодный магический свет. Во дворец ведут аллеи из гибискуса, вдоль которых, как стражи, высятся белые колонны – мимо аккуратных лужаек и оранжерей, столь длинных, что они защищают от городского шума; мимо фонтанов, чье журчание почти перекрывает летящую издалека танцевальную музыку и звук голосов.

Аромат цветущих кустарников – огромных гардений, растущих в китайских глиняных горшках – буквально опьяняет гостей, и они в пурпурном свете ночников продвигаются вперед по абсолютно пустым коридорам и залам.

Хозяин не встречает приглашенных. Может, Эммануэль и Марио ошиблись адресом, потерялись в краях прозрачных теней и темных вод? Или пришли слишком рано?

– А кто вообще сюда приглашен? – тихим голосом спрашивает Эммануэль.

– Все самые умные и красивые люди Бангкока, – отвечает Марио. – Чтобы сюда попасть, надо быть очень умным и очень красивым.

– А вы уверены, что мы соответствуем этим стандартам?

Марио улыбается.

А что собой представляет хозяин дворца? – нервничает Эммануэль, не высказывая своих опасений вслух. Наверняка очень властный человек. Могущественный. Требовательный. Может, он извращенец и маньяк. Разве не безумие – рискнуть и принять приглашение? Знает ли Эммануэль на самом деле, что ее ждет? Захотят ли приспешники принца и он сам расстаться с Эммануэль и вернуть ее Жану? А вдруг нет?

Она еще может сбежать. Никто ее не видел, огромный парк пуст, никакой охраны девушка не заметила. Но Марио… Что он подумает и скажет о ее трусости?

Она следует за Марио как в кошмарном сне. Зря, она уверена, что зря, ей следовало бы убежать…

В окнах – приглушенный алый свет. Внезапно послышался то ли крик, то ли смех. Никого нет, все закрыто, на террасе ни единой живой души, хотя ночь не холодная и не такая уж влажная.

– Марио! – шепчет Эммануэль так тихо, что Марио даже не слышит ее голоса.

Они входят в маленькую комнатку. На диванчике рядком сидят трое мужчин и женщина. Эммануэль про себя радуется тому, что не наткнулась на эротическую скульптурную группу вроде Лаокоона или еще какое-нибудь непристойное зрелище, к которому уже давно с ужасом готовилась. Девушка очень молода. У нее темные глубокие глаза удлиненной формы и серьезное лицо. Волосы накрывают голову будто каской, челка густая, в этой прическе есть что-то древнеегипетское. Прямое черное платье-футляр подчеркивает ее худобу. В таком наряде нет ни намека на эротику, но внезапно Эммануэль осознает подчеркнуто-сексуальный характер своего наряда. По сравнению с девушкой в черном Эммануэль выглядит непристойно. Неужели Марио ведет двойную игру? Он что-то говорит по-сиамски. Девушка отвечает ему без улыбки и, видимо, сообщает нужную информацию, поскольку Марио уверенно тащит Эммануэль из этой комнаты.

– Куда мы идем? – хнычет Эммануэль. – Кто это был? Не слишком ли та девушка молода для нашего мероприятия?

– Вечеринку устроили в ее честь. Она единственная дочь принца. Сегодня ей исполнилось пятнадцать лет.

Прежде чем Эммануэль успевает выразить удивление, они попадают в просторный салон, где в сумеречном свете танцуют парочки – незнакомцы увлечены друг другом и даже не оборачиваются, увидев новых гостей. Служанка разносит фруктовые коктейли, сладкие и очень крепкие.

– Полагаю, это напиток любви? – шутит Эммануэль, дабы придать себе уверенности.

(На служанке-сиамке надета только набедренная повязка из джута, затянутая на животе: она закрывает задницу, но выставляет напоказ пупок и верхнюю часть бедер. Эммануэль любуется длинными ногами и грудками-яблочками.)

– Даже не сомневайтесь, – отвечает Марио. – В любом случае все, что пьют и едят в Азии, работает как афродизиак.

Вокруг царил полумрак… «Только бы он не оставил меня одну!» – взмолилась про себя Эммануэль. Вскоре к ним подошел мужчина, которому Марио представил свою спутницу. Девушка тут же забыла его имя. Он же поклонился – любезно и куртуазно – и пригласил Эммануэль на танец. Девушка нехотя последовала за кавалером, придерживая одной рукой юбку на бедре, чтобы та не разошлась.

Мужчина оказался высоким – ему приходилось сильно наклоняться, чтобы его щека оставалась на уровне щеки партнерши. Он спросил, сколько Эммануэль лет, где она провела детство, задал вопросы о вкусах и предпочтениях. Читает ли она книги? Любит ли театр? Есть ли у нее любимые авторы? Сначала она отвечала не слишком любезно, смущенная таким количеством вопросов. Эммануэль вовсе не хотелось рассуждать о литературе, ей нравилось подчиняться ритму танца. Мир танца был ей знаком. В танце она чувствовала себя спокойнее.

Внезапно Эммануэль поняла, что сама прижимается к незнакомцу и провоцирует его. Не особенно он ее и привлекал, просто она поддалась рефлексу – танец, эрекция и даже оргазм всегда, по ее опыту, следовали друг за другом. Парижские поклонники (у них мозгов не хватало, чтобы уложить девушку в постель, когда она так и шла в руки, а муж отсутствовал) прекрасно обучили Эммануэль поведению в танце. Тело Эммануэль и так было фантастически податливым, но стоило начаться танцу, оно само принимало нужное положение и автоматически выполняло движения, необходимые для того, чтобы привести действо к логическому завершению – то есть к наслаждению. Желание партнера и его собственные порывы при этом не играли никакой роли.

Эммануэль всегда пользовалась своими танцевальными умениями и навыками, получая удовольствие от жизни и в то же время не совершая измены. Доставляя радость мужчинам, Эммануэль и себя саму практически доводила до оргазма, хоть и сознавала, что чувства в танце мимолетны и не совсем реальны, впрочем, это лишь придавало ситуации пикантности.

В тот вечер, войдя в привычную роль, Эммануэль превратила мужское достоинство своего партнера в камень и прижалась к его животу. Она ощущала себя комфортно и свободно, словно уклонилась от исполнения таинственных пугающих обязанностей, которыми в любой момент мог ее озадачить восточный принц. В объятиях незнакомца девушка чувствовала себя в безопасности.

Он в свою очередь наслаждался талантами партнерши и позволил подвести себя к самому краю… но в последний момент ускользнул, лишив Эммануэль удовольствия наблюдать сладостный спазм. Она была разочарована, не понимая, почему мужчина упускает шанс испытать оргазм – неужели бережет себя для более приличествующего случая? Ведь только настоящее имеет значение!

Не подозревая о том, почему девушка расстроилась, строптивый партнер крепко зажал между пальцами тоненький пальчик Эммануэль с обручальным кольцом и спросил, замужем ли она.

– Разумеется, – угрюмо ответила соблазнительница таким тоном, будто ее хотели оскорбить.

Неужели? Очень хорошо! А любовники у нее есть?

– Я замужем уже целый год!

«И правда, – подумала Эммануэль, – есть ли у меня любовники?» Первым пришел на ум Марио. Однако в ту же секунду идея показалась Эммануэль нелепой: можно ли считать любовником того, кто никогда не занимается с тобой любовью? Если именно секс делает человека любовником, то ее настоящими любовниками были мужчины из самолета, сам-ло. А мальчик из храма? Следует ли включить его в список? И танцоров? Если эякуляция – необходимая составляющая поведения любовника, то в любовники можно записать всех мужчин, которые мастурбировали, тайком наблюдая за Эммануэль!

От этой мысли девушка расхохоталась, забыв о недавнем неудовольствии.

– Как, по-вашему, месье, кто такой любовник?

Кавалер мягко улыбнулся, думая, что Эммануэль кокетничает и вообще не слишком умна. Однако Эммануэль вполне толково разъяснила свою проблему, не утаив ни единой интимной подробности и восхищаясь тому, с каким задорным бесстыдством и жаром раскрывает совершенно незнакомому человеку секреты, о которых пока не ведает ни Жан, ни Мари-Анн (что еще более удивительно), ни даже Марио.

Танцор очень заинтересовался и попросил изложить ему подробности. Эммануэль с радостью согласилась и в свою очередь задала мужчине вопросы крайне непристойного содержания. Он отвечал ей без стеснения.

– Быть может, вы слишком зациклились на терминологии, – в заключение заметил партнер (они танцевали довольно долго). – Какая разница, стоит или нет называть любовником мужчину, который в той или иной степени имел отношение к вашему телу? Я считаю, что и сиамский мальчик, и пассажиры самолета, и водитель трехколесной повозки были вашими любовниками. (То ли случайно, то ли из деликатности танцор не упомянул Марио). Ну а вы сами кого считаете своими любовниками?

– Я солидарна с вами. А мои парижские танцоры?

– Мне кажется, это другое дело. Лаская их, вы одновременно отказывали им. Это важный момент. Ведь, доставляя им удовольствие, вы, однако, радовались, что не изменяете мужу? Полагаю, с сиамским мальчиком вопрос стоял иначе.

– Но когда я занимаюсь любовью с женщинами, я тоже не воспринимаю это как измену. Как это объяснить?

Кавалер ничего не объясняет. Кажется, рассуждения и теория Эммануэль его больше не интересуют: не произнося ни слова, он так крепко прижимает к себе девушку, что она и сама уже не помнит, о чем беспокоилась секунду назад. Ее губы прижаты к его губам, тела сплетаются, все мысли – лишь о наслаждении. Эммануэль выставляет ногу вперед – он зажимает ее своими ногами. Его пальцы ищут ее груди, ее влагалище. Вряд ли их движения можно назвать танцем, они то и дело натыкаются на другие пары. Ласкают ли друг друга остальные танцоры?

К Эммануэль возвращается ощущение реальности внешнего мира, погрузившегося в полумрак под прессом воспоминаний. Странно, но девушки, танцующие рядом с Эммануэль (их пять или шесть), очень на нее похожи, на секунду ей показалось, будто красавицы – отражения зеркал. Все в прозрачных одеждах, с длинными темными волосами и обнаженными плечами. Их ноги проскальзывают между ног у мужчин под приглушенную музыку, раздающуюся как будто из ниоткуда. Фигуры движутся синхронно. Эммануэль ловит на себе испуганные взгляды, девушки отводят глаза, как только Эммануэль смотрит на них.

Эммануэль хочет увидеть, как кто-нибудь из этих девушек занимается любовью, но парадоксальным образом она сама оказывается выставленной напоказ. Не выпуская Эммануэль из своих объятий, танцор ведет ее на крытую террасу, обрамляющую зал. Там полно гостей. Незнакомец садится на низкий табурет – Эммануэль стоит прямо перед ним. Он пальцами раздвигает полы воздушного греческого наряда Эммануэль и усаживает девушку на себя верхом. Танцор заставляет девушку согнуть колени и придвинуться ближе, затем, когда влажная вагина касается его члена, он кладет руки Эммануэль на свои бедра, чтобы войти в нее до конца.

Он говорит:

– Просите меня, чтобы я доставил вам удовольствие.

– О да, – задыхается Эммануэль. – Я хочу вас.

– Громче! Чтобы все слышали.

Эммануэль извивается, кричит.

Он настаивает:

– Еще!

Она повинуется, взгляды окружающих прикованы к ним, все наблюдают, как девушка бьется в объятиях мужчины и стонет:

– О! Я кончаю! Я кончаю! Как прекрасно…

Когда Эммануэль в изнеможении умолкает и чуть не падает, танцор удерживает ее на коленях, пока она не приходит в себя, а затем продолжает любовный спектакль – резко и глубоко погружается в девушку – два раза, три, двадцать раз. Эммануэль взлетает и падает, взлетает и падает, из ее горла вырывается первобытный рев. Партнер кусает ее за плечи и взрывается в ней, Эммануэль чувствует, как его сперма разливается по ее нутру. И снова – головокружение.

* * *

Один из мужчин, наблюдавших эту сцену, просит партнера Эммануэль уступить ему даму. Она поднимается, не успевает понять, сожалеет ли о расставании с любовником, которому успела поведать тайны, и уже протягивает руку другому. Другой мужчина увлекает девушку направо, в соседнюю комнату. Там подают напитки и закуски.

«Ну вот, – думает Эммануэль, откусывая кусочек пирожного, – я занималась любовью с одним незнакомцем, а теперь сделаю это с другим. Ничего особенного в этом, кажется, нет».

Новый кавалер терпеливо ждет, стоя под лампой и с удовольствием созерцая добычу.

– Я ищу вас уже больше часа! – вздыхает он.

– Именно меня? – удивляет Эммануэль. – Тут и без меня полно девушек!

– Возможно. Но я пришел ради вас.

– Ах да – это Марио постарался!

– Вы не такая, как другие женщины!

– И чем же я отличаюсь от них?

– Не могу поверить в то, что вы здесь, и я могу любоваться вашим обнаженным телом сквозь это платье…

– По утрам у бассейна я бываю еще более обнаженной. Приходите посмотреть.

Эммануэль становится скучно, она смотрит по сторонам. Куда исчез Марио? С какой стати он бросил ее здесь, в обществе какого-то идиота?!

Она, даже не удостоив своего нового партнера взглядом, вышла из комнаты, встретив в коридоре несколько пар и даже групп людей, совершенно растерянных, праздно шатающихся туда-сюда. Они не обратили на Эммануэль никакого внимания. У девушки возникло впечатление, что в стенах замка сосуществуют разные братства, не ведающие друг о друге и не имеющие ни малейшего желания объединяться. Эммануэль вспомнила, что похожее чувство у нее возникло, когда она однажды вместе с другими туристами находилась в средневековом замке: они переходили из залы в залу, любовались архитектурой, следовали за гидом, доверяя его предпочтениям, разглядывали гобелены и старинные портреты, а вокруг сновали ученого вида люди в очках. Спустя какое-то время Эммануэль оказалась на лужайке возле замка, где владельцы пили чай – никто из них не обратил на девушку внимания. Сегодня Эммануэль должна была быть в центре событий… Но куда же запропастились виновники торжества?

На самом деле, Эммануэль совершенно не хотела встречаться с хозяином и даже надеялась вовсе избежать общения с ним. А может, лучше потихоньку незаметно улизнуть, чем слоняться без дела? Вечеринка совершенно не соответствовала тому торжественному уровню, о котором говорил Марио.

Незнакомцы – двое мужчин в смокингах и молоденькая девушка в черном вечернем платье – вдруг остановились рядом с Эммануэль и на разных языках попытались ей что-то объяснить, в конце концов, один из них на хорошем французском сказал, что они, мол, ищут красивую девушку, которая согласилась бы покинуть с ними дворец и составила бы им компанию «двое на двое». Эммануэль соблазнилась этим предложением. Однако, получив шанс убежать со скучной вечеринки, Эммануэль в последний момент ощутила легкое угрызение совести. Следуя за привлекательными молодыми людьми, она словно совершала что-то нехорошее.

Пока девушка сомневалась, перед ней появились новые люди, которые молча увлекли Эммануэль за собой, и она, не сопротивляясь, миновала несколько залов и дверей. Из-за последней двери доносились музыка и смех. Зрелище, открывшееся взору в проходной комнате, заставило Эммануэль вскрикнуть.

На широком длинном диване, укрытом меховым покрывалом, между двумя обнаженными мужчинами лежала оживленная и, как всегда, смеющаяся Ариана де Сайн.

Услышав голос Эммануэль, она приподнялась на локте. Встреча ее не удивила:

– Ангел мой невинный, иди скорее к нам. Господи, какое у тебя красивое платье! Снимай его!

В правой руке Ариана грациозно держит возбужденный член одного из любовников. Ее левая грудь служит подушечкой для пениса второго мужчины. Все трое блаженно улыбаются Эммануэль.

– Возьми кусочек мангового торта, – порекомендовала Ариана. – Ты, должно быть, умираешь с голоду. И шампанского, оно из папиного погреба.

Эммануэль щурится от яркого света: весь вечер она только и находилась в темных, сумрачных галереях и залах. В ее сознании дворец – пристанище теней. Однако внезапно девушка оказалась в комнате, освещенной несколькими сияющими лампами, словно попала на театральную сцену или на киностудию под мощные прожекторы. Иллюзия настолько сильна, что Эммануэль поднимает голову – удостовериться в наличии потолка. Потолки очень высокие, так что сомнение оправданно. Кроме того, обстановка удивительная – как во сне: картина Клее на двери буддийского храма в городе Сукхотай; одна стена – глухая, выкрашенная в белый цвет; в центре второй – этрусский рельеф изображает обнаженных танцоров; третья сверху донизу по всей длине покрыта дорогими гобеленами, наслаивающимися друг на друга – чтобы отыскать дверь, надо приподнять их края. Над монументальным ложем, на котором развлекаются Ариана и ее воздыхатели, нависает, удерживая сомнительное равновесие, гигантский букет из деревянных палок, отделанных золотом и клуазоне – сначала Эммануэль приняла их за алебарды, на самом деле – это весла королевской галеры. Больше мебели нет, только сундуки из почерневшего дерева, кожи или бронзы – на каменных плитах пола. Сундуки вместо стульев – компания, которая привела Эммануэль, уже расселась на них и взяла напитки. Все внимательно рассматривают Эммануэль. «Будьте желанной гостьей под моей крышей», – произносит кто-то со знакомым акцентом.

«Ну все, теперь никуда не деться, – думает чуть живая от страха Эммануэль. – Это точно принц!» Ей страшно обернуться, поэтому мужчина обходит ее, чтобы встать лицом к лицу; он разглядывает ее, немного щурясь, ее лицо, груди, низ живота, ноги и даже ступни. Она чувствует себя как на выпускном экзамене. «Быть может, – думает она, – он просто не понимает, кто я и что здесь делаю?» Слабым дрожащим голосом она объясняет:

– Я пришла с маркизом Серджини. Он сказал мне…

– Я знаю, – перебивает принц. – Я благодарен вам за то, что вы приняли мое приглашение. Вам здесь хорошо?

Эммануэль любезно улыбается, молчит. Он продолжает критически ее оглядывать. Она размышляет о том, что бы такое сделать или сказать, дабы избежать смертной казни. Но хозяин указывает ей на диван. Она молча повинуется.

Один из мужчин как раз берет Ариану, а другой трется о ее грудь.

Молодая графиня то сжимает, то разжимает мышцы, задыхается, подает тело вперед, затем невидимая сила отбрасывает его назад, она выглядит расслабленной, но энергичной, готовой к бою.

– Не желаете присоединиться? – спрашивает принц.

Девушка совершенно этого не хочет, но не решается об этом заявить.

– Вам будет удобнее, если вы разденетесь, – замечает принц.

Не заставляя принца повторять дважды, Эммануэль расстегивает пояс, ищет глазами – куда бы его положить. Хозяин протягивает руку… Затем девушка снимает брошь, удерживающую на плече платье. Хитон тут же падает, и щиколотки словно обрастают зеленоватой морской пеной. Золотые украшения Эммануэль оставляет и, приосанившись, трогательно, покорно ждет своего часа.

Принц делает ей комплимент. «Что он со мной сотворит?» – гадает Эммануэль, у которой от страха пересохло в горле.

Свободный партнер Арианы встает и берет Эммануэль за руку. Она следует за ним, позволяет уложить себя на спину так, чтобы ноги свисали, касаясь пола, а темный лобок, сверкающий жемчугом, как звезда, сиял на фоне белого покрывала. Мужчина опускается на колени и начинает ласкать Эммануэль языком. Она закрывает глаза и старается полностью отдаться наслаждению, успокоить сердце, думать лишь о сексуальном удовольствии. Мужчина властный и терпеливый, он знает свое дело: проникает языком глубоко, и вскоре девушка забывает обо всем на свете, кроме сладострастия, она вновь стонет от счастья:

– О, как же хорошо! Сейчас я кончу…

Эммануэль в изнеможении, у нее не хватает дыхания, она почти неподвижна. Лишь в этот момент умелый любовник перестает ласкать ее. Девушка привлекает мужчину к себе, ощущает тяжесть его члена на своем бедре. Он входит в нее, овладевает ею, аккуратно, медленно, так, чтобы она вновь испытала сладостный спазм, чтобы у нее хватило сил кричать от наслаждения. Его сперма разливается в ней – до самого горла, до самых слизистых оболочек рта.

Кто-то хватает Эммануэль за ноги, мужчины возбуждены, раздаются крики на разных иностранных языках – ей переводят приказы: поднять ноги вертикально, упереться коленями в подушки. Девушка повинуется, практически прижимает грудь к ляжкам, а чей-то сухой мощный член пытается проникнуть в нее сзади: боль невыносима. Эммануэль кричит. Поворачивает голову направо, налево, зовет на помощь. Ариана рядом. Эммануэль берет ее за руку:

– Нет! Останови их! Я не хочу…

В ту же секунду группа людей, словно огромная морская волна, отрывает любителя ануса от Эммануэль, и, вытянув ноги, девушка прижимается к подруге.

Ариана шепчет ей на ухо:

– Этот господин (она указывает на того, кто только что ею овладел) очень хочет, чтобы ты взяла его член в рот, но не решается попросить разрешения. Ты ведь согласна?

Эммануэль утвердительно кивает.

Ариана отступает. Ее место занимает мужчина. Он всем весом наваливается на Эммануэль, целует ее в губы, облизывает их, небо, играет с ее языком, долго, настойчиво, так, что она закатывает глаза от удовольствия. Она чувствует, что ее уносит волна вожделения и что один только этот поцелуй может довести ее до оргазма. Эммануэль покорна, слаба, подчинена чужой воле, податлива, чувственна. Под мягким покрывалом нежности девушка пассивна, спокойна, безропотна.

Мужчина доволен. Держит Эммануэль за плечи – его ладони будто тиски.

– Иди ко мне, – шепчет он. – Ты чувствуешь, как мой живот трется о твой? А теперь чувствуешь, как поднимается мой кол? Я доберусь до твоей груди, а потом до твоего лица… Мой член сначала погрузится в твои груди – не между ними, а в них, понимаешь? Они как земля, как песок, мягкие и глубокие – мой член раздавит их, прорвет их, продавит их, заставит твои молочные железы дать молоко. Ты позволишь?

Эммануэль не отвечает. Он продолжает:

– Потом я воткну свой кол в твое горло, войду через рот. Я буду вонзаться в тебя снова и снова, ты оскалишься, широко раскроешь рот, ты будешь задыхаться, польется твоя кровь: ты даже не сможешь позвать на помощь. Я буду удерживать тебя между своими коленями, я буду поднимать и опускать бедра, сдвигаться то вправо, то влево, проникая в тебя все глубже. Я изведаю в тебе каждый уголок, каждую щель: я буду впиваться в твой язык, в небо, в гортань и дальше – пока не доберусь до твоих половых органов, не попаду в них через пищевод. Я использую твой рот как влагалище. Твои слезы зальют мой живот. А ты будешь глотать мою сперму. Кажется, я не могу больше ждать. Я скоро кончу.

Эммануэль широко открывает рот – это весьма болезненно, поскольку член огромен. Однако мужчина не успевает воплотить в жизнь все перечисленные пытки: густая сперма уже обильно изливается из него, и он воет от удовольствия.

– Выпей все до последней капли, – отрывисто приказывает он. – Втяни в себя все и не шевелись. Я хочу еще побыть в тебе, я еще не до конца кончил…

Эммануэль чувствует, что ее лицо буквально раздавлено тяжелым тазом, а рот разорван членом, а в это время кто-то раздвигает ей ноги. Она сопротивляется – напрасно: кто-то входит в нее, не говоря ни слова, овладевает ею, словно она не имеет права голоса. Внезапно Эммануэль охватывает паника: она пропала, ее уже ничто не спасет, она просто умрет… Через секунду ей уже стыдно за свое беспокойство девственницы, ей хочется кричать (хоть это и невозможно!), праздновать триумф.

«Ах, – ликует Эммануэль про себя, – мной овладели сразу двое мужчин. Какое памятное событие! Ну просто вторая потеря девственности. Посвящение, о котором говорил Марио»… Теперь с нее публично смыли последние пятна невинности. Она смеется, она в смятении. Она радуется собственной славе: «Все кончено, кончено, кончено, я больше не святая дева!»

От счастья Эммануэль хочется расцеловать всех, кто участвовал в ее повторной дефлорации – по-дружески, в обе щеки. Поддавшись чувствам, девушка забывает о том, что ее рот занят, теряет над собой контроль, начинает задыхаться, кашляет, хрипит – в результате любовнику становится ее жалко, и он вынимает член изо рта. Эммануэль не успевает понять, кончил ли второй любовник. У нее кружится голова от успеха, она страшно перевозбуждена.

Позже, когда чьи-то руки приподнимают и перекладывают Эммануэль на другое место, ощупывая, поглаживая ее тело, запуская в него пальцы, девушка может лучше разглядеть того, кто облюбовал ее рот.

Она никогда не видела таких волосатых мужчин: его тело покрыто настоящей густой шерстью – кожу ног, живота, торса и плеч даже невозможно разглядеть. В тех местах, где растительность скромнее, кожа темная, загорелая. Над глазами сросшиеся брови. Волосы тоже черные, пышные.

«Он ничего», – думает Эммануэль.

– Откуда вы?

– Из Грузии. Я тебя как-нибудь свожу.

На вид ему лет сорок. Или чуть больше. Эммануэль высказывает свое предположение вслух. Он смеется – привык.

– Ты заблуждаешься. Мне шестьдесят четыре.

Эммануэль лежит с раскрытым ртом. Какой ужас! Нет, невозможно… Он не может быть таким старым! А она в столь юном возрасте не может лежать обнаженной перед мужчиной, который старше ее дедушки! Ее седовласый дедушка – командор ордена Почетного легиона. И выглядит на свой возраст. Представляла ли когда-нибудь Эммануэль, даже в самых смелых фантазиях, что переспит с дедом? Но именно это она и сделала!

И ведь этот мужчина понравился ей больше всех, если вспомнить недавних любовников! Эммануэль не знает, стоит ли ей стыдиться или подвергнуть собственные чувства сомнению. С другой стороны, зачем об этом думать? Он так сладко ее целовал, ей было так хорошо и спокойно на его волосатой груди, чем он хуже остальных любовников? «Он сделал меня счастливой, поэтому я не зря занялась с ним любовью, – убеждает себя Эммануэль. И вздыхает: – Я бы хотела иметь такого деда и быть его любовницей!» Эммануэль представляет себя в театре или на ужине, в платье с глубоким вырезом, в таком, чтобы ноги были видны, а рядом с ней – кавалер с орденами, в шелковом плаще и седой – нет-нет! – темноволосый! Голос любовника возвращает Эммануэль к реальности. Мечта о сексе с пожилым человеком растворяется в воздухе.

– Дай-ка я съем твои грудки!

Она приподнимается на локтях и на коленях, так, чтобы розовый, налитый кровью сосок левой груди оказался прямо над спутанными густыми усами, на уровне красного рта, чьи поцелуи доставляют неземное удовольствие.

Внезапно справа от Эммануэль появляется лицо Арианы, она обращается к грузину:

– Не хотите разделить эту малышку со мной?

– Конечно.

– Ей нравится, когда ее ласкают сразу двое.

«Это правда, – думает Эммануэль. – Так и есть».

Один сосок во рту у грузина, второй – во рту у Арианы, и Эммануэль чувствует, как мягкие морские волны и ветер уносят ее вдаль к самому горизонту. Морская пена и язычки водорослей, сладкая тина ласкают тело Эммануэль, будто корпус корабля, который загорелые мужчины с неведомых берегов нагрузили сокровищами, драгоценными камнями и пряностями…

* * *

Прибывают все новые гости, и Эммануэль болтает с ними. Ей так хорошо, что она и думать забыла об упадке сил, скуке и страхе, мучивших ее час назад. В обнаженном виде среди незнакомых людей она чувствует себя вполне комфортно. Большинство из присутствующих остались в закрытых вечерних нарядах и не помышляют о сексуальных развлечениях. «Почему нет? – размышляет Эммануэль. – Пускай те, кому нравится ходить в одежде, ходят в одежде, а те, кому не нравится, ходят голыми. И никаких проблем».

Однако перспектива во дворце постоянно раздваивалась, и Эммануэль сомневалась в том, что находится в одном и том же месте. Более того, во времени она тоже не ориентировалась. Таинства, к которым девушку приобщали, ассоциировались с орфической или дионисийской античностью, но также соотносились и с будущим: Эммануэль воображала неземные города и улицы, сделанные из металла, по которым разгуливают обнаженные женщины, мужчины в черном и космонавты.

Двое из гостей, одетые с иголочки, не раздеваясь, вежливо попросили Эммануэль лечь на спину, а Ариану встать над ней на четвереньки так, чтобы влагалище находилось прямо над губами Эммануэль, а голова – над животом девушки. Эммануэль решила, что гости хотят видеть традиционный номер (и это после всего, что было между девушками за последние дни! Эммануэль была раздосадована), но, к ее удивлению, один из мужчин вытащил из брюк свой напряженный член и ввел его прямо во влагалище Арианы. Эммануэль наблюдала эротический спектакль снизу, и ни одна деталь не ускользала от ее взора.

В течение длительного времени, показавшегося Эммануэль вечностью, она наблюдала за тем, как член до самых яиц погружался в вагину, выходил, вновь погружался – с таким хвастовством и такой уверенностью, что Эммануэль просто впадала в бешенство. Никогда в жизни Эммануэль не видела ничего более возбуждающего, чем этот «крупный план» прямо над ее лицом: она слышала хлюпанье влагалища, разгоряченного смелыми и ловкими движениями члена. Эммануэль ждала, когда изольется сперма. Она хотела, чтобы спектакль не заканчивался никогда, ощущала такое возбуждение, что кричала от удовольствия, извивалась, стонала, испытывая любовные спазмы, не провоцируемые прикосновениями: она даже не использовала собственные пальцы, чтобы достичь оргазма первой. Ариана и незнакомец продолжали свою оргию.

Второй гость подошел к Эммануэль, взял ее за правую руку и направил пальцы к влагалищу, чтобы девушка доставила себе еще большее удовольствие. Затем мужчина открыл сумку, достал камеру и заснял сцену. Эммануэль не отдавала себе отчета в том, что происходит, она не могла оторвать взгляд от завораживающей сцены совокупления.

Но вот член вырвался из вагины, и сперма излилась в рот Эммануэль, уже раскрытый и ждавший семя, благоухающее соками Арианы.

Эммануэль глотала сперму, когда чья-то рука отстранила ее собственную руку и надавила на ее лобок. Сначала девушка решила, что это освободилась Ариана. Но нет – это явно была мужская рука. «Наверное, какой-нибудь незнакомый гость», – подумала Эммануэль. Она приподняла голову, чтобы убедиться: не угадала. Над ней нависал кто-то знакомый. Она уже встречала его в форме морского офицера на приеме у посла. Его, как и многих других, очень возбудил ее наряд и приоткрытый бюст. Эммануэль вспомнила, как шептались тогда приглашенные, пытаясь побороть желание и вести себя прилично. Это было забавно. «Теперь, – подумала Эммануэль, – я лежу здесь совсем голая, а этот офицер выглядит гораздо менее смущенным, чем тогда!»

Ариана, видимо, сильно устала. Она лежала на боку и наблюдала за подругой. Эммануэль грациозно приподнялась.

– Моряки никогда не бывают загорелыми, – громко сказала она. – Интересно почему?

– Рядом с вами мне, наверное, должно быть стыдно за мою бледную кожу, – признал моряк. – Но красота для мужчины не главное.

– А что главное?

– Умение устанавливать законы.

Эммануэль искала в лице офицера следы той почтительности и скромности, что он проявлял четырьмя днями ранее. Теперь на его улыбчивом лице отображалось лишь сознание собственной силы. Эммануэль это понравилось.

– Какую роль прикажете исполнять? – поинтересовалась она.

– Ничего особенного делать не надо. Просто подчиняйтесь.

Мужчина говорил о подчинении как об очевидности. Его реплика не требовала ответа.

Эммануэль, однако, произнесла:

– Лучше не придумаешь!

Внезапно ей захотелось большего – полного, публичного подчинения не только плоти, но и личности. Эммануэль желала, чтобы ее подвиги были замечены и послужили поводом для того, чтобы учителя ее похвалили.

Она спросила:

– Вы расскажете о том, что подчинили меня?

– Конечно, нет! – возмутился удивленный офицер.

– Почему? Разве мужчины не любят говорить о женщинах, которыми овладели?

– Не о таких женщинах, как вы.

– А что я? Не такое уж великое завоевание?

Он лишь усмехнулся, не совсем понимая, о чем говорит Эммануэль, и, предполагая, что девушка подвергает его какому-то специальному древнему испытанию герметизмом[17]. Теперь они сидели друг напротив друга на широком диване, не соприкасаясь: каждый сам по себе.

– Ну так что? – настаивала Эммануэль. – Если вы не стыдитесь меня, то не скрывайте связь со мной! Я буду польщена, если вы расскажете товарищам о том, что овладели мною.

– Вы серьезно?

Офицер посмотрел на Эммануэль и убедился, что девушка не шутит. Молодой человек изумился.

– Вы… Это так забавно! – прошептал он. – Я думал, что все наоборот… Это своего рода эксгибиционизм?

Эммануэль хмыкнула нечто нечленораздельное, но, кажется, ответ был утвердительным. Она точно не знала, что сказать и что означает звук, вылетевший из ее рта, но ей не хотелось вдаваться в подробности своей философии, а скрытый эротизм термина ее даже привлекал.

– Хорошо, – согласился моряк. – Если вам такое по душе, я всем расскажу.

Офицер понял, что подобная перспектива его возбуждает. Рассказывая знакомым о любви с Эммануэль и уточняя, что именно сама девушка хотела прославиться своими сексуальными подвигами, он всякий раз будет заново переживать удовольствие, испытанное этой ночью. Желание офицера возросло, пока он размышлял, ему захотелось немедленно овладеть Эммануэль, однако он следовал намеченному плану. До сих пор не вполне веря во все происходящее, моряк, однако, осведомился:

– Вы действительно хотите, чтобы я называл ваше настоящее имя?

– Да, пожалуйста.

Вне всяких сомнений, девушку привлекала идея прослыть похотливой любовницей, что, вероятно, свидетельствовало о некоей рафинированной извращенности ее ума.

– Вы странное создание, – произнес он довольно резко. – С тех пор, как вы приехали в Бангкок, вы были даже чересчур верны своему супругу, по мнению многих… А сегодня вы вдруг бросаетесь из одной крайности в другую. С чего такая прыть?

– Вы ошибаетесь, – спокойно ответила Эммануэль. – Я всегда вела себя так, как сейчас.

Она искренне не верила в то, что внезапно изменилась – за одну ночь. Марио, конечно, приложил руку к ее развитию, но именно к развитию, к взрослению. Марио научил Эммануэль осознавать право человека быть собой. Впрочем, Эммануэль предпочитала не думать о любви как о долге, на этот счет ее наставник ошибался…

Моряк смотрел на девушку, не произнося ни слова. Однако стоило девушке раскрыть рот, как молодой человек тут же вскочил:

– Не будем терять время на болтовню! Идите ко мне!

И он крепко схватил ее за руку, чуть выше локтя.

– Куда вы ее ведете? – забеспокоилась Ариана. – Не уводите ее от нас! Она наша.

– Сейчас она моя, – заявил офицер.

– Ты вернешься? – прокричала Ариана вслед уходящим любовникам.

Эммануэль обернулась и кивнула.

5

Гетерия[18]

О Боже, что стало бы с нашим духом, если бы он не питался насущным хлебом земных вещей, если бы его не пьянила красота?

…Путь, который мы проходим, материален.

Р. П. Пьер Тейяр де Шарден

В час ночи во дворце Малигат подали консоме с красным и зеленым перцами, мелиссой, базиликом, мятой; суп с кальмарами, сердцевинами лотоса и кубебой; акульи плавники с молокой краба; морских ланей, нарезанных тоненькими пластинками – в приготовленном виде они выглядели весьма пристойно и аппетитно; клешни омаров с кардамоном; мягкую барракуду с кокосовым молоком, тушенную в закрытой сковороде и приправленную двадцатью семью специями, доставленными контрабандой из Китая, Индонезии и Вьетнама; жаркое из маленьких птичек, вместе с их длинными нежными клювами, хрустящими лапками, сочным черепом, гребешками молодых цесарок, петушиным достоинством, сдобренным шалфеем и плодами арековых пальм – острые обжигающие яства; в качестве гарнира принесли прозрачные филаментарные[19] волокна, студенистые и отливающие всеми цветами радуги, их можно было принять за вермишель, которая на самом деле представляла собой щупальца медузы-хризаоры, известной тем, что рождается она самцом, в середине жизни становится гермафродитом, а в конце – самкой: это безвкусное блюдо, богатое протеинами и фосфором, предлагалось отведать в сыром виде.

Гостей обслуживали молодые люди с голыми ягодицами и в чем-то вроде фартуков, сооруженных из позолоченных и серебряных цепей. Фартуки пристегивались к поясу на талии и едва прикрывали яйца – член можно было разглядеть. Вместе с молодыми людьми еду разносили девушки с едва-едва очерченными грудями и лобками, украшенными жасмином, гибискусом и плюмерией; на шее у каждой из девушек на шелковом шнурке висел амулет из слоновой кости, инкрустированной золотом, в форме фаллоса – в натуральную величину. Во время вечера гостям предоставлялась возможность воспользоваться этим самым фаллосом, дабы лишить юную прислужницу девственности (смысл праздника заключался в том, чтобы к утру девственниц не осталось). Прислуга дефилировала по залам и террасам, разнося чудесные блюда, в том числе горькую тыкву, разделенную надвое, в которой плавали, как в кастрюльке, черепашьи яйца в бульоне из «ласточкиного гнезда», крокодилов с карри, рубленую беличью печень, фрикадельки из кобры, грибы, поджаренные с пыльцой и пудрой из оленьего рога, побеги бамбука и листья борассовой пальмы в устричном масле, а также небольшие горшочки, покрытые черной эмалью – под их крышками скрывался свежий обезьяний мозг.

Эммануэль пробует все, наслаждается десертом из засахаренных корней мандрагоры, мороженым из скарабеев и бабочек, пьет горячий Каунг-Тонг, рисовое пиво из Кората, «солнечную воду» из южных провинций, обжигающую, словно удар плеткой. После трапезы девушка с трудом отдает себе отчет в том, сколько времени провела во дворце – один день, один час, один год или всю жизнь.

Эммануэль не представляет себе, в какой части дворца находится. Она сидит среди людей, которых никогда не видела – все разговаривают, смеются, отдыхают. Эммануэль хорошо. Высокий брюнет, лежащий на голубом шерстяном покрывале, опустил свой затылок Эммануэль на бедра, другой мужчина ласкает ее ступни. Девичье сердце поет хвалебные баркаролы: Чудная ночь! Нежная ночь!

Позже является принц. Он уводит Эммануэль в другую комнату – за свой стол, представляет гостям. Мужчины и женщины окружают девушку, восхищаются ею, трогают ее волосы, целуют ее в губы, обнимают ее за талию. Она с трудом их различает, ей слишком жарко, она жалуется хозяину, тот берет ее за руку, вырывает из толпы и провожает во внутренний дворик.

На свежем воздухе Эммануэль оживает. Может ли она надеть платье? Принц кивает, зовет слугу, отдает приказ. Эммануэль ждет и гадает: удастся ли слуге отыскать ее прекрасную тунику нефритового цвета? Жалко было бы ее потерять. И вот – слуга приносит и тунику, и пояс, и золотую фибулу – ничего не забыл. Слуга показывает Эммануэль, куда пройти, чтобы одеться перед зеркалом, поправить складки наряда, причесаться, надушиться. Эммануэль благодарит, а мужчина, сомкнув ладони, склоняет голову.

– Следуйте за мной, – говорит принц. – Вы еще не видели моих садов. Прогулка пойдет вам на пользу.

«Хочет ли он заняться со мной любовью?» – думает Эммануэль. Она еще не вполне оправилась от ласк моряка.

Девушка следует за хозяином мимо водоемов и питомников, гадая, овладеет ли принц ею на одной из лужаек, влажных от брызг фонтанов, или на розовом песчанике под развесистым баньяном. Снимет ли он этот странный узорчатый наряд, делающий его похожим на персонажа комедии? Быть может, обнаженным он обретет величие истинного принца…

Две юные девушки при виде хозяина и Эммануэль выпархивают из беседки, оставляя на земле свои саронги, и скрываются из виду в мгновение ока. Эммануэль жаль, что эти прекрасные гибкие тела серн столь стремительно испарились.

– Я знаю, что вам нравятся женщины. Нашли в моем дворце кого-нибудь подходящего?

Эммануэль волнуется:

– Сколько обо мне все всего знают! А ведь я здесь только три недели… Весь город наблюдает лишь за мной?

– Не весь город, но город в городе. Да и как вами не заинтересоваться? Этот город всегда вас ждал.

– Почему? Мне кажется, здесь, в вашем тайном обществе, все женщины похожи на меня…

– Один умный человек сказал: «Можно любить лишь собственную сестру, сиамскую близняшку или просто близняшку». Неудивительно, что мы вас любим.

– А Анна Мария Серджини вам не сестра? – дерзко спросила Эммануэль.

Но принца нелегко было разозлить.

– Кто знает? – прошептал он. – Иногда нужна целая жизнь, чтобы узнать брата. А бывает, что и несколько жизней.

– Думаете, нас ждет реинкарнация?

– Не знаю. Я даже не уверен в том, что мы можем умереть.

– Я не хочу умирать.

– Значит, вы не умрете.

Принц усаживает Эммануэль на мраморные ступени, ведущие к бассейну.

– Послушайте стихотворение молодого китайского инженера:

«Гора моя подушка,

А небо моя крыша,

Но сокрушив гору,

Я поднимусь выше».

У Эммануэль комок в горле:

– Я знаю, как распорядиться своей жизнью, но как быть со смертью?

Принц смотрит на девушку с симпатией, отвечает:

– «Я не знаю, что такое жизнь. Как я могу знать, что такое смерть?» Это слова Конфуция. К чему себя мучить такими вопросами?

– Я и не размышляла об этом, но Анна Мария заставила. С тех пор я не могу отделаться от неприятного чувства.

– Впрочем, думайте о чем хотите, – говорит принц. – Но не надо бояться. Если вы будете трястись от страха смерти, вы и вправду скоро увидите Бога. И тогда уж точно испугаетесь! Зато узнаете истину.

Эммануэль смеется. Но ей грустно. Принц ее успокаивает:

– Французский писатель Жорж Батай сказал мудрую вещь: «Не хочу хвастаться, но, по-моему, нет ничего смехотворнее смерти».

– А мне так не кажется, – признается Эммануэль.

Принц улыбается. Девушка вздыхает.

– Не знаю, что происходит, но в последние два-три дня я все время думаю о смерти. Я никогда столько не занималась любовью и никогда столько не говорила о смерти! Любовь и смерть совершенно не сочетаются.

– Почему же? Напротив. То, что делает жизнь ценной, заставляет нас дорожить ею.

– Правильно. Но нам придется все потерять.

– Кто знает? Марио Серджини сказал мне, что вы любите математику, математика должна вам многое разъяснять. Подсчеты ваших ученых показали, что если материя движется со скоростью света, то сжимается и исчезает. Она исчезает в нашем видении, исчезает, согласно показателям наших математических аппаратов, но кто осмелится сказать, что она исчезает в реальности? Мы сами на этой планете уже давным-давно перестали существовать по тем же причинам и в той же степени – для тех, кто смотрит на нас с противоположной точки Вселенной. Мы почили в небытии скорости, и наши братья теперь в десяти миллиардах световых лет от нас – в других галактиках. И ничто больше не позволит нам встретиться. И хотя мы разделены природной константой, тайной чисел, быть может, мы продолжаем жить в разных пространствах, в несоприкасающихся мирах. Не надо печалиться, даже если мы одиноки, как Хадали, в этой бескрайней ночи под светом мертвых звезд.

– Да, я понимаю, – вздыхает Эммануэль.

– Значит, вы знаете, что время не приводит в ад. Будущее – не смерть настоящего, просто новая страница. Раньше нам была известна лишь одна сторона луны, но ведь по другую сторону не было смерти? Может быть, в смерти мы останемся такими же, как сейчас, только увидят нас с другой стороны…

Эммануэль одновременно чувствовала себя счастливой и хотела плакать. И конечно, счастьем было ожидание сверкающих слез, готовых пролиться. Запрокинув голову, почти касаясь темными волосами мраморных ступеней, Эммануэль, чье сердце разрывалось от надежды и отчаянья, созерцала далекие звезды, каждую секунду меркнущие и в своем загадочном падении уносящие любовь, которую девушка к ним испытывала, и безумную мечту, от которой не могла отказаться – мечту прожить достаточно долго, чтобы увидеть звезды вблизи, познать их жизнь, обнять их за огненные плечи, поцеловать в пылающие губы.

Рядом с ними присел мужчина. Очень короткие темно-рыжие волосы подчеркивали его молодость. Он показался Эммануэль интересным, и она не рассердилась на незнакомца за вторжение.

– Михаэль, ваша компания для этой юной особы подходит лучше, чем моя. Развлеките девушку.

Эммануэль про себя возмутилась: она хотела остаться с принцем и вовсе не желала, чтобы ее развлекали. Однако хозяин взял ее руку и вложил в ладонь молодого человека, сказав:

– Идите – искупайтесь вместе с моими лебедями!

Бассейн, освещенный белыми цветами лотосов и отблесками луны, казался волшебным. Эммануэль вытянула ногу – вода была теплая. Девушка обернулась на Михаэля и вопросительно на него посмотрела. Он улыбнулся. Тогда Эммануэль высвободила свою руку, встала и сделала несколько шагов в сторону, чтобы расстегнуть золотую фибулу на плече.

Хотя Эммануэль провела большую часть ночи без одежды, в свете луны, в прозрачных сумерках парка ей казалось, что, сняв тунику, она обнажит не только свое тело. Внезапно ею овладело невероятное чувство стыдливости. Но мысль о том, что мужчины ждут метаморфозы, придала Эммануэль смелости. Она вспомнила, что совершает эротический акт, торжественный и необходимый, и обрадовалась: если бы она уже была раздета, ей не удалось бы воплотить перед зрителями момент рождения красоты, когда из глины вдруг возникают грудь, живот, ноги, талия. Неподвижная законченная красота не столь эротична, сколь красота в момент ее сотворения.

Сначала девушка сняла пояс, и туника на ветру надулась, как парус, затем скользнула вниз – на талию, открыв прекрасную темную спину, за которой на земле распростерлась тень Эммануэль. На секунду туника зацепилась за бедра, волны ткани сначала обняли ягодицы, затем щиколотки – скульпторы всегда изображали Венеру именно так. Эммануэль действительно словно явилась из античной мечты, знакомой каждому мужчине и воплотившейся столь невероятным образом.

Возможно, видение возникло лишь на миг, и достаточно было тряхнуть густыми волосами, подать грудь вперед и обнажить слишком тонкую для античности талию, чтобы мечта рассеялась, однако современное тело обладало своей грацией и своими силами. На самом деле, руки мужчин тянулись не к божественным изгибам тела, а к миражу, к бессмертной иллюзии, словно высеченной из камня. Конечно, грудь живой женщины привлекала сильнее, чем каменная грудь Афродиты Книдской, но никогда при виде реальной женщины мужчины не испытывали такого жгучего желания – следствие воображаемой любви, – как в гротах и храмах каменной богини, где мужчины до сих пор не могут глаз оторвать от статуи.

Не говоря ни слова, принц и Михаэль смотрели на то, как фантасмагория растворяется в бассейне. Вода расщепляла прекрасную иллюзию на фрагменты, и та исчезала. В конце концов, на поверхности осталась лишь темная шевелюра как напоминание о триере, исчезнувшей вместе с амфорами, чудесными девушками, их божественными танцами и мечтами об островах.

Михаэль разделся и присоединился к Эммануэль, резвящейся среди антигон и опавших благоухающих цветов жасмина. Молодые люди плавали в воде, цепляясь иногда о длинные стебли водорослей, ныряя под плоскими гигантскими листьями кувшинок, способными, казалось, выдержать вес человека. Принц ушел. Молодые люди прижались друг к другу. Эммануэль немного возбудилась, коснувшись длинного твердого члена, подобного флейте, поющей о сладострастии. Михаэль попытался заняться любовью в воде – довольно неловко, поскольку тела скользили, а молодой человек был слишком силен и тороплив. Ему, однако, удалось проникнуть в Эммануэль и вырвать у нее крик удовольствия и боли. Затем девушка попросила отпустить ее, чтобы она добралась до края бассейна. Взобравшись на ограду, она принялась ласкать молодого человека языком и пальцами, прижимать его член к своим бедрам, к животу, до тех пор, пока он не оказался в заветном местечке между грудями – словно в мягкой вагине девственницы. Вскоре густое семя обильно излилось в руки Эммануэль, которые она сложила в виде чаши. Девушка поднесла волшебную чашу ко рту, спросив у любовника:

– Хочешь?

Он, смеясь, покачал головой, однако прижал свою щеку к щеке Эммануэль, чтобы посмотреть, как она выпьет его эликсир желания. Темная грива Эммануэль легла на его плечи, и со стороны могло показаться, будто два тела имеют лишь одну голову.

Поскольку Эммануэль стало прохладно, Михаэль лег на нее, растянувшись по всей длине, и молодые люди принялись нашептывать друг другу слова любви. В небе, нависающем над любовниками, сиял Орион со своим туманным мечом и поясом из драгоценных камней. Эммануэль повторяет про себя каббалистическую формулу: Альнитак, Альнилам, Минтака…[20] Мысль теряется в грезах.

Придя в себя, Эммануэль чувствует боль и бессилие, не понимает, что делала в этом парке и почему на ней неподвижно распростерт голый мужчина, которого она никогда раньше не видела… Возможно, он мертв? По мере того как память стала возвращаться, паника отступила, но Эммануэль не хотела больше здесь оставаться. Она попросила Михаэля отвезти ее домой. Она устала и хотела проспать несколько дней напролет в собственной постели – как сурок.

Молодой человек, напротив, жаждал продолжения и хотел веселиться до утра. Эммануэль ощущала неловкость. Ей следовало найти Марио. Она надела платье; кожа за ночь стала немного сухой; прикосновение шелка было приятным. Эммануэль мечтала расчесать волосы, из которых выуживала мокрые лепестки и опавшие листья. Она помнила, что во дворце есть ванные комнаты, отделанные серебром и слоновой костью, где прислуживают девушки-подростки с глазами, полными восхищения и желания. Эммануэль отыскала одну из таких служанок и оставила кавалера за дверью ванной, наказав не ждать ее.

Эммануэль искупалась в горячей воде, вытерлась, напудрилась, надушилась, ей сделали массаж, ее расчесали, и девушка с удовольствием провела бы остаток ночи в ванной комнате, если бы принц, предупрежденный Михаэлем, не явился за ней.

– Многие переживают, что вас похитили, – сказал принц. – Не хотите положить конец этим слухам?

– Когда я сейчас проходила по дому, мне показалось, что страсти поутихли и народу осталось не так уж много. Все ушли спать!

– Рано или поздно на таких вечеринках все устают. Но разум способен оживить тело. Я собрал в одном приятном месте гетерию, для которой игрища сегодняшней ночи всего лишь прелюдия. Ведь и вы сами до теперешнего момента больше болтались без дела, не так ли?

– Кстати, – спросила Эммануэль, – кем был тот молодой человек, которому вы доверили меня в парке?

– Михаэль? Я думал, вы его знаете. Он морской атташе США.

Эммануэль и глазом не моргнула. Тем не менее у нее было чувство, будто ее ударили по лицу. Брат Би! Она занималась любовью с братом Би, ни о чем не подозревая! Как она могла быть такой непроницательной?! Тот же взгляд, те же губы, та же улыбка и волосы, отливающие медью, легкое высокомерие во взгляде! Манера говорить… Михаэль фактически ее двойник! А она не догадалась!

Эммануэль последовала за принцем, не замечая ничего вокруг себя, до двери из красного дерева, почти бордо, потертой, как палуба корабля, инкрустированной полосами железа, которые скрещиваются, образуя ромбы, или сходятся в форме замков со скользящей задвижкой, гвоздей, штырей, оков или каких-то символических фигур, которые сознание Эммануэль было не в состоянии расшифровывать.

Принц толкнул дверь, пропуская девушку перед собой. Она вздрогнула, потому что в помещении работал кондиционер, и воздух казался холодным даже в сравнении с ночным воздухом сада. Все вокруг окутал оранжевый пар. Эммануэль ощутила тяжелый пряный запах, четкий, но состоящий из нескольких компонентов: она почувствовала имбирь, возможно, шафран и еще какие-то травы и специи, но не цветы. Возможно, так пахло дерево, а не женские и мужские тела. Эммануэль казалось, что аромат распространяется вместе с волнами сумеречного света и пара, впитывается в кожу, словно пробует ее на вкус.

Сначала Эммануэль различила вытянутые лампы из плотного стекла на шестиугольной основе, они были замаскированы крохотными экранами из серебряных пластин, которые разлиновали ковры так, что можно было играть в классики или в лабиринт. На белом фоне ковров в тусклом свете пространство дополняли плоские широкие подушки разной толщины и разного размера, квадратные или прямоугольные (хоть бы одна овальная или круглая попалась!), покрытые желтым войлоком, сине-зеленым бархатом, гладким мехом, рыболовными сетями, почерневшими от краски каракатиц, или наволочкой из перьев – маорийские вожди облачались в подобные наряды.

Несмотря на то что глаза довольно быстро привыкли к полумраку – окрашенному и плотному, который то рассеивался, то сгущался, наверное, из-за воздействия потока воздуха, поступающего через открытую дверь – Эммануэль не могла толком все разглядеть. На подушках она заметила трех женщин моложе себя. Они лежали на спине, широко раскинув ноги, но не прикасаясь друг к другу. В одной из них Эммануэль узнала дочь принца. В области, освещенной лампами, сквозь клубы пара проступали фигуры мужчин – они наблюдали.

Эммануэль повернулась к хозяину. Ей хотелось услышать собственный голос. Она произнесла первое имя, пришедшее на ум, чтобы почувствовать себя увереннее в новой обстановке:

– Ариана… Она здесь?

– Вам бы хотелось, чтобы она была здесь? – спросил принц. – Я разыщу ее.

– Нет-нет, – поспешно сказала Эммануэль, словно осознала свою ошибку.

Затем, изображая непринужденность, спросила:

– Ариана хорошо повеселилась?

И тут же поняла, что употребила прошедшее время, будто праздник уже закончился.

– Думаю, этой ночью она имела больший успех, чем кто бы то ни было, – с улыбкой ответил принц.

«Почему это?» – возмутилась Эммануэль про себя, а вслух спросила:

– Больший, чем я?

Голос Эммануэль выдал задетую гордость и волнение.

Девушка, однако, попыталась изобразить игривый тон:

– Неужели Ариана здесь самая красивая?

– Нет, – ответил Ормеасена.

– Тогда в чем дело? Если я красивее, то имею право на большее число любовников. Я достойна большего, чем кто-то там еще!

Голос Эммануэль прозвучал триумфально. Из мрака выступил мужчина и взял девушку за кисти рук.

– Это нам решать! – заявил он.

Она узнала его и притихла. Это был моряк.

Эммануэль последовала за моряком – по мере ее движения туман рассеивался, и взору открывались тела – по большей части мужские. Одни выглядели совсем молодо, как мальчики, другие – словно англо-саксонские военные пилоты с редкими короткими волосами; третьи, загорелые, со смеющимися живыми глазами и чертами сибиряков, казались более зрелыми. Мужчины были очень разные.

Кто-то положил руки Эммануэль на плечи, и она опустилась на прохладную скользящую ткань. Девушку стали ощупывать десятки рук. Ей раздвинули ноги, и тут же, не раздевая Эммануэль, не целуя, не произнося ни слова, незнакомцы занялись ее вагиной. Эммануэль не осмеливалась шевельнуться, лечь на спину, хотя была готова к тому, что ею овладеют несколько человек сразу, и даже ждала, когда ее попросят открыть рот. Руки сновали между ног Эммануэль, делали больно, но девушка не жаловалась, терпела, пока ее грубо открывали и подробно, глубоко изучали. Она готовилась к большим испытаниям и была на них согласна. Внезапно она ощутила гордость и удовольствие, осознав, что уже не испытывает ни страха физической боли, ни ужаса унижения.

По приказу моряка все одновременно убрали руки от Эммануэль. Девушке казалось, что, отступив на несколько шагов, мужчины словно исчезли во мраке. Тьма, насыщенная ароматами, будто окружала Эммануэль магическим кольцом.

– Позовите Ариану, – произнес невидимый вожак, и кто-то вышел из комнаты.

В помещение ворвался теплый воздух, и Эммануэль поняла, что у нее еще есть возможность избежать плена, покинув это место. Она знала, что ее не будут удерживать силой. Выбор был за ней. Потому дверь оставалась открытой.

Эммануэль осталась. Не из уважения, лени или фатализма. А потому что ей так хотелось. Она ощущала это желание в горле, по обе стороны от гортани, словно чья-то нежная рука начинала сжимать Эммануэль изнутри. Язык становился горячим. Пульс учащался. Кровь приливала к вискам. Подобного желания Эммануэль никогда не испытывала. «Скорее бы уже! – втайне вздыхала она. – Они видят, что я готова. Понимают, что могут поступить с моим телом, как им вздумается».

– Чего бы вам хотелось? – услышала она голос вожака, и Эммануэль уловила в нем иронию.

То ли моряк неправильно истолковал улыбку Эммануэль, то ли из вежливости, но он спросил:

– Вы предпочитаете мужчину или женщину?

Прежде чем Эммануэль успела ответить, он произнес:

– Впрочем, это не имеет значения. На определенном уровне эротизма пол уже не имеет значения.

Затем командирским тоном добавил:

– Разденьтесь!

Эммануэль оперлась на левый локоть, откинулась назад и распахнула платье, обнажив лобок, на котором уже почти не осталось жемчужин. Девушка согнула правое колено, раздвинула ноги и пальцами грациозно приоткрыла половые губы.

– Вперед! – скомандовал офицер, обращаясь к мужчинам.

Сколько их могло быть? Эммануэль даже не представляла себе размеров комнаты. А если их сотня? В любом случае после такой бурной ночи наверняка не все из них в состоянии заниматься любовью.

Однако на самом деле Эммануэль беспокоилась о том, чтобы с ней занялись любовью как можно больше возбужденных мужчин. Она испытала некоторое облегчение, когда высокий обнаженный человек с курчавыми волосами и полными губами – наверняка негр – опустился перед ней на колени, отодвинул ее руку, прикрывающую вагину, наклонился и направил в ее ложе такой огромный напряженный член, о каком Эммануэль только мечтала. Впрочем, для первого раза девушка предпочла бы размер поменьше.

Эммануэль с честью перенесла испытанную боль и даже не пикнула, но по щекам покатились слезы девственницы. Массивный член погружался в девушку очень долго: Эммануэль и не подозревала о том, что она так глубока. Мужчина не сразу перешел к движениям вперед-назад, но великодушно подождал, пока Эммануэль привыкнет – мужчина ласкал ягодицы Эммануэль, ее живот и аккуратно поворачивался влево и вправо, словно растягивая внутренние мышцы вагины. Наконец, девушка стала горячей и влажной, обняла партнера за плечи и застонала.

Тогда любовник принялся резко и быстро насаживать девушку на свой могучий ствол. При каждом толчке Эммануэль громко кричала, но крики лишь раззадоривали и сильнее возбуждали мужчину, который начал рычать, подобно дикому зверю. Затем тяжелый поток густой спермы излился в Эммануэль и проник столь глубоко, что девушка почти ощутила вкус семени на языке. Кончив, зарывшись лицом в волосы Эммануэль, любовник, распростертый на груди своей жертвы, еще долго продолжал акт совокупления, его ягодицы подскакивали, будто под ударами невидимого хлыста, один спазм следовал за другим, и Эммануэль чувствовала вкус новой любви – терпкой, грубой, лакомой. Девушка целовала, покусывала шероховатую щеку, шептала что-то на ухо своему партнеру, стонала и рыдала, не в силах контролировать эмоции.

Мужчина долго выскабливал и буравил Эммануэль, упорно и жестоко, резко и быстро: дольше, чем кто-либо когда-либо, и ее наслаждение не могло сравниться ни с чем. В момент просветления между двумя оргазмами она подумала, что любовь – это всегда обещание чего-то большего. Если бы незнакомец не овладел ею, она бы, наверное, никогда не узнала о невероятном космическом удовольствии, которое может доставить мужчина.

«Я должна превзойти саму себя, – решила Эммануэль. – Этой ночью я это сделаю». Однако после последнего самого сильного оргазма, подобного грому и молнии, Эммануэль поняла, что больше не хочет заниматься любовью. Внезапно на смену ветру и огню пришло затишье, удивительная ясность ума и спокойствие души. Если во время совокупления Эммануэль испытывала удовольствие, то теперь в своем новом состоянии она чувствовала себя счастливой.

С рычанием любовник кончил в последний раз и замер, словно потерял сознание. Другие мужчины сняли его тело с Эммануэль и заняли его место. Но Эммануэль тут же потеряла сознание.

Придя в себя, девушка поинтересовалась, сколько у нее было любовников после негра:

– Мне нужно знать их количество, иначе все бессмысленно.

Пока бесконечные мужчины наслаждались телом Эммануэль, она открывала для себя новую форму познания эротизма: не через физический спазм, не через оргазм, а через осознание, завораживающее церебральное принятие эроса. На смену плотскому оргазму явился высший оргазм, оргазм духа, интеллекта. Отдаваться кому-то из удовольствия – ничто, настоящий эротизм – отдаваться велением воли. Эротизм начинается там, где кончается жажда удовольствия; величие эротизма, его значение скрыты там, где наслаждение не властно. Система координат красоты перевернута…

Теперь Эммануэль волновалась, что стала чересчур доступной. Ей хотелось, чтобы все смогли ею овладеть, но не потеряли при этом интереса, страсти. Мужчины должны были терпеливо ждать, не воспринимая готовность Эммануэль к любви как должное.

Эммануэль успокаивалась лишь тогда, как мужчина изливал в нее свой сок и освобождал место для следующего героя. Девушке нравилось наблюдать за тем, с какой аккуратностью мужчины слезают с нее и практически на коленях удаляются во тьму – казалось, в этой комнате все совершалось по законам горизонтали, вертикаль словно была запрещена: никто не вставал в полный рост. Эммануэль наслаждалась, созерцая копошащихся у нее в ногах самцов, которые сменяли друг друга, иногда наваливались на девушку всем телом, входили сразу, рывком, или медленно, помогая члену рукой.

Одни целовали ее, набирая нужную скорость, при которой член легко вонзался и выходил из плоти, доставляя максимальное удовольствие. Другие во время совокупления держали дистанцию, смотрели Эммануэль в лицо. Общаясь с каждым из партнеров, девушка на деле применяла знания, полученные от Жана, использовала техники и приемы, которые всегда радовали мужа – у незнакомцев они тоже имели успех. Когда партнеры рычали от удовольствия, Эммануэль с благодарностью и любовью вспоминала мужа, сделавшего из нее сексуального эксперта, каким она вовсе не была, отдавая ему свое лесбийское девство.

По всеобщему молчаливому соглашению – наверное, по приказу моряка – никто больше не приближался к Эммануэль. Впрочем, беспощадные объятия, которые раньше девушка сочла бы оскорблением, теперь соответствовали ее состоянию духа. Она хотела всем доставить наслаждение: превратить себя в инструмент любви для мужчин. Чтобы они восхваляли ее вагину, чтобы ликовали, проникая в нее, чтобы удовлетворяли свои эгоистические нужды не задумываясь. Теперь Эммануэль занималась любовью ради искусства. Она полностью раскрывалась, использовала все свои навыки и умения, проявляла изобретательность, чтобы утолить мужскую жажду, заставить мужчин распространять в городе слухи о том, что Эммануэль лучшая на свете любовница, послушная и услужливая, как проститутка, но вместе с тем искусная и непредсказуемая.

В определенный момент Эммануэль стало больно. Затем она перестала чувствовать и думать. Ее оставили в покое. И тут она поняла, что забыла сосчитать любовников.

Позже ее разбудил голос. В комнате стало еще холоднее, чем прежде: наверное, многие ушли.

Эммануэль понадобилось несколько секунд, чтобы понять, кто с ней разговаривает. Света хватало, но глаза после сна видели плохо. Сначала Эммануэль разглядела по обе стороны от себя ноги: и какие ноги! А над ногами – потрясающее сексуальное тело, молодое лицо, чувственные губы, густая шевелюра, лобок – чрезмерно выпуклый и словно подбитый мехом. Эммануэль уже видела его под купальником, который ничего толком не закрывал. Это была простая полоска хлопковой ткани, врезающаяся в вагину и эротично выставляющая напоказ половые губы. Даже откровенная нагота не выглядела бы столь сексуально. Эммануэль почти пожалела о том, что притягательного бикини больше нет. С другой стороны, девушка возбудилась при виде дерзкого лобка – если бы она слегка приподнялась, он оказался бы на уровне ее губ. Ах, нет! Лучше бы он сам опустился на ее лицо, чтобы она могла втянуть в себя, словно мякоть устрицы, содержимое прекрасной раковины любви.

Внезапно боль прошла, по телу пробежали мурашки. Загадочный орган незнакомки по-прежнему находился в отдалении.

– Я знаю вас, – наконец произнесла Эммануэль, словно для того, чтобы убедиться в реальности происходящего. – Я видела вас у бассейна. Но ваше имя мне неизвестно.

Затем Эммануэль добавила:

– Вы львенок.

– Меня зовут Мерве, – сказала девушка. – Римляне предпочитают называть меня Фьяммой[21], потому что я жгу их, словно пламя, или Ренатой[22], потому что я возрождаюсь из их пепла. Мой любовник называет меня Мара, как индийского демона. Но я также Майя. И Лилит.

– Здорово, наверное, иметь столько имен, – ответила несколько обескураженная Эммануэль.

– У меня есть и другие имена, но не для этой ночи. Именами, которые я упомянула, я предпочитаю называться, когда на мне нет одежды.

Сощурив глаза и оставаясь серьезной, она добавила:

– Разумеется, у меня есть и мужские имена для тех дней, когда я играю роль мальчика.

Эммануэль подняла брови. Затем решила принять ситуацию, как есть. В конце концов, наверное, нет ничего невозможного для столь странного существа. Эммануэль, однако, не удержалась от шутки:

– Надеюсь, вы не сбриваете волосы, когда превращаетесь в мужчину.

«Было бы печально, – подумала Эммануэль. – Эти великолепные джунгли куда гуще, чем у меня. Волосы такие пышные, такие золотые. Как настоящее китайское золото с алым отливом. Какая разница, мальчик или девочка? Я хочу ее».

Глазами Эммануэль пожирала вход в храм любви.

Странная девушка тоже изучала Эммануэль, критически оглядывая ее с головы до ног:

– Жаль, что вы не появились в Сиаме раньше. Я бы дорого вас продала!

Львенок подступил к Эммануэль ближе, словно давая понять – не все еще потеряно.

– Но ничего. Случай еще представится.

– Вы продаете женщин? – спросила Эммануэль.

Эммануэль не ждала ответа. Она думала о том, что львенок, должно быть, относится к породе существ, не ведающих ни добродетели, ни порока, ни виноватых, ни невинных, ни возраста – лицо выглядело лет на десять, груди – на двадцать, а волшебный орган, наверное, существовал вечно. Он мог бы принадлежать ангелу или дьяволу.

– Где Ариана? – поинтересовалась Эммануэль.

Мерве внимательно смотрела на губы Эммануэль.

– Пойдемте со мной в ванную комнату, – непринужденно бросила Мерве так, словно ее фраза не имела никого значения.

«Интересно – зачем?» – подумала Эммануэль. Она была уверена в том, что Мерве не станет заниматься с ней любовью, во всяком случае – не так, как это делают другие. От большинства женщин-львов можно ожидать чего угодно. Но чего на этот раз? Эммануэль смутно догадывалась. Она согласилась последовать за Мерве. Только бы подняться с пола…

Внезапно появились слуги с подносами яств и отвлекли Эммануэль от львенка. Создавалось впечатление, что во дворце Малигат только и делают, что любят и едят. Завидев еду и напитки, Эммануэль поняла, как сильно проголодалась.

Девушка не помнила, видела ли раньше своих сотрапезников, однако они показались ей красивыми. Все сидели на тех самых подушках, на которых еще недавно любили. Интересно – эти люди занимались с ней любовью? Эммануэль хотела спросить, но решила, что оставаться в неведении – более пикантно.

Настал час курения. Комната наполнилась новым ароматом и голубоватым дымом. Эммануэль не курила, однажды попробовав, она навсегда отказалась от этого занятия. Кто-то сказал:

– Воздух так нежен, что не дает умереть…[23]

Где она читала эти слова? Она не помнила. Больше она не хотела спать. Но усталость брала свое.

– Что вы намерены делать со своим мужем? – спросил молодой человек, расположившийся рядом с Эммануэль.

Она скорчила гримасу: вопрос был сложным.

– А вот и Ариана, – произнес чей-то голос.

Но дверь оставалась закрытой, Эммануэль не заметила ни малейшего движения и никого не увидела.

Она хотела пить.

– Возьмите, – сказал молодой человек, протянув девушке чашу.

Он поддерживал Эммануэль за плечи, пока она утоляла жажду. Затем вздохнул:

– Я бы занялся с вами любовью еще. Но, к сожалению, у меня не осталось больше сил!

«У меня тоже, – подумала Эммануэль. – В конце концов, невозможно все время заниматься любовью». Девушка оглядывает свое тело: странно – оказаться обнаженной в толпе других обнаженных тел – на пиру, на празднике любви. А где же туника? Значит, Эммануэль все-таки раздели. Ее ноги по-прежнему раздвинуты, она торопливо сдвигает их. «Половые органы, которые никто не ласкает, выглядят смешно», – думает девушка. Сейчас ей вовсе не хочется ласк. Который может быть час? Как бы одеться? Эммануэль чувствует себя растерянной. Как же она доберется домой?

– Не знаю, что я скажу Жану.

Молодой человек кивнул, понимая, что Эммануэль в сложном положении. Затем предложил:

– Подарите ему Мару!

«Видимо, это ее любовник», – отмечает Эммануэль про себя.

– Вам надо жить втроем, – с убежденным видом продолжает молодой человек. – Втроем вам будет очень хорошо. Вне всяких сомнений.

«Почему именно Мара – или Рената, или Фьямма, как бы ее ни звали? – хотела спросить Эммануэль. – Почему не Ариана или Мари-Анн? Или другая женщина? Например, Анна Мария вполне бы подошла». Но Эммануэль не хочет смущать молодого человека, ведь он уверен в том, что ни одна женщина в мире не сравнится с его любовницей.

– Да, – говорит Эммануэль. – Хорошая идея.

– Не стоит терять время, – волнуется собеседник. – Вы с Жаном упускаете массу возможностей. Это просто смешно!

«Каких возможностей? – недоумевает Эммануэль, не особенно интересуясь соображениями молодого человека. И какая комбинация лучше: две женщины и мужчина или женщина и двое мужчин? Последнее сочетание привлекает девушку больше. Вторым мужчиной мог бы стать, например, Кристофер. Или Марио. Нет, не Марио. И не Кристофер.

– Что вы думаете о возможных конфигурациях? Что лучше? Две женщины и один мужчина или двое мужчин и женщина? – спросила Эммануэль, вынырнув из пятиминутной полудремы.

– Мне кажется, две женщины – это логично. Учитывая, что вы лесбиянка. В любом случае – главное начать. Тем или иным способом. Разница невелика. Я отправлю вам свою книгу.

– Книгу о жизни втроем?

– В том числе.

– Надо почитать, а то я пока что плохо себе представляю, как все организовать. Должно быть, это нелегко. Как танец втроем.

– Примерно так.

Эммануэль не скрывала своего удивления: партнер спокойно рассуждал о том, о чем многие заикнуться не смеют. Он продолжил:

– Втроем жить сложнее, чем танцевать. К счастью! Если бы все получалось по мановению волшебной палочки, было бы хуже, разве нет? Легкие пути не для нас.

«Да, мы делаем это не ради развлечения, – подумала Эммануэль. – Мы пытаемся дать шанс будущим поколениям. Мы не опровергаем нравственность, не отвергаем ее, но создаем новую мораль. Когда мчишься в космосе к новой звезде, мораль Галахада[24] уже не работает. Чтобы посадить дерево и построить дом, достаточно осознания существующих моральных устоев, но для того чтобы исследовать Бетельгейзе[25] – нужны новые законы жизни. Надо же, я играю в Марио», – подловила себя Эммануэль.

– Вряд ли мы сами особенно изменимся, – произнесла она. – Но если мы хотим дать шанс нашим детям, стоит постараться.

Молодой человек покачал головой и со всей серьезностью произнес:

– Будьте осторожны, вы сентиментальная женщина.

– Это я-то? – возмущенно вскричала Эммануэль.

– Да все вокруг. Мы умны, но наши чувства не соответствуют нашим знаниям. Мы думаем, как Эйнштейн, и любим, как Поль и Виржини[26].

Она пожала плечами:

– Законы Эйнштейна не применимы к любви. И никогда не будут применимы. Любовь – не природа.

– Правильно! – согласился молодой человек. – Очень правильно! И с этим связаны все неприятности. Люди любят очень глупо. Вот в чем их трагедия. Наш разум происходит из высшего разума, который мы пока не в силах познать. А любовь мы изобрели сами. Неудивительно, что в ней присутствуют изъяны.

– Вселенная всего лишь гладкий, холодный отрезок перкаля. Человек сделал на нем складки, чтобы украсить. По крайней мере, человек хочет в это верить. На самом деле, складки нужны ему в качестве ориентиров.

– Со временем складки исчезнут. Вернитесь в нашу жизнь спустя тысячелетия и убедитесь сами.

– Может быть, любовь и правда исчезнет. Но ее след останется, – настаивает Эммануэль.

Молодой человек одним залпом выпил содержимое высокого стакана и резко изменил тон и тему разговора:

– Спать с таким количеством народу, устраивать ночные оргии – это пшик, ерунда, фантазия. Вы здесь просто отдыхаете. Каникулы себе организовали. Выбрались из рутины, сбежали от законов морали, а вовсе не изобрели новые.

– Вы ошибаетесь: эту ночь я провела именно так, потому что считаю, что это правильно.

– «В чистоте все чисто, и нет ничего нечистого самого по себе», – сказал святой Павел, но не забудем о том, что: «Все мне позволительно, но не все полезно»[27]. Если хотите изменить мир, не думайте, что достаточно прийти на праздник. Начните с себя самой – соблюдайте законы своей морали каждый день, а не только по воскресеньям. Ваше поведение будет что-то значить, когда каждая ваша ночь станет такой, как сегодняшняя. Тогда вы докажете, что вы и вправду на верном пути. А если днем вы соблюдаете всеобщие правила и только иногда по ночам превращаетесь в суккуба, то это просто несерьезно. Вот когда мне скажут, что вы женили Жана на Маре, я буду впечатлен. Или если вы научите своего мужа делиться вами с друзьями после ужина. Не потихоньку, не по секрету, а на виду у всего города, так, чтобы все об этом знали. И не по праздникам, а каждую ночь.

Он устало махнул рукой, мол, последний рывок, и все:

– Распутство, измена, либертинаж меня не интересуют, если все это превращается в проделки, в тайные игры, в мелкие пороки. Если хотите, чтобы я вам поверил, покажите всем – открыто и дерзко, с гордостью – что вы отстаиваете свои взгляды, что вы хотите быть обнаженной, потому что это красиво, и считаете сексуальное наслаждение добродетелью. Проявите смелость, расскажите о своих убеждениях искренне, обратитесь к людям с посланием! Не соглашайтесь на роль ветреной жены при одураченном муже: заявите, что способны любить множество мужчин! Будьте любовницей мужчинам всего мира. И пускай робость иных кавалеров только поддерживает вашу репутацию. Может, и они когда-нибудь станут вашими партнерами. Никого не списывайте со счетов. Может, однажды вы будете держать в руках возбужденные члены робких поклонников и превратите мальчиков в настоящих мужчин. А впрочем, остерегайтесь магии своих рук и своего тела – магия затмевает разум. Действуйте, придерживаясь теорий и методик, продиктованных разумом. Позвольте своим современникам наблюдать за тем, как вы живете и размышляете. Успех ваших экспериментов, проверенных временем (все научные эксперименты должны выдерживать испытание временем), убедит окружающих в том, что любовные сообщества, оргии, множественные половые контакты, переживание все новых и новых страстей, каждая из которых уникальна, – не распутство, а естественная необходимость для тех, кто хочет повзрослеть. Детство кончилось: хватит играть в обманутых мужей и жен, в разбитые сердца, в верность до гроба – это все классики и салочки. Хватит слез, самоубийств и трагедий. Мы должны жить как люди, способные на все, люди, для которых прошло время порки и запретов.

Молодой человек умолк. Эммануэль встает, размышляя о том, где искать Мерве. В конце концов девушка утыкается в меховую обивку двери. Эммануэль еще не планировала уходить, но раз уж дверь здесь… Эммануэль идет по пустынной галерее. Жарко. Впереди комната, из которой доносятся голоса. А вот и Марио! Эммануэль радостно вскрикивает. Марио, впрочем, ее не слышит, слишком увлеченный каким-то ганимедом.

Эммануэль видит Марио со спины. Тихо подкрадывается сзади, едва удерживаясь от смеха. Перед Марио чье-то обнаженное тело. Эммануэль узнает Би.

Сердце словно перестает биться. Целомудренная Би! Марио по самые яйца вошел в девушку, которую Эммануэль не смогла удержать! Слезы застилают взор. Эммануэль сжимает губы, выбегает из комнаты, несется неведомо куда, спасается, спотыкается, задыхается, плутает в вестибюлях и галереях, где ничего не узнает.

Вдруг видит в толпе Ариану. Эммануэль падает перед ней на колени, обнимает ее.

– Уведи меня отсюда! Я больше не могу здесь оставаться! Уведи меня!

– Что с тобой, моя рыбка? Тебя кто-то обидел? – смеется Ариана.

– Нет. Ничего. Ничего. Я просто хочу домой.

– Домой? Но там никого нет. Что ты будешь делать одна?

– Тогда забери меня к себе.

– Ты и правда этого хочешь?

– Да.

– И ты останешься у меня?

– Да, да!

– И отдашься мне?

– Обещаю.

– Просто так?

– Ты же видишь – у меня есть только ты!

Ариана целует Эммануэль.

– Идем.

Эммануэль поправляет спутанные волосы.

– Я сделаю все, что ты захочешь.

Подруга ведет Эммануэль за руку – вдоль лужайки и залитых лунным светом мраморных плит у бассейна.

– Я совсем голая, – жалуется Эммануэль детским голосом.

– И что страшного?

В машине девушки молчат. Голова Эммануэль лежит на плече Арианы. Встает солнце, и уличные фонари гаснут.

Автобусы сигналят, а продавцы фруктов подзывают покупателей громкими выкриками. На перекрестках, когда машины останавливаются на светофорах, парни вывешиваются из окон и таращат глаза – изумленно и тревожно – на голую девушку в черном кожаном кресле.

Привратник открывает ворота посольства. Перед старым фасадом шумит река, свистят лодочники. Девушки поднимаются по лестнице в комнату Арианы, где витает аромат папоротника. Эммануэль падает на кровать, прижимает колени и руки к груди. Голос Арианы доносится до нее словно во сне.

Графиня снимает кимоно, которое надела, покидая Малигат, и проскальзывает в соседнюю комнату.

– Иди посмотри, – шепотом произносит кому-то Ариана, приложив палец к губам.

Муж поднимается и следует за графиней.

– Только взгляни на нее, – Ариана указывает на Эммануэль и благостно улыбается. – Она моя. Но я тебе ее одолжу.

Ариана делает мужу знак, чтобы он удалился, ложится рядом с Эммануэль, обнимает ее и засыпает.

6

Счастье Арианы

Хотел бы иметь я в доме моем

Жену, наделенную трезвым умом…[28]

Гийом Аполлинер. «Бестиарий, или Кортеж Орфея»

Таинство брака проверяется его осквернением.

Пьер Клоссовски. «Суфлер, или Театр общества»

Живя с Арианой, не замечаешь ни дней, ни ночей. Как давно Эммануэль у нее? Вернулся ли ее муж? Эммануэль потеряла точки отсчета.

– Я буду следить за тем, чтобы ты ласкала себя постоянно, и если только замечу, что ты этого не делаешь, тут же отшлепаю, – предупредила Ариана.

Ариана держит слово и ведет строгий учет – считает часы наслаждения. Если Эммануэль слишком много времени тратит на сон, на еду или на прихорашивания, подруга ее наказывает. Эммануэль привыкает проводить дни напролет в постели. Сексуальная жизнь обретает новый ритм и становится невероятно насыщенной.

– Будь ненасытной! – повторяет повелительница, и Эммануэль радостно выполняет приказ.

Ариана восхваляет аутоэрастию. Это любимая тема всех ее рассуждений.

– Ни природе, ни мегаполису аутоэрастия не нужна, – говорит Ариана. – По крайней мере, не больше, чем хороший игрок в кегли… Заниматься любовью столь же необходимо, сколь есть и дышать, мастурбировать – такое же занятие, как думать, рисовать странные фигуры на холсте или сочинять мелодии для флейты… Если хочешь знать мое мнение, мастурбация – это поэзия!

Она продолжает:

– Если тебе наскучит сама любовь, я это как-нибудь перенесу, но если ты прекратишь мастурбировать, я подумаю: лучше бы ты просто умерла.

И еще:

– Когда встречаешь девушку, прежде чем составить о ней мнение, спроси, сколько раз в день она мастурбирует. И если окажется, что она мастурбирует меньше, чем ты, брось ее.

Или:

– Ты понимаешь, что люди женятся, даже не удостоверившись в том, что каждый из них мастурбирует. Какая после этого в браке может быть любовь?

И Ариана замечает:

– Иногда, конечно, мужчины женятся на женщинах, которым не нравятся другие женщины… В мире встречаются разные извращения!

Ариана заставляет свою «заключенную» мастурбировать до обморока. Тогда повелительница ложится на неподвижное тело Эммануэль, трется о ее ноги, о ее живот, о ее груди, о ее лицо и кончает.

А иногда Ариана ложится на спину, кладет руки под голову, и Эммануэль вылизывает ее вагину. Твердый прекрасный клитор Арианы четко выделяется на фоне половых губ, его можно сосать, как пенис. Эммануэль не выпускает его изо рта часами.

Когда Ариана устает, она зовет Жильбера:

– Твоя очередь, – говорит она.

Жильбер наполняет рот Эммануэль спермой – два, три, четыре раза в день. Он занимается любовью только с ней. Если Жильбер кончает Эммануэль во влагалище, то Ариана впивается в чудесный орган подруги губами и выпивает любовный сок, льющийся через край.

– Тебе не кажется, что Эммануэль была бы для тебя идеальной женой? – спрашивает Ариана однажды. – Да и для твоих друзей она просто находка: они могли бы наслаждаться ею сколько угодно.

Но, оставшись с подругой наедине, Ариана заявляет:

– Одного мужа тебе мало.

– Ну… а ты? – удивляется Эммануэль.

– Я люблю делиться своими мужьями.

– Твоими мужьями? У тебя их несколько?

Прекрасная графиня смеется:

– Я говорю о своих будущих мужьях.

Эммануэль вдруг задумывается:

– Жильбер тебе больше не нравится?

– С чего ты взяла?

– Ты ведь мне его постоянно отдаешь.

– Если бы он мне не нравился, я бы тебе его не дарила.

– То есть тебе просто доставляет удовольствие делиться им?

– Не совсем. Я предпочитаю не давать точных формулировок и не строить планов. Пусть будет, как будет. Спонтанность всегда хороша.

– То есть получается так: если ты сохранишь мужа, это будет хорошо, но если потеряешь, то это будет тоже хорошо?

– Точно.

– Значит, ты его не любишь.

– Неужели? – произносит Ариана с такой интонацией, что Эммануэль чувствует себя пристыженной.

– Ариана, ведь ты пробуешь все ради того, чтобы просто попробовать, не так ли? Ради новых ощущений?

– Разве это не свидетельствует о моем интеллекте?

– И ничто не кажется тебе дурным?

– Кажется. Все, что исключает, отбирает, запрещает – все это дурно. И все, кто не хочет учиться. Все эти люди, живущие как насекомые, – в своей скорлупе и со своей ограниченной добродетелью, удовлетворенные своим узким кругом общения, не вникающие ни во что, кроме своих мелких делишек, кричащие о том, что «это они делать не станут, так как это им не нравится»… Спросите их: а почему вам это не нравится? И окажется, что они даже не пробовали того, о чем говорят. Никогда! Это почти как ненавидеть марсиан. Упиваться своим неведением и своей посредственностью, не иметь любопытства, быть закрытым для экспериментов и опытов – вот что я считаю дурным тоном и безнравственностью.

– Но ведь можно что-то попробовать и не полюбить?

– Если человек правильно устроен, у него есть шанс полюбить все.

– Но ведь и то, что нравится, утомляет.

– Не утомляет, если человек умеет обновляться. Мы говорим: «В такой-то день мною овладел такой-то! Как же он хорош в постели!» Потому что любовь всегда прекрасна, если занимаешься ею с новым партнером.

– Тогда зачем выходить замуж?

– Потому что замужество тоже надо познать. Ты же не думаешь, что брак – это тюрьма? Напротив, брак дает еще большую свободу. Умная девушка знает, что после свадьбы у нее будет больше любовников, чем до него. Разве это не причина для замужества?

– Было бы еще лучше, если бы мужья всегда на это соглашались. Но если женщины и выходят замуж, чтобы спать со многими мужчинами, то мужчины женятся, чтобы их жены спали только с ними.

– Поэтому женщины должны воспитывать своих мужей, а не жаловаться!

– Но они могут их потерять…

– Возможно. Но это лучше, чем отступать.

– Но ведь твой муж разделяет твою идеологию, так почему ты хочешь с ним расстаться?

– Кто тебе это сказал?

– Ты хочешь, чтобы он женился на мне!

– И как это связано с расставанием со мной?

– Ведь он тогда не будет больше твоим мужем! Разве ты не говорила, что любые лишения плохи?

– Но разве я говорю о том, что мы с ним лишимся друг друга? У Жильбера может быть другая женщина, физически мы можем быть на какое-то время разлучены, но я всегда буду жить ради него.

– Даже если снова выйдешь замуж?

– Разве я тогда перестану быть Арианой? Я просто буду любить еще одного мужчину.

– И все же!

– Каждая любовь занимает в сердце свое место. Ни одна никогда не заменяет другую. Ни одна не мешает человеку найти место для другой.

– Если у Жильбера будет новая жена, а у тебя новый муж, что у вас останется общего?

– Любовь, представь себе!

Эммануэль чувствует себя растерянной. Ариана объясняет:

– Мы с Жильбером любим одинаково, не такой любовью, которая предполагает, ну знаешь: «глаза в глаза» и «рука в руке» до гроба. Для каждого из нас радость, если другой проживает жизнь на полную катушку.

– Но разве не прекрасно жить с тем, кого любишь?

– Прекрасно. А я и не отрицала этого.

– Разве что чуть-чуть.

– Не думаю. Я уверена в том, что жизнь – это взаимодействие, обмен, и это добродетель. Я не страдаю из-за того, что жизнь переменчива. Неизвестность – плата за счастье жизни, разве нет? Вот я и живу. Вот и рискую. Но если ты определила свои цели, если нашла свой способ жить, если заботишься лишь о том, чтобы не сойти с проторенной дорожки, не сбиться с пути, если твои мечты сформулированы, тогда ты имеешь право на стабильность, приличествующую твоему возрасту: ты имеешь право на почетное место среди черепов и костей, уверенных в своем будущем и бесстрашно покоящихся в склепе постоянства.

Ариана де Сайн улыбнулась своим предкам-моралистам:

– Конечно, я буду рада, если Жильбер останется моим мужем, но я также буду счастлива, если каждый из нас найдет в себе силы для новых приключений. Перемены – это не потери. Меня пугают люди, которых страшат перемены. Лишь одно обстоятельство может погубить нашу с Жильбером любовь.

Ариана задумчиво посмотрела на гостью:

– Если Жильбер умрет, я покончу с собой. Ты не знаешь, что такое любовь.

– Может быть, – соглашается Эммануэль. – Может, пока и не знаю. Но я учусь.

* * *

Как-то раз Эммануэль принялась вспоминать загадочный Малигат.

– А кто та девушка с львиной гривой?

– Командорша нашего ордена.

– Видимо, она стала членом ордена совсем малышкой.

– Да, ее заслуги были замечены рано.

– Я бы хотела узнать ее.

– Если хочешь, познакомлю.

– Мы уже познакомились, но дальше знакомства наше общение не зашло.

– А куда бы ты хотела, чтобы все зашло?

– Отличный вопрос!

– Не спали крылья, мой ангел!

– Надо же: теперь ты осторожна. Ты ведь сама говорила, что все надо попробовать!

– Я не знаю, к чему ты стремишься.

– Лучше скажи, какие опасности меня подстерегают.

– Иногда, наслаждаясь, можно умереть.

– О чем ты? О запрещенных наркотиках?

– Не о тех, которые ты имеешь в виду. Но достаточно вопросов.

– И все же… Ты пробовала?

– Я уже сказала тебе, что не буду отвечать.

– Мне все-таки хотелось бы встретиться с Мерве.

– А с чего ты взяла, что она тебя захочет, позволь поинтересоваться?

– Я думала, моего желания достаточно!

Ариана удовлетворенно улыбается.

– Скажи мне правду: тебе действительно женщины нравятся больше, чем мужчины? – спрашивает Ариана.

Эммануэль морщит лоб, колеблется:

– Честно говоря, я не знаю. Я обожаю смотреть на женщин, трогать их грудь, чувствовать языком их язык, заниматься с ними любовью. Мне нравится своими бедрами касаться их ягодиц. Мне нравится вкус клитора…

Секунду Эммануэль размышляет, затем задумчиво произносит:

– Но сперма мне, конечно, тоже нравится. И ощущение члена внутри меня.

– Ну, женщины тоже могут проникать друг в друга.

– Это не то же самое.

– Иногда это может быть еще и лучше.

– Все зависит от проникающего предмета.

– Подумай: я могу позвать мужчину или ты можешь довериться мне.

– Ну, доверюсь тебе, пожалуй, – соглашается Эммануэль.

Ариана наклоняет голову и целует девушку.

– В качестве вознаграждения дам тебе потом испить спермы Жильбера.

Ариана уходит, затем приносит круглую шкатулку из флорентийской кожи со старинной позолотой и размером примерно с коробку для шляп. Шкатулка кажется тяжелой. Ариана опускает ее на кровать.

– Попробуй открыть.

Эммануэль ищет защелку или замочную скважину, но не находит.

– Это секретная шкатулка, – констатирует девушка.

Ариана ликует, просовывает ноготь в паз, крышка щелкает и открывается. Эммануэль хлопает в ладоши.

– Ну и коллекция! – восторгается Эммануэль, прыгая по пружинному матрасу на коленках.

В шкатулке – разноцветная, разнокалиберная, невероятная, неожиданная коллекция фаллосов.

Некоторые напоминают змей, иные – словно большие сморчки. Одни – прямые с толстенькой головкой, обращенной к небу, другие слегка изогнутые, какие-то восточные, смуглые. Длинные и короткие, толстые и тонкие, гладкие и шероховатые… Основание каждого члена скрыто бархатным чехлом, узким или вздутым.

Хозяйка горделиво извлекает из ларчика одну игрушку за другой. Они эластичны, словно покрыты настоящей кожей, те, что из пенистой резины – очень нежные на ощупь. Размеры на любой вкус – от зубочистки до дубины; некоторые головки отделаны специальным каучуком – если на них нажать, они увеличиваются в объеме вдвое. Еще есть керамические и фарфоровые члены, украшенные рисунками, они, как детские пистолетики, даже могут стрелять водой (или взбитыми сливками). Деревянные члены, расписные или отполированные, напоминают Эммануэль о храме, куда ее водил Марио однажды ночью, о смущении и одновременно об экзальтации и восхищении собственной дерзостью. Какой рывок Эммануэль сделала с тех пор!

Девушка взвешивает в ладони эбеновый фаллоимитатор с рельефными венками, черными и узловатыми, будто корни баньяна. Остальные члены, чьи головки или стволы покрыты жесткими волосами, бородавками или обтянуты нейлоном, Эммануэль не интересуют. С другой стороны, олисбос, изготовленный из желтоватой слоновой кости, с шелковистой головкой, привлекает девушку до невозможности. Она влюбиться в него готова! Как прекрасно было бы иметь у себя дома такой набор драгоценных игрушек, искусно повторяющих оригинал. На ощупь фаллосы прохладные. Эммануэль взволнована, она не прочь испытать какой-нибудь соблазнительный предмет на себе.

Однако у Арианы другие планы:

– Оставь этот натюрморт, – говорит хозяйка. – Лучше скажи, что ты думаешь об этом?

Она показывает гостье фаллос из белой слоновой кости, более новый, в отличие от предыдущего, и весьма оригинальный по форме. Вместо того чтобы имитировать реальность, талантливый художник в поисках инноваций сотворил нечто вроде короткого пузатого банана, округлого с обеих сторон. Эммануэль размышляет о том, как такой предмет удержать – ведь он выскользнет из ладони и навеки пропадет во влагалище!

– В том-то и весь смысл, – объясняет Ариана. – Этим предметом пользуются не как членом любовника – туда-сюда. Его вводят во влагалище и там оставляют. Рекомендуется ходить с ним на прогулки или качаться в кресле-качалке.

– Зачем в кресле-качалке?

– Потому что этот чудесный предмет содержит ртуть, которая циркулирует совершенно свободно, разделяется, соединяется, ударяется о внутренние препятствия, возбуждает – и так до бесконечности. Ты себе не представляешь, какие чувства будит эта игрушка.

– Я узнаю это немедленно!

– Подожди. Посмотри сначала на этот.

Новый предмет на вид абсолютно обыкновенный. Он сделан из сверкающего металла, не слишком красивого; форма традиционная, размер средний. Вес, однако, интригует Эммануэль. Как и провод со штепселем, закрепленный у основания фаллоса.

– А это электрический возлюбленный? – спрашивает Эммануэль.

– Это вибромассажер. Он способен возбуждать периферические зоны, те самые, которые дают очень сильные оргазмы. Помнишь, однажды утром я водила тебя принимать ванны, и ты пришла в восторг, испытав именно такой оргазм?

– Да, это полезная вещица.

– Неплохая. Но есть и лучше. Держи.

Ариана извлекает из футляра другой механизм. Он выглядит настолько настоящим, что у Эммануэль подступает тошнота к горлу: уж не живого ли мужчину лишили достоинства? И дело не только в гибкости, в подвижности, в структуре – морщинках и кожных складочках – но еще и в температуре человеческого тела. Дотронуться страшно. Эммануэль совершает над собой усилие и сжимает фаллос в руке: он тут же твердеет, раздувается, растет, симулирует эрекцию, Эммануэль испуганно вскрикивает! Выпускает игрушку из рук: фаллос падает на кровать – слава богу, она мягкая…

– Это ужасно! – восклицает Эммануэль. – Должно быть, ты одолжила эту штуковину у самого дьявола!

Ариана смеется, глядя на подругу несколько презрительно.

– Не думала, что ты так впечатлительна.

Ариана берет фаллос в руки и нежно его поглаживает, он тут же напрягается, краснеет, начинает пульсировать; головка так увеличена, кожа так натянута – кажется, член вот-вот взорвется. По крайней мере, размеры его теперь уж точно пугают. Побагровевшие яички подрагивают.

– Видишь? Так он ведет себя внутри женщины. И тебе самой ничего не надо делать. Можешь лежать как труп, он сам доведет тебя до оргазма: он сокращается, растет, уменьшается, становится короче и тоньше, снова раздувается, замирает, становится твердым, как сухожилие, меняет температуру и скорость движений, изменяет форму, и если всего этого мало, он еще посылает специальные волны, которые заставляют женщину содрогаться от сладострастия. После того как ты опробуешь эту штуковину, любой мужчина покажется тебе неумехой.

Эммануэль, однако, это не убеждает. Она смотрит на уродца с недоверием.

– В общем, эякуляция происходит лишь тогда, когда ты готова, – подытоживает Ариана.

– Ты меня за идиотку принимаешь?

– Попробуй сама, если не веришь.

Эммануэль совершенно не хочется. Игрушка ее пугает.

– А что там внутри?

– Электронная система с батарейками, транзисторами, специальными программами. Никакой загадки тут нет.

– Возможно, но на мой вкус уж слишком технологично, – говорит Эммануэль. – Мне не нужен такой сложный механизм, чтобы получить удовольствие.

– Я знаю, но что плохого в том, чтобы немного поэкспериментировать?

Ариана секунду размышляет, затем произносит:

– В том, что касается эротики, избыток возможностей лучше, чем недостаток.

Эммануэль хмурится – Ариана смеется.

– Посмотрела бы я на тебя, если бы ты увидела по-настоящему сложные совершенные устройства. У одних моих знакомых – целая коллекция. Но, я так поняла, ты – противник прогресса.

Почуяв провокацию, Эммануэль, однако, не произносит ни слова.

Ариана пытается растормошить подругу:

– Не хочешь узнать, о чем я говорю?

Любопытство берет верх над сопротивлением Эммануэль. Хозяйка дома чувствует, что может ставить подруге условия:

– Что ты мне дашь в обмен на мою историю?

– Отброшу остатки своего целомудрия.

– Надень вечером на теннис свою коротенькую юбочку в складку. Ту, что едва попу прикрывает. И не надевай трусики. Ветер будет приподнимать юбочку, а твои прыжки на корте усилят эффект.

– Для кого все это?

– Для Каминада. Он тебя еще не видел – пусть полюбуется.

– Ты мне о нем никогда не говорила.

– Мне о нем нечего сказать. Он для меня – человек-вопрос.

– Он стар или молод?

– Твоего возраста.

– Ему повезло!

– Странно, что ты не вышла замуж за подростка. У меня сложилось впечатление, что тебя привлекает невинность.

– Мне нужны были люди старшего возраста, чтобы у них учиться. Тебе не кажется, что я скоро сама смогу кого угодно обучить?

– Так и представляю себе колонны маленьких мальчиков, которые падают в обморок при виде твоих голых ножек.

– Ты бы помогла мне привить им вкус к жизни. Мы с тобой делили бы часы занятий.

– Начни свою педагогическую практику с моего Каминада.

– С каким предметом у него хуже всего?

– С удовлетворением. Что ты станешь делать, оказавшись перед классом? Как поможешь мальчикам в борьбе с фрустрацией? Как осуществишь их подсознательные желания? А то ведь они превратятся в недовольных жизнью мужчин, которых мы наблюдаем ежедневно.

– Я научу мальчишек мечтать и займусь реализацией их фантазий.

– Заставь их ни в чем себе не отказывать! Построй новый мир!

– Ты мне сегодня заявила, что электронные игрушки справляются с любовью лучше живых мужчин.

– Да, иногда они справляются лучше, но никакие роботы никогда не заменят человека.

– Тогда зачем они вообще нужны?

– Они скрашивают нам ожидание.

– А мы ждем, что мужчины станут справляться не хуже электронных фаллосов?

– Не будем столь требовательны. Надо просто, чтобы мальчики стали настоящими мужчинами.

Ариана удобно устраивается, голову кладет в пах Эммануэль, одной рукой ласкает грудь подруги, теребит сосок, другой – очень нежно поглаживает собственную грудь.

– Представь себя сначала стеной из стали, холодной, как скала, испещренной стрелочными индикаторами, рычагами, выключателями и прочими механизмами управления. А три другие стены обиты шелком – тут лиловым, там – сливового оттенка, потому что кабинок несколько: одной мало, учитывая число клиентов. Кабинки небольшие, по два метра в длину и по полтора метра в ширину, но вполне высокие, чтобы можно было поместиться в полный рост. И конечно же, никаких окон. Свет идет от ламп, спрятанных у верхнего края стены, свет везде одинаковый: довольно яркий и холодный. Воздух свежий – от кондиционера. Музыка почти не слышна, но сеет скорее тревогу, нежели спокойствие. Все это должно напоминать лабораторию или клинику, очень современную, безымянную, безупречную, а отнюдь не будуар. Тем более что никакая мебель не предполагается. Ни стулья, ни кровати.

Ариана дает себе несколько секунд, чтобы в полноте ощутить ласку от собственных пальцев, томно вздыхает, затем продолжает:

– Ложиться надо прямо на пол, это очевидно – достаточно на него взглянуть: он тоже из шелка, но из более изысканного, более мягкого, чем тот, что на стенах. Кроме того, под шелком скрывается целый слой пуха, как для одеял, и эластичный губчатый материал, как для матрасов, так что ложе получается шикарное. Если человек завсегдатай, то дверь, покрытая гобеленом, за ним захлопывается, и он остается перед панелью управления один; если же человек новичок, то с ним остается ассистент или ассистентка (или оба), чтобы объяснить принцип работы аппарата. Ассистенты объясняют, какая кнопка за что отвечает, какой рычаг надо опускать или поднимать, как функционируют стрелки, цветовые указатели. Самостоятельно разобраться в этом невозможно. Если бы ты, Эммануэль, оказалась там, то сразу занялась бы любовью с ассистентом и забыла бы обо всех механизмах. Ты бы напрасно заплатила за вход. Но представим себе, что речь идет о ком-то менее импульсивном и более рассудительном…

– О тебе, например.

– Например. Дав ассистенту высказаться и удерживая в памяти лишь общие слова, я бы отпустила его, легла бы на пол и раздвинула бы ноги, коснувшись ими холодного металла. В этот момент я бы осознала, что потолок, о существовании которого я и не подозревала, движется, на нем появляются фигуры, чьи-то руки жестикулируют, цвета меняются, и внезапно начинают разыгрываться невероятные эротические сцены всех времен и народов: старцы лишают невинности маленьких девочек; мальчишки занимаются любовью друг с другом; пятеро дикарей одновременно наслаждаются пленницей, используя все ее ненаглядные дырочки, а затем вместе со съестными припасами перекладывают ее на стол; нимфы совокупляются с кентаврами и с лебедями, а современные девушки развратничают с маленькими ослами и большими собаками. Одного только подобного эротического зрелища хватило бы, чтобы взбудоражить плоть, но вдруг я нащупываю под ногами широкие педали с поверхностью нежной, как лепесток цветка. Я нажимаю на педали, на одну, затем на другую, аккуратненько, и тут прямо из стены появляются, по очереди или одновременно (смотря, насколько умело я буду пользоваться педалями) кольчатые руки, похожие на шланги от душа или на жутких хромированных змей. Вместо ладони каждая рука завершается потрясающим членом. Ни один из членов, конечно, не похож на другой – в арсенале представлены мягкие, будто сделанные из детской плоти, твердые, словно дерево, нежно-зеленые, словно прерии, и прочие – напряженные, расслабленные, ликующие…

– Мммм… ммм…

– Нескончаемый мир удовольствия. Представь, каково может быть возбуждение, порыв! Но надо выбрать, с чего начать. В этом-то и заключается гений изобретателя. От твоих собственных движений, от твоей страстности или нежности зависит, удастся ли тебе заполучить выбранную игрушку. Ведь мало решить, что тебе нужно, надо еще поймать добычу, а она будет извиваться и скручиваться, словно кобра, танцевать, покачиваться из стороны в сторону, словно волна, биться об пол и о стены, словно хлыст, взмывать вверх и падать вниз, как воздушный змей, приближаться к тебе и внезапно отстраняться, доводя тебя до безумия и вызывая головокружение. И наконец, когда ты окончательно настроишься на мастурбацию, один из жутких, ненавистных и желанных змеев войдет в тебя – молниеносно, мастерски. Ощущения настолько невероятные, настолько идеальные, что ты забудешь свою досаду и горечь и будешь лишь стонать: «Да-да-да, еще!» И: «Я люблю тебя!» Ты почувствуешь себя влюбленной, отдашься целиком и полностью. И будешь права. Какое искусство, какое чудо науки! Ты ждала презрительного холода металла, а получила нежность лепестков розы, тепло человеческого дыхания. Ты боялась, что тебя пронзят насквозь, оставят окровавленной, а вместо этого проникновение оказывается столь нежным и аккуратным, что ты плачешь от счастья. Движения то замедляются, то ускоряются, силы в них то больше, то меньше, инструмент любви чудесно извивается внутри твоего тела, проникает все глубже, рай не кончается, и ты уже согласна умереть от удовольствия. Но инструменту лучше, чем тебе, известно, где начало, а где конец любовного акта, поэтому он позволяет себе исследовать грани, до которых никто никогда не доходил. Ты открыта и словно выставлена напоказ на уроке по анатомии. Впрочем, вскоре ты уже не помнишь себя, ни о чем не думаешь, ты смеешься, изнемогаешь, плачешь, наслаждаешься, погибаешь, ощущаешь жизнь во всей ее полноте, ты уплываешь к звездам.

Тебе кажется, что все уже закончено, однако нежные змеи до сих пор вьются у твоих ног, и та, что сделала свое дело, уступает место той, которую твоя нога сначала отстранила. Тебя переполняют новые ощущения. На сей раз в тебе орудует более настойчивый и более мощный инструмент, при каждом толчке ты кричишь от удовольствия. Наконец, тебя оставляют в покое, ты еле живая, но на этом все не заканчивается – в игру вступают различные механизмы самых разных размеров – огромные и длинные, разбухающие на глазах и неутомимые, как сверло.

– И так будет продолжаться, пока девушка не умрет?

– Инструменты не лишены человеческих качеств. В какой-то момент все искусственные фаллосы почувствуют оргазм, и сперма изольется в тебя, или на твой живот, или на твои груди, или на твое лицо, или просто брызгами разлетится в воздухе. У спермы будет редкий запоминающийся мускусный запах. Если ты захочешь, то сможешь подставить ротик и напиться, искусственные любовники щедры на сперму в отличие от настоящих. Ты сможешь утолить свою жгучую жажду. Только представь – огромные кольчатые пенисы по очереди будут погружаться в твой рот и ублажать твой язык, сочась самым сладким нектаром в мире. Мужчинам такое и не снилось! Медленно впрыскивая в тебя любовный напиток, механизмы будут заботиться о том, чтобы ни один из нектаров по своему аромату не походил на другой. Изысканный тонкий и оригинальный вкус опьянит тебя. Тебя заберут из комнаты, когда механизм отдаст приказ, и перенесут в помещение, где люди, дорого заплатившее за удовольствие, насытятся тобой еще до того, как ты опомнишься. Таким образом, ты принесешь хитроумной компании двойной доход: во-первых, суммы, которые ты потратишь на развлечение с искусственными фаллосами, а во-вторых, суммы, которые другие люди потратят на развлечения с твоим телом.

Ариана извлекает из ларца два невероятно длинных одинаковых фаллоса из пенистой резины, увенчанных неимоверно большими головками. Прикручивает основание одного к основанию другого так, что получается двойной член с небольшим утолщением между мошонками. Ариана аккуратно сгибает игрушку в дугу – вероятно, внутри стволов пружина, поскольку, соприкоснувшись головками, эластичный двойной фаллос вновь обретает прежнюю форму.

Ариана погружает итифаллический предмет глубоко в вагину Эммануэль. Затем, расположившись напротив, другой конец игрушки вставляет в собственное влагалище, ложится на Эммануэль и медленно начинает заниматься с ней любовью. Пышные лобковые гривы спутываются, Ариана, словно любовник, ублажает подругу. При каждом движении, Ариана и Эммануэль чувствуют, как закрепленный стальной пружиной латекс входит все глубже. Девушки стонут от удовольствия. Ариана кусает губы Эммануэль, проглатывает слова любви. Соски трутся друг об друга, руки Эммануэль раскинуты так же, как ноги – Ариане нравится видеть любовницу полностью поверженной. Упругие ягодицы работают все быстрее – спазм, который переживает Ариана, так похож на мужской оргазм, что ей кажется, будто она эякулирует. Только в отличие от мужчины, Ариана не падает от усталости, а продолжает удовлетворять плоть Эммануэль, которая испытывает один оргазм за другим и в слезах удовольствия, ничего не слыша и не видя от счастья, ногтями раздирает спину своей неутомимой повелительницы. Так девушки развлекаются до самой ночи, забыв о существовании мужчин. Даже сон не в силах их разделить. Жильбер, не солоно хлебавши, с улыбкой насладившись зрелищем, молча покидает спальню.

* * *

– Жильбер, а сколько у Арианы было любовников?

– Много.

– Как она начинала?

– До нашего знакомства она любила получать удовольствие, а потом я научил ее еще и любить доставлять удовольствие.

– Значит, она вам обязана своим воспитанием?

– В воспитании многое имеет значение. Никто не воспитывает себя сам.

– Только подумайте: как много девушек уходят из жизни девственницами из-за нехватки хороших учителей!

– Девушка может считать, что потеряла девственность после того, как в седьмой раз отдастся седьмому любовнику.

– Ариана, расскажи, как ты потеряла девственность?

– Я была влюбленной невестой Жильбера и нравилась всем его друзьям. Все они любовались мною. Жильбер часто оставлял меня с ними наедине и доверял меня им таким образом, что меня это порой смущало. Например, однажды после ужина, поздно вечером, он попрощался со мной прямо на улице и попросил своих друзей проводить меня до дома. Сначала я обиделась: неужели я ему надоела? Неужели он больше меня не хочет? Неужели я ему теперь в тягость? Но потом я поняла, что Жильбер оставляет меня с мужчинами не для того, чтобы отдалиться, а для того, чтобы вообразить, как меня любят другие мужчины. Он радовался, видя, что его друзья меня хотят, поэтому и приманивал их. Удовольствие Жильбера обострялось, когда он знал, что его друзья могут распоряжаться мною. Я быстро разделила с женихом его чувство, вибрирующее и напряженное, как струна рояля, такое напряженное, что сначала оно приносило боль, но вскоре меня охватило странное удовольствие, я набила оскомину и стала ощущать приливы страшного возбуждения. Особенно мне нравилось мчаться куда-нибудь в машине с открытым верхом и сидеть между двумя лучшими, самыми надежными друзьями Жильбера, тесно к ним прижавшись. Жених мне ничего не говорил, а я ничего и не спрашивала. Просто однажды во мне расцвела неведомая сила, и я оказалась во власти удивительного, ни на что не похожего сладострастия. Сидя в машине с друзьями Жильбера, я думала лишь о нем, я желала его, но одновременно мне хотелось соблазнить его друзей. Мои груди навязчиво касались их рук, мои плечи прижимались к их плечам коварно и доверительно. Когда дорога выпадала долгая, я спала у кого-нибудь из них на плече, и мои волосы гладили незнакомую щеку. Мои колени упирались в чужие бедра, и если чья-нибудь рука будто случайно оказывалась у меня между ног, я заботливо грела ее и не собиралась отстранять. Я мечтала забраться в их постели, но они стеснялись мне это предложить. Когда меня привозили домой, когда со мной прощались у ворот моего дома, то в тиши полей, во тьме, я подставляла свои щеки для поцелуев и позволяла чуть дольше положенного обнимать меня за талию. Моя томность явно выдавала желание. На следующий день я рассказывала Жильберу о том, как хорошо мне с его друзьями, как они меня греют на заднем сиденье машины, и жених с удвоенной страстью занимался со мной любовью, а я чувствовала, как во мне зреет драгоценное зерно. По вечерам мы продолжали гулять компанией. Молодые люди отвозили меня домой почти каждый вечер и постепенно становились все смелее, мое собственное желание тоже набирало силу. Однажды ночью друг Жильбера принялся ласкать мою грудь. Я не остановила его, испытав поразительное удовольствие, смешанное то ли с чувством утраты, то ли со сладостным чувством раскрепощения. Когда молодой человек хотел расстегнуть мое платье и запутался с петлями, я, сама того не сознавая, помогла ему. Затем его рука оказалась под платьем, медленно продвинулась к соскам, стала теребить их именно так, как мне нравится, и я поняла, что полностью отдалась этому мужчине. Не знаю, сколько длилось блаженство. Машина замедляла ход, водитель справа от меня спокойно следил за дорогой, смотрел на высокие тополя в лучах фар. Боком я касалась тела водителя. И как я была счастлива! В конце концов, машина остановилась. Никто не произнес ни слова, но все поняли, что я сдалась. Ах, если бы они не овладели мною тогда! Я бы их возненавидела! Да и смогла ли бы я снова увидеть Жильбера? Смогла ли бы я снова его любить? Молодые люди не торопились. Смельчак продолжал ласкать мою грудь, его друг наблюдал за нами. Я хотела отдаться им обнаженной, ведь я знала, что их преследуют мечты о моей наготе. В последнее время я изводила молодых людей, то слишком высоко приподнимая юбку, когда усаживалась на стул, то расстегивая блузку до самой откровенной пуговки – девушкам моего воспитания так себя вести не подобает. А теперь я собиралась позволить мужчинам трогать себя, трогать свою грудь, свой живот и весь низ, разглядывать себя, я собиралась изменить Жильберу еще до замужества! Мы знаем, как сладка супружеская измена. Но только представь, как божественна измена невесты! Ах, какая сказочная мечта – отдаться друзьям мужа, которым тебя доверили, как доверяют лишь невесту, преданную и не помышляющую о связи с посторонними мужчинами. Ах, какое крушение мифа! Я смотрела на свои ноги – водитель тоже пожирал их взглядом. Они были так чувственны, они требовали любви! Стоило мне шевельнуться, наслаждаясь ласками, и платье чуть задралось. Я хотела, чтобы мужчины увидели мой роскошный пушистый лобок под черными трусиками. Я лишь немного раздвинула ноги, и тут же рука, сжимавшая грудь, стала искать мою вагину. Я не особенно думала о собственных чувствах, и думаю, что молодой человек тоже не слишком заботился о себе. Наконец, меня отнесли под дерево, там сделали подстилку из своей одежды, и каждый по очереди овладел мною, осмелившись на самые невероятные безумства и непристойности. Молодые люди не проронили ни слова – даже между собой. Мы занимались любовью до самого утра. Мы замерзли, промокли от росы, обессилели, у меня болела спина. Но как мы смеялись! Я лежала на земле нагая, замерзшая, раскинув ноги, и гордилась собой – случилось чудо, за одну ночь маленькая девочка стала женщиной, меня лишили девственности среди цветов и травы, под деревом, на жесткой земле. Надо мной царствовал хмель изнеможения и счастья.

Эммануэль не прерывает подругу. Опершись на локти и подперев подбородок ладонями, девушка, неподвижная, подобно сфинксу, смотрит на Ариану влюбленными глазами.

– После этого мы с Жильбером могли пожениться. Я ему ничего не сказала о ночи любви, его друзья, конечно, тоже нет. Это было не нужно. Если любовь не обостряет интуицию в подобных случаях, в чем вообще ее ценность? Я очень хотела стать женой Жильбера. Это был праздник. Сначала мы занимались тем же, чем и все женатые влюбленные – мы смотрели друг на друга дни и ночи напролет, и сердца наши заходились от нежности. Затем мы вспомнили о знакомых и друзьях и решили, кто из них заслуживает любви, а кто нет. Наш брак строился на идее Создателя, который сформулировал свое первое впечатление о человеке так: человек не должен быть один. Вот и весь наш секрет. А еще муж научил меня дружбе.

Эммануэль кажется, что у Арианы счастливое лицо.

– Я поняла, что друзья, которые нас не хотят, только делают вид, что любят нас, – продолжает Ариана. – А тем, кто желает нас, надо пройти длинный путь, чтобы стать достойными нашей дружбы.

– А нам ничего не надо делать, чтобы стать достойными их дружбы?

– Надо: я делаю это, когда отдаюсь им. Ведь не могу же я заставлять друзей страдать? Разве для того я ищу их компании, чтобы потом лишить их своего общества? Они делают этот мир моим домом, а потому имеют право на все, что я имею. Лучшее, что у меня есть – не такой уж щедрый подарок для моих друзей. А лучшее, что у меня есть, это мое тело.

Колокол соседнего собора призывает всех на вечернюю службу. В его звоне угадывается мелодия народного танца.

– Я не всегда знала о том, что любовь – одна, – произносит Ариана. – В детстве меня учили, что тело и душу любят по-разному. Необходим ум, умение тонко чувствовать и осторожность, чтобы не ошибиться, не спутать одно с другим. И тем не менее ошибки встречаются часто – в священных книгах полным-полно примеров подобных грехов. Несмотря на мои добродетели и рвение, я бы тоже оказалась в ловушке, если бы днями и ночами не изучала теорию. К счастью, я вышла замуж молодой и могла учиться на практике. С учителем мне повезло.

Ариана завершает свой рассказ, ее игривый тон скрывает волнение.

– Жильбер был моим первым другом. И со всеми моими лучшими друзьями меня познакомил именно он. Когда я обнимала обнаженные тела своих друзей, я понимала, насколько ошибались мои прежние учителя, утверждая, что любовь бинарна. Уверяю тебя – ты не отличишь обнаженного друга от обнаженного любовника. Да и подумай: вот если бы сейчас я тебя назвала любовницей, а потом – подругой, разве эти два слова означали бы, что я люблю тебя по-разному?

7

Сознательный возраст

ЛЮБОВЬ. – Страсть мужчины и женщины. Супружеская, легитимная. См. Брак, девственная плева, свадебная песнь. Нелегитимная любовь, свободная. См. Сожительство, дебош, связь, распутство, либертинаж, сладострастие, союз (свободный). Продажная любовь. См. Проституция. Связь со служанкой. Греховная любовь, преступная любовь, запретная любовь. См. Адюльтер, инцест.

Поль Робер. Алфавитный аналогический словарь французского языка. Слова и ассоциации

Я не почитаю себя достигшим; а только забывая заднее и простираюсь вперед, стремлюсь к цели.

Святой Павел. Послание к Филиппийцам. III. 13 – 14

– М ы вас совсем потеряли, – сказала Анна Мария, достав из машины мольберт, коробки с красками и кисточки.

– Может, я и правда потерялась, – ответила Эммануэль.

– Где мы можем расположиться?

Эммануэль подняла руку:

– Наверху. На террасе.

Эммануэль вспомнила, что именно там, на террасе, она впервые познала колдовские чары Мари-Анн. Анна Мария, разумеется, не приготовила для нее сюрпризов подобного рода.

По пути на террасу Эммануэль прихватила с собой шоколад и печенье и сказала Эа, чтобы та принесла апельсины.

– Пока вы в поле моего зрения, – заметила Анна Мария, прислоняя плечи Эммануэль к подушкам, – я, по крайней мере, уверена в том, что вы не наделаете глупостей.

Эммануэль самодовольно хихикнула.

– Посмотрите на меня, – приказала гостья, пальцем приподнимая подбородок Эммануэль.

Анна Мария пристально посмотрела в глаза своей модели, и сердце у той вдруг забилось быстрее; затем девушка села прямо на выложенный плиткой пол напротив дивана, где устроила Эммануэль. На низком мольберте Анна Мария укрепила небольшой холст.

– Я что, целиком помещусь на такой маленькой картине? – возмутилась модель.

Анна Мария рассмеялась. Эммануэль спросила:

– Вы уверены, что мне не стоит раздеваться?

– Мне все равно, меня интересуют только ваши глаза.

На лице Эммануэль отразилось недоумение.

– Как же я не люблю позировать!

– Не позируйте. Лучше расскажите, какие ужасы вы сотворили, пока прятались у Арианы.

– Значит, эти ужасы вам любопытны?

– Почему нет? Вдруг дополнительная информация поможет мне понять вас!

– И нарисовать мои глаза?

– Кто знает?

Эммануэль вздохнула, вид у нее был не особенно воодушевленный. Она задумалась о том, что именно следует рассказать. Наконец решила:

– Эти дни не задались. А теперь еще вот вы меня рисуете.

Нисколько не возмутившись, Анна Мария вопросительно взглянула на Эммануэль: мол, почему «не задались»? Только этого взгляда Эммануэль и ждала, чтобы с удовольствием ответить:

– Только вчера я наконец-то убедилась в том, что не беременна.

Поймав на себе мимолетный, но очевидно осуждающий взгляд Анны Марии, Эммануэль, однако, не сменила тему:

– Последние четыре дня я думала, что беременна. Но, видимо, это просто смена климата на меня повлияла.

– Вы не заслуживаете такого везения.

– Везения? Почему? По-моему, забеременеть было бы очень даже забавно.

– Забеременеть и не знать от кого?

– Именно это меня и позабавило бы.

Эммануэль искренне рассмеялась. «Она и правда забавляется, – подумала Анна Мария. – Безнадежный случай».

– Я могла бы попробовать угадать, от кого ребенок, – мечтательно произнесла Эммануэль.

Девушка начала подсчитывать про себя потенциальных отцов, загибая при этом пальцы и облизывая кончик каждого, но вскоре сбилась.

Анна Мария не стала вникать в процедуру счета, поскольку вся эта история с возможной беременностью казалась ей греховной, а намерения Эммануэль – бесовскими. Не говоря ни слова, Анна Мария с головой ушла в работу, набрасывая в центре холста пересекающиеся черные и серые линии, которые вскоре превратились в унылый пейзаж. Эммануэль, расстроенная тем, что ее новость Анну Марию не заинтересовала, спросила:

– Можно взглянуть?

– Нет. Еще ничего не готово. Не надо говорить о моей работе, пока я не закончу.

– А когда это вы предполагаете закончить?

– Но ведь мы с вами никуда не торопимся. А вам не приходило в голову использовать последние дни с большей пользой?

– Я использовала их с пользой, – заявила Эммануэль.

Анна Мария догадывалась о том, что Эммануэль подразумевает разные непристойные занятия, беспорядочный секс и так далее, поэтому не стала уточнять.

– И тем не менее вы вернулись к мужу, – констатировала Анна Мария. – Ариана вас недостаточно любит, о, королева ночи?

Эммануэль нервно пожала плечами.

– Вы не понимаете. Мне просто хотелось снова увидеть Жана. Я по нему соскучилась.

– Вы могли пригласить его на чашечку чая со своими новыми партнерами.

– Я так и поступила.

– И как он отреагировал?

– С юмором. Мы здорово повеселились. Слопали все пирожные.

– И больше ничего?

– Потом мы с Жаном ушли рука об руку, как влюбленные голубки.

– Бедная Ариана!

– Почему? Я снова с ней увижусь.

– А граф де Сайн?

– Он может получить меня в любой момент. Как только пожелает.

На сей раз молчание Анны Марии явно выражало осуждение – и самой ситуации, и формулировок Эммануэль.

– Жан действительно совсем не обиделся на ваш побег? Он не скучал? Не ревновал?

– Он радовался, зная, что я счастлива. Он сам так сказал.

– А вам не портила настроение мысль о том, что Жан остался в одиночестве?

– Он не был в одиночестве: я думала о нем.

Эммануэль внезапно вспылила:

– Не надо преувеличивать! Я не бросала Жана в одиночестве! Он сам вернулся из Ярн Хее от силы четыре дня назад. Так что без меня он провел всего две ночи.

– А что бы вы сказали, если бы Жан провел одну из ночей с какой-нибудь вашей подругой?

Эммануэль вытаращила на собеседницу глаза, искренне удивленная таким абсурдным вопросом:

– Я была бы счастлива! Я бы очень этого хотела. Если бы я лучше знала Мерве…

– Мерве!

– Вы не находите ее красивой?

– Насчет красоты не знаю. Но она… и Жан!

– А что такого? Они, по-вашему, друг другу не подходят?

– Совершенно не подходят. Эммануэль, вы либо безумны, либо более невинны, чем я думала. Неужели вы позволите этой девушке отнять у вас Жана?

– Отнять? К чему такие страшные слова? Разве нельзя переспать с моим мужем, не отнимая его?

Анна Мария покачала головой: она выглядела обеспокоенной. Эммануэль рассмеялась:

– Вы хотите сказать, что, познав невиданные таланты Мерве, Жан будет столь поражен и ослеплен, что больше не захочет никого, кроме этой девушки?

Не получив ответа, Эммануэль сформулировала его сама:

– Анна Мария! Я занималась любовью с мужчинами, которые доставляли мне больше сексуального наслаждения, чем мой муж. Но тем не менее меня не только не тянет бросить Жана ради кого-то, но я даже стала любить его сильнее, познав объятия других мужчин. Как вы это объясните?

– Никак!

– А это несложно. Это доказывает две вещи: во-первых, я люблю Жана, а во-вторых, чем больше я занимаюсь любовью, тем лучше умею любить.

Анна Мария скорчила гримасу. Эммануэль продолжила:

– Если бы любовь к одному мужчине разрушалась из-за секса с другим мужчиной, она не считалась бы таким великим чувством.

– И все-таки недаром женщинам рекомендуют заниматься любовью только с супругом, – сказала Анна Мария, изо всех сил стараясь быть сдержанной и объективной.

– Кто рекомендует? – возмутилась Эммануэль. – Трусы рекомендуют! В основе всех ваших добродетелей – страх.

– А если бы Жан страдал из-за вашего распутства, но вам ничего бы об этом не говорил?

– У него нет подобных комплексов. Мужчины, которые боятся измены жены, чаще всего очень не уверены в себе и считают себя плохими любовниками. Жан никогда не боялся измены. Он ничего не боится. За это я его люблю.

– Он сам предложил вам заиметь любовников?

Эммануэль моргнула. Об этом она сожалела.

– Нет. Не сам. Но он позволил мне сделать это.

И, не в силах сдержаться, Эммануэль призналась:

– Но я бы хотела, чтобы он вел себя как Жильбер. Это единственное, что могло бы сделать меня еще более счастливой.

– А как себя ведет Жильбер?

– Он одалживает Ариану своим друзьям. Как ей повезло!

– Это ужасно! Эммануэль, вы совсем лишились ориентиров? Не понимаете, что хорошо, а что плохо? Как вы можете одобрять подобное обращение с женским телом? Ариана не вещь, не продукт потребления! Как можно спекулировать на ее красоте?!

– Спекулировать? Это неверное слово. Жильбер ничего не просит взамен. Он на время дарит свою жену. Что плохого в том, чтобы быть подарком, вещью, продуктом потребления? Лично мне нравится, когда меня потребляют.

Эммануэль оценила впечатление, которое ее слова произвели на Анну Марию, и осталась довольной. Затем продолжила:

– Одолжить кого-то – это способ укрепить свою власть над кем-то, разве нет? Ревнивый муж не знает, что теряет, сохраняя жену для одного себя, словно Гарпагон свою обезьянку.

– Тогда почему вы не предложите Жану разрешить вам заниматься такого рода проституцией?

Эммануэль подняла брови, словно идея ей приглянулась. На несколько минут собеседницы умолкли. Анна Мария вновь забыла обо всем, кроме своей картины. Вскоре, однако, она устало вздохнула, положила кисти, оперлась локтями о диван и решила передохнуть. Ликуя, Эммануэль констатировала, что портретистке не дает покоя судьба Жана:

– Но ведь Ариана отдается не только тем мужчинам, которым ее одалживает муж?

– Нет.

– Значит, она его в некотором смысле предает, согласно вашей собственной теории. Она лишает его права контролировать ее сексуальную жизнь и ущемляет его супружеские права. Ариана ведет себя как свободная женщина, а не как жена.

Анну Марию, казалось, вдохновляла собственная логика. Она не могла остановиться:

– А вы еще хуже Арианы, поскольку отдаетесь исключительно мужчинам, которых Жан вообще не знает.

– Существует множество способов быть хорошей супругой, – произнесла Эммануэль. – Главное, чтобы эротизм верой и правдой служил браку. Ведь все мы стремимся к счастливой любви, не так ли?

– Сомневаюсь, что ваши методы здесь уместны.

– Вы ошибаетесь. Я вам уже сказала: когда занимаешься любовью, учишься любить.

– То есть счастье – это всего вопрос любовной техники?

– Я развиваюсь не только в физическом плане, совершенствуется и мое сознание. Я учусь не страдать, не считать злом то, что им не является. Влюбленным больше нравится себя мучить, чем любить. Я излечилась от этой нездоровой привычки. Я хочу, чтобы для нас с Жаном любовь была не проблемой, а облегчением. Не экзаменом, а каникулами. Увы! Я слишком поздно приступила к занятиям. Прежде чем вступить в брак, надо стать достойным этих уз.

– Но только муж должен лишить жену девственности!

– Соглашусь. Но жена должна приносить в качестве приданого не собственное неведение, неумение, не свою неловкость, не букет запретов и корону предрассудков, а вкус, искусство, навыки любви. Если девушка не успела пройти обучение до свадьбы, она должна наверстать упущенное после. Девушки, которые волочатся за мужчинами и возвращаются от них подобные свежим цветам – радуют мужей больше, чем матроны, пожелтевшие от пламени свечей в церкви и пахнущие ладаном супружеской верности.

– Боже мой! Да почему вы обрекаете все приличные супружеские пары на скуку и увядание!

– Стоит лишь повнимательнее понаблюдать. Брак развивается и процветает лишь благодаря эксцентричному поведению и несдержанности в любви. Считайте это солью на длинном обеде для двоих.

– А что, если вы путаете специи с ядом? Что, если все перечисленное вами отравляет брак? Вы станете отрицать тот факт, что с большинством людей так и происходит?

– Если так происходит, значит, брак изначально неудачный. Не стоит о нем переживать. Конец такой супружеской жизни ни для кого не будет потерей.

– То есть только верные друзья Эроса достойны счастья?

– Другие люди просто не живут. Не стоит поощрять имитацию жизни.

– А ревность других женщин? Тех, с чьими мужьями вы распутничаете… Эти женщины не имеют права на нормальную жизнь?

– Я что – должна защищать глупость? Поощрять разные дикости? Кажется, в некоторых первобытных племенах женщинам отрезают клитор, чтобы они не слишком наслаждались жизнью. А в нашем обществе женщины сами себя кастрируют. Я не собираюсь проявлять уважение к цивилизации, отставшей от цивилизации пигмеев.

– По-моему, вы как эксцентрическая несдержанная жена ни к чему не проявляете большого уважения. Интересно, как мужья подобных вам особ переживают рождение детей, зачатых их супругами с другими мужчинами?

– Дети не бывают чужими. Мы не заботимся о происхождении детей, будто они сыр или вино. Когда у меня будет ребенок, я буду переживать не о том, из какого зерна он вырос, а о том, в каком мире мне предстоит его воспитывать: и если не в мире свободы и разума, ребенок в любом случае окажется лишенным всякой породы.

Несколько секунд Анна Мария внимательно вглядывалась в свою палитру. Затем подняла голову и спросила:

– Вы ничего не станете запрещать своим детям, Эммануэль?

– Я запрещу им жить в первом тысячелетии нашей эры.

– А какие советы вы им дадите в любви?

– Любовь одна.

– Значит, ваша любовь к детям будет той же, что вы испытываете к Жану?

– Говорю вам: любовь одна.

– Но вы спите с Жаном. Даже если он и не единственный.

– И что?

– С детьми вы тоже будете заниматься любовью?

– Не знаю. Отвечу вам, когда познакомлюсь со своими детьми.

– И вы позволите им заниматься любовью друг с другом?

– Позволю ли я? Запрет в этом смысле был бы просто чудовищным шагом.

– Вижу, что худшее у вас впереди.

– Вас ввергает в ужас, когда кто-то нарушает табу!

– Почему вы не признаете законы природы? Раз уж вы не желаете слышать о законах Бога.

– Я принимаю все законы природы: у меня нет выбора! Мои электроны крутятся вокруг моих ядер, как им вздумается; сила тяготения одолевает меня, и в конце концов я умру. Пока наука не сделает меня сильнее законов природы (да и вряд ли ей удастся обойти их все разом), я буду зависима и подчинена. Но я не вижу, как природа может помешать брату заняться любовью с сестрой. По-моему, это более чем естественно, сама природа вызывает в нас желание.

– Значит, платоническая любовь невозможна?

– Вы любите все раскладывать по полочкам. А я считаю дозволенными все комбинации.

Эммануэль потягивается на диване, как кошечка, зевает, не скрывая, что разговор начинает ее утомлять, затем вдруг взрывается:

– Платоническая любовь, секс без любви: христиане уже две тысячи лет наматывают километры вокруг этих любопытных тем, словно мотыльки вокруг фонаря. И если бы они одни! Так ведь всем помутили сознание! Гениталии статуй прикрыли, а таитянок облачили в рубашки. Заставили нас бояться собственной наготы. Неужели на этой планете больше нечем заняться, кроме дисциплины и шитья?

– Помимо плотских радостей и сексуальных ценностей, есть и другие.

– Да кто тут говорит о плоти! Я говорю о душе, которая расцветает в условиях свободы, а не от наркотика ваших молитв.

– И что – эта душа не видит иного смысла в жизни, помимо служения Эросу?

– Я говорю о том, что люди, не признающие Эроса, не узнают иного смысла жизни. Люди, не оценившие чудеса плоти, не оценят и дух.

– Эммануэль, вы говорите как пророк, наставляющий меня на путь истинный. Если бы я только могла поверить в вашу правду, может, мне бы и захотелось следовать вашей дорогой.

– Так посмотрите же на меня! Я что – похожа на воплощение зла? Я похожа на беса? Взгляните на мое тело: на нем есть знаки проклятия?

Одним движением руки Эммануэль срывает с себя свитер и демонстрирует свои груди художнице, та улыбается:

– Говорят «дьявольски красива», но я не верю в это выражение. По-моему, красота всегда от Бога.

– И снова вы ошибаетесь, – констатирует Эммануэль. – Красота – заслуга человека.

Анна Мария молча любуется Эммануэль. Потом как бы нехотя поднимается, собирает кисточки и закрывает тюбики.

– Все? – с надеждой спрашивает Эммануэль.

– На сегодня все. Завтра посмотрим, можно ли продолжить.

Эммануэль вскакивает с дивана, наклоняется, чтобы рассмотреть полотно, гримасничает:

– Ни на что не похоже, – подытоживает она. – Это не портрет.

* * *

В это воскресенье после обеда Жан отвез жену и Кристофера на скачки. Эммануэль разглядывает публику, никого не узнает. Ею, как всегда, любуются, но косо никто не смотрит, и ни одна ухмылка не выдает слухов о скандальной ночи. Эммануэль делает из этого вывод, что завсегдатаи ипподрома в Малигате не были.

Тем сильнее Эммануэль удивляется при виде Арианы в компании двух незнакомцев неопределенного возраста.

– Я сопровождаю дипломатов, – говорит графиня. – А ты тут что делаешь?

– Жан учит меня выигрывать.

– И ты выигрываешь?

– Постоянно.

– Ничего себе!

Они смеются. Включается громкоговоритель, и чей-то неприятный голос делает объявление. Эммануэль грациозно поворачивается на каблуках, чтобы лучше слышать, при этом ее верхняя юбка слегка взлетает, приоткрывая нижнюю, а также прекрасные линии бедер, и мягко опадает.

– Неплохо! – восклицает Ариана. – Взгляни на Кристофера. Что у него с лицом?

– У него такое лицо, потому что он меня любит.

– А ты его?

– Он милашка.

– И хорош в постели?

– Потом скажу.

Она меняет тему:

– Я получила письмо от Мари-Анн.

– Ну и что у нее происходит?

– Пишет про море, про ветер, про песок, про то, как ветер гонит волны и волны оставляют следы на песке… У нее поэтическое настроение.

– Это о чем-то говорит.

– И подпись: Преподобная Святая Мать Мария де Сент-Оргазм, Настоятельница монастыря Нотр-Дам де ла Мастюрбасьон.

– Ах, ну тогда все в порядке.

– Еще написала, что к ней приезжала Би.

– Да? И все?

– Кстати, – вдруг спрашивает Эммануэль. – Тебе известно ее настоящее имя?

– О ком ты?

– О Би! Не делай вид, что ничего не понимаешь.

– Ах, о Би! Ее зовут Абигейл. Абигейл Арно.

– Арно? Ты издеваешься? Как пишется?

– Так же, как по-французски: a-r-n-a-u-l-t.

– Слушай! Это невозможно…

Эммануэль растерялась. Ариана удивляется:

– В чем дело?

– Но это же моя фамилия! Моя девичья фамилия. Фамилия моей семьи…

– И что тут странного? И американский дядюшка у тебя, конечно, есть.

– Это абсурд.

– Правда? Тогда я скажу тебе правду: Би не существует. Ты ее выдумала.

Эммануэль вытирает со лба пот.

– Я уже давно это предполагаю. То и дело задаю себе этот вопрос. Не плод ли она моего воображения?

Затем, помолчав:

– А ее брат – тоже плод воображения?

– Не для меня, – живо отвечает Ариана. – Во всяком случае, не после Малигата. До Малигата я, признаться, считала его призраком.

– Той ночью он занимался с тобой любовью?

– Божественно.

– Со мной тоже.

– Правда? Браво! Нам повезло.

– До такой степени? – подтрунивает Эммануэль.

– Я хочу сказать, что обычно он интересуется лишь своей сестрой.

– Своей сестрой?

– Да, вспомни – твоей Би!

– Но… почему? Он так ее любит?

– До безумия.

Эммануэль колеблется:

– Он… Думаешь… ты считаешь, что она… его любовница?

– Что за вопрос! Ты не знала? Они этого и не скрывают. Михаэль и Абигейл, Абигейл и Михаэль… Они как Дафнис и Хлоя, Клеопатра и ее братья. Она тебе что, не рассказывала?

Эммануэль уклоняется от ответа, задевающего ее самолюбие. Она лишь повторяет:

– Они любовники.

– Это противоречит твоим принципам?

– Нет, нет…

– Вспомни о том, что говорил эксперт: инцест расширяет круг семейных связей и заставляет граждан любить свою родину сильнее.

Эммануэль, внезапно развеселившись, улыбается:

– С этими чистокровными лошадьми возни еще часа на два, тебе правда интересны скачки? – спрашивает она у Арианы.

– Нет.

– Тогда лучше сделай ставку на мужчин.

– Ты права. До скорого.

Эммануэль присоединяется к мужу.

– Ты позволишь мне пойти прогуляться? Я вернусь до окончания скачек.

– Конечно. Если что – ищи нас в баре.

Эммануэль проходит по зданию клуба, которое отделяет стадион от теннисных кортов, кортов для игры в сквош и бассейна. Наверное, страсть к приключениям написана на ее лице, поскольку мужское внимание становится все более пристальным. А может, дело в том, что она идет против света, и под платьем из чесучи, благодаря лучам сентябрьского солнца, вырисовываются прекрасные формы.

Эммануэль, впрочем, находит платье чересчур целомудренным. Спереди платье на пуговицах. Правда, сверху несколько штук расстегнуты, чтобы желающие могли полюбоваться вырезом. Эммануэль ступает, приподнимая подол. Зрители останавливаются, чтобы убедиться – перед ними не мираж, они действительно только что созерцали черный треугольник лобка… Эммануэль медленно расстегивает пуговицы, начиная с нижней и вплоть до той, что расположена над самым лобком. Теперь полы платья развеваются, открывая упругие бедра. Проказница и сама с удовольствием наблюдает за тем, как из-под шелка выглядывает золотистая атласная кожа. «Как прекрасны мои ноги! – радуется Эммануэль про себя. – И грудь тоже. Вообще мое тело прекрасно. Хочу заняться любовью немедленно».

Взгляды, которыми Эммануэль награждала мужчин, приводили их в волнение, но девушка шла довольно быстро, и потенциальные кавалеры не осмеливались за ней следовать. Ей хотелось петь. Она и запела. Группа людей замерла на месте, все восхищенно улыбались. Обнаженные легкие ноги несли Эммануэль вперед – она двигалась грациозно, словно танцовщица, и вдруг побежала, юбка летела сзади, подобно шлейфу. Я счастлива: я больше никогда не буду страдать. Времена невежества прошли. Нет больше моих детских горестей! Теперь я знаю, как надо любить.

Она добралась до парковки, забитой автомобилями разных цветов. А что, если выбрать какую-нибудь из них? Эммануэль прошла мимо американских гигантов, розовых и голубых, мимо итальянской модели, красной, мускулистой, мимо белой карликовой простушки (нахлынула ностальгия: последняя книга, которую Эммануэль читала перед тем как покинуть факультет, называлась «Изучение белых карликовых звезд»; девушка хотела стать астрономом, но Марио приказал ей оставить уравнения и неизвестные величины ради искусства физической любви и красоты…). Эммануэль нежно погладила маленькую мордочку белой машины с непропорционально огромными глазами – точно англичанка.

– You like Gussie?[29] – произнес веселый голос.

Эммануэль вздрогнула, а потом заметила в родстере сначала мужской локоть, а вскоре и молодого человека с лукавой улыбкой на лице, бритого наголо и с таким светлым взглядом, что девушке понадобилось несколько секунд, прежде чем она разглядела цвет глаз – голубой. Эммануэль заговорщически подмигнула.

– How about a ride?[30] – продолжал молодой человек.

Парень высунул руку из машины и ладонью похлопал по алюминиевым бокам своей подружки. Из салона приятно пахло кожей. Эммануэль подошла почти вплотную к открытому окну. «Он красив, – подумала Эммануэль. – Но надо, чтобы он понимал: это я его выбрала».

Она подняла колено, уперлась им в красную наружную панель, и юбка скользнула к бедру. Молодой человек прищелкнул языком и, вволю налюбовавшись, произнес:

– You sure are a sweetie pie![31]

Он указал на свободное сиденье:

– Come along, baby![32]

Эммануэль сделала еще шаг, присела на капот, поерзала на попе, скользнула вниз, наполовину оголившись из-за трения, и наконец присоединилась к своему избраннику, пощекотав парня за подбородок. Он нежно погладил ее скулы, облизал ее губы, сказал ей пару слов. Она прижалась к нему, не понимая, почему он сразу же не переходит к делу.

Однако молодой человек решительно взялся за руль, сорвался с места, и машина понеслась вперед – сначала по городу, затем мимо влажных, наводненных грязью рисовых полей. Буйволы лениво поднимали тяжелые головы, чтобы посмотреть на проезжающий автомобиль. Утки и гуси, крякая и попискивая, разбегались в стороны; Эммануэль положила голову на широкое плечо незнакомца, а сдвинутые колени прижала к его бедру; свободной от руля рукой, когда скорость не менялась, парень похлопывал Эммануэль по коленям, но по-прежнему не осмеливался дотронуться ни до черного треугольника лобка, ни до грудей, которые ветер выставил напоказ.

Несколько раз Эммануэль замечала по дороге подходящее местечко в тени, под тамариндом или под сырным деревом, между полями, разделенными небольшими дамбами. Девушка поднимала руку, указывая на приглянувшееся местечко, и кричала:

– Там!

Однако машина продолжала мчаться вдаль, и молодые люди смеялись своему безрассудству. Вскоре, однако, сгустились тучи, и водитель занервничал. На перекрестке, почти не снижая скорости, парень резко развернул автомобиль, так что Эммануэль мешком повалилась на своего спутника, и будущие любовники полетели обратно – в сторону Бангкока. Эммануэль решила, что пейзажем она уже вдоволь налюбовалась, поэтому сменила позу и положила голову парню на колени. Руль из дерева и стали мог легко задеть голову; чтобы уберечься, Эммануэль плотнее прижалась к животу молодого человека и вскоре затылком почувствовала, как нарастает долгожданное желание. Осторожно поворачивая шею то вправо, то влево, Эммануэль усилила желание, и в конце концов не выдержала: запустила руку себе между ног, и время тут же превратилось в череду вздохов и стонов.

Тяжелые теплые капли, которые стали падать с неба прямо на голову, ни в коей мере не отвлекли девушку от ее занятия. Когда машина остановилась на трескучем гравии, парень взял Эммануэль на руки и отнес в домик. С волос Эммануэль струилась вода, платье облепило тело. Молодой человек положил Эммануэль на диван, покрытый рафией, облизал мокрые от дождя губы девушки, сорвал с нее платье, разделся сам и, недолго думая, глубоко вошел во влагалище. Парень долго эякулировал, закрыв глаза и сжав зубы, пока Эммануэль обнимала его торс, не желая ни достигать оргазма, ни портить момент эгоистического удовольствия самца, для которого окружающий мир исчез, угрызения совести растворились в небытии, и время превратилось в сплошной фонтан сладострастия.

Когда молодой человек поднялся с дивана и потянулся, Эммануэль вновь поразилась его красоте. «А мы стоим друг друга», – подумала она.

– Мне хотелось бы помыться, – сказала девушка.

Парень проводил Эммануэль в душевую, где она с наслаждением подставила голову под воду. Брызги сверкали, подобно черным лучам, расходившимся от темных волос, которые теперь струились между грудями и по спине. Молодой человек вскоре присоединился к партнерше, обнял ее, плотно прижался и принялся покусывать ее плечо – Эммануэль кричала от удовольствия.

– Мой муж не любит, когда меня метят, – укоризненно, хоть и смеясь, заметила она.

Парень испугался и с виноватым видом стал массировать плечо – следы укуса, однако, не исчезали. Эммануэль выскользнула из объятий, опустилась перед парнем на колени и, прежде чем он успел что-либо сказать, взяла в рот его член. От нежностей умелой любовницы молодой человек вновь сильно возбудился. Щеки Эммануэль то надувались, то сдувались, а язык старательно ласкал головку члена. Эммануэль не ослабляла хватку до тех пор, пока массивный ствол не достиг того состояния, в котором спазм неизбежен. Тут девушка на секунду отстранилась, чтобы полюбоваться своим шедевром, который волшебным образом парил в пустом пространстве, готовый вот-вот взорваться… Продолжая сладкие муки, Эммануэль взяла ароматизированное мыло и стала растирать тело любовника, так что вскоре оно покрылось густой пеной.

– Подождите, дайте мне завершить свою работу! – ликовала она.

Ладонями Эммануэль рисовала на груди и животе любовника орбиты, по которым движутся звезды, расслабляла его мышцы, все больше уплотняя пену. Она дула на мыльные пузыри, заливисто смеялась, переходя от спины к ногам, от ног к ягодицам и наконец возвращаясь к члену. Эммануэль с такой ловкостью вновь завладела стрелой сладострастия, что та быстро обрела прежнюю форму. Девушка ласкала покрытый белой пеной член то пальцами, то ладонями, не прерываясь ни на секунду. Молодой человек вздрагивал, ощущая приливы горячих волн к вискам и губам. Он почти изнемогал, но руки Эммануэль лишили его воли, он подчинялся девушке, принимая правила игры, и был готов умереть за эти ласки. Ягодицы напряглись до предела, колени болели, стоны рвались из груди сами собой. Эммануэль, которую душ продолжал полировать, подобно статуе фонтана, не сводила глаз с головки члена – даже под слоем пены было видно, как она багровеет. Ногтями и подушечками пальцев Эммануэль раздражала мошонку и чувствительные зоны за ней почти до самого ануса. Затем она вдруг резко сжала член в руке и с силой оттянула кожу вниз – густая сперма брызнула на лицо, но Эммануэль успела взять член в рот и заглушить горьковатый привкус мыла любовным нектаром.

Эммануэль жалела, что не вобрала в себя весь любовный напиток до последней капли, ей бы хотелось, чтобы рядом вдруг оказался второй любовник, готовый предложить свое семя. «На следующий год, на двадцатый день рождения, надо будет позвать двадцать мужчин, чтобы каждый побывал у меня во рту, – подумала Эммануэль. – Лучшего пиршества не придумаешь!» Идея так вдохновила девушку, что она вскочила на ноги и запрыгала на месте, радуясь своему настоящему и будущему.

– Я смою с вас мыло, – обратилась она к партнеру, который так и стоял перед ней, словно завороженный.

Эммануэль смыла с парня пену, вытерла его, поцеловала, затем вытерлась сама и заявила:

– Теперь мне пора – уже совсем темно. Хорошо, что дождя нет.

Она вышла из ванной комнаты, подняла с соломенного коврика свое платье и оглядела его с некоторым изумлением: его словно только выудили из лохани с водой.

– Я не могу его надеть, – заметила Эммануэль.

У парня в шкафу, конечно, не было женских платьев. Эммануэль скорчила недовольную гримасу и немного отпила из протянутого ей стакана. Вздохнула:

– Придется ждать, пока высохнет.

Не очень компетентный в таких вопросах хозяин предложил:

– А может, я отдам его горничной, чтобы та погладила? Тогда вы сможете его надеть? – неуклюже произнес парень, избежав, однако, языковых ошибок.

Эммануэль засмеялась: ее тронула наивность молодого человека. Однако у нее возникла идея получше:

– А горничная не может одолжить мне саронг?

– Слушайте, у меня есть рубашки и брюки.

Эммануэль испугалась:

– Нет уж, спасибо. Впрочем, шорты мне, наверное, подойдут. Что-нибудь придумаю.

Эммануэль затянула шорты на талии и закатала их почти до самого паха. Взгляд наблюдавшего молодого человека выражал недоумение: коли так обращаться с одеждой, можно и голышом идти. Впрочем, рубашка села отлично. Эммануэль завязала ее концы над пупком, а пуговицы не застегивала.

– Теперь отвезите меня поскорее.

Белый автомобильчик вновь покатился по улицам Бангкока.

– Где ваш дом?

– Отвезите меня в Спортивный клуб. Муж ждет меня там.

Парень уже ничего не понимал, он просто выполнял то, о чем его просили. На парковке осталось всего две машины, одна из них принадлежала Эммануэль. Шофер подошел к девушке и медленно, с характерным вьетнамским акцентом произнес:

– Месье уехал домой. Месье прислал машину за вами.

– Видите, я должна поторопиться, – объяснила Эммануэль парню, выпрыгивая из родстера с мокрым платьем в руках.

– Но… когда я снова увижу вас?

– Не знаю. Я побежала!

Эммануэль послала молодому человеку воздушный поцелуй. Он скорчил покорную гримасу.

Проезжая мимо бассейна, от которого Эммануэль отделяла кактусовая изгородь, девушка услышала, что кто-то ее окликает. Но точно ли ее? Она сделала знак шоферу, тот притормозил, она свесилась из окна и разглядела на ступенях, выложенных мозаикой и ведущих к бассейну, женский силуэт. Девушка явно махала рукой. Кем она была? Эммануэль не могла ее припомнить. Незнакомка спустилась по ступеням и вскоре очутилась прямо у машины. На вид женщине было около тридцати (Эммануэль не назвала бы ее молоденькой), ее тело поражало своим совершенством: длинная шея, высокая тонкая талия, аккуратные бедра, мускулистый живот, плоский, почти впалый, длинные стройные ноги и при этом идеально круглые упругие груди – будто у статуи в индийском храме. Женщина торопилась, поэтому грудь цвета золотистого янтаря возбужденно вздымалась – ее хотелось потрогать. Она казалась такой пружинистой, молодой, энергичной и неподвластной закону земного притяжения. С восхищением и удивлением Эммануэль подумала, что эти груди ее даже немного раздражают. Девушка понимала, что дело не в форме бюстгальтера, так идеально поддерживающего грудь; сама грудь была безупречной.

Заинтересовавшись грудью, Эммануэль не сразу обратила внимание на лицо: глубокие черные глаза, удлиненные и сверкающие, словно от возбуждения; прямой тонкий нос, высокие скулы, пухлый рот и светлая, почти белая помада. Лоб был наполовину скрыт под купальной шапочкой аспидного цвета, покрытой каучуковыми веревочками, напоминающими шевелюру инопланетянина.

– Пойдемте искупаемся, – произнесла женщина странным низким голосом.

– Я опаздываю, – попробовала объяснить Эммануэль, но на ум тут же пришла другая причина:

– И у меня нет купальника.

– Ничего. Здесь ведь только мы.

«Мы» заинтриговало Эммануэль. Она колебалась.

Женщина открыла дверцу автомобиля, протянула Эммануэль руку и ласковым голосом произнесла:

– Пожалуйста!

Эммануэль была взволнована и внезапно приняла решение, сказала шоферу:

– Ждите меня на парковке, я вернусь через минутку.

Эммануэль взяла незнакомку за руку и последовала за ней. Почти бегом они поднялись по ступенькам и оказались за зеленой изгородью. Эммануэль чуть не упала, когда незнакомка резко остановилась и с властным видом стала расстегивать мужские шорты и развязывать узел рубашки гостьи. Эммануэль раздели, прежде чем она успела опомниться. Внезапно ей стало не по себе – она впервые после Малигата предстала обнаженной публично. Тьма не прикрывала наготу, потому что прожекторы сияли, озаряя мозаику из яшмы и розовую воду светом, куда более ярким, нежели дневной.

В бассейне стояли двое мужчин: вода доходила им лишь до уровня груди. Женщина подвела Эммануэль к ним и помогла спуститься по лестнице в воду. Представила своего мужа, указав на более высокого мужчину. Он тоже отличался смуглой кожей и стройностью, лицо было худым, нос казался чересчур острым, а глаза – слишком черными и такими внимательными, что Эммануэль невольно подумала: «Вдруг он читает мои мысли? Может, он факир?» Второй мужчина понравился девушке больше, хотя впечатление производил менее сильное. Наверное, он был одного возраста с Эммануэль.

«Интересно – что сейчас будет?» – подумала Эммануэль. Конечно, трио призвало ее ради любовной игры, иного девушка не могла себе вообразить. Не проясненной оставалась лишь ее роль.

– Кто это? – поинтересовался муж незнакомки.

Женщина развела руками.

– Вы меня не знаете? – воскликнула Эммануэль. – Но зачем же вы меня тогда позвали?

– Я увидела вас сегодня днем на скачках. Под платьем у вас ничего не было, – сказала женщина.

– Это было заметно?

– Но вы ведь именного этого и добивались?

Эммануэль улыбнулась, подтверждая уместность реплики. Женщина спросила:

– Вы нимфоманка, не так ли?

Пленница с изумлением взглянула на нее. Почему не шизофреничка? Эпилептичка? Страдающая атаксией или заика? Эммануэль расхохоталась:

– Что за нелепая идея!

На это темноволосый мужчина сухо заметил:

– Нимфомания – это хорошо. Если вы не нимфоманка, лучше станьте ею поскорее.

Эммануэль не знала, что и думать. Может, у нее сложилось превратное представление о нимфомании? Ведь на самом деле точно она не знала, в чем заключается этот недуг. И недуг ли это вообще? Это состояние…

– Я знаю, кто она! Она та самая лесбиянка, что вышла замуж за строителя! – пронзительно воскликнул молодой человек.

Эммануэль позабавилась этому определению.

– Да-да, это я, – подтвердила она.

Молодой человек скорчил недовольную гримасу:

– Ей совсем не нравятся мужчины, – проинформировал он мужа незнакомки.

Старший из мужчин воспринял эту новость спокойно.

– Вот и прекрасно, – заявил он.

Эммануэль с трудом сдержала смех. Она притворилась, что не испытывает ни малейшего удовольствия, когда брюнет ощупывал ее груди, попу, половые губы. Эммануэль так здорово симулировала фригидность, что муж наконец решил призвать на помощь свою жену:

– Эй, подготовь ее.

Войдя в роль, Эммануэль тут же растаяла в объятиях женщины, чьи пальцы активно двигались у нее во влагалище. Впрочем, когда груди Эммануэль коснулась идеальная грудь незнакомки, игра перестала быть игрой.

– Снимите бюстгальтер, – попросила Эммануэль.

Но женщина не ответила, она продолжала ласкать Эммануэль, глядя ей в глаза. Эммануэль быстро сдалась, почувствовала оргазм. Она откинула голову назад, так что волосы коснулись воды.

– Давай, скорее, – сказала женщина, протягивая вздрагивающее от спазмов тело девушки своему мужу.

Мужчина спустил плавки, взял член в руку, раздвинул ноги Эммануэль, которую незнакомка все еще поддерживала за талию. Мужчина вошел очень быстро. Молодой человек и женщина помогали ему, то приподнимая, то опуская тело Эммануэль, манипулируя ею, будто манекеном, с помощью которого мужчина себя удовлетворял. Эммануэль представила себе сцену, участницей которой оказалась: «Как же это прекрасно! – восхитилась она. – Я вся – одна сплошная вагина, просто анонимная вагина, которой пользуются, чтобы порадовать Бога…

Двое прислужников внимательно наблюдали за хозяином, следили за тем, как развивается его сексуальное чувство – муж незнакомки то снижал скорость, вот-вот готовясь достичь сладостного спазма, то снова начинал глубоко дышать, брал ситуацию под контроль и ускорялся. Эммануэль, легкая и подвижная в прохладной воде, поддавалась любой манипуляции. Член входил и выходил свободно, безболезненно. Эммануэль едва выдерживала растущее напряжение, ей казалось – живот, гениталии и голова вот-вот взорвутся.

Чтобы член проник еще глубже, Эммануэль подняла колени, крепко прижала бедра к ягодицам мужчины, руками ухватив его за плечи. Только тут руки, поддерживавшие девушку, отпустили ее – и она задвигалась в собственном ритме. Спектакль про фригидность Эммануэль больше не интересовал, она собиралась кончить, и этот оргазм обещал нирвану. Пусть только любовник сделает свое дело до конца, а потом – вольному воля, пускай хоть продает Эммануэль, как рабыню! Или… пусть лучше передаст ее своему молодому дружку… Если, конечно, этому Керубино нравятся женщины.

Взглядом Эммануэль искала член милого парня, и внезапно чуть не закричала: Керубино яростно мастурбировал, сотрясая свой член с такой силой и неистовством, что становилось страшно. Парень глаз не сводил с Эммануэль и хозяина. Эммануэль поразил и напугал не сам факт мастурбации, а нечеловеческие чудовищные размеры члена, его ствола и головки, которые парень нещадно линчевал. «Если он войдет в меня, – тараторила про себя Эммануэль, – я буду разодрана на части, на клочки, я навсегда останусь покалеченным ветераном секса!» От этой мысли все желание куда-то пропало. Эммануэль искала сочувствия во взглядах окружающих, надеялась, что кто-нибудь придет на помощь. Напрасно.

Молодой человек рычал и задыхался и вдруг кончил. Эммануэль с наслаждением любовалась обильной спермой, которая извергалась из минотавра, словно лава, растекаясь по воде белыми пятнами. Они плыли к Эммануэль, прилипали к ее коже. Теперь она была спокойна и могла отдаться приятному занятию. Она испытала сильный оргазм, закричала, застонала, изнемогла. Любовник внимательно следил за тем, как менялось выражение лица Эммануэль, и не останавливался, пока девушка не впала в прострацию.

Тогда он вынул член из влагалища, однако сам не кончил. Эммануэль вынесли на берег и опустили на плиты рядом с бассейном. Какое-то время заговорщики молча наблюдали за жертвой. Потом женщина, обращаясь к мужу, спросила:

– Хочешь сделать это сразу?

Он нерешительно пожал плечами.

– Решай сама. Это ведь твоя добыча.

– Завтра у нас будет больше времени, – заметила она безразличным тоном. Кстати, таким же тоном разговаривали и остальные члены компании, что производило довольно зловещее впечатление, такое же, как неподвижные взгляды заговорщиков.

Когда Эммануэль пришла в себя, новый любовник сказал ей:

– Завтра в три часа дня жду вас у себя. Надеюсь на вашу пунктуальность.

Эммануэль вовсе не удивилась тому, что к ней обращаются в подобной манере. В конце концов, мужчина имеет право отдавать приказы девушке, которую довел до оргазма.

Она спросила:

– Как я вас найду?

– Вы знаете, где находится небоскреб? Я живу на последнем этаже. Мое имя указано на двери: доктор Маре.

Эммануэль подняла с плит шорты и рубашку, задумалась, стоит ли одеваться, и решила сделать это в машине. Взгляд шофера не выдал его мыслей.

Жан читал, сидя на террасе.

– Дорогой, прости, я сильно задержалась!

Он взял ее за руку и внимательно рассмотрел ее наряд.

– Много мне сегодня изменяла?

Она кивнула, что-то промурлыкав. Он нежно прикоснулся к ее щекам и поцеловал в губы.

– Ты совсем вымокла, – проговорил он.

– Мое платье в машине, – уверенно ответила Эммануэль так, будто ее ответ что-то объяснял. – Кстати, который час?

Он посмотрел на часы:

– Девять двадцать пять. Ты ела?

– Нет. Надеюсь, вы поужинали? Не ждали меня?

– У Кристофера жар, он не может есть. Я поужинал в одиночестве.

– О! Прости! Мне следовало вернуться раньше.

Затем, словно до нее только что дошел смысл слов мужа, Эммануэль спросила:

– Как? Кристофер заболел? Что с ним произошло?

– Ничего серьезного. Слишком долго жарился на солнце. Ты же его знаешь: клеил всех подряд, не мог остановиться. Кристофер человек крайностей.

Эммануэль с облегчением вздохнула. Как все-таки хорошо дома!

– Я выгляжу в этих шортах как идиотка! – она сняла шорты и бросила их за софу, развязала рубашку и та закрыла лобок и частично бедра. Эммануэль застегнула только одну пуговицу – на талии.

– Тебе очень идет. А теперь поешь, – сказал Жан.

Он сел за стол напротив Эммануэль. Слуга поставил перед девушкой миску с дымящейся едой. Эммануэль выпила суп маленькими глотками, улыбаясь до ушей.

– Ты что, упала где-то в воду?

Девушка просияла.

– Да. А еще я попала в грозу!

Он продолжал смотреть на жену молча и с явным удовольствием. Эммануэль поужинала меньше чем за пять минут, затем вскочила на ноги и повисла на шее у Жана:

– Мне надо проведать Кристофера.

– Беги скорее. Подожди, вот на, порадуй его, – Жан протянул Эммануэль бутылочку джина.

– Джин после солнечного удара его прикончит.

– Вовсе нет! Египтяне лечатся джином.

Она взяла настойку, и, когда протягивала руку, рубашка задралась, приоткрыв бедро.

Эммануэль пулей без стука влетает в комнату Кристофера – тот воюет с простыней, лихорадочно пытаясь натянуть ее повыше. Эммануэль хихикает про себя: какой же Кристофер стыдливый!

– Ну что, мой маленький Кристобаль, вы умираете?

– Нет-нет, мне уже лучше.

Он обливается потом. Эммануэль что-то ищет взглядом, выходит из комнаты, возвращается с полотенцем, садится на кровать, вытирает пот со лба пациента. Кристоферу неловко:

– Не стоит беспокоиться.

– Лежите смирно.

Эммануэль гладит пациента по груди и пытается стянуть простыню с живота, но Кристофер так энергично за нее цепляется, что девушка не в силах сдержать смех:

– Я приготовлю вам чай. И овсянку…

– О, нет! Я не голоден. Но я бы с удовольствием выпил джина с тоником и льдом.

– Жан знает вас лучше, чем я!

Эммануэль встает, звонит в колокольчик – вызывает слугу. Заново она устраивается на кровати так, чтобы был виден живот, лобок и растительность на нем. Кристофер смотрит на нее во все глаза. В его висках пульсирует кровь. «What a blendy fool I am![33] – ругается гость про себя. Я сто раз видел ее голой, я не стану вести себя как придурок только потому, что теперь она сидит на моей постели». Он резко поворачивается к Эммануэль спиной, девушка волнуется, кладет ладонь Кристоферу на лоб, проверяет пульс.

– Не дергайтесь, Кристофер. Лед стоило бы положить вам на лоб, а не в стакан. Или лучше вызвать врача?

– Нет. Уверяю вас: завтра я буду в полном порядке.

«А вот сейчас я и правда не в порядке, – с горечью думает Кристофер. – Идиот!» Ему хочется вновь насладиться видом укромного местечка Эммануэль, обрамленного пышной растительностью. Но если он ляжет на спину, она тут же заметит его возбуждение. Дружба Жана будет предана – Кристофер все испортит.

«Я ей как брат. Поэтому она ничего от меня не скрывает».

– Крис, вы весь красный! Я уверена, что у вас поднимается температура.

Она снова вытирает пот с его лба. Кристофер в панике – он смертельно боится, что Эммануэль заметит его эрекцию.

– Да оставьте же меня в покое! – грубо восклицает он.

Однако Эммануэль не обижается: «Ясно, что бедняжка совсем плох. Надо сказать Жану».

«А может, она решит, что эрекция из-за температуры? Если бы я мог только дотронуться до нее, немного расслабиться…»

Желание столь нестерпимо, что Кристофер даже попискивает, отчего Эммануэль начинает волноваться сильнее. Она его о чем-то спрашивает, он не слышит. Единственное, чего он мучительно хочет, так это чтобы его член оказался в руках у Эммануэль. Он готов всем рискнуть, заплатить за удовольствие. Даже если придется с позором бежать из этого дома и забыть о звании джентльмена.

Да, он будет страдать! Он готов пожертвовать репутацией ради одной минуты блаженства…

Он вздыхает, поворачивает голову, смотрит на Эммануэль с отчаянием. Она наконец-то замечает сокровище, скрытое одеялом. Умиляется.

«Бедный Кристофер! – думает Эммануэль. – Вот почему он так несчастен. Но если я займусь с ним любовью, ему может стать еще хуже. Больному не стоит заниматься сексом. С другой стороны, я не хочу оставлять его в таком затруднительном положении. Что же делать?»

Она не решается отойти от Кристофера – он может подумать, что эрекция произвела на девушку шокирующее впечатление, ведь он такой странный! Почему бы не поговорить с ним начистоту, спросить: «Хотите, чтобы я вас поласкала?» Он покраснеет до корней волос, провалится под землю. Можно, предложить свои услуги и в более мягкой форме, например: «Могу ли я что-нибудь для вас сделать?» Но тогда он попросит вторую порцию джина. Проще всего – без лишних слов запустить руку под одеяло. Но он может закричать. Эммануэль задумчиво улыбается, и Кристофер, считая, что девушка смеется над ним, чувствует себя презираемым.

Ну что ж! Очень жаль! Будь что будет: придется стреляться с Жаном на дуэли и умереть, но сначала он получит Эммануэль, он хочет ее, он овладеет ею против ее воли, изнасилует ее. А если она закричит, придется приглушить ее крики подушкой. Он будет так отчаянно заниматься любовью, что, скорее всего, учитывая температуру, умрет. Можно не беспокоиться насчет позора и прочего. Смерть – отличный выход из положения. Но как же Эммануэль? Она будет осквернена навек: она покончит с собой, и в этом будет виноват Кристофер, друг Жана, почти что брат. Кристофера тошнит. Какой же он гнилой, дурной человек! Он бы разрыдался, если бы не стыдился слез еще больше, чем своей похоти.

«Эммануэль просто символ верности. Для нее существует лишь один мужчина – муж. Я для нее ничто. Она меня даже не замечает. Ах, если бы она только взяла моего малыша в руку и сжала его, ах, если бы она облегчила эту пытку. Я потихоньку к ней пододвинусь, может, удастся хотя бы дотронуться до ее бедра, она и не почувствует».

Эммануэль сбита с толку: какой странный мужчина! Уже три недели здесь, а до сих пор с ней не переспал! Она постоянно перед ним маячит, а он не может воспользоваться ситуацией. А ведь он, конечно, знает: все, что принадлежит Жану, принадлежит и ему. Было бы абсурдно, если бы Жан предоставлял другу свой дом, машину, книги, трубки, но не жену! Какой тогда смысл в красоте?

Эммануэль жарко. Она снимает рубашку. Кристофер с печалью любуется ее грудью. «Она так совершенна, так чиста! – думает он. Она может позволить себе такое поведение, ведь она святая невинность. Если бы передо мной так крутила хвостом другая, я бы счел это провокацией, но Эммануэль… Мне бы следовало встать перед ней на колени…»

Эммануэль на цыпочках выходит из комнаты и направляется к Жану.

– Такое ощущение, что Кристофер спит, но он разговаривает, несет какую-то чушь, думаешь – бредит?

– Он всегда несет чушь, даже когда хорошо себя чувствует, ты не заметила?

Жан гладит ладонью шею Эммануэль:

– Хочешь заняться любовью?

– Я всегда этого хочу.

Она начинает раздеваться.

– Сегодня, – говорит Эммануэль, – сначала я буду сверху.

Позже, между стонами, она шепчет:

– Хорошо иметь жену-изменницу?

* * *

«Если мне удастся пересечь эспланаду в таком виде, если меня не остановят полицейские и не выбросит на улицу портье, я буду готова к тому, чтобы меня изнасиловали в лифте», – думает Эммануэль.

«С другой стороны, можно ли в моем случае говорить о насилии, если я отдаюсь всем подряд? Я уже давно стала неприкосновенной-наоборот».

Тем не менее Эммануэль кажется, что всегда найдется способ чувствовать себя насилуемой. Это чувство зависит от атмосферы или от человека. Или от намерения. В любом случае – опыт захватывающий. «Если бы я была обычной девушкой, – думает Эммануэль, – я бы хотела, чтобы меня насиловали постоянно…»

Платье из красного джута, без рукавов и с глубоким вырезом, конечно, не годится для города. Это просто прямоугольник без застежек, без пуговиц или крючков, только с дыркой для головы. Сзади и спереди два отрезка ткани закрывают тело Эммануэль, талию опоясывает кожаный шнурок. Но при малейшем дуновении ветра платье открывает вид на прекрасные груди, попку, бедра и живот девушки.

Эммануэль решила, что мода не должна мешать ее философии жизни: если приходится надевать юбку, пусть она будет с разрезом, из прозрачной ткани или совсем короткой; если юбка широкая или в складку, Эммануэль приподнимает ее, когда садится; если юбка узкая, она задирается сама. Днем Эммануэль нравится носить полупросвечивающий трикотаж, например, цвета луковой шелухи – он подчеркивает ее грудь, к тому же ей к лицу такой оттенок. Блузки Эммануэль обычно носит расстегнутыми до самой талии. А по вечерам в ходу круглые или квадратные декольте, из которых торчат верхушки прекрасных шаров любви – когда девушка наклоняется, груди видны полностью. Эммануэль не нравятся платья свободного покроя, они должны прилегать к телу: манящее декольте куда привлекательнее. От нижнего белья Эммануэль отказалась.

Девушка не встречает всеобщего осуждения на эспланаде, потому что шофер, игнорируя знак «въезд запрещен», подвозит ее прямо к самому небоскребу. Можордом не реагирует на внешний вид Эмманюэь. Лифтер и люди, которые бродят по этажам, тоже не обращают на девушку внимания. Эммануэль горда собой. Дерзость победила.

Терраса над городом напоминает сад, а квартира доктора – виллу посреди этого сада. Фасад увит розами. Фамилия действительно указана на двери.

«Доктор Маре подрезал свои розовые кусты… – подумала Эммануэль. – Нет, – решила она, – такое начало было бы слишком скучным, надо, чтобы история начиналась со встречи с незнакомцем». Снаружи никого, стена, дверь, все скрыто за дверью. Но что именно? Произойдет ли что-то? Или ничего? Осознает ли Эммануэль, в какую историю ввязалась?

«Волчья пасть, – подумала девушка, глядя на дверь. – Если я не вернусь, никто даже не будет знать, где меня искать. Она посмотрела на чудесные камни: что это? Не мрамор. Кремень? По ту сторону у Эммануэль уже не будет сообщников, свидетелей, знакомых. Не лучше ли отправиться к ним? Не лучше ли ограничиться клубом, проверенной территорией?

Эммануэль встряхнулась. Не сдрейфит же она, в самом деле! Она звонит в звонок.

Дверь открывает очень молоденькая горничная в интересном наряде: вместо традиционного саронга сиамских служанок девушка была одета в короткое облегающее платье (чуть ли не короче, чем у Эммануэль) из черной шерсти (в таком-то климате!), с длинными рукавами и тяжелым круглым белым воротником.

Прическа – с челкой и завитками – как и положено типичной субретке, венчалась кружевным треугольником. На длинных ногах (Эммануэль сочла их неимоверно красивыми), тонких как в области щиколоток, так и над коленями – были надеты черные чулки.

– Заходите, пожалуйста, мадам.

Голос был сладким, а акцент настолько слабым, что Эммануэль на секунду приняла девушку за француженку. Но будь та француженкой, откуда у нее эта идеальная кожа оливкового цвета, миндалевидные глаза, высокие скулы? Она разглядывала гостью с невинным (наверное) любопытством. Сказала:

– Мои хозяева ожидают вас.

Эммануэль последовала за ней по длинным прохладным от кондиционеров коридорам. Ноги утопали в мягких коврах, на стенах висели картины великих художников прошлого. Казалось, Бангкок где-то далеко.

Комната, куда Эммануэль привели, была просторной, едва освещенной и хорошо проветренной. Глазам понадобилось время, чтобы привыкнуть к полутьме, и при слабом мерцании ламп с шелковыми алыми абажурами разглядеть помещение было трудно. Все окна (если таковые имелись) были закрыты ширмами и гобеленами, поэтому с улицы свет не просачивался. Иконы, ценные предметы из дерева, кожаные изделия с гравировками, редкое оружие, книги, старинные золотые статуэтки и монеты – постепенно открывались взору Эммануэль. Мягкая обволакивающая тишина ласкала ухо. Вчерашние знакомые смотрели, как Эммануэль входит в комнату.

Женщина, пригласившая Эммануэль накануне, была одета в бледно-зеленые колготки, мягкие балетки и нейлоновое платье с длинными рукавами. Гостья не смогла понять, какого цвета у женщины волосы. Слава богу, обтянутые нейлоном прекрасные груди выглядели теперь не менее привлекательно, чем в бикини.

Хозяин дома сидел в кресле и смотрел на Эммануэль с флегматичным взглядом. Он был в узких штанах из ребристого бархата, в тонком вязаном свитере и в шелковом платке.

Эммануэль подумала, что перед ней парочка мерзляков. Молодой человек оделся, как для ужина. Эммануэль поразил его лысый череп, удивительный, гладкий, цвета слоновой кости, без малейшего намека на волосы. Внезапно Эммануэль поняла, что у молодого человека нет ни бровей, ни ресниц. Тем не менее ни отвращения, ни страха он не вызывал.

На черном кожаном диване, на спине, в картинной позе лежала абсолютно голая девушка-подросток.

Больше не было никого, субретка удалилась. Хотя… нет! Вот она, стоит в углу, в темноте. Видно, как спокойно вздымаются ее конусообразные груди.

Доктор наконец поднялся, наклонил голову, поцеловал Эммануэль руку и уступил ей свое кресло. Она оказалась рядом с лысым молодым человеком. Гость его представил:

– Мой замечательный друг Георг фон Хоэ.

Про себя Эммануэль поинтересовалась, что же в нем выдающегося.

– Эрик спит, – мягко добавил хозяин.

«Эрик, конечно, имеет право, – вздохнула (опять же про себя) Эммануэль. – Нечего со мной церемониться».

Немец протянул Эммануэль стакан. Все замолчали. Эммануэль показалось, что они тоже уснули.

Чтобы сделать хоть что-то, Эммануэль отпила немного из стакана, потом сделала еще глоток. Лишь осушив стакан, она почувствовала, что напиток с подвохом: у нее сильно кружилась голова. Девушка обиделась, решив, что ее подставили.

– Вы хотите накачать меня наркотиками, – сказала она.

Доктор вновь ожил и пожал плечами.

– В вашем стакане был только алкоголь.

– Значит, хотите меня опоить.

– Следить за дозой – ваша обязанность.

Эммануэль была не в духе, чтобы выслушивать подобные замечания. Она рассмеялась в лицо собеседнику:

– Значит, вы за этим меня вызвали! Рассказать о том, что во всем должна присутствовать мера!

«Может быть, мои претензии несправедливы, а рассуждения нелогичны, но, по совести сказать, я начинаю задумываться о том, что вообще я здесь делаю!» – переживала Эммануэль. Никто особенно не интересовался ее присутствием. Может, все собрались для того, чтобы молча пить? Реплика, адресованная Эммануэль, застала ее врасплох:

– Раз уж вы так хотите все назвать своими именами, я скажу вам, какова ваша роль здесь: вы пришли, чтобы мы вдоволь вами насытились.

Хозяин слегка повернул кресло, в котором сидела Эммануэль, и окинул девушку похотливым взглядом, который, впрочем, удивил ее меньше, чем последовавшие затем слова:

– Игра, которую мы вели вчера, больше нас не развлекает. Я рад за вас, если вам ее достаточно. Но нам нужно нечто большее, чтобы по-настоящему возбудиться. Мы любим оргазм не меньше, чем вы. Так что сегодня вы позволите нам получить все, что нам необходимо для полноценного наслаждения. Вас вчера уже удовлетворили, теперь наша очередь.

Эммануэль немного испугалась, но решила, что драматизировать еще рано. Прежде всего необходимо было распознать вкусы и привычки этой компании. Девушка продолжила диалог:

– Коктейль, который вы мне дали, – часть вашей программы?

– Я не отрицаю того, что коктейль дали вам специально.

– Думаете, в пьяном виде я удовлетворю вас лучше?

– По крайней мере, вы будете любезнее.

– А может, я из тех, кто интереснее в трезвом виде?

Впервые за все время хозяин снисходительно улыбнулся:

– Давайте не будем тратить время и вас убеждать.

– Вы считаете, что я не хочу вам отдаться? Вы ошибаетесь! – смело заявила Эммануэль.

– Вы не знаете, что мы хотим с вами сделать, – неожиданно вмешалась женщина, словно внезапно проснувшись.

Эммануэль уже представляла ее с хлыстом и цепями в руках.

– Вы будете меня пытать?

Хозяина, казалось, позабавил этот вопрос.

– Вы начитались дурной литературы, – заметил он. – У нас богатое воображение.

– Мы хотим лишить вас природных свойств, – сказала хозяйка.

Ее муж пояснил:

– Изменить вашу чувствительность и ваше сознание. Заменить вашу волю другим свойством. Возможно, после этого ваша сексуальность вновь будет представлять для нас интерес.

Эммануэль подумала о том, что напрасно она до сих пор отсюда не сбежала.

– И что я должна буду делать после того, как вы меня измените по своему вкусу?

– То, что по своей воле вы бы не сделали.

– Я буду выглядеть иначе? – испугалась Эммануэль.

– Да, но не хуже – лучше.

– Меня устраивает моя внешность.

– Вы можете стать более естественной. В любом случае изменится главным образом ваше сознание.

– Я стану чудовищем?

– По социальным меркам – да, пожалуй, слово «чудовище» будет относительно верно отражать вашу новую сущность.

– Я начну совершать преступления?

– Конечно, но разве вы уже этого не делаете?

– Но я никому не причиняю вреда, а в том, что глупцам не по нраву мои поступки, моей вины нет.

– У каждого свои жизненные установки. Вот нам, например, не по нраву ваша свобода воли.

«Нарвалась! – подумала Эммануэль. – Теперь придется заплатить за неосторожность и безрассудство. Но без битвы не сдамся!»

– Рабство женщин никогда не пугало, – храбро произнесла Эммануэль, у которой уже начинало сосать под ложечкой. – Все, что связано с наслаждением, – уместно.

– Мы сделаем вас больше чем рабыней.

Эммануэль пугало то, что она до сих пор толком не могла оценить степень опасности.

– Я знаю, – сказала она, – вы хотите меня загипнотизировать.

– Рекомендую вам отказаться от своих романтических гипотез. Лучше сохраняйте спокойствие.

– Думаете, мне страшно?

– Это меня не интересует. Меня интересует состояние, в которое мы вас погрузим.

– Почему вы мне его не опишете? Может, я найду вашу затею забавной и подготовлюсь к эксперименту!

Хозяин впервые посмотрел на Эммануэль с любопытством.

– Мне все равно, найдете вы нашу затею забавной или нет, потому что у вас больше нет выбора. Вы должны подчиниться.

– Но ведь вы привели меня сюда не силой. Я пришла по своей воле. Именно потому, что мне хочется поэкспериментировать.

На сей раз хозяин был действительно заинтригован.

– Но вы не имеете ни малейшего понятия о том, в чем будет состоять эксперимент.

– Правильно. Вот попробую и узнаю.

Он задумался и вдруг решился:

– Дело вот в чем, – произнес он. – Сначала мы введем вас в состояние гипероргазма. При этом никто к вам даже не прикоснется, в том числе и вы сами. Интенсивность и качество наслаждения, которое вы испытаете, не будет иметь ничего общего с тем, что вы чувствовали раньше, каким бы потрясающим темпераментом вы ни обладали. Вы буквально сойдете с ума от наслаждения. И в этом состоянии будете пребывать несколько часов.

– Сколько? – спросила Эммануэль.

– Думаю, на этот раз часа два.

Она скорчила гримасу, означающую, что два часа – это совсем недолго.

– А что потом?

– Психологически вы будете готовы подчиниться и согласиться на что угодно. Вам будет хотеться, чтобы вами пользовались, как вещью, как бездушным предметом – но не ради того, чтобы доставить наслаждение вам, а ради наслаждения окружающих. И вы неистово станете отдаваться всем, кому вздумается удовлетворить свои желания. Вы будете одержимы желанием доставлять удовольствие другим.

Эммануэль рассмеялась.

– Я действительно не понимаю, что особенного в вашем эксперименте! – воскликнула она. – Я уже испытывала то, о чем вы говорите, миллион раз. Если вам действительно хочется проделать все это со мной, то сразу скажу как эксперт: это будет для меня весьма приятно.

Доктор повернулся к своим друзьям, словно призывая их в свидетели.

– Для вас не существует опасностей и табу, ведь так? – произнес хозяин с сарказмом и немного снисходительно. – Но послушайте: когда мы будем использовать вас, вы доставите нам столь невероятное наслаждение, какое и вообразить нельзя. По равнению с оттенками этого наслаждения тот оргазм, которым наделила нас матушка-природа, просто ерунда.

– Отлично! – Эммануэль захлопала в ладоши. – И как мы добьемся нашего великого оргазма? Я полагаю, у вас для этого предусмотрена целая программа.

– Точно. Нам необходимо подготовиться к этому действу.

– То, чем вы меня напоили, имеет отношение к делу?

– Нет, мы сделаем вам укол.

Эммануэль скорчила кислую мину:

– Ненавижу уколы.

– Не беспокойтесь: этот укол совершенно безболезненный.

У Эммануэль заколотилось сердце: ее пугала вовсе не временная боль. Девушка попыталась выкрутиться.

– Вы меня обижаете, – произнесла она, кокетливо улыбаясь. – Мне вовсе не требуется афродизиак, чтобы дойти до кондиции: я безумна от природы! Может, ваш афродизиак и нужен девушкам, у которых проблемы с гормонами, но не мне…

– Речь не об этом. Афродизиак возбуждает нервную систему, вызывая желание. А мои наркотики, напротив, желание удовлетворяют. Но удовлетворение получается чрезмерным.

– То есть это как опиум или гашиш?

– Совсем нет. Эффект, о котором я говорю, достигается благодаря вам.

– Значит, это похоже на ЛСД?

– Нет. Тип действия другой. Гораздо более радикальный и сильный.

– Объясните точнее.

– Не могу вдаваться в подробности.

– Жаль, – вздохнула Эммануэль.

Секунду она подумала, а потом спросила:

– Я рискую умереть в ходе всей этой операции?

Он вновь улыбнулся:

– Конечно, нет!

Она поглядела скептически.

– Врачи всегда так говорят, – заметила она спокойно. – Во всяком случае, наверное, есть шанс, что я навсегда останусь безумной?

– Такого шанса нет.

– После такого… транса, который вы описываете… можно полностью прийти в себя?

– Остается только желание испытать все вновь и сожаление о том, что удовольствие длится не бесконечно.

– Я больше не смогу обходиться без наркотика?

– Нет, не сможете.

Эммануэль не отреагировала. Ее лицо оставалось бесстрастным. Маре хладнокровно уточнил:

– После нескольких опытов вы будете нуждаться в ежедневной дозе. Но это не помешает вам в жизни. Наоборот.

Хозяин посмотрел на жену. Эммануэль подумала о том, что та, наверное, живет в безумном мире диких наслаждений. Каждый день испытывать такой оргазм, от которого теряешь сознание… Каждый день доставлять любимым людям неземное наслаждение…

Это было сильным искушением.

– После нескольких опытов, вы сказали? То есть одного опыта мало, чтобы произошла интоксикация? – фыркнула Эммануэль.

– Необходимо провести несколько сеансов, – объяснил доктор извиняющимся тоном. – Привыкание, как правило, наступает после десятого или двенадцатого раза.

– Значит, то, что вы сделаете со мной сегодня, ни к чему не приведет? – по-детски возмутилась девушка.

– На сегодня этого будет достаточно, – надменно ответил доктор. – Разумеется, вы не сможете испытывать наслаждение в течение длительного времени до тех пор, пока вас не обработают надлежащим образом: понадобится, как я уже сказал, дней десять.

– А где все будет происходить?

– Прямо здесь. Вы будете приходить в назначенное нами время.

Эммануэль не верила своему счастью: значит, ее не станут держать в плену?

– Я не вернусь, – неосторожно заявила она.

Внезапно она перестала волноваться. И решила уточнить:

– Рай – не мой вариант.

Затем, прежде чем кто-либо успел вставить реплику, радостно добавила:

– Не печальтесь. Ваш праздник все равно состоится. Раз уж вы меня позвали, сделаем все как надо. Хорошо, что от одного раза ничего не будет.

Эммануэль окинула окружающих покровительственным взглядом:

– Я хочу испробовать ваше легендарное средство.

Маре с недоверием смотрел на девушку. Лицо его жены оставалось непроницаемым. Что до бургграфа, то Эммануэль даже не посмотрела на него. «Всем этим людям недостает энергетики, – подумала она, – их надо расшевелить, разбудить!»

– Чего же вы ждете, доктор? Я уже все решила! Вперед! Не бойтесь! Сделайте мне укол!

8

Deus escreve direito por linhas tortas[34]

Я учиняла страшные бедствия, я истребляла население провинций и королевств.

Но я делала это ради любви Христа и Святой Девы.

Изабелла Католическая, королева Кастилии

Поэтому давайте искать так, если бы должны были найти, и находить так, как если бы еще должны были искать.

Святой Августин

М ари-Анн появилась во второй половине дня на фоне голубоватого, размытого дождем пейзажа. Эммануэль сидела на пороге, согнув ногу и уперев подбородок в колено. Она ожидала Анну Марию и растерянно разглядывала мокрые листья плюмерии. Уже неделю Эммануэль не позировала.

– Ты! Ты! – воскликнула девушка, бросившись к подруге. – Откуда ты? Как ты здесь оказалась?

Эммануэль схватила Мари-Анн за золотистые косы и от души рассмеялась, прикоснувшись губами к раскрасневшимся от ветра и морского солнца щекам.

– Это все папа: ему понадобилась мама, потому что из Парижа прилетают какие-то люди. Мы останемся тут на целую неделю.

– Только на неделю! – Эммануэль нахмурилась.

– Почему тебя никогда не бывает на пляже? – упрекнула подругу Мари-Анн.

– Я тебе уже говорила.

Девушка вырвалась из объятий:

– Перестань тянуть меня за волосы: больно!

В мгновение ока Эммануэль обернула косы Мари-Анн вокруг ее шеи, будто пытаясь задушить подругу, и произнесла:

– Как же я соскучилась! И какая ты красивая!

– Ты забыла, какая я красивая?

– Нет, просто ты еще похорошела.

– Это нормально.

– А я тебе все еще нравлюсь? – поинтересовалась Эммануэль.

– Посмотрим. Чем ты занималась в мое отсутствие?

– Всякими ужасами.

– Расскажи.

– Сначала ты расскажи о своем грязном разврате. Говори, я слушаю. Меняемся ролями!

– Почему это?

– Потому что теперь из нас двоих я более развратная.

Горящие зеленые глаза смотрели скептически.

– Кажется, ты немного холодна с Марио, – заинтересованно, но как бы невзначай отметила фея. – Ты с ним больше не видишься?

– Знаешь, я так популярна, – пролепетала Эммануэль. – Ему придется подождать своей очереди.

Затем, пресекая расспросы подруги, она добавила:

– Не пытайся опять взять верх! Рассказывай. Были приключения?

– Тысячи.

– Опиши хоть одно.

На дороге затарахтела машина, и девушки обернулись.

– Это еще кто? – удивилась Мари-Анн.

– Анна Мария Серджини. Ты ее знаешь?

– Ах, она. Ты, конечно, для нее позируешь. Я посмотрю на ваш сеанс.

– Обо всем-то ты осведомлена! Как тебе удается за всем следить?

Мари-Анн хитро прищурилась и, пропустив вопрос мимо ушей, продолжила:

– Надеюсь, твой портрет удастся.

– Конечно. Но там только мое лицо, а жаль.

– В том, что касается остального, обращаться следует к мужчине.

– Это ваша любовница? – задорно спросила Анна Мария, выходя из машины.

Эммануэль посмотрела на нее с недоумением:

– Нет… С чего вы взяли?

– Ну, если не заниматься любовью с этой королевой, – ответила новоприбывшая, – тогда с кем?

– Надо же! Вы начинаете смелеть.

– Я просто стараюсь следовать вашей логике.

Мари-Анн окинула Анну Марию скептическим взглядом и сказала:

– Не верьте Эммануэль, когда она говорит, что лесбиянка. Если она и лесбиянка, то только с мужчинами.

– Ты вообще понимаешь, о чем говоришь? – возмутилась Эммануэль. – Анна Мария права, пора мне заняться с тобой любовью.

И командирским тоном Эммануэль добавила:

– Почему ты вообще одетая? Раздевайся быстро.

– Твоя гостья будет в ужасе, – пропищала Мари-Анн.

– Вовсе нет, – заявила молодая итальянка к растущему удивлению Эммануэль. – Напротив.

– Отлично! – любезно согласилась Мари-Анн.

Одним махом она скинула с себя одежду и продефилировала перед девушками:

– Вы довольны?

– Да, – сказала Анна Мария. – Припасу вас на десерт. Как только закончу с Эммануэль, сделаю вашу скульптуру.

– Из чего?

– Пока не знаю. Из чего-то мягкого.

– Анна Мария придет к лесбийской любви через общение с мрамором… – пошутила Эммануэль.

– Мне бы польстило, если бы мою статую не обделили вниманием и обласкали, – промолвила Мари-Анн.

– Иди сюда, – приказала Эммануэль. – Я поласкаю твою грудь.

Мари-Анн беспрекословно повиновалась, Эммануэль сжала ее груди в руках, краем глаза следя за реакцией Анны Марии, но та не выказала ни малейшего интереса.

– Вы меня не проклинаете? – удивилась Эммануэль.

Анна Мария изобразила саму невинность:

– Думаете, я смогу сделать статую, не повторив вашего жеста?

Эммануэль была разочарована.

– Все зависит от намерения, – заметила она.

Анна Мария засмеялась:

– Если бы прикосновение к груди этой танагры расценивалось как грех, мир был бы отвратительным местом.

– Почему вы не трогаете мою грудь?

Анна Мария промолчала. Эммануэль занервничала:

– А если вот так?

Она просунула палец между ног Мари-Анн, прямо под восхитительную шерстку цвета арктической рыси. Анна Мария, однако, не шелохнулась, а вот Мари-Анн запротестовала:

– Ты меня щекочешь. Оставь. Ты не умеешь.

Эммануэль стало грустно, она ощутила глубокую печаль, почти отчаяние. Изо всех сил она боролась со своей слабостью: «Я дурочка, – повторяла она самой себе, – просто мое самолюбие ущемлено… вот и все…» Но нет, эта горечь по вкусу напоминала страдания, причиненные Би. «Почему? Почему?» – восклицала про себя Эммануэль почти в истерике. Затем внезапно боль превращалась в нежность. «В этом нет ничего плохого, – думала она, – в том, чтобы любить, нет ничего плохого. К тому же Мари-Анн меня не отталкивает по-настоящему, ее резкость – проявление того же целомудрия, благодаря которому я признаю, что у меня есть сердце. Это ерунда, пережитки прошлого девственницы! Когда мы обе переживем неблагодарный возраст, мы не будем стыдиться своей нежности!»

Она улыбнулась подруге, словно приняла ее в свои объятия:

– Ты права. Займемся любовью, когда захотим. Не сейчас. Обстановка не располагает.

Эммануэль обернулась на Анну Марию и уловила на ее лице выражение едва заметного мимолетного разочарования. Казалось, молодая художница была бы не прочь последить за иным развитием событий. Эммануэль вновь ощутила прилив сил.

Мари-Анн собралась одеться.

– Оставайся обнаженной! – настаивала Эммануэль.

«Если она согласится, значит, любит…» – думала Эммануэль. Мари-Анн отбросила юбку в сторону. «Ах, как прекрасна жизнь!»

– Поднимемся на террасу, – предложила Анна Мария.

– Будь добра, прикажи принести нам чая, – попросила Эммануэль Мари-Анн.

Мари-Анн в своем естественном великолепии отправилась на кухню.

– Не вижу ничего дурного в том, чтобы Мари-Анн осталась обнаженной, но отправлять ее в таком виде на кухню – извращение, – строго заявила Анна Мария.

– Из вас никудышный судья, – ответила Эммануэль. – Обнаженная девушка в ванной комнате не представляет никакой ценности, а вот на кухне – другое дело.

– Вы имеете в виду эротическую ценность? Но эротизм не мерило добра и зла. Тело Мари-Анн обладает человеческой ценностью, ценностью очаровательной тринадцатилетней девочки-подростка. А еще эстетической ценностью, которая не зависит от сексуальности.

– Еще как зависит! Художники малодушничают, утверждая, что в искусстве эротика не важна, и натюрморт вызывает то же эстетическое чувство, что и обнаженное тело. На самом деле, и художники, и зрители хотят испытать возбуждение. Намерение очевидно. И за доказательством далеко ходить не надо: изобразив достаточное количество обнаженной натуры, художники принимаются за натюрморты – именно в такой последовательности.

Эммануэль не дала собеседнице возможности возразить и продолжила:

– И не пытайтесь ввести меня в заблуждение, моя драгоценная лицемерка! Я знаю, что тело Мари-Анн вас возбуждает, что бы вы ни говорили.

– Но это абсурд! Как раз Мари-Анн меня совершенно не возбуждает, а вот…

Анна Мария осеклась, на ее лице читалось неудовольствие. Но было поздно. Эммануэль вскочила, обвила шею Анны Марии руками и насмешливо, с лукавой улыбкой произнесла:

– А вот меня вы не хотите писать обнаженной, потому что боитесь нарушить свои принципы!

– Это вовсе не так, уверяю вас! Все наоборот!

– Наоборот? Что это значит? Объясните, чтобы я поняла.

Очевидно, что Анна Мария испытывает невыносимые муки, и Эммануэль задумывается, не поцеловать ли ее прекрасные, скорбно поджатые губы, не успокоить ли несчастную подругу. Мари-Анн возвращается с кухни слишком рано.

– Вы не хотите понять, Эммануэль! – стонет Анна Мария вне себя от тоски. – Дело не в вопросах добродетели и порока! Я не лесбиянка, вот и все! Вы любите женщин и всех судите по себе. Но вы ошибаетесь. Большинство женщин не испытывают влечения к себе подобным.

– Никогда не поздно испытать что-то впервые! – радостно восклицает Эммануэль. – Таким вещам можно научиться. И сделать это очень легко. Стать лесбиянкой просто: нет необходимости такой рождаться! Сколько я ни наблюдала за девушками вокруг себя, они часто становились лесбиянками не сразу.

– Это ты их приобщала? – спросила Мари-Анн, удобно устроившись на подушках и листая журнал.

– Обращение к этой стороне сексуальности – дело случая. В принципе любой женщине в какой-то момент может захотеться заняться любовью с другой женщиной. Хотя бы из любопытства.

– Или из-за лени, – припечатала Мари-Анн. – Если рядом нет мужчины и лень его искать. Или если не хочется мастурбировать. Конечно, лучше делать это в четыре руки.

Эммануэль расхохоталась:

– Это какая-то монашеская психология! Идея в том, что женское тело само по себе желанно – не только для мужчин. Оно желанно для любого живого существа! Девушки, утверждающие, что они равнодушны к другим женщинам, не испытывают к ним ни малейшего влечения и при этом отказываются считать себя жертвами стереотипов, навязанных обществом, на самом деле – просто несчастные, пострадавшие от идей конформизма и бесконечного табуирования вопросов сексуальности. Таких женщин можно считать инвалидами, калеками с ампутированными чувствами.

– С ампутированной сексуальностью, – уточнила Мари-Анн.

– Они никогда не узнают, что такое любовь, ведь если не любить свою породу, как можно познать всю суть любви?

В это время принесли чай, и девушки сменили тему, но стоило Мари-Анн произнести фразу, в которой фигурировало слово «вкус», как Эммануэль вновь вскочила на своего любимого конька:

– Мы говорим и об эстетической стороне вопроса: чтобы не любить женщин, надо не иметь вкуса. Анна Мария провалилась бы на экзаменах в Художественную академию.

– Я ценю женскую красоту, только и всего. Я нормальный человек. А гомосексуализм, как вы его ни защищайте – это патология.

– Но не такая патология, как любовь к Святой Деве!

Анна Мария казалась рассерженной, но Эммануэль не придала этому значения, она продолжала:

– Неужели вы как художница предпочитаете держаться в рамках общепринятых норм поведения? Я думала, что цель искусства – раздвинуть границы, заданные обществом и природой.

– Да, но, раздвигая границы, я различаю божественное откровение и бесовщину.

– Ах, вот только не говорите мне, что вы и вправду верите в беса. По-моему, Бога вполне достаточно! Верьте в кого-нибудь одного, но не в обоих сразу!

Анна Мария не знает, что сказать. Эммануэль мечется между Лесбосом и вопросами теологии, это сбивает с толку.

– Бог с ним – с вашим Богом, – царственно соглашается Эммануэль. – Не двигайтесь.

Она убегает и через несколько минут возвращается с большой плоской книгой в роскошном переплете с геометрическими узорами красного, синего, желтого и черного цветов.

– Вот что об этом писал кое-кто, кого вы, должно быть, любите.

– Мондриан?

– Он самый: «Чистая красота равна тому, что в прошлом называлось божественностью».

Анна Мария молчит, состроив кислую мину. Эммануэль протягивает ей книгу. Мари-Анн спрашивает:

– Ведь вы любите Эммануэль не за красоту?

* * *

Однажды Эммануэль наткнулась на такую мысль Че Тао:

«Люди думают, что живопись и литература занимаются воспроизводством форм жизни. Но нет, кисть нужна для того, чтобы извлекать предметы из хаоса». На следующий день Эммануэль прочла другую мысль:

«Природа полна опасностей. Человек будет чувствовать себя в безопасности лишь тогда, когда построит искусственную вселенную»[35].

– Правда заключается в том, что человек все еще стыдится своих предков – животных, – сказала Эммануэль Анне Марии. – Чтобы забыть о своих корнях, человек вечно что-то выдумывает. Душу, Бога… Искусственное пространство, в котором Бога нет, это уже посильнее: именно этим вы занимаетесь, когда рисуете. Но пока это бирюльки.

Позже Эммануэль поясняет:

– Искусство сотворяет нечто, что неспособно пока продублировать природные творения. В день, когда мы научимся творить настоящую жизнь, перемещать звезды, мы больше не будем тратить время на бумагомарание!

И еще:

– Марио говорит, что законченное произведение искусства – мертвый след. Несчастные богачи, готовые выложить целое состояние за картину, не подозревают о том, как их облапошивают! Ведь в картине, которую человек покупает, уже нет искусства – искусство покидает полотно, как только художник складывает кисти в ящик. От мук творчества остается лишь мертвый продукт. Произведение искусства рождается и умирает мгновенно. Нет бессмертных шедевров, есть лишь минуты творчества, прекрасные и короткие. Искусство заключается в человеке, а не в предметах. Искусство в том, как я занимаюсь любовью, когда я занимаюсь любовью.

– Это наивное искусство!

– Искусство не может быть наивным. Любовь, конечно, может, но мы в силах вывести ее на нужный уровень.

– Значит, наивность – это плохо?

– Конечно! Наивность равна детскости. Ее противоположностью является эротизм.

– Тогда оставьте меня в моем детстве! Ваши адюльтеры, ваши сложные интимные связи, ваши женщины с мужскими членами, ваша чрезмерная откровенность, ваши обмены любовниками и любовницами – это для меня болезнь, а не любовь и не искусство.

– Если бы я считала свои поступки дурными, я бы перестала их совершать: главное не удовольствие, а гордость. Разумеется, есть дурные способы любить, точно так же как существуют наверняка и дурные молитвы, заставляющие вашего Бога страдать. Быть эротичным не значит поощрять постыдные мысли; все, что мы делаем втихаря, обычно уродливо. Но должна ли я стыдиться? И чего? Я никогда не делала ничего дурного. Философия эротизма заключается в том, чтобы наслаждаться наслаждением. А добродетель эротизма состоит в наслаждении, которое мы испытываем, доставляя наслаждение другим.

– Мы живем в разных мирах.

– А в таких ли разных? Если вы действительно думаете, что любовь – ошибка, вы, наверное, умнее Христа, ведь он, бедняга, всегда питал слабость к продажным женщинам, изменницам, грешникам и прочим гулякам. Разве Христос когда-нибудь говорил: не занимайтесь любовью, это очень плохо, все попадете в ад? Я прочла все четыре Евангелия и нигде не заметила, чтобы Иисус восхвалял целомудрие. Вы со своим воздержанием и девственностью меня просто смешите: я скорее попаду в рай, чем вы. На самом деле, я уже в раю, потому что рай там, где живут мужчины и женщины, ищущие правды, имеющие глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать… Я нашла рай здесь, на земле, и он заслуживает того, чтобы его открывали вновь и вновь. Любовь помогает мне познавать этот мир.

– Вы заблуждаетесь: любовь, которую проповедовал Иисус, не имеет ничего общего с вашими увеселениями.

– Что вам известно о моих увеселениях? Я знаю разницу между эротизмом и одержимостью сексом. Я не коллекционирую мертвые оргазмы, словно гипсовые статуэтки или картины; я практикую искусство любви. И дух для меня важнее тела.

– Доктринерская любовь против эндокринной любви.

Эммануэль улыбнулась. Анна Мария снова взбунтовалась:

– Кто поверит вашим сказкам? Вы просто занимаетесь сексом с каждым встречным при любой возможности ради собственного удовольствия – вот и все. Вы избавляетесь от тех принципов, которые вам мешают, и создаете новые принципы, чтобы оправдать свою похоть: мол, десять мужиков приносят вам большее счастье, чем один-единственный.

– Я могла бы выбрать легкий путь и жить припеваючи; я могла бы удовлетвориться своим мужем или своими руками, но я живу не для того, чтобы довольствоваться тем, что есть.

– Вы живете ради надежды.

– Ради того, чтобы учиться. Но стоит ли дальше учиться любви? Думаю, в этом искусстве я уже вполне сильна. Я умею заниматься любовью и достигла в этом совершенства. А вот любить в совершенстве я пока не умею – это долгий путь. Мое увеселение, как вы говорите, Анна Мария, состоит в том, что я влюбляюсь. Ради того, чтобы влюбиться по-настоящему, целой жизни может быть мало, и мало может оказаться всех мужчин и женщин.

– Ваш идеал сконструирован разумом. Вы говорите о разуме, а не о сердце. Вы уверены в том, что абстрактная страсть к мужчине равна любви?

– Разум в любви необходим. Разве любовь без него возможна? Любовь, которую я хочу заслужить – второй интеллект. И мне кажется, смысл человеческой жизни – в стремлении к гениальности.

– Вы отчаянно боретесь с мифами, но, по-моему, ваш эротизм худшая из химер.

– Эротизм – это школа реальной жизни. Я верю лишь в науку, в Архимеда. Божьи законы меня не интересуют.

– Во все времена существовали девушки, которые спали с каждым встречным мужчиной. Мы что – обязаны им прогрессом в науке?

– Ах, кто знает? Если бы эти девушки веками не спасали мужчин от церковного гипноза, быть может, священники окончательно отбили бы у гениев и желание заниматься наукой, и желание жить! Может, если бы не зародился червь в яблоке добродетели и в запретном плоде, наш мир уже давно перестал бы существовать.

Эммануэль начинает кипятиться:

– Из-за ваших глупых законов невозможно быть целомудренной и верной. В наше время иметь множество любовников стало необходимостью – как для революционеров было необходимостью бросать бомбы, даже если они ненавидели грохот и кровь. Виноваты не те, кто уничтожает тиранов. Вспомните инквизицию! Черные души служителей Бога создали на земле ад.

– Критика в адрес Бога уже своего рода признание Бога. Вы верите в него, но вы против него.

– Слишком много чести! Я не столь безрассудна! Но прошлое действительно завязано на Боге, и прошлое – это время ошибок. Сейчас передо мной явилась истина, и если я не вижу в ней Бога, это не моя вина. Не заставляйте меня оборачиваться назад: возможно, тогда я забуду свои обиды.

– Создателя не так просто забыть.

– Думаете? Попробуйте вспомнить о Боге, когда будете испытывать оргазм! Религию придумали люди, которые не занимались сексом!

– Но почему природа столь таинственна? – тревожно вопрошает Анна Мария. – Почему летучие мыши спят вниз головой? Почему вы, умеющая любить и такая красивая, должны умереть? Наука об этом умалчивает.

– Религия тоже. Давайте же попытаемся получить ответы на наши вопросы, вместо того чтобы играть в живопись.

* * *

– В Ангкоре, во времена величия кхмерской цивилизации, – рассказывает Жан за ужином (Эммануэль пригласила Анну Марию и Мари-Анн), – монахи Великого храма лишали невинности девочек, которых приводили туда родители. Обычно им было меньше десяти лет: только бедняки позволяли девочкам оставаться девственницами дольше, так как ритуал стоил довольно дорого, и ростовщики не отдавали деньги без гарантий. Монахи орудовали или пальцами, или членом. Кровь они собирали в сосуд и смешивали с вином. Семьи окропляли этим вином лбы и губы. Каждый священник имел право на проведение одной такой процедуры в год. Позже, когда девочки хотели выйти замуж, они отправлялись купаться в озеро нагишом, и мужчины выбирали жен именно там.

* * *

– Ничто не изменилось, – сказала Мари-Анн, обращаясь к Эммануэль на следующее утро у бассейна. – Буддийские монахи по-прежнему любят девственниц.

– Откуда ты знаешь? Ты побывала в их Кавдинском ущелье?[36]

– Не обязательно иметь опыт, чтобы что-то знать.

– А я слышала, что буддийские монахи вообще не притрагиваются к женщинам.

– Им интересны исключительно девственницы.

– Ха, интересные у них вкусы!

– Они не такие, как мы.

– А где они находят всех этих весталок?

– Это сложно. Теперь сиамские родители не так услужливы.

– А что, теперь они предоставляют своих дочерей не так охотно, как церковные пожертвования? Теперь они не пытаются таким образом укрепить свое положение в обществе?

– Увы! Религию уважают все меньше. Будды больше нет! Теперь монахи сами тратят деньги на свои храмы.

– Каким образом? Ведь они дают обет не прикасаться к деньгам.

– Платят золотом.

– Мари-Анн, ты сама не знаешь, о чем говоришь! Байки про золото придумывают для таких впечатлительных девушек, как ты!

– Не веришь мне, спроси у Мерве.

* * *

Эммануэль не искала встречи со львенком. Шутка Мари-Анн вылетела у нее из головы. Но волею случая она столкнулась с удивительной девушкой в воскресенье утром на огромной паперти храма Изумрудного Будды, где обычно в сопровождении Эи покупала орхидеи. Великолепная грива Мерве напоминала тайский лес, джунгли – с колючками, лианами, гигантскими медно-красными цветами, сверкающими на солнце. Эммануэль отмечает, что форма и оттенок прически прекрасно сочетаются с удлиненной формой глаз, с изящной линией подбородка и даже с линиями алого рта на фоне бледной, почти белой кожи. Лицо Мерве прекрасно смотрится на фоне сиамских крыш: геометрия чудесного тела и геометрия города совпадают.

– Буддийская архитектура и вы гомотетичны, – смеясь, произносит Эммануэль, вспомнив математический термин.

– Вы интересуетесь буддизмом?

– Не слишком.

Эммануэль смотрела на проходивших мимо буддийских монахов в тогах цвета шафрана. Как и положено, они были обриты наголо, у каждого из них ноги и одно плечо оставались открытыми. С монахами шел мальчик лет десяти-двенадцати, он нес большой шелковый веер с вышивкой, похожий на лист священного фикуса. Казалось, монахи просто болтаются без дела, высокомерно поглядывая на окружающих.

– На глубокую медитацию это не тянет, – заметила Эммануэль.

– Ничего, у них есть время.

Мимо монахов прошли девочки в белых блузках с вышитой монограммой школы и в коротеньких плиссированных красных и синих юбках. Служители храма не удостоили девочек и взгляда. «Это не то, что им нужно», – отметила про себя Эммануэль, а вслух произнесла:

– Мне сказали, что они предпочитают совсем юных девушек.

– Дело не в возрасте. Им нужны девственницы.

– Значит, это не легенда?

Эммануэль вспомнила про совет Мари-Анн и произнесла:

– Видимо, о подробностях стоит расспрашивать именно вас.

Эммануэль несколько скептически улыбалась, ожидая реакции Мерве.

Та ответила не сразу: она посмотрела на Эммануэль таким пронзительным проникающим взглядом, что любопытной показалось, будто ее просвечивают рентгеновским аппаратом.

– Вы хотите узнать обо всем просто из любопытства, или вы серьезно интересуетесь проблемой? – спросила наконец львенок.

Звук голоса по интенсивности не уступал взгляду. На короткое мгновение Эммануэль перестала понимать, где находится и что происходит, она совершенно растерялась…

– Больше всего буддийские монахи боятся себя замарать, – объяснила Мерве. – Совокупление с девственницей в этом смысле безопасно.

– Наверное, они нечасто занимаются любовью, – Эммануэль попыталась пошутить.

– Не обязательно, чтобы девственность была реальной. Главное, чтобы она казалась таковой. Будда сказал: все иллюзия…

– И люди действительно во все это верят?

– Сиамцы не верят, они ненавидят скучать и знают, что вера – источник скуки.

Разговор с Мерве начинал занимать Эммануэль. До сего момента ей представлялось, что львенок состоит из одной гривы и когтей.

– Например, вы пришлись бы монахам по вкусу, – сказала Мерве.

– Кто? Я? Монахам? Ха! Я, конечно, первая девственница в округе!

Мерве смотрела на нее с уверенностью.

– Я в этом разбираюсь, – надменно произнесла она. – Я знаю, что вы бы отлично подошли.

– Но… Меня это совершенно не привлекает. Меня не возбуждает идея заняться любовью с монахом, буддийским или каким-то еще. Никакого священного трепета я при этой мысли не испытываю. Может, я чего-то не понимаю.

– Дело не в священном трепете. Однажды вы сказали мне, что я могу вас продать. Я это запомнила.

Эммануэль помнила о предложении Мерве, но не помнила, чтобы соглашалась на него. Чистосердечное лукавство львенка рассмешило девушку.

– Это только просьба, – продолжала Мерве, глядя на Эммануэль стеклянными глазами.

«Наверное, я безумна, – подумала Эммануэль. – Но что-то в этом есть: коли этой девушке захотелось продать меня…»

– Вы делаете это ради денег? – удивилась она.

– Да. Как насчет завтра?

– Хорошо, – сказала Эммануэль. – Где мне вас найти?

«Принесу ли я достаточную прибыль? – гадала Эммануэль. – Заплатят ли за меня дорого?» Она совершенно забыла о том, что ценность имеет лишь девственность.

* * *

Их лодка скользит плавно, весла бесшумно погружаются в воду. Река отливает темно-сиреневым цветом, поблескивает, лоснится. Время от времени Эммануэль подцепляет пальцем кокосовую скорлупу или какой-нибудь красный или зеленый фрукт, уносимый течением. Порой ей кажется, что она упадет в воду, не достигнув берега, но какая разница? В реке полно купальщиков, Эммануэль готова присоединиться к их крикливой компании. Вот голые, как черви, мальчишки хватаются за носовую часть лодки, не слыша проклятий перевозчика: опрокинут ли они деревянное суденышко? Мальчишки цепляются за борт, один из них – уже рядом с Эммануэль, смотрит на нее горящими глазами, в которых отражается солнце. Чего он хочет? Все ясно. Со скоростью саламандры рука проникает под юбку, касается внутренней стороны бедер, половых губ… Мальчик ныряет обратно в воду, издав триумфальный клич.

Эммануэль вычерпывает из лодки воду.

– Прежде чем мы прибудем, придется пережить пару кораблекрушений, – говорит она.

Мерве надеется, что нет, иначе багаж пострадает. Это правда, – вспоминает Эммануэль, – ведь в сумке наряд, который она должна надеть для ритуала. Перспектива церемонии скорее забавляет, а не тревожит девушку: что могут замышлять святоши, помимо наслаждений, даруемых прекрасным молодым телом? Никакой маскарад и никакие заклинания не изменят этой простой и безопасной правды. Если одежда промокнет, Эммануэль отправится в монастырь обнаженной, ей не привыкать.

Прежде чем сесть в лодку, Эммануэль сделала то, о чем просила Мерве… После ночи в Малигате и недомолвок Арианы Эммануэль представляла, что ее ждет. Но поскольку она согласилась довериться львенку, идти следовало до конца, не забывая, что Мерве тоже заслуживает наслаждения. Еще один опыт в копилку Эммануэль.

Пристань, к которой они причаливают, украшена цветами под мрамор, фрагментами стекла и керамическими фигурками. Крыша сделана в форме тиары восточной танцовщицы, подобно крыше храма, куда можно войти прямо с пристани. Храм состоит из разных древних построек, отделенных друг от друга массивами зелени. Самое длинное здание с колоннадой скрывает в центре массивную статую Будды. За шесть недель Эммануэль видела сотни примеров такой архитектуры, поэтому ничуть не удивлена.

Ступа в центре монастырских владений привлекает большее внимание. Основание в форме перевернутой чаши поражает изяществом линий и размерами. Венчающая часть сделана из концентрических, сужающихся кверху колец и достигает около сотни метров в высоту. Керамическая черепица розовато-коричневого цвета, освещенная лучами послеполуденного солнца, зачаровывает до такой степени, что Эммануэль внезапно снимает туфли и босыми ногами бежит по траве, торопясь погладить теплый панцирь огромного спящего памятника, закрытого, необъяснимого, непонятного под необъятным ясным небом.

Молодой монах с праздным видом подходит к Мерве. Эммануэль вскоре присоединяется к ним. Монах делает знак, чтобы девушки следовали за ним, и отводит их в прямоугольный павильон с крышей, поросшей мхом, с белыми стенами и с тяжелой скрипучей дверью. Свечи в оловянных полированных подсвечниках источают сладковатый запах. Они единственный источник света, ни одного окна в помещении нет. Шкафы в форме обрезанных пирамид, с позолоченными створками, циновки, несколько низких столиков с маленькими глиняными горшочками – вот и вся обстановка.

В углу птица из красного дерева с драгоценными камнями вместо глаз, с лапками цапли, женской грудью и подрисованными губами, пристально, по-женски смотрит в наклоненное зеркало в керамической раме. Эммануэль останавливается, безмолвно, изумленно изучает диковинку.

Монах садится и начинает обмахиваться веером. Входит маленький мальчик с подносом – на нем чайный сервиз. Мальчик разливает кипяток в абсурдно крохотные чашечки: чтобы утолить жажду, надо выпить несколько таких чашечек одну за другой – залпом. Чай обжигает. Зато в горле будто распускается жасмин, аромат удивительный, и правила вежливости соблюдены. Эммануэль облизывается и думает: неужели монахам положено пить такой нектар? Ничего себе аскетизм!

Поставив на столик чашку, молодой монах соизволил произнести некие слова, впрочем, с такой скоростью и так тихо, что Эммануэль не расслышала ни звука. Но Мерве – о чудо! – отвечает. По-сиамски. Неужто она знает сиамский? Мерве говорит гораздо больше, чем молодой монах. «Наверное, расхваливает меня, – думает Эммануэль. – Пытается набить мне цену!» Монах кажется совершенно незаинтересованным. Он даже не смотрит на предмет торгов. «Хитрость перекупщика, известное дело! – хихикает про себя Эммануэль. – Мы не дадим обвести нас вокруг пальца». Жаль, что она не может поучаствовать в разговоре! Обязательно надо начать учить сиамский, а то половину удовольствия от развлечения можно упустить.

Внезапно молодой монах встает и уходит. Закрывает за собой дверь. Эммануэль чувствует, как дым и аромат больших свечей начинают ее одурманивать. Она бы не прочь покинуть зал ожидания. Но Мерве, которая, судя по всему, знает, что делает, решает иначе:

– Я помогу вам переодеться, – говорит она.

Мерве расстегивает платье на своей куколке и снимает его. Достает из сумки длинный белый широкий платок, шелковый, расшитый золотом, и с неимоверной ловкостью драпирует в него Эммануэль. Эммануэль размышляет, не упадет ли с нее странная тога при первом же шаге, но, возможно, в этом весь смысл, да и какая в принципе разница. Наряд, впрочем, выглядит вполне элегантно. Эммануэль смотрится в зеркало рядом с деревянной птицей. В тусклом свете мало что можно различить…

– Идите сюда, – говорит Мерве.

Эммануэль с облегчением вздыхает, вырвавшись на свежий воздух. Дневной свет режет ей глаза.

Девушки идут по коридору. У Мерве такой вид, будто она знает, куда идет: вполголоса она считает двери. Перед одиннадцатой дверью с изображением лица с большими глазами и крючковатым клювом останавливается.

– Входите, – подталкивает Мерве Эммануэль, сама оставаясь снаружи.

В помещении Эммануэль ожидает молодой монах. Он указывает девушке на циновку, где лежит подушка в форме призмы.

– Сядьте и ждите, – произносит он по-французски очень уверенно.

Затем удаляется. Эммануэль устраивается, как ей велено, сгибает колени – одна нога под попой, другая приподнята, торс чуть наклонен в сторону. Эммануэль копирует позу сиамок, которых видела сидящими таким образом в храмах и перед королем.

В этой комнате тоже нет ни одного окна, но воздух очень свежий. Пахнет хвоей. Может, это деревянные стены источают аромат? Впрочем, стен не видно, единственный источник света – крохотная масляная лампа, больше похожая на ночник, озаряющий лишь собственные контуры. Интуитивно Эммануэль чувствует, что комната маленькая. Ни одного предмета мебели не различить. «Все-таки не все стены невидимы, – поправляет себя Эммануэль. – Ту стену, что за лампой, можно попытаться рассмотреть». Не сводя глаз со стены довольно продолжительное время, Эммануэль начинает различать низкую узкую дверь, еще более узкую, чем та, через которую она вошла. Пока Эммануэль смотрит на дверь, она открывается. Очень медленно и бесшумно. У Эммануэль колотится сердце. Девушка скручивается на своей циновке в три погибели. Когда дверь распахивается настежь, то на заднем плане, в тени, кто-то задувает лампу. Воцаряется абсолютная темнота.

Эммануэль не в силах сдержать крик. Она не заплачет, нет! Но ей очень страшно…

Она ощущает чье-то присутствие. И это не молодой монах, она уверена. Тот не стал бы церемониться и устраивать спектакль. Как бы Эммануэль хотелось, чтобы он вернулся! Что с ней сделает этот невидимый призрак?

Эммануэль напряжена, натянута как струна, ее нервы на пределе, поэтому, когда чья-то рука до нее дотрагивается, она кричит. Этот детский сад (так она сама мысленно определяет свою реакцию), однако, дарит чувство облегчения, свободы. Девушка приходит в себя и сама над собой смеется. Визитер, видимо, тоже был напуган и сделал несколько шагов назад. «Какая я жалкая, – укоряет себя Эммануэль. – Что, если он теперь почувствует отвращение и уйдет, скажет всем, что ему привели какую-то дуру? Мерве перестанет меня уважать. И к тому же даром потратит этот день».

С другой стороны, показав свою уязвимость, девушка вошла в уготованную ей роль и на самом деле жалеть не о чем. Тем более что эта таинственная тьма придумана не ради того, чтобы впечатлить Эммануэль, а для того только, чтобы монах не чувствовал угрызений совести. Ведь это он совершает грех, а потому – прячется. У Эммануэль с совестью все в порядке. Так что у нее есть преимущество, а преимуществами надо пользоваться. Теперь, когда она уже не боится, ей хочется поразвлечься: преподобный считает ее невинной? Она покажет ему свою «невинность». «Святотатство! Святотатство! Скандал!» – бормочет про себя Эммануэль. Она смеется, не издавая ни единого звука.

Протягивает руки перед собой, продвигается на ощупь. Внезапно ловит фрагмент ткани – грубой, дешевой, мнущейся под пальцами. Эммануэль представляет ее желтой, шафрановой. Выше, слева должно быть голое плечо. Вот оно. Кожа шершавая, жесткая, напоминает сухую поверхность камня. Этот монах, вне всяких сомнений, худощав, силен, но не молод.

Властным движением он берет Эммануэль за руку и отстраняет ее, сдерживает ее, чтобы оградить себя от оскорблений. Эммануэль улыбается: рука женщины не должна прикасаться к члену святого сообщества Санга, но тогда для чего она здесь? Ей не хотелось бы лицемерить. Она пытается высвободить пальцы из ладони монаха и невольно приближается к нему. Ей приходит в голову идея: раздеть святошу.

Монах борется, а в это время с девушки падает белая тога. Однако наряд буддиста не так уж сложно снять – Эммануэль отлично справляется ногтями и зубами, и на сей раз кричит (тоже не от удовольствия) осрамленный монах. Теперь они квиты.

Когда обнаженная, задыхающаяся Эммануэль оказывается распростертой на голом теле монаха, ее душенька наконец довольна: обессилевшая девушка чувствует под животом твердый, будто камень, член, а на своем лице – обжигающее дыхание. Это значит – она победила. Теперь она может отдохнуть.

Костлявые пальцы монаха убирают волосы со лба Эммануэль, до боли сжимают ее затылок, но такая боль ей нравится. Эти пальцы исследуют ее спину, пробегают по позвоночнику, ногтями впиваются ей в ягодицы. Одновременно тело монаха выгибается, и член твердеет еще больше – головка уже касается пупка Эммануэль, и девичья талия слегка покачивается, усиливая желание обоих любовников. Невидимые руки добираются до плеч Эммануэль и давят на них, чтобы девушка скользнула вниз. Сначала ее лицо оказывается на уровне груди, пахнущей сандалом, затем в рот проникает разгоряченный член.

Эммануэль покорна, но совсем не старается, чтобы доставить монаху удовольствие, у нее нет желания растрачивать свой талант на ерунду, к тому же она не хочет, чтобы святоша кончил ей в рот.

Монах, видимо, раздосадован, потому что внезапно он отталкивает Эммануэль. Однако времени, чтобы задуматься о последующих действиях буддиста, у Эммануэль нет. Очень резко монах опрокидывает девушку на бок, сгибает ей колени и опускает ее голову так, чтобы она касалась груди – Эммануэль принимает позу зародыша. Тогда монах пытается войти сзади. Огромный твердый член уже смочен слюной Эммануэль, поэтому процедура удается, однако девушка едва сдерживается, чтобы не закричать. «Как же там все узко! Как больно!» – стонет Эммануэль про себя.

Когда член был во рту у Эммануэль, она не до конца оценила его размеры, теперь она по-настоящему страдает. Кажется, что тело вот-вот пронзит шпага. Эммануэль думала, что самое болезненное – момент проникновения, но теперь, когда член изо всех сил таранит ее – слезы брызжут из глаз.

Эммануэль не знает, когда ощутила удовольствие. Она вся была во власти рыданий. Понадобилось гораздо больше времени, чем обычно, чтобы достичь оргазма. Видимо, с влагалищем дела обстоят проще. От слез циновка стала совсем мокрой. Теперь она пахла травой. После того как Эммануэль кончила в первый раз, монах не остановился, он продолжал наяривать в том же темпе, и девушка испытала еще несколько спазмов. Она кричала куда громче, чем от боли, не понимала, сколько часов или минут длился акт и когда кончил монах.

Теперь она лежит в темнице одна, томная и слабая, заторможенная. Она ждет, не осмеливаясь пошевелиться, не зная, что предпринять. Быть может, к ней придут другие монахи? Но ей хотелось бы видеть – мрак очень давит и угнетает. Интересно, какова эта комната на вид? Эммануэль чувствует усталость. Она лежит, притянув колени к груди, и время от времени вздыхает.

Наконец кто-то открывает дверь. Снаружи уже смеркается. На пороге стоит молодой монах. Он просто смотрит на Эммануэль, не говоря ни слова. Эммануэль размышляет о том, как выглядел монах, с которым она занималась любовью – вряд ли он был так красив, как молодой, иначе бы не прятался во тьме. Конечно, он был старше, но какой пылкий! Может, аббат этого монастыря… Или даже Верховный Патриарх… Она нахально улыбается в лицо своему надзирателю, тот успешно прячет обиду. Нейтральным голосом он произносит:

– Теперь вы можете выйти, мадемуазель.

«Действительно, – веселится она, – я и забыла, что я девственница!»

При этой мысли Эммануэль не в силах сдержать откровенного смеха.

Впрочем, зря Эммануэль переживала по поводу того, что монах обманулся насчет ее девства – ведь пришла она такой же опытной женщиной, какой уходила.

С другой стороны… Эммануэль внезапно подумала о том, что, вероятно, буддийские монахи имели в виду какую-то другую девственность. Но откуда они знали, что та самая, нужная им девственность – при ней? Либо они были чересчур доверчивыми, либо – настоящими мудрецами. И во втором случае – потерю девственности можно повторить.

Эммануэль заворачивается в платок (еще одна бессмысленная вещь: что изменилось бы, явись она в отрепьях?). Ее движения медлительны, и сама она чувствует себя свободно и непринужденно, выходит из помещения. Молодой монах поворачивается к ней спиной, идет впереди.

Через несколько шагов они попадают в просторную комнату с большим окном. Монах направляется к сундуку почти кубической формы, стоящему на пьедестале, инкрустированном драгоценными камнями, что-то достает оттуда, протягивает Эммануэль.

– Наше сообщество хочет сделать вам подарок, – говорит он.

Эммануэль удивлена: разве ей полагаются дары? Она думала, что дарами, деньгами и прочим занимается Мерве. Тем не менее, поскольку атмосфера не располагала к расспросам, Эммануэль просто молча приняла протянутую коробочку.

– Откройте, – попросил монах.

Вещица не слишком удобная: прямоугольная, из черного дерева, благоухающая… В конце концов Эммануэль удается снять крышку. Девушка восторженно ахает.

В коробочке лежит золотой член в натуральную величину, на вид совсем как настоящий: наверное, внутри он полый, иначе был бы тяжелее, он длинный, толстый, напряженный, со вздутыми венами, продольными жилками и крупной головкой; он кажется таким возбужденным, таким мощным, что хочется его потрогать, наделить слизистой оболочкой и жизнью.

Неужели этот удивительный подарок действительно для Эммануэль? Она не хочет отдавать его Мерве. Она должна сохранить его для особого случая – он слишком прекрасен!

Монах уже вышел на улицу, и девушке пришлось его догонять. За несколько минут они добрались до лодки, в которой ждала львенок.

Молодой монах направился обратно к храму. Он даже не взглянул на Эммануэль напоследок, даже не попрощался. Она сдержала внезапное желание побежать за ним, сказать ему… но что сказать? Девушка пожала плечами, прижала к сердцу заветный ларец.

– Не понимаю, – прошептала она. – Это не стоило такой щедрости.

Она посмотрела на спутницу, та промолчала.

– Молодой монах тоже неплохо бы справился с вами.

Реку окутывает мрак. Лодка качается на воде, гребцу скучно.

– Я не могу вернуться в город в таком наряде, – говорит Эммануэль. (И снимает платок.) – Как хорошо без одежды.

Вода ее манит.

– А не искупаться ли нам?

Но Мерве качает головой.

– Слишком поздно. Мне еще надо кое с кем увидеться.

Эммануэль нехотя надевает городское платье.

– Я тоже хочу заняться любовью, – объявляет она внезапно.

– Тоже? Со мной?

– Да нет. С красивым монахом.

– Поищу для вас подходящего, – отвечает Мерве.

– Лучше я сама найду. Или позволю найти себя.

Лодка скользила по течению между освещенными берегами.

– Результат всегда лучше, когда берешь инициативу в свои руки, – сказала Мерве.

– Позволить себя завоевать – это тоже эротично. Все-таки мы женщины.

– Дело не в эротике, а в успехе. Пассивность неэффективна, – Мерве вынесла приговор.

– Мне не приходилось жаловаться, – добродушно заметила Эммануэль.

– В каком смысле?

– Пускай те, кто меня хотят, сами за мной бегают! Достаточно взглянуть на мои ноги, на мою грудь, чтобы понять, чего я стою.

– Мужчины не верят своим глазам.

– Никто не запрещает им прикоснуться ко мне, чтобы поверить.

– Им не хватает смелости.

– Даже когда я задираю юбку?

– Они уплывут далеко-далеко в своем воображении, будут ласкать свое самолюбие, но не пойдут на поводу у своих желаний. Больше всего на свете мужчины боятся неудач.

– Я буду строить им глазки.

– Они не примут эти знаки внимания за чистую монету.

– Я буду откровенно прижиматься к ним.

– Это послужит для них еще одним доказательством вашей чистоты и невинности: стоит им распустить руки, и вы дадите слабину, вызовите охрану…

– Я буду садиться к ним на колени.

– Маленькие девочки тоже ведут себя провокационно, не отдавая себе в том отчета. Мужчины должны держать себя в руках.

– Неужели! Но ведь они только и думают о том, как бы переспать со мной!

– Думают, не переживайте. Просто им не хватает храбрости.

– Неужели необходимо столько храбрости, чтобы меня поцеловать?

– Только герои берут крепости. А женщина, сидящая с ними бок о бок, особенно добродетельная женщина, более неприступна, чем любой донжон.

– Но что же тогда делать?

– Не ждать, пока тебя начнут осаждать.

– Выходить сразу с белым флагом?

– Мужчины только и ждут того, чтобы им дали знак. Они хотят быть уверенными, что у них все получится. Еще лучше – если девушка делает первый шаг. И намеков тут мало: надо выражать свои желания ясно, четко, без экивоков. Аллюзии, символические жесты, литоты – все это вводит мужчин в ступор. Оживают они только в присутствии проституток. И не потому, что проститутки очень красивые или невероятно искусные, а потому что они готовы заговорить первыми, и их слова просты и понятны.

– Вот почему вы нас продаете.

– Я продаю вас не для того, чтобы сделать мужчинам одолжение. Я не на их стороне.

– Забавно, что вы делите мир на мужчин и женщин. Для меня все, кто за любовь – в одном лагере: пол не имеет значения. Разве не по этой причине мы лесбиянки?

– Я не развлекаю мужчин. Я считаю, что мир должен делиться на рабов и хозяев, победителей и подчиненных. Я королева. Мужчины существуют исключительно для меня.

Эммануэль в ответ лишь улыбается. Лодка плывет дальше. Ночь тепла, и Эммануэль чувствует себя счастливой. Мерве спокойным тоном продолжает:

– Сейчас мир перевернулся с ног на голову. Мужчины достаточно бегали за женщинами: теперь наш черед охотиться, выбирать, бросать, обмениваться мужчинами, оценивать их, удовлетворять наши вкусы! Раньше мужчины ловили птичек в клетку, наслаждались молодушками, теперь я наслаждаюсь молоденькими мальчиками, заманиваю их в свое логово и высасываю их сперму до последней капли.

Заливистый смех Эммануэль, словно мяч, отскочил от воды, раздался всплеск.

– И многих вы так? – спросила она.

– Скольких душа пожелает. Мужчин легко уложить в постель, ведь они думают, что это они укладывают нас.

– Они не совсем ошибаются, верно? Ведь кто бы кого ни уложил в постель, мужчины все равно получают свою дозу наслаждения.

– Но меньшую, чем мы. Помните Тиресия?

– Нет.

– Боги превратили его в женщину за то, что он потревожил змей во время спаривания. Однако Небеса, как всегда, плохо информированные о том, что происходит на земле, не учли один забавный факт. Позже, снова превратившись в мужчину, Тиресий признался Юпитеру, что женский оргазм в девять раз сильнее мужского.

– В девять раз!

– Именно.

– Как нам повезло! – удивилась Эммануэль. – Бедные мужчины! Надо быть с ними помягче. В следующий раз постараюсь доставить им как можно больше удовольствия.

Мерве усмехнулась. Эммануэль изумилась:

– Вам не кажется, что королевы должны заботиться о счастье своих подданных?

Львенок пошла в контратаку:

– Вы стыдитесь того, что вами торговали?

– Да, конечно, – сказала Эммануэль. – Но это приятный стыд.

Она подумала минутку и добавила:

– В последние дни у меня постоянно спрашивают, нимфоманка ли я, проститутка ли я, черт знает что! А если вдуматься – чем я отличаюсь от проституток и нимфоманок?

– Лишь намерением.

Эммануэль кивнула, впервые согласившись с Мерве. Та протянула руку и расстегнула несколько пуговиц на платье Эммануэль.

– Я не пойду на встречу. Я отвезу вас к себе.

– Сколько вам лет? – спросила Эммануэль, словно от возраста что-то зависело.

– Я родилась в тот же день, что и вы, но годом позже.

– Невероятно! – восхитилась Эммануэль.

На несколько минут она замолчала, затем произнесла:

– Вы занимались любовью с таким же количеством мужчин, как и Ариана?

– Я не считала мужчин Арианы. А я каждый день меняю любовников.

– И ни одного не приберегаете на будущее? Вы говорили, что у вас есть постоянный любовник.

– Но я не занимаюсь с ним любовью. Я никогда не занимаюсь любовью дважды с одним мужчиной. Это наводит на меня тоску.

– А вы уверены, что ваш оргазм действительно в девять раз сильнее, чем у мужчин? – спросила Эммануэль, внезапно усомнившись в чудесном факте.

Мерве посмотрела на Эммануэль свысока:

– Вы считаете меня фригидной?

– Фригидной – нет, но мы действительно совсем не похожи. Вас по-настоящему не интересует ни один мужчина, и я боюсь, что ни одна женщина. Меня же, напротив, интересуют и возбуждают все, я всех люблю. С другой стороны, я могла бы довольствоваться одним любовником всю жизнь. Я меняю их не по необходимости.

– Я тоже делаю это не по необходимости, а ради игры!

– А я ради красоты! Я занимаюсь любовью, словно ваяю статую, и думаю – удастся ли мне одна-единственная, или я сумею изваять несколько? Я родилась не для того, чтобы искать успеха в любви, но для того, чтобы нести в мир красоту. Я занимаюсь любовью не для того, чтобы удовлетворить желание, но для того, чтобы раздвинуть границы дозволенного. Я занимаюсь любовью, потому что способна быть счастливой и дарить людям счастье, я не ставлю условий, потому что мне известна ценность свободы. Если бы я была поэтом, я выразила бы нежность в песнях и стихах. Если бы я была художником, я бы обогатила реальность воображаемыми цветами и формами. Если бы я была королевой, я назвала бы своим именем звезду. Но я – Эммануэль, и я оставлю след о себе на этой планете с помощью моего тела. Я хочу, чтобы мир хранил тепло моего тела спустя тысячелетия после моей смерти, и для этого я познаю бесконечное число других человеческих тел: я всех одарю своей любовью!

Она поймала на себе отстраненный взгляд Мерве.

– Может, вы занимаетесь любовью больше, чем я, Мара, – произнесла Эммануэль, не отдавая себе отчета в том, что использует другое имя львенка. – Но я не уверена, что вы владеете этим искусством в совершенстве, как я. Потому что я лучше всех в этом городе, а возможно, и в мире знаю, почему я занимаюсь любовью. Этим я отличаюсь от всех остальных.

9

Птицы без масок

Меж ног, где жертва вся трясется от озноба,

Подняв из-под волос ком черный и живой,

Причудливого рта притягивает небо

Розово-бледное, словно моллюск морской[37].

Стефан Малларме. «Сатирический Парнас»

Вздувается моя тугая грудь, как жжет

Меня в плену моих лазоревых тенет…

Пускай тверда… но как сладка устам несчетным![38]

Поль Валери. «Юная Парка»

Приятная наружность – это органичные движения тела.

Платон. «Определения». 412

М ари-Анн вернулась на пляж, а Кристофер – в Малайзию. Он так и не признался в своем желании жене друга и так и не осмелился к ней прикоснуться.

После того как Анна Мария нарисовала глаза Эммануэль, она принялась за скульптуру. Эммануэль позировала обнаженной, как должна была позировать Мари-Анн, но художница об этом, вероятно, забыла. Эммануэль не пыталась соблазнить Анну Марию. Пока девушка работала, Эммануэль не говорила с ней ни о любви, ни об удовольствии, ни о нравственности нового времени.

Прекрасная итальянка была влюблена в Эммануэль, и Эммануэль это знала. Но она не хотела, чтобы Анна Мария могла упрекнуть ее в соблазнении. Поэтому Эммануэль занималась любовью с Арианой или с сиамками, чья матовая шелковая кожа так ее восхищала.

Ей не хватало Марио. Она не видела Марио после ночи в Малигате. Он преподал свой урок и пропал. Уехал в далекое путешествие. Эммануэль получила от него такое письмо:

«Почему я не могу осматривать Грецию, не думая о вас и не желая вам всего наилучшего? На этот раз на Пелопоннесе нет снега. Его кожа, покрытая вздувшимися венами, словно упаковка сердца. Еще недавно море вокруг Кефалонии и Занте было совершенным, но тучи раскапризничались, и я лишен прекрасного коринфского йони[39]. Это похоже на кокетство. Все сложилось так, чтобы я не мог поделиться с вами…

Я лечу. А небо всем своим весом опирается на горизонт. Три столетия подряд на наковальнях этих гор для меня изготавливали железные крылья. Ветер, который меня несет, дыхание богов. Моя жизнь, мой полет и моя свобода – подарок их гуманизма в ответ на мое неверие. О боги, обладающие прекрасным чувством юмора, боги, полные скепсиса, боги этой земли, как замечательно вы понимаете нас, людей, которые никогда не жертвовали ради веры! Вы с самого начала знали, кому принадлежит это земное королевство, вы, завидовавшие нашим войнам, нашим любовным завоеваниям и нашей способности любить.

Эммануэль, когда я смотрю в это ясное небо, наша судьба представляется мне вполне определенной: счастье существует, и мы, люди Прометея, отцы Елены, способны обрести это счастье перед лицом вселенной. Скаредность, трусость, страх – не все, что у нас есть. Послушайте меня: встаньте и покажите себя! Вы должны дать миру понять, что он сам хозяин своего счастья. Мир еще не знает об этом. Мир – ребенок, а уже устал. Надежду он превратил в тревогу. Воздух почернел от денег, болезней и праха. Среди всех, у кого не было времени любить, всех, кто не задумывался о любви, я имел честь познать любовь, но уныние порой овладевало и мною. Быть может, я был всего лишь мечтателем, а жизнь представляла собой лишь ком в горле, странный расчет, постоянную неуверенность. Но сейчас, здесь, над дорической землей, которая уже, наверное, далеко от меня, в лазурном небе мне видится чистая истина: человек есть бог».

* * *

Следующие недели были заняты подготовкой увеселений для дня рождения Арианы. В Сиаме, где возраст определяется особыми циклами, не так, как во всем мире, завершение каждого из циклов – повод для особого торжества. Подруги Арианы и сама Ариана очень хотели, чтобы праздник полностью соответствовал традициям. Для начала запланировали бал-маскарад.

Приглашенные сами делали себе маски. В этом удивительном искусстве их направляла Мерве, которой секреты мастерства передала Леонор Фини[40].

Сам процесс изготовления стал настоящим праздником. Девушки проводили у Арианы долгие часы, рассыпая по полу перья лебедей, канареек, горлиц, попугайчиков, соколов, малиновок, славок, соловьев, синих соек, чаек, козодоев, танталов, лирохвостов, райских певчих и ярко-красных осоедов.

Дело двигалось постепенно, переменки занимали больше времени, чем уроки. План несколько раз менялся и уточнялся, обсуждения приносили огромное удовольствие. В результате было решено, что маски должны полностью закрывать лицо, волосы и шею и прилегать очень плотно. Даже глаза собирались спрятать под искусственными ресницами и шелковыми веками. Никто не должен во время бала снимать маску. Таким образом, никто никого не узнает и сможет действовать в соответствии со своими желаниями, на которые открыто бы никогда не осмелился.

Что касается костюма – то достаточно облегающего трико. Оно будет сделано из тончайшей, абсолютно прозрачной шерсти. Мерве (кто же еще!) знала, где достать такой материал. Она планировала сделать десять черных и десять кроваво-красных костюмов. Женщин-птиц должно было быть не больше двадцати. Предполагалось, что костюмы подойдут всем, вне зависимости от роста и телосложения, за счет волшебной эластичной ткани. Тем не менее не всякая грудь выглядела в этих костюмах упругой и высокой, поэтому несколько кандидатур пришлось отклонить. Многие согласились на роль зрительниц, чтобы хоть как-то участвовать в празднике.

Рукава планировались длинные, до самых запястий: стоило ли дополнить наряд перчатками? Главный консультант по организации торжества счел, что прикосновение тонкого шелка может быть более приятным, чем прикосновение голой руки, и было решено изготовить перчатки – красные для черных костюмов и черные для красных. Перчатки, так же как и маски, не разрешалось снимать в течение всего бала.

Ариана и Эммануэль сначала думали, что костюм сделан по тому же принципу, что и у танцовщиц – из цельного куска ткани, покрывающего все тело. Однако оказалось, что наряд состоит из топа и колготок в крупную сетку. Поскольку трусики не составляли часть наряда, а чудо-колготки не прикрывали любовный треугольник, не оставалось никаких сомнений в том, что полет женщин-птиц продлится недолго и очень быстро настанет час оргии. С другой стороны, колготки при этом придется порвать либо снять – первое испортит наряд, второе – против правил маскарада. Если уж гостей попросят не снимать перчатки и маски, то не для того, чтобы они сняли все остальное. Идея колготок Мерве была отвергнута.

– Нет, – сказала Эммануэль. – Единственный выход – это попросить гостей являться с оголенной нижней частью тела. Остались ли у Марии перья? Ими можно при надобности закрыть пах.

– В принципе это необязательно, топы и так доходят до уровня паха, – возразила костюмерша.

– Отлично, в таком случае пускай будут просто топы! – обрадовалась Эммануэль.

Впрочем, такой костюм не очень-то легко носить. И первый вопрос: кого нарядить? Конечно, красивых тел можно найти много, но смысл не в том, чтобы организовать дефиле статуэток. Настроение и расположение духа гораздо важнее физического совершенства. Участники программы должны были не только обладать умом, но и разделять одни и те же ценности, сопереживать друг другу. Речь шла о дне рождения Арианы, и для нее готовили не шоу, а праздник дружбы.

Организационный комитет составил списки – каждый день кого-нибудь вычеркивали: одному не хватало интеллекта, другому изобретательности, третьему смелости. Дефекты отвергались, таланты поощрялись. Наконец набрали нужное количество участников. Времени было достаточно, чтобы для каждого изготовить маску. Вечер обещал пройти блестяще.

Когда дело дошло до обсуждения мужчин, начались споры. Стоит ли надевать костюмы на мужчин? Нет, зачем? Пускай только женщины привлекают к себе внимание. Женщины будут загадочными феями, птицами в масках, закрытыми, драгоценными, таинственными. Зачем женщинам соперники? Мужчины в этот вечер будут служить женщинам, а женщины предстанут богинями. И только богиням будет позволено разгуливать в обнаженном виде. Мужчины придут в смокингах.

В каком количестве? Сколько женщин, столько и мужчин? Ну уж нет! Они должны соперничать, чтобы заполучить одну из фей, каждый должен ждать своей очереди. И чтобы не следовать каким-либо законам математики, пусть мужчин будет просто больше, чем женщин – не вдвое, не втрое, просто больше.

Приглашать ли женатых мужчин?

– Нет, – отрезала Мерве.

– Почему же? Пусть придут те, кто этого заслуживает, – возразила Ариана. – Например, Жан.

– Нет, – вмешалась Эммануэль, сбив подруг с толку. – Не надо приглашать Жана. По крайней мере до тех пор, пока Анна Мария не сможет к нам присоединиться.

Где логика? Эммануэль ничего не объяснила, и вопросов ей больше не задавали.

В последний раз подруги Арианы собрались вечером накануне праздника, чтобы примерить наряды.

Они были прекрасны в черных бархатных плащах в пол. По плану они должны были немного заинтриговать зрителя, возбудить его любопытство. Девушки долго стояли перед зеркалом, мечтательно вглядываясь в свои птичьи лица, столь непохожие на лица смертных.

У Эммануэль была маска коринфской совы – с рыжеватыми перышками на голове, пронзительным ледяным взглядом и длинными ресницами, на которых подрагивали жемчужные слезы. Однако Эммануэль не узнавала в своем облике сову и называла птицу выдуманным словом: секуму.

Большая пушистая тиара янтарного цвета, высокомерный взгляд и голубой клюв птицы-садовника делали Ариану похожей на героиню древних легенд. Могут ли женские черты так очаровывать?

У Мерве была бирюзовая шейка и манишка и черный гребешок: или это чудесная инкская корона райской птицы?

У африканки голова торчала из перьев, словно из зарослей папоротника: сверху перья возвышались, как рога, они были такими длинными, что металлическими кудрями ниспадали до самого пола и слегка позвякивали, казалось, эту маску доставили прямиком с другой планеты, из другой галактики.

Интригующий кортеж артисток, влюбленных в свои уникальные наряды, расчерчивал паркет, как шахматную доску, на красное и черное, а под потолком на уровне ламп диковинные конструкции из перьев сверкали, превращая пустынные залы в мир фантазий. Голые ягодицы, выставленные напоказ, казались одинаковыми – наверное, по сравнению с разнообразием масок. Лишь по оттенку – более темному у сиамок и более золотистому у блондинок – гости могли различать волшебные длинные ножки. Лишь коричневые ноги африканки, мелькающие то здесь, то там, отличались от всех, придавая экзотики райскому островку желаний.

Прекрасная нимфа с нимбом из перьев, покрытых перламутром, выставляла напоказ свой прекрасный лобок, светлый, как морская пена, с густой растительностью, в чьих таинственных дебрях прячутся удивительные организмы, полурастительные-полуживотные – их обычно оставляет на скалах прилив, и порой они являются символами плотской любви. Птичка-нимфа и сама до того восхищалась своим прекрасным животом и волосами, подобными водорослям, что ее лапки в перчатках то и дело тянулись к завораживающим кораллам. Вскоре, упав на бархатные подушки, половые губы чудесной птички познали ласки, которых оказался лишен рот, превращенный в клюв.

Глядя на птичку, Эммануэль думала о том, что море в процессе божественного генезиса могло вместо двуногого существа, жадного до приключений, сделать из нее просто влюбленную водоросль, преданную глубинам океана. Интересно, обрела бы она счастье, не ведая о других жизнях, играя роль любовницы какой-нибудь сирены, вылизывая ее соленое влагалище, чувствуя на языке йод и молоко оргазма, а под руками – чешую удивительных грудей?

Доверчивый взгляд, рыженькая шейка дикого петуха, выпуклый лоб и сферические груди; бархатный череп, пушистые пурпурные ушки, богатое оперение и невероятный шлейф; миндалевидные веки, почти вертикальные, жеманный клюв, словно поджатые губы, вилообразный синий хвост, на вид острый, как лезвие: все это было не просто маскарадом, а спектаклем сюрреализма, в котором мужчинам представлялась загадочность женщины во всей ее красе. Неудивительно, что этой ночью пугающие клювы привлекали сильнее, чем тела возлюбленных.

Птицы пообещали себе продлить чудо из чудес как можно дольше. Они не поддавались ни на какие эмоции, ни на смех, и грациозно, величественно дефилировали в своем таинственном оперении, неразгаданные, близкие, готовые исполнить самые безумные желания и одновременно далекие, далекие до слез.

Метаморфозы были настолько невероятными, что даже друзья и родственники не приняли бы этих птиц за своих знакомых. Груди какаду, покрытые красным пушком, нежные плечи красновато-желтого длиннохвостого попугая, забавный и величественный конусообразный череп с четырехцветным оперением – кто узнал бы в этом прелестном фазане шестнадцатилетнюю свободолюбивую алжирку с густой шевелюрой, утверждавшую, что, несмотря на возраст, уже переспала с тысячей любовников. Даже тем, кто боготворил дочь принца, как боготворят мало кого из смертных женщин, понадобилось время, прежде чем побороть сомнения, поддаться искушению и броситься в ноги длинношеей колибри с синими глазами и чувственным профилем, скрывавшим неподвижное лицо женщины-сфинкса.

Конечно, некоторые мужчины – этого стоило ожидать, и волшебные птички на это даже надеялись – специально, не без задней мысли, путали женщин. Таким образом, внезапно обнаруживались никому не ведомые до сего дня симпатии – Лору путали с Мерве, Джамилу называли Малини, в Марайе узнавали Эммануэль, Дафну – в Мариам, Маите – в Ариане, Нилу – в Инге. Одолеваемые запретными желаниями, мужчины могли претвориться, что никогда не встречали ту или иную девушку и никогда не видели подобной красоты. Позже иные кавалеры делали удивленные лица, узнав, что многократно встречались с теми, кто неистово сжимал их в объятиях.

Девушки весь день провели, предвкушая ночные игры и заранее прощая своим будущим кавалерам их слабости. Только Эммануэль переживала, что мужчины зря потратят время, если отнесутся к фантастическому шоу как к простой сексуальной игре и станут заниматься любовью с тем же чувством, с той же страстью и с теми же мыслями, что и обычно. Эммануэль считала, что вечеринка – повод испытать совершенно новые эмоции. Мужчинам выпал шанс испытать неземное сверхъестественное божественное наслаждение: неужели они станут думать о женщинах, занимаясь любовью с чистым гением?

* * *

Ближе к концу праздника феерические птицы объявили о том, что готовы снять маски.

Откуда ни возьмись, сверху появился экран из белого шелка, делящий огромный зал пополам. До того момента никто не замечал позолоченный рулон под потолком. Свет в зале погас. Остались только прожекторы за экраном.

В темной части помещения в глубоких креслах устроили гостей, подав им напитки, какие только душа пожелает. Среди гостей были мужчины и женщины, пришедшие с открытыми лицами. Атмосфера была пропитана любопытством, ожиданием, смущением. Постепенно воцарилась тишина.

На белом пустом экране одна за другой появляются фантастические силуэты: девушки несут, сжимая в тонких длинных пальцах, фаллосы разных форм и размеров и цветы; два силуэта, четыре, восемь – все они танцуют медленную павану вокруг фантома с вытянутыми руками – фантома девушки, чье реальное тело живет в запретном пространстве, между прожекторами и шелком…

Тень девушки томно сгибается, разрывается, опускается: теперь она едва видна. Лишь груди образуют рельеф: и почему она только не сохранила чудесные пики и гребешки своего птичьего облика! Никто не узнает ее теперь, когда она стала женщиной.

Рука тени рисует в воздухе параболу, ложится на невидимый живот. Кисть остается приподнятой, и видно, как палец снует в том месте, где должно находиться влагалище. Танец фаллических призраков постепенно ускоряется, превращаясь в безумную джигу. Внезапно рука делает решительный заход. Все тело в напряжении, изогнуто, словно лук, лишь затылок и пятки касаются поверхности. И в следующую секунду – спазм, мышцы расслабляются, силуэт становится мягким, свет гаснет – любовная картина исчезла.

Когда свет вновь зажигается, на белоснежном экране появляется тень профиля, груди с острыми сосками, длинные ноги, пышная прическа, высокая, словно оленьи рога. В следующую секунду появляется второй силуэт, он слегка пританцовывает под едва слышную музыку: тень мужчины вырисовывается четко, словно на стене этрусской пещеры.

Формы сливаются воедино. Один призрак поднимает другого так, словно тот ничего не весит. Стоя, выгнув спину, тень мужчины с силой проникает в хрупкую тень женщины, которая грациозно сгибается, изображая полумесяц. Совокупляющуюся пару окутывает тьма. Затем свет искусственной зари падает на растерянное лицо женщины: той же или уже другой? (Проще было бы узнать райскую птицу!) Она сидит, подогнув одну ногу под себя, другую, согнутую, поставив перед собой. Появляется мужчина (фавн?). Он подходит к женщине, опускается на колени. Женщина кладет ногу на плечо мужчины. Его голова исчезает в тени между ног красавицы. Женщина берет свои груди, приподнимает их, запрокидывает голову. Свет гаснет.

Четвертая сцена – сидящий мужчина. Тень с невероятной грудью, с легкой пышной прической выплывает из небытия, танцует и падает в ноги мужчине. Мощный фаллос медленно поднимается и вскоре исчезает где-то на уровне невидимого туманного лица партнерши. Член вырывается изо рта девушки, затем снова погружается во тьму, двигается быстро и ритмично, затем происходит взрыв – затмение, девушка исчезает. Полубог остается в одиночестве.

Однако на горизонте видна уже новая тень – она подобна черному парусу. Мужчина тянется к новой жертве, приподнимает ее и пронзает своим членом: прекрасные изгибы женского тела на фоне крепких мужских ягодиц смотрятся особенно привлекательно. Руки обвивают шею мужчины, губы – на его губах. Медленно и плавно гибкое женское тело колышется, тянется к химерической поверхности, сгибается и вновь парит. При каждом движении женщины член то появляется, то снова исчезает в глубинах ее вагины.

Зрители чувствуют как кровь приливает к вискам, как вздуваются вены, как пульсирует в голове, как напрягаются животы, как наливаются чудесным соком половые органы, как счастье совокупления затуманивает разум. Сцена продолжается. Наконец, девушка содрогается, бьет руками по воздуху, ее груди будто готовы взорваться, прическа разваливается, и густые волосы теперь лежат на полу.

Живот мужчины пульсирует. Зрителям кажется, что они видят сперму.

Героиня следующей сцены – женщина на высоком ложе. Ее плечи и лицо закрыты волосами. Груди невероятно тяжелые. Ягодицы приподнимаются, женщина сводит колени, встает на них, опираясь на ладони, будто дикое животное, готовящееся к схватке.

Появляется мужчина. Резко притягивает к себе женщину за бедра, входит сзади. Входит до конца. Любовники замирают. Женщина будто каменеет.

Вскоре с левой стороны экрана появляется другая женская фигура. Она ходит кругами, не решается приблизиться, наконец, подходит к парочке… Увидев выпуклый лобок девушки, женщина, чей зад уже во власти мужчины, отбрасывает со лба волосы, открывает лицо и языком тянется к заветному треугольнику.

В этот момент мужчина оживает. Он изо всех сил сжимает ягодицы своей пленницы и делает несколько резких толчков. Вдруг женщина с криком вырывается и убегает. Исчезает в ночи.

После длительного перерыва экран вновь освещен. Двое мужчин стоят друг напротив друга. Их твердые члены, толстые, словно руки, смыкаются, образуя единое целое. За каждым из мужчин стоит стол (или это алтарь?).

Слева и справа на экране – нубийские барельефы. Над плоскими животами изображенных женщин торчат езидские груди. Сферические ягодицы вдруг оживают – женщины стремятся к центральной группе. Правое изображение на некоторое время на полпути замирает. Другое оказывается между двумя мужскими профилями, чьи тени сливаются с новой тенью. Надо обладать особым воображением и быть внимательным, чтобы понять – изображение проходит сквозь мужские тела и поглощает, если это возможно, сдвоенный член. Затем женщина медленно и ритмично движется к столу, ложится на спину. Голова не опирается на поверхность, а висит без опоры, она запрокинута и расположена на уровне мужских ягодиц, но слишком далеко от них.

Вторая женщина в точности повторяет ритуал и принимает ту же позу, что и первая. Тогда мужчины, разрушив свое единство, подходят к женщинам и вкладывают женщинам в рот свои члены.

Появляются две тени, у них на шеях между упругими грудями висят символы мужественности. Грациозно и аккуратно девушки снимают с шей искусственные фаллосы и прикрепляют их к телам девушек, лежащих на столах, затем опускаются на колени над животами новоиспеченных гермафродитов и начинают высасывать нектар, которым наполнены искусственные фаллосы.

Появляются еще двое мужчин: они слева и справа подходят к женщинам, сидящим на коленях. Те на минутку оборачиваются, отрываются от идеальных членов своих любовниц, пробуют настоящие члены, однако, по всей видимости, мужской сперме предпочитают принесенный с собой божественный нектар. Женщины отворачиваются от мужчин, а мужчины приподнимают ягодицы равнодушных красавиц и входят в них сзади.

С двух сторон в пространстве, отделенном от сцены совокупления, возникают двое мужчин. Они идут навстречу друг другу и вскоре оказываются в центре экрана, чтобы построить ту же фигуру, что до них изображали мужчины, чьи достоинства теперь пребывают в раю.

Стоит только мужчинам занять позиции, как вдруг из ниоткуда появляются четыре женщины. Первые располагаются вдоль столов, целуют женщин в груди, а мужчин щекочут за яйца. Две другие женщины садятся на корточки перпендикулярно женщинам, сосущим искусственные члены, и начинают пальцами ласкать их влагалища, поскольку мужчины выбрали задний проход. Свободной рукой женщины ласкают груди.

Еще шесть теней выплывают с двух сторон: по одному мужчине и по две женщины. Каждый мужчина берет женщину за талию и кладет на спину, прямо на пол, так, чтобы ее голова оказалась на носках мужчины, который предается содомии с женщиной – любительницей искусственных членов. Затем вторая женщина располагается так, чтобы ее влагалище оказалось во рту у первой, а руки могли обхватить живот и яйца того самого мужчины, который предается оргии.

На двух столах происходят одинаковые зрелища. Мужчины, которые привели четырех последних девушек, разлеглись по разным сторонам и совокупляются с двумя оставшимися свободными вагинами. Одновременно мужчины руками ласкают груди женщин, чьи влагалища оказались во рту у их партнерш. Мужские и женские языки сплетаются, лаская вагины.

Все совокупляются синхронно, в одном ритме, каждый любовник – инструмент в оркестре: мужчины ласкают женщин членами, руками и губами, а те, в свою очередь, ласкаются между собой и доставляют удовольствие мужчинам всеми возможными способами. Женщины, вылизывающие влагалища других женщин, обнимающие за талию мужчин, которые ублажают прекрасных любовниц, высасывающих нектар из искусственных членов, – все они живут одной жизнью с теми, кто предается содомии, глотают сперму и ненасытно лижут яйца. Картина завораживает синхронностью и гармоничностью движений.

Свет, однако, потускнел, и теперь с трудом можно разобрать, что происходит на экране. Постепенно тьма окутывает силуэты, заполняет пробелы, но спектакль не заканчивается. Тонкая игра теней оставляет пространство для воображения. Театр словно уступает место реальности, фантазии обещают сбыться; теперь настал черед гостей воплотить в жизнь свои мечты.

10

Благороднейшее из искусств

Школа, через которую я прохожу, создана не ради его удовольствия, но ради моего образования: он обучает меня не эротике, а кое-чему другому: если ты любишь, будь способна на любовный акт или молчи. Поэтому для меня честь каждый раз отдаваться мужчине все с большей страстью. Эту честь еще вчера я называла бесчестьем…

Кристиана Рошфор. «Отдых воина»

М арио вытягивает свои длинные ноги и вздыхает, наблюдая за потопом.

– Это надолго, – мрачно предсказывает он.

– Ну и что? – откликается Эммануэль. – Почему вы так трагически относитесь к погоде? Вы планировали побыть на открытом воздухе?

– Быть пленником дождя или чего-то еще – все это рабство. А рабство угрожает моей свободе, а значит, дождь – мой враг. Ненавижу дождь.

Эммануэль беззаботно смеется. Звук дождя, который барабанит по островерхой крыше дома и по террасе, кажется девушке красивым. У нее хорошее самочувствие, поэтому она настроена положительно.

– Поиграем в свободных людей! – предлагает она.

Лицо ее гостя светлеет.

– Вы чувствуете себя свободной, Эммануэль?

– Думаю, можно становиться все более и более свободным, не так ли?

Он кивнул.

– Именно так надо понимать свободу: это благо в перспективе.

– До приезда в Бангкок я считала себя достаточно свободной и не могла представить большей свободы. Но, однако, сегодня я в десять раз свободнее, чем тогда. Но еще есть куда расти.

– Всегда есть куда расти. Всегда есть что искать.

– Но я не знаю что. Наверное, мне не хватает воображения. А вам?

– У меня не больше воображения, чем у вас, я всего лишь мужчина! Но я могу помочь вам: сделать так, чтобы вы никогда не были полностью удовлетворены.

– Вы посланы мне Небесами, чтобы внушить неутолимое желание! – смеется Эммануэль, однако нежность в ее глазах сбивает насмешливый тон. Марио не ошибся в своей ученице.

– Как чудесно вы выразились!

Эммануэль продолжает:

– Знаете, Марио, я должна рассказать вам о своих удивительных опытах. Меня насиловали!

Марио забавляется вместе с Эммануэль:

– Если услышишь, что Партенис изнасиловали, – декламирует он, – знай: она сама этого захотела, потому что никто не может владеть нами без нашего соизволения[41].

– Ах, как мне хорошо! – радуется Эммануэль. – Как я счастлива! Почему?

– Потому что мы вместе. И потому что у вас красивые ноги.

Марио смотрит на дождь уже с меньшим отвращением. Эммануэль наклоняется к нему, продолжая доверять секреты:

– А еще меня продавали!

Секунду Марио молчит, затем спрашивает:

– Вы готовы к следующему шагу?

– Конечно, если вы мне скажете, к какому.

– Вы должны сыграть свою роль до конца: согласиться на проституцию.

– Но я уже занималась проституцией, я же говорю! – восклицает Эммануэль.

– Я имею в виду настоящую проституцию. Не игру и не мимолетное развлечение ради шутки.

– Это приблизит меня к свободе? – удивляется Эммануэль. – Мне казалось, что проституция – форма рабства. Обычно женщину вынуждают заниматься проституцией – нищета, какое-то горе, неудачи. Женщина становится заложницей обстоятельств.

– Да, но когда женщину никто и ничто не вынуждает, она, напротив, демонстрирует свою свободу.

– Может быть. Но чем проституция отличается от того, что сделала я?

– Разница не принципиальная. Просто в проституции больше свободы. И разве не свободу вы ищете? Кроме того, вы выбираете мужчин, и это тоже ограничивает вашу свободу. Вы, наверное, считаете, что возможность выбирать дает свободу, но на самом деле вы – пленница, вам необходимо совершать выбор. Вот когда вы будете знать, что ваше тело – подарок для любого человека, которого пошлет вам случай, вот тогда вы обретете настоящую свободу.

Эммануэль неуверенно улыбается. Марио продолжает:

– Думаю, я вам уже говорил о том, что эротизм требует организованности. Это системная вещь. Чем лучше будет организована и упорядочена ваша жизнь, тем больший успех вас ожидает в эротике. Проституция на самом деле – это умная организация и использование своего тела. Иначе начинаются игры в предпочтения и капризы. Если упорядочить неожиданности, эстетическая сторона вопроса только выиграет. Рассматривайте все это как победу интеллекта над организмом. И дело не в том, возрастет ли ваше наслаждение. Не стану вам повторять, что искусство важнее удовольствия.

– Вы считаете проституцию искусством?

– Искусство – это прежде всего работа. Вы собираетесь всю жизнь не работать?

– Мне не надо работать. Жан богат.

– Вы считаете нормальным продаваться ему. Может быть, благороднее будет продаться для него?

– Правильно. Я была бы счастлива это сделать, если бы Жан попросил. Почему он не просит об этом?

– Семейные разговоры – тяжелейший процесс. И почему Жан должен начинать эту беседу? Если вы хотите быть хорошей женой, служите своей семье. Как служит Жан. Жан занимается строительством, вы – любовью. И ведь вы не дилетантка, а профессионалка. Так будьте ею!

– Но я хочу, чтобы любовь оставалась для меня удовольствием, а не превращалась в профессию.

– А разве Жану его профессия не приносит удовольствие? Он делает свою работу лишь ради денег? Или ему доставляет удовольствие по-мужски властвовать над плотью земли?

– Почему тогда архитекторов люди уважают, а куртизанок презирают?

– Быть может, те, кому доступна истина, просто боятся прокричать ее с крыш домов, тогда как глупцы трубят о своих небылицах направо и налево. Но даже две тысячи лет глупостей и низостей не определяют дальнейшее развитие борьбы добра и зла в мире. Люди уже созрели, чтобы понять: их так называемая мораль – столь юная и древняя одновременно – гроша ломаного не стоит. Не будем говорить, что эта мораль отвратительна. Лучше скажем, что она беззаконна и лицемерна – она привела к смешению ценностей и сыграла с обществом злую шутку. Люди спокойно смотрят на женщин, занимающихся тяжелым физическим трудом, и даже на моделей, которые и впрямь продают свою красоту и получают вознаграждение за услуги. Но почему-то благороднейшее из искусств, на которое способно человеческое тело, считается нелегитимным, постыдным, греховным, недостойным, мерзким, грязным, кощунственным! Неужели заниматься любовью более недостойно, чем печатать на машинке ордер на арест?

– Если бы все женщины были куртизанками, кто отвечал бы на телефонные звонки?

– А разве одно исключает другое? Я уважаю только секретарш-проституток.

– Для каждого дела нужны способности.

– Вот! Тут вы правы! Не будем укорять тех, кого природа наделила талантом сортировать папки и составлять досье. Но вы родились красавицей, вы – мечта любого мужчины, разве справедливо вас ограничивать?

– Другими словами – вы считаете, что все красивые девушки должны заниматься проституцией?

– В общем-то они этим и занимаются! К счастью, я констатировал, что современных девушек больше прельщают бордели, чем монастыри. И это верный признак того, что наша цивилизация становится лучше. Интеллект побеждает.

– В таком случае ваша Анна Мария отстала от жизни.

– А вам бы хотелось, чтобы она вас опередила?

– Ладно. Я все поняла, – сдается Эммануэль.

– Не расстраивайтесь так! – издевается Марио. – Я придумал для вас не слишком тяжелую работу.

– Если бы речь шла только о занятии, – вздыхает Эммануэль, – меня бы это не так смущало. Меня смущает именно название, слово, а не дело. Если бы вы называли это как-то иначе…

– Но я называю вещи своими именами. Я рассказываю вам о вашем женском предназначении и без всяких перифразов объясняю, что наилучший способ воплотить свое женское начало, использовать свою красоту – это заняться проституцией.

– Признайте, однако, что вы представляете мне лучшую сторону проституции. Но существует и другая сторона. Когда уродливый старик с кучей венерических заболеваний решит подчинить меня своим желаниям, я вряд ли вспомню о свободе.

– Дорогая моя, откажетесь ли вы от устриц только потому, что иногда вам попадаются тухлые? Подумайте лучше о приятных сюрпризах.

– Мужчинам, которые мне нравятся, не надо мне платить.

– А вам не кажется, что они, возможно, предпочли бы вам заплатить, а не беспокоиться о ваших вкусах?

– Значит, я должна себя продавать, чтобы мужчинам было легче жить? Это я уже где-то слышала.

– Отлично. Значит, вы могли все обдумать. Мужчина, которому не надо притворяться влюбленным, делает свое дело в постели куда лучше, чем тот, кто отвлекается на романтические бредни. Вы должны ценить таких мужчин.

– Значит, мужчины правда больше не испытывают ни гордости, ни удовольствия, когда соблазняют женщин по определенным правилам?

– В основном они чувствуют… скуку. Заставлять мужчин долго ухаживать и сгорать от страсти – хорошее дело, если больше нечем заняться, но мы не можем больше тратить время на бирюльки: Вальмон[42] жутко устарел. Альфа Центавра в четырех световых годах от нас, и нас там ждут. Вы же не хотите, чтобы мы топтались на месте? Bis dat, qui cito dat![43] Если женщина не готова отдаться мне через полчаса общения, она хуже дождя! И я бы ни за что не пошел на второе свидание с той, которая не занялась бы со мной любовью при первой встрече.

Секунду Марио молчит, затем добавляет:

– Женщина должна быть инициативной!

– Вы меня почти пристыдили за мою леность, но вы хотите, чтобы мужчины не прикладывали никаких усилий ни к чему. Даже первый шаг вы оставляете за женщиной.

– Простое распределение обязанностей. Мужчинам – сила, женщинам – любовь. Суть вот в чем: больше всего на свете современные мужчины ценят ясность. Экивоки, аллюзии их пугают. Таинственность и загадочность почила среди музейных экспонатов, фиалок и длинных старомодных юбок. Современная любовь тянется губами к заветному органу и выставляет напоказ стройную ножку. Любовь будущего станет еще более откровенной. На смену гормонам придет разум, и любовь Тристана, Ромео, Абеляра, хрупкая и нестабильная, уступит место любви без клятв, без эмоций и без неловкости. Никто больше не будет сходить с ума по Изольде, читать романтические стихи и распевать грустные песни о любви. Настоящее, живое, откровенное, обнаженное, эротичное превращает в абсурд любовные напитки, ожидание, прелюдию, любовь до гроба, куртуазность, ухаживания. Очевидность одерживает верх над поверьями и традициями. От любовных обмороков, затуманенного сознания и романтических суицидов уже давно клонит в сон. Нам хочется смеяться и радоваться жизни, занимаясь любовью. Будущее принадлежит тем, кто способен узнавать и понимать, не страдая. У несчастной любви нет будущего. Эммануэль, мужчины устали, они больше не могут размахивать шпагой и бить себя в грудь, доказывая свои чувства – это в конце концов бесполезно и смешно. Мужчины хотят, чтобы любовь успокаивала разум, а не кружила голову и не превращала людей в безумцев. Мужчины ждут от вас искренности. Поэтому, говоря о проституции, я всего лишь предлагаю вам быть честной, открытой и прямой. Я предлагаю вам с достоинством нести флаг современной любви в эпоху разоблачения чувств.

Марио размахивает руками.

– Все, что я рассказывал вам раньше, подчиняется этому принципу.

– Отлично, – восклицает Эммануэль. – Тогда я последую ему.

Марио дружелюбно смотрит на Эммануэль. Но предупреждает ее:

– Мои представления не должны влиять на ваше решение. Вы не должны заниматься проституцией только потому, что я вас об этом прошу. Да я и не прошу. Я лишь сообщаю вам о том, что у вас есть такой шанс, и объясняю, в чем состоит интерес. Но вы свободны. Так что решайте сами. Я ни к чему вас не подталкиваю.

Эммануэль смотрит на Марио. В ее глазах горит особенный огонек. Марио поднимает руку, призывая Эммануэль к молчанию.

– Кроме того, вы не должны слушаться меня лишь потому, что испытываете при этом почти физическое удовольствие. Освободитесь от этого соблазна.

– И все-таки, – размышляет Эммануэль. – Разве было бы не эротично, если бы заниматься проституцией меня подтолкнул влюбленный в меня мужчина?

– Конечно! Если муж и жена довольствуются лишь друг другом, их отношения начисто лишены эротизма. Разве можно утверждать, что любишь кого-то, если не предоставляешь человеку свободы? Я верю лишь в любовников, продающих своих любовниц. Лишь безумные мужья не заставляют своих жен хотя бы иногда заниматься проституцией.

– Видите, вы себе противоречите! С какой стати кто-то должен кого-то заставлять? Мы ведь жаждем свободы!

– Иногда человека можно лишь принудить к свободе!

– Тогда почему вы меня не принуждаете?

– Я вам не муж и не любовник.

– По правде говоря, я не знаю, кем вы мне приходитесь.

– Я тот, кто высказывает ваши мысли вслух.

– Значит, вы меня ничему не научили?

– Нет. Я лишь научил вас сознавать свою гениальность.

– И когда я перерожусь окончательно, вы испаритесь?

– А вы переродитесь?

Эммануэль улыбается и вдруг спрашивает, уверенно и с апломбом:

– Вы любите меня?

– Сейчас – да, – отвечает Марио без тени смущения.

У Эммануэль перехватывает дыхание.

– Марио, – волнуется Эммануэль. – Я размышляла о том, влюблялись вы когда-нибудь и способны ли вы вообще на любовь. Женщины нужны вам для сексуальных отношений, но не для любви.

– А что для вас любовь? Вы до сих пор считаете любовью дар небесный, вневременную добродетель, таинственную и неконтролируемую? Вы считаете, что любовь поражает вас стрелой, воспламеняет по воле Господа? Любовь, по-вашему, должна ослеплять? Вы называете любовью ступор, из которого вас не выведет ни один психолог? Будем серьезны! Такая любовь существовала лишь в очень плохих книгах. Остерегайтесь! Если любовь приносят ангелы, что будет, когда это чувство покинет вас? Если вы любите человека не по здравой причине, если вы создаете себе иллюзию, волшебный сон, то внезапное пробуждение может вас убить. А стоит ли из-за этого умирать? Ведь в подобном случае вы умрете не за любовь, а за миф о любви. Умею ли я любить? Я говорю вам: любовь – это абсолютный разум, чья эссенция – эротизм. В этом смысле я владею искусством любви.

– Если есть причины любить, то и причины не любить существуют?

– Вы должны кое-что знать о любви, быть мудрой и осторожной: никто не должен вас любить, любовь надо заслужить. Не теряйте качеств, за которые вас любят. Вы всегда нравились мужчинам, потому что вы эротичны. Перестанете быть эротичной, и я разлюблю вас.

– А если я утрачу свою красоту?

– Ваш долг – оставаться красивой.

– А когда я постарею?

– Эрос не боится возраста. Постареете вы или нет, зависит только от вас.

– А если я стану исповедовать те ценности, которые уважает общество?

– Я возненавижу вас.

– А если я найду в жизни другой интерес, помимо любви к любви?

– Я забуду вас.

– Значит, такова ваша верность?

– Я должен быть верен предателям?

– Измениться – значит предать?

– Вы имеете право измениться лишь для того, чтобы стать более дерзкой и страстной. Возврат к прошлому подобен смерти.

– А если я однажды устану от эротизма и от этого бесконечного движения вперед?

– Тогда умрите.

На секунду Эммануэль замерла, словно погрузившись в тяжкие думы. И вдруг рассмеялась:

– Прежде чем умирать, я хочу попробовать.

– Что?

– Попробовать побыть куртизанкой.

Марио будто не слышит. Встает. Прохаживается по комнате. Дождь уже не беспокоит его.

– Марио! – восклицает Эммануэль. – Скажите мне еще раз: рискую ли я чем-то?

– Всем.

Она вздыхает, но без кокетства. Марио не оставляет ей времени, чтобы дать слабину.

– Но разве знание прельщало бы вас, если бы оно было лишено какой-либо опасности?

Девушка вызывающим тоном предупреждает:

– Думаю, я уже рисковала больше, чем вам кажется.

– Я знаю.

Она недоверчиво смотрит на него.

– И все-таки это странно!

Поскольку Марио не отвечает, Эммануэль продолжает:

– Я уже раза три сказала вам «да». Какие еще слова я должна произнести, чтобы вы поверили мне? Я разделяю ваше мнение!

Четко выговаривая каждое слова, Эммануэль произносит:

– Пребывая в здравом уме и доброй памяти, отдавая себе отчет в своих правах и статусе замужней женщины, я нахожу правильным и необходимым занятие проституцией. Отведите меня туда, куда считаете нужным.

Марио подходит к Эммануэль, сжимает в пальцах ее подбородок, смотрит ей в глаза и улыбается. Эммануэль воспринимает эту улыбку как поцелуй.

– Ну, так мы пойдем? – спрашивает она.

– Нет. Не сегодня. Я должен разобраться с делами. А пока приглашаю вас на обед. В дневной клуб.

– Никогда о таком не слышала.

– Представьте себе ночной клуб, который работает днем, ничего особенного. Но вас ждет сюрприз.

– Какой? Скорее говорите!

– Это не вещь. Человек! Ваш старый друг, которого вы будете рады видеть.

– О, Марио, прошу, не томите!

– Квентин. Полагаю, вы его помните?

– Квентин!

Она мечтательно смотрит перед собой: вечер на берегу реки, первый вечер с Марио, ночная прогулка, Дженджис Кан, благовония, храм с фаллосами, сам-ло… И этот англичанин, который молча ее разглядывал, прикоснулся лишь к ее ногам и отдал предпочтение каким-то странным молоденьким мальчикам… Она и не думала, что увидит его вновь.

– Прошло ровно два месяца, Марио. Это случилось 19 августа. Я не забыла.

Искренне улыбнувшись, Эммануэль добавляет:

– Он красив! Почти так же красив, как мужчина, заставший меня голой в самолете.

– В каком самолете? – удивляется Марио. – Про самолет я ничего не знаю.

– Слушайте, – говорит Эммануэль. – Жила-была девушка, прекрасная, как звезда, и о ней мечтали все мужчины…

* * *

Судя по темноте, клуб только назывался дневным. Понадобилось довольно длительное время, чтобы различить во мраке маленькие столики – примерно с десяток – вокруг крохотного танцпола. Все места были заняты. Царила не характерная для подобного места тишина. Оркестр состоял из трех юных девушек с короткими стрижками. Они были одеты в облегающие костюмы стального цвета, их ноги и лица выкрашены в голубовато-фиолетовый цвет, а ресницы и губы – в серебристый. Играли они так тихо, что казалось, будто бы они только изображают игру.

Щуплый метрдотель спросил у них, зарезервировали ли они места заранее. В это время кто-то за столиком поднял руку. Марио сказал:

– Это Квентин.

Эммануэль и Марио присоединились к Квентину. Эммануэль чувствовала себя взволнованной. Квентин выглядел еще более элегантным, чем раньше. Его удивительные синие глаза, словно сделанные из китайского фарфора, светились в темноте.

– Вы возвращались на ваши Муриа?[44] – пошутила Эммануэль.

– No. Not this time. Too bad, isn’t it?[45]

Эммануэль вежливо улыбнулась и сдержала вздох. «А вот об этом я забыла! – мысленно констатировала она. – Дальше придется изъясняться жестами… А жаль». Эммануэль очень хотелось пообщаться с Квентином. Марио пришел на помощь. Он никогда не был таким услужливым.

Они отведали сиамские блюда, выпили прекрасное вино. Много смеялись. В гробовой тишине помещения компания, конечно, выглядела исключительно шумной, однако скромные клиенты делали вид, будто не замечают гвалта.

– Просто невероятно! – заметила Эммануэль. – Здесь все женщины красивые.

Она и правда не заметила ни одной непривлекательной особы. И за каждым столиком кавалеры тянулись к дамам, напоминая бабочек, летящих на огонь. Одна из пар поднялась, чтобы потанцевать. Кое-кто последовал их примеру. Но немногие. Слегка напрягая зрение, Эммануэль рассматривала танцующих, мысленно раздевала их и представляла, что занимается с ними любовью.

В определенный момент к Эммануэль подошла девушка – она интересовалась, почему господа не танцуют. Марио и Квентин только улыбнулись, и девушка присела за их столик, разглядывая друзей с искренним любопытством. Ее белоснежную, удивительно чистую кожу оттеняли темные густые гладкие волосы с пробором посередине, собранные на затылке в пучок. Прическа казалась старомодной – особенно учитывая юный возраст девушки. Черное платье из полушелкового фая сидело так стильно, будто его изготовил парижский кутюрье. Тонкое бриллиантовое ожерелье и тонкие руки, сложенные на чудесных коленях, завершали изысканный образ, в котором чувствовались вкус и мера, едва ли присущие хозяйкам кабаре. Из этого Эммануэль заключила, что перед ней – клиентка, которая пришла в клуб одна и теперь скучает.

Она одинаково уверенно говорила по-французски и по-английски и спросила у друзей, кто они. Каждый держался с девушкой очень любезно; она сидела за одним столиком с Марио, Квентином и Эммануэль всего несколько минут, а им уже казалось – вечность, и они чувствовали, что могут доверять незнакомке. Она выпила кофе, затем ликер, заказанные новыми друзьями.

Квентин пригласил ее потанцевать. Марио и Эммануэль последовали их примеру, но за столик вернулись первыми. На танцполе осталось всего три пары. Квентин танцевал отлично, и партнерша от него не отставала. Оркестр, казалось, теперь играл с большим удовольствием, задавая ритм и любуясь двумя грациозными фигурами. Остальные танцоры держались немного в стороне, чтобы лучше видеть главных героев дня.

Девушка смеялась и кивала, разговаривая с Квентином. Внезапно ее пучок распался, и тяжелая черная шевелюра лавиной обрушилась на спину – до самых ягодиц. Затем, чтобы немного освежиться (для чего же еще?), девушка расстегнула верхнюю пуговицу платья на груди. Она продолжала танцевать, слегка отстранившись от партнера. Вскоре незнакомка расстегнула вторую и третью пуговицы. Эммануэль была заинтригована: она всматривалась все внимательнее. Совершенно спокойно, неторопливо, девушка расстегнула платье до конца, после чего с достоинством и грацией сняла его, подошла к столику, повесила наряд на спинку стула и вернулась к партнеру.

Подвязок она не носила. Чулки наверху переходили в гипюровые трусики, которые продолжались черным корсетом с широкими выемками на бедрах. Грудь закрывал корсет с бретельками.

Девушка была очень красива: Эммануэль ощутила желание обладать ею. Марио промолвил:

– Не знаю, входит ли такое шоу в регулярную программу ресторана или это импровизация, но в любом случае – я одобряю.

Квентин и танцовщица вернулись за столик. Эммануэль поздравила девушку с выступлением, но не осмелилась спросить, был ли то порыв неудержимой фантазии или профессиональный номер. Эммануэль, казалось, была смущена.

Ко всеобщему удивлению, незнакомка пригласила Эммануэль потанцевать. Взглядом Эммануэль спросила у Марио разрешения, тот знаком велел ей соглашаться.

Полуголая девушка приобняла Эммануэль, и они молча начали двигаться в такт – щека к щеке. Когда танец приблизился к завершению, Эммануэль призналась, что хотела бы заняться с девушкой любовью.

Незнакомка слегка отстранилась, смеясь взглянула на партнершу, словно Эммануэль пошутила, и спросила:

– В каком клубе вы работаете?

Эммануэль смутилась. Ей хотелось назвать адрес, но Марио не сказал, куда собирается ее отдать. «Это был мой шанс, – сокрушалась Эммануэль про себя. – Если бы она задала этот вопрос хотя бы завтра, я бы ответила. На кого я похожа?» Извиняющимся тоном она произнесла:

– Я только что приехала в Бангкок, пока еще ничего не успела.

– В каком вы жанре?

Эммануэль не знала, что ответить. Она даже не понимала смысла вопроса. К счастью, незнакомка поинтересовалась:

– Вы танцуете?

– Нет, – с облегчением ответила Эммануэль. – Я только занимаюсь любовью.

Незнакомка снова засмеялась. Кажется, она не воспринимала слова собеседницы всерьез.

– Простите, – сказала она. – Я сниму корсаж.

Она высвободилась из объятий Эммануэль, столь же ловко расстегнула невидимые крючки корсета, сколь и пуговицы платья, и небрежно, но по-прежнему с достоинством и грацией, бросила нижнее белье к ногам музыкантов.

Оказалось, что нейлоновые чулки образуют единое целое с прозрачным нейлоновым топом, закрывающим тело девушки до самой шеи. Сбросив с себя все, включая корсет, незнакомка оставалась тем не менее одетой. Крохотные кроваво-красные соски идеально круглых грудей торчали, не испытывая на себе, судя по всему, ни малейшего давления ткани. Гладкий лобок без единого волоска выглядел благородным и высоким, как лоб, венчающий плоский нервный живот.

– Вы просто умопомрачительны, – прошептала Эммануэль. – Наверное, я тут единственная вижу, что вы обнажены не до конца, но, по-моему, так даже сексуальнее.

Эммануэль усмехнулась:

– В таком костюме вы не можете заниматься любовью с мужчиной, а вот с женщиной – легко.

Незнакомка скорчила капризную гримасу, словно упрекая Эммануэль за неуместные предположения. Эммануэль показалось, что она покраснела.

Танцевали девушки долго. Эммануэль переживала своего рода пытку, поскольку даже не могла крепко прижать к себе желанное тело из страха оскорбить парадоксальное целомудрие. При мысли, что все вокруг наблюдают за объятиями Эммануэль и обнаженной девушки, возбуждение только усиливалось.

Вдруг танцовщица шепнула Эммануэль на ухо:

– Разденьтесь тоже.

Эммануэль отрицательно покачала головой.

– Идемте, – предложила удивительная девушка. – Разденетесь за своим столиком.

Они присоединились к Марио и Квентину. Клиенты ресторана, конечно, смотрели на странную компанию, но не с большим любопытством, чем перед раздеванием и без малейшего выражения похоти на лицах. Можно было подумать – публика до сих пор любуется изысканным черным платьем.

– Как вас зовут? – спросил Марио.

– Мечта.

Девушка сделала знак Эммануэль, напоминая о том, что ей тоже следует раздеться.

– Я сейчас разденусь, – объявила Эммануэль своей компании.

Марио и Квентин промолчали. На танцполе уже никого не было.

Эммануэль с легкостью избавилась от одежды.

– Теперь было бы неплохо, если бы вы сделали что-то достойное своей наготы, – произнес Марио.

Эммануэль взяла молодую русскую девушку за руку и повела ее обратно на танцпол. Какое-то время публика просто наблюдала за красавицами, затем парочки постепенно стали присоединяться к танцующим. Видимо, обнаженные девушки впечатляют куда больше, чем одетые.

– Я бы хотела подарить вас своим друзьям, – сказала Эммануэль. – Когда вы свободны? Я заплачу.

* * *

Впервые после ночи, когда Марио преподал ей «закон», Эммануэль возвращается в бунгало из древесных стволов с видом на канал. Теперь она лежит рядом с Квентином на мягком китайском ковре перед длинным низким столом, на котором стоит чайный сервиз. В «дневном клубе» компания провела много времени, и теперь уже смеркается – мягкий сумрак равноденствия окутал все вокруг. Мечта присоединится к друзьям за ужином. Вода в канале отливает тем же фиолетовым цветом, что и кожа музыкантов.

Марио сидит за письменным столом. Он пишет, время от времени прерывается, берет книгу, что-то уточняет, закрывает книгу, раскуривает длинную филиппинскую сигарету. Мальчик-слуга с щенячьими глазами приносит вечернюю газету.

Голос Марио нарушает тишину.

– Арестован врач, – читает он вслух первую страницу. – При загадочных обстоятельствах в квартире врача был найден труп девушки.

– В том, чтобы умереть у врача, нет ничего особенного, – замечает Эммануэль.

Марио ее поправляет:

– У Маре, по-моему, в последнее время часто умирали пациенты.

Эммануэль молчит. Марио продолжает читать про себя, затем говорит:

– Я за эротизм, который позволяет жить, а не умерщвляет.

Марио возвращается к своей писанине, повисает тишина.

На Эммануэль фиолетовая, слегка расклешенная юбка и шелковая майка того же цвета, но более бледного оттенка. Они с Квентином сидят друг напротив друга за чайным столиком. Их ноги, словно часовые стрелки, направлены в сторону Марио. Чайный столик и письменный стол Марио расположены так, что угол между ними составляет примерно сорок пять градусов.

Квентин пальцами расчесывает длинные волосы Эммануэль, отделяет пряди одну от другой, отбрасывает их со лба, касается ресниц девушки, целует ее глаза, скулы, носик и наконец губы. Эммануэль обвивает руками шею молодого человека, гладит его плечи, ласково ерошит ему волосы на затылке. Любовники целуются, не замечая, как проходит время.

Левая нога Эммануэль сгибается и ложится на правую ногу Квентина. Колено Эммануэль поднимается к паху Квентина, затем скользит вниз по бедру – и так несколько раз подряд. Юбка задирается все выше, и девушка все сильнее прижимается к молодому человеку. Голая ступня вытянута, словно у балерины, готовой к танцу: большим пальцем ноги Эммануэль умеет ласкать не хуже, чем рукой.

Постепенно нога Квентина оказывается между ног Эммануэль. Вторая нога молодого человека неподвижно лежит на коврике. Юбка взмывает еще выше, и теперь бедро оголено полностью. Марио про себя отмечает, что, возможно, это самое красивое бедро, которое он когда-либо видел, а повидал он немало. Несомненно, открывшийся участок тела самый завораживающий и эротичный: складочка между ногой и животом, гармоничные пропорции, мускулистый подъем и аппетитная упругая округлость, сухожилия и гладкая кожа, удлиненные линии и совершенные геометрические фигуры. Марио редко встречал в своей жизни красоту, подобную красоте этой ноги в эту минуту в этой идеальной позиции: подтянутая, но сексапильная, расслабленная, но в тонусе, золотистая, почти шафрановая под светом ламп, вытянутая и слегка согнутая, лежащая на бедре желанного мужчины, нога Эммануэль казалась совершенством! «Такая нога не менее эротична, чем грудь, – думает Марио. – Нога существует лишь под юбкой, потому что ведет к влагалищу, и если юбка задирается, то уже ничто не остановит мужчину».

Рука Квентина поднимается от колена по бедру до заветной точки и ласкает девушку под юбкой.

Эммануэль резко вскакивает, срывает с себя майку и грациозно, подобно балерине, вновь ложится рядом с Квентином, освобожденная от лишнего груза.

– Что вы делаете? – спрашивает она у Марио.

– Описываю вас.

Обнаженная грудь Эммануэль столь прекрасна, что Квентин долго любуется девушкой, не прикасаясь к ней. Затем Квентин берет Эммануэль за руки и кладет их ей на грудь. Девушка послушно ласкает себя, чтобы молодой человек насладился зрелищем, пока чувство нежности переполняет чашу страсти.

Они прижимаются друг другу так тесно, словно лежат в узкой траншее, прорытой, чтобы убежать из тюрьмы. Мужское тело, липкое, вымазанное в глине, отяжелевшее от усталости и напрасной надежды, трется о тело сообщницы. Беглянке пришлось снять мокрую рубашку, стесняющую движения: обнаженные груди теперь в объятиях густой каменистой земли. От полосатых штанов заключенной тоже пришлось избавиться: выбравшись на свободу, она наденет то, что собрала в узелок – вместе с картами и цианистым калием. Тело мужчины прижимается к ней, и ей неловко сгибать колени, прорываться вперед локтями, она полностью вверяет себя ему. Чувствует твердый живот, он поддерживает ее, а прохладные губы на ее губах приятно освежают. Часовые все равно выстрелят, так о чем сожалеть? Она девственница, но член, раскрывающий ее бедра, невероятно силен. Сопротивляться бесполезно. Мужчина кусает ее губы, и поцелуй заглушает крик. Рыхлая земля впитывает кровь. Такой момент – не время для нежностей, не время для того, чтобы быть внимательным или осторожным. Мужчина набрасывается на девушку как зверь. И она не понимает, счастлива или напугана. Она растерзана, переполнена, она стала женщиной. Крик мужчины выдаст их, но освобождение плоти уже произошло, и женщина стонет вместе с любовником.

На реке покачиваются джонки с высокой кормой, пронзая ночь.

– Я бы хотел, – говорит Марио по-английски, – чтобы сейчас ею по очереди овладели десять или двадцать выбранных мною мужчин.

– О чем вы говорите? – спросила Эммануэль.

– О вас. О том, чтобы отдать вас на съедение полчищу мужиков. Это было бы великолепно.

– Сегодня я предпочитаю заниматься любовью только с Квентином, Мечтой и вами.

– Знаю. Поэтому меня и возбуждает идея насладиться вами иначе.

– Я думала, для вас нет ничего важнее моего согласия.

– Оставим ваше согласие на завтра. Сегодня мне хочется кое-чего другого.

– Чего именно? Сделать из меня вещь?

– Вполне возможно. Но почему вы так говорите? Может быть, все наоборот… Я мечтаю о чем-то жестком, терпком, животном… Я мечтаю о том, чтобы целая армия, с моего дозволения, прошла через мою пленницу. Но я также хочу присутствовать при этом и контролировать ситуацию, чтобы ваше наслаждение соответствовало моим ожиданиям.

Тон Марио становится высокомерным.

– Достаточно об этом говорить. Я узнаю, чего хочу, лишь получив это.

Эммануэль умолкает. Но Марио сам себе противоречит:

– Существует ли в мире, спрашиваю я вас, сладострастие более возвышенное, даже божественное, чем то, поддаваясь которому мужчина нанимает самцов, чтобы те изнасиловали его любимую женщину?

Внезапно выражение страсти и безумия на лице Марио сменяется элегантной улыбкой. Он делится с друзьями своим заключением:

– Итак, можно сделать вывод, что мы любим друг друга!

11

Стеклянный дом

Нету Крыши другой,

Нету Двери другой,

Нет другой Красоты,

И другой Наготы!

Будь ты в сердце моем

И в моих будь руках,

На губах, на глазах,

Преврати камень в прах!

Мистическое арабское стихотворение

Я оставлю наказывать дочерей ваших, когда они блудодействуют…

Библия. Книга пророка Осии. IV. 14

– П оедем на вашей машине, – предлагает Марио. – Я поведу.

Ясное солнце пробилось сквозь пелену рассвета. Стало свежо. И тепло, как в Европе весной. Эммануэль наслаждается ветром, который гладит ее по лицу и развевает волосы. Она поздно встала и все еще потягивается.

Марио поднялся в ее комнату и выбрал подходящий наряд. Куда более закрытый, чем обычно. И прекрасные платиновые украшения.

Марио помог Эммануэль собраться. Ей нравилось, что он прикасается к ее обнаженному телу. День начался удачно.

Они прибывают к одному из самых популярных отелей города. Марио оставит машину на эспланаде перед входом.

– Мы идем в «Шандра»? – волнуется Эммануэль.

В холле она встретит человек двадцать, которые ее знают и, конечно, догадаются, зачем она пришла…

Марио не отвечает, но в тот момент, когда она уже думает, что у нее нет выбора, машина вдруг резко поворачивает налево. Эммануэль буквально валится Марио на плечо. Отель исчез, теперь они находятся между двумя высоченными зелеными изгородями, а небо далеко, словно смотришь в него со дна колодца. Прежде чем Эммануэль успевает что-либо спросить, машина сворачивает направо и оказывается в саду.

– Любопытно, – произносит Эммануэль. – Я не знала, что с этой стороны изгороди – садик. Почему с другой стороны входа его не видно?

– Обман зрения. Кусты специально подстрижены так, чтобы его не было видно, – объясняет Марио. – Обычно никто, кроме посвященных, ничего не может заподозрить. Это удобно.

Размеры здания, к которому они приближаются, смущают Эммануэль. Кажется невозможным, чтобы в этом квартале располагалось столь монументальное и одновременно столь незаметное для всех строение. Эммануэль тысячу раз проходила здесь, почти каждый день бывала в этом месте, но видела почему-то лишь бело-черный силуэт отеля.

Фасад у здания прямоугольный, плоский, голый, наподобие Эскориала, но вместо высокомерной матовости камня или кирпича эти стены будто отражают тысячи огней. Можно подумать, что какой-нибудь волшебник превратил бриллиант в гигантский дворец, который все время скрывался за деревьями в просторном закрытом парке.

– Этот дом словно из стекла. Как такое возможно?

– Он сделан из разных пластин стекла толщиной в пятнадцать-двадцать сантиметров, они прочнее бетона. Ни жар, ни холод, ни взгляды людей не проникают сквозь такой материал. Но внутри во всех помещениях светло – и окна не нужны.

– А как же проветривать?

– С помощью специальных люков, расположенных на террасах. Кондиционеры освежают и распределяют воздух.

– Но двери тоже нет! Как же туда войти?

– Туда попадают не через дверь, – признал Марио.

Автомобиль продвигается вдоль стены, и глаза щурятся от мерцающих бликов. Машина заворачивает за угол, и становится понятно, что здание одинаковое со всех сторон. Огромный ледяной куб.

Марио тормозит, но не выходит из машины. Эммануэль берет его за руку, внезапно они оказываются под землей. Марио снова заводит машину и едет медленно, выезжает из лифта, тот поднимается вверх уже пустой и закрывает прямоугольник неба, видимый еще минуту назад.

Голубоватый свет озаряет крипту, от которой расходятся полукругом широкие коридоры с низкими потолками. Перед одним из них вспыхивает указатель, и Марио выбирает направление. Затем знак поворота, и путешественники оказываются у железных ворот, которые вдруг поднимаются. Автомобиль едет дальше. Ворота вскоре с грохотом опускаются – словно люк захлопнулся. Теперь Эммануэль и Марио – пленники зала с перламутровыми перегородками. Свежий прохладный воздух немного ослабляет напряжение Эммануэль. «Гараж, – думает она. – Отлично придумано».

Марио открывает дверцу, помогает Эммануэль выйти из машины. Не говоря ни слова, Марио направляется к стене в глубине зала. На ее гладкой поверхности ни единого выступа, ни единого украшения. Прямоугольник двери вырисовывается постепенно – просто так ее не приметишь. Эммануэль входит первая, оказывается в тесной кабинке с бархатным креслом. Как только входит Марио, дверь захлопывается: бесшумно и легко кабинка поднимается. Царит идеальная тишина. «Еще один лифт», – изо всех сил успокаивает себя Эммануэль.

– Подобные конструкции, должно быть, стоили целое состояние. Откуда столько денег? – интересуется девушка.

– От публики.

Эммануэль глубоко задумывается.

– Как называется это место?

– В этой стране – никак, – отвечает Марио. – В других странах, где слышали о его существовании, его называют «Гранд Бордель», но мало кто знает, где он на самом деле расположен.

Они останавливаются. Стены раздвигаются, открывая коридор со стеклянными сводами, расцвеченными мерцающими огоньками жемчуга. Гости идут по коридору: путь кажется Эммануэль слишком долгим. Нигде не видно ни окна, ни двери, ни какого-либо подобия выхода.

Внезапно впереди возникает ротонда, к которой примыкают другие коридоры, похожие на тот, что Марио с Эммануэль только что прошли. А над головами возвышается купол, достойный базилики или обсерватории, который рассеивает свет.

Посреди помещения – великолепный стол из ценного дерева, украшенный бронзовыми фигурками; идеально пустой стол за исключением разве что кварцевой призмы в самом центре: на ней выгравированы надписи на разных языках. Эммануэль читает по-французски: «Cекретарь».

В это время вогнутая дверь открывается, и, прежде чем она захлопнется, Эммануэль успевает различить большой кабинет, в котором суетятся перед пишущими машинками, дубликаторами, почтовыми корзинами, грудами файлов, стеллажами с папками, магнитофонами, микрофонами, экранами и телефонами молодые девушки. Наконец перед друзьями предстала очень высокая и очень стройная женщина, вальяжная особа с крайне снобистским видом. Она слегка поклонилась гостям. На ней было китайское облегающее платье с разрезами на бедрах цвета слоновой кости. В остальном – ни макияжа, ни украшений.

– Я расскажу вам о регламенте, – произносит женщина, обращаясь прямо к Эммануэль.

Голос у незнакомки писклявый, и акцент определить просто невозможно: европейский он или азиатский? Эммануэль не может в нем разобраться, так же как и не может решить: красива ли дама.

Секретарша не предлагает гостям сесть: да и стульев-то в помещении нет. В руках женщина держит большую книгу в кожаной обложке – вне всяких сомнений, это и есть регламент, но, разумеется, она его даже не открывает и знает наизусть, а с собой взяла, чтобы подчеркнуть официальный характер происходящего и собственную значимость.

– Записываться не надо, – уточняет она для начала.

Эммануэль слегка кивает в знак согласия, имитируя движение секретарши.

– Гарантия выполнения взаимных обязательств учреждением и клиентами – честь тех и других. Контракты могут быть вербальными или письменными, по желанию дирекции.

«Все ясно! – думает Эммануэль. – Это электронная женщина! У нее голос как у робота».

По словам секретарши, любой человек может быть принят сразу же, без проволочек. Тем не менее в архивах служб хранятся досье на всех жителей города, которые когда-либо интересовали учреждение. Сотрудница подчеркивает, что действует по форме, а не по своему усмотрению, и она готова изложить все критерии отбора. Решение о принятии в учреждение напрямую зависит от качеств кандидата. На этот счет секретарша особенно не распространяется.

Эммануэль размышляет о том, годится ли она вообще? В чем ее преимущества? Она любит ласкать ртом, отдаваться нескольким мужчинам сразу, ей нравится, когда наблюдают, как она мастурбирует, она лесбиянка: вот и все…

(Погрузившись в себя, Эммануэль пропустила часть занудной речи: рассеянность могут счесть ее недостатком…)

…Многие общие требования можно сформулировать просто, без лишних экивоков. Итак, женщины, которым позволено пользоваться преимуществами учреждения, должны происходить из высшего общества, желательно быть женой или дочерью представителя судебной, политической или административной власти, чиновника, занимающего высокую должность, профессора университета, старшего офицера, церковного сановника, дипломата, известного деятеля литературы или искусств, влиятельного бизнесмена или финансиста. Денежное состояние может помочь вступить в учреждение так же, как происхождение или принадлежность отца или мужа к рыцарскому ордену. В учреждение попадают лишь на автомобиле, пешком сюда войти нельзя, механизм не позволяет.

Разумеется, доступ сюда имеют лишь очень красивые женщины. Горожанам известно, что мы проводим весьма суровый отбор. Многие особы плетут интриги и прилагают невероятные усилия, чтобы к нам попасть. Впрочем, это не имеет смысла, секретариат подкупить невозможно.

Существуют возрастные ограничения: чем моложе девушка, тем лучше, юных девочек берут с большим удовольствием, а вот после сорока мы принимаем прекрасных дам лишь по особым причинам эстетического или технического характера.

Каждая посетительница получает от секретарши гостевую комнату на один день. Выбор не бывает случайным. Все комнаты отличаются: и по размеру, и по форме, и по обстановке, и по наличию того или иного оборудования. Тем не менее вряд ли вам попадется одна и та же комната в один и тот же год, и просить об этом бесполезно.

После того как девушку принимают, она не имеет права выказывать каких-либо предпочтений в отношении мужчин и даже не имеет права высказывать пожеланий относительно назначаемых ей партнеров. Подобные пожелания оскорбительны для нашего учреждения, ведь мужчины у нас тоже проходят строгий отбор. Нам важна и красота, и социальный статус кандидата. Те, кто сюда приходят, могут полностью доверять вкусам и опыту администрации, которая за годы работы научилась удовлетворять всем прихотям клиентов и, таким образом, заработала безупречную репутацию за границей. Важно, чтобы хотя бы часть наших клиентов составляли иностранцы, ведь многие отправляются в далекое путешествие только ради посещения нашего заведения.

Гостей девушка принимает в своих покоях по очереди или целой компанией, с разрешения секретариата. Мужчины остаются столько, сколько им захочется. Они могут пожелать пригласить других девушек, но в этом им может быть отказано. В остальном – они свободны.

И хотя учреждение не очень любит подобные практики – из-за них возникает путаница со счетами и увеличиваются расходы – однако женщина имеет право, если хочет, принимать у себя лишь одного мужчину, но тогда они обязаны покинуть учреждение вместе. Такое условие. Если условие не подходит девушке или ее партнеру, девушка обязана принять других гостей, назначаемых секретариатом. Если к девушке отправляют сразу целую группу гостей, она обязана их принять, даже если явилась ради одной-единственной встречи. В этом случае целая группа гостей может считаться одним гостем. На самом деле, секретарше, как правило, лучше знать, какой мужчина или мужчины подходят девушке, поэтому правильнее полностью довериться служительнице учреждения – она сделает достойный выбор. Власть, которой секретаршу наделила администрация, дана ей не просто так: она обладает особой компетенцией.

Несмотря на конкурсный отбор, желающих попасть сюда очень много. И бывает, что девушка получает в качестве клиента кого-то из друзей или знакомых мужа. Эта ситуация не противоречит регламенту, если оплата производится по форме, и администрация не несет ответственности за подобные казусы и неловкие моменты.

Учреждение сохраняет за собой определенный процент капитала, необходимый для проведения различных работ и дальнейшего роста. Несмотря на масштабную деятельность и сравнительно скромный доход, секретариат не принимает никакого денежного вознаграждения.

Произнеся все это, не задав ни единого вопроса, даже не удостоверившись в том, что клиентка принимает условия игры, женщина, облеченная властью своих работодателей, велела Эммануэль следовать за ней до комнаты 2238, где ее уже ожидал мужчина. У Эммануэль стучало сердце, и она испуганно оглядывалась на Марио, который не попрощался с ней, не подбодрил ее и вообще не проронил ни единого звука. Эммануэль сбежала бы, если бы знала – как. Комната, куда ее привела секретарша, по форме представляла собой полукруг. Купол, формирующий одновременно потолок и стены, вызывал ассоциации с планетарием. Все вокруг было обшито темно-синим бархатом. Слабый свет, исходящий от невидимых ламп, создавал в полумраке тени, играл бликами на стенах. Кондиционеры едва слышно гудели, распространяя по комнате легкий свежий аромат. Серый пепельный ковер покрывал пол целиком и поражал своей толщиной: каблуки Эммануэль буквально утонули в нем. Пришлось снять туфли, чтобы двигаться дальше.

Больше всего Эммануэль удивила огромная кровать, расположенная прямо в центре комнаты, ведь помещение совсем не напоминало спальню. У кровати не было ни подпорок, ни ножек, и застлана она была меховым, свисавшим до пола, покрывалом. Форма кровати гармонировала с окружающим пространством и, однако, немного смущала: она была совершенно круглой.

Вокруг кровати в изобилии и беспорядке лежали шерстяные коврики разных цветов и видов – такие можно купить в Греции или на Майорке. Кроме того, тут и там были расставлены полукруглые кресла, одно синее, другое красное, третье – фиолетовое; пуфики разной высоты и удлиненный черный матовый стол. Над кроватью висела картина – абстракция в тяжелой золотой раме, из-за вогнутости куполообразной стены она была чуть наклонена вперед и выделялась светлым пятном на фоне темно-синего бархата.

Секретарша подошла к сводчатой стене напротив кровати и оперлась о нее рукой. В стене открылась дверца (Эммануэль уже не удивлял этот трюк) – в ванную комнату. После полукруглой комнаты с куполом квадратная ванная комната, сплошь отделанная зеркалами, резала глаза своими прямыми линиями и углами. Эммануэль заметила, что даже пол покрыт чем-то блестящим и гладким вроде стекла (может, это и было стекло) и отражал ее силуэт и лицо.

На уровне пола располагалась квадратная ванна, по размерам больше напоминающая бассейн. Ванна (следовало ожидать!) тоже полностью состояла из зеркал. На три четверти она была наполнена зеленоватой водой с ароматом хвои.

Многочисленные инструменты из хромированного металла крепились по краям ванны или лежали на полках. Эммануэль узнала вибромассажер, которым ей уже доводилось пользоваться, разные насадки для душа – некоторые имели фаллическую форму, назначение других было девушке неизвестно.

Чье-то движение вырвало Эммануэль из ее размышлений, кто-то потянул ее за руку, она обернулась: в кривом проеме двери стояли двое мужчин.

– Это к вам, – вполголоса пояснила секретарша.

Эммануэль хотелось спрятаться у нее за спиной и умолять о спасении или хотя бы о времени на раздумья. Но служащая мгновенно испарилась, оставив девушку в одиночестве.

Эммануэль подумала, что, может быть, стоит сразу честно признаться в своем смущении и страхе, в том, что она лишь дебютантка, опыта у нее мало, она не знает здешних привычек и нравов и просит мужчин проявить снисходительность. Но мужчины, разумеется, пришли за удовольствием, которое способна подарить лишь искушенная женщина, изощренная любовница, сексперт. Если Эммануэль признается в неопытности, мужчины пожалуются дирекции, им вернут деньги, а Эммануэль с позором выгонят. Нет уж, к такому унижению девушка была не готова! Пришло время узнать, годится ли Эммануэль на что-то!

Эта мысль заставила девушку улыбнуться столь лучезарно, что клиенты были тут же очарованы. С невинностью девочки Эммануэль потянулась губами к губам одного из гостей, поцеловала его, затем развязала его галстук, расстегнула рубашку, полностью его раздела – да так невероятно нежно, что он оторопел. Со вторым гостем Эммануэль обошлась точно так же. Затем она сняла одежду и медленно и грациозно, так, чтобы гости любовались ее движениями, по ступенькам спустилась в ванну и, погрузившись до половины бедер в нефритовую воду, обернулась.

Мужчины последовали за Эммануэль, принялись ее ласкать и любить. Забрызгали всю комнату. Она столь старательно их удовлетворяла, что о собственном наслаждении и не подумала: для нее было достаточной наградой слышать их восторженные восклицания. Эммануэль сделала все, чтобы клиенты чувствовали себя комфортно и легко, она предвосхищала их желания и мастерски маневрировала в теплой воде, отдаваясь то одному, то другому… После долгих вариаций и смены поз оба клиента одновременно овладели девушкой – один вошел в ее рот, другой – во влагалище. Затем Эммануэль искупала, вытерла клиентов, уложила на белую круглую постель и вновь принялась ласкать губами.

Стоило только мужчинам покинуть Эммануэль, как чей-то сдавленный голос объявил в громкоговоритель, что к девушке – новый клиент. Она побежала за мягким зеленым халатом, висевшим около душа. Эммануэль как раз завязывала пояс, когда секретарша привела нового клиента и тут же испарилась. Эммануэль не сдержала смеха: перед ней стоял морской офицер.

– Вижу, вы всегда оказываетесь в нужном месте в нужное время, – произнес он.

Она сказала, что хотела бы покинуть стеклянный дом вместе с ним. Согласен ли он вывести ее отсюда? Это зависит от тех услуг, которые ему будут оказаны, отвечает офицер.

Они провели столь незабываемый, исполненный страстью, интересный день и вечер, они так друг друга обласкали и столько всего друг другу открыли, что Эммануэль подумала – и влюбленным не бывает лучше.

* * *

– Я написала проект нового регламента, – триумфально объявляет Эммануэль. – Хотите прочитаю?

– Боюсь, что я не лучший судья, – говорит Анна Мария. – Прошу, не сердитесь на меня, если я не выкажу должного восхищения в нужный момент, вы же знаете, у меня есть пробелы.

– Не волнуйтесь, – добродушно успокаивает Эммануэль. – Можете в любой момент обратиться ко мне за разъяснениями, я сегодня с самого утра чувствую в себе педагогическую искру.

– Видимо, нынешний регламент вас не устраивает? У вас поубавилось юношеского пыла?

– Напротив, я вся горю! И мое воображение просто кипит. Идеи заведения, в котором я побывала, мне очень близки, я бы хотела их развивать, я бы хотела быть двигателем прогресса, опережать время, открывать неизведанные пути. Я не могу допустить, чтобы все прозябали в конформизме.

– Но нет ничего менее оригинального, чем бордель.

– Лучше бы как-нибудь сходили со мной, вместо того чтобы рассуждать голословно. Увидели бы, как там все современно и удивительно. Единственное, что меня смущает, так это то, что там занимаются проституцией одни женщины. Это сексуальная дискриминация и попахивает нафталином.

– А вы бы хотели, чтобы проституцией занимались и мужчины?

– Конечно. Почему они лишены этого права?

– Я думала, вы продаете себя из чувства долга, разве нет?

– В мире мутантов право и долг – синонимы.

– Действительно! И о чем я только думала? Так ваш новый регламент основан на идее синонимов?

– Сейчас сами услышите. В основе моего регламента лежит идея о том, что ничто не должно быть однонаправленным. Любовь в эротическом понимании ни активна, ни пассивна, это ни субъект, ни объект. И свобода – не вектор.

– Простите?

– Или если вектор, то должен существовать и противоположный вектор. Вектор проституции.

– Я ничего не понимаю.

– Не важно. Вот новые пункты моего регламента:

Во-первых, не делать разницы между полами.

Во-вторых, любой член клуба может «выбирать» или «быть выбранным». То есть женщина, например, может прийти в стеклянный дом как для того, чтобы ублажить мужчину, так и для того, чтобы получить удовольствие. Во втором случае она платит и отдает приказы, в первом случае – платят ей, и она подчиняется. Значит, женщина в стеклянном доме может удовлетворять собственные желания или давать отдых мужчинам.

– А разве нельзя совместить оба случая?

– Физически можно. Но необходима смена ролей, чтобы сознание отреагировало соответствующим образом и переключило одно удовольствие на другое.

– Да уж!

– Что вам об этом известно?

– Ничего. Продолжайте.

– Итак. В-третьих, каждый клиент должен открыть счет. Если человек приходит выбирать, то с него снимают деньги. В обратной ситуации – деньги начисляют. Правило таково: чтобы иметь право выбора, надо быть выбранным хотя бы раз. То есть на счете всегда должны быть деньги.

– А проценты?

– О! Это хорошая идея, надо ее обмозговать. Главное, придумать, с чего брать или получать процент: ну, например, процент можно начислять тем, кто приводит продаваться своих детей.

– Какой ужас!

– А если они красивы? Те, у кого нет детей, соответствующих критериям заведения, могут одалживать их у знакомых или отдавать в пользование своих любовников и любовниц. Желательно, чтобы они были девственниками.

– Признайте, что у вас извращенное сознание.

– А вы считаете, что девственницы должны оставаться девственницами?

– Есть более подходящие места, чем бордель, чтобы потерять девственность.

– Не уверена. После того как я посетила стеклянный дом, мои представления о борделях изменились. Но вернемся к нашим баранам: в конце месяца все счета будут выравниваться, все долги – закрываться.

– Ваш план не годится: как вы сделаете все счета кредитоспособными?

– Посоветуюсь с экспертами: финансы – не моя область.

– Это заметно. Но почему не платить наличными? Вы предпочитаете безналичные расчеты?

– Это для того, чтобы обязать всех себя продавать. Иначе многие захотят лишь покупать. Я не намерена давать привилегии классу собственников.

– Ваша забота о классах очень трогательна.

– Я забочусь о них не напрасно. Когда я говорю о классе собственников, я имею в виду главным образом мужей, владеющих своими женами, будто первопечатными книгами. Эти мужья бегут в стеклянный дом, чтобы развлечься с другими женщинами, но не желают платить собственной плотью.

– То есть вы решили примкнуть к суфражисткам и прочим феминисткам?

– Нет, я же сказала, что намерена действовать в интересах мужчин. Несправедливо лишать их сладости самоотдачи во всех смыслах этого слова. Даже если сейчас мужчины к этому и не готовы.

– Какой альтруизм! Жаль, что вы не родились во времена Фурье[46].

– Моя эпоха меня устраивает. Кстати, вы тоже не сможете приходить в стеклянный дом лишь ради собственного удовольствия. Счета отразят реальное положение дел: роли будут меняться, пассивность уступит место активности и наоборот; вы сможете выбирать и быть выбираемыми. Учреждение преследует филантропические, а не коммерческие цели.

– Значит, теперь речь не о проституции, а о благих делах. Прямо какая-то обитель милосердия! А у меня-то уже воображение разыгралось! Вы отбиваете у меня охоту!

– Подождите, я еще не закончила. Когда человек того или иного пола приходит в учреждение, ему оглашают список мужчин и женщин, которые явились в этот день, чтобы быть выбранными. Разумеется, процедура возможна лишь в том случае, если у человека на счету есть деньги. Как только он просит огласить список, с его счета тут же списывается определенная сумма. Только лишь за одно намерение. Даже если в итоге ему никого не подберут, и он уйдет не солоно хлебавши. Любопытство разрешено, но тариф на него тот же, что на любовь. Так мы ценим эротику.

– А тех, кто фигурирует в списке, как предлагается оценивать? По именам? Или все друг друга знают заранее?

– Вовсе нет: новые клиенты появляются постоянно. Неизвестность привлекает. Неизвестность, загадочность – козыри всей системы.

– Значит, имена записывают.

– Никто вам не мешает пройти под вымышленным именем.

– То есть выбор – это вовсе не выбор, а лотерея.

– Можно сказать и так, но в таком случае – все номера выигрышные и все подарки прекрасны.

– У уродцев шансов нет?

– Ни единого.

– И это, по-вашему, справедливо?

– Уродцам остается ваш рай.

– На небе есть место не только для уродства.

– Но для красоты есть земля.

– Ваш клуб – не лучшая затея.

– Эй! Будьте игроком! Забудьте на секунду о своей позиции и скажите честно, что вы думаете о моем регламенте?

– Он никуда не годится. Ваше так называемое равноправие сокрушает храм эротизма. В этом храме – как вы сказали – женщина сравнима с богиней. Единственной богиней. То, что за ее благосклонность надо платить, еще туда-сюда, но как она может покупать своих преданных слуг? Занимаясь любовью с женщиной, мужчины славят ее, обещают служить культу прекрасной дамы. Если женщина выставляет двойной тариф, то это, конечно, можно расценивать как черный юмор, но в принципе все ясно. А вот если она сама платит, как же она может считаться богиней?

– Вы говорите о золоте. Продолжайте.

– Вы должны понимать, что делаете. Вы хотите превратить эротизм в некую эстетику нравственности со своей логикой или сделать из него эгалитарную утопию? Предупреждаю вас, что второе неоригинально и столь же привлекательно, сколь двери тюрьмы. Ваш клуб – не Цитера храмов будущего, а скорее фаланстер. Ваши клиенты до такой степени равны, идентичны в своем поведении, что пол перестает существовать. Лично я предпочитаю сохранять свой пол, быть женщиной, единственной, уникальной, драгоценной, желанной. И если человеческое существо может продаваться, то только я. Пусть это будет моей привилегией! А мужчины пускай выстраиваются в очередь за любовью с протянутой рукой – как на бирже!

– Впервые я думаю, что вы правы.

Эммануэль делает шарик из своего чернового плана и бросает его через балюстраду террасы в растрепанные листья кокосовой пальмы.

* * *

В другой раз Эммануэль сказала Анне Марии:

– Один мужчина слишком устал, чтобы заниматься со мной любовью, и сказал мне, что любовь – глупость. Теперь мне достаточно известно, чтобы я могла понять – мужчина ошибался. На самом деле, любовь – это способ расширить границы разума.

* * *

В абсолютно белой комнате, напоминающей больничную палату, Эммануэль первым делом заметила глубокое кресло в форме восьмерки на коротких ножках. Девушка решила, что в таком кресле удобно заниматься любовью – сидя лицом к лицу или друг за другом.

Комната была разделена занавеской надвое. Помимо странного табурета, в этой части располагались также нечто вроде гимнастического коня и витрина с изделиями из различных материалов: некоторые напоминали пенисы животных – от пса до мула – в натуральную величину. Кроме того, в витрине красовались наручники, узкие ремешки, щипцы, хирургические зеркала и странный предмет размером с женскую грудь, состоящий из двух стеклянных полусфер, соединенных резиновыми трубками, к которым был присоединен ручной насос. Должно быть, это аппарат, чтобы доить женщин, – подумала Эммануэль. – Какое, наверное, удовольствие!

Вдоль одной из стеклянных стен, нивелирующих серость внешнего мира, высились две эстрады, обитые алой тканью. Одна из них, сделанная, судя по виду, из ковкого металла цвета бледной латуни, была подстроена под форму женского тела – с желобками для рук и ног, углублением для груди и головы. Для головы предназначался еще и шлем, похожий на маску фехтовальщика с мягкими краями и прорезью для рта, из которой шел желтоватый дым. Другие фумаролы виднелись в углублениях для груди и на уровне половых органов. Эммануэль наклонилась, чтобы почувствовать запах, и внезапно странное ощущение неведомой силы как магнитом притянуло ее к воображаемому клитору и грудям. Она почти была готова лечь в эту металлическую форму и ублажить себя. В секунду она избавилась от летнего платья, которое расстегивалось спереди и под которым ничего не было. Однако любопытство перед тем, что находилось на второй эстраде, одержало верх над первым импульсом.

На толстом матрасе лежала обнаженная женщина, идеально стройная, с чудесной талией и цветом кожи. Казалось, она спала. Эммануэль коснулась ее: она была сделана из нежнейшего пеноматериала; ее бархатистая кожа, ни холодная, ни горячая на ощупь, не уступала настоящей; ее рот и половые органы удались на славу. Гостья приблизила свое лицо к лицу куклы, пальцем приоткрыла ей рот – дыхание искусственной девушки имело странный аромат, который сложно описать, но скорее – неприятный. Эммануэль решила исследовать вагину: она была горячей и переполненной странными испарениями. «Забавно, – подумала Эммануэль. – Видимо, это специальная кукла, предназначенная только для мужчин. Кому еще придется по нраву такой аромат? Кажется, клуб не поддерживает гомосексуальность. Что может скрываться по ту сторону занавеса?»

Эммануэль бросила платье на пуфик, пересекла комнату и зашла за занавес. Там стояла застеленная прямоугольная кровать. На ней с двух сторон сидели двое одетых мужчин – словно симметричные фигурки для украшения камина. Мужчины выглядели словно близнецы – оба высокие, мощные, с желтоватым цветом лица, множественными мелкими мимическими морщинками и узкими, как у корейцев, глазами. Близнецы не обратили на Эммануэль никакого внимания. Гораздо больше их интересовало тело, лежащее посреди кровати, они разглядывали его, словно ученые – своего подопытного кролика. Эммануэль узнала этот мальчишеский торс, выбритый выпуклый лобок, элегантные ноги и янтарный загар – на кровати лежала Би.

Она как будто умерла, думала Эммануэль, стоя неподвижно, словно изваяние. Однако почти в ту же секунду Би открыла глаза, улыбнулась, повернула голову сначала к одному мужчине, затем к другому, выдохнула:

– So fantastic![47]

Эммануэль вздохнула. Все трое посмотрели на нее. Обнаженной Би выглядела столь же уверенной, сколько и в своем парчовом костюме тем вечером в середине августа, когда они с Эммануэль пили чай у матери Мари-Анн. Би воскликнула:

– Как я рада тебя видеть! – она села на кровати, опершись рукой на плечо одного из близнецов.

Ее лицо, как всегда, сияло, ее интонация, как всегда, казалась радостной. От нежного взгляда серых глаз Эммануэль захотелось плакать.

– Вы знакомы, – заключил один из мужчин по-французски с невероятным акцентом. – Займитесь любовью.

Эммануэль приблизилась к кровати, встала на колени, подняла глаза на одного из мужчин. Однако он не добавил к сказанному ни слова и даже не шелохнулся. Эммануэль повернулась к молодой американке, размышляя о том, кто сделает первый шаг. Это была Би. Она обвила руками шею бывшей любовницы, притянула ее к себе, ногами обхватила ее талию, прижала свою грудь к ее груди.

– Помнишь? – произнесла она. – Это ты меня научила.

Коленом она погладила лобок Эммануэль.

– С тех пор я многое узнала.

За коленом последовала рука – рука эксперта! Эммануэль про себя порадовалась: какой прогресс! И губы Би на ее груди. Затем на ее губах. На ее губах!

Она лежала неподвижно, ничего не чувствуя. «Какой ужас, – подумала Эммануэль. – Я стала фригидной». Она сделала над собой усилие, отвечая на ласки пальцев и губ любовницы. И вдруг вспомнила день из детства, когда ей оперировали миндалины без общего наркоза. Местная анестезия защищала ее от боли, но тактильная чувствительность сохранялась: она следила, не упуская ни одной детали, за тем, как орудовали инструменты в ее горле, и она знала – вот ее ущипнули, а теперь разрезали. Она пыталась убедить себя в том, что ей больно, но нет, ее сделали неспособной физически что-либо испытывать, она стала холодной, апатичной, равнодушной к тем манипуляциям, которые над ней производили. Она словно оказалась выброшена из мира живых – тех, которые страдают и радуются, кричат от горя и от счастья. В стерильном пространстве медицины можно резать по живому и тут же останавливать кровь, ни малейшее прикосновение не вызывает отклика организма. Страшная тошнота подступила к горлу малышки Эммануэль, операцию пришлось прервать, чтобы успокоить и наконец усыпить девочку. Ту же тошноту почувствовала теперь уже взрослая Эммануэль – она, подобно маленькой девочке, не выносила местного наркоза. Девушка резко перевернулась на живот и зарылась лицом в подушку.

«Что со мной? – волновалась Эммануэль, кусая подушку. – Что со мной такое?» Она пыталась представить себе лицо Би, вспомнить, как любила и ждала ее… Она повторяла про себя: «О, моя плодородная почва! О, мой прекрасный ангел, моя красавица, моя возлюбленная! Ты моя бухта надежды, мой свет! Моя прелесть, моя земля, моя бухта, мои крылья…» Слова вихрем проносились в пустой голове; Эммануэль не узнавала их смысла, не понимала их больше. Би! Разве не обещала она любить ее вечно, постоянно, ежечасно, оставаться верной, как времена года? Даже в забытьи, даже в разлуке…

Эммануэль села на кровати, горестно и яростно отстранив от себя руку Би. Вскочила, не глядя на возлюбленную, побежала к занавесу, с отвращением отодвинула его, взяла с пуфика свое платье и, не оборачиваясь, выскочила из комнаты. Какое-то время она шла по коридору, глядя себе под ноги. Ее остановил мужчина, что-то спросил, она не поняла. Услышала, как ответила:

– Простите, не сегодня.

Держа платье, она летела из коридора в коридор, пока наконец не оказалась у двери, которая открывала доступ к сложной системе подземных галерей. Словно под гипнозом, Эммануэль выехала из стеклянного дома и помчалась по улицам – в разноцветных кричащих городских огнях – несколько раз чуть не спровоцировала автокатастрофу, но вернулась домой к ужину.

Жан ее ждал. Они сели за стол.

– Давай сегодня ляжем спать пораньше. И будем долго заниматься любовью. Хочу понять, люблю ли я тебя по-прежнему, – сказала Эммануэль.

– У тебя возникли сомнения по этому поводу? – ласково рассмеялся Жан.

– Не совсем. Но лучше удостовериться.

* * *

– Если бы я была мужем, – обращается Эммануэль к Анне Марии, – то я бы хотела, чтобы моя жена занималась любовью как можно больше – с разными мужчинами и, конечно, с женщинами. Я бы не переставала искать для нее новых любовников и любовниц. И круг моих собственных связей я бы увеличивала лишь для того, чтобы у моей супруги было больше шансов заняться любовью с новыми людьми. Мой дом стал бы самым гостеприимным в городе, но войти туда позволялось бы лишь тем, кто был бы готов соблазнить мою супругу. Каждый раз при встрече с новым человеком я бы думала: «Захочет ли он ублажить тело моей любимой? Если нет – у меня нет времени на общение с ним». Тот, кто отказался бы спать с моей женой, не смог бы считаться моим другом. Потому что, узнав мою жену, невозможно бы было ее не захотеть. Неужели я в качестве супруга могла бы простить кому-то равнодушное отношение к моей возлюбленной? Я бы старался блюсти интересы моей жены.

– Проще говоря, хороший муж должен быть сутенером?

– Если сутенер – это мужчина, который так любит женщину, что желает, чтобы она всегда была полностью удовлетворена, – то да. Хороший муж хочет, чтобы мужчины и женщины всего мира протягивали руки к его возлюбленной, касались ее и доставляли ей наслаждение.

– Это смешно. Нельзя заниматься любовью со всеми.

– Знаю, что со всеми нельзя. И это прискорбно. Но, по крайней мере, можно заниматься любовью со многими! Поэтому я хочу, чтобы мой муж не просто дарил меня своим друзьям, но рекламировал меня, выставлял меня напоказ, торговал мною, продавал меня с молотка. Продать меня – не значит потерять, но напротив, обрести. Я люблю его и горжусь тем, что я для него – богатство.

– Значит, общество должно состоять из сутенеров и проституток, а единственным законодательным органом пристало быть половому органу.

– В нашем обществе проституция порицается. Удивительно ли, что сутенеры считаются мерзавцами, а проститутки – шлюхами?

– Теперь вы представите мне проект республики, где все будет подчинено вашим принципам?

– Нет, после разговора с вами я уже не хочу иметь дело со светской властью.

– Вы можете обратиться к власти божественной…

– Именно.

– То есть?

– Я создам новые законы.

– Неплохо! Не терпится их получить!

– Вспомните, что случилось с Моисеем.

– Ваш Бог не столь ревнив!

– Вы и вправду хотите узреть землю обетованную?

– Перестаньте! Я составлю мнение по ходу дела: изложите свои десять заповедей.

Девушка уходит за папкой для бумаг, возвращается, показывает собеседнице листок, испещренный округлыми буковками, написанными рукой Эммануэль.

– Женщина, – читает она, – вот закон твой, такой, каким ты сама его представляешь и благодаря которому на земле, как и на небе, среди звезд, воцарится любовь:

Десять законов искусства любви

I

Лишь Эроса ты почитай —

В его сужденьях, в его образе, в его делах.

II

Любить саму себя не забывай —

И днем, и ночью – и во снах.

III

Возможность показать себя не упускай —

И грудь, и ноги – всей души размах.

IV

На публике свои красоты непременно обнажай —

Не овладевшего тобой ждет крах.

V

В себя любовника впускай —

Любым путем, в ответ кричи лишь – ах!

VI

Ты сперму сладкую глотай —

Не оставляй ни капли на губах.

VII

И женщин, и мужчин ты ублажай —

Не думай об одних ты женихах.

VIII

С готовностью себя дари и продавай —

Кто ни подступится: девчонка, дед, монах.

IX

Свое ты тело позволяй —

Передавать в любые руки. Забудь про страх.

X

Будь проституткой, Эрос воспевай,

Закон людской отринь. Он просто прах.

Обе девушки расхохотались. Затем Анна Мария произнесла:

– Да, об эротизме здесь много. Но где любовь?

– Любовь – это другое. Но вне моих заповедей любовь – зло.

12

…Ее голые ноги на ваших горячих пляжах

– Это твоя жена рядом с тобой?

– Она не рядом со мной. Она во мне. Она – это я.

Если вам кажется, что она существует

отдельно от меня, вы слепы.

Жан Жироду. «Гракхи». I. 3

Брак – так называю я волю двоих создать одного,

который больше создавших его.

Ницше

Я иду,

Не желая Прийти.

Вечность —

Мой путь.

Алессандро Русполи. «Пульсация Тишины»

Дорога, ведущая к морю, идет вдоль судоходного канала, покрытого лотосами: весельные лодки и парусники раздвигают цветы, но те снова по кусочкам собирают неподвижную акварель. Большие нории с деревянными крыльями зачерпывают илистую воду, поливают ею высохшие от жары рисовые поля и фруктовые сады. Четырехугольные сети, подвешенные на высокие, как деревья, балансиры, поднимаются, когда подплывают лодки, и гребцы криком предупреждают детей, ответственных за механизм, о подходе.

Машина проезжает мимо буддийских монахов, которые идут гуськом по земле, кишащей насекомыми: каждый несет медное ведерко с едой, которую на рассвете пожертвовали набожные женщины, и тяжелый, явно неудобный зонтик от солнца.

– Почему они так нагружены? – удивляется Эммануэль. – Ведь они даже не пользуются зонтиками, а солнце уже высоко.

– Это не зонтики, – объясняет Жан. – Это палатки. Ночью каждый монах разбивает палатку там, где оказывается, в палатке он может раздеться, прикрыться своим одеянием и спокойно спать, тщательно укрыв мужское достоинство.

– А если пойдет дождь?

– Он вымокнет.

– Не лучше ли для паломничества дождаться сухого времени года?

– Сейчас как раз сухо. Сегодня праздник. Вечером при полной луне тысячи маленьких корабликов, сделанных из кокосовой скорлупы и листьев банановой пальмы, с горящей свечой вместо паруса и мачты, поплывут по рекам и каналам. Они приносят счастье. Это подарок Воде-Матери в честь Лой Кратонг[48], торжественного радостного дня, когда по традиции люди влюбляются, влюбленные обручаются, а обрученные женятся.

– Значит, у этих людей не каждый день может случиться праздник любви? – притворно возмущается Анна Мария. – Бедная Эммануэль! Что бы с ней было, если бы приходилось каждый год ждать окончания сезона дождей?

– Я бы перестала жить по календарю.

– Те, кто ждет, делают это по собственному желанию, – уточняет Жан. – Но ждут ли они? Когда речь идет о любви, люди так часто обманывают.

– Вот-вот, – присоединяется Эммануэль. Я люблю любовь не больше других. Но меня отличает то, что я люблю еще и правду.

Все трое сидят впереди, Анна Мария – между Эммануэль и Жаном. Накануне Жан сообщил, что у него дела на границе. Путь лежит через город Паттайя.

– Навестим Мари-Анн! – воскликнула Эммануэль.

– У меня не будет времени по дороге туда, но я могу тебя оставить и на обратном пути задержаться.

– Сколько дней ты проведешь в Шантабуне?

– Неделю. Я вернусь за тобой в субботу или в воскресенье.

– А можно я возьму с собой Анну Марию?

– Отличная мысль! В таком случае я зарезервирую бунгало, чтобы мы не стесняли Мари-Анн и ее мать.

Анна Мария положила в машину свои рисовальные принадлежности; Эммануэль – фильмы, новую камеру, проигрыватель, газеты и книги, словно готовилась к переезду на край земного шара. Жан расхохотался, увидев наряд супруги, но не предложил его сменить: рубашка на Эммануэль была похожа на рыбацкую сеть. По бокам свисали коричневые веревочные кольца, соски торчали целиком и казались еще более остренькими, чем обычно. Что касается полупрозрачной джутовой юбки – ее разрез доходил до лобка Эммануэль, это выглядело особенно пикантно, когда девушка сидела.

Когда на выезде из города Жан остановил машину, чтобы заправиться, механики и прохожие, раскрыв рот, окружили автомобиль – до того невероятным казалось им облачение Эммануэль. Девушка, конечно, была рада и польщена, но удивлена тем, что Анна Мария не стала ее стыдить. Едва удерживаясь от смеха, Анна Мария заявила:

– Эти славные малые уже никогда не будут прежними. Теперь их система ценностей изменится.

Жан поддакнул:

– В этой стране никто не заботится о том, чтобы дать народу почву для размышлений, совершить некий гуманистический акт. А моя жена всегда готова прийти на помощь!

– Ох! – вскричала Эммануэль. – Однажды я пересекла весь Бангкок голышом. Никто даже внимания не обратил.

– Может, и не обратил, но почему-то город продолжает говорить об этом до сих пор, – радостно заметил Жан.

– Эммануэль – очень откровенный и честный человек, – отметила Анна Мария. – Она любит свое тело, которое выставляет напоказ. И, учитывая ее красоту, это не грех.

Когда машина двинулась дальше, Эммануэль раздвинула полы юбки, открыв загорелый живот и золотистый лобок.

– Вам не нравится? – поинтересовалась она у молодой итальянки.

И поскольку та не ответила, Эммануэль взяла ее руку и положила на свой лобок.

Анна Мария впервые касалась этой части тела Эммануэль: у нее билось сердце, она не осмеливалась убрать руку слишком быстро, боясь обидеть подругу, и после двух месяцев откровенных разговоров показаться непозволительно стыдливой. Однако и задерживать руку на интимном месте Эммануэль Анна Мария не хотела. Эммануэль избавила ее от страданий и предусмотрительно попыталась отстранить ее руку сама. Чем дольше затягивалась ситуация, тем более невыносимым становился конфликт чувства и долга, и тем сильнее девушка паниковала. Присутствие Жана, конечно, невероятно смущало ее.

Эммануэль наслаждалась волнением подруги. Она сжимала между ног столь желанную руку, подталкивая ее незаметными движениями бедер к запретному лону. По мере того как рождающееся желание и нежность переполняли грудь Эммануэль, раскрывали ее губы, заставляя дышать глубже и как бы невольно склонять голову к плечу подруги, Анна Мария начинала чувствовать неожиданную гордость и силу, которые пришли на смену смятению. Никто ее больше не принуждал, однако она продолжала ласкать сладостную дрожащую плоть, словно живую теплую птичку.

Пальцы Анны Марии проникали все глубже и глубже, а прекрасное тело постоянно двигалось им навстречу.

«Нет ничего плохого в том, чтобы осчастливить ее, – думала Анна Мария. – К тому же я люблю ее! Надо быть последовательной».

Эммануэль одной рукой обняла подругу за шею, прижавшись щекой к ее щеке.

– Ты стала моей любовницей! – шептала Эммануэль вне себя от радости. – Любовь моя, ты стала моей!

Анна Мария не знала, что ответить. С каждым движением проникая все глубже в нежные гроты любви, она возбуждалась сильнее и сильнее, она вся дрожала. Всемогущее желание оказалось сильнее страха и каких-либо убеждений, оно все подчиняло своей власти.

Анна Мария позволила Эммануэль поцеловать ее в губы, сжать в ладонях ее груди, погладить живот.

– О нет! – думала Анна Мария. – О нет!

Тем не менее она не сопротивлялась, и пока Эммануэль овладевала ею, мысли бесцельно вертелись в голове, Анна Мария даже не понимала, испытывает ли удовольствие.

По крайней мере, она понимала, что испытывает любовь. И в беспорядке ощущений, образов, идей, роящихся в голове, Анна Мария различала лишь одно – одно коротенькое слово, смехотворное в своей простоте, слово, в котором выражалась четкая, но не поддающаяся формулировкам мысль, неоспоримая очевидность – возможно, та самая, которую столь отчаянно ищут все живые, и которая освобождает их от предрассудков:

– Наконец-то! Наконец-то! Наконец-то!

* * *

Позже Эммануэль нарушила тишину.

– Завтра к нам присоединится Марио, – сказала она. – Его редко удается сдвинуть с места, это удача. Хоть мне и пришлось умолять его.

– Куда ты его денешь? – спросил Жан.

– Он останется с нами. У Мари-Анн для него, конечно, места не найдется.

– А у нас достаточно кроватей? – разволновалась Анна Мария.

– Нет, – сказала Эммануэль. – Но вообще-то речь идет о твоем кузене.

– Увольте, – запротестовала девушка. – Мне не до инцестов подобного рода. В нашей семье их уже было достаточно.

– Тогда я возьму его в свою постель, – отрезала Эммануэль.

– Правильно, – согласился Жан.

Машина проносится в миллиметре от осла, и Анна Мария в страхе прижимается к подруге. Затем отстраняется с виноватым видом, спрашивает:

– Жан, у вас не вызывает никаких эмоций тот факт, что ваша жена разделит постель с другим мужчиной?

– Вызывает.

– Правда?

– Да. Эта мысль доставляет мне удовольствие.

«Больше не скажу ни слова!» – обещает себе Анна Мария. В любом случае после того, что произошло, она едва осмеливается смотреть в глаза Жану. Тем не менее любопытство побеждает разум. Неужели Жан и вправду разделяет представления Эммануэль об эротизме? Неужели он и вправду поощряет ее связи? Ситуация кажется подходящей для провокации. Жан будет вынужден ответить прямо, без экивоков. Даже если Эммануэль взбесится, игра стоит свеч. Рискуя нарваться на сарказм, Анна Мария дерзко заявляет:

– Значит, Жан, вы совсем не любите свою жену.

Жан, кажется, воспринимает оскорбление исключительно спокойно. Он отвечает вопросом:

– Радоваться тому, что делает мою жену счастливой, – разве это не означает любить ее?

– Не говорите мне, что мужчины способны на такие жертвы. Это ведь за гранью добра и зла! Вы будто закрываете на что-то глаза, – издевается Анна Мария.

– Я вас умоляю. Слово «жертва» меня унижает.

– Какая гордыня! Какой парадокс!

– Вовсе нет. Подумайте хорошенько, и вы поймете: то, что общество называет жертвой, на самом деле – приторная смесь претенциозности и трусости: честь, которую добродетель оказывает пороку. Это не в моем стиле.

– А что же в вашем стиле?

– Если поведение Эммануэль кажется мне неправильным, я заявляю об этом. Если ее поведение не вызывает у меня вопросов, я радуюсь за жену. Наш союз держится на крепком эгоизме и отсутствии лживого стыда: что хорошо для меня, то хорошо для моей жены. Я вовсе не слепец, я не отрекаюсь от своих принципов и не отношусь к Эммануэль снисходительно. Меня интересует все, что с ней происходит. Если бы это было не так, это было бы странно.

– Вы же не станете мне рассказывать о том, что, занимаясь любовью направо и налево, Эммануэль становится более искусной любовницей. Или что продавая себя, Эммануэль приносит семье доход, и вы ей за это благодарны.

– Моя точка зрения куда проще: я отношусь к Эммануэль по-особенному.

– Что это значит?

– Я не отличаю ее от себя. Она – это я.

– Никто не может ревновать самого себя, – объясняет Эммануэль.

– Партнеры могут сталкиваться, у них могут быть разные интересы, – продолжает Жан. – Один может уступать другому, подчиняться его воле или принимать его точку зрения. Но мы с Эммануэль не партнеры. Мы одно целое. А значит, ее удовольствие не может быть моей печалью, ее наслаждение не может вызывать у меня отвращения, ее любовь не может оборачиваться для меня ненавистью. И я не посягаю на ее радости: они – мои.

– Если кто-то из нас что-то делает, значит, другой этого хочет. И физическое присутствие здесь не играет никакой роли. Я в любом случае там, где Жан. Если ему удается осуществить какой-то грандиозный проект, то лишь потому, что мысленно я всегда с ним.

– У нас общие органы чувств, – подтверждает Жан.

– Мы словно гермафродит, – ликует Эммануэль. – И мы увековечим друг друга, мы размножимся!

– Ее тело – мое тело: она моя женская составляющая, а я – ее мужская хватка. Ее обожаемые груди – мои груди, ее живот – мой живот. Она расширяет круг моих возможностей. Открывает двери, за которыми мужчина одинок.

– И вас не смущает то, что вы идентифицируете себя с Эммануэль? И то, что ее ласкают другие мужчины? Разве это не похоже на… гомосексуальные наклонности?

– Когда я – это Эммануэль, то я женщина. Когда Эммануэль занимается любовью с другой женщиной, я – лесбиянка.

Анна Мария покраснела. Жан улыбнулся. Но девушка быстро пришла в себя и продолжила в том же духе:

– Вы говорите искренне или просто принимаете неверность Эммануэль, чтобы ее не потерять?

– Потерять меня?! – взорвалась Эммануэль. – Возможно ли вообразить, что Жан меня потеряет! И была ли я когда-то ему неверна?

– Эммануэль верна мне, потому что она часть меня. И никто из нас не боится потерять другого.

– Как же вы в себе уверены! – почти с горечью удивляется Анна Мария. – Между вами будто существует телепатия, которая помогает ни на минуту не сомневаться друг в друге.

– Эта телепатия стара как мир. У нее есть другое название, менее престижное, но более точное: сопереживание. Те, кто может вместе страдать, могут вместе и наслаждаться жизнью.

– Анна Мария, любовь моя, Жан пытается ответить на твой вопрос, который ты постоянно задаешь.

– Какой вопрос?

– Послушай еще и поймешь.

Но Жан молчит, и Анна Мария задумчиво наблюдает за мельканием мангровых деревьев по обе стороны от желтой дороги. Можно подумать, что собеседники невероятно хотят спать, и прекрасная итальянка всего лишь борется со сном, когда вдруг с отчаянием восклицает:

– Но ведь такая жизнь – страшный риск! Жан, разве вы не рискуете, оставляя свою жену с другими мужчинами, позволяя им трогать ее, спать с ней. Вы не боитесь? Если бы вы серьезно ею дорожили…

Машина останавливается на перекрестке, указателей нет.

– Полагаю, нам направо? – задумывается Жан.

Он резко поворачивает, колеса визжат, и Анна Мария, не успев подать следующую реплику, прижимается к Жану. Он продолжает диалог, словно не замечая волнения собеседницы:

– По-вашему, следовало бы быть более осторожным? Когда мужья запирают своих красавиц дома, любовники влезают в окна. К тому же не думаю, что Эммануэль понравился бы трусливый муж. Трусы всегда глупо выглядят, моя дорогая. Если бы я боялся, что мою жену увидят обнаженной, если бы я прятал ее, если бы ее красота меня фрустрировала и лишала бы удовольствия других мужчин и женщин, разве это было бы справедливо и разумно? Обязательно ли прятать объект любви? Вы сами, Анна Мария, недавно утверждали, что Эммануэль имеет право выставлять напоказ свое тело, потому что любит его. А я вот люблю свою жену, горжусь ее красотой и счастлив, что она желанна. Больше всего я ненавижу малодушных рабов, которые показывают друзьям фото жены, восклицая: «Смотрите, какая уродина! Она уродлива, как ведьма. Зато никто у меня ее не уведет. Я спокоен. Потому и женился на ней».

– Ревность порой доводит до безумия. Но ревность и любовь идут рука об руку. Как вы можете не страдать, зная, что другие мужчины овладевают вашей женой? Или вы не мужчина?

– «Тебя, гнев девственниц, люблю я, о услада!»[49] – напевает Эммануэль.

– Другие мужчины не овладевают моей женой, – говорит Жан. – Они лишь доставляют ей удовольствие. И сами его получают. Но не мою жену. Слово «владение» здесь неуместно.

– Но это удовольствие могло бы доставаться лишь вам.

– Разве стоит мелочиться, когда речь идет о таких вещах? Неужели вы думаете, что у Эммануэль такие скудные запасы любви? Я не лишен своих удовольствий. И не чувствую себя обделенным.

– А униженным? Ведь вы делите жену черт знает с кем! Разве сокровище не полагается оберегать?

– Думаю, вы сами ответили на этот вопрос. Вы говорили о гордыне, о ценности вещей, о собственности, об исключительных правах, о желании владеть и обладать. А я говорил лишь о любви.

– Значит, это священная любовь. Вы оба смеетесь над моими духовными ценностями, но вы сами не от мира сего. Плотская любовь, земная любовь, страсть – совсем не то, о чем вы толкуете.

– Вы представляете мое тело вне тела Эммануэль? Спросите у нее, является ли наша любовь плотской! Границы моей любви простираются далеко за пределы плоти. Наша плоть лишь отправная точка, а вовсе не ключевой момент и не заключительный этап. Я не помню, умел ли любить до встречи с Эммануэль. Но я уверен, что, узнав ее, я познал бесконечную любовь. И не думайте, что знание далось мне просто. Я страдал. Но никогда не ревновал. Если порой мне и страшно (я ведь далеко не идеал, иногда мне тоже становится страшно), то боюсь я вовсе не того, о чем вы думаете. Я боюсь, что Эммануэль потеряет меня, а не наоборот. Что останется мне, если я больше не смогу волноваться за нее, укрывать ее ночью одеялом, когда воздух свежеет и во сне моей красавице становится холодно? Кто будет ухаживать за Эммануэль, если я не смогу? Кто будет сидеть с ней, если она заболеет и превратится в беспомощного ребенка? И тем не менее я не стану жаловаться, если другой мужчина украдет у меня жену и сделает ее более счастливой. Пусть крадет кто угодно, лишь бы – не смерть. Как я предстану перед друзьями, как признаюсь, что не уберег ту, чья жизнь была вверена мне? Ведь Эммануэль подруга моих друзей, за ее жизнь я отвечаю и перед собой, и перед ними. Разве я могу считать опасными людей, которые любят Эммануэль? Такие люди мне не соперники, они мои союзники.

Анна Мария слушает молча. Дорога стала такой прямой, что вдалеке она визуально истончается, словно рельсы. Жан вновь набирает скорость. От пыли начинает першить в горле.

– Жан не должен ревновать меня к моим любовникам, – говорит Эммануэль. – Это они должны ревновать к Жану. Потому что никто из любовников никогда не даст мне того, что дает Жан. Он делает из меня особенную женщину, возводит меня на пьедестал. Я не слепая. Я дорожу выпавшим мне шансом. Жан просто хочет, чтобы я была полноценной личностью и ни в чем себе не отказывала. И на его доверие я отвечаю дерзостью, смелостью. Анна Мария, ты бы хотела, чтобы я его разочаровала?

– Единственная свобода, имеющая смысл, это свобода, которая избавляет от страха, – говорит Жан. – Кто может похвастаться тем, что никогда не боялся правды? Эммануэль знает, что на земле есть по крайней мере один человек, которому она может рассказать все. И этого достаточно, чтобы она чувствовала себя сильной. Я – это Эммануэль, но одновременно я – ее поддержка. Никто не может ей навредить, я защищаю ее.

– А если разразится скандал?

– С какой стати?

– А вдруг? Вдруг однажды вы возмутитесь?

– Тогда я сделаю большую ошибку. И Эммануэль должна будет мне это объяснить. Наша любовь выражается во взаимной помощи.

– Я должна всегда напоминать Жану о том, что в любви не может быть ничего плохого, – говорит Эммануэль. – Надеюсь, о девственница, ты не считаешь, что физическая любовь – противоположность истинной любви?

– Тело – не источник добра или зла, – отвечает Анна Мария.

– Если бы я не мог любить ваши тела, – говорит Жан. – Я не мог бы любить вас.

– Почему ты хочешь лишить нас плотских желаний, Анна Мария? – спрашивает Эммануэль.

– Я не осуждаю Эммануэль, с кем бы она ни занималась любовью, потому что она ни в чем не виновата, – продолжает Жан. – Любовь не может быть правильной или неправильной в зависимости от партнера, который находится рядом с тобой. Любовь сама себя оправдывает. Любовь совершенно невинна.

– Жан, – хитрит Анна Мария. – А вот если бы Эммануэль захотела быть только вашей, вы бы стали ее за это порицать?

– Она не была бы достойна моей любви, если бы в чем-то себе отказывала. Единственная ценность, в которую я верю, это способность отдаваться.

– Значит, верность – глупая мечта?

– Глупую мечту еще можно простить, но верность – совсем другое.

– Что же?

– Бесчестье.

– Ваши слова совершенно бессмысленны!

– Фарисейство, ограниченность, конформизм – вот вам другие слова. «Верность», которой так дорожит общество, как правило, не имеет отношения ни к смелости, ни к чести, ни к чувствам и красоте. Верность посредственна, верность труслива и вызывает жалость. Поэтому я считаю ее бесчестьем, стыдом и позором.

– Значит, все мужья посредственны?

– Ограничиться одним мужчиной – все равно, что обрезать себе крылья и навсегда отказаться от возможности летать, а вместо этого всю жизнь ползать на животе, – говорит Эммануэль.

– Но разве для любви мало двоих? Разве плохо отдаваться лишь тому, кого любишь? Разве мы нуждаемся в чем-то другом? – в напряжении восклицает Анна Мария – она готова разрыдаться.

– А стоит ли возводить баррикады? На земле полным-полно друзей, – мягко произносит Эммануэль.

– Если бы смысл любви заключался в запретах и лишениях, – подхватывает Жан, – то первым делом следовало бы запретить любовь. Если бы любовь закрывала сердца и разделяла тела, лучше было бы просто отказаться от нее.

– Любовь Жана делает меня способной любить, – говорит Эммануэль. – Если бы я перестала любить Жана, я не смогла бы больше никого полюбить – ни женщину, ни мужчину. Я бы даже саму себя не смогла любить! Но пока Жан любит меня, я учусь любить его, любя других мужчин.

– Любовь в качестве эгоизма, разделенного на двоих, не лучше индивидуального эгоизма, – замечает Жан. – В эксклюзивности есть привкус одиночества, от которого меня тошнит: влюбленные, чувствующие, что они «одни во вселенной», вызывают у меня тревогу. Неспроста о людях, которые не желают делиться с себе подобными радостью жизни, говорят, что они похожи на медведей в берлоге. Они как волки. И это глупость.

– Однако вы так прекрасно говорили о своем союзе, о жизни вдвоем! – почти стонет Анна Мария.

– Пара не может довольствоваться обыденным существованием, – отвечает Жан. – Должна быть какая-то цель. А для того чтобы прийти к цели, надо общаться, чем-то обмениваться, смешиваться с толпой, идти по разным дорогам, выбираться из клетки.

– Вперед можно идти лишь тогда, когда ты отказываешься постоянно проводить время лицом к лицу с любимым, – говорит Эммануэль. – Иначе стоит сделать шаг – и сразу спотыкаешься о своего партнера. Мир сокращается до размеров маленького круглого черного зеркала – я имею в виду глаз возлюбленного – как же не возненавидеть его в конце концов, как не разбить это зеркало? Неудивительно, что люди вечно ассоциируют любовь со смертью.

– Если пара образует замкнутый круг, кольцо, – добавляет Жан, – то по нему можно лишь кружить, а значит, оставаться на месте. Если мы хотим жить полной жизнью, по-настоящему, кольцо надо разомкнуть, надо раздвинуть ему ноги, превратив O в U.

– Это как равносторонняя гипербола, – уточняет Эммануэль.

– В том, что вы называете адюльтером, – продолжает Жан, – я вижу шанс для пары, живущей в замкнутом пространстве, познать безграничность вселенной.

– И главным образом – любовь, – заключает Эммануэль. – Любовь – асимптота гиперболы.

– Значит, она недостижима, – предполагает Анна Мария.

– Достижима. В бесконечности. Довольствуйся постоянным вечным приближением к любви, этого достаточно, если у тебя есть сердце.

– По-моему, эта теория любви напоминает историю Сизифа…

– Любовь не такой тяжкий груз. Неужели можно устать от любви?

– Но я хочу встретить такую любовь, которую пронесу через всю жизнь.

– Поверь, твой тысячный любовник положит эту самую любовь, как цветок, на твою могилу.

– Но почему не остаться там, где мы пребываем, почему просто не продолжить род?

– Потому что закон жизни – эволюция, – отвечает Жан. – Прогресс возможен лишь благодаря изменениям. То, чем мы являемся, в следующую секунду уже не существует. Надо постоянно обновляться.

– Мы не столпники, – вступает Эммануэль. – Но мы никогда не пересечем Млечный Путь, если будем тащить за собой груз всех наших страхов наслаждения.

– Но какого равновесия можно добиться, живя в постоянном поиске, не имея ни малейшей передышки, с ощущением постоянного саспенса?

– Разве жизнь – это обязательно равновесие? – смеется Эммануэль. – Поиски равновесия заканчиваются падением. А мое тело постоянно стремится к тому, чтобы взлететь.

Анна Мария расслабляется, улыбается подруге:

– Есть ли иное пространство для крыльев, помимо неба? Иная бесконечность, достойная мечты, помимо вечной жизни?

– Я не верю в Бога, – говорит Эммануэль. – Но если Он существует, Он должен гордиться моей отвагой.

Машина поворачивает, покидая соленую равнину, и поднимается между двумя латеритовыми[50] холмами. Из окон видно море и слепящее жестокое солнце.

– Вечность, – говорит Эммануэль, – заключена в телах тех, кто занимается любовью. Но эта вечность ненадежна, над ней висит угроза: как только ласки заканчиваются, вечность потеряна. Зато, если ласки возобновить, обновится и вечность.

Анна Мария вновь кажется встревоженной.

– Жан, вы тоже считаете, что эротизм одержал верх над любовью, и теперь надо верить в нового Бога?

– Не знаю, – говорит Жан. – Могу сказать только одно: нет ничего прекраснее красивой девушки. Я лучше буду восторгаться ее грацией, чем отпускать ей грехи или думать о чем-то вроде Святой Троицы. В этом смысле не рассчитывайте на меня: я о богах не думаю и знать ничего не хочу. Для меня эротизм целиком и полностью заключен в Эммануэль. Эротизм и есть сама Эммануэль. А значит, это мой эротизм, моя эротика. Если бы Эммануэль перестала быть эротичной, эротизм в моих глазах потерял бы своего автора, смысл и содержание. И никакой Бог, никакая женщина не заменили бы Эммануэль.

– Не заменили бы? – удивляется Анна Мария. – Но, лишившись эротизма, Эммануэль оставалась бы вашей женой!

– Нет, – возражает Эммануэль. – Не оставалась бы.

– Я вас не понимаю – ни одного, ни другого, – вздыхает Анна Мария.

– Я бы даже перестала быть женщиной. Я стала бы посмертной маской, мумией. Жан, знавший меня живой, по-вашему, должен был бы забальзамировать меня и по-прежнему держать в своей постели? Если бы я лишилась эротизма, Жан бы из-за меня лишился всего: радости любви, любви ко мне. И поскольку нельзя заново построить жизнь на обломках преданной поэзии, Жан утратил бы желание жить.

– Значит, для вас альтернативы не существует? Либо эротизм, либо смерть?

– Все стоят перед этим выбором: характер или смерть. Бывают, конечно, и живые мертвецы, ожидающие рая. Если однажды ты поймешь, что мы стали такими: что любовь к любви опустошила нас; что мнение посторонних, чепуха, мишура интересуют меня больше, чем желания мужчин; что я сажусь на стул и не показываю при этом ножки; что я ношу длинные юбки и закрытые блузки, волнуясь о своей репутации в приличном обществе; что я натягиваю на себя одежду, стоит только кому-то постучаться в дверь; что я соглашаюсь поужинать с мужчиной, который не собирается заняться со мной любовью; что я пью чай с девушкой, не намереваясь ее раздеть; что я могу прожить день, не мастурбируя; что я позволяю говорить о своем теле тем, кто не ласкал и никогда не будет его ласкать… Если ты увидишь, что мы стали живыми трупами, марионетками, которые лишь имитируют жизнь, отвернись, избавь нас от стыда и знай, что Эммануэль и Жан, которые практически осуществили свою мечту, потерпели крах.

Несмотря на то что Эммануэль говорит как будто шутя, Анна Мария чувствует в ее словах такой искренний страх, что холодок пробегает по коже. А солнце палит нещадно. Выдержав довольно длительную паузу, Анна Мария почти робко спрашивает:

– Но не устанет ли кто-то из вас раньше другого от такой принципиальности? А что будет, если ваш абсолютизм, отказ от передышек, потребность в эротизме закончатся пресыщением, ожесточением, в общем, реваншем природы? Почему, вместо зацикленности и отрицания, не выбрать более гибкий подход, не согласиться на то, чтобы эту жизнь сменила новая?

– Боюсь, что вы неправильно меня поняли, – отвечает Жан. – Вы думаете, что мы фанатики и всецело стремимся поддерживать свою сакральность и правоверность. Но мы совсем другие люди, и подобный почти религиозный пыл отнюдь нам не близок. Эммануэль всего лишь имела в виду, что движение вперед невозможно, если постоянно возвращаться назад. Множество мужчин и женщин, немного продвинувшись по дороге жизни, проводят остаток жизни, укоряя себя за содеянное, осуждая себя, пытаясь заслужить прощение, в общем, как говорится, – едят себя поедом. Мы не хотим быть такими жалкими существами. Но для того чтобы двигаться дальше, нельзя стоять на месте. Не отступать – это лишь полдела. И разумеется, мы не можем позволить себе размякнуть и решить, что достигли цели.

Жан говорил так спокойно, что Анна Мария улыбнулась ему почти понимающе.

– Наш союз сейчас у своих истоков, – продолжает он. – Чтобы выстоять, мы должны идти вперед, становиться сильнее, завоевывать новую власть и в конце концов полностью сосредоточить ее в своих руках. Мне пока не совсем ясно, что будет собой представлять эта власть. Но само стремление к ней обладает жизнетворной энергией. Мы с Эммануэль стремимся в будущее, а не жалеем о прошлом и не ностальгируем. Наша пара вступает в будущее смело, не пятясь и не оглядываясь назад.

– Наша любовь – это молодость, – восклицает Эммануэль. – Мы вместе идем в будущее и не стареем, а молодеем.

– Вы говорите так искренне, – задумчиво шепчет Анна Мария. – Кто знает, что случится в будущем? Может, вам и вправду удастся изменить реальную любовь.

– Любовь не надо изменять, – говорит Эммануэль. – Любовь надо родить.

* * *

Вдоль дороги, на фоне голубого неба показалась обрывающаяся в море скала; ее острый угол вонзался в солнечные лучи, а развернутая к дороге сторона казалась такой прозрачной, что на ней виднелись мадрепоровые кораллы и сияли гигантские голубоглазые морские ежи.

– Давайте остановимся и перекусим, – предлагает Жан.

Вооруженный часовой охранял проход в стене. Он с улыбкой посмотрел на путешественников. Внутри было так прохладно, что друзей охватила дрожь. Сначала они не могли ничего разглядеть в темноте, но потом заметили, что расщелина расширилась, и все трое оказались в огромной пещере, на которую сверху из карстового провала струился свет: огромные птицы тысячами сновали туда и обратно.

На насыпной земляной площадке расположились столики, сделанные из досок, закрепленных на камнях, и передвижная кухня, которой управлял веселый китаец. Тут и там люди, наверное, местные жители, палочками поглощали некое студенистое кушанье из небольших мисок – судя по всему, это был деликатес. Друзья устроились рядом с местными.

– Почему при входе стоит человек с оружием? – удивилась Анна Мария.

– В гроте спрятаны сокровища – птичьи гнезда, – объяснил Жан. – Они – собственность государства. К тому же птиц защищает закон. Их никто не имеет права убивать, за убийство придется отвечать головой.

– Это ласточки?

– Карликовые стрижи, неуемные и, как видите, жутко писклявые. Такую птицу еще называют салангана, а здесь – йана. Они питаются водорослями, насекомыми и планктоном.

– А гнезда они вьют из водорослей?

– Не только: не хочу отбивать у вас аппетит, но гнезда целиком сделаны из выделений из птичьего рта. Выделения эти представляют собой не слюну, но своего рода смазку – она, кстати, съедобна, богата протеинами, йодом, витаминами и широко используется в кулинарии.

– В основном вкус ей придают специи.

– Про вкус не знаю, но знаю, что ценят эту субстанцию еще кое за что.

Смеющийся повар поставил перед гостьями изысканные блюда.

– Поскольку лапки этих птиц не приспособлены для того, чтобы цепляться за ветки, – пояснил Жан, – они вьют гнезда не на деревьях, а в расщелинах тридцати одного охраняемого острова и вот здесь, в пещере. Одно тайское племя обладает правом приближаться к гнездам – их называют чао-хо, они живут в хижинах, наспех сооруженных специально для сезона «урожая» на вершинах скал или на склонах холмов. Ловцы плетут бамбуковые веревки, рискуют жизнью и часто погибают. Они карабкаются на скалы, пробираясь в расщелины, чтобы заполучить гнездо. В ладони помещается по два гнездышка, по форме они напоминают ракушки Сен-Жак. Когда отбираешь у птиц одно гнездо, они вьют второе, надеясь отложить там яйца, но второе гнездо тоже отбирают. Третье, замаранное кровью, все же оставляют, несмотря на то что люди готовы пожертвовать жизнью ради гнезда.

– Какая жестокость! – возмутилась Эммануэль. – Больше не съем ни кусочка.

Мимо друзей медленно и царственно прошествовал мужчина в сопровождении четырех юных красавиц – каждая несла на голове тяжелую корзину.

– Это один из предводителей племени со своими женами, – заметил Жан.

– Четыре жены! Я думала, что сиамские законы разрешают иметь только одну жену.

– Ему наплевать на законы. Риск придает жизни особый вкус.

Предводитель бросил заинтересованный взгляд на грудь Эммануэль. Жены дружелюбно улыбнулись гостям.

– Видишь, – сказала Эммануэль. – Они не ревнуют.

– Может, им хочется, чтобы ты стала пятой женой, – предположила Анна Мария.

– Пойдемте, нам еще полчаса ехать, – предложил Жан.

Обжигающий жаркий воздух на выходе из пещеры на какое-то время лишил компанию дара речи. Лишь спустя несколько километров Анна Мария снова начала разговор:

– Четыре жены довольствуются одним мужем, потому что слишком многие мужчины погибают, добывая гнезда?

– Довольствуются! – восклицает Эммануэль. – А почему ты думаешь, что их это не устраивает?

– Они свободны, – уверяет Жан. – Но им не хочется быть единственными супругами.

– Почему?

– Им было бы стыдно.

– Брак для двоих – гиблое дело, – заключает Эммануэль.

– Значит, мало вам измен, подавай еще и полигамию, – возмущается Анна Мария.

– Давайте оставим эту архаическую чушь, – добродушно предлагает Жан. – Быть полигамным – значит уметь себя делить. А мы, напротив, добиваемся единения. Мы продолжаем с другими людьми делать то, чего достигли в паре.

– Не вижу разницы.

– Например, брак втроем – это противоположность полигамии, – объясняет Эммануэль.

– Неужели? По-моему, это миф! Такие вещи никогда ничем хорошим не заканчиваются.

– Это из-за отсутствия базы, – говорит Жан. – Не надо ставить телегу впереди лошади, люди не должны делать втроем то, что не умеют делать вдвоем. Трио не спасет неудавшийся дуэт.

– Это должно быть вознаграждением за успех! – поддакивает Эммануэль.

– Полигамия – прошлое, дуэт – настоящее, гармоничное трио – новинка; но позже будут и другие сочетания, – смеясь, замечает Жан. – Все только начинается. Эволюция – это рост.

– Полностью доверять сложно даже одному человеку. Так же, как и быть с ним совершенно откровенным, – вздыхает Анна Мария. – Представьте себе, какими ужасными могут быть тройные союзы!

– Лучше представь себе, каким он может быть прекрасным.

– Вероятнее всего, кто-то из троицы рано или поздно окажется за бортом, станет лишней частью мозаики; и в конце концов трио превратится в дуэт. Просто это будет уже новый дуэт, измененный, – настаивает Анна Мария.

– Лучший брак – это синтез трех пар, – категоричным тоном заявляет Эммануэль.

– Что? Шесть человек?

– Да нет: три человека. Один мужчина и две женщины. Мужчина был бы любовником для каждой из женщин и составлял бы по паре с каждой, и женщины тоже составляли бы пару и были любовницами.

– То есть счастливое трио невозможно без гомосексуальности?

– Конечно, нет.

– А если вместо женской пары создать мужскую?

– Тоже подойдет.

– А если и мужскую и женскую, то будет еще лучше?

– Мне кажется, да. Но Марио предпочитает непарность.

– Значит, вы с Марио собираетесь приобрести такой опыт?

– Нет, – отвечает Эммануэль. – Такой опыт мы обретем с тобой.

* * *

По всему ослепительно белому пляжу, по форме напоминающему полумесяц, на черных скалистых выступах сидят рыбаки. Они не смотрят на женщин, их взгляды прикованы к воде. Подобно сеятелям они бросают большие сети, которые взмывают в небо и полощутся по ветру, словно паруса, затем падают на волны, едва касаясь воды. Рыбаки тянут сети к себе и снова садятся на камни, держа ухо востро. Что они видят в воде? Может быть, ничего? Их движения столь лаконичны, столь точны, что невозможно понять: есть ли улов. Или рыбешка оказалась мелкая, и ее сейчас отпустят на волю.

На западе в солнечных лучах на дымчатой воде мерцает двойная джонка. Настоящая джонка, как будто из детской книжки с картинками: с парусом в виде рыжих трапеций, плоская, медленно скользящая по волнам, словно веер между пальцами у светской дамы. Вскоре на некотором расстоянии друг от друга появились другие лодки той же формы, но разных размеров. Теперь пейзаж выглядит просто идеально. Одним парусом меньше – пространства было бы чересчур много, одним парусом больше – картинка казалась бы перегруженной. А если бы между маяком и рифами расположилось то же число лодок, но в другой конфигурации, стоило бы изменить угол зрения.

Вот эта, самая маленькая, чей парус клонится к воде, по мнению Анны Марии и Эммануэль, невероятно хороша, ей хочется посылать воздушные поцелуи. Они бегут к ней. В лодке полно детей. А нет ли взрослого экипажа? Конечно, есть, просто они его не видят. Кажется, что вдали маленькие фигурки закрывают собой все – мачты, реи, форштевни, палубу. Ноги свисают с носовой части, сделанной из дерева, уже старого, выцветшего; руки сжимают тросы. Когда лодка приближается, видно, что пассажиров всего человек десять.

Некоторые из них сиамцы. Других, наиболее многочисленных – отличает кожа цвета жженного хлеба. Кое-кто напоминает загорелых европейцев. Самому молодому около четырех лет, а самому старшему – десять или одиннадцать. Девочек столько же, сколько и мальчиков.

Когда их судно приблизилось, насколько позволила осадка, лодка повернулась к пляжу бортом, и все дети сгрудились с одной стороны, начали пихать друг друга, смеяться и протягивать к девушкам руки. У азиатов на бедрах хлопчатобумажные белые или голубые, черные или красные, охровые или фиолетовые повязки. Остальные дети обнаженные.

Самые ловкие прыгают прямо в воду, поднимая брызги, и зовут оставшихся на борту присоединиться. Маленькая девочка с круглыми щечками, крохотным носиком, большими синими глазами, длинными пепельными волосами наконец решается, прыгает на старую балку, заменяющую борт, кричит во все горло, раскидывает руки, словно крылья, и падает вперед – в кишащую детишками пенистую воду. Спустя секунду девочка с триумфальным воплем выныривает.

Ребятишки танцуют в волнах, визжат, жестикулируют, подзывают девушек с берега. Эммануэль бежит к ним. Войдя в воду по бедра, она поднимает коротенькую юбку и завязывает ее края на поясе, делая из юбки подобие сумки. Эммануэль пытается пристроить в этой сумке малютку со светлыми волосами, но края юбки развязываются! На шее у Эммануэль виснет мальчишка. Самая старшая из девочек повторяет движение мальчика. Другие дети тоже карабкаются на Эммануэль, обнимают ее. Она падает, не выдерживая веса огромной грозди детей, пытается освободиться, расстегивает юбку, снимает корсаж, который мог бы пригодиться рыбакам, и бросает его, имитируя их жесты, на берег. Обнажившись, Эммануэль играет с детьми, задыхаясь от восторга.

Вторая лодка – ее Эммануэль не заметила – бросает якорь вслед за первой. Детишки собираются гурьбой и окликают вновь прибывших. Им отвечают звучные голоса. Приплыла очередная, но уже малочисленная партия девочек и мальчиков. Они старше, и все в купальниках. Анна Мария хочет предупредить Эммануэль, но ее перебивает громкий голос Мари-Анн, чьи распущенные косы развеваются в золотом солнечном свете, будто они – специальное украшение кормы.

Детишки, игравшие в воде, несутся на галечный берег. Эммануэль гладит их загорелую светящуюся кожу. Самая маленькая из девочек уцепилась за волосы на лобке у Эммануэль. Девушка отлепляет от себя детей: левой рукой – крохотное янтарное тельце, правой рукой – сиамского мальчика; и направляется к Мари-Анн, которая только что сошла на берег.

– Это все твои дети? – спрашивает Эммануэль.

– Сейчас – да, – подтверждает эльф. – Как добрались? Сами? Одни?

– Нас привез Жан. Специально, чтобы мы повидались с тобой. Он уже уехал, он торопился. Но вернется за нами через пять дней. А еще завтра приезжает Марио, ты рада? Где твое бунгало?

– Не здесь. Далеко: на другом пляже. Как вас занесло в эти забытые богом края?

– Мы сняли здесь домик, прямо вон там.

– Надо же!

– Да. Это идея Жана.

Мари-Анн смотрит на Анну Марию, размышляет, а потом заявляет:

– Я возьму вас на свою лодку. Надо отвезти ребятишек. Потом зайдете поздороваться с мамой. Поужинаем вместе. Вернетесь пешком, вечером море будет спокойным. И сейчас полнолуние – бояться нечего.

– Мне надо одеться, – говорит Эммануэль, вылавливая из воды свои мокрые вещи.

– А вы так и не разделись? – спрашивает Мари-Анн у Анны Марии со скрытой иронией. Молодая итальянка улыбается, но не отвечает и следует за Эммануэль в сторону бунгало.

Через секунду обе возвращаются в купальниках. Совершенно случайно купальники оказываются почти одинаковыми: сплошными, красиво облегающими грудь и очень открытыми на спине и на бедрах, подчеркивающими лобок и ягодицы. Они сделаны из тонкой изысканной ткани цвета земли Сиены – у Эммануэль, и оливкового – у Анны Марии.

В лодке девушки встречают моряков: двое китайцев преспокойно лежат на палубе, слегка направляя лодку и при этом даже не приподнимаясь. Их окрашенные в красный цвет челюсти задумчиво жуют листья бетеля.

Когда якорь уже поднят, Мари-Анн снимает лифчик от белого бикини, затем трусики. Она ложится на спину, подставляя свое прекрасное тело солнечным лучам, головой к носовой части лодки. Девушка раскидывает ноги и предоставляет возможность всем полюбоваться прекрасными упругими грудями. В углу, образованном ногами Мари-Анн, тут же ложится на живот мальчик, его лицо оказывается на уровне щиколоток Мари-Анн. Он очень красив, на вид ему лет двенадцать-тринадцать. Он внимательно разглядывает интимное место девочки-ровесницы. Оба при этом не произносят ни слова. Эммануэль и Анна Мария не смотрят на пальмовый берег, простирающийся с левой стороны, они внимательно наблюдают за мальчиком, его внимательными глазами и бедрами, покачивающимися в такт лодке.

* * *

Море отхлынуло так далеко, что огней бунгало почти не видно. Полночь, конечно, уже миновала. Эммануэль и Анна Мария лежат на горячем мокром песке.

Они поздно вернулись от Мари-Анн, дошли до террасы: старый сторож, похожий на пирата, морщинистый и загорелый – он должен был охранять девушек по ночам – преспокойно спал с открытым ртом, растянувшись прямо на полу с дубинкой в руках. На самом деле, Эммануэль и Анна Мария вовсе не из пугливых. Присутствие охраны – лишь признак состоятельности хозяев.

Эммануэль предложила в последний раз принять морскую ванну. Анна Мария сняла купальник, не дожидаясь приглашения Эммануэль. Купальник упал к ногам девушки, она оставила его рядом с корсаром и пошла вперед по серебристому от лунного света пляжу. Эммануэль впервые видела Анну Марию обнаженной.

Теперь, лежа рядом с Анной Марией, Эммануэль ощущает не свойственную ей робость, сдерживающую ее губы и руки. Эммануэль хотелось бы, чтобы Анна Мария заговорила: не о любви, не о мужчинах, не о них самих, не о будущем, а о чем-то простом – о морской пене, о звуке морской волны, о ракушках, которые покалывают ноги и руки; о темнокожих людях, которые, согнувшись, бродят чуть поодаль вдоль моря в поисках крабов; о лунной дорожке на воде, об огоньках лодок, танцующих в темноте, о рыбаках, которые ловят каракатиц. Но Анна Мария смотрит в небо и молчит.

– О чем ты мечтаешь? – не выдерживает Эммануэль.

– Я не мечтаю. Я просто счастлива.

– Почему ты счастлива?

– Благодаря тебе.

«Я полюбила ее с первого взгляда, – думает Эммануэль. – Именно поэтому я ждала так долго».

– Я никогда еще не видела тебя без одежды, – говорит Эммануэль.

– Смотри.

– Я могу заняться с тобой любовью, красавица, ты прекраснее меня.

– Слишком поздно сопротивляться.

– Ты по-прежнему считаешь меня злом?

– А ты меня по-прежнему считаешь ангелом?

– Ты моя любовница, моя женщина.

– Я буду жить с тобой и Жаном. Я буду с вами.

– Я покажу тебе все, что люблю. Ты будешь делать все то, что мне нравится.

– Не торопись! Видишь, мне до сих пор страшновато.

– Будь стойкой, оловянный солдатик! Я не стану тебя беречь. Я растрачу тебя, словно огромное состояние, и глазом не моргнув.

– И ничего от меня не оставишь?

– Отдавать себя, растрачивать себя – не значит терять себя. Позволь мне войти в тебя и напитаться твоим сладким соком.

– И ты напитаешься мною вдоволь?

– Нет, вдоволь я никогда не напитаюсь. Я всегда буду кого-то искать. Посмотри на небо…

– Ты хотела, чтобы я забыла о нем.

– Посмотри на него. Посмотри, как счастлива под ним наша земля. Оно оберегает ее. И оно наше: мы хозяева на земле.

– Что ты ищешь? Что мы еще можем отыскать в жизни?

– Все! Все! Мы много не знаем! Но, увы, мир никогда не откроется нам до конца.

– Верь! – вдруг произнесла Анна Мария с неожиданной пылкостью. – Мы, Жан и все, кто с нами, все, кого мы любим, увидим, как рождается новый мир.

– Не мы. Никто. Лишь те, что придут когда-нибудь после нас.

– А кто придет после нас с тобой?

– Наша дочь.

– А кто ее родит? Ты? Я? С кем она будет зачата? С Жаном?

– Я или ты. Какая разница. Мы поможем ей родиться. А потом научим изменяться.

– И все?

– Остальному она будет нас учить. Или ее дети, или ее внуки.

– Нас уже не будет в живых, – говорит Анна Мария, едва дыша. – Ах, как бы я хотела вернуться! Позже! Гораздо позже! Когда люди повзрослеют!

– Замолчи. Помнишь фавна? Что он говорил? «Эти нимфы…»[51] Моя невеста, моя сестра, я родила тебя, но этого мало! Любовь к тебе продолжает мою мечту. Я чувствую желание, которому суждено продлиться.

– Чего ты хочешь? – спрашивает Анна Мария.

– Продлить нас. Увековечить. Я хочу тебя! Я люблю тебя. Отдайся нам!

– Вот вода, соль, водоросли, песок. А вот мое тело…

– Как же оно прекрасно под моими губами и руками!

– Сотвори свое чудо!

* * *

В ту ночь Эммануэль лишила Анну Марию девственности.

* * *

В бунгало с соломенной крышей через открытое окно проникают лучи рассвета. Солнце рисует сепией обнаженные тела в объятиях на плетеной кровати.

Спала ли Эммануэль этой ночью? Она не знает. Она смотрит на солнце, восходящее над мысом: должно быть, море сонно потягивается, купаясь в тепле. Эммануэль хотелось бы нырнуть в воду и попросить у воды сил.

Анна Мария дремлет, ее губы застыли в нежной улыбке. Эммануэль потихоньку высвобождается из объятий подруги и выскальзывает из комнаты. На террасе, словно мистические существа, распластались изящные кораллы. Охранник уже ушел: возможно, вместе с ночными тенями. Взглянул ли он хотя бы раз на обнаженные тела Эммануэль и Анны Марии, прежде чем покинуть свой пост? Разбудило ли его их наслаждение, вскочил ли он, услышав их стоны?

На пляже Эммануэль вытягивает затекшие руки и ноги. Бакланы и фрегаты, завидев незнакомку, сразу улетают – их крылья, как будто после сна, с усилием опускаются и поднимаются. Песок мягкий, словно тальк, ласкает ступни. Эммануэль садится на корточки, набирает полные ладони песка и ждет, пока он просочится сквозь крохотный просвет. Потом она поднимается, вдыхает воздух полной грудью, поворачивает голову и смотрит на волны, которые уже тут как тут – лижут спины скал в нескольких шагах от бунгало и щекочут устриц. Эммануэль улыбается небу, смеется, выгибает спину, подставляет легкому бризу свои остренькие груди, идеальные ягодицы и стройные ноги, ступни которых погружены в мягкий песок. Ее волосы, словно диковинное оперение ночной птицы, развеваются на ветру, ветер гонит ракообразных, моллюсков, разбитые раковины, водоросли, кусочки бамбука и других растений – все, что принес прибой. Встряхнувшись, Эммануэль бежит вперед по песку, от ее ног разлетается белая пена и зеленоватые брызги.

Наконец она ныряет и плывет; ее голова в волнах кажется маленькой черной точкой: она исчезает, появляется вновь и снова исчезает.

Вдоль скалы, закрывающей бухту, движутся три силуэта. Люди идут не торопясь, время от времени пинают камушки, ракушки, протыкают палками мертвых медуз.

Они минуют деревянное бунгало, бросают на него беглый взгляд, но они находятся ниже уровня террасы, а потому не замечают спящую Анну Марию.

Это молодые люди – красивые, мускулистые, загорелые, со светлыми волосами, умными лицами, живыми глазами. Они похожи друг на друга как две капли воды: скорее всего, это братья.

Они останавливаются у кромки воды, советуются. Один из них пробует воду ногой, утвердительно кивает. Все вместе братья ныряют. И вскоре скрываются из виду.

Когда пловцы вновь возникают в поле зрения, их уже четверо. Мужчины встретили в воде Эммануэль и окружили ее. Сначала они просто смотрели на нее, улыбались ей, затем спросили, кто она, откуда приехала, одна ли. Потом последовали и прочие вопросы, вечно задаваемые молодыми людьми, которые обдумывают план соблазнения девушки. Эммануэль отвечала им, и теперь молодые люди знают, что девушку некому защитить, что в этот час в бухте ни души, и никто их не потревожит. Тем не менее Эммануэль вырвалась из круга, и молодым людям пришлось ее догонять. Так они подплыли к берегу.

Здесь вода более прозрачная, и теперь заметно, что Эммануэль обнажена. Молодые люди распаляются, приближаются к ней, трогают ее – сначала только один мужчина, затем все вместе, они сжимают в руках ее груди, ее зад. Говорят, что никогда не видели более красивой девушки. Есть ли у нее любовники? Любит ли она ласки? Чья-то рука скользит между ногами Эммануэль. Чьи-то пальцы ощупывают ее внизу, пытаясь войти во влагалище. Но она снова ускользает, наполовину вплавь, наполовину бегом, выходит из воды, подобная русалке, на ее коже сверкают капли воды, в ее мокрых волосах застряли водоросли. Эммануэль смеется и жмурится на солнце.

Молодые люди настигают Эммануэль возле бунгало, она падает на песок и дарит первым встречным свое горячее тело, свои губы, которые один из молодых людей тут же начинает возбужденно кусать. Эммануэль чувствует, как член, твердый, будто скала, трется о ее бедра, о ее лобок. Мужчине не терпится, Эммануэль знает это, поэтому открывает себя, дарит себя без остатка, принимая жестокие удары страсти. Эммануэль счастлива, что победитель не просил разрешения, что он вошел в нее грубо, без лишних слов и нежностей, словно спеша ее оплодотворить ради собственной забавы. За одним любовником последуют другие.

Однако после первых минут бурной страсти мужчина успокаивается, начинает себя контролировать, смаковать желанное тело, теперь его поцелуи возбуждают Эммануэль так же сильно, как сам половой акт.

Внезапно молодой человек резко переворачивается на спину, и Эммануэль оказывается сверху. Смысл этого перемещения становится понятен, когда Эммануэль начинает чувствовать новые руки, ласкающие ее зад, раздвигающие ягодицы. Внезапно другой член входит сзади, при этом первый до сих пор находится во влагалище. Соль подсушила слизистую, но в такой момент Эммануэль не хочется жаловаться на жжение и боль: как она может испытывать что-либо, кроме счастья? Удовольствие самцов, проникнувших в нее спереди и сзади, удваивает ее собственное наслаждение. Эммануэль воображает себе их члены – длинные, мощные, пульсирующие, величественные, стремящиеся к удовлетворению – они существуют по отдельности, но разделены всего лишь тонкими мембранами. Эммануэль хотела бы снять преграду, уничтожить ее, чтобы члены, двигаясь внутри тела Эммануэль, разрывая его, углубляя его, обнаженные возбужденные члены встретились, наткнулись друг на друга, слились воедино и взорвались сказочным фонтаном спермы.

Спектакль в разгаре. Третий, парадный вход в тело Эммануэль все еще свободен. Внезапно пальцы третьего молодого человека сжали виски Эммануэль – как же она этого ждала! Девушка приподняла голову, и член вошел в ее рот.

Теперь, когда Эммануэль хочется кричать от радости, ее рот занят! А ей хочется смеяться, петь, благодарить завидную судьбу и таинственный мир. Какая удивительная удача выпала на ее долю! И как прекрасны новые любовники! Кто из них ей больше нравится? Хотя стоит ли выбирать? Для Эммануэль все эти любовники едины, они – одно целое, чье тройное тело было создано морем на рассвете для того, чтобы Эммануэль стала идеалом настоящей женщины.

Триумф чувств? Нет! Это человеческое изобретение, искусство, свысока глядящее на природу. Кто осмелится назвать такую любовь плотской? Чудо, которое делает жизнь вечной! Эммануэль любит! Она вспоминает испуганный вопрос девственницы: «Это любовь?» Три тела, соединившиеся с ее телом – это абсолютная любовь.

Кто она такая – эта Эммануэль? Откуда она взялась? Там, в далеких краях, где зародилась ее жизнь – лишь пропасть темной воды, а вокруг снега. Эммануэль была создана как воплощение мужской мечты. Она богиня без прошлого и без памяти, но какая судьба, какое удивительное будущее ожидает ее? Я дарю вам не сиюминутное наслаждение, но наслаждение будущего… На вопрос, который задала одна женщина, Эммануэль ответит стремлением к невозможному. Я учу вас не подобающим поступкам, а смелым. Любовь – не вещь, которую можно удержать в руках, любовь – это горизонт и перспектива.

Один за другим молодые люди кончают в Эммануэль. Она освобождается так порывисто, что никто из любовников не успевает и слова вымолвить. Эммануэль расслабленно поднимается в бунгало, открывает дверь в комнату, где только что проснулась Анна Мария.

Девушка опускается на колени, руками раздвигает ноги своей возлюбленной. Прижимается губами к влагалищу и наводняет его спермой, которую сохранила во рту.

Примечания

1

Ангельский хлеб (лат.). – Здесь и далее цитируются строки гимна «Sacris solemniis», написанного cвятым Фомой Аквинским (1225–1274) для праздника Тела Христова. (За исключением специально оговоренных случаев, примечания редактора.)

2

Что может быть прекрасней! (лат.)

3

О, спасительная жертва… (лат.)

4

Жизнь, драгоценная жизнь! (ит.).

5

Сам-ло – велорикша в Таиланде.

6

Человек? Человек разумный? (лат.)

7

Деянира – в греческой мифологии дочь Ойнея Калидонского, сестра Мелеагра и жена Геракла.

8

В Древней Греции – юноши, достигшие совершеннолетия, которое у афинян начиналось с 18-летнего возраста, и составлявшие особый общественный класс учащейся молодежи в возрасте от 18 до 20 лет.

9

В Древней Греции институциализировалась любовь мужчины к созревшему юноше. Такой союз являлся неким педагогическим событием, которое позволяло молодому человеку учиться жизни, стать доблестным воином и настоящим гражданином. Мужчина (эраст) учил юношу (эромена) различным приемам владения оружием, гимнастике, помогал приобщаться ко всеобщей культуре свободного мужского населения Греции. При этом считалось, что именно эраст любит, а эромен лишь позволяет себя любить.

10

Операция на гениталиях, создающая препятствия для полового акта.

11

«Книга Экклезиаста, или Проповедника».

12

Экклезиаст. Там же.

13

См. «Эммануэль», книга первая.

14

Большая ошибка! (ит.).

15

Превосходно (ит.).

16

Перевод Ю.М. Антоновского. (Прим. перев.)

17

Герметизм, или герметическая философия – магико-оккультное течение эпохи эллинизма и поздней античности, изучавшее тексты с сокровенными знаниями, приписываемые мифической личности – олицетворению древнеегипетского бога мудрости и знаний Тота, звавшегося у греков богом Гермесом, от имени которого и произошло название течения.

18

В древних греческих демократиях союзы знатных для ограждения себя от притязаний народа.

19

Филамент в биологии – внутриклеточное нитевидное образование.

20

Альнитак, Альнилам и Минтака – три яркие голубые звезды, расположенные по диагонали слева направо (с востока на запад) в космическом пейзаже. Более широко известные как Пояс Ориона.

21

Fiamma – пламя (ит.).

22

Renatus – рожденный заново, возрожденный (лат.).

23

Гюстав Флобер (1821–1880) о тунисском острове Джерба.

24

Галахад – рыцарь Круглого стола короля Артура и один из искателей Святого Грааля. В легендах, где он фигурирует, часто подчеркивается его непорочность и покровительство ему высших сил и судьбы, а сам Галахад считается «святым рыцарем».

25

Бетельгейзе – яркая звезда в созвездии Ориона.

26

Поль и Виржини – герои одноименной повести-притчи французского писателя Бернардена де Сен-Пьера (1737–1814), впервые опубликованной в 1788 г. в рамках его философского трактата «Этюды о природе».

27

Первое послание апостола Павла к Коринфянам.

28

Г. Аполлинер. Стихи. М.: Наука, 1967. Перевод М.П. Кудинова. (Прим. перев.)

29

Нравится Гасси? (англ.)

30

Хотите прокатиться? (англ.)

31

Да ты настоящее золото! (англ.)

32

Иди сюда, малышка! (англ.)

33

Какой же я идиот! (англ.)

34

Бог пишет ровно даже по кривым строчкам (португал.).

35

Марсель Брион.

36

Кавдинское ущелье – узкое лесистое ущелье в горах Самния у г. Кавдия (Италия), где в 321 до н. э., во время 2-й Самнитской войны (327–304 гг.), римская армия потерпела тяжелое поражение. Ее легионы, попавшие в ловушку, устроенную самнитским полководцем Понтием, капитулировали. Разоруженные и полураздетые воины были прогнаны «под ярмом», состоявшим из двух копий, воткнутых в землю и соединенных вверху третьим. Римляне оставили самнитские города и выдали 600 заложников. Выражение «пройти под кавдинским ярмом» или «игом» означает испытать ужасное унижение.

37

Перевод М. Талова. (Прим. перев.)

38

Перевод Б. Лившица. (Прим. перев.)

39

В древнеиндийской мифологии и различных течениях индуизма символ божественной производящей силы.

40

Леонор Фини (1908–1996) – французская художница.

41

Парафраз строфы из сборника эротической поэзии «Песни Билитис», автор которого – французский поэт Пьер Луи (1870–1925).

42

Герой романа в письмах П.А.Ф. Шодерло де Лакло «Опасные связи» (1782).

43

Вдвойне дает тот, кто дает быстро (лат.).

44

Возможно, имеются в виду острова Куриа-Муриа в Аравийском море.

45

Нет. Не в это время года. Кошмарная погода, правда? (англ.)

46

Франсуа Мари Шарль Фурье (1772–1837) – французский философ, социолог, один из представителей утопического социализма, основатель системы фурьеризма; автор термина «феминизм».

47

Просто фантастика! (англ.)

48

Каждый год в полнолуние двенадцатого месяца по тайскому календарю проводится один из самых необычных и значимых праздников страны – Лой Кратонг. В этот день все реки страны заполняются маленькими красивыми лодочками-кратонгами, плывущими по течению. Этот праздник – день света и воды, которую особо почитают местные жители. В этот день они благодарят воду за то, что она дарит им морепродукты, кормит их, и просят прощения за то, что загрязняют ее, пытаясь очистить свою карму.

49

С. Малларме. «Послеполуденный отдых фавна». Пер. М. Талова.

50

Латерит – богатая железом и алюминием поверхностная формация в жарких и влажных тропических областях, образованная в результате выветривания горных пород.

51

Отсылка к эклоге С. Малларме «Послеполуденный отдых фавна».

Content

Эммануэль Арсан
Эммануэль. Антидева

1 Любить любовь – значит быть мировой невестой

2 Приглашение

3 Битва Евы

4 Ночь во дворце Малигат

5 Гетерия

6 Счастье Арианы

7 Сознательный возраст

8 Deus escreve direito por linhas tortas

9 Птицы без масок

10 Благороднейшее из искусств

11 Стеклянный дом

Десять законов искусства любви

12 …Ее голые ноги на ваших горячих пляжах

Примечания