Татьяна Корсакова

Ничего личного

© Корсакова Т., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Рыжая шла по кромке прибоя такой походкой и такими ногами, что Андрей Лиховцев не выдержал, вздохнул.

– Жаль, – сказал, оборачиваясь и провожая девицу тоскливым взглядом.

– Чего тебе жаль, Лихой? – спросил Семен Виноградов, для своих просто Сема, и поскреб внушительный бицепс.

Андрей не без усилий отвел взгляд от девицы, отобрал у друга бутылку с ледяной минералкой, сделал жадный глоток, поперхнулся и закашлялся. Вода выплеснулась на нагретую южным солнцем кожу, прохладными ручейками побежала по груди.

– Так жалко-то тебе чего? – Сема деликатно, но все равно весьма ощутимо врезал ему между лопаток – помог товарищу.

Андрей снова оглянулся, но рыжая уже затерялась в толпе отдыхающих, а вот сожаление и чувство несправедливости мироустройства никуда не делись.

– Вот скажи мне, друг Сема, проституция – это зло? – спросил он.

– Зависит от того, с какой стороны поглядеть. Помнится, бывали ситуации… – Сема многозначительно пошевелил бровями, видимо, намекая на деликатность и неоднозначность ситуаций. – А чего это ты озадачился? Думаешь, она того?.. – Он тоже обернулся всем своим массивным, с виду неуклюжим телом.

– Не думаю – знаю.

– И когда только успел! – Сема забрал бутылку. Воды в ней оставалось на самом дне. – Мы ж тут всего второй день, и ты вроде как вел праведный образ жизни. Или все-таки согрешил?

– Не успел.

Андрей стер со лба пот, с вожделением посмотрел на опустошенную бутылку. Жажда в данный момент волновала его куда сильнее девушек. Хотя девушки – это тоже очень хорошо и даже замечательно, а особенно девушки, вырвавшиеся на пляжно-курортную волю из пыльных городов. Дочерна загорелые тела, прикрытые микроскопическими клочками ткани, а иногда и вовсе ничем не прикрытые. Призывные улыбки, многообещающие взгляды. Солнце, море, вино, зажигательная музыка и жажда приключений. Андрей точно знал, что они с Семой не пожалеют о своем скоропалительном решении рвануть на юга. Просто нужно чуть больше времени, чтобы прийти в себя, отойти от очередной, на сей раз особо ожесточенной стычки со Стариком, забыть про их ни на секунду не угасающую неприязнь.

Он и на море-то укатил в пику Старику, да еще и Сему с собой увез. Пусть теперь повертится старый хрыч, пусть поработает в одиночку. Небось, отвык за восемь-то лет. Будет знать, как выдвигать ультиматумы.

А курорт – это здорово! Андрей за свои неполные двадцать девять еще ни разу не бывал на настоящем курорте. В детстве о море и речи не шло: не было денег, и он проводил каникулы, слоняясь день-деньской по грязным улицам сонного провинциального городка или купаясь с друзьями в мутных водах загаженной отходами химкомбината речушки. Потом, когда в его жизнь вошел Старик и твердой рукой стал эту жизнь перекраивать, у Андрея появились деньги, огромные, по его тогдашним представлениям, но исчезли свободное время и возможность распоряжаться собственной судьбой.

Нельзя сказать, что он безропотно подчинялся – отнюдь! Он бунтовал и сопротивлялся воле Старика с первого дня их знакомства, но тот всякий раз брал верх, заставлял плясать под свою дудку. А несколько дней назад Старик перегнул палку, и Андрей послал все к чертям. Нашел-таки в себе силы…

…Разговор вышел тяжелый. Да и не разговор вовсе, а так – монолог. Старик говорил, Андрей отмалчивался. Отмалчивался до тех пор, пока хватало сил. Вот только силы закончились неожиданно быстро. И он ушел. Пожелал Старику хорошего дня и свалил из офиса.

Там, в роскошном кабинете Старика, ему совсем не думалось, организму было не до дум – защититься бы, улизнуть из-под гранитного давления чужой воли целым и невредимым. Улизнул. А оказавшись на воле, Андрей вдруг понял, что подумать-то как раз нужно. О многом подумать.

Думалось, как ни странно, лучше всего в клубе с незатейливым названием «Тоска зеленая». Заведение было специфическим, нравилось не всем, но отчего-то многим. И мрачный интерьер в красно-серых тонах, и вязкая замогильная музыка, и неприветливые официанты в черных хламидах, и Жертва, хозяин и идейный вдохновитель.

Жизнь в «Тоске» била ключом после заката солнца, а вот при свете дня Андрей оказался в клубе впервые. И не узнал. Тихо, пустынно, официантов в хламидах не видать. И только Жертва, худой, долговязый, бледнолицый, дремлет за барной стойкой.

– Стопарь водки. – Андрей уселся на стул, здороваться не стал, в «Тоске» церемонии не приветствовались.

Жертва молча кивнул, так же молча достал откуда-то из-под стойки бутылку.

– Еще один чудесный день? – спросил, наблюдая, как Андрей опрокидывает в себя рюмку.

– Поразительная наблюдательность! Ты даже не представляешь, до какой степени чудесный! – От выпитого легче не стало, но он и не надеялся на мгновенный эффект.

А Жертва уже наливал вторую рюмку.

– Работа у меня такая – наблюдать.

– Хорошая у тебя работа. Мне бы такую.

– Освободилась должность вышибалы. – Жертва растянул тонкие губы в гримасе, которая означала крайнюю степень расположения. – У тебя внешность подходящая, брутальная.

– Я подумаю. – Может, и в самом деле подумать? Жертва в роли босса – всяко лучше, чем Старик.

– Совсем хреново. – Жертва не спрашивал, он констатировал очевидное. И на вторую опустевшую рюмку посмотрел многозначительно.

– Наливай уже, – подбодрил Андрей. – Бог троицу любит.

– Может, закусь какую соорудить?

– Не надо. Мы так, без закуси.

Жертва скептически хмыкнул, налил третью рюмку и все-таки поставил на стойку тарелку с ветчиной и крошечными маринованными огурчиками. Андрей тоже хмыкнул, потянулся за огурчиком. Жертва смотрел на него грустно, со смесью сочувствия и осуждения, а потом вдруг сказал:

– Расслабиться тебе нужно, Лихой, отдохнуть по-человечески. Бери с собой телку какую-нибудь и лети в Тайланд или на Сейшелы.

Андрей задумался. Идея была хороша. Вот только лететь он не хотел, он предпочитал своим ходом, чтобы дорога черной лентой, пыль из-под колес и проносящиеся мимо километры трассы. Дорога его всегда успокаивала лучше всяких психологов. Старик однажды попробовал… с психологом. Что из этого вышло, вспоминать не хотелось.

– Мне бы в пределах страны и без телки. – Идея нравилась ему все больше и больше.

– В пределах страны я тебе организую. Есть у меня одно местечко на примете, тихое такое, почти девственное по нынешним временам. А про подружку ты все-таки подумай. – Жертва подался вперед, изогнулся над стойкой этаким горбатым мостом. – Есть у меня знакомая – с ума сойти, какая девочка! Тоже, кстати, устала от суеты, захотела к морю. – Во взгляде его, доселе тусклом и невыразительном, загорелся шальной огонь. Это было так неожиданно, что Андрей на время позабыл о собственных горестях.

– Жертва, ты никак сводничеством решил заняться на старости лет?

– Я бы сказал – сутенерством. – На бледных щеках Жертвы вспыхнул яркий румянец порока. – Она – настоящая профи! Если ты понимаешь, о чем я…

– Настоящая профи… – Разговор об ударнице секс-индустрии волновал Андрея мало, но коль уж обычно немногословный Жертва вдруг заговорил о сокровенном, следовало поддержать беседу.

– Я с ней был лишь однажды, но до конца дней своих не забуду. – Жертва со свистом втянул в себя воздух, вот как его прихватило! – Потрясающая женщина! Берет, правда, дорого и клиента выбирает сама. Если мужик ей не понравится, она с ним ни за какие деньги не пойдет.

– С принципами, значит, – усмехнулся Андрей.

– А со мной пошла! – Жертва приосанился, даже как будто в плечах шире стал. – Я ей понравился, нашла она во мне родственную душу.

– А я-то, дурак, думал, что в этом деле родство тел куда важнее. – Не хотелось пошлить, как-то само собой вышло.

– И это тоже, разумеется. Но, скажу я тебе, не каждый с ней сможет. – Жертва говорил уже едва слышно. – У нее знаешь какое амплуа?

Андрей пожал плечами.

– Садо-мазо… – выдохнул Жертва и снова вернулся к обычной своей мертвенной бледности.

– Садо-мазо – это когда кожаное бельишко, цепи, плетки и наручники? – И издеваться Андрей тоже не хотел, опять как-то само собой вышло.

– Это когда дисциплина, подчинение и чуть-чуть насилия. – Иронии Жертва не расслышал.

– Ясно, значит, почти как в армии. – Андрей не стал спрашивать, какую роль Жертва играл во время того незабываемого свидания. У каждого свои слабости.

– Она такая… Фигурка точеная, волосы точно медь, глаза обалдеть… Катей зовут.

– Красивое имя, царское. – Андрей как умел поддерживал беседу. – Только мне никакой Кати не нужно: ни садо, ни мазо. Я с Семой поеду. Ты мне лучше расскажи о том чудесном месте, в которое твоя медноволосая дива отправляется. Надеюсь, там никаких извращений не будет?

– А кто здесь говорил об извращениях? – Жертва отпрянул, оскорбленно поморщился, принялся сосредоточенно полировать салфеткой столешницу. Все-таки обиделся. – Она не извращенка, она своего рода целительница… для тонко чувствующих натур. И вообще, она с тобой ни за что не захочет. Ей нравятся интеллектуалы, а не такие вот мужланы, – сказал он наконец и бросил неодобрительный взгляд на Андреевы бицепсы.

Ответить Андрей не успел, хлопнула входная дверь, в клуб ввалился Сема.

– Еще один мужлан, – хмыкнул Жертва и демонстративно отвернулся.

Мужлан Сема, сто двадцать пять кило живого веса, два метра роста и гора мышц, сощурился, привыкая к полумраку, а потом решительным шагом направился к стойке. Усевшись на соседний стул, он сбросил пиджак, ослабил узел галстука и до локтей закатал рукава рубашки. Вытатуированный на его правом предплечье дракон, казалось, ожил и едва заметно взмахнул перепончатыми крыльями. Наверное, в тысячный раз Андрей пожалел, что у него нет такого дракона.

Татуировку Сема сделал четыре года назад, когда впервые в жизни решил «культурно отдохнуть». Андрей так и не понял, почему из всех возможных туров друг выбрал поездку в Китай. Можно подумать, в его бурном прошлом было мало экзотики! Из Китая Сема вернулся спустя месяц, притихший, просветленный, с бритой наголо башкой и драконом на предплечье. Через пару недель просветленность выветрилась, волосы отросли, а вот дракон остался. Он нежно обвивал Семину руку, шевелил крыльями, шуршал изумрудной чешуей и всякий раз вызывал в душе Андрея смутные, до конца не осознанные порывы.

– Что будем пить? – вяло поинтересовался Жертва, на которого драконья магия совсем не действовала.

Сема печально посмотрел на початую бутылку водки, и на его тяжеловесном, словно топором рубленном лице отразились следы внутренней борьбы.

– Минералку. Я на службе.

– Считай, что с этого момента ты в отпуске. – Андрей забросил в рот еще один огурчик. – Завтра едем на юга.

– Босс в курсе? – во взгляде друга появилось обоснованное сомнение.

– С боссом я сам разберусь.

Андрей очень сомневался, что Старика обрадует перспектива остаться еще и без начальника службы безопасности, но… сам виноват.

– Когда летим? – Его бесконечные стычки со Стариком Сему изрядно напрягали, но в этом противостоянии он неизменно принимал сторону друга.

– Не летим, а едем. На машине!

Новый внедорожник – по-мужски угловатый, грозный, мощный – прочно занял почетное второе место в списке любимых Андреевых игрушек, уступая пальму первенства лишь мотоциклу. Черная, как сама ночь, «Хонда», по-женски стремительная и в чем-то даже коварная, была для Андрея не просто транспортным средством, он относился к ней с трепетом, холил и лелеял, еженедельно полировал ее стальные бока, кормил самым дорогим бензином, выгуливал. «Хонда» любила ночные прогулки по пустынным автотрассам. И Андрей их тоже любил. Восторженный рев мотора, бешеная скорость, ныряющая под колеса разделительная полоса… Они становились единым целым, и это чувство единения с железным зверем пьянило сильнее любого алкоголя. Сема, лучший друг и соратник, увлечение одобрял целиком и полностью. И довольно часто по ночному шоссе, обгоняя ветер и друг друга, мчались два мотоциклиста: Андрей на своей «Хонде» и Сема на здоровенном «Харлее».

– А куда? – вывел его из задумчивости голос Семы.

– Вот сейчас у Жертвы и узнаем.

Жертва, оскорбленный Андреевой черствостью, какое-то время хранил молчание, но все-таки заговорил, озвучил координаты и адрес райского местечка, в котором любят отдыхать рыжеволосые жрицы любви и уставшие от бизнес-войн крутые парни, и даже телефон хозяина подкинул. Хозяин, кстати, оказался кузеном Жертвы, и Андрей начал подозревать, что человеколюбие в данном конкретном случае идет рука об руку со сребролюбием. Свой процент от сделки предприимчивый Жертва непременно поимеет.

Но Жертва не подвел. Рекомендованный им пансионат действительно оказался райским местом, причем, как ни странно, довольно уединенным. До ближайшего населенного пункта, маленького, изнемогающего от жары и нашествия отдыхающих, – десять километров, зато море – вот оно, рукой подать! Белый песок, прозрачная вода – красотища!

Пансионат им понравился. Зелено, уютно, комфортно. Домик-бунгало прятался за какими-то цветущими и благоухающими кустами, создававшими иллюзию уединенности. В бунгало имелся весь необходимый набор удобств и излишеств, начиная с кондиционера и заканчивая баром. Мебель была без затей, но новой и вполне удобной. Сема тут же рухнул на одну из кроватей, вытянулся во весь свой двухметровый рост, блаженно закрыл глаза.

– Устал. Спать хочу, – сказал, зевая во всю пасть. – Хочу и буду, – добавил с нажимом.

– А море? – спросил Андрей. – Как можно спать, когда на море не побывал?

– Что мне море! Я, если хочешь знать, океан видел.

– А я вот океан не видел. Стыдно сказать, почти до тридцати лет дожил, и вот так…

Ему не то чтобы было так уж стыдно – скорее странно. И к морю хотелось нестерпимо. Выспаться всегда успеет.

– Ну так сходи, посмотри, если стыдно. – Сема снова зевнул. – А я пока посплю.

К вожделенному морю Андрей шел не спеша, аккуратно обходя жарящиеся на солнце тела. Ему хотелось побежать, плюхнуться с разгону в воду, как это делают мальчишки. Ведь море же! Настоящее море! Но он уже не ребенок. Он крутой бизнесмен, солидный мужик и должен сдерживать эмоции. И еще где-то глубоко в душе жила уверенность, что стоит только проявить поспешность, как кто-нибудь обязательно догадается, что за свою почти тридцатилетнюю жизнь он, крутой бизнесмен и солидный мужик, ни разу не был на курорте. В самом деле, неловко…

Море оправдало все его ожидания: оно оказалось огромным, пахло йодом и водорослями. Даже на вкус оно было именно таким, каким Андрей его себе и представлял – горько-соленым. Жаль только, слишком много народу вокруг, слишком мало простора. Ему не хотелось делиться морем с этими незнакомцами, хотелось единоличного обладания. Значит, придется искать более уединенное место.

А за ужином Андрей увидел медноволосую диву Катерину. Девица была хороша, Жертва и тут не обманул. Конечно, не писаная красавица, но с изюминкой. И фигура – то, что надо, и волосы – густые, длинные, не то светло-каштановые, не то темно-рыжие. Цвет глаз Андрею разглядеть не удалось, но он почти не сомневался, что они зеленые. У рыжих женщин должны быть зеленые глаза – это закон природы. И на имя Катерины она отзывалась. Андрей собственными ушами слышал, как ее соседка, дебелая, пышнотелая блондинка, называла рыжую Катюшей.

Значит, вот она какая – женщина, покорившая черствое сердце Жертвы, профессионалка, превращающая порок в твердую валюту. А может, все-таки стоит познакомиться, расширить, так сказать, горизонты? Садо-мазо – это тебе не хухры-мухры. Нужно же когда-нибудь и к извращениям приобщиться.

Почему-то, несмотря на заверения Жертвы, что дива предпочитает утонченных интеллектуалов, у Андрея не возникло и тени сомнений, что ему не откажут, нужно лишь предложить правильную цену. Своя цена есть у любой женщины, это он усвоил хорошо.

* * *

Тип был нахальный и самоуверенный. Смотрел прямо в глаза с этакой кривоватой ухмылкой, от которой по коже, несмотря на жару, бежала ледяная поземка. Или причина не в ухмылке, а во взгляде – каком-то волчьем, исподлобья? И лицо… век бы не видеть таких лиц! Смуглое, несимметричное из-за пересекающего левую щеку шрама, сизое от пробивающейся щетины. А башка, наоборот, выбрита наголо, кстати, куда более тщательно, чем подбородок и щеки. Браток, решивший отдохнуть от трудов праведных, но не понимающий, как должно отдыхать нормальным людям. Дикарь… Ну и черт с ним! Пусть смотрит, с нее не убудет. Катя улыбнулась братку холодно-снисходительной улыбкой и отключилась.

Она давно обнаружила в себе замечательную способность абстрагироваться, возводить невидимый барьер между собой и окружающими. При ее профессии эта способность была просто жизненно необходима. Иначе – край, иначе рано или поздно можно стать такой же, как те несчастные, с которыми приходится иметь дело.

Свой выбор она сделала сама. Ее никто не заставлял. Наоборот, Лиза пыталась отговорить, переубедить, потому что лучше, чем кто бы то ни было, понимала, чего стоит сестре это решение. Но Катя поступила так, как считала правильным. Отвращение и неприятие отходят на задний план, когда дело касается денег. А деньги ей нужны, даже жизненно необходимы. Вернее, не ей, а Дениске, четырехлетнему Лизиному сыну. И пока проблема не решится – а она уже почти решилась! – Катя работу не сменит и будет общаться с людьми, которые иногда и не люди вовсе. А с отвращением она как-нибудь справится, чай, не кисейная барышня.

Дениска болел с самого рождения, с первых дней жизни. Врожденный порок сердца у ребенка – диагноз, который заставляет взрослых бояться будущего, радоваться каждому прожитому дню, сжимать кулаки от бессилия и все равно надеяться. У Дениски порок был очень серьезный, неоперабельный. То есть операбельный, но за границей. Катя специально узнавала, наводила справки, уточняла суммы. Суммы получались неподъемные. Почти. Потому что они с Лизой справились! Продали оставшуюся после смерти родителей однокомнатную квартиру в спальном районе, переселились в съемную «однушку» у черта на куличках, кое-чего подкопили и собрали-таки необходимую для операции сумму. И это было такое счастье! И билеты у Лизы уже на руках, и госпитализация согласована.

Катя тоже полетела бы в Германию – поддержать, помочь сестре и племяннику, если бы не расходы – на поездку для троих денег уже не хватало. И Катя поехала в отпуск, первый полноценный отпуск за последние три года.

Путевка досталась ей совершенно случайно, хоть Лиза и считала, что вполне заслуженно, выпала таким вот неожиданным выигрышем. Сначала Катя не поверила. Какой еще выигрыш, когда в азартных играх ей отродясь не везло! Она всего лишь позвонила на местную радиостанцию, чтобы заказать поздравление на день рождения Дениски. А на радиостанции разыгрывали путевку, одну-единственную, предоставленную каким-то неведомым Кате туроператором. И путевка от доселе неведомого туроператора в доселе неведомый, но весьма комфортабельный приморский пансионат досталась ей. Убедившись, что происходящее не розыгрыш, Катя попыталась обменять путевку на деньги. Деньги всяко нужнее какого-то глупого отдыха!

Не получилось. Путевка оказалась вполне реальной, обмену на деньги не подлежала и требовала от Кати принятия быстрого решения. Решение за нее приняла Лиза.

– Катя, ты едешь на море! – сказала и нахмурилась, предвосхищая все возможные возражения. – У нас с Денисом все готово, билеты куплены, до нашего отъезда ты успеешь вернуться.

И Катя поехала!

Пансионат и в самом деле оказался хорошим, вот только обещанный в агентстве номер-люкс оказался занят, и Катю поселили с Марьей…

Одной, конечно, было бы лучше, по крайней мере, спокойнее, но Катя помнила про дареного коня и в зубы ему заглядывать не спешила. Соседка – это еще не самое большое зло. По крайней мере, ей так показалось в первые минуты знакомства.

А потом Марья заговорила и, кажется, больше не замолкала. Всего за какую-то четверть часа она успела поведать Кате всю свою биографию, рассказать о нелегкой бабьей доле, о том, что муж-негодяй после шести лет жизни душа в душу вдруг совершенно внезапно ушел к молодой вертихвостке, у которой ни кожи, ни рожи, ни образования. О том, что в свои тридцать она осталась одна-одинешенька и твердо решила начать жизнь с чистого листа: перекрасилась в блондинку, сделала модную стрижку, потратила последние деньги на новый гардероб. О том, как однажды ночью ее посетила шальная мысль поехать на курорт, развеяться, себя показать, других посмотреть – одним словом, отомстить бывшему единственным доступным ей способом, закрутив курортный роман.

Страстное желание соседки обзавестись кавалером, а если очень повезет, то и супругом, Катя понимала, хотя сама к курортным романам относилась крайне скептически и в любовь с первого взгляда не верила, но разубеждать Марью не стала. В конце концов, каждый человек имеет право на заблуждение, и с чего бы ей, Кате, вмешиваться в чужую жизнь?! Хочется Марье кокетничать, носить короткие юбки и маечки на босу грудь пятого размера – и пусть носит! Хочется ей большой и чистой любви – и пожалуйста! А Кате пора на пляж, к морю!

В два часа дня на пляже было нестерпимо жарко, и Катя пожалела, что не захватила с собой шляпу. Девушка, в отличие от большинства рыжих, хорошо загорала и практически никогда не страдала от солнечных ожогов. Но это дома, в умеренных широтах, а здесь, на юге, кто его знает! С запоздалым страхом она подумала, что под безжалостным южным солнцем ненавистных веснушек, и без того многочисленных, станет еще больше. Радость от встречи с морем слегка поблекла, но ненадолго, до того самого момента, пока Катя не вошла в прохладную, пахнущую йодом и солью воду.

Минут через сорок уставшая, но счастливая Катя выбралась на берег и рухнула на обжигающе горячий песок. Хорошо-то как! Море – это тебе не речка и уж тем более не бассейн. Море – это простор и свобода!

Катя любила плавать. Наверное, в прошлой жизни она была уткой. Во всяком случае, так утверждала Лиза. Плаванием Катя занималась с четырех лет, профессионально занималась. Она подавала надежды, и если бы не травма позвоночника, случившаяся десять лет назад, то, возможно, сейчас ее профессиональная жизнь могла бы сложиться совсем иначе. А так с большим спортом пришлось расстаться, но бассейн Катя посещала регулярно. Отчасти для того, чтобы поддерживать в тонусе мышцы травмированной спины, отчасти ради собственного удовольствия. Вот как сейчас. Надо только поискать место потише, чтобы можно было не только поплавать, но и спокойно позагорать.

* * *

– Слушай, Лихой, а ты Старику-то хоть раз звонил после того, как мы отчалили? – спросил Сема.

– Не звонил. – Андрей мотнул головой.

Они шли по берегу, все больше удаляясь от шумного пансионатского пляжа. Несмотря на Семины протесты, Андрей решил поискать «место под солнцем» подальше от галдящей толпы отдыхающих. Они прошли уже, наверное, с километр, когда он с удовлетворением заметил, что пляж становится все более пустынным. Все чаще им попадались не шумные компании, а ищущие уединения парочки и одиночки, загорающие почти голяком.

Увидев фигуристую бронзовотелую девицу, залегшую недалеко от воды, Сема восторженно присвистнул и заметно приободрился. Девица одарила их томным взглядом и неспешно перевернулась со спины на живот, демонстрируя дочерна загорелые ягодицы. Сема замедлил шаг, сказал восхищенно:

– Ты посмотри, Лихой, какая женщина! Богиня! Тело-то, тело какое!

Андрей кивнул, но без особого энтузиазма. Он приветствовал определенную пышность дамских форм, но в данном случае имелся явный перебор.

– Знаешь, Лихой, – замедлил шаг Сема, – ты иди и никуда не сворачивай, а я тебя догоню… потом. Пойду, поспрошаю, не нужно ли даме чего. Ну, там спинку кремом помазать…

– Ну, пойди, спроси, – разрешил Андрей.

Наверное, богиня приняла ухаживания Семы благосклонно. Во всяком случае, возмущенных воплей Андрей не услышал. Он прошел еще метров тридцать, а потом не выдержал, обернулся, чтобы увидеть, как друг, высунув язык от усердия, намазывает спину богини кремом для загара. Больше он оборачиваться не стал, от греха подальше.

Андрей неспешно брел по влажному песку и думал, что крути не крути, а Старику позвонить придется. Сегодня утром уже состоялся разговор с Егором Силантьевым, любимчиком и одним из ставленников Старика. И разговор этот оказался совсем неоптимистичным.

Старик был в бешенстве, несмотря на то что Егор пытался сгладить углы. Вот только на сей раз не слишком успешно. Увы-увы… А если кто и мог повлиять на Старика, так только Егор. Во всяком случае, Андрею так казалось. Силантьев так же, как и он сам, был выкормышем Старика, но, в отличие от Андрея, всегда оправдывал ожидания. В душе Андрей Силантьевым даже восхищался, хоть и считал скучным педантом. Егор был немногим старше его, но умудрялся выглядеть презентабельно и солидно, несмотря на тщедушное телосложение и невзрачную физию. Строгие костюмы, шелковые галстуки, туфли ручной работы, часы от Картье, очочки в золотой оправе или и вовсе без оправы, модный парфюм – все очень дорогое, качественное, тщательно подобранное по цвету и стилю и, на взгляд Андрея, невообразимо скучное. Сам он следовал правилам и этикету лишь в исключительных случаях, а в деловом костюме чувствовал себя крайне некомфортно, точно закованным в средневековые латы. Силантьев же ходил в таком виде ежедневно, и Андрей ни разу не видел, чтобы верхняя пуговица его идеально отутюженной сорочки была расстегнута. Так же основательно и скрупулезно Силантьев относился не только к выбору одежды, но и ко всему, за что брался. Он был настоящим профессионалом, грамотным и расторопным, но, как ни странно, лишенным всякой амбициозности. И товарищем он оказался хорошим, Андрей неоднократно в этом убеждался. Только Силантьеву удавалось гасить вспышки гнева Старика и худо-бедно урегулировать его, мягко говоря, непростые отношения с Андреем. И если уж Силантьев говорит, что дело – труба, значит, так оно и есть. Старик готов привести приговор в исполнение…

Андрей невесело усмехнулся. Они со Стариком были знакомы уже пятнадцать лет, и все эти годы тот поступал с Андрем как с куском глины, неспешно, но неотвратимо вылепливая из него то, что считал нужным. Он и относился к Андрею как к куску глины – сырому и не очень качественному материалу. Кто же станет интересоваться у глины, чем она хочет стать?..

* * *

…Отца своего Андрюха никогда не видел. Сначала, когда мать почти не пила, она говорила, что отец – летчик-испытатель, погибший при исполнении боевого задания, и шестилетний Андрюха верил ей безоговорочно. Когда ему исполнилось десять, мама уже пила и в редкие моменты просветления называла отца подлюкой, негодяем и желала ему скорейшей смерти, из чего Андрюха сделал вывод, что отец его все-таки жив, а не погиб «при исполнении». Мысль, что у него есть папка, гвоздем засела в мозгу. А к двенадцати годам, когда мама окончательно спилась, желание отыскать отца стало для Андрюхи навязчивой идеей. Ночами, лежа на грязном, дурно пахнущем тюфяке и уставившись воспаленными от бессонницы и сигаретного дыма глазами в потолок, он, горький двоечник, закоренелый хулиган и бич божий, предавался мечтам светлым и радужным, не имеющим абсолютно ничего общего с серой, пахнущей перегаром и блевотиной действительностью.

В этих мечтах отец по-прежнему оставался героем летчиком-испытателем, а не негодяем и подонком. В этих мечтах отец не подозревал об Андрюхином существовании, а когда открывалась правда, прилетал за ним прямо на боевом самолете и забирал с собой в другую, счастливую жизнь. Потом, уже вдвоем с отцом, они уговаривали маму бросить пить. И мама бросала, потому что очень их любила и ради них готова была на что угодно. А потом они жили все вместе, долго и счастливо…

Наверное, директор школы, в которой учился Андрюха, очень удивился бы, узнай вдруг об этих мечтах. И инспектор по делам несовершеннолетних, и главарь местной шпаны Лазарь, и Леночка Колесникова, первая красавица класса, тоже удивились бы. У такого конченого человека, как Андрюха Лиховцев, хулигана, грубияна, прогульщика и потенциального уголовника, просто не могло быть подобных светлых мыслей. Впрочем, о своих мечтах Андрюха никому никогда не рассказывал и предавался им лишь глубокой ночью, когда и директор школы, и инспектор по делам несовершеннолетних, и Лазарь, и Леночка Колесникова, и мама с очередным сожителем крепко спали.

Если не принимать во внимание эту маленькую слабость, Андрюха считал себя человеком солидным и удачливым. В иерархии дворовой шпаны он удерживал почетное четвертое место, что было очень нелегко, учитывая его возраст. Лазарю стукнуло уже семнадцать, а всем его «замам» – по пятнадцать-шестнадцать, и только Андрюха в свои неполных четырнадцать удостоился невиданной чести. Он дрался с отчаянным остервенением, неплохо владел самодельными нунчаками и в бесконечных уличных стычках оказывался незаменимым бойцом. Однажды в особо ожесточенной схватке с пацанами из соседнего района, когда силы оказались неравны и почти все его «братья по оружию» с позором бежали, Андрюхе довелось сражаться плечом к плечу с самим Лазарем.

В той незабываемой стычке оба сильно пострадали. Андрюхе куском арматуры вспороли плечо – рана потом долго болела и даже гноилась, – а Лазарю сломали нос. Тогда им тоже пришлось отступить, но это было достойное отступление, а не трусливое бегство. Именно с того момента Лазарь стал выделять отчаянного салагу. С того момента началось стремительное восхождение Андрюхи по дворовой иерархической лестнице.

Он был бесстрашным, расчетливым и неглупым. Он отчетливо видел свои дальнейшие перспективы. Уличная банда – это всего лишь трамплин. Андрюха не собирался уподобляться Лазарю и становиться хулиганом-переростком. Он знал, что есть и другие пути. Он внимательно присматривался к накачанным, коротко стриженным ребятам в черных кожаных куртках, разъезжающим на иномарках. Сначала он станет одним из них, потом – одним из тех, кто ими руководит. А потом…

Так далеко Андрюха не загадывал. Идти к цели нужно поэтапно, если повезет, перепрыгивая сразу через несколько ступенек. А пока… пока Андрюха довольствовался четвертым местом в дворовой банде.

Банда промышляла мелким воровством, а Лазарь, помимо всего прочего, приторговывал травкой. У Андрюхи всегда водились карманные деньги, немалые для тринадцатилетнего пацана. Средства, в отличие от своих товарищей, он тратил с умом – собирал, откладывал, а потом покупал что-нибудь на самом деле нужное. Например, одежду.

Нормальной одежды у него, считай, и не было. Выцветшая куртка, из которой он вырос год назад, – на осень и зиму. Старые, латаные-перелатаные брюки, несколько футболок и растянутый вязаный свитер – на весну и лето. Но хуже всего дела обстояли с обувью. Андрюхины ноги росли катастрофически быстро, и почти новые ботинки, которые мама купила ему полгода назад в один из своих редких светлых периодов, теперь немилосердно жали. Поэтому, когда у него появились деньги, Андрюха первым делом купил себе кеды. На что-то более основательное собранной суммы не хватило. Собственно говоря, кеды и определили его будущий стиль. Андрюха решил, что к спортивной обуви нужна соответствующая одежда, и вторым его приобретением стал спортивный костюм. Костюм был дешевый, в жару в нем оказалось душно, в мороз – холодно. Но зато он был новым и очень красивым.

А потом Андрюха прикупил джинсы, несколько футболок и начал копить деньги на кожаную куртку. До осуществления мечты оставалось совсем чуть-чуть, когда его планы спутала Леночка Колесникова, девочка из другого, неведомого Андрюхе мира, мира, где есть папа и мама, где в холодильнике полно еды, а простыни чистые и хрустящие, где тебя все любят и ты всем нужен. За этим волшебным миром Андрюха наблюдал со стороны с презрительной усмешкой и затаенной, упрятанной далеко-далеко завистью. Он убеждал себя, что ему наплевать на всю эту обывательскую ерунду, что он ничуть не хуже чистеньких, прилизанных мальчиков и девочек из другого мира, что его жизнь гораздо интереснее и романтичнее их скучного существования, но в глубине души понимал, что их скучное существование правильнее и естественнее, чем его помоечная романтика. И от этого Андрюха становился еще злее и все дальше – хотя куда уж дальше! – отдалялся от своих благополучных сверстников.

Леночка Колесникова была его тайной любовью. С некоторых пор мечты о ней даже потеснили мечты об отце, но Андрюха трезво оценивал ситуацию и понимал, что у него нет ни единого шанса. Леночкина семья была не просто благополучной, а суперблагополучной. Мама – заведующая ГОРОНО. Отец – директор химкомбината. Поэтому Леночка общалась только с самыми-самыми: самыми умными, самыми красивыми, самыми перспективными. У нее был свой круг друзей, и Андрюхе Лиховцеву путь туда казался заказан. До недавнего времени…

Андрюха хорошо запомнил тот осенний день, когда Леночка отделилась от группы глупо хихикающих подружек и неспешным шагом направилась в его сторону. Он едва удержался от желания оглянуться, посмотреть, не стоит ли за спиной кто-нибудь более удачливый, более достойный Леночкиного внимания.

– Лиховцев, – она улыбнулась ему впервые в жизни. Да что там, она и обратилась к нему впервые!

– Тебе чего? – Получилось грубо. Наверное, от неожиданности.

– Холодно. – Леночка поежилась. – И темно. Проводишь меня до дома?

Андрюха перестал дышать. Даже в самых смелых фантазиях он не заходил так далеко.

– Лиховцев! – Леночка дернула его за рукав куртки. – Лиховцев, ау!

– Чего аукаешь? Мы что, в лесу? – буркнул он и тут же испугался, что теперь-то она точно обидится и уйдет. Но она не обиделась. Даже наоборот, звонко рассмеялась.

– Он, оказывается, и шутить умеет, – сказала, обращаясь то ли к Андрюхе, то ли к своим дурам-подружкам. – Так проводишь или мне кого другого попросить?

И Андрюха понял, что вот сейчас, прямо в эту секунду, жизнь его изменилась раз и навсегда…

…У Леночки Колесниковой было все, о чем только может мечтать тринадцатилетняя девушка. Родители, души не чающие в своем единственном чаде, друзья, во всем с ней солидарные, поклонники, жадно ловящие каждое ее слово, фирменные шмотки, деньги на карманные расходы, сравнимые с зарплатой их классухи, возможность каждое лето выезжать на отдых, и не куда-нибудь, а за границу. Но, несмотря на все это, Леночка чувствовала себя несчастной. Леночку одолевала тоска. У сладкой жизни имелась и обратная сторона, она называлась пресыщением. Леночке вдруг стало скучно и неинтересно жить, захотелось чего-нибудь нового, запретного, чего-нибудь, что всколыхнуло бы ее спокойный, подернутый ряской мир. И, как обычно, Леночкино желание исполнилось почти сразу.

«Что-нибудь новенькое» не заставило себя долго ждать. Оно с независимым видом стояло в десяти метрах от Леночки и вертело в посиневших от холода пальцах пачку дешевых сигарет. Вернее не оно, а он – Андрей Лиховцев, парень из другого, нескучного мира, хулиган, задира и двоечник. Леночка видела его в школе почти каждый день, но никогда не обращала на него внимания. А теперь вот обратила и удивилась.

Высокий, широкоплечий, он выглядел гораздо старше своего возраста. Старше и опытнее. Он смотрел на мир ярко-синими, презрительно сощуренными глазами. У него были длинные девчоночьи ресницы, черные брови и вьющиеся волосы, такие же черные, как брови. И подбородок у него был очень даже ничего, волевой такой подбородок. В общем, если одеть его в приличную одежду, а не в эти убогие тряпки, если аккуратно подстричь и убрать хмурую гримасу, он стал бы настоящим красавчиком. И даже странно, что ни одна из ее подружек до сих пор не заметила, какой он на самом деле – Андрей Лиховцев.

Леночка улыбнулась. Вот оно – ее приключение, нечесаное и дикое. Она возьмет на себя роль дрессировщицы, превратит дворового кота в ласкового котенка. На мгновение Леночка усомнилась, что эта задача ей по силам, но решительно отбросила сомнения и направилась к Лиховцеву. Одного-единственного взгляда хватило, чтобы понять – Лиховцев пойдет за ней куда угодно и сделает для нее что угодно. Любая женщина в состоянии почувствовать такие вещи, а Леночка была стопроцентной женщиной.

Ее приключение стремительно набирало обороты. Дворовый кот превратился в ласкового котенка даже раньше, чем она предполагала. Злой, непредсказуемый и даже опасный, с ней он становился совершенно ручным и, что немаловажно, не ограничивался словами и пустым обожанием. Он ухаживал красиво, как настоящий мужчина. Он дарил Леночке милые безделушки: шоколадки, плюшевые игрушки и даже цветы. Живые цветы в преддверии зимы – жест, который может позволить себе не всякий взрослый мужчина. Леночка принимала подарки как должное, не озадачиваясь вопросом, где мальчишка из неблагополучной семьи берет деньги. Как всякая уважающая себя красавица, она была уверена, что заслуживает только самого лучшего, а технические детали казались ей неинтересными. По-настоящему Леночку волновало только одно: о приключении не должны узнать родители.

Уже три месяца ей удавалось хранить свою маленькую тайну. На людях они с Лиховцевым вели себя как заправские конспираторы. Никаких контактов, брезгливое равнодушие с ее стороны, молчаливое презрение – с его. Все как и раньше. Даже ближний Леночкин круг ни о чем не догадывался. Подумаешь, однажды принцессе пришла в голову блажь, захотелось, чтобы ее проводил до дома нищий! Блажь прошла, нищему дали от ворот поворот. Вот и все.

О том, что принцесса и нищий тайком встречаются, знала лишь Верка, лучшая Леночкина подруга. Знала, но держала язык за зубами, потому что дорожила Леночкиным особым расположением. Впрочем, как и все остальные…

…Андрюха пересчитал имеющуюся наличность. Результаты не радовали. С мечтой о кожаной куртке он расстался еще пару месяцев назад, когда только начал встречаться с Ленкой. Любовь требовала жертв, и он, не раздумывая, шел на жертвы. Вот только деньги закончились. Нужно было срочно что-то предпринять. Проще всего казалось пойти по проторенному пути, но ради Ленки Андрюха твердо решил покончить с темным прошлым. Однако, ступив на праведный путь, столкнулся с неожиданной проблемой. Оказалось, он еще слишком молод, чтобы работать. Никто не желал связываться с четырнадцатилетним юнцом.

Помощь пришла от Шурика, последнего в длинном списке мамкиных ухажеров. Шурик Андрюхе даже нравился. Он не орал на Андрея, не предлагал ему накатить за компанию и даже иногда снисходил до бесед. Во время одной из таких бесед Андрюха и рассказал о своей проблеме.

– Значит, работу хочешь найти, салажонок? – Шурик одним махом опрокинул в себя стопку водки.

– Хочу. – Андрей кивнул. – Но не берут.

– Молодой ты еще, не знаешь, где искать. – Шурик подцепил вилкой маринованный огурчик.

– Работать он надумал. В дневнике одни двойки, а он работать! – Мамка вдруг очнулась от пьяной дремы, посмотрела мутным взглядом.

– А ну, женщина, цыц! – прикрикнул на нее Шурик. – Малец твой настоящим мужиком растет, не о выпивке, как мы с тобой, думает, а о хлебе насущном. – Он плеснул себе еще водки, задумчиво поскреб подбородок.

– Мне налей, – попросила мамка.

– Тебе хватит, – отрезал Шурик и отодвинул бутылку.

– У, ирод! Любимой женщине беленькой пожалел!

Андрюха в бессилии сжал кулаки. Он любил свою маму, несмотря ни на что, но иногда ему хотелось, чтобы у него вообще не было матери. Такие страшные мысли пугали, заставляли чувствовать себя последним подонком, но он ничего не мог с собой поделать.

– Я не беленькой пожалел, я тебя, дура, пожалел, – ласково сказал Шурик. – Давай-ка тебя спать уложу. – Он выбрался из-за стола, подхватил вяло сопротивляющуюся маму за подмышки и потащил в спальню.

Андрюха обвел взглядом крошечную замызганную кухню. Голое, несколько лет не мытое окно, облупившиеся стены, вытертый до дыр линолеум, подслеповатая лампа под потолком. Из мебели – покрытая коркой грязи плита, ржавая мойка, полка для посуды, колченогий стол и три табурета. По столу, заставленному грязными тарелками, рюмками и пустыми консервными банками, деловито прохаживался таракан. Андрея замутило. Внезапно нахлынувшее отвращение к себе, к миру, в котором ему приходится существовать, было так велико, что он чуть не расплакался. Никогда! Никогда он не станет жить в таких скотских условиях! У него появится много денег, новая квартира с огромной-преогромной кухней. У него будет все, чего он пожелает!

– Ишь, совсем оборзел рыжий! – Вернувшийся в кухню Шурик с видом энтомолога-любителя посмотрел на таракана. – Сейчас я тебя, родной… – Он прицелился и хлопнул здоровенной ручищей по столу. Задребезжала посуда. Андрюху передернуло, а Шурик вытер ладонь о штаны и добродушно усмехнулся.

– Не люблю, когда борзеют. Ночью пусть ползают, где захотят, а при свете дня я тут хозяин. Правильно?

Андрюха молча кивнул.

– Теперь давай поговорим о работе. – Шурик потянулся за бутылкой. – Я тебе помогу…

Слово свое Шурик сдержал. И на следующий день, вернее, следующей ночью, у Андрюхи появилась работа, не очень легальная и очень тяжелая, зато приносящая реальные деньги.

Шурик работал бригадиром грузчиков на городском рынке. Мужики в его бригаде были неплохие, но неравнодушные к выпивке. Не проходило и дня, чтобы кто-нибудь не ушел в запой.

– Значицца так, ты, Андрюха, парень крепкий, должен справиться, – инструктировал Шурик. – Будешь на подхвате, если кто не придет. Расплачиваться с тобой станет тот, чью задницу ты прикроешь. Не переживай, обмана и несправедливости я не потерплю. Расчет наличными, никаких бумаг. Кто спросит, сколько тебе лет, говори, стукнуло шестнадцать. Выглядишь ты старше своего возраста, не придерутся.

И Андрей взялся за работу. Под насмешливыми взглядами грузчиков лихо вскидывал на спину двадцатикилограммовые мешки с сахаром, таскал ящики с консервами и тощими куриными тушками. Старался.

Шурик подошел к нему во время первого перекура и одобрительно похлопал по плечу.

– А ты, салажонок, молодец! Не из хлипкого десятка.

Андрюха благодарно кивнул и глубоко, по-взрослому, затянулся сигаретой.

– Только ты смотри, жилы-то не рви, – посоветовал Шурик. – Это сначала легко кажется, а потом спину разогнуть не сможешь.

Андрюха снова кивнул и сплюнул себе под ноги.

– Так ты меня понял? – переспросил Шурик. – Не рвись. Там, где одному тяжко, зови меня. Подсоблю.

– Спасибо, дядя Шура. Я все понял.

На самом деле ничего он не понял. Вернее, понял, но слишком поздно. Всю смену Андрюха старался не отстать от остальных, и ему это почти удавалось. В шесть утра Шурик отозвал его в сторонку и сунул в руки измятые, замусоленные купюры и бумажный сверток.

– Держи, салажонок, свой заработок! А это, – он кивнул на сверток, – цыпленок. Отдашь матери, пусть суп сварит.

– Спасибо, дядя Шура! – Андрюха прижал к груди пакет с цыпленком.

– Не за что, заработал. Ну, давай пять! – рукопожатие Шурика было крепким и болезненным. Андрюха невольно поморщился.

– А ну-ка дай глянуть! – Шурик перехватил его запястье и нахмурился, увидев покрытую кровавыми мозолями ладонь. – Я ж тебя предупреждал, дурья твоя башка! А ты что?

Андрюха пожал плечами. Мозоли – это ведь такая ерунда!

– Значицца, так, завтра на работу не выходишь.

– Но, дядя Шура!

– Никаких «но»! Я сказал, завтра не выходишь! – рявкнул Шурик. – Марш домой, салажонок!

До дома Андрюха добрался к семи утра и без сил рухнул на свой матрас. Масштабы бедствия он оценил лишь, когда во втором часу дня разлепил глаза. Все тело ныло. Андрюха потянулся – в позвоночнике что-то хрустнуло, и он охнул от острой боли, по-стариковски кряхтя и чертыхаясь, сполз с матраса. Боль из позвоночника тут же перетекла в ноги. Вот тогда-то он и понял, что имел в виду Шурик, когда настоятельно советовал не рвать жилы.

Мамка была на работе, в квартире царила тишина. Андрюха выполз на кухню, бухнул на плиту закопченный чайник и с вялым любопытством посмотрел на кастрюльку, стоящую посреди стола. В кастрюльке обнаружился наваристый куриный бульон – мамка нашла принесенный им трофей и даже сварганила супчик. В животе громко заурчало. Андрюха налил себе бульона, выловил тощую куриную ногу, отломал кусок черствой булки. Через пару минут тарелка опустела, а в животе снова заурчало. Молодой растущий организм требовал добавки, и Андрюха пошел на поводу у своей ненасытной утробы. Вскоре кастрюлька опустела наполовину. Он с наслаждением обглодал крылышко, доел остатки булки. После такого роскошного обеда боль слегка отступила, на ее место пришла сытая расслабленность. Андрюха сгрузил посуду в мойку и побрел в спальню. В школу он сегодня решил не ходить и мысленно поблагодарил Шурика за дарованный выходной.

Больше Андрюха не лихачил, работал старательно, но осмотрительно. Пару недель мышцы продолжали болеть, а потом перестали, наверное, тело привыкло. Гораздо тяжелее физических нагрузок Андрей переносил хроническое недосыпание. Ночная работа, потом несколько часов сна, потом школа – будь она неладна! – потом короткое свидание с Ленкой и снова работа.

Андрюха терпел и даже был счастлив. Теперь у него появились реальные деньги, которых хватало не только на маленькие подарки Ленке, но даже на собственные Андрюхины нужды. И мамка перестала ворчать. Она молча забирала принесенные продукты, готовила из них нехитрые обеды и, будучи в хорошем расположении духа, даже иногда хвалила сына за хозяйственность. Андрюха чувствовал себя настоящим мужиком – добытчиком и защитником. Наконец-то судьба ему улыбнулась! Сбылись почти все его мечты. У него есть настоящая мужская работа, заработанные собственным трудом деньги, Ленка…

При мысли о Ленке в животе у Андрюхи делалось горячо и радостно. Самая красивая девочка в школе – да что там, в городе! – не считает зазорным встречаться с ним! Тот факт, что встречаются они тайком, Андрей старательно игнорировал. Ленка любит его. Она ему так и сказала: «Люблю тебя, Лиховцев!» Это было как раз вчера, когда они прятались от февральского мороза в подъезде, ели пирожки с повидлом и целовались.

Андрюха впервые поцеловал Ленку совсем недавно, всего каких-то четыре дня назад. Робкий целомудренный поцелуй Леночка приняла благосклонно, и он решился – или пан, или пропал! – и поцеловал ее по-настоящему, по-мужски. Целоваться его научили дворовые девчонки, ушлые и безбашенные. Они научили его не только целоваться, но и многому другому. Но это «другое», совсем уж взрослое, никаким боком не касалось его Ленки. Дворовые девчонки – это одно, а Ленка – совсем другое.

Они шли, обнявшись, по безлюдной, плохо освещенной аллее. Они специально выбрали этот путь, потому что шансы встретить здесь знакомых были ничтожно малы. Они могли расслабиться и не бояться, что их застукают. Они могли наслаждаться тихим зимним вечером, и легким морозцем, и пляшущими в тусклом свете фонарей снежинками, и многозначительным молчанием.

Аллея заканчивалась. Еще метров пятьдесят – и она упрется в хорошо освещенную улицу. Тогда им придется расстаться. Точнее, не совсем расстаться, но идти порознь, делая вид, что они незнакомы. Ленка – впереди, Андрюха – сзади, на таком расстоянии, чтобы не потерять ее из виду и в то же время не вызвать ненужных подозрений.

– …Оба-на! Кто к нам идет?! – Три черные фигуры выросли точно из-под земли. – Привет, Лихой! – Одна из фигур шагнула вперед, под оранжевый свет одинокого фонаря.

Леночка вздрогнула, вцепилась в Андрюхину руку, а сам он скрипнул зубами от досады.

О чем же он думал?! Какой черт понес его на чужую территорию, да еще с девушкой! Двоих, по-прежнему остававшихся в темноте, он не разглядел толком, зато говорившего узнал мгновенно. Да и кто из дворовой шпаны не знал Дему, главаря самой большой и самой опасной уличной банды?!

Дему знали все! Знали и боялись. Он был настоящим отморозком, одинаково жестоким как с чужими, так и со своими. Ходили слухи, что он искалечил одного парня просто за то, что тот оказался недостаточно расторопен, когда Деме вздумалось прикурить, опоздал с зажигалкой. В эти слухи Андрюха верил. Дема мог избить человека даже за гораздо меньшую провинность. Для этого у него имелся идеальный баланс между крепкими, тренированными в подвальной «качалке» мышцами и микроскопическим мозгом. Баланс этот был подкреплен звериной злостью и солидной коллекцией колюще-режущих предметов, с которой Дема никогда не расставался.

– Давно хотел с тобой встретиться, Лихой! – Дема недобро улыбнулся. Его дружки гнусно захихикали.

Андрюхино сердце испуганно екнуло, волосы на загривке встали дыбом. Дурное предчувствие стремительно перерастало в уверенность. Влип… Силы неравны. Их трое, он один. Нет, не один, а с Ленкой, но это еще хуже. Без Ленки он не стал бы рисковать и ввязываться в драку, а просто сделал бы ноги. Андрюха был смелым, но не безрассудным. Но с ним Ленка, и с ней далеко не убежишь. Это во-первых. С Ленкой он должен вести себя как настоящий мужик. Это во-вторых.

– Ну че, Лихой, побазарим? – Дема сделал шаг, в его правой руке что-то блеснуло.

Ленка взвизгнула и спряталась за Андрюхину спину.

– Спокойно, – сказал он, сам до конца не понимая, кому адресовано это «спокойно»: поигрывающем «пером» Деме, насмерть перепуганной Ленке или себе самому.

Нунчаки и нож остались дома. Кто же ходит на свидание с нунчаками! В его распоряжении было только одно оружие – массивный перстень в виде стального черепа, предмет особой гордости Андрея. С большой натяжкой перстень мог сойти за кастет. Конечно, до настоящего кастета с его свинцовой тяжестью перстню было далеко, но за неимением лучшего…

– Давай побазарим! – Андрюха шагнул навстречу Деме. – Только ее, – кивнул он в сторону Ленки, – отпустите. Ей о наших делах знать необязательно. Она вообще посторонний человек.

– А раз посторонний человек, – осклабился Дема, – так и не сильно расстроится, когда мы будем из тебя отбивную делать.

За спиной Демы заржали его дружки. За спиной Андрюхи сдавленно пискнула Ленка.

– Лен, слышишь? – прошептал он, не оборачиваясь. – Ты беги… прямо сейчас. Слышишь?..

Глупая Ленка даже не думала бежать. Она мертвой хваткой вцепилась в Андрюхину куртку, повисла, сковывая движения. А Дема с дружками приближались. Еще пару секунд – и будет поздно…

– Беги! – заорал Андрюха и оттолкнул от себя Ленку. – Беги, дура!

Она наконец очнулась, тоненько закричала и только потом, потеряв несколько бесценных мгновений, бросилась бежать.

Конечно, она не успела. Две черные тени, огибая заметавшегося Андрюху, помчались следом. Ленка бежала, как молодой козленок, высоко вскидывая острые коленки, по щиколотки утопая в зыбком февральском снегу. «Успеет – не успеет» – стучало в висках.

Она не успела… Одна из теней прыгнула вперед, и Ленка под тяжестью навалившегося на нее тела рухнула на землю. Тени радостно заржали. Их хохот почти заглушил крик боли и отчаяния. Кричали оба: и Ленка, уткнувшаяся лицом в снег, и бегущий к ней Андрюха.

Если бы не Ленка! Если бы не ее отчаянный крик, он бы, возможно, не поступил так глупо, не подставился под удар. Но Ленка захлебывалась слезами и криком, и Андрюха потерял голову и на мгновение забыл про Дему. А Дему ни за что, ни при каких обстоятельствах нельзя было сбрасывать со счетов! Андрюха знал это и все равно подставился…

Он успел уклониться лишь в самый последний момент – удар кастетом пришелся не на непокрытую голову, а на обмотанную толстым шарфом шею. И все равно это был очень опасный удар. Его хватило, чтобы Андрюха, нелепо взмахнув руками, упал на колени. А из пелены жгучей боли выплыло понимание – пощады не жди, Дема пойдет до конца. Тяжелый, подкованный железными пластинами ботинок обрушился на Андрюхин затылок. Оранжевый свет одинокого фонаря мигнул и погас…

…Андрюху привела в чувство все та же боль. Он замычал и замотал налитой свинцом головой, разлепил веки и уставился на снег у своих ног. Снег был черный. Андрюха не сразу понял, что это черное – его кровь.

– Смотри, Дема, очухался! – Андрюху больно дернули за волосы, запрокидывая вверх гудящую голову, в шее что-то хрустнуло. Он застонал, матерно выругался.

– А вот теперь побазарим. – Демино лицо приблизилось, закрыло небо и редкие звезды. – Давно я хотел с тобой побазарить, Лихой.

Андрей попытался повернуть голову, найти глазами Ленку, но тот, кто стоял сзади, резко рванул вверх заведенные за спину Андрюхины руки. Почти невыносимая боль волной прокатилась от плечей до кончиков пальцев. Чтобы не заорать, он прикусил разбитую в кровь губу.

– О девке своей беспокоишься? – Дема улыбался, и улыбка его была безумна. – Не надо о ней беспокоиться. Пока с ней ничего страшного не случилось. Пока я хочу поквитаться с тобой, паскуда! За двенадцатое сентября. Помнишь? – Он осклабился, в темноте блеснули корявые зубы, верхнего резца не хватало. У Андрюхи был хороший удар.

– Мало я тебе тогда врезал…

Не надо было его злить, но… не удержался.

И Дема тоже не удержался, коротко, без замаха, ударил кулаком в челюсть. Рот тут же наполнился кровью. Андрюха сплюнул, осторожно прошелся языком по зубам. Зубы, как ни странно, оказались на месте.

– Мало. – Голос Демы теперь доносился откуда-то сбоку. – Надо было добивать, когда имелась такая возможность. А раз не добил, так теперь моя очередь. Гвоздь, держи его крепче! Лось, тащи сюда девку! Пусть смотрит!

Ленка была без шапки, в расстегнутой шубке. Ленка смотрела на него совершенно безумным взглядом, пыталась что-то сказать.

– Ленка… – Разбитые губы кровили, но боли Андрюха не чувствовал. – Не бойся, Ленка…

Она не стала его слушать, зажала уши ладошками и замотала головой. От бессилия Андрюха готов был заплакать сам. Или возможно, он уже плакал. Щеки оказались мокрыми, он не знал от чего: от слез, крови или тающих снежинок…

– Ленка…

– Я не узнаю тебя, Лихой. Будь мужиком! – весело сказал Дема. – Хотя с такой смазливой рожей трудно быть мужиком. Но сегодня я добрый, сегодня я тебе помогу…

Лезвие возникло прямо перед Андрюхиными глазами, задергалось, заплясало.

– Что тебе чикнуть, Лихой? Что тебе нужно меньше всего? Ухо? – Лезвие заскользило по влажному виску. – Или, может, нос? Зачем тебе нос? – Кончик ножа нежно пощекотал правую ноздрю.

Андрюха молчал.

– Настоящего мужика украшают шрамы. – Демины пальцы вцепились в волосы, удерживая голову в запрокинутом положении. – Волосы длинные, как у бабы! – зашептал Дема ему на ухо. – Лихой, тебе говорили, что ты похож на бабу?

Острое жало ножа уперлось в щеку чуть ниже левого глаза. Андрюха моргнул, ресницы скользнули по лезвию, смахивая с него снежинки. Жало недовольно заворочалось. На мокрой то ли от слез, то ли от снега щеке выступила капля крови. С каждым мгновением она становилась все больше и все краснее. Устав бороться с земным притяжением, капля кровавой слезой поползла вниз, прочерчивая фарватер на Андрюхиной щеке. Следом по фарватеру заскользило лезвие, рассекая кожу и мышцы, царапая кость. Скольжение было неспешным и безжалостным. Оно давало возможность прочувствовать рождаемую им боль и оценить эту боль по достоинству. Словно это была и не боль вовсе, а дорогое французское вино, оставляющее после себя изумительное послевкусие. Послевкусие у боли оказалось тоже по-своему изумительное – горько-соленое, заставляющее голову кружиться, а позвоночник натягиваться струной, вырывающее из горла придушенный хрип…

…Кровавая слеза доползла до подбородка, на секунду застыла и двинулась дальше по выгнутой дугой шее, параллельно лихорадочно пульсирующей вене. Лезвие, успевшее вспахать щеку от нижнего века до уголка рта, с разочарованным всхлипом вышло из человеческой плоти и тут же радостно задрожало от предвкушения.

Вот она – вена, полная крови и жизни…

Вот он – кровавый фарватер, совсем рядом, параллельно…

Неправильный фарватер!

Лезвие дернулось, намечая другой путь: не вдоль, а поперек.

Рассечь вену, выпустить на волю пульсирующую струю крови, выпустить на волю человеческую жизнь…

Андрюха пришел в себя за несколько секунд до того, как острие ножа дрогнуло, примеряясь к беззащитной шее.

Все…

Теперь уже точно все. Они прирежут его как свинью. Шутки кончились…

И Андрюхе, поверженному, почти смирившемуся со своей участью, вдруг нестерпимо сильно захотелось жить.

Плевать, что их трое, а он один!

Плевать, что у них ножи и кастеты!

Все это ничто, по сравнению с очнувшимся от спячки инстинктом самосохранения. Инстинкт ласково отодвинул Андрюху в сторону и принялся за дело сам…

Андрюхин затылок откинулся назад, впечатался в переносицу тому, кто стоял сзади. И тому, кто стоял сзади, сразу стало не до Андрюхи. Но Дема, мысленно уже заглянувший в мертвые глаза врага, не желал останавливаться, Дема жаждал крови, настоящей, чтобы до последней капли.

Пригодился перстень…. Удар пришелся в висок, и Дема упал.

Инстинкт самосохранения сделал свое дело и удалился, оставив Андрюху стоять над поверженным врагом. В гудящую, точно колокол, голову стали просачиваться звуки: вой того, что с перебитым носом, придушенное дыхание того, кто раньше держал Ленку. Этот второй пятился от Андрюхи, медленно отступал спиной в темноту. Длинные руки его свисали плетьми, а взгляд сделался совсем диким.

Ленки не было…

– Где Ленка? – заорал Андрюха, и собственный голос причинил ему боль.

– Он не шевелится… – Второй продолжал пятиться, правый глаз его дергался. – Ты же его того… Ты убил его!

Он еще что-то кричал, испуганным, похожим на собачий лай голосом. Пятился и кричал. А тот, что с перебитым носом, вдруг перестал выть и начал громко икать. Но Андрюха их не слышал, Андрюха наконец увидел Ленку.

Ленка лежала в снегу, съежившись, обхватив голову руками. Андрюха удивился, что не заметил ее сразу. Как можно было не заметить?..

– Ленка… – Он упал на колени, обхватил ее за плечи. – Ленка, ты что? Что они с тобой сделали?! Ну, Ленка, что же ты молчишь?..

Его щеки, особенно левая, снова были мокрые: не то от слез, не то от тающих снежинок…

Спустя целую вечность она открыла глаза, всмотрелась в его лицо и закричала.

– Ленка, ты чего? Все уже хорошо… Я же обещал…. – Андрюха попытался улыбнуться, но губы не хотели слушаться.

– Ты… ты!.. – Аккуратный пальчик с розовым ноготком уперся Андрюхе в грудь.

– Ленка… Леночка, – повторял он как заведенный, а она отталкивала его руки и пыталась уползти.

– …Эй, пацан, а ну оставь девочку в покое! – послышалось откуда-то сверху.

Андрюха поднял голову, растерянно моргнул, разглядывая детину в пуховике и лохматой волчьей шапке. Из-за его широких плеч опасливо выглядывала какая-то тетка. Увидев Андрюхино лицо, детина отступил на шаг, а тетка ахнула и перекрестилась.

– Что? – спросил он растерянно.

– Я говорю, девочку не трогай, урод!

– Так я не… – Андрюха не успел договорить, потому что Ленка, жалобно всхлипнув, вскочила на ноги, бросилась к тетке.

– Ну, что ты, что ты, милая! – Тетка подхватила ее под руки и прижала к груди. – Не плачь, детка. Никто тебя больше не обидит. Ванюшка мой сейчас с этим злыднем разберется. – Она говорила и смотрела на Андрюху. Во взгляде ее было… отвращение.

– Разберусь. – Детина навис над Андрюхой. – Ну что, урод, рассказывай, зачем ты к девочке приставал!

– Я не…

– Ванька, а ну-ка иди сюда! – послышался из темноты хриплый, прокуренный голос. – И щенка с собой прихвати. Да покрепче держи, чтобы не убег.

Андрюху дернули за воротник куртки и потащили. На сопротивление не осталось сил. Силы вдруг враз кончились. Как и понимание того, что происходит.

– Ну, что тут, батя? – Ванюшка остановился рядом с коренастым мужиком, встряхнул Андрюху так, что клацнули зубы.

– Дрянь дело, сынок. – Мужик присел на корточки рядом с Демой, сунул в зубы сигарету, но так и не зажег. – Парень-то того… Помер, кажись…

И Андрюха с устрашающей ясностью вдруг понял, что Дема лежит не просто так, не потому что без сознания, а потому что этот незнакомый мужик прав – Дема мертв. Он, Андрюха, его убил. Убил и даже не понял, как…

– Как это помер, батя? – Детинушка ослабил хватку, и Андрюха, вдруг утративший остатки сил, опустился на снег.

– Так и помер! Пульса нет, глаза, вишь, открыты. Башкой о бордюр саданулся и помер. Вот тут бордюр снегом присыпан, сразу и не разглядишь…

А Ленка знала… видела, как он убивал. Для нее он теперь убийца…

Громко, очень громко, заголосила тетка.

– Лидка, кончай выть! – велел мужик. – Бери девочку и идите отсюдова куда-нибудь. – Он задумчиво пожевал незажженную сигарету и добавил: – Милицию надо бы вызвать, раз уж дело такое. Слышь, Лидка? А мы с Ванькой тут пока покараулим.

Тетка перестала голосить, сгребла в охапку Ленку и, беспрестанно оглядываясь на лежащее на снегу тело, потрусила по аллее.

Егор Сидорович проводил долгим взглядом жену и девочку, прикурил наконец сигарету и посмотрел на сидящего на земле пацана.

Ишь, как отделали! Морда – сплошной синяк. Рана на пол-лица, кровища хлещет. Надо бы тряпицу какую приложить. А у этого… у трупа вроде и следов насилия особых не видно. Конечно, если не считать насилием проломленный череп. Это что же выходит? Сначала этот, который сейчас труп, пацаненка мордовал, а потом уже пацаненок отыгрался. Так, что ли? Не сам же он себя так расписал…

Егор Сидорович задумчиво поскреб щетину. За свои шестьдесят с лишним лет он навидался всякого. В молодости досыта нахлебался романтики. Исколесил весь Дальний Восток. Ходил в море на рыболовецких траулерах, когда месяцами вокруг только вода и опостылевшие морды, когда до земли сотни километров, и работа каторжная, и отдушины никакой, когда бабы только на картинках, а романтика сидит в печенках. Тогда он был чуть старше этого салажонка с изуродованным на всю оставшуюся жизнь лицом и тоже, бывало, дрался, и нож в ход пускал… Эх, молодость – глупость! Егор Сидорович тяжело вздохнул. Его, тогда молодого и горячего, бог миловал, уберег от греха: и сам жив остался, и не угробил никого. А мальчонку вот бог не уберег…

Андрюха замерз. Смотрел в остекленевшие глаза своего врага и клацал зубами. Холод выморозил все чувства, наслал блаженное оцепенение, позволил ни о чем не думать. Андрей и не думал. Просто смотрел в мертвые Демины глаза. Он не видел, как мужик в тулупе, недовольно покряхтывая, поднял с земли серый вязаный шарф, которому положено было согревать Андрюхину шею, а не валяться на снегу.

– Сколько их было? – спросил он, аккуратно складывая шарф «гармошкой».

– Кого?

– Тех, кто тебя так отделал. Тут ведь не один человек работал. – Мужик закончил возиться с шарфом и заглянул Андрюхе в глаза. – Наследили.

– Не было больше никого.

Это его дело. Его и Демы-покойника…

– Не было, говоришь? – Мужик хмыкнул, протянул шарф. – На-ка вот, приложи к ране.

– Батя, ты чего?! – Детина возмущенно мотнул башкой. Волчья шапка едва не свалилась в снег. – Ты чего этому уроду помогаешь? Он же человека убил и девчонку хотел изнасиловать!

– А ну, цыц! – Дядька смотрел на сына снизу вверх, но от его взгляда тот, казалось, стал меньше ростом. – Отца надумал учить?! – Докуренная до самого фильтра сигарета с сердитым шипением упала в снег.

– Так ведь…

– Цыц, я сказал! Надо слепым быть, чтобы не увидеть, что сначала пацаненка били, а потом уж он… И девчонку он не обижал! Какое уж тут насилие, когда на нем самом живого места нет?! Правильно я говорю, парень?!

Шарф пропитался кровью почти сразу. Андрюха перевернул его другой стороной, с ненавистью посмотрел на мужика. Жалеть его надумал?.. А где же он раньше был, когда еще оставалась возможность что-то исправить?.. Появился хотя бы на пять минут раньше, и Андрюхе не пришлось бы сейчас смотреть в мертвые Демины глаза, и с Ленкой бы все было хорошо… А теперь уже поздно, жалей не жалей. Теперь он убийца…

– Дурак! – Мужик с досадой покачал головой. – Послушай меня, сынок. Если сейчас мозги не включишь, тебя посадят за убийство. А вот если выяснится, что у этого, – кивнул он в сторону мертвого Демы, – имелись сообщники и напали они первые, дело может принять совсем другой оборот. Они нападали, ты защищался. Сечешь? Это уже не убийство, а превышение допустимой самообороны. Совсем другая статья. И срок другой. Ну, так сколько их было?

– Трое… – Отвечать не хотелось, но в тюрьму не хотелось еще сильнее, и Андрюха заговорил.

– Так, а девочка с ними была или с тобой?

– Не было никакой девочки! Слышишь?! Я один был! Ленка тут вообще ни при чем!

– Значит, не было девочки? Ты подумай, от ее показаний многое зависит.

– Не было ее тут. – Силы уходили, и решимость тоже. Но Ленку втягивать нельзя. Ленка не виновата, что он так… подставился.

– Иван, отпусти его. – Мужик встал, похлопал сына по плечу. – Никуда он не убежит. Ты же не убежишь?

Андрюха не ответил. Куда ему бежать? От себя не убежишь. Теперь он для всех убийца: и для мамки, и для Шурика, и для Ленки, и даже для этого незнакомого дядьки… От накатившей вдруг слабости Андрюха улегся в снег рядом с Демой. Стало почти хорошо. Умереть бы…

* * *

Место было идеальным, просто изумительным! Чтобы отыскать его, Кате пришлось прошагать несколько километров под палящим солнцем, но оно того стоило. Чистый пляж, вода такая прозрачная, что даже на глубине отчетливо видны камешки на дне. Рай на земле. И соседей почти нет. Маячат где-то далеко, почти на горизонте, не мешают. И загорать можно топлес, не видит же никто. Если бдительность не терять, поглядывать по сторонам, то и не увидит. Катя закрыла глаза. Она полежит немного, самую малость, а потом совершит заплыв…

…Андрей, оставшийся без товарища, неторопливо брел по бережку. Мысли в голове рождались ленивые, неспешные – под стать настроению. Пляж делался все пустыннее, а попадающиеся на пути персонажи все колоритнее. Вон, к примеру, деваха расхаживает по бережку. Очень даже ничего деваха! Из одежды – только шляпка. А формы-то, формы! Поторопился Сема со своей богиней. Самые распрекрасные богини, оказывается, впереди. Эта, в шляпке, как раз в Семином вкусе: бедристая, грудастая, с волосами до задницы – стопроцентный славянский тип. Интересно, сколько на такое роскошное тело нужно крема для загара? От нечего делать Андрей принялся производить в уме математические расчеты. А потом взгляд зацепился за кое-что знакомое, и про расчеты Андрюха забыл.

Рыжие волосы, стянутые в конский хвост. Зеленый купальник, точнее, его нижняя часть. Верхняя небрежно валяется рядом с уже тронутым загаром и первыми веснушками телом. По-детски розовые пятки. Ноги в меру стройные, в меру длинные, переходят в почти идеальной формы поясницу с ямочками в тех местах, где им и положено быть. Талия узкая, спина спортивная, даже в расслабленном состоянии мышцы отчетливо контурируют. А плечи, пожалуй, могли бы быть чуть-чуть поуже. В женском теле акценты должны расставляться правильно: плечи покатые, талия осиная, бедра в меру широкие. Хотя в целом рыжая выглядела аппетитно, по крайней мере с тыла. Так, наверное, и должна выглядеть профессионалка экстра-класса, любительница экстремального секса.

Андрей подошел почти вплотную. Так близко, что между кончиком ее рыжего хвоста и его ступнями оставалось сантиметров двадцать, не больше. Вот не любил он шлюх. Ни дешевых вокзальных девок, ни таких вот супердорогих и суперэлитных. Этап товарно-денежных отношений, когда любовь предлагалась в обмен на что-то более материальное, он уже прошел. И этап этот оставил в душе мерзкую черную накипь, которую не оттереть, не отскрести. Он не любил шлюх и, глядя на загорелое, припорошенное белым песком тело, не понимал, зачем остановился.

Он бы ушел. Не сию секунду, так через минуту, но не успел. Рыжая что-то услышала или, скорее, почувствовала, дернулась, с проворством кошки перекатилась на спину и села…

…Катя не собиралась засыпать. Знала, что сон под южным солнцем равноценен самоубийству. Знала и все равно заснула. А потом словно в бок кто-то пнул, жестко и бесцеремонно. Одурманенный дремотой мозг еще только настраивался на реальность, а тело уже действовало, стремительно меняя горизонтальное положение на вертикальное. Случилось что-то страшное…

И самые худшие подозрения подтвердились – страшное случилось. Страшное нависало над ней каменной глыбой, бритой башкой заслоняя полнеба. Оно разглядывало ее в упор и задумчиво скребло небритый подбородок. Катю передернуло. Страшное криво усмехнулось и от этого стало еще страшнее…

…Рыжая сидела у его ног и глупо хлопала ресницами. От этого Андрею все никак не удавалось понять, какого же цвета у нее глаза. Зато все остальное он успел рассмотреть очень даже детально.

Собственно говоря, рассматривать-то было нечего. Видал он бюсты и попышнее, и поаппетитнее. Разве что веснушки. Грудь, усыпанная веснушками – это что-то новенькое.

– Что вам нужно?! – Рыжая наконец проморгалась и теперь буравила его гневным взглядом.

Андрей улыбнулся самой приветливой из своих улыбок. А она вся в веснушках! И грудь, и плечи, и лицо… А глаза у нее не зеленые, а светло-карие, тоже словно бы веснушчатые. И при ближайшем рассмотрении не так уж она и хороша. Не дурнушка, конечно, но и на роковую женщину не тянет. Садомазохистские примочки и веснушки! Какой-то мезальянс…

…Урод! Ну урод же! И ухмылка эта мерзкая, и шрам отвратительный! Подкрался, как вор… Что ему нужно и куда это он смотрит?.. Катя отследила взгляд и мысленно застонала. Но в полотенце заматывалась без суеты и спешки. Хорошо бы еще и не покраснеть.

– Замерзла? – участливо спросил бритоголовый.

Катя презрительно фыркнула. Не любила она людей, вот так, с ходу, переходящих на «ты».

– Что вам нужно? – Акцент на «вам» она сделала намеренно. Вдруг поймет.

– Мне? – Бритоголовый пожал плечами и присел перед Катей на корточки.

Ничего страшнее этой заросшей трехдневной щетиной морды, уродливого шрама и нагло прищуренных глаз она в жизни не видела. А видела она всяких. Странно, что на бычьей шее нет золотой цепи в палец толщиной. Такие, как этот, любят дешевые спецэффекты.

– Не возражаешь? – Бритоголовый плюхнулся на песок в полуметре от Кати, прямо на ее лифчик. Специально, небось.

Она возражала. Еще как возражала! Именно поэтому отодвинулась, придерживая на груди полотенце.

– Познакомимся. – Не вопрос, а утверждение. Как же отказать такому милому парню!

– Не хочу. – Катя с тоской посмотрела на завязку лифчика, выглядывающую из-под бедра бритоголового. Хоть бы сдвинулся, что ли…

…Да, не пришелся он ко двору! Это ж сколько нужно учиться, чтобы вот так человека осаживать – вежливо, одним только взглядом. Чувствуется профессионализм и богатый опыт. Жизненный и вообще… Ну конечно, она же клиентов сама выбирает, профессионалка хренова! Она же на курорте, отдыхает тут от своей мерзкой работенки. На курорте можно представить себя даже непорочной девой в белых одеждах, грудь прикрывать целомудренно, отшивать всяких там зарвавшихся хамов. И при этом загорать без лифчика. Была бы она честной шлюхой, не скрывала бы так цинично свою сучью суть, послала бы его прямым текстом, он бы и ушел. Слова бы поперек не сказал, но она смотрела на Андрея, словно он пустое место, и поправляла свое гребаное полотенце, как королевскую мантию. И Андрей разозлился.

– Ну, так как тебя зовут? – спросил требовательно.

Рыжая окинула его таким взглядом, что он удивился, как это море до сих пор не покрылось льдом. Могло запросто.

– Послушайте, я не хочу знакомиться с такими… – Она запнулась. – С кем бы то ни было не хочу. И с вами в том числе. Я достаточно ясно выражаюсь?

Куда уж яснее! Теперь можно уходить. Вот только уходить не хочется. А чего хочется, Андрей еще и сам до конца не понял. Она же совсем не в его вкусе. Веснушки и шлюхи – не его тема. Тогда что же он так завелся? Словно только что, вот прямо сейчас, выдержал бой со Стариком. Шрам зачесался так сильно, как не чесался уже давным-давно, и Андрей поскреб щеку.

С дурацкой привычкой тереть шрам при малейшем волнении он боролся уже больше десяти лет. Это что же, выходит, он волнуется?! Быть такого не может! После Леночки Колесниковой его не волновала ни одна женщина. Если, конечно, не принимать во внимание чистую физиологию, но физиологией тут и не пахло. Его организм никак не реагировал на рыжую. На нее реагировал мозг. И еще как реагировал! Болезненно, как на ноющий зуб…

Андрей снова почесал шрам, а потом увидел Сему, который неспешной походкой шел по бережку. Значит, сподобился оторваться от своей богини. Или, может, крем для загара закончился?..

…Громила, пострашнее бритоголового, медленно, но неуклонно приближался. Гора мышц, кривые ноги, длинные руки, квадратная башка. Вот повезло так повезло! До ближайших соседей кричать – не докричаться. Мало ей одного неандертальца, вот и второй поспешает. Катя на всякий случай покрепче вцепилась в полотенце.

– Сколько ты хочешь? – будничным тоном спросил бритоголовый.

– Простите? – Думать сейчас Катя могла только о том, что она одна, а этих… неандертальцев уже двое и до соседей не докричаться.

– Сколько ты хочешь за свои услуги? – Он разглядывал ее с брезгливым интересом и все время скреб шрам.

– За какие услуги?

Определенно, бритоголовому могли бы понадобиться ее услуги. У него явно есть кое-какие… отклонения. Но откуда ему знать?..

…Рыжая так старательно изображала удивление, что Андрею стало смешно.

– Я собираюсь переспать с тобой, – терпеливо объяснил он. – Нормальный секс, никаких извращений. Но если ты будешь очень стараться и мне понравится, то в следующий раз можем попробовать и твои специфические штучки.

Его злость казалась иррациональной, Андрей и сам не понимал, зачем ему все это. Рыжая его не возбуждала, наоборот, она его бесила. И секс с ней был ему совершенно не нужен. Но предложение уже сделано, осталось дождаться ответа. Если он не постоит за ценой, белые одежды спадут с нее вместе с пляжным полотенцем, обнажая насквозь продажную суть. В этом мире все покупается и все продается. Даже любовь. Даже безответная любовь… Он убедился в этом девять лет назад и хорошо усвоил урок…

…Смысл сказанного доходил до Кати медленно. Она даже дышать перестала, пытаясь уяснить, все ли правильно поняла. Ей предлагают деньги? За что? За то, что она согласится переспать с этим… неандертальцем? Ему пока даже не нужны ее специфические штучки, только нормальный секс. Вот как!

Неандерталец ждал, смотрел на Катю внимательно-сосредоточенным взглядом, и ей казалось, что в данный конкретный момент он видит перед собой не ее, а кого-то другого. И этого кого-то он ненавидит лютой ненавистью. Или презирает. Все-таки интересно, если она закричит, кто-нибудь придет на помощь?.. Катя потянулась, выгнула дугой затекшую спину, нашарила в сумке-холодильнике бутылку с замороженной минералкой, сделала жадный глоток.

– Предлагаю начать сразу с моих, как вы выразились, специфических штучек, – сказала ласково и подалась к неандертальцу…

…Лед тронулся, господа присяжные заседатели. Лед тронулся! Что и требовалось доказать! Взгляд скользнул по довольной физиономии приближающегося Семы и застыл на губах рыжей. А губы в общем-то очень ничего! Организм наконец взбодрился и начал подавать признаки жизни.

– Я подумаю, – пообещал Андрей и решил, что и в самом деле подумает, коль уж она сама предложила.

Он расслабился, поверил той, кому верить нельзя никогда и ни при каких обстоятельствах, и упустил момент, когда во вкрадчиво-тихом голосе зазвенела сталь, а на дне медово-рыжих глаз выкристаллизовался лед…

Что-то ледяное вылилось ему на плавки, жестоко и категорично гася огонь, разгоревшийся было в причинном месте, заставило взвыть от неожиданности и вскочить на ноги.

Рыжая бестия продолжала призывно улыбаться, постукивая коготками по пустому баллону, в котором еще совсем недавно плескалась замороженная минералка.

– Ну как? – спросила она. – Тебе понравились мои специфические штучки? Эта штучка, к примеру, называется «лед и пламя». Впечатляет, правда? А главное, для тебя совершенно бесплатно!..

…Безумство – злить вот такого! Но, совершая это безумство, Катя ничем не рисковала. К морю поблизости от них как раз выходила компания молодых ребят. Слишком много свидетелей, чтобы рисковать. Неандерталец, конечно, идиот, но ведь не сумасшедший!

Катя просчиталась. Неандерталец оказался достаточно сумасшедшим, чтобы сдернуть ее с места, сжать в тисках лап так, что не вдохнуть, не выдохнуть. Бутылка с минералкой с тихим всхлипом упала на песок, следом спланировало полотенце. А потом на затылок Кате легла тяжелая ладонь, медленно и неотвратимо впечатывая ее лицо в каменную твердь мужского торса.

– Мне не нравятся такие штучки. – Слова теперь доносились до нее словно через толстый слой ваты. И воздуха в легких оставалось все меньше и меньше. Катя дернулась, пытаясь вырваться из медвежьих объятий. – Скажи, что извиняешься, что больше так не будешь.

Он издевается? Как она скажет, если не может даже дышать! Катя снова дернулась и выразительно захрипела. Хватка ослабла, ровно настолько, чтобы дать ей возможность сделать глоток воздуха.

– Урод, пусти!

Пальцы соскользнули с затылка, легонько сдавили шею, и Катя почувствовала себя пойманной за загривок кошкой.

– Не хами, лучше извинись. – Больно больше не было, и пальцы сжимали шею осторожно, даже поглаживали, кажется.

Она должна извиниться? За что?! С какой стати?!

Катя вдруг отчетливо представила, как они выглядят со стороны. Как милующаяся парочка влюбленных – вот как! И ничего страшного, что ее держат за загривок. Такая вот у них любовь… специфическая. Никто не придет ей на помощь, и когда неандерталец свернет ей шею, тело ее бедное так и останется лежать среди дюн в непотребном виде, без лифчика. Злость пересилила страх, и Катя почти решилась на крайние меры.

– …Лихой! Ты что творишь?! – раздался совсем рядом зычный бас.

Она перестала вырываться, затаилась.

– Что это ты девушке голову откручиваешь? Поставь ее на место! Слышь, Лихой?! Разве можно так себя вести с дамой?

– С дамой нельзя, – согласился неандерталец, но Катю не отпустил, из чего она сделала вывод, что к славной когорте дам он ее не относит.

Она собрала остатки сил и гордости и впилась зубами в очень кстати подвернувшийся бицепс.

Неандерталец взвыл, разжал объятия, и потерявшая опору Катя шлепнулась задом на горячий песок.

– Бешеная! – прорычал мужик, потирая укушенную руку.

– Да что же это такое! – Перед Катей возникла озабоченная физиономия его дружка. Вот кто спас ее от удушения. Как мило!

– Нате вам, пожалуйста. – Взгляд ее спасителя был доброжелательным и лишь самую малость заинтригованным. В огромной лапище мужчина держал ее полотенце.

– Спасибо. – Катя торопливо прикрылась.

– Разрешите вам помочь? – Громила галантно поддержал ее под локоток и помог подняться. – Песок нынче горячий.

– Еще, чего доброго, ожог заработаешь. – Неандерталец разглядывал прокушенную руку. Куснула она его на славу, хоть какая-то отрада. А песок и в самом деле горячий…

Кате вдруг стало смешно, так смешно, что она расхохоталась. Лед и пламя! Ему, значит, лед, а ей, стало быть, пламя! Без специфических штучек не обошлось, к обоюдному удовольствию. Или скорее неудовольствию…

– Видишь, Сема, девица не в себе! – прокомментировал ее смех неандерталец.

– Я думаю, милая барышня просто в шоке от пережитых страданий, – заступился за нее громила, и Катя мысленно с ним согласилась. Барышня была в шоке, чего уж там!

– У нее, Сема, огромный жизненный опыт. Она не может быть в шоке от такой мелочи, как обожженная задница.

Самое страшное уже позади. Вот этот грозный с виду увалень не позволит обидеть женщину. И можно продолжить пикировку и даже совершенно безнаказанно сказать неандертальцу какую-нибудь гадость, даже расцарапать морду при большом желании. Вот только сил совсем не осталось. И на душе паршиво. Катя не стала ничего говорить, принялась молча собирать вещи. А пока собирала, успела услышать:

– Лихой, ты с ума сошел? За что ты ее так?

– Ни за что. Пойдем уже, мне еще в медпункт надо зайти, сделать прививку от бешенства.

Захотелось запустить бутылкой из-под минералки в бритый затылок – со всей дури, чтобы до сотрясения мозга, чтобы запомнил. Не запустила. Потому что без толку, такого ничем не прошибешь.

– Вы простите его, милая барышня! – смущенно пробубнил громила. – Вообще-то он смирный. Видно, на солнышке перегрелся.

Катя ничего не ответила, даже не обернулась…

В медпункт Андрей не пошел, задавил в себе тревожный порыв. Рыжая, при ее профессии, запросто могла болеть чем-нибудь этаким – венерическим. Она же его укусила! Вот где темперамент! Хотя при чем тут темперамент? Это профессиональное. Она же садомазохистка. Даже скорее садистка, чем мазохистка. Может, для нее нет большей радости, чем вырвать кусок плоти из тела несчастного мужика!

За ужином Андрей был мрачен и неразговорчив. Ел без удовольствия, украдкой бросал на рыжую хмурые взгляды. Рыжая, в отличие от него, ужинала с аппетитом, слушала болтовню блондинистой соседки, изредка кивала. На Андрея не смотрела. Зато смотрела соседка. И когда поймала Андреев взгляд, улыбнулась кокетливо и призывно, а потом что-то зашептала на ухо рыжей. Восхищалась, небось, его неземной красотой и мужественностью. А рыжая брезгливо поморщилась, сказала что-то, наверняка, какую-то гадость, потому что блондинка вдруг ахнула, прикрыла рот пухлой ладошкой и посмотрела на Андрея теперь уже с нескрываемой жалостью. Значит, точно гадость.

Андрей отложил вилку, встал из-за стола.

– Куда? – спросил Сема, не отрываясь от еды.

– Старику звонить. – Если уж портить настроение, то окончательно и бесповоротно.

Сема перестал жевать, посмотрел с сочувствием.

– Ни пуха ни пера, – сказал после драматичной паузы.

– К черту…

* * *

В отделении милиции Андрюхе не дали даже словом перемолвиться с Ленкой. Ее, переставшую наконец плакать, но все равно дико озирающуюся по сторонам, увела с собой какая-то тетка в милицейской форме. Все, что происходило потом, когда худенькая Ленкина фигурка растворилась в полумраке длиннющего коридора, Андрюха помнил смутно. Кажется, его осматривал врач. Потом какие-то люди в форме выдергивали его из блаженного забытья, задавали вопросы, на которые у него не было ответов.

Андрюхе вдруг стало все равно, какую статью дадут и на какой срок посадят. Он убил человека. Прямо на глазах у Ленки. Врач сказал, что у нее шок, и при этом смотрел на Андрюху с нескрываемым отвращением.

Он виноват. В том, что убил. В том, что из-за него Ленка должна мерзнуть в милицейском участке, дрожать и отвечать на вопросы незнакомых людей. Одно дело – он, хулиган, прогульщик, двоечник, а теперь еще и убийца. Он это заслужил. А зачем такое Ленке? Это единственное, что по-настоящему волновало Андрюху Лиховцева в ту злополучную ночь. Это единственное, что он запомнил.

Нет, был еще один эпизод. Короткая встреча, короткий разговор…

Высокий мужчина с каменным лицом стоял перед Андрюхой, засунув руки в карманы дорогого кашемирового пальто.

– Ты заплатишь за все, что сделал с моей дочерью, щенок. Я прослежу, чтобы тебя посадили надолго! – Голос мужчины вибрировал от гнева. – Как ты посмел? Ты – ублюдок, быдло! Как ты посмел втянуть мою дочь во всю эту мерзость?! Что ты с ней сделал?

Андрюха молчал. Смотрел на свои посиневшие от холода руки и молчал. Ему нечего было сказать. Ленкин отец во всем прав…

Андрюхе дали шесть лет. Шесть лет исправительно-трудовой колонии для несовершеннолетних преступников. Судья, старинный приятель Ильи Игнатьевича Колесникова, не церемонился с выродком, разбойником и убийцей Андреем Лиховцевым. Тем более что подсудимый полностью признал свою вину. Тем более что нет смягчающих обстоятельств и свидетелей. Имя Леночки Колесниковой в деле не фигурировало…

Андрюха провел в колонии уже два года. За это время он успел повзрослеть и состариться. Он даже привык к жизни за колючей проволокой и научился устраиваться с максимально возможным комфортом. Он был достаточно сильным и достаточно злым, чтобы отвоевать себе право на место под солнцем. Пусть даже это было неласковое тюремное солнце. Многие его ненавидели, некоторые боялись. Он никого не боялся и не утруждал себя ненавистью. Он ни с кем не сближался и всегда держался особняком. Никто не видел, чтобы он улыбался. Андрей Лиховцев «мотал срок» и считал годы, месяцы и дни, оставшиеся до освобождения, до встречи с Ленкой.

Он писал ей письма. Сначала каждый день, потом каждую неделю, потом каждый месяц. Не получал ответов, но с маниакальным упорством продолжал писать. Ленка, воспоминания о ней, письма к ней – это единственное, что у него осталось. Мать умерла вскоре после того, как Андрюха попал на зону, не выдержала побоев очередного сожителя. Андрей горевал, даже плакал глухой ночью, с головой накрывшись одеялом. Теперь у него осталась только Ленка. Она должна его понять. Она должна его простить. Она же его любит…

…Семен Виноградов был единственным человеком на зоне, с которым Андрюха разговаривал. Сема пал жертвой собственной доверчивости и чужого злого умысла. Его использовали вслепую, как тягловую силу. Сосед, оборотистый и не единожды судимый за воровство, однажды попросил Сему, который уже в юные годы отличался силой и габаритами, помочь перенести кое-какие вещи. Сосед был мировой мужик, он не однажды чинил постоянно ломающийся Семин мопед и давал деньги в долг Семиной мамке. Как же не помочь такому хорошему человеку! Он и помогал: перетаскивал в соседский гараж мотоциклы, телевизоры, видики и многое другое. Через три месяца соседа арестовали, а вместе с ним и Сему…

Его соседом по нарам оказался мрачный парень со шрамом в пол-лица, не удосужившийся даже кивнуть на робкое Семино «здрасьте». Сема не обиделся. К грубости он привык. И к обидным прозвищам типа Жиртрест тоже. А чего обижаться, если при росте в сто девяносто четыре сантиметра он весил без малого сто пятьдесят кило? Он страдал из-за лишнего веса с раннего детства. Страдал и всячески с ним боролся: сидел на диете, бегал по утрам. Ничего не помогало. Возможно, из-за недостаточной силы воли, возможно, из-за неправильного обмена веществ. Что-то он такое слышал про веществ…

Зона встретила Сему неласково – издевками и пинками. Ничего другого он и не ожидал. Пацаны на зоне не могли быть лучше пацанов, оставшихся на воле. Вот только на воле можно убежать, спрятаться от своих обидчиков, а в колонии прятаться было негде…

Целый месяц Сема безропотно сносил издевательства, робко улыбался в ответ на злые шутки и тем самым еще больше бесил своих мучителей. Днем он еще как-то держался, а ночью, когда все засыпали, ревел в подушку. Сосед по нарам в травле не участвовал, лишь с молчаливым неодобрением наблюдал за Семиными страданиями. И на том спасибо. В отряде шептались, что Лихой лют и страшен в гневе, что может убить просто за косой взгляд. Поэтому Сема старался не встречаться с соседом даже взглядом. Береженого бог бережет. И когда однажды ночью, когда он самозабвенно жалел себя и размазывал по лицу слезы, скрипнули пружины соседской кровати и послышались приближающиеся шаги, Сема едва не умер от страха.

– Долго еще ты собираешься сырость разводить? – послышался над самым ухом раздраженный шепот. – Эй ты, я тебя спрашиваю! – Одеяло слетело на пол, Сема прикрыл голову руками, приготовился…

– Вот дурак… Подвинься. – Скрипнули пружины. На сей раз его койки. Лихой присел рядом. – Давай поговорим.

Разговор получился недолгим. Говорил в основном Лихой, а Сема лишь согласно кивал в ответ. Сосед вернулся на свое место, а он, растерянный и озадаченный, пролежал с открытыми глазами до самого рассвета.

Утром для Семы началась совсем другая жизнь. Он даже представить не мог, что с ним, жирным и безвольным Семой Виноградовым, может такое случиться. Лихой одним лишь многозначительным взглядом да короткой фразой дал всем понять, что Сема теперь под его защитой, и любой, кто обидит его друга – друга! – наживет большие неприятности.

Связываться с Лихим не хотели и от Семы отстали. Но это было лишь начало. Лихой взялся за Сему всерьез. Разговоры по ночам, изматывающие занятия в тюремной качалке вечерами. Сема пахал, истекал потом, изнемогал от бессонницы и усталости, но чувствовал себя самым счастливым человеком на земле. Впервые у него появился настоящий друг, пусть жесткий, немногословный, иногда нетерпимый, но зато настоящий. Самого себя Лихой тоже не щадил. Сема не переставал удивляться, откуда у него это упорство и стремление стать лучше. Лихой и так казался ему совершенством.

– Зачем тебе это? – спрашивал Сема.

– Что – это? – хмурился Лихой. – У меня ничего нет. Это, – показывал он на свои тренированные мышцы, – ничто. Важно, что у тебя вот тут, в голове. Понимаешь?

Сема не понимал, но согласно кивал в ответ. И постепенно, незаметно для самого себя превратился в другого человека, избавился от жира и приобрел определенный рельеф. А потом как-то вдруг понял, что вместе с телом изменилась и его суть. Теперь он смотрел на мир совсем другими глазами. Теперь никто не смел его оскорблять. И не потому, что Лихой запретил, а потому, что Сема мог постоять за себя. Наверное, теперь он сам смог бы защитить Лихого от любой напасти. Ну, или от большинства напастей, тех, которые можно решить с помощью силы. Вот только Андрюха говорил, что решить силой можно далеко не все. Над этим Семе еще предстояло подумать…

…Не сказать, что три года, проведенные в колонии, пролетели как один миг, но все-таки они прошли. Андрюху никто не навещал, и он почти свыкся с мыслью, что там, на воле, никому нет до него дела. Поэтому, услышав, что к нему пришли, сначала удивился, а потом, враз покрывшись холодным потом от нежданной надежды, вдруг подумал, что это Ленка…

Это была не Ленка. В комнате для свиданий его ждали двое мужчин. Первый, невзрачный мужичок в очках и мышиного цвета костюме, сидя за столом, изучал какие-то бумаги. На застывшего на пороге Андрюху он посмотрел поверх стекол очков, указал на стоящий напротив стул:

– Присаживайтесь, молодой человек. Меня зовут Игорь Всеволодович Белявский. Я ваш адвокат.

Разговаривать про адвокатов на зоне любили. Рассказы об адвокатах были больше похожи на легенды, чем на правду. Андрюха не верил. И подходить к столу тоже не спешил. Он смотрел на мужчину у дальней стены, за спиной у адвоката. Высокий, худой, с волосами совершенно седыми, но все еще густыми. Он разглядывал Андрюху, но не спешил представляться.

– В вашем деле вскрылись новые обстоятельства, – сказал адвокат и раскрыл кожаную папку. – Сергей Алексеевич попросил меня поспособствовать пересмотрению дела и вашему досрочному освобождению.

До Андрюхи наконец стал доходить смысл сказанного, и в ногах вдруг появилась предательская слабость, такая, что пришлось все-таки присесть.

– Кто такой Сергей Алексеевич? – спросил он. Нужно было спросить о другом, об обстоятельствах, которые вскрылись, и о перспективах, которые готовы были открыться, но этот вопрос казался ему намного более важным.

Незнакомец у стены посмотрел на Андрея в упор. И от его взгляда у Андрюхи нестерпимо зачесался шрам.

– Это ведь вы?

Незнакомец не ответил и отвернулся. Словно не услышал, словно не было ему никакого дела до Андрюхи.

– Я как раз собирался вам сказать, молодой человек, – подал голос адвокат, – что Сергей Алексеевич Бердников является вашим родственником. Так сказать, вновь приобретенным. Он…

Родственник. Сергей Алексеевич? А он Андрей Сергеевич. Неужели это значит…

Андрюха не успел додумать, что это может значить.

– Вы мой отец? – спросил и сам испугался своей смелости, того, что сказанное может в самом деле оказаться правдой.

– Я не твой отец! – Лицо стоящего у стены мужчины исказила гримаса не то боли, не то отвращения. – Я не твой отец, – медленно повторил он. – Я твой… дед, – последние слова дались ему с явным трудом.

* * *

Этот мальчишка… Как же он был похож на Сережу! Те же волосы, те же глаза и скулы, даже взгляд такой же. Его внук.

Но думать о нем как о внуке нельзя. Нельзя забывать, что перед ним не наивный мальчишка, а преступник. Волчонок, узнавший вкус крови. Убийца. Если бы Сережа не погиб, все пошло бы по-другому. Но он погиб. И оставил после себя этого звереныша. Родная кровь, единственный наследник. С этим ничего не поделать, с этим придется смириться. А вот с остальным, с дурной наследственностью, нужно бороться жестоко и беспощадно. Иначе все впустую. Иначе незачем жить.

Сергей Алексеевич устало прикрыл глаза. Было время, когда он надеялся, что все еще пойдет хорошо. У него, молодого, успешного, обеспеченного, была семья: жена-красавица, маленький сын. А потом он чем-то прогневил Бога. Жена сгорела от рака за полгода. Не помогли ни его любовь, ни его деньги…

Он горевал, он не хотел жить, но ради десятилетнего сына взял себя в руки. Он пытался стать идеальным отцом. За предельно короткие сроки сделал невероятную карьеру в торгпредстве. И все ради Сережи, для того, чтобы у мальчика было все. Ради сына он отказался от повторного брака. Он мечтал, что Сережа вырастет, выучится, пойдет по его стопам, станет уважаемым человеком.

Сын вырос, стараниями Сергея Алексеевича поступил в МГИМО. Хороший мальчик из хорошей семьи – умный, перспективный. А потом все как-то внезапно разладилось, пошло кувырком. Сергей Алексеевич даже знал, с чего все началось – с долгожданного назначения в Париж. Уезжая, он думал, что Сережа уже взрослый, справится.

Сережа не справился. Связь оборвалась спустя год. Сын перестал отвечать на письма, не подходил к телефону. И Сергей Алексеевич бросил все, вернулся. К тому времени он уже знал правду. О правде рассказали оставшиеся в Москве знакомые. Его единственный сын, его гордость и надежда, отчислен за неуспеваемость и ведет аморальный образ жизни. Его единственный сын!

…Дверь Сергею Алексеевичу открыла незнакомая девица в безразмерном балахоне с длинными, давно не мытыми волосами.

– Вам кого? – Девица окинула его мутным взглядом, заложила за ухо сальную прядь.

Возможно, впервые в жизни он растерялся, не нашелся, что ответить. А потом из квартиры – его квартиры! – донеслись голоса и громкий смех. Властным движением Сергей Алексеевич отодвинул девицу в сторону. К тому, что его ждало, он был уже почти готов.

В лишенной мебели и от этого непривычно большой и гулкой гостиной было нечем дышать. Смрадный, сладковатый дух врывался в ноздри, вызывая дурноту. Они лежали и сидели прямо на голом полу. Девушки, точные копии той, что открыла ему дверь. Субтильные парни, омерзительные в этой своей субтильности. Сергей Алексеевич застыл на пороге, выискивая глазами сына.

– Папа?! – Один из парней попытался встать на ноги. Не сразу, но ему удалось. И даже приблизиться удалось, и стоять ровно, почти не шатаясь. – Здравствуй, папа. – Идиотская улыбка и плавающий взгляд. – А мы вот… отдыхаем. – От него пахло перегаром и давно немытым телом. – Ты бы это… предупредил, что собираешься приехать. Я бы тебя встретил.

Он говорил громко, даже визгливо. И остальные, которые уже не люди, решили, что им ничего не грозит. Загремела музыка, зазвенели стаканы, кто-то закурил, судя по запаху, марихуану. Его сын превратил квартиру в притон для этих вонючих и малахольных, опорочил честь и доброе имя отца, обманул ожидания. Черная волна ярости накрыла Сергея Алексеевича с головой, превратила едва ли не в безумца.

– Вон! Все пошли вон! Немедленно!

Сергей Алексеевич еще что-то кричал. Он метался по комнате, расшвыривая попадающихся под руку субтильных засранцев. А когда пришел в себя, в квартире больше никого не осталось. Почти никого. Протрезвевший сын и девица в балахоне испуганно жались к стене.

– Ты меня слышала?! – На девицу он посмотрел так, что та вздрогнула. – Пошла вон!

– Папа, это Лера. Она не может уйти, – сказал Сережа и посмотрел как-то странно, то ли с надеждой, то ли с вызовом.

– Плевать, пусть убирается. – Сергей Алексеевич настежь распахнул окно, впуская в комнату свежий воздух. Силы остались только на то, чтобы вот так стоять у окна и дышать полной грудью.

– Это невозможно, – голос сына неожиданно окреп.

– Почему? – Ему и в самом деле было интересно, почему.

– Лера моя жена. Будущая жена…

– Будущая жена… – Головная боль стальным обручем стиснула виски. Наверное, это было даже хорошо, меньше рисков сделать что-нибудь… необдуманное. И с Сережей, и с этой его… женой.

– Ей некуда идти, – сказал сын и обнял девицу за плечи. – Понимаешь, она не москвичка, приехала поступать в театральный и… не поступила.

А как же иначе! Если поступать, то только в театральный, а если выходить замуж, то только за москвича! Ушлая и хитрая, на все готовая, чтобы зацепиться за эту новую, недоступную жизнь. Пусть бы цеплялась – плевать. Но не за его единственного сына!

– Пошла вон, – сказал Сергей Алексеевич очень тихо, но как-то так, что этим двоим сразу стало понятно – он не шутит. – Чтобы через пять минут я тебя здесь не видел.

Пять минут – это слишком много. Он не выдержит. А впереди еще разговор с сыном, очень серьезный разговор.

Она не сдвинулась с места. Стояла, таращила по-коровьи большие глаза, всхлипывала, но уходить не собиралась.

– Папа, есть одно обстоятельство. – Сережа улыбнулся ему заискивающе, раньше он никогда так не улыбался. – Лера ждет ребенка. От меня.

Небеса не рухнули на землю. Ничего не изменилось и не дрогнуло в его враз окаменевшем сердце. Будет больно, но он должен решить все сейчас, раз и навсегда. Беременность какой-то провинциальной идиотки не являлась обстоятельством непреодолимой силы. Эта беременность не имела ни к нему, ни к его сыну никакого отношения. Какая-то абстрактная девица с абстрактной беременностью. Сергей Алексеевич выразительно посмотрел на часы.

– У тебя осталось четыре минуты, – сказал равнодушно.

Девица разрыдалась. Она плакала, некрасиво, по-бабьи подвывая, размазывая по отечному лицу слезы и остатки косметики.

– Папа, ты не можешь…

– Папа может все, – заверил он сына и потер виски. Головная боль усиливалась.

– Тогда я уйду вместе с Лерой.

Это был аргумент. В любое другое время, при других обстоятельствах он наверняка бы подействовал. Но время и обстоятельства изменились. Да и сам Сергей Алексеевич изменился за последние двадцать минут. Он слишком безоглядно любил своего сына, слишком многое ему позволял. В том, что случилось, есть и его вина. Наступило время принятия трудных решений.

– Уходи.

Сережа дернулся, как от удара, даже руку к щеке прижал. Вот такой по-детски беспомощный жест.

– Я ухожу, – повторил он, все еще надеясь, что его просто не поняли, не осмыслили этой по-настоящему серьезной потери.

– Ты вырос. Ты уже достаточно взрослый, чтобы принимать решения. Можешь уйти с этой своей… женой. – Слова давались с трудом, сопротивлялись, застревали в горле, но Сергей Алексеевич справился. – Теперь и проблемы ты будешь решать самостоятельно. А хочешь, оставайся, и я помогу тебе выбраться из этого болота. Решай!

– Я решил, – сказал Сережа. В голосе его не было уверенности, но иногда, чтобы принять неправильное решение, достаточно одной лишь гордости. – Пойдем, Лера.

Они собрались за считаные минуты. Рюкзак, дорожная сумка и гитара – вот и весь багаж. И Сергей Алексеевич не выдержал, дал слабину.

– Оставь адрес, – сказал на прощание.

Сын молча нацарапал что-то на обрывке старой газеты.

– Прощай, отец.

– Прощай.

Когда за его единственным ребенком захлопнулась дверь, Сергей Алексеевич аккуратно положил клочок газеты с адресом в нагрудный карман и поднял с пола уцелевшую после устроенного им погрома полупустую бутылку. Сердце разрывалось на части, голова грозила расколоться от боли. Алкоголь сделает только хуже. Он это прекрасно понимал, но все равно протер горлышко бутылки рукавом и вылил в себя остатки водки…

…Осень пришла внезапно, словно и не было зимы, весны, лета, словно кто-то вычеркнул целый год из его жизни и оставил только осень – сырую, промозглую, ветреную. Сергей Алексеевич снял руки с руля, нашарил в «бардачке» пачку сигарет, закурил. С того места, где он припарковал машину, хорошо просматривалась панельная пятиэтажка. Обычный серый дом, какими застроена большая часть этого захолустного городка. Некрасиво, неудобно, убого… Странно, что раньше он не замечал этого убожества. А теперь вот заметил. Может, потому, что в этой пятиэтажной хрущевке жил его сын?

Они не виделись почти год. Этого времени Сергею Алексеевичу хватило, чтобы все взвесить и принять решение. Сережа его единственный ребенок. И что бы тот не натворил, нельзя оставлять его без поддержки. Нельзя позволить своему сыну заживо сгнить в этом гиблом месте.

Разнорабочий, подумать только! Отказаться от блестящих перспектив, от карьеры дипломата, чтобы стать разнорабочим! И ради кого? Ради женщины, лаской заманившей в ловушку, обрезавшей крылья, лишившей мечты. Ради женщины и ее выродка, которого Сережа по какому-то чудовищному недоразумению считает своим сыном. Сергей Алексеевич отыскал глазами четвертый этаж. Вон она, их квартира. Серые, давно некрашенные оконные рамы, простенькие занавески, ползунки и распашонки, развешанные на балконе…

Он сделал последнюю затяжку, выбросил окурок в приоткрытое окно. Сын должен скоро вернуться со смены. Отец подождет его возле дома. Мысль, что можно выйти из машины, подняться на четвертый этаж и позвонить в дверь, он отмел сразу. Там, на четвертом этаже, женщина, отнявшая его единственного сына, и ребенок, зачатый бог весть от кого. Ему нечего там делать.

Было и еще кое-что. Где-то в самых потаенных уголках души притаилась мысль. Что, если ребенок окажется похожим на Сережу, настолько похожим, что не останется никаких сомнений? Как тогда быть?.. Он знал, как быть: не впускать в сердце эту пропахшую бедностью и безнадегой чужую жизнь. У Сережи еще все впереди: и карьера, и нормальная семья. А сам он еще понянчится с внуками. Потом, когда все уладит.

Он задумался так глубоко, что не сразу заметил сына. Сережа изменился. Не было больше избалованного мальчишки с длинными волосами и взглядом наркомана. Он как-то внезапно стал взрослым. Короткий ежик волос, заострившиеся черты лица, мозоли и черная меланхолия во взгляде. Меланхолия и вспыхнувшая вдруг надежда. Они проговорили несколько часов кряду, сидя в вонючем, пахнущем хлоркой и пролитым пивом баре. В тот раз Сергей Алексеевич уехал ни с чем. Он попытался смириться и почти преуспел в этом, когда через три месяца Сережа появился на пороге его квартиры с рюкзаком в руках…

– Папа, я больше не могу, – сказал он вместо приветствия. – Я хочу начать все сначала.

И они начали все сначала. О женщине и ребенке никто из них больше не заговаривал и, наверное, не вспоминал. Легко забыть то, что причиняет боль. Важно, что теперь у них все будет хорошо. Не может не быть.

Сережа восстановился в институте, закончил учебу, устроился на хорошую работу. Казалось бы, все хорошо, но Сергей Алексеевич знал – в сыне что-то необратимо сломалось, а черная меланхолия навсегда поселилась во взгляде. Новой семьей он обзаводиться не спешил, но и о старой не вспоминал.

В лихие девяностые Сергей Алексеевич ожидаемо воспользовался наработанными за долгие годы связями, удачно вложил накопленный капитал и ушел в бизнес. Скромная фирма, специализирующаяся на продаже оргтехники, заняла свою нишу на молодом российском рынке. Чутье и опыт не подвели, Сергей Алексеевич раньше многих понял, что будущее за компьютерными технологиями, и уже через десять лет его компания стала безусловным лидером в этой области. Открывающиеся горизонты завораживали, вот только человеку, ради которого создавалась эта огромная империя, как оказалось, ничего не нужно.

Сергей Алексеевич с головой ушел в дело всей своей жизни и упустил момент, когда его сын начал пить. Он почти смирился, что Сережа – человек «без хребта», но с пьянством и стремительной деградацией мириться не желал.

Не помогали ни ведущие мировые специалисты, ни дорогостоящие курсы реабилитации. Сережа уничтожал себя сознательно и целенаправленно, отказывался жить в ладу с миром и с самим собой. Наверное поэтому, когда Сергею Алексеевичу сообщили, что его сын в реанимации, ни один мускул не дрогнул на лице отца. Он каждый день ждал, что случится что-то непоправимое. Он так устал от этого ожидания, что сил на нормальные человеческие эмоции не осталось.

Сережа умер, не приходя в сознание. Врачи говорили что-то про острую печеночную недостаточность, про изношенное сердце, но Сергей Алексеевич ничего не слышал. Он прислушивался к звенящей пустоте внутри себя. Что в этой жизни он сделал неправильно? Какой проступок привел его к этой гулкой пустоте, в которой нет места ни горю, ни сожалению, ни боли?..

Сергей Алексеевич похоронил сына и вычеркнул его из памяти и из своего сердца. Во всяком случае, так казалось окружающим. Он работал до изнеможения и требовал стопроцентной отдачи от других. Он стал деспотом, жестоким и беспощадным. Существовать рядом с ним с каждым днем становилось все тяжелее. Если бы не огромные деньги, которые он платил самым преданным своим сотрудникам, очень скоро он остался бы совсем один.

Правды не знал никто. Одиночество – вот единственное, чего боялся Сергей Алексеевич Бердников. Одиночества и, может быть, еще пустоты, которая после смерти сына стала его неизменной спутницей. Он не хотел состариться и умереть в одиночестве и пустоте.

Мысль, что, возможно, не все потеряно, родилась не внезапно. Несколько долгих лет она робко бродила где-то на задворках сознания, пока наконец не оформилась окончательно.

Ведь есть мальчишка. Сергей Алексеевич почти заставил себя забыть об этом ребенке. А что, если он ошибся тогда, много лет лет назад? Что, если у него есть внук? Впервые пустота отступила, уступив место надежде. Через месяц на его рабочем столе лежала папка с досье на Андрея Сергеевича Лиховцева. С фотографии смотрел Сережа. И даже уродливый шрам, пересекавший его левую щеку, не мог скрыть поразительного сходства. В том, что этот хмурый, наголо бритый парнишка со шрамом и девчоночьими ресницами – его внук, не было никаких сомнений. Но вот досье… Его единственный родственник – уголовник. И не просто уголовник, а убийца…

У Сергея Алексеевича была возможность передумать, отказаться от своего решения. Никто не узнает и никто не осудит. В мальчике течет дурная кровь: мать – аферистка и алкоголичка, отец – бесхребетный человек. Что из такого выйдет? Сергей Алексеевич повертел в руках фотографию и снял телефонную трубку.

Его деньги, его влияние вкупе с профессионализмом одного из самых маститых адвокатов страны позволили добиться пересмотра дела. Всплыли факты, не учтенные следствием, появились свидетели, фамилии которых даже не упоминались в протоколах. У Сергея Алексеевича не осталось сомнений, что очень скоро мальчишка окажется на свободе. Вот тогда и начнется самое тяжелое…

Теперь же, заглянув в глаза сидящему напротив парню, он еще раз убедился, что борьба предстоит нелегкая: и с дурной кровью, и с характером, и со звериной сутью. Но самое главное – с собственным отвращением.

У них как-то сразу не заладилось. Возможно, из-за той, самой первой встречи, когда Сергей Алексеевич не смог скрыть брезгливость и разочарование. Наверное, мальчишка почувствовал это звериным своим чутьем и закрылся. Момент для сближения оказался безвозвратно упущен, но Сергей Алексеевич был этому даже рад. Может, отчаянный и свирепый волчонок – это все-таки лучше, чем ласковый, но бесхребетный щенок? Пусть так! Однажды он уже пытался действовать с помощью одних только пряников. Время показало, что это неправильный путь. Теперь он постарается не повторять своих ошибок. Пряники закончились…

* * *

– Как прошла беседа с родственником? – В баре гремела музыка, и Семе приходилось почти кричать, чтобы его услышали.

Андрей безнадежно махнул рукой, уселся напротив.

– Будешь? – Сема сунул ему в руку бутылку холодного пива. – Ну так что?

– Хоть бы что! – Пиво не имело вкуса. Во всяком случае, Андрею так показалось.

– Хотелось бы больше конкретики.

– Если больше конкретики, то я женюсь…

…Разговор со Стариком получился не из приятных. Дела обстояли даже хуже, чем Андрей предполагал, а уж он-то точно не был склонен к беспочвенному оптимизму. На его памяти Старик ни разу не отказывался от принятого решения. И от этого, безумного и почти неосуществимого – во всяком случае, еще пару дней назад Андрею так казалось, – тоже не откажется.

Старик решил, что Андрею пора остепениться. И лучшими в мире кандалами ему виделась семья. Чтобы жена и выводок детей! Не у него, а у Андрея. Семья, знаете ли, дисциплинирует, а дети спасают от глупостей и безумств. И вообще, время идет, Старик не молодеет и мечтает увидеть правнука, продолжателя рода. Можно подумать, Андрей – не продолжатель, а так, промежуточное звено.

Как водится, Андрей пожелание Старика проигнорировал. Тем более начиналось все если не слишком приятно, то уж точно безопасно. Старик взял за правило интересоваться его личной жизнью. Его поразительная осведомленность о вещах достаточно интимных, чтобы не обсуждать их за чашкой утреннего кофе, шокировала и бесила. На взгляд Андрея, личная жизнь существовала не для того, чтобы препарировать ее вот так – бесцеремонно. И женщины, с которыми он предпочитал проводить время, существовали исключительно для удовольствия, а не для того, чтобы в один не слишком прекрасный момент получить статус законной супруги и повиснуть неподъемной гирей на шее. К слову, все без исключения Андреевы подружки Старика не устраивали, не соответствовали его высоким требованиям. А те, что соответствовали, категорически не нравились самому Андрею. Вот такой у них случился конфликт интересов. И конфликт этот мог бы тлеть еще долгие годы, если бы Старику не вздумалось выставить ультиматум…

Андрею предоставлялся год на то, чтобы остепениться и найти себе достойную жену. Разумеется, претендентку тщательно проверят на предмет достойности и соответствия, но это уже частности, думать о которых Андрею ни к чему. Ему нужно думать исключительно о том, чтобы не ошибиться с выбором так, как некогда ошибся его отец.

Вот это было самым мерзким. С мертвым мужиком, которому по какой-то нелепой случайности довелось оказаться его отцом, Андрей не хотел иметь ничего общего, даже одинаковых ошибок. А Старик сказал, что года должно хватить, год – это и так очень щедро.

До конца отведенного Андрею срока оставалось чуть больше двух недель. Старик завел тот разговор первым.

– Наследник, – сказал он, не отрываясь от бумаг. – Мне нужен правнук. Не ублюдок, а законнорожденный ребенок.

Ублюдком был сам Андрей. Ублюдком, которому невероятно, просто сказочно повезло. Старик никогда не говорил об этом вслух, но слова не нужны, когда взгляд такой вот… выразительный.

– Думаете, я успею обзавестись потомством за две недели? – К Старику Андрей всегда обращался на «вы», даже когда готов был вцепиться тому в глотку.

– Не позднее чем через три недели ты должен представить мне свою будущую жену. На остальное я дам тебе еще два года.

Остальное – это, надо думать, наследник. Тот самый, законнорожденный. Бастарды Старику не годятся.

– А если я не захочу? – Этот вопрос нужно было задавать раньше, сейчас уже слишком поздно. – Если я до сих пор не нашел достойную женщину?

– Тогда тебе придется доверить этот выбор мне. – Старик не шутил, он и впрямь был готов все решить за Андрея. Подумаешь, какая малость – найти подходящую женщину! – А если ты станешь упрямиться, я тебя уничтожу, – добавил он будничным тоном и снова уткнулся в бумаги.

Уничтожит, можно не сомневаться! Перемелет в муку, разотрет в порошок. Не в физическом смысле – Старик законопослушный гражданин, – но у него достаточно рычагов давления, а Андрею есть что терять и за что бороться. И Старика ему не одолеть, по крайней мере сейчас. Сейчас силы неравны, и не получится ли так, что все, ради чего Андрей рвал жилы, пойдет псу под хвост? И годы учебы, когда приходилось сутками корпеть над книгами, заниматься с бесчисленными репетиторами, чтобы в максимально сжатые сроки наверстать упущенное в детстве. И каторжный труд во имя процветания компании, к которой он как-то вдруг привык и прикипел. Конечно, ни уже накопленный собственный капитал, ни диплом Сорбонны Старик у него не отнимет. Просто сделает так, что деньги нельзя будет пустить в дело, а специалист с дипломом Сорбонны окажется никому не нужным. Сил и влияния деда на это хватит. На обочине тоже есть жизнь, возможно, вполне благополучная, вот только Андрей так жить уже не сможет, потому что привык существовать в том же бешеном ритме, что и сам Старик. И Старик знает это не хуже его.

Но все-таки Андрей попытался. Хлопнул дверью, сбежал «на юга» в глупой детской надежде, что все как-нибудь само рассосется.

Не рассосалось…

– Мое условие ты знаешь. – Голос в трубке звучал ровно и буднично, словно со Стариком они расстались всего пару часов назад. – Твоя выходка дорого обходится компании. Не вынуждай меня принимать радикальные меры, о которых нам обоим потом придется пожалеть.

Старик о сделанном никогда не жалел, это Андрей знал наверняка. В его невидимой броне не имелось слабых мест. И слово он свое держал. Всегда, при любых обстоятельствах. Возможно, поэтому сделки с ним считались нерушимыми. В этом была его сила и, возможно, слабость. Андрей улыбнулся. Хорошо, что Старик не видит его улыбки, ему бы не понравилось.

– Я женюсь, – сказал он и потер шрам. – В Москву вернусь уже с женой.

Старик победил, сделка состоится. Вот только в условиях не упоминалось о том, какой должна быть его избранница. Или какой не должна быть…

– Ты нашел себе жену на курорте? – Голос в трубке остался прежним, в нем не было ни удивления, ни злости, ни радости.

– Я привез ее с собой. Считайте эту поездку нашим предсвадебным путешествием.

– Я ее знаю?

– Нет, вы ее не знаете. Она мне слишком дорога, чтобы я рискнул ее с вами знакомить.

– Придется познакомить.

– Познакомлю, когда вернемся.

– Андрей. – Старик очень редко называл его по имени, и сейчас это почти нежное обращение особенно настораживало. – Ты же не совершишь никакой глупости?

– Ни в коем случае, Сергей Алексеевич. Я собираюсь подчиниться вашей воле и исполнить свою часть сделки.

– Основным условием сделки является ребенок, – напомнил Старик. – Хорошенько подумай, готов ли ты завести ребенка от недостойной женщины?

– Она достойная женщина. Даже не сомневайтесь!

Родившийся план был исключительным по своей простоте и коварству. Андрей женится, и у него появится еще два года форы. За два года можно многое успеть, особенно если знать, к чему готовиться. А Старик получит невестку. Какую – это уже другой вопрос…

– В таком случае мне нужна информация. Я хочу знать, в чьи руки вверяю судьбу своего единственного внука.

– Вам нужно досье на мою невесту?

– Всего лишь ее паспортные данные, досье соберут специально обученные люди.

– Нет. – Говорить Старику «нет» было даже приятно. Может, оттого, что редко получалось.

– Да! И не надо со мной спорить.

Андрей спорить не стал. Вместо этого он отключил мобильный. Со Старика станется вычислить пансионат и явиться незваным гостем, чтобы продолжить прерванную беседу. Значит, времени остается не так уж и много, нужно спешить.

Первая и, пожалуй, самая сложная задача заключалась в том, чтобы уговорить рыжую бестию выйти за него замуж. Причем сделать это нужно в рекордно короткие сроки, чтобы к тому моменту, когда состоится следующий разговор со Стариком, Андрей уже был женат. А дальше пусть себе проверяет, выясняет пикантные подробности биографии новой родственницы. Конечно, скандала не избежать, но его, Андрея, можно будет обвинить разве что в излишней поспешности. Так ведь дело молодое! Воспылал он страстью неземной к девице огненногривой, да так, что ждать не смог ни дня. А то, что девица оказалась тварью продажной, кто ж знал?! Любовь слепа…

Вот примерно в таком ключе он и изложил свои планы Семе. Сема слушал молча, не перебивал, а потом сказал:

– Ты, Лихой, похоже, совсем страх потерял. Он тебе такой финт не простит.

– А какой с меня спрос? – Андрей сделал большой глоток пива. – Я же не свою, я его волю собираюсь исполнить.

– Только вот больно вольно ты эту волю трактуешь.

В ответ Андрей пожал плечами. Несколько минут они сидели молча, а потом Сема не выдержал, спросил:

– И как ты собираешься ее уговаривать?

– Кого?

– Ее, жену свою будущую. Какой ей смысл во всем этом участвовать? Может, она вообще замужем!

– При ее-то профессии? – Андрей удивленно приподнял брови. – Такие замуж выходят только после выхода на заслуженный отдых, а ей до пенсии еще далеко.

– Так с какого перепуга она за тебя замуж пойдет, если ей до пенсии еще далеко?

– Я ее заинтересую.

– Как мужчина?

– Как деловой партнер. Предложу ей деньги.

– Ты ей уже предлагал. Забыл?

– Тогда речь шла об услуге совсем иного рода, да и суммы несоразмеримы. Как думаешь, двадцати тысяч евро ей хватит?

– Я думаю, она не согласится.

– Значит, придется повысить ставки. И отключи свой мобильный, чтобы Старик тебя не доставал.

– Не переживай, он меня в Москве достанет. – Сема флегматично пожал могучими плечами, а потом, понизив голос, сказал: – Готовься, Лихой, на горизонте появилась твоя будущая супруга.

Она и в самом деле появилась на горизонте с той самой блондинкой, которая в столовой сначала кокетничала и хихикала, а потом смотрела на Андрея с жалостью. Интересно, с чего вдруг?

– Сема, будь другом, нейтрализуй подругу. – Андрей тоже перешел на шепот.

Сема скосил взгляд на блондинку и с сомнением покачал головой.

– В твоем же вкусе дамочка. Пригласи ее на танец, угости коктейлем. Ну не мне же тебя учить!

– У тебя, как я погляжу, хорошему не научишься, – проворчал Сема, вставая из-за стола. – Тебе здешний климат явно не на пользу.

* * *

Катя страдала. Сбывались ее самые худшие опасения. Марья назначила ее своей курортной подружкой, и избавиться от этой навязанной и слишком беспокойной дружбы так, чтобы не обидеть соседку, не получалось. Впрочем, как и остаться в одиночестве. Этим вечером в планах у Кати был заплыв, но улизнуть незамеченной не получилось. Марья перехватила ее уже в дверях номера и вместо пляжа потащила на танцпол, «себя показать, на других посмотреть». Ни смотреть, ни уж тем более показывать Кате не хотелось. Она бы, может, и отказалась, но вдруг вспомнила дневное происшествие. Опыт и здравый смысл нашептывали, что вечерами неандертальцы становятся особенно буйными и неуправляемыми, и встречаться с ними на пустынном пляже не стоит. А на танцполе много людей. Можно либо затеряться в толпе, либо позвать на помощь. Это уже смотря по обстоятельствам.

На танцполе было не только многолюдно, но еще и очень шумно, а очередь к барной стойке, казалось, вытянулась на километр. Кате не хотелось ни еды, ни напитков. Хотелось Марье, а вот идти пришлось Кате. Марья осталась сторожить захваченный столик. Свободных столиков на курорте не хватало так же остро, как и свободных мужиков. Марья очень из-за этого переживала.

Наверное, все-таки не очень, потому что, когда Катя, отстояв очередь, вернулась наконец к столику с бутылкой газировки и пирожными, Марья исчезла. Может, за время Катиного отсутствия у нее сменились приоритеты? Или, что вероятнее, нашелся-таки свободный мужчина. Катя мысленно пожелала соседке удачи, присела к столу и потянулась за пирожным. К черту диеты – живем один раз!

– Любишь сладкое? – Голос был до боли знаком, а его хозяин до боли неприятен. Все-таки стоило пойти на пляж. По вечерам неандертальцы, оказывается, предпочитают культурный отдых.

Оборачиваться она не стала, но руку от пирожного убрала. Есть расхотелось.

– Не возражаешь, я присяду? – Неандерталец уселся напротив, подпер кулаком щеку, по случаю культурного отдыха гладко выбритую.

– Возражаю.

– Поздно, я уже сел. – В красноватом свете настольной лампы его обезображенное шрамом лицо выглядело демонически: жесткие линии, глубокие тени, зловещая улыбка. Почему он не сделает пластику? У него же наверняка водятся деньги. Что ж он ходит страшный, как чудовище Франкенштейна?

– Так встань и уйди. Никогда не поздно попытаться стать человеком.

Конечно, он не ушел, сидел, рассматривал ее и так и этак, словно оценивал.

– Что тебе нужно? – Терпение закончилось, а вот бутылка с газировкой все еще была полной. Это, конечно, не давешняя ледяная минералка, но в случае чего сойдет.

– Хочу сделать тебе предложение, – сказал неандерталец и вместе со стулом придвинулся поближе.

– Я отказываюсь.

– Я ведь его еще не озвучил.

– Озвучил. На пляже. – Больше Катя его не боялась. Даже если бы встретила глухой ночью в темной подворотне. Отбоялась?

– Это другое. Более масштабное.

– Куда уж масштабнее! До сих пор от оказанной чести опомниться не в силах.

– Но выслушать меня ты можешь?

– Выслушать могу. Но не стану.

Она бы ушла, но неандерталец перехватил ее запястье, мягко, но настойчиво вернул на место.

– Хорошо, тогда сразу перейду к сути. Обстоятельства вынуждают меня жениться.

– Как-то это не слишком оптимистично звучит.

– Это звучит не слишком оптимистично, потому что я собираюсь жениться на тебе.

Катя даже вырываться перестала, так удивилась оказанной ей чести.

– Не переживай, это чисто деловое предложение. Ничего личного. – Неандерталец перешел на доверительный шепот, но руку ее так и не выпустил. – Брак у нас с тобой будет фиктивным, но взаимовыгодным.

– Каким? – переспросила Катя на всякий случай.

– Фиктивным и взаимовыгодным – повторил он и улыбнулся. Лучше бы не улыбался… – Мы с тобой расписываемся, обмениваемся поцелуями, кольцами, клятвами и чем там еще принято обмениваться? В итоге у меня – статус женатого мужчины, а у тебя – двадцать тысяч евро, которые ты получишь сразу после нашего возвращения в Москву. В качестве жены ты будешь нужна мне два года, а потом мы тихо-мирно разбежимся. И не спеши отказываться. Подумай сама, со своими дуриками ты, конечно, зарабатываешь неплохо. Ну, я так думаю, – сказал и подмигнул этак многозначительно, словно и в самом деле понимал, о чем говорит. Или понимал?.. – Но там же тебе приходится… работать, а тут чистая выгода без всяких усилий с твоей стороны. Абсолютно без всяких усилий: моральных и… физических. Если ты понимаешь, о чем я.

Она понимала. Не все до конца, но суть. Вот прямо сейчас ее пытались арендовать на два года. Как квартиру…

– Подумай, дорогуша. – Неандерталец продолжал улыбаться. – Мы ведь с тобой знаем, что ты не стоишь двадцати тысяч евро, но ситуация у меня…

По гладко выбритой морде Катя врезала со всей силы, от души. Аж рука заболела. А он не шелохнулся, даже глазом не моргнул. Да и зачем ему моргать при таком вот волчьем взгляде? Он смотрел на Катю очень внимательно и, кажется, беззлобно, а потом вдруг сказал:

– Ладно, прости. Не надо было так… категорично.

– Вообще не надо было. Никак.

Она встала. Он встал следом, обошел столик, крепко сжал локоть, шепнул на ухо:

– Подожди, мы не договорились.

– И не договоримся.

– Назови свою цену.

– Пошел к черту! – Катя дернулась, высвобождая руку из тисков его пальцев.

– Это ведь реальная возможность для тебя. – Неандерталец говорил спокойно, словно вел деловые переговоры, словно в его предложении не было ничего непристойного. – Или тебе нравится заниматься тем, чем ты занимаешься? Тебе нравится вся эта… мерзость? – Его глаза были совсем близко. Черный колодец зрачка на светло-голубом, почти белом фоне.

Что он знает о мерзости? Что он вообще понимает в ее жизни?!

– Они же все ненормальные. Они же твари. – Теперь в голосе его было удивление – чистое, детское какое-то. Он и в самом деле не мог понять, как она согласилась на такую работу.

А она согласилась. Отчасти потому, что не до конца понимала, что ее ждет, с чем придется сталкиваться почти каждый день, с какой грязью. Ей даже казалось интересно сначала, этакий научный интерес. Молодая была, глупая, считай – идиотка. А когда поняла, прочувствовала все на своей шкуре, окунулась во всю мерзость с головой, не то чтобы стало поздно, но появился смысл терпеть. Рано или поздно привыкаешь ко всему, броня нарастает быстро, чтобы там ни говорили. И она привыкла. Почти… Но, наверное, все же не до конца, потому что вот этот отдых, пусть неидеальный, сумбурный, наполненный ненужными знакомствами и ненужными людьми, был лучшим из того, что случалось в ее жизни за последние несколько лет. Отдых – отдушина. И она никому не позволит все испортить.

– Мне нравится, – отчеканила она. – Меня все устраивает. И отпусти меня сейчас же, потому что, если не отпустишь, я закричу.

Руку он не сразу, но все-таки убрал, а потом сказал каким-то другим, смертельно усталым голосом.

– Все равно подумай. Я не буду таким, как они, эти твои… ненормальные. Фиктивный брак, никаких обязательств.

Всего на мгновение, на какую-то долю секунды, Кате показалось, что она видит его таким, какой он есть на самом деле – без маски, без шрама и наглого прищура. У него была своя собственная клетка, возможно, просторнее и комфортабельнее, чем ее, но все равно – клетка. И он тоже искал из нее выход. Но все закончилось, мгновение не может длиться долго. Мужчина улыбнулся кривоватой ухмылкой и стал собой прежним. Или собой настоящим, Катя не поняла.

– Найди себе другую.

– Мне нужна ты.

– Почему я?

– Потому что.

Похоже, и в его клетке нашлось место парочке монстров, если он стал вот таким.

– Я пойду.

– Подожди, мы еще не договорили…

– …Надеюсь, мы вам не помешали?

Спасение снова явилось в лице того самого громилы. Он обнимал за талию раскрасневшуюся Марью. Вот, значит, куда она пропала. Отплясывала с этим… Думать о громиле плохо не получалось, Кате он нравился. Было в нем что-то человечное.

– Катя, ты не скучала? Я вот отлучилась. Потанцевать. Семочка прекрасно танцует! – Марья кокетливо обмахивалась совершенно ненужной поздним вечером соломенной шляпкой и не сводила восторженного взгляда с громилы, которого, оказывается, звали Семочка. – Вы же не знакомы, я вас сейчас…

– Мы знакомы, – не слишком любезно перебила ее Катя. – Добрый вечер, Семен.

– Здравствуйте, Катя. Как отдыхается? – Семочка приветливо улыбнулся, бросил внимательный взгляд на неандертальца. Знал о его планах?

– Спасибо, было неплохо, но я уже ухожу.

– И бросишь такого милого молодого человека в одиночестве? – Марья как-то совсем уж по-свойски подмигнула неандертальцу, протянула руку для приветствия. – Здравствуйте, я Марья.

– Очень приятно, Андрей. – Протянутую руку он пожал, а не поцеловал, и во взгляде Марьи промелькнула тень досады. Милый молодой человек оказался недостаточно милым и не слишком галантным.

– А давайте выпьем за знакомство! – предложила она и обхватила Семена за необъятный бицепс.

– Я, пожалуй, пойду. Слишком шумно, голова разболелась. – Катя виновато улыбнулась Семену. Марью ее решение уйти не должно было сильно опечалить, два кавалера всяко лучше, чем один. А неандерталец по имени Андрей вообще не смотрел в ее сторону. Похоже, после несостоявшейся сделки потерял к Кате всякий интерес. Вот и хорошо, что потерял.

* * *

Их общая с Марьей комната встретила Катю благословенной тишиной, шум с танцпола сюда не долетал. Часы показывали половину одиннадцатого, еще не поздно для разговора с Лизой. Лиза так рано спать никогда не ложится.

Вай-фай в пансионате был устойчивый, и Катя лишний раз порадовалась, что взяла с собой ноутбук. Теперь сестре и Дениске она могла звонить каждый день. И это было очень хорошо. Когда близкие на связи, меньше поводов для беспокойства.

Повод появился, когда Лиза не вышла на связь. Не могла она не выйти! Не в половине одиннадцатого вечера! Означать это могло только одно – Лиза с Дениской в больнице. Руки дрожали, когда Катя набирала сообщение, и потом тоже дрожали, когда ждала от сестры ответа. А когда получила, расплакалась. Лиза уговаривала не волноваться, обещала позвонить утром, потому что сейчас позвонить у нее никак не получится, и ночью, наверное, тоже не получится, а утром она очень постарается. И Катя прождала всю ночь. Вернувшаяся к двум часам Марья сунулась было с разговорами, но заглянула в глаза и оставила в покое.

Лиза позвонила в шесть утра. И Кате хватило одного взгляда, чтобы понять, что все плохо. Не плохо в штатном режиме, когда можно сделать так, чтобы стало чуть-чуть получше, а плохо почти непоправимо.

– Они сказали, что время на исходе, все хуже, чем казалось. – Лиза говорила быстро, словно боялась, что Катя не даст ей договорить или она сама не сможет сказать то, что нужно. – Катя, я спросила, сколько времени у нас осталось. Я спросила, сколько осталось моему ребенку! Понимаешь?.. Мы же с тобой уже почти справились, почти собрали, а они сказали, что этого мало. Всего мало, Катя! И времени мало! И денег! Ему нужна другая операция, сложнее и дороже… Что мне делать? – Лиза расплакалась. Она научилась плакать тихо, совсем беззвучно, чтобы не пугать слезами Дениску. Катя тоже так умела.

– Не плачь, – сказала она шепотом, – Лиза, не плачь.

– А из Мюнхенской клиники пришел ответ на запрос. Они готовы нас принять, после стабилизации Денискиного состояния. И операцию все еще готовы провести. Но цена, Катя… это уже совсем другая цена! Катя, что мне делать? Мы же все продали, все, что только можно было. А кредит мне не дадут…

– Лиза, не плачь, пожалуйста. Как он сейчас?

– Ночью было очень плохо, сейчас его стабилизировали. Что ты хочешь сделать, Катя? Даже если ты сейчас вернешься, это ничего не изменит. Я простить себе не могу, что тянула. Надо было раньше… Не стоило надеяться, нужно было готовиться к самому худшему… Но они ведь говорили, что время еще есть, а теперь оказывается, что времени почти нет, а мы не готовы, у нас нет таких денег. Катя, я позвонила его отцу. Подумала, столько времени прошло, ведь люди же меняются, правда? Он не стал со мной даже разговаривать, просто повесил трубку. – Лиза вытерла мокрое лицо, а потом сказала с какой-то отчаянной решимостью. – Мне пора, я только на несколько минут заскочила, за вещами и тебе позвонить.

– Я найду деньги, – сказала Катя. – Я знаю, где их можно взять. Есть один вариант.

– Какой вариант, Катя? – В глаза Лизы было страшно смотреть. И обещать страшно, и спугнуть появившуюся надежду тоже страшно, но и оставлять ее вот такую, измученную, раздавленную, напуганную, никак нельзя.

– Я тебе позвоню или отправлю сообщение. Сегодня. Думаю, уже через несколько часов. Который сейчас час, Лиза?

– Я не знаю, кажется, около шести.

– Значит, к обеду. Я позвоню тебе ближе к обеду. И не плачь, все будет хорошо.

Катя была младшей сестрой, но сейчас чувствовала себя старшей, и бремя ответственности неподъемным грузом легло на ее плечи, придавило к земле.

– Катя, ты же не сделаешь ничего плохого? – спросила Лиза, но стало совершенно ясно: если даже Катя решится ограбить банк, это не будет считаться плохим поступком. Может, когда-нибудь потом, когда Лизин единственный ребенок поправится, но не сейчас. Сейчас все средства хороши.

– Ничего плохого. В моей жизни появился кое-кто, Лиза. Я надеюсь, он сможет нам помочь.

Связь Катя отключила первой, чтобы не слышать вопросов, чтобы не врать сестре. Решение уже принято. То, что еще вчера казалось отвратительным, в свете нового дня представляется нормальным и совершенно правильным. Только бы он не передумал…

* * *

Край моря тонул в сизой туманной дымке, и спокойная гладь его казалась нежно-бирюзовой, чуть матовой. Андрей вышел на берег и рухнул на уже нагретый утренним солнцем песок. Пляж был практически пуст, если не принимать во внимание нескольких понурых рыбаков из местных и бродящих по берегу чаек. До того момента, как благословенный покой окажется осквернен толпой курортников, оставалось еще около часа. Есть время, чтобы побыть в одиночестве, подумать.

Ему было о чем подумать. Собственно, он думал ночь напролет, просчитывал варианты, прокручивал в голове вероятности – одну за другой. Вероятности не радовали. Будущее не сулило ничего хорошего. С Рыжей он просчитался. Девица, вопреки ожиданиям, не клюнула на деньги, кажется, она даже оскорбилась. Оказывается, у шлюх тоже есть гордость. Или может, он просто мало предложил?..

Море неспешно вылизывало песчаный берег и босые Андреевы пятки. Он закрыл глаза. Придется начинать все сначала. И тактику нужно сменить, попробовать как-то по-хорошему, что ли…

– …Я присяду? – послышался над ухом знакомый голос.

Утренний ветер прибил к его берегу не только клок водорослей и полудохлую медузу, но и куда более интересный трофей. Андрей перекатился на спину. В полуметре от него, подтянув ноги к подбородку, сидела Рыжая, и солнце путалось в ее распущенных волосах, рассыпало веснушки по щекам и носу. Она изменилась. Всего за одну ночь изменилась почти до неузнаваемости, растеряла и огненный шарм, и профессиональную самоуверенность. Что могло произойти ночью? Что-то точно произошло, иначе она бы не сидела сейчас рядом с ним на пустынном пляже, не разглядывала сквозь занавесь из волос.

– Мне нужно с тобой поговорить. – Нужно, вот только слова давались ей с явным трудом, не хотела она с ним говорить. Даже видеть не хотела. Только отчего-то не уходила, сидела, смотрела, рассеянно пересыпала с ладони на ладонь влажный песок.

Андрей молчал, помогать Рыжей он не желал. Сказать по правде, он уже вообще ничего не желал, идея с женитьбой чем дальше, тем больше казалась ему чистой воды авантюрой. Опасной авантюрой, если разобраться. Но и отступать Андрей тоже не собирался. Да и зачем отступать, когда вот он, неприятель, сам явился на переговоры. Белого флага не видать, но он точно есть, если не в реальности, то в воображении Рыжей. Белый флаг полощется на ветру, и та, что его принесла, готова сдаться на милость победителя. Предварительно поторговавшись, но это уже частности. Ведь готова же!

– Я согласна. – Не сказала – выдохнула, и воображаемый белый флаг потерял ветер и повис совсем уж беспомощно.

– С чем? – У Андрея получилось изобразить удивление и спрятать торжество. Под крылом Старика он научился куда более ловким трюкам.

Рыжая молчала, песок давно просыпался сквозь тонкие пальцы, и пальцы едва заметно подрагивали. Андрей ждал, держал паузу. Держать паузы он тоже научился у Старика.

– Я согласна стать твоей… женой. – Синяя жилка на бледной шее дернулась, напряглась, и сама Рыжая тоже напряглась, даже дышать перестала. – Фиктивной женой за тридцать тысяч евро.

Шрам зачесался и задергался, как от боли. Но это не была боль, это был триумф, сдобренный изрядной порцией горечи, но все равно триумф. Андрей не ошибся, все продается и все покупается. Нужно лишь определиться с ценой.

Море снова лизнуло пятки, то ли успокаивая, то ли подбадривая, а потом откатило на безопасное расстояние. С Рыжей море, как и сам Андрей, не хотело иметь дела. Но придется, по крайней мере ему. Он заплатит, не станет торговаться. Но и ей тоже придется платить. Раз уж цена озвучена, раз уже минувшая ночь что-то там в ней измерила, переплавила и перекроила.

– Ты уверена, что я все еще нуждаюсь в твоих услугах? – Он смотрел на нее снизу вверх, а казалось, что наоборот. Ей так уж точно.

Вопреки ожиданиям, она не покраснела, густо и мучительно, как краснеют все рыжие, лицо ее залила такая бледность, что даже веснушки стали почти не видны. Руки сжались в кулаки, и не от злости, а от бессилия. А потом она встала, как-то неловко, не изящно, помогая себе руками. Как старуха.

– Сядь. – Не получалось у него с триумфом. Не было в этой победе ничего красивого и благородного. Слишком уж незначительным вдруг оказался противник.

Рыжая послушно села, почти упала, уперлась в мокрый песок кулаками. А во взгляде ее, Андрей готов был в этом поклясться, промелькнула какая-то совершенно дикая, неправильная радость. И еще, кажется, надежда. Хотя надежда-то с чего?

– Я дам тебе тридцать тысяч, но у меня есть встречное условие. – Слова скрипели на зубах морским песком, и Андрей морщился. – Несколько условий.

Рыжая вытянулась по струнке, Андрей почти слышал, как вибрирует ее до предела напряженный позвоночник. И вот по этой вибрации как-то сразу понял: она согласится с любыми его требованиями, не станет даже торговаться. Деньги – это великая сила, особенно применительно к таким, как эта… Рыжая.

– Мы подпишем нотариально заверенный договор.

Облегченный вздох вместо ответа, и вибрация чуть ослабла. Рано расслабилась. Ох, рано…

– Ты оставишь свою… работу. – Песка на зубах стало больше, а шрам зачесался почти невыносимо.

– Мне нужны деньги…

– Я обеспечу тебя ежемесячным пособием. Голодать ты точно не будешь.

И снова вздох, не облегчения, но покорности – это условие принято. Осталось последнее.

– Наш брак не будет фиктивным. Я передумал. Ты станешь жить со мной, спать в моей постели, со мной спать. Если я захочу.

Что ее оскорбило больше: непристойность этого последнего условия или вероятность того, что правом своим он может и не воспользоваться? Или не оскорбило, а напугало?

Рыжая смотрела на Андрея так, что было ясно – еще чуть-чуть, и она уйдет, плюнет на него и на деньги, возможно, снова ударит, как тогда, на танцполе. И в битве со Стариком он проиграет теперь уже окончательно.

Не ударила и не ушла, разжала точно сведенные судорогой пальцы, снова принялась взвешивать на ладонях мокрый песок. Андрей не мешал, даже такой, как она, иногда нужно время, чтобы договориться с гордостью. Пусть договаривается, он подождет.

– Я согласна. – Сказала и отряхнула ладони, а в глаза посмотрела почти с вызовом. – Деньги мне нужны уже сегодня к обеду. Я напишу тебе номер счета. Это возможно?

– Договорились. – Андрей позволил себе улыбнуться и шрам все-таки почесал. – Сегодня – деньги, послезавтра – свадьба. Разумеется, все расходы я возьму на себя, так что не волнуйся. Детали обсудим сегодня вечером.

Он закрыл глаза, чтобы не видеть ее лица. Победа была с горьким полынным привкусом. Уверенности в принятом решении не ощущалось ни капли, но сделка заключена. Еще одна безумная сделка…

…Они чинно сидели на скамейке. Для предстоящего разговора в баре было слишком шумно. Даже сюда, в самый укромный уголок пансионатской территории, долетали звуки музыки и громкий смех. Его суженая нервно поводила острыми плечами, с запоздалой дерзостью вскидывала подбородок. Наверное, очухалась за день, выработала стратегию и тактику. Андрей тоже выработал.

За этот день он успел сделать очень многое. Начал с перевода денег, управился до обеда, как и обещал. И Рыжая, которая после утреннего разговора переквалифицировалась в Суженую, очень долго, очень придирчиво изучала квитанцию, а потом улыбнулась широко и радостно, словно не было в ее жизни большего счастья, чем вот этот клочок бумаги, словно не случилось утреннего унижения. А если оно и было, то уже давным-давно забылось, утратило актуальность.

– Спасибо, – сказала как-то не к месту. Какое уж тут спасибо, когда у них сделка и товарно-денежные отношения!

– На здоровье. – Улыбаться Андрей не стал, да и с чего бы ему улыбаться?

– Мне нужно… отойти. На несколько минут. – Суженая светилась – вся, от кончика конопатого носа до пяток. Это ж как нужно любить деньги!

– Можешь отойти до вечера, у меня еще масса дел.

Она не дослушала, сорвалась с места, припустила по дорожке, сначала быстрым шагом, а потом и вовсе бегом. Андрей не стал ее останавливать. У него и в самом деле было много дел. На эти дела ушел остаток дня, а вечером они с Суженой встретились на нейтральной территории, вот на этой уединенной скамейке.

– С нотариусом я договорился. – Скамейка была неуютной, как любая нейтральная территория. – Заедем к нему перед церемонией.

Суженая кивнула, носком сандалии принялась чертить на земле узоры – круги и спирали, спирали и круги. Деньги получены, и плевать ей теперь и на нотариуса, и на самого Андрея.

– Завтра мы с Семой едем в город за покупками. Какие будут пожелания?

И снова ответом ему стало равнодушное пожатие плеч, а спирали у ног множились, становились все красивее, все затейливее.

– Будем покупать подвенечное платье. Не желаешь поучаствовать?

Свадьба должна максимально походить на настоящую, быть задокументированной, запечатленной не только на бумагах, но и на всех возможных носителях. Старику понадобятся доказательства, и Андрей их предоставит. Подвенечное платье – одно из них, не такое значимое, как штамп в паспорте, но все же.

– Не хочу. – И ведь даже голову в его сторону не повернула, не зацепила ее перспектива предстоящего шопинга.

– Значит, я все куплю сам. – Злость накатила, но тут же отхлынула. – Какой у тебя размер? Сорок восьмой?

– Сорок четвертый, – процедила сквозь зубы. Все-таки ее проняло. Любая женщина, даже очень худенькая, болезненно реагирует на малейший намек на то, что у нее есть лишние килограммы. Так уж они устроены.

– Размер обуви?

– Тридцать седьмой.

– Размер белья?

– Белье у меня есть.

– А если оно мне не понравится?

– Если не понравится, можешь его не надевать.

Вот и зубки показались – остренькие, беленькие. И зубками этими Суженая без раздумий вцепится Андрею в горло, как только ей представится такая возможность. Не представится – он будет осторожен. Рядом со Стариком ведь как-то выживал, и с этой выживет. Возможно, даже получит удовольствие. Хоть какое-нибудь.

Перед тем как встать с нейтральной скамейки, Андрей стер нарисованные круги и спирали. Просто так, врагам назло.

* * *

Это был хороший день! Новообретенный жених, как и обещал, с самого утра укатил в город, прихватив с собой Сему и Марью, а Катя осталась наедине с самой собой и ноутбуком.

…Лиза снова плакала, теперь уже от счастья, как маленькая, размазывала по ввалившимся щекам слезы и говорила с такой отчаянной радостью, что сжималось сердце.

– …И они сказали, что все организационные вопросы возьмут на себя. Деньги я уже перевела… Катя, спасибо… И билеты новые уже заказаны, и место в клинике забронировано. Мы улетаем завтра… Катечка, ты не представляешь, как я тебе благодарна… – Лиза улыбалась какой-то вымученной, призрачной почти улыбкой и снова начинала рассказывать про мюнхенскую клинику, про то, что их там уже ждут и Дениске непременно помогут. Вот такое чудо! Она думала, что все, что не будет никакого чуда, а оно взяло и произошло. Благодаря Кате. Тут Лиза замирала, всматривалась в монитор ноутбука, беспомощно щурилась, а потом спрашивала, в сотый, наверное, раз: – Катечка, как же так? Ты же не рассказывала о нем ничего. Он хороший?

И Катя тоже в сотый раз врала, что Андрей Лиховцев очень хороший, до такой степени хороший, что она завтра выходит за него замуж. Да, завтра! Да, замуж! Потому что терпеть они не могут, такая вот у них любовь… У Андрюши, ее жениха, есть средства, он все организует. И деньги он подарил. Спросил, какой Кате хочется получить подарок, и подарил. И нет у Лизы никакого повода для беспокойства, и не должна она ей ничего. Она должна заботиться о Дениске, потому что у Кати – ну, так уж получилось! – любовь всей ее жизни и свадьба.

Катя врала и сама почти уже поверила в собственное вранье, так часто она его повторяла. И Лиза тоже поверила, не из-за равнодушия, а из-за душевной анестезии, которая с ней приключилась. Или потому, что хотела верить. Неважно. Важно, что все у них получилось, и будущее уже не такое страшное и беспросветное. Благодаря ей, Кате. И это вовсе никакая не жертва! Глупости какие! Это осознанный выбор, всего лишь сделка между двумя взрослыми людьми. Сделки совершаются каждый день. Как и бракосочетания.

К ночи явился новоиспеченный жених. Он вошел вслед за возбужденно щебечущей Марьей, молча кивнул Кате, сгрузил посреди комнаты многочисленные коробки и пакеты и, пожелав спокойной ночи, удалился. Марья, не переставая ахать, охать и восхищаться щедростью Андрюшеньки, принялась распаковывать покупки. Катя молча наблюдала за происходящим. Судя по размеру извлекаемых на свет божий платьев, блузок и шляпок, вся эта красота предназначалась исключительно Марье. Свадебного платья и прилагающихся к нему аксессуаров не обнаружилось. Ну, и ладно! На эту свадьбу она может прийти и в рваных джинсах.

Наконец Марья закончила свое увлекательное занятие, плюхнулась на кровать и мечтательно вздохнула:

– Эх, повезло тебе, Катюха, такого жениха себе отхватила! Мой Семочка, конечно, тоже ничего мужик, но попроще, попроще.

Всего за день Сема стал для Марьи «ее Семочкой». Чуден мир…

Их разбудил настойчивый стук в дверь. Кате, которой уснуть удалось только на рассвете, даже глаза открыть было тяжело. Тихо ругнувшись, она натянула на голову простыню и отвернулась к стене. Кому надо, тот пусть и открывает, а она никого не ждет. Тяжело скрипнули пружины соседней кровати, послышалось шлепанье босых ног – это Марья поспешала впустить нетерпеливого гостя.

– Здравствуйте, девочки! А что это вы еще спите в такой ответственный день? Давайте-ка, быстренько собирайтесь! У нас еще куча дел! – с порога пробасил Сема.

Катя, затаившаяся под простыней, выдохнула. Женишок сам не явился, прислал гонца.

– Катя! Андрей велел передать, что зайдет за вами через час. Катя?! Вы меня слышите? – В голосе Семы прибавилось настойчивости. – Она что, еще спит? – спросил он громким шепотом у Марьи.

– Разбужу, не переживай. И Андрюше передай, все будет в лучшем виде.

А женишок ее не промах, перетащил в свой стан всех сопричастных. Марья, похоже, еще вчера записалась в его верные адептки. И ведь слово сдержала, все сделала в лучшем виде. Сначала стащила с Кати простыню, а потом и саму Катю с кровати, предупредительно включила прохладный душ. Холодная вода хоть и взбодрила, но оптимизма не прибавила. Однако когда в дверь деликатно постучали, Катя была уже полностью готова. Волосы в хвост, полное отсутствие макияжа, футболка и шорты – чем не свадебный наряд, коль уж подвенечного платья нигде не видно! Зато Марья нарядилась и накрасилась за двоих и запросто могла сойти за невесту. На Катю она поглядывала с легким укором, но ее легкомысленное отношение к собственной свадьбе не комментировала.

– Дамы, нам пора! – Нареченный улыбнулся Марье, на Катю взглянул лишь мельком. И по взгляду этому было не понять, удовлетворило его увиденное или шокировало.

Впрочем, его вытертые джинсы и линялая футболка не вступали в диссонанс с одежками Кати, скорее даже гармонировали. Свадьба обещала быть вполне себе неформальной.

Возле огромного джипа неведомой Кате породы их уже поджидал Сема, облаченный в полосатые шорты и белую спортивную майку. И Катя не удержалась-таки от нервного смешка. Единственным прилично одетым человеком в их пестрой компании была Марья. На их фоне ее бирюзовое шелковое платье и шляпка в тон выглядели верхом элегантности. Невеста, как есть невеста…

Первым делом заехали к нотариусу. Бумаги Катя изучала внимательно, читала и перечитывала, требовала объяснений. Нотариус послушно объяснял, Марья скучала, Сема энергично обмахивался газетой, жених скрипел зубами, но молчал. Заговорил он, только оказавшись на улице. Да и то не с Катей, а с Семой.

– Звонил? – спросил, усаживаясь за руль своего железного монстра.

– Звонил, уже ждут. Говорят, мы опаздываем. – В голосе Семы не было упрека, скорее уж констатация факта.

– Ясное дело – опаздываем. – Лиховцев, которого даже в шутку, даже мысленно не получалось называть женихом, бросил на Катю мрачный взгляд. – Кто ж думал, что моя невеста так любит читать!

Она молча отвернулась к окну. Спросил бы ее сейчас кто-нибудь, что было в тех бумагах, она бы и не вспомнила. Но чужое раздражение вызывало в душе маленькое и мстительное удовлетворение. Ей бы еще церемонию бракосочетания пережить, а там она уж как-нибудь, потихонечку… Вот только привезли ее не в загс, а в салон красоты, в тот самый, где их уже ждали.

Породистая, статная дама неопределенного возраста раскрыла им свои объятия. Не всем сразу, а Лиховцеву. Ну точно мать родная.

– Добрый день, Виолетта! – Лиховцев припал к унизанной перстнями руке в галантном поцелуе, и дама Виолетта зарделась, аки маков цвет. – Простите за опоздание. Форс-мажор…

– И немудрено в такой-то день. – Виолетта огляделась, взгляд ее ни на секунду не задержался на Кате, а тонко выщипанные брови удивленно поползли вверх. – Ну а когда же прибудет невеста?! – спросила она, сфокусировавшись исключительно на Лиховцеве.

– Уже! – Он крепко сжал локоть Кати, подтолкнул вперед. – Теперь вы понимаете, что я имел в виду, когда говорил о некоторой эксцентричности моей избранницы? Можно придать ей хоть капельку вашей элегантности и утонченности?

Виолетта по провинциальным меркам была хороша и вполне себе элегантна. Отчего же Кате так захотелось ткнуть Лиховцева локтем в бок? И ведь у нее почти получилось. В самый последний момент он, наверное, заподозрил неладное, разжал пальцы и отступил, оставляя Катю наедине с иконой стиля Виолеттой.

– Пожалуй, нам предстоит серьезная работа, – изрекла икона стиля после минутного раздумья. За эту минуту Катя успела почувствовать себя полным ничтожеством, посмевшим осквернить своим непотребным видом такой прекрасный день. – С веснушками точно придется повозиться. Милочка, как вы допустили такое безобразие? Есть же специальные средства…

– Веснушки оставьте, – перебил ее Лиховцев и тут же покаянно добавил: – А вот все остальное на ваше усмотрение.

Они говорили о Кате так, словно ее и рядом-то не было. Или, что еще хуже, так, словно она – неразумное, капризное дитя. Тщательно взлелеянная Катей апатия уступила место холодной ярости. И неизвестно, чем бы все закончилось, но в этот самый момент Виолетта развернулась к скрытой за тяжелыми бархатными портьерами двери и неожиданно могучим басом гаркнула:

– Марио! Мальчик мой, для тебя есть работа!

Портьеры всколыхнулись, дверь стремительно распахнулась, являя миру Марио…

Марио был едва ли не более изыскан и элегантен, чем его патронесса. Чернявый, кудрявый или завитой – такой вариант Катя не стала бы исключать, – Марио огладил обтянутые узкими брючками бедра, расправил обтянутые розовой сорочкой щуплые плечи, сверкнул белоснежными зубами и кокетливо улыбнулся… Лиховцеву, который, судя по враз окаменевшему лицу, оказался тем еще гомофобом.

– Здрасьте! – Марио продолжал улыбаться и кокетничать. Хуже того, он приближался. – Чего желаем, красавчик?

– Марио, душа моя. – Виолетта успокаивающе коснулась руки Лиховцева, тот поморщился, но на месте устоял, и белоснежные зубы неосторожного Марио остались на прежнем месте. – Этот молодой человек желает, чтобы ты привел в надлежащий вид его невесту.

При слове «невеста» страстный блеск в глазах Марио поугас.

– Это которую? – уточнил он, не скрывая разочарования.

– Это меня, дружочек! – Катя широко улыбнулась. – Как думаешь, меня можно привести в надлежащий вид?

Марио окинул ее профессиональным взглядом, который был не таким тяжеловесным, как у Виолетты, но тоже достаточно цепким, а потом вынес вердикт:

– Легко! Вот только веснушки…

– Веснушки не трожь, – рявкнул Лиховцев, и Марио нервно встряхнул смоляными кудрями, а Виолетта воздела очи к потолку.

– Ну, не трожь так не трожь… – Марио пришел в себя быстро, в примирительном жесте вскинул вверх руки, на смуглых запястьях мелодично звякнули браслеты. – А остальное? Волосы там, личико можно?..

– Волосы и личико можно. Только аккуратно. А я, пожалуй, пойду. – Лиховцев попятился к двери. – Дамы, у вас три часа времени. Успеете?

– Успеем, красавчик! Даже не переживай! – ответил Марио за всех дам разом и помахал Лиховцеву рукой.

Лиховцев замер, а потом щека его странно дернулась. Катя подозревала, что от тяжких телесных повреждений Марио отделяло всего несколько секунд. Спасителем и заступником выступил Сема. Он заступил Лиховцеву дорогу, для пущей надежности ухватил друга за руку и потащил к выходу.

– Нервный какой, – хмыкнул бесстрашный Марио и, еще раз окинув Катю профессиональным, с прищуром, взглядом, велел: – Пойдем, подруга, попробуем тебя отфотошопить!

Начали с волос.

– Цвет никуда не годится. – Марио потрогал ее за прядь с таким выражением лица, словно дергал за хвост дохлую кошку.

– Нормальный цвет, всю жизнь с ним прожила и ничего – не жаловалась.

– Ты похожа на лису в сезон линьки. Такая же невразумительная шкура. – Марио принялся разводить краску. – Станет намного лучше, обещаю. Просто доверься профессионалу.

И Катя доверилась. Хуже, чем есть, все равно не будет. Из жизни придется вычеркнуть два года, так какая разница, в каком цвете она проживет это время! Она сидела с закрытыми глазами, доверившись, подчинившись, почти расслабившись. Ни о чем не думала, ничего не боялась. Заставляла себя не бояться.

– …А в постели он, наверное, хорош? – вдруг спросил Марио.

– Кто? – Катя приоткрыла один глаз.

– Да самец этот со шрамом, муженек твой будущий. – Лицо Марио выражало крайнюю степень заинтересованности. Вот ужас-то…

– Не знаю. – Катя пожала плечами.

– То есть как это? В наш-то прогрессивный и разнузданный век! Тебе религия не позволяет до свадьбы того?.. – Марио помолчал, а потом спросил шепотом: – Или что похуже?

Она не знала, что там может быть похуже, но чтобы закрыть тему, на всякий случай кивнула.

– Вот беда-то какая! Катастрофа! – В черных глазах Марио плескалась прямо-таки вселенская тоска. – А ведь с виду такой мужик! Прямо глыба, а не мужик.

Глыба! Как есть глыба. Тут Катя была полностью согласна.

– А чего ж ты тогда за него замуж прешься, если у него того… не того? – Смуглые щеки Марио залил румянец не то смущения, не то жгучего любопытства. Катя склонялась ко второму. Вот, значит, о какой он катастрофе.

– Из-за денег. – Зачем врать незнакомому человеку? Замуж она прется из-за денег. И было бы просто замечательно, если бы у ее будущего мужа оказалось бы «не того», спокойнее как-то.

– Вот все вы, бабы, такие. – В голосе Марио явно слышалось осуждение.

– Какие?

– Корыстные. А он ведь тебя, наверное, любит.

– Да не особо.

– А что ж вы с ним тогда?..

Хотела бы Катя знать. Ведь очевидно же, что Лиховцеву она неприятна, если и вовсе не противна. А он все равно собирается на ней жениться. Еще и денег дал…

– У нас с ним сложные отношения.

И ведь не соврала, отношения – сложнее не придумаешь.

– Сложные – это еще не безнадежные. Если будете стараться, может, что-нибудь еще и получится.

Кто бы мог подумать, что под нелепой розовой рубашкой прячется душа философа, если не романтика! Вот только вряд ли у них с Лиховцевым что-то получится.

Больше щекотливых тем не касались, болтали о девичьем. Вернее, болтал Марио, а Катя большей частью молчала, думала о своем. Очнулась она, лишь когда Марио сказал:

– Ну все! Теперь перед такой красотой ни один импотент не устоит! – И кресло повернул к зеркалу так, чтобы Катя смогла, наконец, увидеть свое отражение.

Получилось и в самом деле хорошо. Волосы после окрашивания приобрели теплый медовый оттенок и были собраны в высокую античную прическу, уложенную с тщательно продуманной небрежностью: завитые локоны мягко спадали на плечи, щекотали открытую шею. И ненавистные веснушки, которые отчего-то приглянулись Лиховцеву, с новым цветом волос не контрастировали, а гармонировали. И глаза горели. И губы алели. Вот такой удивительный фотошоп.

– И как тебе? – Марио отошел в сторонку полюбоваться плодами трудов.

– Спасибо, очень красиво.

– Очень красиво, и все? Я ожидал как минимум признания моей гениальности.

– Марио, ты гениален.

Он и в самом деле был талантлив, этот не в меру болтливый и не слишком тактичный парнишка. В Москве он бы точно не пропал, заткнул бы за пояс многих тамошних мастеров.

– И с платьем эта вся красота будет хорошо сочетаться.

– У меня и платье есть?

– А ты под венец в шортах собралась? – Марио негодующе покачал головой, а потом сказал: – Есть у тебя платье. Не Кристиан Диор, конечно, но тоже очень даже ничего. У твоего будущего неплохой вкус. Все, подъем! Пойдем наряжаться!

Платье совсем не походило на подвенечное. Не было никаких пышных юбок, рюшечек-оборочек, пены кружев и фаты. Жемчужно-серое, на вид атласно-гладкое, расшитое шелком, на тонких серебряных бретельках, длинное, струящееся, дерзкое. Да, пожалуй, дерзкое. Из-за декольте, слишком уж открытого, на грани фола.

– Это мое? – Катя потрогала платье, которое на миг показалось ей сброшенной змеиной кожей.

– Он сказал, тебе подойдет. И знаешь, вынужден с ним согласиться – подойдет. А вот тут туфли. – Марио протянул Кате открытую коробку с таким видом, словно в коробке лежали не туфли, а как минимум бриллиантовые подвески. – Настоящий шик.

Туфли и в самом деле оказались чудо как хороши: серебристые, изящные, на высоченной шпильке… Не с ее спиной носить такие каблуки. И тут же, словно почуяв недоброе, протестующе заныла поясница.

– Наряжайся! – велел Марио. – Времени у нас в обрез.

Лиховцев не ошибся ни с чем: ни с размером платья, ни с размером обуви, но вот легче от этого не становилось. Платье по-прежнему казалось сброшенной змеиной кожей, а каблуки по прежнему были слишком высоки. Еще пару часов – и изящные туфельки превратятся в испанский сапог.

– Класс! – заключил Марио, придирчиво оглядев ее от макушки до носков.

– С декольте нужно что-то делать.

– С декольте не нужно ничего делать, его требуется чем-нибудь подчеркнуть. Бриллиантовое колье пришлось бы весьма кстати, но бриллиантовое колье этот твой… будущий, кажется, зажилил. Зато оставил вот это.

Из еще одной коробки с ловкостью фокусника Марио извлек что-то искристо-дымчатое, газово-невесомое, набросил на голые Катеринины плечи. Получилось очень красиво. Тончайшей работы палантин примирил Катю и с вызывающим декольте, и с предстоящей свадьбой. Почти примирил…

– Знаешь, а в этом что-то есть, – сказал за ее спиной Марио. – Тут и брюлики не нужны. Этакая лунная невеста получилась…

* * *

Идти за невестой не хотелось. Совсем! А хотелось ударить по газам и свалить куда подальше.

– Сема, может, ты сходишь? – Андрей с неприязнью посмотрел на букет белых роз, которые битый час выбирала для него Марья.

– За твоей невестой? – Сема нервно теребил узел галстука. – Тебя, знаешь ли, силой жениться никто не заставляет. – Сказал и осекся, засопел смущенно, а потом добавил: – Иди уже, роспись через час.

– Цветы брать не буду! – Андрей смахнул с лацкана пиджака несуществующую пылинку, выбрался из машины.

– Не бери, – разрешил Сема.

Его уже ждали. Виолетта в нетерпении расхаживала по холлу, поглядывала на изящные наручные часики.

– А вот и наш жених! – воскликнула, пожалуй, излишне радостно и излишне громко, наверняка давая понять остальным, что дорогой гость изволил прибыть. В то же мгновение в холле материализовалось давешнее недоразумение в розовой распашонке. Недоразумение крепко держало за руку эффектную девицу модельной внешности и почти модельного роста. Только лишь по платью, которое Андрей собственнолично выбирал, он признал в девице свою суженую.

Суженая была хороша. Чертовски, дьявольски хороша! Теперь он понимал Жертву и всех тех мужиков, которые были до него. Понимал и ненавидел. Суженую он тоже ненавидел. Эта ненависть, со сладким земляничным привкусом, была иррациональной и совершенно лишней, но справиться с ней удалось далеко не сразу.

– Ну как? – поинтересовалось недоразумение.

– Сойдет.

Суженая хмыкнула и улыбнулась так, как никогда раньше не улыбалась: то ли снисходительно, то ли и вовсе с жалостью. Хорошо хоть промолчала.

– Какая прекрасная пара! – Виолетта восторженно хлопнула в ладоши. – Просто шикарная! – Она вдруг замолчала и поморщилась, словно проглотила что-то невыносимо мерзкое, а потом подмигнула Андрею и гаркнула командирским басом: – Горько!

И невесть откуда взявшиеся субтильные загорелые девицы в таких же розовых распашонках, как у недоразумения, тоже захлопали в ладоши и закричали – горько! Молчало лишь недоразумение. А суженая так и вовсе попятилась, напуганная вырисовавшейся перспективой.

– Ну что же вы, Андрюшенька! – шепнула Виолетта. – Ну поцелуйте же невесту!

Невеста целоваться не желала, по глазам было видно. Но ведь нужно же как-то привыкать к семейной жизни. Почему бы не начать привыкать прямо сейчас?

Под тончайшей кисеей палантина она вся была ледяная: и взгляд, и губы, и подернутые инеем ресницы, и даже острые коготки, впившиеся Андрею в бицепс, казались холодными, как льдинки. Захотелось растопить лед. Или, если не выйдет, хотя бы проломить тонкую ледяную корку, их разделяющую. Проломить, даже если кому-то будет больно…

Ее дыхание вырывалось из заиндевелых губ сизыми облачками и тут же оседало хрустальной карамелью на Андреевой коже. Еще немного – и он сам превратится в хрустальную статую.

Не дождется!

У него хватит и силы, и жара, чтобы растопить этот невесть откуда взявшийся лед. В конце концов, он мужик. Он хозяин жизни и хозяин этой… женщины. Уже почти хозяин. И они заключили сделку, которую он не позволит нарушить.

Иней на серебристых ресницах растаял, превратился в слезы. Ее слезы были такими же горькими, как и этот вымученный поцелуй. Андрей стер слезинку пальцем, а может, и не слезинку вовсе, а растаявшую льдинку. Суженая больше не сопротивлялась, и ногти ее не полосовали Андреев бицепс. Она смотрела ему в глаза очень прямо, очень внимательно. В ее взгляде не читалось ни отвращения, ни покорности, а что было, он не успел разобрать. Или скорее не захотел…

– Пойдем, дорогуша, нам уже пора.

Получилось, наверное, слишком резко. Особенно на фоне их недавнего поцелуя. Интересно, со стороны-то хоть все нормально выглядело? Чинно-мирно? Может, даже страстно? Не осталось на новом пиджаке дыр от ее ледяных коготков?

Виолетта улыбалась умиленно, девчонки в распашонках хихикали и перешептывались, и только недоразумение по имени Марио, кажется, что-то заподозрило. Недоразумение смотрело на Андрея многозначительно и так же многозначительно шевелило бровями, а когда он, распрощавшись с Виолеттой, направился к выходу, и вовсе дернуло за рукав и потянуло за портьеры.

– Тебе чего? – Андрей дернул плечом, стряхивая наманикюренную – мерзость какая! – ладошку недоразумения.

– Я вот тут за вами наблюдал. – Недоразумение не смутилось и даже не испугалось. – Ну, за тем, как ты ее…

– Поцеловал.

– Да, поцеловал. Тебе ведь понравилось.

– Что?..

Удивление Андрея было столь велико, что вместо того, чтобы отправить недоразумение в нокаут, он вступил с ним в этот бессмысленный диалог.

– Тебе понравилось ее целовать. Я же видел. Слушай, я понимаю, что у вас там все непросто, и у тебя… проблемы. Но вам нужно дать себе шанс… Ну, попробовать по-человечески, с душой. И знаешь, есть ведь разные таблетки. Выпил одну – и на пару часов жеребец! Ты ж молодой, у тебя сердце крепкое. Это ж только старикам виагру пить опасно…

– Что ты несешь, убогий?..

Шея у недоразумения по имени Марио была тонкой и хлипкой. Андрей сжимал ее двумя пальцами, не слишком сильно сжимал, но недоразумение все равно захрипело и задергалось.

– Она сказала, что все сложно…

– У меня?

– У вас обоих… А я просто хотел помочь… по-товарищески…

Пальцы захотелось сжать до максимума, но вместо этого Андрей их разжал, позволил недоразумению сползти по стеночке на пол, испуганно прикрыть кучерявое темечко наманикюренными ладошками. Бить такое – все равно что бить женщину. Хотя одну конкретную женщину ему хотелось не просто побить, а прибить…

Она стояла на крыльце салона и, несмотря на жару, куталась в палантин. Или как там у них эти штуки правильно называются?

– Пойдем-ка, дорогуша, поболтаем.

Из салона джипа им уже семафорила букетом цветов Марья, но Андрей увлек Суженую не к стоянке, а за угол особняка. Он шел быстро, обхватив упирающуюся Суженую за талию, чтобы Катерина ненароком до срока не переломала свои роскошные длинные ноги – берег будущую супругу. И к стене особняка прижал почти бережно, чтобы не ударилась, не поцарапалась, не испортила прическу.

– Значит, у меня проблемы? – спросил ласково. – Такие проблемы, что моей бедной лживой невесте ни житья из-за них, ни плотских радостей?

Она молчала. Не пыталась ни оправдываться, ни извиняться. Вот только в глаза не смотрела.

– И подружке своей ты то же самое наплела? – Догадка сначала осенила, а потом опалила яростью. – То-то она на меня так смотрит… с жалостью.

Андрей помолчал, сделал вдох-выдох, а потом спросил уже совсем нормальным своим голосом:

– Вот скажи, что я сделал не так? Ты же получила свои деньги? Зачем же вот так… по-сучьи? И в глаза мне смотри!

Она не желала, но он заставил. Только бы синяков на подбородке не осталось. Не надо сжимать пальцы слишком сильно – только чтобы зафиксировать, заглянуть в глаза. В душу ее змеиную заглянуть, если, конечно, получится.

Не получилось. Она зажмурилась. Совершенно по-детски, как-то совсем уж беспомощно. И Андрей разжал пальцы, отпуская их обеих: и Суженую, и злость.

– Сегодня ночью, – сказал, проведя большим пальцем по веснушчатой щеке. – Сегодня ночью ты будешь знать наверняка, нужна ли мне виагра…

* * *

Церемонию бракосочетания Катя почти не запомнила.

Громкий, хорошо поставленный голос тетеньки с халой на голове, гулкое эхо под высокими сводами – вот, пожалуй, и все, что осталось в памяти. Да еще пристальный взгляд жениха, его твердые пальцы и стылый поцелуй. И обручальное колечко, катящееся по мраморному полу. И встревоженный вздох Марьи – ох, не к добру это, плохая примета.

Конечно, не к добру, но назад дороги нет. И плакать нельзя. Сделка. Голый расчет, ничего личного. Ощущение гадливости от собственной продажности не смыть никакими слезами. Она знала, на что шла, значит, остается улыбаться нелюбимому мужу, тетеньке с халой, Семе и Марье, назойливой фотокамере.

– Прикидываешь, на что потратишь заработанные денежки? – Лиховцев крепко, до боли, сжал ее пальцы.

– Уже прикинула.

– Хватит?

– Должно хватить.

– Тогда пойдем, дорогая, нас ждут гости.

Гости и в самом деле ждали, прямо на подступах к прибрежному ресторанчику на обсаженной кипарисами аллее. Их было много, и никого знакомого Кате. Посторонние, случайные люди, массовка, которую жадным взглядом обводит черный глаз видеокамеры.

– Зачем? – спросила она у своего теперь уже законного мужа.

– Для архива, дорогуша.

– Не называй меня дорогушей.

– Хорошо, дорогуша. А теперь пойдем, некрасиво заставлять людей ждать…

Это была странная свадьба. Больше всего ей подходило определение «бутафорская». Незнакомые люди, назначенные гостями, равнодушные к происходящему, жадные до халявной еды и выпивки. Помятого вида тамада, после каждого тоста украдкой прикладывающийся к рюмке, хмелеющий все сильнее и сильнее. Бойкий парнишка с видеокамерой наперевес, спешащий запечатлеть торжество в его самой первой, благопристойной стадии. Шустроглазые, загорелые девочки-официантки в матросках и бескозырках. Громкая музыка. Духота, с которой не в силах справиться единственный кондиционер. Ломящиеся от еды и алкоголя столы. Вялое «горько», перемежающее бездушные, заезженные тосты. Безнадега. И в самом центре всего этого фарса – они с Лиховцевым. Жених и невеста! Или теперь правильнее – муж и жена? Не важно, главное, каждый из них был сам по себе. И Кате казалось, что гости это чувствовали, понимали если не умом, то интуицией, пили и веселились, все меньше внимания обращая на молодых. Или наоборот – обращая слишком пристальное внимание…

Девочка-официантка, длинноногая блондинка в тельняшке, то и дело сползающей с загорелого плеча, к чужому жениху сначала просто присматривалась, а потом осмелела. Она белозубо улыбалась, смеялась и кокетничала, и тельняшка ее все соскальзывала и соскальзывала, а исключительной стройности ноги пленяли взгляды всех более или менее трезвых мужчин. И взгляды Лиховцева тоже пленяли. Во всяком случае, на ноги официантки он пялился, не особо скрывая свой интерес, улыбался и, кажется, даже говорил комплименты, потому что смех ее с каждой минутой становился все более заразительным, а взгляды, которые она украдкой бросала на Катю, все более дерзкими. Какая предприимчивая девочка! В ответ на очередной такой взгляд Катя обнадеживающе улыбнулась и даже приветственно помахала потенциальной сопернице рукой, всем сердцем желая той удачи в ее таком простом и бесхитростном деле по соблазнению чужого мужа.

Идея была хороша, если не сказать гениальна. Если Лиховцев переключится на официантку, Кате можно больше не бояться предстоящей ночи. Не то чтобы она так уж сильно боялась – взрослая девочка как-никак, – но определенный дискомфорт испытывала. Особенно после их последнего разговора и обещания, которое он швырнул ей в лицо почти с отвращением. Определенно, девочку-официантку нужно заполучить в союзницы, и как можно скорее.

– …Даже не думай. – На соседнем стуле материализовался ее новоиспеченный муж. А Катя уже почти привыкла к одиночеству.

– О чем не думать?

– Не думай спихнуть меня этой малолетке. – Лиховцев тоже помахал рукой официантке, а потом этой же самой рукой обнял Катю за талию.

Катя презрительно фыркнула. Когда твои карты биты, только и остается, что пытаться сохранить хорошую мину при плохой игре.

– У нас с тобой, дорогуша, впереди первая брачная ночь. И я не собираюсь тратить силы на других женщин. Тем более после того, как ты выказала сомнения по поводу моей… боеспособности. Я намерен непременно развеять твои опасения.

– Не называй меня дорогушей, – прошипела Катя.

– Хорошо, дорогуша. – Лиховцев плотоядно улыбнулся, притянул ее к себе и поцеловал в шею, а потом спросил: – Тебя что-то тревожит?

Что-то ее определенно тревожило, с каждой секундой все сильнее и сильнее. И даже дыхательные упражнения не помогали. А раньше ведь помогали, даже перед самыми сложными экзаменами.

Оставалась последняя надежда на то, что новообретенный супруг напьется. С пьяным мужиком всегда можно договориться. Или, в крайнем случае, от пьяного мужика легче убежать. Если конечно, во хмелю он не буйный. Лиховцев запросто мог оказаться буйным, были у него для этого все предпосылки. Наверное, поэтому он почти не пил. Катя специально наблюдала: бокал шампанского за весь вечер – это более чем умеренно. Даже Сема, и тот оказался уже заметно навеселе. Он шептал что-то Марье на ушко, и та смущенно хихикала, отмахивалась ладошкой, но скорее кокетливо, чем решительно. Этим двоим было хорошо, гораздо лучше, чем им с Лиховцевым.

– Тебе не противно? – спросила она Лиховцева.

– Ты имеешь в виду предстоящее? – Он потер шрам, а потом усмехнулся своей фирменной кривоватой усмешкой. – Не переживай, дорогая, я это переживу.

Катя имела в виду не предстоящее, а вот эту странную, неправильную, никому не нужную свадьбу, но у него, наверное, имелись свои собственные болевые точки. Катя сама была его болевой точкой…

– А нужно переживать? – спросила она очень тихо. – Нам ведь совсем не обязательно…

– Обязательно, – отрезал он, и взгляд его, до этого расслабленный, сделался вдруг таким тяжелым, что тяжесть эту она почувствовала кожей.

А потом он, не говоря ни слова, встал из-за стола и направился к Семе с Марьей.

Значит, договориться не получится…

Бутылка с шампанским стояла в пределах досягаемости, манила запотевшим боком, обещала если не счастье, то хотя бы забвение. И у Кати родился новый план. Она напьется сама! Медленно, методично напьется до бесчувствия. Нужно лишь правильно рассчитать дозу. И тогда… о том, что будет тогда, Кате думать не хотелось, ей хотелось верить, что Лиховцев не позарится на пьяную в дым невесту. А если вдруг и позарится, то она этого не узнает…

Хмельная дрема накатила на Катю уже после второго бокала шампанского. Пить она была не большая мастерица, пьянела быстро, поэтому в обычных условиях старалась не злоупотреблять. Но то в обычных, а нынешние условия были близки к экстремальным. Оставалось решить, готова ли она наплевать на приличия и отключиться прямо за свадебным столом, прикорнуть между тарелкой с давно растаявшим заливным и салатом «Оливье». Получалось, что не готова. Чувство собственного достоинства все еще перевешивало неприязнь к Лиховцеву. Да и до финального свадебного аккорда еще далеко, часа четыре при самом оптимистичном раскладе. Значит, нужно придержать коней, сходить на воздух проветриться.

Ресторанчик штормило. Катя поняла это, как только встала из-за стола. Пол под ногами покачивался. Она подождала, пока качка утихнет, и, прихватив бутылку шампанского, вышла из зала.

Снаружи оказалось хорошо. Так хорошо, что Катя пожалела, что не выбралась на волю раньше. Ресторан находился метрах в трехстах от моря. Если бы не рев стереосистемы и вопли пьяных гостей, наверняка было бы слышно его шум. Ей вдруг захотелось к морю, прямо сейчас, не мешкая ни секунды. Катя осторожно спустилась по деревянным ступенькам и окунулась в бархатную темноту. Темнота была не абсолютной и совсем не страшной. За спиной у Кати, словно маленький кораблик, горел разноцветными огнями ресторанчик. Далеко впереди тоже что-то светилось. И звезды сияли ярко-ярко. Она сбросила опостылевшие туфли, прижала к груди бутылку шампанского и бодро пошагала в ночь.

Море встретило ее ласково, нашептывало что-то успокаивающе, приятно холодило уставшие ноги. И подол платья намочило, но это ведь такие мелочи. Здесь, на берегу, кипела альтернативная жизнь, едва различимая в темноте, но веселая, свободная и не скованная рамками условностей. В альтернативной жизни жгли костры и пели песни под расстроенную гитару. Пели громко, разноголосо, не слишком профессионально, но прочувствованно, так, что хотелось подойти, послушать.

И Катя подошла, бесстрашно вступила в освещенный костром круг.

Их было пятеро: три парня и две девушки. Молодые, задорные, отчаянные. В отчаянности своей готовые добираться до моря автостопом, а потом жить на берегу в палатках, готовить нехитрую еду на газовой горелке, жечь костры, пить пиво, петь песни под расстроенную гитару и принять в свой круг любого забредшего на огонек незнакомца.

– А у нас гости! – Первым ее заметил парень с гитарой. Худой, мосластый, в завязанной по-пиратски бандане. – Ты кто?

– Я невеста. – В такой дивный вечер, под любопытными, но вполне благожелательными взглядами врать не хотелось.

– Невеста, значит! – Парень в бандане блеснул зубами, легко поднялся на ноги и подошел к Кате почти вплотную. В действиях его не чувствовалось угрозы – только лишь ленивый интерес. От парня пахло пивом и, кажется, марихуаной. – А где твоя катана? – спросил и многозначительно посмотрел на бутылку с шампанским.

– Какая катана?

– Самурайская, надо думать. – Парень обошел ее вокруг и бутылку забрал. Катя не сопротивлялась, бутылка была почти полной и поэтому тяжелой.

– Зачем мне катана?

– Чтобы убить Билла. Ты же невеста!

Ей стало смешно, так смешно, как не было уже давным-давно. Наверное, Лиховцеву она и видится этакой змеюкой – черной мамбой. Может, не столь опасной, но такой же отвратительной. И катана в нынешней ситуации Кате определенно не помешала бы.

– Моего Билла зовут Андреем.

– Убить Андрея – не звучит. – Парень покачал головой и сделал глоток из ее бутылки.

– Не звучит, – согласилась Катя.

– Но убить кого-нибудь тебе, похоже, хочется?

– Не так чтобы очень сильно, но временами накатывает.

– И ты пришла на берег постичь дзен?

– Если получится.

– У нас есть холодное пиво. Невесты пьют пиво?

– Невесты, оказавшиеся в моей ситуации, пьют все.

– В таком случае присоединяйся!

Вот так просто, без имен и ненужных формальностей она стала почти своей в этой теплой компании. Лучше и не придумаешь! Ведь каждый знает – напиваться лучше не в одиночку, а с друзьями.

* * *

Он потерял свою невесту. Отвлекся всего на каких-то пятнадцать минут, а ее и след простыл. Андрей с Семой обшарили весь ресторанчик, заглянули даже в дамскую комнату. Безрезультатно! Отряд не заметил потери бойца. Ни персонал, ни гости. И этот факт почему-то особенно бесил.

– А чего ты хотел? – Сема, слегка подвыпивший, но все равно боеспособный, успокаивающе похлопал Андрея по плечу. – Это же все чужие люди, у них головы не болят.

– Она мне тоже чужой человек.

– Вот и не нужно было жениться! – Друг Сема умел говорить неприятные вещи и в выражениях не стеснялся. – А теперь уж что? Найдется! Чай, не иголка в стогу сена.

– Мальчики! – К ним подошла взволнованная Марья. – Бармен сказал, что видел, как Катя выходила из ресторана.

– Одна? – спросил Андрей.

– Да господь с тобой. Андрюша! Конечно одна! Бармен думает, что она пошла к автомобильной стоянке.

– Зачем? – Сема поскреб подбородок.

– В пансионат отправилась моя невеста, вот зачем.

И ведь могла. Посидела, поскучала на собственной свадьбе и решила сделать ноги.

– Марья, дай-ка мне ключи от вашего номера. – У него даже улыбнуться получилось. Но, похоже, Марью его улыбка не обнадежила.

– Зачем? – спросила она осторожно.

– Поеду искать беглую невесту.

– А чего же беглую, Андрюша? Не могла она сбежать. У вас же любовь и вот… свадьба.

– Мы поссорились. – Не станешь же рассказывать про сделку. – Она, наверное, обиделась и уехала. Марья, дай ключи. Пожалуйста.

Первым делом он заглянул на стоянку, облюбованную сонными таксистами, опросил каждого лично. Никто его блудную невесту не видел, не пробегала она мимо. Значит, поперлась к трассе, решила тормознуть частника. С нее станется. И ведь получится. Он бы и сам не проехал мимо. И декольте в ее платье какое-то слишком уж… откровенное. Хорошо, если палантин свой захватила, невеста чертова.

По трассе Андрей ехал очень медленно, все присматривался, не мелькнет ли на обочине знакомый силуэт. До пансионата всего километра два, могла и пешим ходом, по холодку. Пусть бы лучше так, чем попуткой.

Окна домика оказались темны, но Андрей все равно постучался, сначала деликатно, потом все громче и настойчивее, а затем достал ключ.

В номере было пусто, никакого намека на то, что здесь кто-то недавно побывал. Значит, ошибся…

Андрей уже собрался уходить, когда заметил угол ноутбука, выглядывающий из-под подушки. Он запросто мог принадлежать и Марье, но Андрей не сомневался, что это игрушка его… невесты. Возможно, если хорошенько поискать, можно найти и другие… игрушки, но ноутбук манил особенно сильно, а совесть благоразумно молчала. Они теперь муж и жена, у них теперь нет секретов друг от друга.

Она не запаролила ноутбук. Очень опрометчиво по нынешним временам. Папку с невнятной подписью «р» Андрей нашел почти сразу, даже и искать особо не пришлось. Нашел и открыл.

Лучше бы не открывал, не видел те фотографии… Настоящая средневековая пыточная, снятая с разных ракурсов, дотошно, до отвращения детально. И фото женщин в интерьере этой пыточной… Обнаженные, связанные, в масках, полностью закрывающих лица. Одной из этих женщин могла быть его жена. Если только не она сама сделала те снимки…

Искать ее расхотелось, а захотелось, чтобы она просто взяла и исчезла вместе со своим ноутбуком и этими жуткими – они ведь и в самом деле были жуткими – снимками. Андрей отключил ноутбук, засунул его обратно под подушку и вышел из комнаты.

Свежий ночной воздух отрезвил, успокоил закипающую злость. Лиховцев знал, на ком женится, он сам ее выбрал. Значит, нужно взять себя в руки и найти Катерину до того, как случится что-нибудь непоправимое. С ней, с ним, с этим сумасшедшим миром. И это не было беспокойством обманутого мужа, это было чем-то куда более серьезным. Возвращаться он решил вдоль берега. Оставалась слабая надежда, что жена захотела прогуляться к морю.

На берегу кипела ночная жизнь. Света выкатившейся на небосвод луны хватало, чтобы разглядеть ее если не в деталях, то хотя бы в общих чертах, из десятка теней вычленить ту одну-единственную, которую он искал вот уже несколько часов. А тревога тем временем росла, и в голову лезли совсем уж мрачные мысли.

Его невеста – пусть пока побудет не женой, а невестой – была из тех, кто в огне не горит и в воде не тонет. Ее работа, это ее дикое увлечение должны были закалить и душу, и тело. Потому что без предварительной обработки, без подготовки, тренировки и закалки такое не вынесет ни одна нормальная женщина. А она ведь кажется нормальной. До такой степени, что он даже иногда забывает, кто она на самом деле. Она умело пользуется не только черными латексными масками, но и обыкновенными житейскими. Под этими масками не разглядеть настоящего лица, так она с ними сроднилась.

То, что его невеста такая вот беспринципная и бедовая, этой ночью утешало мало. Она ведь пила за свадебным столом. Не слишком много, как он успел заметить, но кто знает, сколько ей нужно, чтобы решиться на прогулку по автостраде или на ночное купание! Эта мысль была острой и безжалостной. Именно она заставляла Андрея время от времени глушить мотор и выходить к морю, с каждой вылазкой все больше и больше наполняясь тревогой.

Когда тревога уже готова была перехлестнуться через край и затопить побережье, Андрей увидел костер и услышал звуки гитары. Он рванулся вперед, увязая в песке и чертыхаясь, всматриваясь в мечущиеся на фоне костра тени. Тени пели и танцевали. По крайней мере танцевала одна из них. В самом центре освещенного огнем круга, подбадриваемая пьяными воплями, отплясывала блудная невеста. Впрочем, на невесту она сейчас была похожа меньше всего. Растрепавшиеся, выбившиеся из прически пряди, экстремально короткое платье, босые ноги. А движения порывистые, не лишенные изящества и эротизма. Это было бы прекрасно и занимательно. При других обстоятельствах и с другой женщиной…

Музыка оборвалась, стоило только Андрею переступить границу, отделяющую тьму от света. И вакханка, в которой он не без труда признал свою невесту, замерла, отбросила с лица волосы, обернулась.

– Ты… – Она улыбалась ему пьяной улыбкой и пыталась натянуть на голые коленки безнадежно испорченное платье.

– Я, дорогуша. Не ждала? – В воцарившейся тишине его голос был подобен раскату грома, и Катерина дернулась, как от громового раската, а потом попятилась.

– Не ждала. Тебя не ждала…

А кого же, интересно, ждала?

Снова брякнули струны. Это долговязый пацан с чалмой на башке отложил гитару и встал на ноги. Андрей посмотрел сначала на оборванный подол подвенечного платья, потом на чалму и скрипнул зубами. Чалма явно была сооружена из того, что его дражайшая супруга посчитала лишней деталью туалета. Изувеченное платье стало последней каплей. Даже то, что его полуголая жена отплясывает перед пьяными идиотами, не задело его так сильно.

– Не ждала, а я все равно пришел. Танцы кончились, иди сюда, – сказал он ласково, чтобы не спугнуть.

Не поверила, почуяла неладное, попятилась. И пятилась бы до тех пор, пока не сунулась бы босыми ногами в горящий костер. Пришлось поспешить, поймать за руку, притянуть к себе.

– Я сказал, мы уходим.

– Не пойду!

Она мотнула головой, уперлась пятками в песок, а локтями Андрею в грудь.

– Эй, мужик! А ты кто вообще такой?! – спросил пацан в чалме. Как-то не слишком уверенно спросил.

– А я ее… муж. – Последнее слово далось с трудом, признаваться в этом факте Андрею отчего-то было неловко.

– Хорош же ты муж, если она прямо из-под венца сбежала! – Из темноты выступила рослая девица, воинственно уперла кулаки в крутые бока, посмотрела осуждающе.

– Иди, Люся, у нас тут мужской разговор. – Пацан в чалме тщетно пытался заслонить тщедушным телом свою корпулентную подружку.

– А чего это – уйди! Что это за домострой такой!

Невеста продолжала отбрыкиваться, и Андрей перехватил ее поудобнее, а потом сказал как можно вежливее:

– Девушка, это не домострой, это наши с ней внутрисемейные дела, поэтому, во избежание недоразумений, попридержите своего друга и позвольте нам спокойно уйти. Мне бы очень не хотелось… осложнений.

Пацанов у костра было трое. Все моложе, пьянее и слабее, чем Андрей. Если дело дойдет до драки… Если дело дойдет до драки, то ему придется выпустить невесту из рук, а потом снова гоняться за ней по побережью. А он устал, смертельно устал за эту сумасшедшую ночь.

Они медлили – защитники чести и достоинства его невесты, переминались с ноги на ногу в нерешительности. Они тоже не хотели воевать.

– Пусть она скажет! – Крутобедрая девица Люся была самой бесстрашной из всей честной компании.

– Что она должна сказать?

– Что хочет пойти с тобой.

– Она хочет. Она клятву давала: и в горе, и в радости… Ты же хочешь, любовь моя?

Она не хотела, но здравомыслие покинуло Катю не окончательно. Какие-то крохи еще остались, и этих крох хватило, чтобы понять, на что новоявленный муж готов пойти ради ее возвращения в лоно семьи.

– Все в порядке. – Она кивнула и даже губы растянула в непослушной, резиновой какой-то улыбке. – Мы просто поссорились.

– Вы слышали? Мы просто поссорились, а теперь помиримся.

– Мы не помиримся, – сказала она одними губами, но он все равно услышал.

– Мы обязательно помиримся, – сказал и тоже улыбнулся. Многообещающе.

– Значит, все нормально? – Пацан в чалме сделал было шаг, но благоразумно остановился на безопасном расстоянии.

– Нормально, – заверил его Андрей.

– Ну, тогда это… Ты не подумай ничего такого… Мы просто танцевали.

– Вы просто танцевали. – Андрей кивнул и обнял невесту так крепко, что она скрипнула зубами от боли. Но промолчала. Видимо, привыкла на своей работе…

– Ничего плохого не было, – повторил пацан, а крутобедрая девица Люся кивнула, подтверждая – ничего плохого не было, маленькая пьяная оргия не в счет.

– Где палантин? – спросил Андрей невесту ласково и покосился на декольте. – Потеряла, дорогая?

– Потеряла, любимый.

Она была напуганной и пьяной, но продолжала язвить, а он слишком устал. Усталости пока удавалось погасить злость, не позволить той выйти из-под контроля. Но сколько продлится это хрупкое равновесие?

Они уходили, не прощаясь. Вернее, Андрей шел, а невесту приходилось тащить едва ли не волоком. Она вроде бы и не особо сопротивлялась, но и не шла, ноги переставляла еле-еле, как столетняя старуха. И куда только делась давешняя прыть?

– Как ты посмела? – Тишина тяготила, а злость требовала выхода. – Я искал тебя, все побережье обшарил!

– Зачем? Я же тебе отвратительна. – Говорила она так же медленно, как и шла. Хотелось схватить ее за плечи и трясти, чтобы вытрясти из ее рыжей головы и дурь, и хмель. Или самому приложиться головой обо что-нибудь достаточно твердое, вдруг да полегчает… Кто бы мог подумать, что все это будет вот так… неправильно, тяжело и муторно!

– Я за тебя отвечаю. Ты теперь моя… жена.

– Не надо за меня отвечать. Я сама… как-нибудь.

– Ты выставила меня посмешищем.

– Перед кем? Перед людьми, которые тебя даже не знают?

Она говорила правду, так же как до этого Сема, и это злило. И не шла уже, а ползла. Это тоже злило. Слишком много злости, слишком много странных, бесконтрольных эмоций. Он не привык к такому, как не привык к этой только что возникшей связи. И ведь не привыкнет, себя-то незачем обманывать!

– И вообще, пусти меня! Пусти, слышишь! Я с тобой никуда не пойду… я сама пойду… без тебя!

Очнулась, встрепенулась и руку выдернула. Пьяная дура…

А он уже не мог сдерживаться. Закончились силы. Как-то подозрительно быстро. А огонь, полыхавший внутри, сделался совсем невыносимым. Хорошо, что они уже почти дошли…

Она упала на землю в нескольких метрах от джипа. Упала неловко, тяжело, но почти тут же встала на четвереньки, замотала головой. И эти последние метры он просто протащил ее по песку, не обращая внимания ни на острые ногти, ни на протестующие вопли, ни на проклятия. Ярость жгла, мешала дышать и думать. Вот так, не дыша и не думая, почти ничего перед собой не видя, Андрей снял ремень.

Ее кожа была горячей, а металл «кенгурятника» наоборот – холодным. Петля на ремне все никак не получалась, но Андрей все равно справился, а справившись, начал сдирать с себя одежду, сначала пиджак, а потом и все остальное. Когда одежды на нем не осталось, вернулся слух. Прикрученная к «кенгурятнику» невеста тихо поскуливала, а пряжка ремня скользила по стальной раме с противным скрежетом. Останутся следы – и на металле, и на ее коже, – но думать об этом сейчас Андрей не мог. Он вдохнул соленый воздух, глубоко, до боли в легких, и бегом бросился к морю.

Прохладная вода успокоила, остудила жар, вернула способность чувствовать и соображать. На берег он вышел другим человеком.

Невеста следила за его приближением с настороженностью пойманной в капкан лисы. Мокрой, облезлой, потерявшей весь свой лисий шарм, но все еще опасной для неосторожного охотника. У лис случается бешенство, не стоит об этом забывать.

– Не смей меня трогать!

Лиса в капкане пыталась казаться сильной и смелой. Это внушало уважение. Хоть что-то в доставшейся ему женщине должно вызывать положительные эмоции.

– Не буду. – Он обошел джип, под задним сидением нашарил полотенце. – Я просто не хотел снова гоняться за тобой по пляжу. Мне, знаешь ли, хватило.

– Отвяжи.

– Сейчас. Оденусь и отвяжу.

– Мне плохо… Меня тошнит…

Андрей обмотал бедра полотенцем, присел перед ней на корточки, вгляделся в лицо. Ей и в самом деле было плохо. Или она являлась гениальной актрисой. Но он бы поставил на первое.

Когда ремень наконец поддался, она со стоном упала на колени, поползла в темноту, прочь от машины. Пока ее рвало, Андрей успел обсохнуть, натянуть брюки, забросить на заднее сиденье пиджак, рубашку и туфли.

Она сидела на песке, упершись руками в поцарапанные коленки, и часто, по-собачьи, дышала. Кризис, похоже, миновал.

– Все? – спросил он.

– Воды дай… пожалуйста.

В салоне нашлась бутылка минералки. Андрей сунул ее Суженой. Суженая благодарно кивнула. Оказывается, лисы умеют испытывать признательность. Или он выдает желаемое за действительное?

– Теперь полегчало?

– Нет.

Остатки минералки она вылила себе на лицо и вместо того, чтобы встать, легла. Рыжие кудри разметались по песку, занавесили лицо. Признак этот был прогностически неблагополучным. Может, она и мастерица в своем садо-мазо, но вот пить точно не умеет. Андрей вздохнул, подхватил полубесчувственное тело на руки, понес к морю. С беспомощной, а главное молчаливой Суженой легко было вести себя по-человечески. До джентльмена в собственных глазах он не дотягивал, но нормальным мужиком себя все-таки считал. Поэтому в море опускал ее бережно, а воду на рыжее темечко лил так и вовсе ласково. Морская вода обладала чудодейственной силой, она бодрила так же эффективно, как и успокаивала. И на выбеленные луной и алкоголем щеки Суженой медленно возвращался румянец и веснушки, кожа покрылась мурашками, а зубы принялись выбивать задорную дробь.

– Жива? – спросил Андрей, вытирая ее лицо своим полотенцем.

– Нет.

Она так и норовила пристроить мокрую голову на его плече. Андрей отпихивал ее от себя, отлеплял пахнущие морем рыжие лисьи волосы от своей груди и ловил себя на мысли, что ярость ушла. Совсем. А что пришло ей на смену, он не знал, не хотел анализировать. Это настораживало, наводило на нехорошие раздумья…

Несмотря на промывание желудка и водные процедуры, в салоне джипа Суженая отключилась. В порыве невесть откуда взявшегося альтруизма Андрей укрыл ее своим пиджаком. После ночных приключений пиджаку все равно кирдык. Андрею еще предстояло позвонить Семе, рассказать о том, что поиски увенчались-таки успехом, но по сравнению со всем остальным это были мелочи.

В бунгало царила тишина, нарушаемая лишь едва слышным урчанием кондиционера. Андрей бросил бесчувственное тело супруги на кровать и устало присел рядом. Мокрое платье плотно обтягивало фигуру новобрачной: эротично, но непрактично. Надо бы снять. А впрочем, вещь уже и так безнадежно испорчена, зачем возиться?

Плотный атлас поддавался с трудом, рвался с оглушительным треском. Освобождая Суженую от остатков того, что еще утром было роскошным вечерним платьем, Андрей беспрестанно зевал. Не бодрил даже вид практически голого женского тела. Лиховцев отпихнул тело к стенке и, не раздеваясь, рухнул рядом. На лицо были все признаки приближающейся старости, когда покоя хочется больше, чем плотских утех. Андрей повернулся спиной к молодой жене и провалился в глубокий сон…

* * *

…Если верить прогнозам погоды, которые он регулярно просматривал, лето в России выдалось неудачным: сырым и холодным. Поэтому первое, что приятно удивило Андрея, когда он сошел с трапа самолета, это жара и ослепительно яркое солнце. То ли прогнозы врали, то ли погода внезапно исправилась. Андрей вдохнул пахнущий пылью и плавящимся асфальтом воздух родины и счастливо улыбнулся. Наконец-то! Пятилетняя ссылка, пусть даже очень комфортная, но опостылевшая до чертиков, закончилась.

Пять лет во Франции. Пять лет учебы, не изматывающей, но требующей определенного усердия. Пять лет вынужденной изоляции, погружения в чужую культурную среду по самые уши.

Зачем? Ради чего?

Ради престижного диплома Сорбонны? Ради перспектив?

Возможно. Но это лишь часть правды. Высылая внука за границу, Старик преследовал одну-единственную цель. Изоляция: отречение от постыдного уголовного прошлого, пресечение нежелательных контактов в будущем. И время сделало свое дело. Андрей почти почувствовал себя нормальным человеком, почти отрекся и почти не препятствовал пресечению. Возможно, он бы окончательно переродился, возродился из пепла, как птица Феникс, но воспоминания, по-садистски яркие и отчетливые, не позволяли.

Наверное, он сам виноват. Он хотел двигаться вперед и в то же время тащил за собой в светлое будущее неподъемный груз детских воспоминаний. Ему предлагали сделать пластическую операцию, чтобы раз и навсегда избавить от шрама, но он отказался. Шрам был его проводником в прошлое, ни на секунду не давал забыть, кем Андрей был и что совершил…

И еще, в прошлом остались два человека, которых Андрей не хотел забывать. Обоих он помнил, обоих любил. Сема. С ним все понятно: друг, почти брат. Отсидел, освободился досрочно. Год пытался устроиться хоть на какую-нибудь работу. Не получилось. Такие, как Сема, нормальному миру не нужны, он таких отторгает. Сема пошел туда, где требуются крепкие, тренированные парни, где уголовное прошлое никого не волнует. Пять лет контрактной службы во Французском легионе истекали ровно через пять недель. Как он туда попал? Где служил и что делал? Об этом Сема никогда не рассказывал. Андрей, впрочем, и не спрашивал. Да и много ли узнаешь из скупых писем в шесть строчек, которые друг присылал раз в год? Жив-здоров, все остальное – при встрече.

До встречи осталось пять недель. Этого времени должно хватить для решения главного вопроса.

Лена. Тут все очень непросто. Сколько лет они не виделись? Почти десять? Как Андрей рвался к ней тогда, после выхода на волю! Ему казалось, что все еще можно изменить. Можно объяснить, покаяться, вымолить прощение и любовь. Она же его любила! Она не могла его забыть, ведь сам он ничего не забыл.

Все его порывы пресек Старик. Выслушал сбивчивый рассказ, посмотрел задумчиво поверх головы внука и сказал:

– Дурак. Ты никуда не поедешь. Я запрещаю.

Это холодное «запрещаю» стало первым кирпичиком в стене отчуждения. С этого момента Андрей прекратил всякие попытки сблизиться с дедом, раз и навсегда ставшим для него Стариком. Никакой привязанности, никакой фамильярности – только вежливое «вы». Пусть знает, что Андрей принял правила игры. Они чужие люди, лишь по дурацкой случайности связанные кровными узами. А коль так, то каждый из них может жить своей жизнью. Андрей решил вернуться в родной город.

Его сняли с электрички рослые, коротко стриженные ребята. Конечно, он сопротивлялся. Еще как сопротивлялся! Но силы были неравны. Его скрутили, бережно, стараясь причинять минимум вреда, и, спеленатого, точно младенца, вернули Старику.

В тот раз Старик оказался куда многословнее. Андрей узнал о будущем, которое ему уготовано, о планах Старика касательно его судьбы. В этих планах не нашлось места ни Лене, ни Семе, ни вообще чему бы то ни было, связанному с прошлым Андрея. Его будущее было серым и беспросветным: учеба, учеба, учеба… а еще безоговорочное подчинение чужой воле. Из той памятной беседы Андрей уяснил, что его заключение не закончилось, оно продолжается. Он ограничен во всем: желаниях, волеизъявлении, возможности самостоятельно принимать решения. Старик контролировал каждый его шаг. Два амбала не отходили от Андрея ни днем, ни ночью. А потом его отправили за границу. Там тоже были люди Старика, зато отсутствовал сам Старик, и уже одно это делало Андрея счастливым.

Ему, как ни странно, понравилось учиться. Возможно, впервые в жизни он почувствовал себя не отверженным, а равным среди равных. Тогда он в первый и единственный раз вспомнил Старика добрым словом. У Лиховцева появилась цель. Теперь он знал, ради чего все жертвы.

К концу третьего года обучения Андрей с удивлением понял, что давление со стороны Старика ослабло. Может, ему стали больше доверять? Может, у Старика появились другие, куда более неотложные дела? Впрочем, неважно! Важно, что появилась надежда на досрочное освобождение. Андрей расслабился и пустился во все тяжкие. Ровно через два месяца вольготной жизни ему перекрыли кислород. Старик не стал снисходить до выяснения отношений, просто в один не слишком приятный день Андрей обнаружил, что его банковский счет закрыт. Старик продолжал оплачивать его обучение, но не давал ни копейки сверх того. Возможно, если бы Андрей покаялся… но он не стал каяться. Вместо этого он устроился на работу. Разносчик пиццы, мойщик машин, курьер в юридической конторе – это лишь небольшая часть списка. Ему не привыкать. По сравнению с работой грузчика все это казалось такой ерундой!

А потом он понял, что, имея экономическое образование, грех зарабатывать на жизнь неквалифицированным физическим трудом, и занялся махинациями с ценными бумагами. Это был бизнес, не совсем легальный, но весьма прибыльный. К моменту возвращения на родину Андрей успел скопить приличную сумму. И цель его уже маячила на горизонте. У него имелся стартовый капитал и необходимые знания, чтобы начать собственное дело. У него был лучший друг, который через пару месяцев собирался сбросить форму наемника и вернуться домой. У него была девушка, которая – он искренне на это надеялся! – простит его и полюбит с прежней силой. У него была свобода!

Андрей не поехал к Старику в его роскошный, похожий на средневековый замок загородный дом. Он поехал к Ленке…

…Это было ужасно неудачное, ужасно скучное лето! Это лето Леночка Колесникова проводила дома с родителями. Не на дорогом заграничном курорте, не в Москве, на худой конец, а в унылом провинциальном городишке, где ей по какой-то нелепой случайности довелось родиться.

В июне заболел отец, слег с обширным инфарктом. Мама сказала, что из-за работы. Отец по-прежнему много работал, только уже не на государство, а на себя, на свою собственную фирму. Ради семьи, ради любимой Леночки, у которой должно быть все самое лучшее. Смешно! Все самое лучшее по меркам этого захолустья – это ничто по меркам столицы. Что у нее есть? Однокомнатная квартирка на окраине Москвы? Старая, вечно ломающаяся иномарка? Подаренная отцом пластиковая карта, деньги на которой заканчиваются практически мгновенно? Ради всего этого отец упахался до инфаркта?! Ради всего этого ей теперь приходится играть в любящую дочь и заботливую сиделку?

Она бы не приехала, отвертелась бы как-нибудь, сослалась на занятость. Лена уже делала так раньше, и родители верили: и в безумную занятость, и в далекие командировки, от которых никак – совершенно никак! – нельзя отказаться. Но на сей раз мама оказалась непреклонна.

– Твой отец очень болен, и если ты не приедешь, он расстроится. А ему нельзя расстраиваться, ему нужно набраться сил, восстановиться.

Отец запросто мог восстановиться и без Леночкиного присутствия. Ведь справлялся же он без нее раньше! Это она и сказала маме. Не так грубо, конечно, гораздо-гораздо мягче. А мама, ее такая добрая и такая покладистая мама, вдруг взялась ее шантажировать. Ее, свою единственную дочь!

– Мы не сможем тебе помогать, если отцу не станет лучше. Фирма требует внимания, а я ничего не смыслю в бизнесе. Наши дела уже и так пошатнулись. И мы с тобой должны сделать все от нас зависящее, чтобы папа поправился как можно скорее. Это в наших с тобой интересах.

Однокомнатная квартирка на окраине Москвы и старенькая иномарка никогда не были главным Леночкиным интересом, ее мечты и желания куда масштабнее, но она была достаточно умна, чтобы реально оценивать ситуацию. Мечты подождут, нужно ехать!

И она приехала в этот пыльный, сонный городишко, от одного только вида которого челюсть сводило судорогой, и терпеливо несла свой крест, считая оставшиеся до конца отпуска дни. Когда отпуск закончится, никто не посмеет ее больше задерживать, и в бессердечности тоже не посмеет упрекнуть. Она приехала, исполнила свой долг. Отец должен радоваться.

Отец не радовался, он смотрел на Леночку из-под кустистых, ставших удивительно неопрятными, какими-то стариковскими, бровей, вздыхал и хмурился, и почти все время молчал, даже когда Леночка сама пыталась с ним заговорить. А стоило ей только задержаться допоздна в единственном на весь город более-менее приличном клубе, как начинались нотации. Нотации читала мама, а отец лишь безмолвно кивал и потирал рукой грудь. В эти моменты Леночке казалось, что все пропало, что отец никогда не выкарабкается, что таким вот, мрачным и беспомощным, останется навсегда, но наступало утро и приводило с собой надежду. Утром казалось, что отец поправится, что все еще наладится, что однокомнатной квартире на окраине и старенькой иномарке ничто не угрожает. Так Лена и жила уже несколько недель: ныряла из беспросветной вечерней тоски в утреннюю надежду. И только ночью, в клубе, оживала по-настоящему.

Леночка закончила макияж и придирчиво изучила свое отражение в зеркале. Все-таки она была хороша! Лицо, волосы, фигура – все при ней! Не зря она так востребована в их модельном агентстве. Конечно, агентство не бог весть какое известное, но все-таки, все-таки. Без работы сидеть не приходится. Презентации, показы, фотосессии, поклонники, среди которых рано или поздно отыщется тот, кто сможет оценить ее по достоинству и предложит руку и сердце, а не унизительное содержание. Леночка верила в свою звезду и терпеливо ждала. Надо только выбраться наконец из этой дыры, и все у нее наладится! А пока можно прогуляться…

Леночка не любила пешие прогулки, предпочитала им комфорт, даруемый автомобилем, но сегодняшний вечер выдался на удивление славным, и она решила пройтись. Клуб недалеко, даже на высоченных шпильках ноги не устанут.

…Он вынырнул из темноты, молча заступил дорогу. Высокий, широкоплечий парень в линялых джинсах и надвинутой на глаза бейсболке. Леночка испугалась. А кто бы не испугался на ее месте? Когда ты молода и красива, всегда найдется вот такой… в бейсболке.

– Ленка?.. – Голос хриплый, чем-то неуловимо знакомый.

Никто никогда не звал ее вот так фамильярно – Ленкой. Даже в детстве. Детство… что-то такое было в детстве, что-то связанное с приключениями… Приключения – это всегда прекрасно! Значит, можно не бояться, можно протянуть руку, снять бейсболку, чтобы получше разглядеть лицо…

Лицо, такое же смутно знакомое, как и голос. Синие глаза, длинные девчоночьи ресницы и… уродливый шрам на всю щеку, превращающий робкую улыбку в зловещую гримасу.

– Ты… Лиховцев?.. – Леночка с трудом вспомнила его имя. Слишком много времени прошло, слишком незначительную роль сыграл он в ее жизни.

Налетел ветер, и на секунду ей показалось, что хорошо освещенная летняя дорожка превратилась в полутемную, засыпанную снегом зимнюю аллею. А ведь она думала, что забыла, что весь тот кошмар похоронен под толстым слоем радостных и ярких воспоминаний.

Тогда она легко отделалась. О бандитской разборке, закончившейся смертью одного участника и арестом другого, судачил весь город. Но никто, ни одна живая душа не узнала, что Леночка тоже была замешана в ту грязную историю. Отец обо всем позаботился, поверил любимой дочери, что на нее напали хулиганы, когда она шла от Верки.

Чего они хотели? Да откуда же ей знать! Может, ограбить?

Да, Лиховцев был в той компании. Почему он напал на своего дружка? Лена не знает. Она была слишком напугана. Неужели папочка этого не понимает?!

Нет, у нее с Лиховцевым никогда не было ничего общего. Пытался ли он обидеть ее? Да, кажется, он хотел расстегнуть ее дубленку. Она сопротивлялась, он вырвал пуговицу… Нет, только дубленку, больше ничего. Ему помешали какие-то люди…

Родители поверили, они всегда ей верили. Окончательно Леночка поняла, что буря миновала, когда через три дня отец принес ей путевку в «Артек».

Через неделю Леночка улетела к морю. Провожать ее пришла Верка. Верке пришлось рассказать часть правды, и теперь она пыталась манипулировать Леночкой. Совсем чуть-чуть, в основном по мелочам, но даже эти мелочи бесили.

– Подруги навечно, – заговорщически прошептала Верка, целуя ее в щеку.

– Подруги, – улыбнулась Леночка.

– А Лиховцева посадят. Мне мамка сказала. И поделом, правда?

– Какого Лиховцева? – Леночка удивленно вскинула брови. – Не помню такого.

Она и впрямь очень быстро его забыла. Легко забыть то, что ненужно. А вот сейчас вспомнила…

– Здравствуй, Ленка. – Лиховцев не сводил с нее взгляда. И было в этом взгляде что-то жуткое, сродни одержимости.

Он пришел по ее душу. Отмотал срок и явился, чтобы отомстить. И никто, никто ее не спасет. Леночка попятилась.

– Не надо меня бояться, пожалуйста. – Он улыбнулся. Господи, лучше бы не улыбался! – Я просто хочу поговорить.

– О чем? – Их нельзя злить, таких, как вот этот… урка. С ними нужно попытаться договориться. Или убежать…

– Не бойся, Ленка. Это же я! – Лиховцев шагнул навстречу, и она не выдержала:

– Не подходи ко мне, урод!

Его лицо стало вдруг похожим на маску – такую маску в самый раз надевать на Хеллоуин, – но он не остановился, он посмел взять ее за руку, зашептал растерянно:

– Леночка, не уходи. Поговори со мной, пожалуйста. Я должен объяснить…

Он был уже совсем близко, Леночка зажмурилась от отвращения.

– Ты хочешь, чтобы я ушел? – Его горячее дыхание ласкало кожу. – Я же люблю тебя, Ленка!

Он ее любит! Уголовник, о котором она и думать забыла, явился, чтобы признаться ей в любви! Страх прошел, Леночка расхохоталась! Она смеялась прямо ему в лицо, в это растерянное, обезображенное шрамом лицо, и никак не могла остановиться, а отсмеявшись, спросила:

– Ты в самом деле веришь, что мне нужна твоя любовь?

Он ничего не ответил, он просто ушел. Наверное, любил не слишком сильно…

…Андрей сидел на краю полуразвалившейся песочницы во дворе, в котором прошло его детство. В ушах звенел звонкий Ленкин смех. Ему было больно. Так больно, что хоть вой, но зато теперь он точно знал, что в этом мире нельзя никого любить, нельзя никому доверять, нельзя жить глупыми иллюзиями. Теперь он будет рассчитывать только на самого себя. Ну, и еще на Сему, может быть. Время покажет…

Андрей запрокинул голову к небу, улыбнулся тусклым городским звездам и потянулся за рюкзаком. Прощание с последними иллюзиями состоялось, поезд на Москву прибудет через два часа…

* * *

Из вязкого, затяжного кошмара Катя вынырнула с воплем, а потом еще очень долго не могла убедить себя, что кошмар закончился.

Или не закончился?

Чужая комната, чужая постель. Из своего только нижнее белье да разорванное подвенечное платье. И ни единой живой души поблизости. Во всяком случае, законного супруга не видать. И это хорошо. К еще одному кошмару она не готова, ей бы разобраться с уже случившимся.

Что-то ведь случилось, и, если судить по раскалывающейся голове и провалам в памяти, не слишком хорошее. Она напилась до бесчувствия, до беспамятства. До поросячьего визга, как сказала бы Лиза.

Со стоном, заслоняясь рукой от бьющего в окно яркого света, Катя сползла с кровати, почти на ощупь побрела к ванной и, только упершись ладонями в край умывальника, заставила себя открыть глаза. Из зеркала на нее смотрела помятая, растрепанная, битая жизнью деваха, с опухшей физиономией и разводами косметики. Профессиональный мейкап Марио не выдержал испытаний. Деваха, скорее всего, тоже. Что там было прошлой ночью?

Костер, папуасы, перекошенное яростью лицо новоиспеченного мужа, холодная вода, льющаяся за шиворот. Все, на этом воспоминания заканчивались, но если следовать логике, что-то же еще происходило. Каким-то образом Катя ведь оказалась здесь, в чужом номере. И вместо того чтобы пялиться в зеркало, стоило бы повнимательнее изучить свое бедное тело, а то мало ли что с ним могло случиться в отсутствие хозяйки. Может, пока она была в отключке, ее разлюбезный жених не преминул воспользоваться своими супружескими правами? Что ж пропадать-то первой брачной ночи!

Детальный самоосмотр успокоил. На запястьях обнаружились синяки, на коленках ссадины – вот, кажется, и весь ущерб. Похоже, брачная ночь прошла вхолостую. Это вселяло некоторый оптимизм, хотя поводов для пессимизма у Кати было не в пример больше. Кошмар не закончился, он просто перешел в новую фазу. Она вздохнула и, прихватив с полочки шампунь, шагнула в душевую кабину. Шампунь пах по-мужски резко, и этот чужой запах не позволял расслабиться, назойливо напоминал, что теперь она мужняя жена, и вольнице пришел конец. Как минимум на два года. Ничего, она переживет, надо только осмотреться, сориентироваться на местности, пока не вернулся Лиховцев. Ведь рано или поздно он вернется.

Номер был самый обыкновенный, если и люкс, то без особых затей. Разве что просторный, разве что с крошечной кухней. На обеденном столе в кухне обнаружилась упаковка аспирина, булочка с изюмом и прижатая пакетом апельсинового сока записка.

«Буду вечером. Веди себя хорошо»

Почерк стремительно-небрежный, но даже в небрежности отчетливый и разборчивый. Веди себя хорошо…

Записку Катя порвала на мелкие клочки, из которых соорудила пирамидку прямо в центре стола, и направилась к выходу, чтобы через пару секунд убедиться – подтвердились самые худшие подозрения. Ее заперли! Без одежды и практически без еды.

Без особой надежды, просто на всякий случай, Катя попробовала открыть окна. Окна были закрыты наглухо, видимо, наличие кондиционера исключало сквозное проветривание. И никакой связи с внешним миром! Мобильный и ноутбук остались в ее старом номере. Если бы не головная боль и легкое чувство неловкости за случившееся прошлой ночью, Катя, наверное, разозлилась бы, но сил на злость пока еще не было. Поэтому она вернулась на кухню, плеснула в стакан апельсинового сока, проглотила таблетку аспирина и закусила булочкой, а потом снова улеглась на кровать.

Кровать, даром что односпальная, была весьма внушительных размеров, и, если судить по аккуратно застеленной соседней, Лиховцев спал этой ночью с ней. Об этом говорила и вторая подушка.

Ночевал. Притащил ее бесчувственную в номер, раздел, уложил, сам улегся рядом, но не позарился. Удался план, не зря, значит, старалась. Вот только напиваться каждый день в стельку Катя не готова. А может, еще все образуется, вернется Лиховцев, и они поговорят? Они же цивилизованные люди, сумеют прийти к консенсусу.

Время шло, а вот Лиховцев все не шел. Настенные часы показывали уже половину шестого вечера. Головная боль не прошла окончательно, но утихла, и к Кате вернулся аппетит. Булочки ей было явно мало, а в холодильнике не нашлось ничего, кроме двух бутылок пива и подвявшего персика. Она съела персик, допила остатки сока и решила, что пришло время для активных действий. И Лиза наверняка волнуется, Катя ведь так и не написала сестре, как прошла свадьба. А Лизе волноваться никак нельзя. Значит, нужно прорываться на волю.

Катя обвела внимательным взглядом пол, стены, потолок. Выход нашелся, как ни странно, именно на потолке. Но для начала нужно было найти одежду, банный халат Лиховцева для прогулок по пансионату не годился. Зато годилась футболка, которая запросто могла заменить пляжное платье, надо только выбрать ту, что подлиннее. Из найденной футболки платье получилось пикантное, но вполне пригодное для забега на короткую дистанцию «бунгало Лиховцева – их с Марьей номер».

В найденном на кухне спичечном коробке обнаружилось ровно двадцать пять спичек. Для осуществления задуманного этого должно было хватить, Катя с надеждой посмотрела на систему экстренного пожарного оповещения.

…Ее вызволили из неволи, когда в коробке осталось всего шесть спичек. И даже почти не ругали, и даже поздравили с бракосочетанием…

* * *

Несмотря на безумную ночь, Андрей проснулся рано. Рядом, зарывшись лицом в подушку, тихо посапывала Суженая. Андрей встал, тихо оделся. Тихо скорее по инерции, чем из боязни разбудить Суженую. Спала она крепко и, судя по всему, проспит еще долго. А ему нужно позвонить Старику, поставить его перед свершившимся фактом. Андрей прихватил мобильник и вышел из бунгало.

На пляже было малолюдно. Андрей сбросил одежду и с разбегу плюхнулся в прохладную воду: сначала удовольствие, а уж потом дела. Он плавал очень долго, но все равно вышел на берег с неохотой, уселся на песок и с неприязнью посмотрел на мобильник. Все, тянуть дальше некуда, нужно звонить.

Старик ответил сразу, словно ждал звонка.

– Ну? – спросил вместо приветствия.

– Доброе утро. – Андрей решил, что будет настолько вежливым, насколько хватит сил и терпения.

– А оно доброе? – Старик вежливость не оценил.

– Да. Во всяком случае, для меня.

– Хорошо, переходим к делу. Диктуй данные своей невесты.

– Жены, – поправил Андрей.

– Не понял.

– Видите ли, Сергей Алексеевич, мы с Катей вчера поженились. У меня есть соответствующие бумаги…

Старик молчал очень долго, Андрей уже подумал было, что со связью случились проблемы, а когда заговорил, в голосе его звенел металл:

– Какая непростительная глупость! Ты хоть понимаешь, что натворил?

– Понимаю. Я выполнил вашу волю, поступил так, как вы хотели.

– Мальчишка… – Ему показалось, что Старик вздохнул. – Ладно, что сделано, то сделано. Теперь я хочу получить исчерпывающую информацию о твоей… жене. Диктуй ее паспортные данные.

Андрей битый час бродил по берегу, то и дело поглядывая на молчащий мобильный. По его подсчетам, Старик уже должен был узнать о Кате абсолютно все: начиная с группы крови и заканчивая сексуальными предпочтениями. Странно, что он до сих пор не перезвонил.

Время шло. Ожидание становилось все тягостнее. Андрей больше не рискнул купаться, побоялся пропустить звонок. Он сходил в столовую, не чувствуя вкуса, съел завтрак, выпил чашку кофе, а прилагающуюся к кофе булочку зачем-то сунул в карман. Семы и Марьи нигде не было видно, и Андрей поймал себя на мысли, что завидует другу. Приятный отдых, разовый секс. Никаких интриг, никаких обязательств, никаких брачных уз и жен с «богатым прошлым»…

А Старик так и не позвонил. Смирился с тем фактом, что единственный внук женился на проститутке? Не в его характере. Значит, готовит ответный удар. Старик обладает удивительной способностью любую жизненную ситуацию оборачивать себе во благо. Вот только интересно, что полезного можно извлечь из этой женитьбы?

Ну почему у них всегда так, словно они не дед и внук, а заклятые враги? Вопрос был риторическим. Андрей искал на него ответ бессчетное количество раз. Но так и не нашел…

Когда он вернулся в бунгало, Суженая все еще спала, раскинувшись поперек кровати так, что рыжие патлы свисали до пола. Чужая, ненужная, раздражающая, но законная…

Надо признать – Андрей совершил глупость, женившись на женщине, вызывающей в нем такую массу противоречивых эмоций. Презрение к ее ремеслу и одновременно жгучее желание узнать, а каково это, заниматься сексом с профессионалкой, женщиной, принадлежавшей до него десяткам, если не сотням, мужчин, а теперь подчиняющейся воле одного-единственного, его воле. Впрочем, насчет подчинения у него были большие сомнения. Слишком уж она строптивая. Придется укрощать. Прямо по Шекспиру. Андрей невольно улыбнулся, представив себе варианты укрощения. В голову лезла всякая ерунда с плетками и наручниками. Он провел рукой по макушке, утратившей гладкость и блеск по причине отросших за сутки волос. Не мешало бы побрить череп, да и вообще побриться, а то вид у него как у откинувшегося с зоны урки – разухабистый и страшный. Не зря сегодня на пляже от него шарахались добропорядочные буржуа.

Андрей прошел в ванну, потянулся было за станком и замер, поймав свое отражение в зеркале: помятый, небритый, социально запущенный тип. Собственно говоря, ничего нового. Он и раньше знал, какое впечатление производит на окружающих. Он и волосы сбрил четыре года назад, чтобы усилить это впечатление.

Зачем? А просто так, врагам назло! Или, если быть точнее, Старику назло. Уж очень хотелось посмотреть, как перекосит того от бешенства, напомнить лишний раз, что его единственный внук – бывший уголовник. И у него получилось – Старик пришел в ярость. Это было здорово! Именно поэтому Андрей стал брить череп регулярно. Конечно, не обходилось без проблем, фейс-контроль в пафосные столичные заведения стал проходить в разы сложнее, и незнакомые девушки от него шарахались. Но не все, а только самые пугливые, а знакомые девушки, наоборот, так и льнули, так и льнули… В глазах разумной современной барышни кредитоспособный урод предпочтительнее красавчика-бессребреника.

А тип из зеркала отчего-то смотрел на Андрея с упреком – взрослый, уже почти сутки женатый мужик, а все дурью маешься! И Андрей решил не маяться, отложил станок. А ну его, пусть отрастают! Да и надоело череп брить почти каждый день.

Суженая теперь спала на боку, подтянув к животу поцарапанные колени. Сразу видно – совесть нечиста, раз вертится во сне, как пропеллер. Грехи спать не дают.

Впрочем, и на его совести полно грехов, может, даже потяжелее, чем у этой его… жены. Интересно, месть – это грех?

* * *

Ноготь сломался в самый неподходящий момент – накануне презентации. Леночку выбрали для открытия магазина элитных вин, приглянулась она хозяину-армянину. Она уже видела себя в изящном платье с бокалом красного вина. Она уже и с цветом лака определилась, а тут такая засада! Реставрация ногтя займет время, а времени-то как раз и нет. А тут еще этот вызов к Гюрзе. Ох, не к добру…

Гюрзой звали хозяйку из модельного агентства Гюзаеву Алину Сергеевну, и отнюдь не из-за фамилии, а из-за змеиного характера. Гюрзу в агентстве боялись все: и девочки-модели, и фотографы, и технический персонал. В ней, с виду хрупкой и изящной, весьма удачно сочетались бульдожья хватка и змеиное коварство. И если немигающий взгляд хозяйки задерживался на ком-то из девочек дольше обычного, ничего хорошего той ждать не приходилось. Что мог означать вызов в кабинет Гюрзы, Леночка боялась даже представить.

Гюрза была в отличном расположении духа. Это стало ясно, стоило только Леночке переступить порог кабинета. Хозяйка стояла у настежь раскрытого окна, курила тонкую сигаретку и улыбалась.

– Вечерняя презентация отменяется, – сказала она вместо приветствия, и Леночкино сердце сжалось. Значит, какая-то гадина подсуетилась, обошла на повороте. Такое в их бизнесе встречалось часто. В последнее время все чаще и чаще…

– Вместо тебя пойдет Ксюша. – Гюрза продолжала улыбаться.

Значит, Ксюша! Маленькая завистливая дрянь! Наверняка рассказала Гюрзе про тот левый показ. Сама сначала подогнала клиента, а потом сдала. По-дружески…

– Не стой, садись! – Гюрза приглашающе взмахнула рукой и сама тоже опустилась в роскошное кожаное кресло. – И не кисни! – Она откинулась на спинку, забросила ногу за ногу. – Для тебя нашлась другая работа. Ко мне обратились представители одной очень уважаемой компании. Они ищут новое лицо для продвижения их товаров. Я предоставила им нашу базу, и они… – Гюрза сделала многозначительную паузу. – Выбрали тебя.

Лицо компании – это не разовая акция, это долгосрочный контракт и прочие плюшки. Если повезет…

– Дар речи потеряла? – усмехнулась Гюрза. – Я, признаться, тоже. Но чем-то ты приглянулась одному из тамошних боссов. Настолько приглянулась, что он настаивает на личной встрече.

– Конечно!

– Этим вечером.

– Этим вечером я совершенно свободна.

– Контракт очень серьезный. Если дело выгорит, если ты не облажаешься, то твою мордашку будут показывать по центральным каналам по несколько десятков раз на дню. Понимаешь, что это значит для агентства и для тебя лично?

– Понимаю. – Леночка кивнула, и пальцы сжала в кулаки, чтобы не было заметно, что они дрожат. – Что я должна сделать?

– Ты же умная девочка. – Гюрза загасила сигарету. – Думаю, ты должна делать все возможное, чтобы этот контракт не уплыл к другой.

Она сделает! Все возможное и, если понадобится, невозможное. Она своего не упустит!

Вечером за ней прислали роскошный «БМВ». Клиент оказался не только предупредительным, но еще и весьма щедрым, пригласил в очень известный, очень дорогой французский ресторан.

Лена готовилась к этой встрече со всей возможной тщательностью. Элегантное платье от Шанель, до миллиметра выверенная легкая небрежность в прическе, неброский макияж и селективные духи. Все это должно было произвести неизгладимое впечатление на престарелого богача. Леночка не сомневалась, что на свидание ее пригласил именно старик. Наверное, поэтому немного удивилась, когда, пройдя вслед за метрдотелем к уединенно стоящему столику, вместо пожилого олигарха увидела рослого бритоголового молодца. Он сидел к ней вполоборота и мог бы сойти за охранника, если бы не детали. Леночка давно научилась разбираться в деталях: в костюмах, часах, галстуках, даже запонках. Детали рассказали ей о ее визави очень многое, еще до того момента, как он обернулся и встал ей навстречу.

– Добрый вечер, Лена.

Она замерла, напряглась, всматриваясь, сначала пытаясь узнать, а потом пытаясь убедить себя в том, что ошиблась, что у этого роскошного, одетого по последней моде мужчины нет ничего общего с неудачником и уголовником Андрюхой Лиховцевым. А шрам… Да нет никакого шрама! Есть лишь игра света и тени да ее разгулявшееся воображение.

– Выглядишь ослепительно. Впрочем, как и всегда. – Незнакомец склонил голову в галантном поклоне.

– Мы знакомы?

Он посмотрел ей в глаза и улыбнулся. Улыбка получилась кривоватой, потому что через его левую щеку, от уголка глаза до уголка рта, шел шрам. Именно шрам, а не игра света и тени.

– Были, когда-то очень давно.

– Это действительно ты? – Леночке хотелось его потрогать, убедиться, что он не мираж.

– Это я.

Это и в самом деле был он – тот самый Андрей Лиховцев. Тот, да не тот… Андрей Лиховцев, которого Леночка когда-то знала, не разбирался в карте вин и тонкостях гурманской кухни, не разговаривал на беглом французском с вышедшим к их столику шеф-поваром, не носил дорогих костюмов и швейцарских часов, не смотрел на Леночку с таким вот оскорбительным вежливым интересом. А ей вдруг захотелось, чтобы он смотрел на нее как раньше – с обожанием. Никогда не хотелось, а теперь вот… пожалуйста. И под мужскими взглядами она раньше не терялась, не начинала заикаться и мямлить.

А он был хорош, хорош нестандартной, далекой от классики красотой. И шрам этот ему шел. Ну, или по крайней мере не уродовал, добавлял мужественности.

– Давай выпьем за нашу встречу! – Андрей поднял бокал. – Я рад, что она состоялась.

Леночка пригубила вино, показавшееся вдруг безвкусным, осторожно поставила бокал на стол и спросила шепотом:

– Кто ты?

– Я? – Он улыбнулся этой своей сногсшибательной кривоватой усмешкой. – Я Андрей Лиховцев – твой старый знакомый.

– Нет! – Она покачала головой. – Я знаю, кем ты был. Я хочу знать, кто ты есть.

– А кем я был? – спросил он и перестал улыбаться.

– Это неважно. – Леночка снова подняла бокал.

Красное, густое, как кровь, вино было почти непрозрачным. Она прикрыла глаза и с удивлением поняла: что бы Лиховцев сейчас ни ответил, ей это будет уже не важно. Все эти годы она искала не там и не того. А теперь вот нашла и уж точно не отпустит. Как жаль, что она поняла это только сейчас.

– Давай выпьем за… нас. – Она не отрывала взгляда от бокала, опасаясь прочесть в синих-синих Андрюхиных глазах смертный приговор своей хрупкой, новорожденной любви.

– Давай выпьем за тебя, Лена.

Она до дна осушила бокал и улыбнулась. Может, еще не все потеряно? Может, у нее еще есть шанс?..

…До самого утра Леночка не сомкнула глаз, лежала на смятых простынях и не сводила взгляда с четкого профиля спящего рядом мужчины. Того самого, который, не окажись она такой дурой, уже давным-давно мог бы быть ее. У нее был бы мужчина – сильный, надежный, решительный, способный ради нее даже на убийство.

Или, может, он у нее уже есть? Вот он совсем близко, отсыпается после безумного, страстного секса. Им ведь было хорошо. Было! Леночка никогда не ошибалась в таких вещах. А то, что повез он ее не к себе домой, а в казенный, пусть и очень дорогой, гостиничный номер, еще ничего не значит. У них еще все будет. Она постарается!

Андрей проснулся внезапно, словно прочел ее глупые женские мысли.

– Не спишь?

– Нет. – Она покачала головой.

– Почему?

– Думаю.

– Красивым женщинам вредно думать.

– Ты действительно так считаешь?

– Нет.

– Тогда не говори так больше.

– Хорошо. Обиделась?

– Андрей?..

– Да?

– Я тебя люблю.

– Лена, – улыбнулся он, и ее сердце тоскливо заныло, – контракт и так уже твой. Не волнуйся.

Он не понял. Он так ничего и не понял. Он хочет расплатиться с ней точно так же, как это делали десятки его предшественников. Как больно… Она не знала, что может быть так больно.

– Мне не нужен контракт…

Леночка врала. Ей был нужен контракт, но Андрей Лиховцев был ей куда нужнее. И полезнее, но тот факт, что он богат, стоял уже не на первом и даже не на втором месте в списке Леночкиных приоритетов. – Мне нужен ты.

– Не отказывайся от контракта, в нем очень выгодные условия.

Он ее не понял, не желал понимать. Она пыталась объяснить, что он неправ. Она кричала и плакала, а он молчал и сосредоточенно застегивал пуговицы на рубашке. Когда он направился к выходу, она перешла к угрозам, смешным бабским угрозам.

Ему было все равно.

Как больно…

Ему стало все равно как раз в тот момент, когда Леночка поняла, насколько все это важно…

* * *

Идея устроить небольшой пикничок с шашлыками и вином родилась внезапно. В конце концов, после сумасшедшей ночи, апофеозом которой стал отлов сбежавшей невесты с последующим полосканием оной в море, Андрей имел полное моральное право расслабиться в хорошей компании. Предложение расслабиться было встречено с энтузиазмом. Правда, Марья первое время все порывалась навестить «бедную Катеньку», пришлось объяснять, что «бедная Катенька» очень устала минувшей ночью и пожелала немного побыть одна. Объяснения Марья выслушала, стыдливо потупив очи, и больше, слава богу, не приставала.

Веселье было в самом разгаре. Андрей постарался расслабиться и не думать, что Старик так и не перезвонил, а «бедная Катенька» заперта в бунгало без еды и присмотра. Как ни странно, о первом забыть удалось с легкостью, а вот со вторым дело обстояло значительно сложнее. Воображение поочередно рисовало две сцены. «Бедная Катенька» с несчастным видом обнимает унитаз, тщетно пытаясь избавиться от похмельного синдрома и мук совести заодно. Эта сцена грела Андрюхину душу. А вот вторая – дымящиеся руины бунгало – заставляла прикидывать, во сколько ему обойдется возмещение ущерба, нанесенного непредсказуемой супругой пансионатскому хозяйству. К десяти вечера Андрей не выдержал, распрощался с честной компанией и, выслушав напутствия и весьма фривольные шутки, отправился к Суженой.

С виду бунгало казалось абсолютно целым – это вселяло оптимизм, – но темные окна вызывали смутные опасения. Андрей переступил порог, щелкнул выключателем, осмотрелся. В комнате – никого, в кухне и ванной – опять же никого. О том, что его блудная жена провела какое-то время в бунгало, свидетельствовал лишь выпитый сок, отсутствие булочки, мокрое банное полотенце в душе и горстка сгоревших спичек на прикроватной тумбочке. Кажется, Суженая все-таки пыталась устроить поджог. Поджог не удался, и тогда она решилась на побег.

Вопрос, как у нее получилось улизнуть из запертого номера, был, пожалуй, самым загадочным. Вопрос, в чем она вышла на прогулку, был, скажем так, любопытным. А вот на вопрос «куда» Андрей, кажется, сможет получить ответ в самое ближайшее время.

Суженая нашлась в их общем с Марьей номере. Она сидела перед включенным ноутбуком, по-турецки скрестив ноги. И выражение лица у нее было совершенно счастливым. По крайней мере до тех пор, пока она не увидела Андрея.

– Нашлась пропажа. – Он присел на Марьину кровать.

– Я и не пропадала. – Она закрыла ноутбук. Наверное, испугалась, что он может увидеть содержимое папки со странным названием «р». Зря испугалась, он уже все видел.

– Я не о тебе. – Андрей кивнул на висящую на спинке стула футболку. – Я о своей вещи.

– Вынужденная мера. – Суженая нервно повела плечом. – Ты же оставил меня без одежды. И без еды, – добавила мстительно.

– И без ключа. Как ты выбралась?

– Это не важно.

– Это важно.

– Через дымоход. – Она улыбнулась ему совсем уж дерзко и переместилась с кровати на подоконник.

– Я так и подумал. – Андрей решил, что будет терпеливым. – А теперь собирайся.

– Куда?

– Муж и жена должны жить под одной крышей.

– Мы не муж и жена.

– Это поправимо. Вчера ты напилась, но сегодня трезва и вполне здорова.

– Не вполне…

Ей не хотелось. Не хотелось не то что жить с ним под одной крышей, даже смотреть в его сторону. И она смотрела в окно, за которым уже сгущались стремительные южные сумерки.

– Собирайся. – Андрею не хотелось спорить. Собственно, даже секса ему не особо хотелось, но коль уж первая брачная ночь так и не состоялась, а супруга его в делах любовных была профессионалкой и большой затейницей, то грех отказываться. – Я распорядился, чтобы в номере сдвинули кровати. Так нам будет удобнее… спать.

– А может, ты поспишь один? – Все-таки она на него посмотрела. Почти умоляюще. И этот ее беспомощный взгляд никак не вязался ни с профессионализмом, ни с заявленной затейливостью. – Я хотела сказать, поспишь без меня.

– Тебе напомнить условия нашего с тобой договора? – А может, это у нее тактика такая – предварительно раззадорить клиента отказом? Ну так он уже вполне… раззадорен.

– Не нужно.

– Тогда пойдем. Вещи заберем завтра. Мне, знаешь ли, не терпится.

Наверное, стоило как-то подготовиться, создать хотя бы видимость романтики. Свечи, вино, приглушенная музыка. Или что там полагается в первую брачную ночь? Но из всего перечисленного у Андрея было только вино, Сема припас еще со свадьбы. Значит, придется как есть, без приличествующих случаю атрибутов.

Всю дорогу до бунгало Суженая молчала. Андрей взял ее за руку. Не из-за внезапно проснувшихся нежных чувств, а чтобы снова не сбежала. Несмотря на жару, ее ладонь оказалась холодной, а Андрей, наоборот, вдруг покрылся испариной. Не от вожделения – нет! А оттого, что собственноручно загнал в угол и себя, и ее.

Мужик сказал, мужик сделал. Вот только беда: мужик сказал, не подумав, не взвесив хорошенько все «за» и «против». И сейчас предстояло за слова ответить. И вместо ожидаемого возбуждения нарастала неловкость. А неловкость в обществе прекрасного пола Андрей не испытывал уже очень давно.

Кровати и в самом деле сдвинули. Мало того, администрация пансионата озаботилась тем, чем не озаботился сам Андрей: свежими розами в высокой вазе, корзинкой с фруктами и бутылкой шампанского в ведерке со льдом.

– Ты голодная? – спросил он, надкусывая персик.

– Спасибо, я поужинала в столовой.

Суженая так и осталась стоять на пороге, не решаясь войти.

– Будь как дома, дорогая. Тем более ты тут уже освоилась.

– У меня было на это достаточно времени.

Она вошла, присела на краешек стула, замерла с напряженно выпрямленной спиной. Ну точно девица-гимназистка, а не девица легкого поведения. Или это тоже часть игры?

– Кто первый в душ? Ты или я?

Мучиться дальше не было никакого смысла, стоило наконец покончить с этой неловкостью.

– Иди ты. Если хочешь.

И он пошел. А ключ от бунгало благоразумно прихватил с собой. Устал он за ней гоняться…

В ванной появился новый банный халат явно дамского размера, и на зеркальной полочке лежал какой-то диковинный цветочек – еще один комплимент от администрации. Андрей смахнул цветок на пол и с тяжким вздохом сунулся под прохладные струи.

Обычно водные процедуры перед любовными утехами занимали у него не слишком много времени, процесс был доведен до автоматизма, но сегодня что-то дало сбой. Андрей порезался, пока брился, запоздало обозлился на себя за то, что вообще взялся бриться. Из-за отрастающих волос голова чесалась неимоверно, и пришлось вымыть ее аж два раза. Шрам тоже чесался, и это раздражало особенно сильно.

Из душа Андрей вышел гладковыбритый, благоухающий шампунем и злой. Зря он забрал ключ, если бы не забрал, сейчас, возможно, и не пришлось бы мучиться, привычно отправился бы на поиски беглой супруги, а там, глядишь, и ночь подошла бы к концу.

Суженая никуда не делась. Она так же сидела на стуле и старательно не смотрела на Андрея. Вот такая она была целомудренная, даром что жрица любви!

– Я готов, – сказал Андрей бодро и улегся на кровать. – Теперь ты.

Она ушла и пропала. Если бы в бунгало была ванна, а не душ, он бы уже начал беспокоиться, а не утонула ли Суженая. Ожидание тяготило, и чтобы не тяготиться слишком сильно, он открыл шампанское, выпил чуть меньше половины и даже нарезал фрукты, чтобы хоть чем-то себя занять, избавиться от беспокойных мыслей. А потом все-таки не выдержал, постучался в закрытую дверь. Хотел деликатно – костяшками пальцев, а получилось кулаком.

– Дорогая, я изнываю от томления! – рявкнул зло и вернулся в постель.

Она вышла минут через пять, вопреки надеждам не голая, а завернутая в банный халат. И вид этот уничтожил остатки томления, осталось только раздражение. А он ведь хотел по-хорошему. Ну, хотя бы попытался…

– Раздевайся, – не попросил, а приказал. Вдруг вид обнаженного женского тела сможет реанимировать томление.

Она замерла, точно раздумывая, а потом решилась, сбросила халат, юркнула под простыню. Слишком уж стремительно юркнула, но кое-что Андрей успел-таки заметить. И томление, то самое, почти умершее, начало снова подавать признаки жизни. В отличие от новобрачной…

Она лежала бесчувственным бревнышком: ноги вместе, руки по швам. И глаза закрыла – так он ей был отвратителен. В этот самый момент Андрей понял, что ничего у них не получится, что не может он вот так… через силу. А даже если и сможет, то не получит ничего из того, на что мог бы рассчитывать нормальный мужик. Нормальному мужику нужна нормальная женщина, а не такая вот… Да будь она хоть трижды мастерица и профессионалка, он ее не захочет. Мужик сказал, мужик передумал…

Андрей встал, молча оделся. А она так и лежала, не шелохнувшись, только глаза открыла и теперь следила за ним из-под ресниц.

– Допивай шампанское, я там тебе оставил, – сказал он, натягивая джинсы. – А я пойду… прогуляюсь.

– Надолго?

Ты смотри – ожила!

– К утру вернусь.

На мгновение, всего на долю секунды, ему почудилась обида в ее взгляде. Конечно, почудилась! С чего бы ей обижаться! Он ведь всего лишь собирается провести ночь в обществе другой женщины, той, что не станет принимать его внимание как наказание.

– Спокойной ночи, дорогая! – Сказал и дверью хлопнул, не удержался…

* * *

Первая брачная ночь прошла хорошо. После внезапного – ведь внезапного же! – ухода Лиховцева, Катя сначала обрадовалась, потом допила остатки шампанского и только после этого разревелась. Ей хотелось думать, что это слезы облегчения. По большому счету так оно и было, но к облегчению примешивалось еще одно чувство. Уязвленное самолюбие – вот что это было. То, чего она так боялась, не случилось, потому что она оказалась недостаточно привлекательна. Настолько недостаточно, что Лиховцев к ней даже не прикоснулся. Он разглядывал ее долго, Катя кожей чувствовала его взгляд, а потом оделся и ушел.

И вернулся только утром. От него пахло алкоголем и женскими духами, а взгляд его был до такой степени шалый, что Катя не выдержала, ушла.

Так они и жили целую неделю: он уходил ночью, она днем. Они встречались лишь вечером на пляже, да и то исключительно стараниями Семы и Марьи, которые пытались их если не помирить, то хотя бы примирить. Сема с Марьей не понимали, что у них и так все хорошо, что их семейная жизнь размеренная и налаженная. А к запахам духов, которые Лиховцев каждое утро приносил на своей коже, можно привыкнуть. Тем более что он никогда не задерживался рядом с Катей, сразу шел в душ. А когда выходил из душа, Кати уже не было в бунгало. По настоящему Катю тяготило лишь то, что приходилось врать Лизе о том, что ее новообретенный супруг спешным порядком улетел по делам, но велел кланяться и приносил извинения. Чтобы сестра не волновалась, Катя даже показала ей свидетельство о браке и переслала несколько фотографий со свадьбы, тех, где они с Лиховцевым были хоть отдаленно похожи на счастливых новобрачных.

Да, есть у нее муж! Она его очень любит и даже немного ревнует, а когда Лиза с Дениской вернутся из Дрездена, Катя их обязательно познакомит. Чем закончится это знакомство, Катя боялась даже представить, а потому о будущем старалась не думать. Сейчас для нее самое главное, что Дениску прооперировали и что операция прошла успешно. Остальное – мелочи.

Это был еще один вечер в череде их семейно-показательных вечеров у моря. Катя лежала на покрывале с книгой в руках, остальные играли в пляжный волейбол. Их, остальных, было много, и она могла не участвовать, лишь наблюдать со стороны. За своим вот уже неделю как мужем…

Когда он увлекался игрой, то менялся, кажется, до неузнаваемости, превращаясь в веселого парня, может быть, чуть задиристого, хулиганистого, но совершенно нормального. Он улыбался человеческой улыбкой, белозубо и обаятельно. И глаза его казались синими-синими, синее моря. И шрам не уродовал лицо, а смотрелся почти органично. А когда Андрей проводил широкой ладонью по ежику отросших волос, то и вовсе превращался в мальчишку. Но все эти чудеса исчезали, стоило ему только посмотреть на Катю. Славный парень исчезал, а с тем, кто занимал его место, она не хотела иметь ничего общего.

Игра была в разгаре, а Лиховцев выглядел азартным и почти счастливым. Катя могла бы просчитать, нащупать ту триггерную точку его души, которая отвечала и за кривую усмешку, и за волчий взгляд, и за перекатывающиеся под загорелой кожей желваки. Но чтобы нащупать точку, нужно разговаривать хоть о чем-нибудь, а они не разговаривали.

Рядом упал мяч, и от неожиданности Катя вздрогнула.

– Катя, подай! – Сема помахал ей рукой.

– Катюша, иди к нам! – позвала раскрасневшаяся, запыхавшаяся Марья.

Катя тоже помахала рукой, а потом подхватила с земли мяч. Мяч показался ей тяжелым, словно набитым свинцом. Искушение принять приглашение и включиться в игру было велико, но она отказалась. Потому что знала, стоит только согласиться, и Лиховцев сразу уйдет. Они с ним как луна и солнце. Одновременно им нет места на небосводе.

– Я лучше почитаю. – Она швырнула мяч так далеко, как только могла, и вернулась на покрывало.

А они, эти веселые и беззаботные, сменили пляжный волейбол на выбивалы, и теперь Сема с невероятной для его комплекции ловкостью уворачивался от мяча. Поймав взгляд Кати, он на секунду замешкался и снова приветственно вскинул руку. Все остальное произошло мгновенно, но Кате показалось, что время застыло, сделалось вязким и неповоротливым.

Сема все еще махал ей рукой, когда тяжелый волейбольный мяч врезался ему в грудь. Он должен был пошатнуться, может быть, выругаться, может быть, потереть место удара, а он упал – поднимая в воздух веер песка, рухнул на спину. Сема не пытался ослабить удар от падения, как-то увернуться. Он лежал, раскинув руки, как упавший с неба Икар, и смотрел на кровавое закатное солнце. А потом время бросилось вскачь, увлекая с собой всех, кто попался в его сети.

Первой к Семе подбежала Марья, с неуверенной улыбкой потрепала по щеке, а потом вдруг громко, по-бабьи, заголосила, затрясла его за плечи. Лиховцев шел не спеша, улыбался хитро и понимающе.

– Ты, Сема, прямо актер больших и малых академических театров! – По пути он подобрал мяч, подбросил в воздух. – Марья, не бойся, он просто придуривается.

– Он не придуривается! Он не дышит! – Марья больше не трясла неподвижное Семино тело, она припала ухом к его груди.

Катя вскочила на ноги. Ей хотелось верить Лиховцеву и не верить Марье, но на каком-то глубинном, потаенном уровне она знала правду.

– Сема, это уже не смешно! Хватит! – Лиховцев оттолкнул Марью, заглянул другу в лицо.

– У него остановка сердца. – Катя упала на колени рядом с Лиховцевым.

– Как это? – Он смотрел на нее невидящим и неверящим взглядом. – С чего ему останавливаться? Из-за мяча?..

Она коснулась Семиной шеи, чтобы убедиться в том, что и так уже знала, а потом спросила, перебивая Лиховцева:

– Ты умеешь делать искусственное дыхание? – В Катиной жизни было не так уж много критических моментов, но когда они случались, у нее получалось отключить страх и мобилизоваться. – Умеешь?!

– Что?.. – Лиховцев ее не понимал.

– Сема мертв уже почти минуту. Нужна реанимация.

– Мертв?! Семочка! – взвыла притихшая было Марья.

– Уберите ее, – велела Катя, не оборачиваясь, а потом запрокинула Семину голову, надавила на нижнюю челюсть.

– Что ты делаешь? – Лиховцев перехватил ее руку.

– Пытаюсь его спасти. Ты будешь мне помогать?

– Как?..

– Искусственное дыхание. Вот так. – Она показала, как. – Я сама долго не смогу, быстро выдохнусь… Давай, по моей команде! – Она уперлась ладонями Семе в грудь.

Это было тяжело. По-настоящему тяжело. И морально, и физически.

Раз, два, три, четыре, пять…

Вдох…

Раз, два, три четыре, пять…

Они старались изо всех сил, но у них не получалось. Иногда смерть прикидывается случайностью. Нелепой случайностью. Удар в грудь может вызвать остановку сердца, если совпадет с соответствующей фазой сердечного ритма, если окажется достаточно сильным… Если, если, если… Это в теории. А теперь вот, оказывается, и в жизни… Здоровый, физически крепкий человек мертв уже целых…

– Сколько прошло времени? – Катя отбросила со лба влажную от пота прядь, снова, в который уже раз, прижалась ухом к Семиной груди.

– Пять минут… наверное… – сказал кто-то приглушенным голосом.

Пять минут, а им так и не удалось завести сердце…

– Почему ты остановилась?! – Лиховцев смотрел на нее со смесью надежды и ненависти, словно это Катя была виновата в том, что его друг умер так нелепо. – Он не умрет!

– Он уже мертв… – Тылом ладони Катя вытерла мокрый лоб. – Нужна дефибрилляция, адреналин…

– Не бросай его, пожалуйста. Помоги мне. – Он говорил тихо, почти беззвучно, а ей казалось, что он кричит.

Катя сделала глубокий вдох и со всей силы ударила Сему кулаком в грудь. От удара заныла рука, но это не важно. Важно, сработает ли принцип «клин клином вышибают», заведется ли вот уже пять минут мертвое Семино сердце…

За спиной послышались возмущенные возгласы, ропот негодования. Плевать! Они не понимают, а у нее нет времени на объяснения.

– Что ты творишь?! – Катя увидела искаженное болью и яростью лицо Лиховцева, а потом ее отшвырнули в сторону. Стало больно…

…Он снова убил. Убил своего единственного друга. Прав Старик – у него дурная кровь, он убийца.

Сема… Пять лет службы во Французском легионе – и ни единого серьезного ранения. А теперь вот так… по-глупому уйти!

Нет, Андрей не позволит! Если есть хоть крошечная надежда, он сделает все возможное и невозможное, не даст уйти своему единственному другу…

– …Он уже мертв. Нужна дефибрилляция, адреналин… – Голос пробивался к нему из другой вселенной. Тихий, до отвращения спокойный.

А он не видел никого, кроме Семы. Люди превратились в тени, размытые до акварельной прозрачности силуэты. А потом Андрей вдруг совершенно отчетливо увидел кулак, опустившийся на грудь его единственному вот уже пять минут мертвому другу, и не выдержал – ударил, сбил с ног, отшвырнул подальше от Семы, чтобы не смела, чтобы даже не думала, что можно вот так… не по-человечески, кулаком.

Она упала и затаилась – маленькая коварная тень. А он вернулся к Семе…

– Очнулся… смотрите, он пошевелился!

– Позовите врача!

– На бок его переверните, я читал, что нужно на бок…

Что-то происходило в мире теней, что-то очень важное. Мир менялся, наливался красками, прорастал звуками. Размытые силуэты приобретали четкость, превращались в людей, а его вот уже пять минут мертвый друг со свистом вдыхал и выдыхал воздух и, кажется, даже пытался сесть. Вокруг суетились люди: хлопали по спине, совали валидол и воду, помогали, мешали, галдели как галки. А со стороны пансионата к ним уже бежал толстый мужик в накинутом поверх тенниски и пляжных шортов белом врачебном халате.

Он был энергичный и деятельный – этот толстяк. Он одновременно занимался сразу несколькими делами: слушал многоголосую историю про мяч, щупал Семин пульс, прилаживал манжету тонометра на необъятный Семин бицепс, рылся в своем чемоданчике. Хорошо быть многоруким божеством, когда кто-то другой уже совершил чудо, вернул пациента с того света.

А Сема ничего не понимал, моргал растерянно, вертел башкой да время от времени потирал грудь в том месте, где на его смуглой коже наливался лиловым синяк, и отказывался верить, что целых пять минут болтался где-то между небом и землей. Он обнимал всхлипывающую Марью и бросал на Андрея полные тоски взгляды – выручай, друг, спасай!

А он не спас… Наоборот, чуть не убил. Или все-таки убил? А спасла Сему…

– Док, а кто меня с того света вытащил? – Сема опередил друга.

– Да вот мне и самому любопытно. – Многорукое божество огляделось.

– Это Андрей. – Марья прижалась мокрой от слез щекой к Семиному плечу. – Он и Катенька.

Катенька… это Катеньку он отшвырнул, а может, даже и ударил, потому что она посмела…

– Доктор. – Андрей аккуратно взял многорукое божество под локоток. – Я буду вам очень признателен, если вы разъясните мне один момент…

И доктор разъяснил, даже прочел краткую лекцию по основам сердечной реанимации и заодно восхитился незнакомой ему Катенькой – молодец барышня, не растерялась! А потом его голос перекрыли звуки сирены.

– Что это? Зачем?.. – испуганно спросил Сема. Он все порывался встать, но Марья ему не давала, уговаривала не спешить.

– Это «Скорая». – Док захлопнул чемоданчик. – Хотя бы сутки после такого приключения вы должны побыть под наблюдением. Фибрилляция желудочков – это вам не шутки, молодой человек. – Сказал, но посмотрел почему-то на Андрея, а не на Сему, а потом, понизив голос, добавил: – Я бы на вашем месте настоял на госпитализации. Пусть хоть ЭКГ снимут.

И Андрей настоял. А потом помогал грузить носилки с возмущенно сопящим Семой в «Скорую». Марья шмыгнула следом, и он был ей за это благодарен.

– Сема, можно я с тобой не поеду? – спросил Андрей тихо, чтобы никто не услышал. – Мне нужно Катю найти. – Впервые он назвал ее по имени, и ему понравилось, как оно звучит.

– Я не маленький, мне няньки не нужны. Ты ее это… поблагодари от моего имени. Я бы сам, но видишь, как оно…

* * *

Катя ушла только после того, как убедилась, что с Семой все в порядке. Когда его осматривал врач в полосатых пляжных штанах и бейсболке, совсем непохожий на врача, она пряталась за широкими спинами «пляжных» мальчиков, жадно ловя каждое сказанное слово. Семе повезло, он родился в рубашке. Все, теперь можно уходить со спокойной совестью и чувством выполненного гражданского долга. Ей вдруг захотелось побыть одной, оказаться подальше от любопытной, возбужденно гудящей толпы. Подобрав недочитанную книжку, Катя побрела прочь. В голове не было ни одной связной мысли, только гулкая пустота. Что-то похожее с ней случалось в институтские годы после сдачи особо трудных экзаменов. Та же опустошенность, только меньшего масштаба.

Катя шла вдоль кромки моря, особо не задумываясь, куда и зачем идет. В ее нынешнем состоянии намного проще было идти, чем оставаться на месте. Берег стал безлюдным, солнце уже окунулось красным боком в море, а она все шла и шла. И мысли в голове плескались ленивые, как вечерние морские волны.

Она только что спасла жизнь человеку и не чувствует никакого морального удовлетворения. Другой человек так сильно ее ненавидит, что ему трудно себя контролировать, но и раздражения она не чувствует. Она вообще ничего не чувствует! И это бесчувствие такое болезненное, что хочется плакать. Чтобы почувствовать хоть что-нибудь, пусть бы даже и усталость, Катя вошла в море…

Море было хорошим доктором, оно высосало из Кати почти все силы, но она была ему благодарна, потому что вместе с усталостью обрела душевный покой.

Почти. На берегу ее ждал Лиховцев…

– Как вода? – спросил он будничным тоном.

– Очень теплая. – Она села рядом, отжимая мокрые волосы.

– С Семой все в порядке.

– Я знаю.

– Он просил поблагодарить тебя.

– Не за что, я рада, что все хорошо.

– Я хотел извиниться. – По голосу чувствовалось, что каждое слово дается Лиховцеву с трудом.

– Пустое…

Ей и в самом деле было все равно. Пусть бы уже ушел…

…Вот и все, он извинился, формальности соблюдены. Можно уходить. Только Андрей медлил.

– Откуда ты знала, что нужно делать?

Она посмотрела на него с удивлением.

– Я обязана знать такие вещи. В рамках своей профессии. Странно, что ты этого не понимаешь.

Если бы Андрею дали под дых, он бы, наверное, чувствовал себя лучше. Как он мог забыть, чем она занимается!

Плети, наручники, горячий воск, строгий ошейник… Можно увлечься, не рассчитать силы, затянуть удавку чуть туже… Конечно, она должна знать азы реанимации, она же настоящая профессионалка.

– Да, я чуть было не забыл.

– Что тебе не нравится? – Впервые за долгое время она не прятала взгляд, смотрела прямо ему в глаза. Не смотрела – всматривалась.

– Мне все не нравится. – Он кивнул. – Мне не нравится то, чем ты занимаешься, и те, с кем ты этим занимаешься.

Андрей готовился услышать оправдания или наоборот – обвинения, а она просто сказала:

– Мне тоже. Но они не все такие. То есть почти все, но я пытаюсь увидеть в них хоть что-нибудь человеческое.

– Получается?

– Не всегда. У меня проблемы с прощением.

– Тогда зачем?

– Из-за денег.

– Со мной ты тоже из-за денег. – Он не спрашивал, он констатировал очевидное. А Катерина отвела взгляд, и уголок ее рта дернулся, словно Андрей ее ударил.

– Ты лучше, чем хочешь казаться.

Она говорила и пересыпала песок с ладони на ладонь, словно взвешивала его душу на невидимых весах. Как в то утро, когда он сделал ей непристойное предложение. Что она знает? Что она понимает?..

– Я хуже… Многим хуже.

Поцелуй получился солено-горьким, с колкими песчинками, поскрипывающими на зубах, с оборвавшимся на вдохе дыханием. Не поцелуй – а доказательство его слов. Он плохой, не нужно с ним связываться. И жалеть тоже не нужно. Пусть лучше себя пожалеет. Она думает, что вытянула козырную карту, но на самом деле ей не повезло, она продалась не тому мужчине.

И Катя все правильно поняла. Оттолкнула, тылом ладони стерла его горький поцелуй и бегом бросилась в море. А он остался на берегу, дожидаясь, когда она смирится и вернется.

Не смирилась и не вернулась. Мог бы и раньше догадаться…

Море показалось Андрею слишком теплым, едва ли не теплее воздуха. Оно ласково шумело в стремительно сгущающихся сумерках, прятало от него Катю. Если бы он знал, что она плавает так хорошо, если бы подумал о том, как опасно море в темноте, то не задержался бы на берегу ни секунды. А она – дура такая! – не плескалась обиженно у бережка в ожидании извинений, она уплывала от берега все дальше и дальше, пока не исчезла в укрывшей все темноте. И Андрей испугался. Не за себя – за нее.

– Эй! – Он не узнал собственный голос. – Хватит! Возвращайся! Ты меня слышишь?

Ответом ему стал тихий всплеск, и Андрей поплыл на этот звук, молясь всем богам, чтобы она перестала дурить и вернулась.

Катя качалась на волнах, запрокинув лицо к зарождающимся в черном небе звездам. Андрей почти ничего не видел, слышал лишь ее тяжелое, сбившееся дыхание.

– Наплавалась? – Злиться нельзя, нужно экономить силы.

– Зря ты поплыл следом, мы далеко от берега.

Берег. Не потеряться бы в этой тьме.

– Давай обратно! – Андрей подплыл вплотную. – Пока еще хоть что-то видно. У тебя хватит сил?

– Хватит… наверное. Руки болят и бок… Я не рассчитала.

Руки болят из-за массажа, который она делала Семе, а бок болит из-за него… Стало тошно и стыдно до головокружения. Хорошо, что она не видит его лица.

– Я тебе помогу. – Он коснулся ее плеча. – Не бойся.

– Я не боюсь. Я мастер спорта по плаванию. Синхронному плаванию.

– Ну, тогда поплыли синхронно. – Андрею хотелось сказать что-то ободряющее, но подходящие слова никак не находились, и он произнес: – Кать, ты только не дури. Если станет совсем уж тяжело, скажи.

– Спасибо. – На мгновение она прижалась щекой к его плечу. Или это была только набежавшая волна?

Обратный путь казался бесконечным. Андрей держался чуть позади, страховал. Он мог лишь догадываться, сколько там осталось до берега, но чувствовал – Катя уже на пределе.

Она держалась до последнего. Андрей проникся к ней уважением. Он бы даже наградил ее медалью «За волю к победе». Она выдохлась лишь на финишной прямой, почти у самого берега. Андрей уже чувствовал кончиками пальцев дно, когда Катерина с головой ушла под воду. Выловил, вытащил…

Вот он, сюжет, достойный Голливуда: смертельно уставший, но продолжающий бороться со стихией герой выносит спасенную красавицу из пучины морской. А то, что у героя шумит в голове и отваливаются руки под небольшим, в сущности, весом красавицы, должно остаться за кадром…

…Они лежали на берегу, уставшие и дрожащие. Море наигралось с ними, глупыми человечками, и отпустило. Оно вымыло все лишнее: груз ответственности, сомнения, разочарования, несбывшиеся надежды, страх и боль. Оно вылизало их шершавым языком как беспомощных щенков. Не в его власти сделать их счастливыми, но оно попыталось сделать их свободными.

– Ты как? – спросил Андрей шепотом.

– Я хорошо, а ты?

– Я тоже хорошо. Тебе холодно?

– Да, а тебе?

Он думал, что у него больше не осталось сил, но он ошибался. У него достаточно сил, чтобы согреться самому и согреть эту… согреть свою женщину. Если она захочет…

* * *

В дверь стучали требовательно и нагло. Лиховцев еще спал, но по недовольному ворчанию было ясно, что он вот-вот проснется. Катя сползла с кровати, потянулась за халатом.

– Далеко собралась? – У него был ясный, совсем не сонный взгляд.

– Стучат. – Она смутилась под этим взглядом и поспешно запахнула полы халата. То, что случилось прошлой ночью, еще не дает ему права так на нее смотреть. И вообще, ей лучше где-нибудь спрятаться, чтобы не было кривотолков. – Это, наверное, к тебе, а я пока умоюсь.

– Стой! – Он перекатился через кровать, совершенно не стесняясь своей наготы, и поймал Катю за подол халата. – Мне кажется, ты достаточно накупалась минувшей ночью. Останься.

– Но тогда все поймут, что мы…

– Все поймут, что мы с тобой спим? Дорогая, для всех мы с тобой – муж и жена. Семейным людям свойственно спать в одной постели. – Было в его голосе что-то оскорбительное, одним махом перечеркивающее события минувшей ночи, расставляющее все по своим местам. Катя молча кивнула.

– Тогда открой, пожалуйста, дверь, а я пока оденусь. – Лиховцев больше не смотрел на нее, он был увлечен поисками своих штанов.

На пороге стоял Сема с огромным букетом цветов. Даже на собственной свадьбе Катя не видела такой роскоши.

– Доброе утро, Катя. – Сема был бодр, весел и на первый взгляд совершенно здоров. – Я вот решил выразить тебе свою признательность. – Он протянул ей букет. – Спасибо, что спасла мою жизнь.

– Всегда пожалуйста. – Катя забрала цветы, отступила в сторону, пропуская Сему в номер.

– А разве ты не должен находиться в больнице? – Лиховцев смотрел на друга со смесью облегчения и тревоги.

– Сбежал! – радостно сообщил Сема. – Что я, калека, чтобы на больничной койке валяться! Сбежал и сразу к вам – благодарить. – Он смущенно улыбнулся, а потом добавил: – На завтрак опоздал, у вас перекусить ничего не найдется? Кормят в больнице хреново.

У них нашлось кофе, батон, сыр и колбаса. Вернее, у Лиховцева нашлось, содержимое его холодильника Катя своим не считала, однако кофе сварила и бутерброды сделала, а потом улизнула-таки в душ. А когда вышла из душа, оказалась невольной свидетельницей чужого разговора. Нет, она не хотела подслушивать, но коль уж им с Лиховцевым выпало жить вместе, следует держать ухо востро.

– …Я чуть тебя не убил. – Голос Лиховцева звучал глухо и, Катя была готова в этом поклясться, виновато.

– Забудь, Лихой! – Сема был добр и великодушен. – Такое могло произойти с каждым из нас. Несчастный случай… стечение обстоятельств. А Катя твоя молодец. Круто она меня… с того света, считай, вытащила.

Катя затаила дыхание, так ей хотелось услышать, что же ответит Андрей, что скажет про нее. Он промолчал, словно не услышал, словно ему было неприятно слышать про то, какая она молодец. И Сема тоже молчал, а потом вдруг заговорил:

– Лихой, я не знаю, что ты там себе надумал, я тебе вот что скажу: если бы не ты, возможно, не было бы сейчас никакого Семы Виноградова. Если бы тогда, на зоне, ты за меня, толстого и слюнявого, не вступился…

На зоне…

Катя не должна была удивляться и пугаться, она ведь изначально предполагала нечто подобное, но все равно испугалась. Или нет, не испугалась – ей стало больно.

А дверь кухни распахнулась. За дверью стоял Лиховцев. Стоял и усмехался своей кривоватой улыбкой. Вот только в улыбке этой не было никакой радости.

– Да, дорогая, забыл тебе сказать – я сидел.

Ей хотелось спросить, за что. Даже боль отошла на второй план перед этим очень важным, жизненно необходимым вопросом. Но она не спросила, молча ушла в комнату.

Лиховцев с Семой тоже ушли. На целый день. Сема порывался что-то сказать, но лишь с досадой и отчаянием махнул рукой. Катя прождала в бунгало целый день. Могла ведь и не ждать, могла жить своей жизнью, развлекаться, да вот что-то не получалось у нее развлекаться…

Во втором часу ночи она сидела на крылечке бунгало и бездумно чертила прутиком узоры на дорожке. Только что ушла к себе Марья. Ее ненаглядный Семочка тоже куда-то исчез на целый день, и она была уверена, что Катя знает, куда. Катя не знала, а Марья отказывалась ей верить. Она заливалась слезами и умоляла рассказать всю правду, какой бы горькой она ни была. Семочка нашел себе другую, молодую и стройную? Он ушел от нее навсегда? И то, что между ними было – а между ними все-все было! – это не взаправду, это шутка такая? Наивная Марья надеялась, что курортный роман перерастет во что-то большее, что она понадобится Семочке в той, другой жизни. Пришлось успокаивать и убеждать Марью, что Сема не такой, что он славный и надежный. Катя умела и уговаривать, и успокаивать, многое умела, когда это «многое» касалось не ее лично. И Марья поверила, и успокоилась, и даже начала улыбаться. И только собираясь обратно в свой номер, она с тихим вздохом сказала:

– Ты, Катя, счастливая! У тебя есть Андрей, и у вас с ним все так замечательно сложилось. А я… влюбилась. Ночами не сплю – все жду, когда это мое счастье курортное закончится. Оно ведь закончится? Да, Катя?

– Не знаю, Маш.

Она действительно не знала. Она две недели провела с людьми, о которых ничего не знала: ни о Марье, ни о Семе, ни о Лиховцеве. Впрочем, минувшим утром она кое-что узнала, и это знание теперь не давало ей покоя. Оно было подтверждением самых худших, самых страшных Катиных опасений. Оно подводило жирную черту под уже имеющимися фактами.

Марья ушла. Грустно улыбнулась Кате на прощание, поплотнее закуталась в вязаную кофту и растворилась в темноте. А Катя осталась сидеть на крылечке, наедине со своими страхами. Можно было вернуться в бунгало, включить везде свет, попытаться как-нибудь отвлечься от тяжелых мыслей, но она осталась.

Лиховцев появился почти под утро, безмолвно материализовался из темноты.

– Ждешь? – спросил равнодушно.

– Воздухом дышу. – Катя вдруг почувствовала злость и досаду. Нужно было уйти в дом, не стоило сидеть тут цепной собакой, но теперь уже поздно…

– А я надеялся, меня ждешь, – сказал Лиховцев и уселся рядом. От него пахло алкоголем, но очень пьяным мужчина не выглядел. – Знаешь, иногда хочется верить, что даже такого, как я, может кто-нибудь ждать.

В скудном свете далекого фонаря его лицо выглядело бледным и осунувшимся, на скулах лежали длинные тени от ресниц, шрам казался нарисованным тушью.

– Страшный? – Андрей провел рукой по короткому ежику отросших волос и в упор посмотрел на Катю. – Признайся, ты ведь меня боишься? – В его голосе слышалась горечь.

– Я не знаю.

Катя не кривила душей. Она только и делала, что анализировала, какие чувства испытывает. Она знала, что Лиховцев часто бывает неоправданно груб с ней, не раз видела ярость в его глазах. Она подозревала – нет, почти знала! – что он проецирует на нее свое негативное отношение к женщинам в целом либо к одной конкретной женщине, что Катя выбрана им на роль «девочки для порки». Но за прошедшие сутки она узнала его и с другой стороны. Случившееся с Семой несчастье словно содрало с Андрея кожу, обнажило то, что он тщательно скрывал от посторонних глаз: его страх за жизнь друга, и детскую растерянность, и отчаянное желание спасти чужую жизнь. Возможно, с его точки зрения, это было проявлением слабости, но Катя считала это проявлением человечности. Слабость – это то, что произошло ночью, Катерина в этом ни на секунду не сомневалась. Они пережили стресс, они были одиноки. Тогда Лиховцев казался совсем другим, с ним было хорошо и спокойно, но об этом лучше не думать. Было и было…

– Пойдем спать. – Лиховцев, пошатываясь, встал на ноги, протянул Кате руку. – Утром мы уезжаем.

Она хотела было возразить, что он не может садиться за руль в таком состоянии, что у нее еще не закончилась путевка и она не хочет уезжать. Могла, но не стала, поняла, что сейчас Лиховцев не услышит возражений. А он вдруг наклонился, коснулся губами ее виска и сказал уже совсем другим, незнакомым ей тоном:

– Ты только не гони меня. Ладно?

Как же она могла прогнать его! Она – мужняя жена, давшая клятву и подписавшая договор. Но правда была не в том, правда была в другом – ей не хотелось его прогонять. Утром все изменится, утром станет больно и обидно до слез, но до рассвета есть еще несколько часов…

Сборы были короткими. Гораздо больше времени ушло на прощание с Марьей, бледной, расстроенной, потерянной.

– Маш, ты как? – Катя обняла ее за плечи.

– Не знаю. – Марья усталым жестом потерла глаза. – Скорее всего, плохо…

– Маш…

– Не надо, Катюша, ты не волнуйся. Я же знала, чем все закончится, я же тертая жизнью баба. Я нигде не пропаду…

– Я тебе позвоню. И в скайпе тебя найду. Хорошо?

Как же так получилось, что Катя, считающая себя знатоком человеческих душ, не разглядела в Марье чудесного и очень ранимого человека? Она видела простоватую, болтливую провинциалку, пытающуюся вскочить в последний вагон уходящего поезда, и пропустила боль и одиночество. Грош ей цена…

За их спинами послышалось деликатное покашливание.

– Маш, поговорить нужно. – Сема нерешительно переминался с ноги на ногу.

– До свидания. – Катя торопливо чмокнула Марью в щеку и, не оборачиваясь, поспешила к машине.

Сема вернулся минут через пятнадцать.

– Все, Лихой, можем ехать. – Он грузно опустился на переднее сиденье, и в зеркальце заднего вида Катя поймала Семин растерянный взгляд.

* * *

Обратная дорога показалась Кате бесконечно длинной. Ехали почти в полном молчании, лишь изредка обмениваясь парой фраз. Каждый думал о своем, и, судя по физически ощутимому напряжению, думы эти были нелегкими. Мужчины сосредоточились на дороге. Несколько раз Андрей уступал руль непривычно мрачному Семе. Катя чувствовала себя лишней в этом сплоченном мужском мирке. Казалось, о ее существовании вообще забыли. Она сидела, бездумно глядя в окно и старательно игнорируя ноющую боль в спине. Очень хотелось лечь, устроиться поудобнее, но из-за какого-то глупого, детского упрямства она продолжала сидеть.

К ночи боль в спине стала невыносимой. Катя порылась в сумочке, достала обезболивающее, запила лекарство теплой минералкой и, наплевав на все и вся, улеглась на заднем сиденье. Она даже не надеялась, что сможет уснуть, но уснула, провалилась в глубокий, без сновидений, сон.

– …Вставай! Приехали! – Кто-то тряс ее за плечи.

Катя с трудом разлепила глаза.

– Приехали. – Лиховцев распахнул дверцу машины, впуская в теплый салон промозглую сырость.

– Куда приехали?

Джип стоял с выключенным двигателем, салон заливал тусклый предрассветный свет. Семы не было.

– Домой мы приехали. Вставай!

Катя выбралась из машины, огляделась. Это был чужой двор и чужой дом.

– Куда ты меня привез?

– Я привез тебя к себе домой. – Лиховцев выгружал из багажника вещи, голос его звучал приглушенно.

– Подожди, – с нее слетели остатки сна, – я думала…

– Что я отвезу тебя к тебе домой? – спросил он, не отвлекаясь от своего занятия.

– Хотелось бы. – Катя поежилась.

– Во-первых, я не знаю, где ты живешь, а во-вторых, у нас уговор. – Лиховцев захлопнул багажник. – За твоими вещами съездим вечером, а пока мне нужен отдых, так что пошли, хватит стоять.

Квартира встретила их гулкой тишиной и застоявшимся воздухом.

– Будь как дома, – сказал Лиховцев и растворился в полутемной утробе жилища.

Через мгновение послышался звук открываемых окон, потянуло свежестью. Катя сбросила кроссовки и осмотрелась. Огромная полупустая квартира казалась нежилой. Было очевидно, что над ее обустройством поработал хороший дизайнер: четкие линии, минимум мебели, максимум свободного пространства – все стильно, продуманно, функционально. Ничего лишнего. Кате нравился минималистский стиль, она была противницей всяких милых побрякушек, вазочек, статуэток и финтифлюшек, но, разглядывая квартиру Лиховцева, вдруг поняла, что финтифлюшки – это еще не самое большое зло, они по крайней мере придают дому индивидуальность и добавляют уюта. Тут не было ни индивидуальности, ни уюта. Номер в дорогом отеле, а не квартира. Ощущение казенности усиливала стерильная чистота и казарменный порядок.

– Эй, иди сюда! – послышалось из глубины квартиры.

Катя послушно двинулась на зов.

– Это твоя спальня. – Лиховцев стоял посреди небольшой комнаты, отделанной в том же духе, что и вся квартира: дорого, стильно и совершенно непригодно для нормальной жизни, во всяком случае, с Катиной точки зрения. – Все необходимое на первое время найдешь в шкафу. Остальное я потом докуплю.

Катя села на низкую, застеленную жемчужно-серым покрывалом кровать.

– Вопросы есть?

Вопросов было много, но Катерина отрицательно мотнула головой.

– Тогда я пошел спать. Детали нашего дальнейшего сосуществования обсудим днем, – сказал он и вышел из комнаты.

Детали сосуществования – вот, оказывается, как это называется. Он с ней собирается не жить, а сосуществовать. А раньше что же у них было? Тоже сосуществование?..

Сил хватило лишь на то, чтобы раздеться и разуться. Андрей не стал принимать душ и расстилать постель. Он рухнул на кровать поверх покрывала и тут же провалился в сон, чтобы через пять часов проснуться бодрым, но злым. Стоя под душем, он пытался понять причину своего дурного настроения. По всему выходило, что причин целых две. Первая, наверное, еще дрыхнет в комнате для гостей. И ему теперь придется мириться с жизнью под одной крышей с чужим человеком, с женщиной. А женщина – это вдвойне хуже. У Андрея уже имелся не слишком удачный опыт. Продлился он недолго, всего пару месяцев, но впечатлений хватило, чтобы понять, что он закоренелый одиночка и делить свою территорию ни с кем не может.

Тогда его ждали нешуточные испытания. Тогда безобидные с виду дамские безделушки едва не вытеснили из дома его собственные вещи. Он боялся заходить в собственную ванную, чтобы нечаянно не разбить, не повредить бессчетное множество пузырьков, бутылочек и тюбиков, а собственные рубашки, книги, компакт-диски находил в удивительных, совершенно не предназначенных для них местах. Тогда от него постоянно требовали романтики и каких-то непонятных доказательств. Одним словом, это был кошмар!

И сейчас кошмар мог повториться, если не принять меры, если не объяснить ей, своей жене, раз и навсегда, где ее место. Андрей и сам еще толком не знал, где это место, но чувствовал, что действовать нужно быстро, пока есть еще сила воли и решимость.

Вторая причина его беспокойства была, пожалуй, посущественнее первой – Старик. Им предстоит нелегкий разговор, из которого выйти без потерь, скорее всего, не удастся. Старик что-то затевает, в этом нет никакого сомнения. Нужно еще раз хорошенько все обдумать, прежде чем вступать в конфронтацию. Андрей вернулся на несколько дней раньше для того, чтобы прозондировать почву, подготовиться к грядущим неприятностям.

Когда Андрей вышел из ванной, по квартире плыл аромат свежесваренного кофе. Его опасения начинали сбываться. Катя сидела за столом, на его любимом месте, перед ней стояла его любимая чашка, на ней был его банный халат. Ну, не совсем его, а гостевой, но это дела не меняло. Она лишь пару часов в его доме, а уже посягает на святое.

– Добрый день. – Катя отхлебнула кофе и улыбнулась, как показалось Анрею, вызывающе.

Андрей молча сел напротив.

– Это ничего, что я похозяйничала тут, пока ты спал? – Она все еще не замечала сгущающихся над ее рыжей головой туч. – Сварить тебе кофе?

– Я сам. – Андрей раздраженно дернул головой. – И знаешь, давай сразу оговорим детали…

– …Нашего сосуществования? – продолжила она и перестала улыбаться.

– Хорошо, что ты это понимаешь. – Андрей встал из-за стола, достал из шкафчика банку с кофе и переместился к плите. – Значит, так… – Он налил воды в джезву и зажег газ. – Я привык жить один. У меня сложился определенный уклад, и я не собираюсь его ломать из-за… тебя. В своей комнате можешь делать все, что захочешь, но на моей территории… Короче, никакой самодеятельности. Свои вещи где попало не разбрасывай, мои без спросу не бери. – Он не сводил сосредоточенного взгляда с джезвы. – И, кстати, ты сидишь на моем месте, и эта чашка… В общем, я привык пить кофе именно из нее.

В кухне повисла тягостная тишина. Кофе, наконец, сварился. Андрей выключил газ и обернулся. Катя смотрела на него со смесью брезгливости и удивления.

– Надеюсь, ты меня поняла? – спросил он и почувствовал себя полным дураком.

– Конечно. – Она кивнула. – Я все поняла.

А потом она неторопливо встала из-за стола, аккуратно ополоснула его любимую чашку, поставила в шкафчик и так же неторопливо и аккуратно развязала узел на поясе халата.

– Я не должна брать твои вещи. – Махровый халат упал на пол. – Это же тоже твоя вещь? Забирай!

Кофе оказался горячим. Слишком горячим. Андрей чертыхнулся, провожая взглядом ее голую, чересчур спортивную спину. И не только спину, чего уж там. И только когда вызывающе громко хлопнула дверь гостевой комнаты, он вытер покрывшийся испариной лоб и рявкнул:

– Я сказал, не разбрасывать вещи!

* * *

Катя уехала за своими вещами. Андрей попытался предложить свою помощь – не тиран же он, в самом деле! – но она отказалась, сказала, что справится сама. И он ее отпустил. Ему ведь еще нужно было прозондировать почву…

Зондирование почвы не дало никаких результатов, оказалось, что даже всезнающий Силантьев не может ничем помочь. Да, Сергей Алексеевич сообщил, что его внук скоропостижно женился. Нет, он не был зол, скорее, озабочен. Да, дела в компании идут нормально. Нет, без Андрея жизнь не остановилась, но стала намного скучнее. Вот и все, что ему удалось узнать, и отсутствие новостей, пусть бы даже и плохих, настораживало.

Катя вернулась под вечер, когда Андрей уже начал дергаться и переживать. Может быть, именно из-за переживаний он снова разозлился. А она, разувшись, достала из сумки какой-то сверток и прошла на кухню. Андрей скрипнул зубами и молча побрел следом.

Зашуршала оберточная бумага, что-то подозрительно звякнуло.

– Что это? – спросил он, уже прекрасно понимая, что это.

На кухонном столе аккуратным рядком стояли банка с кофе, чашка, блюдце и тарелка. Кажется, там еще были вилка и ложка, он не успел рассмотреть.

– Это моя посуда, – сказала Катя. – А еще я привезла свой халат, свои тапочки, свое полотенце, свои гигиенические принадлежности. Ой, мамочки! – Она всплеснула руками. – Забыла купить туалетную бумагу. Одолжишь свою любимую? Обещаю, что обязательно возмещу тебе убытки. – Она смотрела на Андрея ясным взглядом, а он чувствовал себя последним идиотом. Слишком часто с момента женитьбы он чувствовал себя идиотом. Как бы это не вошло в систему.

Андрей шагнул к столу, плечом отстранил Катю, сгреб посуду и зашвырнул в мусорное ведро. Катя не шелохнулась, не сказала ни слова.

– Вот так! – Он вытер о джинсы вспотевшие ладони.

– Что – вот так? – спросила она.

Если бы он знал, что «вот так»!

– Это была моя любимая посуда, – сказала она тихо, и Андрей так и не понял, издевается она или нет. В этой женщине оказалось слишком много непонятного, слишком много раздражающего.

– Можешь пользоваться моей. – Он еще держался.

– Твоей я не могу. Еще, чего доброго, возьму твою любимую ложку. Ты расстроишься, я расстроюсь. Нет, я не могу.

Все-таки она над ним издевалась.

– Да бери все что хочешь! – заорал он. – Только прекрати этот цирк!

– Как скажешь. – Катя пожала плечами. – Я просто пытаюсь существовать в установленных тобой рамках.

Андрей потер шрам и, признавая поражение, устало опустился на стул. Она добилась своего. Если так пойдет и дальше, его непреступная крепость рухнет под натиском врага. Сегодня он разрешил ей пить чай из своей любимой чашки, а завтра она начнет разгуливать по дому в его рубашке, пользоваться его бритвенными принадлежностями и смотреть сериалы, лежа на его любимом диване. Вот что ждет Андрея в недалеком будущем.

Катя успела распаковать свои вещи и переодеться, а он все размышлял о своей нелегкой доле.

– Я хотела бы кое-что с тобой обсудить. – Когда его жена снова вошла в кухню, на ней были линялые джинсы и рубашка в клетку.

– Что обсудить? – Андрей провел рукой по жесткому ежику отросших волос.

Катя отошла к окну, оперлась спиной о подоконник.

– У меня есть сестра. Она сейчас за границей, но она очень хочет с тобой познакомиться. И мне бы не хотелось, чтобы она узнала о нашей… о характере наших отношений.

– То есть ты хочешь, чтобы она не узнала, что ее сестричка продалась за тридцать тысяч евро? – уточнил Андрей.

Катя молча кивнула, и это было сродни капитуляции.

– Дело твое. – Андрей решил проявить великодушие. – Можешь наврать ей с три короба.

– Уже наврала. Я сказала Лизе, что вышла замуж по любви, что ты чудеснейший, добрейший человек. – Она мотнула головой, словно отрицая сказанное. – Что нам хорошо вдвоем.

– Ну, из всего вышеперечисленного я соглашусь только с «чудеснейшим и добрейшим человеком», – усмехнулся Андрей, – а все остальное – явное преувеличение. Но это дело твое, меня оно не касается.

– К сожалению, касается. – Катерина поморщилась, потерла поясницу. – Лиза хочет с тобой познакомиться. Не очно – сейчас она не сможет. Можно по скайпу. Хорошо?

А он ведь не подумал, что вместе с женой получил и полный набор родственников: сестра, мама, папа, дядья, тетки…

– Когда состоится сеанс связи? – Лучше бы побыстрее. Сделал дело – гуляй смело!

– Можно сегодня?

– Можно. Ты мне только сразу скажи, сколько их у тебя.

– Кого?

– Родственников, желающих со мной познакомиться.

– Двое – Лиза и Дениска, мой племянник.

– А все остальные что же, совсем не любопытные?

– Больше никого нет, – сказала она и снова потерла поясницу. – Есть еще тетя, но она не станет настаивать на знакомстве. Так я звоню сестре?

– Одну минуту. У меня встречная просьба.

Насторожилась, в струнку вытянулась.

– У меня тоже есть родственник, – продолжил Андрей. – Мой дед. Вам с ним предстоит познакомиться в самое ближайшее время.

Катя вздохнула, Андрею показалось, что облегченно. Это она зря, не понимает, с кем придется иметь дело.

– Мой дед – очень специфический человек. И я не могу гарантировать, что ваша с ним встреча будет приятной.

– Он не одобрил твой выбор?

Андрей кивнул.

– Ты хочешь, чтобы я постаралась смягчить удар? Я должна попытаться ему понравиться? – Она смотрела на него очень внимательно, нервно теребила кончик рыжей косы.

– Это невозможно, не обольщайся на сей счет. Я просто хочу, чтобы то, что произойдет, не стало для тебя неприятной неожиданностью.

– Я все поняла. – Катя перебросила косу через плечо. – Сделаю все возможное.

Она не поняла. Она думает, что может сладить со Стариком. Снова зачесался шрам, наверное, из-за проснувшейся совести. Ее унижением он оплатил свое безоблачное будущее. По-скотски? Так ведь ей к унижениям не привыкать. И брать за унижение деньги тоже не впервой. Немалые деньги. В конце концов, они заключили сделку. Так что ничего личного! Вот только шрам все не переставал чесаться.

Наверное, поэтому с Катиной сестрой Андрей был мил и любезен, даже жену свою молодую за плечи приобнял.

Они были похожи – сестрички-лисички. Обе рыжие, обе веснушчатые. Вот только Лиза, старшая сестричка, казалась смертельно уставшей, до нездоровой бледности, до черных кругов под глазами. Что она там делает за границей? Отчего так устала? А обещанного племянника поблизости не видно. И это хорошо, потому что с детьми у Андрея как-то не складывалось, не знал он, о чем с ними разговаривать. Он и с Лизой-то не особо разговаривал, все больше Катя. И когда связь оборвалась, а потом и не восстановилась, вздохнул с облегчением. И Катя тоже вздохнула, посмотрела на него как-то странно, а потом сказала «спасибо». Она благодарила его за то, что он вел себя с ее сестрой не как подонок, а как нормальный человек, и от этой ее благодарности стало вдруг совсем тошно. У нее была семья, пусть маленькая, состоящая всего лишь из сестры и племянника, но какая-то непривычно правильная и дружная. Хватило короткого общения по скайпу, чтобы это понять. И семью свою Катерина любила, улыбалась так радостно, когда передавала привет этому своему племяннику Дениске.

После сеанса связи они выпили на кухне кофе – оба не боялись пить крепкий кофе на ночь – и поболтали ни о чем. Никогда раньше не болтали, а тут сподобились. Получилось немного неловко, но все равно славно, при хорошей фантазии можно было представить, что они тоже семья. Маленькая настоящая семья.

Иллюзия закончилась, когда, ополоснув чашки, Катя пожелала спокойной ночи и ушла к себе в комнату. А Андрею хотелось, чтобы она осталась если не в его спальне, то хотя бы вот тут, на кухне. И, мучаясь от бессонницы, разглядывая тени на потолке, он решил, что не позволит Старику ее обидеть. Пусть по принуждению, пусть лишь на два года, но они тоже семья, а семью надо защищать…

Разговор со Стариком состоялся на следующий день, и это был странный разговор.

– Доброе утро! – Андрей без стука вошел в дедов кабинет, не дожидаясь приглашения, уселся в кресло.

– Скорее уж добрый день. – Старик бросил выразительный взгляд на наручные часы.

Для него, привыкшего вставать с петухами, десять утра – это как раз самый разгар дня. Вот и сейчас его рабочий стол был завален бумагами. Бумаги Старик любил гораздо сильнее, чем Андрея, наверное, потому и не спешил от них отрываться. Андрей терпеливо ждал, его такой мелочью, как демонстративное игнорирование, не проймешь, он тертый калач.

– В субботу я устраиваю званый ужин по случаю твоей женитьбы. – Наконец Старик оторвался от документов, снял очки, потер переносицу, близоруко посмотрел на Андрея.

А тот растерялся. Он приготовился защищаться, торговаться, огрызаться, если понадобится, но дед снова обошел его на повороте – вместо скандала решил устроить званый ужин.

– Разумеется, твое присутствие и присутствие твоей… супруги обязательно, – сказал дед, водрузил очки обратно на нос и уткнулся в монитор компьютера. – Тебе все понятно?

Нет, ему непонятно! Не может быть, чтобы все оказалось так просто. Званый ужин в честь непутевого внука и невестки-проститутки. Интересно, как дед собирается представлять Катю своим друзьям и бизнес-партнерам? Сознательно планирует спровоцировать грандиозный скандал? На Старика это не похоже, потому что скандал затронет не только интересы семьи, но и интересы компании, а компания для Старика куда важнее семьи.

– Ужин в восемь. – Дед говорил, не отрывая взгляда от монитора. – Форма одежды парадно-выходная. И я надеюсь, ты побреешься. Выглядишь, как мафиози в дешевом боевике.

Последняя фраза ответа не предполагала, они оба это знали, поэтому Андрей молча встал и так же молча вышел.

* * *

До часа «Х», встречи с загадочным и страшным дедом Лиховцева, оставалось совсем ничего. Катя не хотела себе в этом признаваться, но волновалась и стратегии никакой так и не выработала. Да и о какой стратегии может идти речь, когда не знаешь, с чем и с кем предстоит столкнуться? Лиховцев прояснить ситуацию отказывался, на контакт не шел, на вопросы отвечал уклончиво и вообще после знакомства с Лизой вел себя на удивление тихо и корректно: по мелочам не придирался, в комнату без стука не вваливался, дома появлялся крайне редко. Это радовало и настораживало одновременно. Уж больно напоминало затишье перед бурей. Буря обещала разразиться в субботу. У Кати не было на этот счет никаких сомнений.

Она все еще раздумывала над стратегией, когда в дверь позвонили. Лиховцев никогда не звонил, открывал дверь своим ключом. Значит, это не он. Тогда кто? На цыпочках Катя вышла в коридор, посмотрела в глазок. За дверью нетерпеливо переминался с ноги на ногу какой-то подозрительный тип: рослый, широкоплечий, с ног до головы затянутый в кожу, лысый.

– Вы кто? – спросила она.

Незнакомец растерянно почесал бритую башку.

– А вы кто? – В его голосе было не удивление даже, а изумление.

– Я первая спросила. – Катя проверила, надежно ли заперта дверь. Просто на всякий случай.

– Я Гром, – представился тип после недолгих раздумий. – Антон Громов. Мне бы с Андреем повидаться.

– Его нет дома.

– А когда будет?

– Я не знаю, он мне не докладывает.

Катя уже собиралась отойти от двери, когда тип снова нажал на звонок. Она вздрогнула и тихо выругалась.

– Что-то еще? – спросила не слишком любезно.

– Так это… вы бы меня в дом впустили. – В голосе парня послышались просительные нотки.

– Извините, но я вас не знаю.

– Вот мы бы и познакомились.

Она не хотела ни с кем знакомиться. Вот еще радость!

– Приходите в другой раз, ладно?

– Мне Андрей сейчас нужен. До зарезу! – Тип упрямо помотал бритой башкой.

– Ну так позвоните ему, если он вам до зарезу нужен.

– Не могу, он отключил мобильный. Он, когда на совещании, всегда телефон отключает, а потом включить забывает.

На каком таком совещании ее загадочный супруг отключает мобильный? На сходках мафиози?..

– Не пустите? – переспросил тип с тоской в голосе.

– Скорее нет, чем да.

– Ну, если не хотите открывать, я его тогда тут, в коридоре, подожду. Мне с ним увидеться нужно лично.

Сказал и уселся прямо на лестнице, подперев кулаком щеку. Он сидел так, наверное, целый час, и Катя уже подумывала впустить его в квартиру, когда в дверном замке повернулся ключ и послышались громкие голоса.

– Что ж она у тебя такая пугливая?

– Не пугливая, а невоспитанная.

В квартиру вошел Лиховцев, следом, небрежно поигрывая связкой ключей, тот самый Гром.

– Привет, дорогая! Что же ты парня в дом не пускала? – спросил Лиховцев с укором.

– Следующий раз буду пускать всех желающих.

– Здрасьте, – застенчиво улыбнулся Гром, при ближайшем рассмотрении оказавшийся еще совсем молодым, не старше двадцати, и довольно симпатичным. Картину портили сизая щетина, бритая башка и видавшая виды косуха. – А это вы, значит, Андрюхина девушка? – На Катю он смотрел с детским удивлением.

– Жена, – уточнила она и вежливо улыбнулась. – Привет!

Гром стянул кожаные перчатки и легонько пожал протянутую руку.

– Приятно познакомиться. А я вот к Андрюхе по делу… – Он покраснел так стремительно и густо, словно сознался в чем-то неприличном.

– По какому? – спросил Лиховцев, сбрасывая туфли.

Прежде чем ответить, Гром бросил на Катю быстрый взгляд, а потом сказал почти шепотом:

– Лихой, ты должен поехать со мной. Я нашел!

– Что ты нашел? – Лиховцев выглядел устало, наверное, совещание выдалось нелегким.

– Салон нашел. Там такие татуировки… Зашибись! Семин дракон отдыхает! А мастер – вообще мега профи, все татухи по собственным эскизам набивает. Стопроцентный эксклюзив! Видел бы ты его спину! – Гром мечтательно вздохнул. – Это произведение искусства, а не спина! Ну, руки там, грудь – об этом я вообще молчу. Поехали, Лихой! Я с ним договорился! Он нас уже ждет!

– А не поздновато? – Лиховцев посмотрел на часы. – Вечер уже.

Ему было интересно про вот эту ерунду с татухами, даже глаза загорелись. И мальчишка это заметил, заговорил громче, решительнее:

– В самый раз! Он только по ночам и творит.

– Прямо-таки творит? – усмехнулся Лиховцев, а потом согласился: – Ладно, подожди, я только переоденусь.

И он переоделся! В ужасные кожаные штаны, одну из своих бесчисленных черных футболок и высокие боты на тракторном ходу. А еще в косуху, такую же уродливую, как и у Грома. Нет, еще уродливее!

– Ну, мы поехали, дорогая! – сказал он Кате и даже в щеку ее поцеловал от избытка чувств. – Нас ждут великие дела, а ты тут не скучай!

В ответ она лишь фыркнула. Великие дела этих взрослых детей ее не касались. Ей бы со своими делами разобраться…

…Домой Андрей возвращался на излете ночи. В предрассветной тишине оглушительно ревела истосковавшаяся по прогулкам «Хонда», а левый бицепс огненными кольцами оплетало странное, мистическое существо. Про себя он называл существо химерой.

Мастер, которого нашел Гром, и в самом деле оказался настоящим гением. Его химера выглядела не жутко, но устрашающе, не отталкивающе, но дико. Даже по сравнению с Семиным драконом она казалась гостьей из других миров. И она любила своего хозяина. Андрей кожей чувствовал ее странную любовь. Кожа болела и мелко вибрировала от прикосновения перепончатых крыльев.

И пусть в этом не было никакой мистики, пусть причиной этому тот факт, что мастер не признавал никакой анестезии, считая, что прекрасное должно рождаться в муках, все равно это казалось удивительным! Словно Андрей приручил монстра, и теперь монстр стал с ним одним целым, раскаленной колючей проволокой обвил руку, чтобы никогда больше не расставаться.

А Гром спасовал. Андрей усмехнулся, вспомнив его враз побледневшее лицо, круглые мальчишеские глаза и детскую обиду на весь белый свет и на себя самого. Гром испугался боли. Кто бы мог подумать!

Андрей уже собрался уезжать, а Гром все перелистывал увесистые самодельные каталоги и упрямо молчал. Ему было стыдно за этот страх, стыдно, что он, бывший беспризорник, прошедший огонь и медные трубы, выходивший если не невредимым, то во всяком случае живым из уличных войн, испугался такой малости. Глупый мальчишка! Нужно будет поговорить с ним по душам, научить правильно расставлять акценты. Но не этой ночью, не сейчас, когда боль и обида слишком сильны.

Два с небольшим года назад, отбивая у банды озверевших бомжей до полусмерти избитого, харкающего кровью пацана, Андрей не подозревал, чем закончится его благородный порыв. Пацан отключился прямо у него на руках, и Андрею пришлось отвезти его к себе домой, вызывать врача, мотаться за лекарствами. Был риск – и очень большой! – что, очухавшись, подопечный немедленно сбежит, прихватив с собой что-нибудь ценное, но Андрей пошел на такой риск. Этот пацан с волчьим взглядом напомнил Андрею его самого в недалеком прошлом. И он попытался спасти себя вторично.

Парнишка очухался и, как и предполагал Андрей, сбежал. Правда, ничего ценного не взял, позарился лишь на старую, видавшую виды косуху. Косуха была Андрею маловата, и жалеть о пропаже он не стал.

Пацан объявился через неделю. Он ждал Андрея у гаража, сидел на корточках, кутался в украденную косуху, смотрел исподлобья. Ну точно волчонок.

– Я тут это… пришел сказать спасибо. И это… косуху вернуть.

Косуху возвращать ему явно не хотелось, но ведь пришел, переломил себя!

– Ну, пожалуйста. – Андрей открыл дверь гаража. – А косуху можешь оставить себе, если нравится.

Пацан ничего не ответил, и Андрей подумал было, что он онемел от радости, но оказалось, что онемел он не от радости, а от восхищения. Пацан увидел «Ямаху»!

– Хочешь, прокачу?

Лиховцев никого никогда не катал, но у мальчишки был такой взгляд…

– А можно?

– Ну, если предлагаю. Держи! – Он сунул пацану запасной шлем.

…В гараж они вернулись через пять часов. С той прогулки и началась их дружба. Антон Громов прикипел к нему почти мгновенно. И не прикипел даже, а приклеился как банный лист, стал его тенью. Это детское обожание раздражало и смущало. Нужно было что-то делать, как-то устраивать жизнь пацана. Андрей долго думал, как поступить. На улице Антону не место – это понятно. Забрать к себе? Слишком велика ответственность! Не готов он стать нянькой шестнадцатилетнему оболтусу. Давать Антону деньги? Тоже не дело. Так недолго вырастить из пацана тунеядца. Да и неизвестно, на что тот потратит средства. Легкие деньги до добра не доводят. Деньги нужно зарабатывать самому, потом и кровью, и значит, Антону нужно найти работу. И Андрей пристроил пацана на станцию техобслуживания помощником автослесаря. Его знакомый, владелец автосервиса, даже разрешил парню первое время пожить в подсобке на территории станции. А уже через полгода благотворительность неожиданно вылилась в чистую прибыль.

У Антона оказались золотые руки. Не было такой машины, которую он не смог бы починить. Но настоящей страстью Антона стали мотоциклы. Свой первый байк он собрал из найденного на свалке металлолома. Этого монстра Андрей в шутку называл Чудовищем Франкенштейна. Но его ужасный внешний вид с лихвой компенсировали прекрасные технические характеристики. Когда Чудовище с легкостью обставил «Ямаху», Андрей проникся уважением к своему подопечному. А потом Чудовище увидел один из Андреевых приятелей, и через пару дней Антон стал обладателем десяти тысяч долларов, а приятель – хозяином Чудовища. Антон немного погрустил о своем первом детище и занялся новым проектом.

На сей раз новорожденный выглядел вполне респектабельно. Антон почесал бритый в подражание своему кумиру череп и взялся за баллончик с краской. Теперь это был не просто мотоцикл, а настоящее произведение искусства. Стоило Антону разок выехать на нем в люди, как к нему выстроилась очередь из желающих расписать свои байки.

Вот тогда у Антона и началась настоящая жизнь! На одолженные у Андрея деньги он открыл собственную мастерскую и очень скоро стал одним из лучших в городе кастомайзеров и уважаемым в байкерских кругах человеком. Знакомством с Громом – так он теперь себя именовал – гордились многие, дружбой с ним могли похвастаться лишь Сема и Андрей. Причем отношение Антона к Андрею, несмотря на неожиданный успех и финансовую независимость, оставалось все таким же преданно-восторженным. Первое время Андрей пытался открещиваться от своей роли учителя и благодетеля, а потом понял тщетность этих попыток и махнул рукой.

Любопытным было и то, что Гром, способный собрать или купить любой байк, продолжал с детским трепетом относиться к Андреевой «Ямахе». Не было для него большего счастья, чем оседлать «старушку». Несмотря ни на что, Гром оставался большим ребенком. Почти двухметровый рост, ширина плеч и размер банковского счета ничего не меняли. Гром был мальчишкой, обожающим быструю езду и крутые виражи и пасующим перед болью от наколки.

А Катя уже спала! А Андрею так хотелось показать ей свою химеру. И еще ему хотелось Катю. Давно, с той самой ночи у моря. Он тихонько прикрыл дверь в гостевую комнату и раздраженно потер шрам. С этим нужно что-то делать. В конце концов, у них договор. Она знала, на что шла. А он, между прочим, здоровый молодой мужик…

* * *

Час «Х» настал. Катя воткнула в волосы последнюю шпильку и придирчиво изучила плоды трудов своих. Вышло простенько, но со вкусом. Неброский макияж в сочетании с маленьким черным платьем смотрелись пусть и не слишком оригинально, но вполне уместно. Только с волосами пришлось повозиться. Соорудить из буйных кудрей элегантную прическу получилось не с первого раза, но результатом Катя осталась довольна.

Придирчиво изучив свое отражение в зеркале, она со страдальческим стоном сунула ноги в лодочки. Каблук в них был не такой ошеломительной высоты, как на свадебных туфлях, но тоже достаточно внушительный. Придется помучиться. Ведь не придешь же на светский раут в балетках.

А Лиховцеву ее внешний вид понравился. Конечно, он ничего не сказал, но хмыкнул одобрительно. Наверное, это его хмыканье даже можно было считать комплиментом.

– Готова? – спросил он, распахивая перед Катей дверцу машины.

– Нет, – честно призналась она.

– Не бойся. Все будет хорошо.

Ей хотелось верить, что все будет хорошо, что всемогущий и загадочный дед Лиховцева не проглотит ее с потрохами. А если и проглотит, то хотя бы поперхнется. Вот только терзали ее смутные сомнения.

И, наверное, не зря, потому что дом новообретенного родственника больше всего походил не на простое человеческое жилище, а на средневековый замок. И это о многом говорило…

– Впечатляет? – спросил Лиховцев, взял Катю под руку и, не дождавшись ответа, сказал: – Пойдем, покажу тебе цитадель изнутри.

И они пошли! Мимо фигурно выстриженных кустов, мимо работающего фонтана, мимо стоянки с пасущимся на ней стадом роскошных иномарок, прямо к массивной дубовой двери. Дверь распахнулась, стоило им только подняться по невысокой лестнице, и за ней обнаружился самый настоящий дворецкий в белоснежных перчатках и с роскошными бакенбардами. Дворецкий впечатлил Катю куда сильнее всего прочего. Настоящих дворецких она раньше не встречала.

– Привет, Зиновьевич! – Лиховцев похлопал дворецкого по плечу, и Катя испугалась, что того может оскорбить такое панибратство.

Не оскорбило, наоборот, порадовало.

– Здравствуй, Андрей! Здравствуйте, Катерина! Рад вас приветствовать в замке. – Надо же, они на полном серьезе называют это место замком! – Хозяин просил его извинить. У него возникло дело, не терпящее отлагательств, и он не смог приветствовать вас лично.

– Да ничего, мы привычные. – Лиховцев потер шрам и, перехватив взгляд Кати, сунул руку в карман пиджака. – Гостей много?

– Нет, все очень скромно, камерно. Прибыло семьдесят восемь человек, ожидается еще двадцать семь.

Ничего себе – камерно! Целая сотня гостей!

– Пойдем, дорогая! – Лиховцев сжал ее локоть. – Возможно, я еще успею показать тебе дом.

Было бы уместнее, чтобы дом показал сам хозяин, но спорить Катя не стала, решила поберечь силы. Вслед за дворецким они оказались в холле, таком огромном, что под его высоким сводчатым потолком наверняка жило эхо. В отполированных до блеска каменных плитах пола отражалась старинная бронзовая люстра. Массивная лестница уходила куда-то высоко, почти в поднебесье. Грубо оштукатуренные стены украшало старинное оружие и средневековые гобелены. Тяжелые окованные двери тускло поблескивали затейливыми ручками. Все монументально, по-своему красиво, но совершенно непригодно для нормальной человеческой жизни. Катя с опаской ступила на каменные плиты – под сводами зала тут же проснулось звонкое эхо.

– Впечатляет? – снова поинтересовался Лиховцев.

– Скорее пугает, – шепотом ответила она. – Похоже на замок людоеда.

– Раньше и мне так казалось, – он тоже перешел на шепот.

– А сейчас?

– А сейчас привык.

Громыхнула одна из дверей. В большом, почти в два человеческих роста, проеме появился мужчина, в котором Катя не сразу признала Сему.

– Приехали! Ну и слава богу!

В отличие от Кати с ее шпильками, Сема передвигался почти беззвучно. В строгом черном костюме, с крошечным переговорным устройством за ухом он был похож на суперагента. Не хватало только оружия и черных очков. Хотя насчет оружия нельзя сказать наверняка… Катя поежилась. У этого собранного человека с холодным, цепким взглядом не было ничего общего с тем добродушным увальнем, которого она знала.

– Приехали! Куда ж нам деваться? – Лиховцев пожал протянутую руку.

– Здравствуй, Сема. – Катя с опаской вложила ладонь в огромную Семину лапу.

– Счастлив видеть тебя, Катя. – Он широко улыбнулся, на мгновение превращаясь в себя прежнего.

– И я рада. – Курортный вариант нравился ей гораздо больше, чем деловой.

– Как там? – Лиховцев кивнул в сторону закрытых дверей. – Веселье полным ходом?

Сема пожал плечами.

– Народ томится в нетерпении, жаждет видеть виновников торжества. – Он заговорщически подмигнул Кате.

– А Старик?

– А Старик извинился, просил всех чувствовать себя как дома и удалился. – Сема недовольно поморщился. – Вот они, блин, и чувствуют себя как дома! Расползлись по всей территории, как тараканы. Моим ребятам только лишняя головная боль.

Лиховцев перехватил непонимающий взгляд Кати и объяснил:

– Сема – начальник службы безопасности.

Сема застенчиво улыбнулся, словно его только что представили не как начальника службы безопасности, а как учителя бальных танцев. Сплошные сюрпризы! Лиховцев – бывший уголовник. Милейший Сема – специалист по безопасности. Загадочный дед вообще темная лошадка.

– У тебя есть пять минут? – Лиховцев легонько толкнул друга в бок.

– Я на работе.

– А я себе татуху набил.

– Ты татуху набил?! Покажи!

Эти два здоровых лба разговаривали, как дети, из-за какой-то там татуировки враз позабыв и про чувство долга, и про Катю. Она хмыкнула, отошла к гобеленам. Когда еще доведется увидеть такую красоту!

– Никуда не уходи, я скоро! – послышался за спиной голос Лиховцева, а потом хлопнула дверь, и Катя осталась одна-одинешенька в неуютной утробе замка. Даже дворецкий Зиновьевич куда-то исчез. Это совсем не по-джентльменски – бросать ее одну в логове врага. И она разозлилась, а разозлившись, вспомнила, что хозяин разрешил гостям чувствовать себя в замке как дома. Она тоже гость. Более того, она гвоздь сегодняшней программы. Без нее не начнут.

Катя пробежала пальцами по гладким дубовым панелям, решительно шагнула в один из убегающих от холла коридоров и толкнула первую попавшуюся дверь. За дверью царил полумрак. Чтобы привыкнуть к смене освещения, пришлось зажмуриться, а когда Катя открыла глаза, оказалось, что она попала в библиотеку.

После музейных масштабов холла библиотека казалась по-домашнему уютной, несмотря на высокие, до самого потолка стеллажи. Катя шагнула к ближайшему. Почти все книги здесь были посвящены истории Европы. А многие из них, если судить по переплетам и указанным на корешках датам, и сами являлись историей. Добрая половина книг была на французском, встречались английские и немецкие издания. Катя не удержалась от искушения, потянулась за фолиантом, на корешке которого значилось «Les fastes de la pologne et de la Russie»[1], и сказала мечтательно:

– Мне бы сюда абонемент годика так на два.

– …За два года, милая барышня, вы не успеете прочесть и десятой части того, что здесь есть, – послышался за ее спиной тихий, с легкой хрипотцой голос.

Катя испуганно ойкнула, развернулась на голос и задела плечом стеллаж. Фундаментальная с виду конструкция угрожающе зашаталась, и с верхних полок на нее обрушился книжный дождь. Какой-то весьма увесистый талмуд больно стукнул по голове. Катя снова ойкнула, на сей раз от боли, потрогала макушку и обнаружила, что в муках создаваемая прическа безнадежно испорчена.

– Вы не сильно ушиблись? – участливо спросил все тот же голос.

Сражаясь со стеллажом, она и думать забыла о таинственном незнакомце.

– Простите меня великодушно, не хотел вас пугать. Присел тут в кресле по-стариковски и задремал.

Щелкнул выключатель, загорелся свет, освещая библиотеку, учиненный Катей бардак и человека, которого стариком можно было назвать с очень большой натяжкой. Он был высок и худощав. Его породистое профессорского вида лицо украшали очки в тонкой оправе и аккуратная бородка.

– Нет, это вы меня простите. – Катя одновременно пыталась привести в порядок волосы и собрать упавшие книги. И то, и другое у нее получалось плохо. – Я думала, здесь никого нет, мне сказали, что можно… – Она не договорила, замолчала под внимательным взглядом синих, совсем не стариковских глаз.

– Вы не сделали ничего дурного. – Незнакомец улыбнулся. – Наоборот, хозяину всего этого богатства должно быть приятно, что его коллекцией заинтересовалась такая очаровательная девушка. Интересуетесь историей?

– В том числе. – Катя поставила злосчастный талмуд обратно на полку, выдернула из безнадежно испорченной прически шпильки, позволяя волосам свободно рассыпаться по плечам.

– А психология? – Незнакомец поднял с пола книгу. – Насколько мне известно, тут много книг по психологии. Есть и философские трактаты, но философские трактаты – это, пожалуй, слишком скучно. Вы читаете по-немецки? Германия породила много гениальных сынов.

– Только по-английски и немного по-французски. – Кате вдруг стало неловко, что она не знает немецкого и не может читать труды великих сынов Германии в оригинале.

– Книг на английском и на французском тут тоже хватает. Кстати, я до сих пор не представился. Меня зовут Сергей Алексеевич. – Он вопросительно посмотрел на Катю.

– Катерина. Очень приятно.

Протянутую руку Сергей Алексеевич не пожал, а поцеловал, а потом спросил:

– Позвольте узнать, почему такая прелестная барышня бродит по дому в одиночестве? Вы приехали без спутника?

– Мой спутник отлучился. – Ей снова стало неловко, на сей раз из-за Лиховцева, променявшего ее на татуху. – По очень важному делу.

– Непростительно с его стороны. – В мягком голосе Сергея Алексеевича Кате почудилось раздражение. – Каким бы важным ни было дело, женщина всегда важнее. А знаете, давайте я вас развлеку, покажу вам дом!

– Если это удобно. – Катя колебалась. – Мне бы не понравилось, если бы по моему дому слонялись посторонние люди и совали свои носы во все щели.

– Мне бы тоже не понравилось. – Сергей Алексеевич взял ее под руку. – Но, во-первых, я здесь не совсем посторонний, а во-вторых, во все щели нам заглянуть все равно не удастся. В этом доме существуют и запертые двери.

– Совсем как в замке Синей Бороды.

– Странные у вас ассоциации. – Он задумчиво посмотрел на Катю, а потом сказал: – Но довольно точные…

* * *

Катерина пропала! Он отсутствовал каких-то пять минут, а ее и след простыл.

– Ушла, – констатировал очевидное Сема и тут же добавил: – Будем искать.

– Где? Это же не дом, а лабиринт! А я ей говорил, предупреждал… – Андрей тихо выругался.

– Минут пятнадцать у нас еще есть. – Сема посмотрел на наручные часы. – Начнем с первого этажа. Ты проверь в оранжерее. Девушки охочи до всяких там бабочек-цветочков, а я поищу в бальном зале промеж гостей. И ребят своих снаряжу, чтобы искали.

У них ничего не получилось. Время, отведенное на поиски, закончилось, а Катерина так и не нашлась.

– Иди к гостям, – велел Сема. – Я ее найду.

К гостям Андрей не хотел, но игнорировать почтенную публику не имел права. В вопросах светского этикета Старик был строг и неумолим. Интересно, что он скажет, когда увидит внука без молодой жены?

– Сема, только поспеши, – попросил Андрей и, набрав полные легкие воздуха, как перед прыжком в прорубь, шагнул к дверям, ведущим в бальный зал.

Публика была слишком воспитанная. Ему никто не задавал бестактных вопросов. Ему пожимали руку, поздравляли с женитьбой. Ему улыбались и желали всех благ, но в воздухе витал невысказанный, интересующий всех без исключения вопрос. А Старик, вопреки своей хваленой пунктуальности, опаздывал уже на целых десять минут.

– …Ты почему без жены?

Лишь один человек осмелился озвучить тот самый неудобный вопрос. Егор Силантьев, друг и соратник, изящным жестом записного денди поправил узел галстука и широко улыбнулся, демонстрируя идеально ровные, ослепительно белые зубы.

– Потерял. – Врать Силантьеву не имело смысла. Он был из числа самых близких, ему можно сказать правду.

– В доме потерял? – Силантьев, казалось, не удивился.

Андрей с досадой пожал плечами.

– Оставил на пять минут, и все – словно испарилась! Беда с этими… – Он хотел сказать «бабами», но вовремя одумался и произнес: – Женщинами.

Силантьев вежливо улыбнулся, и от этой улыбки Андрею стало неловко.

– Как Алина? – спросил он участливо.

– Все по-прежнему. Собираюсь отвезти ее в Австрию, там, говорят, хорошие специалисты… – Лоск Силантьева поблек. У него тоже имелись вопросы, на которые он не хотел отвечать. Чужакам – не Андрею. Андрей был одним из немногих, посвященных в трагедию Егора Силантьева. Его жена Алина, умница и красавица, бывшая фотомодель, являлась наркоманкой. Егор боролся с болезнью жены яростно, упорно и… безуспешно. Лечение в ведущих клиниках у наркологов с мировыми именами давало лишь отсрочку, короткую передышку перед следующим витком болезни. Другой бы уже давно опустил руки, бросил бы непутевую жену, нашел бы новую, но Егор не сдавался и не терял надежды.

– Одного понять не могу. – Белоснежным носовым платком Силантьев промакнул выступившую на лбу испарину. – Где она дурь достает? Денег ей не даю, все свободное время с ней провожу, а она… Не поверишь, восьмую сиделку вчера уволил за недосмотр. – Он махнул рукой и грустно улыбнулся.

– …Вам понравился дом? – поинтересовался ее добровольный гид, когда экскурсия подошла к концу.

– Красиво. – Катя вежливо улыбнулась.

– Красиво, но?.. – Он слегка наклонился, заглянул ей в глаза. – Ведь есть «но».

Катя не стала отпираться – «но» действительно существовало.

– Замок Синей Бороды. – Сергей Алексеевич понимающе усмехнулся.

– Замок. – Она кивнула. – Должно быть, очень грустно жить в таком доме одному.

– Должно быть, – согласился он, а потом заговорщически подмигнул. – Но мы не станем грустить, мы будем развлекаться!

И перед Катей, как в сказке, распахнулись огромные двустворчатые двери.

– Прошу вас, Екатерина!

Ей и в самом деле показалось, что она попала в сказку. Вероятно, в сказку про Золушку, но не добрую, а ту, в которой бедной Золушке не досталось ни хрустальных туфелек, ни бального платья, ни принца. По контрасту с остальным домом зал был наполнен светом, звуками и людьми. Катя испуганно замерла, когда все эти люди, как по команде, повернулись в ее сторону. Многие из присутствующих были ей знакомы. Она почти каждый день видела их на экране телевизора, на обложках глянцевых журналов, на разворотах газет, но мозг упрямо отказывался поверить в реальность происходящего.

Политики, бизнесмены, представители богемы отвлеклись от своих, безусловно, очень важных разговоров и дружно рассматривают ее, словно какую-нибудь диковинную зверушку. Бежать! Бежать отсюда, пока не поздно. Катя бы, наверное, сбежала, если бы не твердые пальцы на ее локте, если бы не властный голос:

– Дамы и господа! Друзья! Хочу представить вам супругу моего внука Екатерину!

Настороженное молчание тут же сменилось гулом голосов. Катя растерянно обернулась к своему спутнику.

– Наверное, нужно было сразу сказать. – Он едва заметно улыбнулся. – Но мне хотелось понаблюдать за вами в неформальной обстановке.

– Это ожидаемое любопытство. – Катя тоже заставила себя улыбнуться. – Ваш внук женился бог весть на ком.

– Не волнуйтесь, я навел о вас справки. – Он больше не улыбался, смотрел внимательно, с прищуром.

– И… что?

– У вас очень специфическая профессия. Думается, она сопряжена с некоторым риском, поэтому я бы попросил вас сменить род деятельности. И отвечу на ваш вопрос. Вы прошли экзамен.

Сергей Алексеевич Бердников, всемогущий дед ее мужа, снова галантно поцеловал Катину руку. Этот демонстративный поцелуй, надо думать, должен был стать для Кати пропуском в новую жизнь. Добрая фея опомнилась и расщедрилась и на хрустальные туфельки, и на средневековый замок, и на принца. Кстати, о принце. Вот он и нашелся…

– …Вот и нашлась твоя жена. – Силантьев дружески похлопал Андрея по плечу. – Знаешь, а она милая. И с шефом, похоже, нашла общий язык.

Нашла. Несомненно, нашла. Старик и Катерина… Он – довольно улыбающийся, демонстрирующий свое к ней расположение. Она – смущенная, с растрепанными волосами… Ее не было каких-то полчаса. Что можно сделать за полчаса? Андрею не хотелось знать, что, зато теперь он точно знал, каким способом Старик решил его проучить.

И ведь не побрезговал… Шрам зачесался, намекая, что и сам Андрей тоже… не побрезговал.

– А они были раньше знакомы? – спросил Силантьев.

– Кто?

– Твоя жена и твой дед.

– Не думаю. – Андрей стряхнул оцепенение и улыбнулся. – Пойду поздороваюсь с… семьей.

– Очень опрометчиво с твоей стороны оставлять молодую жену без присмотра. – Старик заговорил в своей любимой манере, не здороваясь.

– Да, я это уже понял. – Андрей перевел взгляд на Катерину. Та, словно издеваясь, коснулась кончиками пальцев распущенных волос.

Стало тошно, так тошно, что захотелось послать все к черту и уехать. Старик, наверное, этого и добивается. Значит, Андрей останется.

– Нам нужно поговорить. – Больше на Катерину он не смотрел – только на Старика.

– Через пятнадцать минут в моем кабинете. – Старик согласился неожиданно легко. – А пока пообщайтесь с гостями, примите поздравления. Было бы невежливо лишать их такой замечательной возможности. – И он улыбнулся. Только не Андрею, а Катерине.

В том, как они друг на друга смотрели, было что-то странное. Словно у них существовала тайна, одна на двоих. Словно их что-то связывало и что-то смущало… Андрей догадывался – нет, знал наверняка! – что связывает его жену и его деда.

– А вы, стало быть, уже успели познакомиться поближе? – У него даже получилось улыбнуться.

– Успели. Правда, наше знакомство произошло при несколько необычных обстоятельствах. – Они опять обменялись заговорщическими взглядами.

– Избавьте меня от подробностей. – Лиховцев крепко сжал локоть Катерины. – Пойдем, дорогуша, пообщаемся с гостями.

Она возмущенно фыркнула, но вырываться не стала, послушно двинулась следом.

– Через пять минут. – Андрей обернулся и с вызовом посмотрел на Старика. – Через пять минут я буду ждать вас в кабинете.

Гости жаждали общения и подробностей. И Андрей общался, принимал поздравления, выслушивал напутствия, кожей ощущая непонятную Катеринину нервозность. А когда официальная часть закончилась, сдал ее Силантьеву, сбыл с рук, как ненужную вещь. Но у него хватило выдержки сохранить лицо. Он молодец! Дело за малым – поговорить со Стариком по душам.

* * *

Андрей мерил шагами кабинет Старика. Старик опаздывал, второй раз за вечер.

Уж не специально ли, чтобы у него, Андрея, было время осознать и проникнуться? Он осознал и проникся. Только никак не мог понять, зачем.

Старик не дурак, каждое свое действие он просчитывает на несколько ходов вперед. Так зачем же он сделал то, что сделал?

Отбить у внука молодую жену? Слишком примитивно! А вот щелкнуть зарвавшегося щенка по носу, показать, кто вожак стаи – это запросто! Пошел наперекор дедовой воле, женился на шлюхе – дело твое. А вот теперь поживи с этим чувством гадливости, с ощущением, что твоя женщина не только твоя! И кому теперь хуже?

По всему выходило, что хуже ему, Андрею, что в соперничестве с дедом он снова проиграл. Причем проиграл в той самой игре, в которой по молодости и по глупости считал себя непобедимым. И что теперь? Как дальше-то жить?

Скрипнула дверь. В кабинет вошел Старик, молча уселся в свое любимое кресло, достал сигару, прикурил. Андрей ждал. Ему было не привыкать. Вот только курить захотелось. Не курил больше шести лет, а теперь потянуло…

– Мне понравилась твоя жена, – сказал Старик, разглядывая Андрея через кисею сигарного дыма.

– Не сомневаюсь. – Рука сама потянулась к шраму, а Старик понимающе усмехнулся. Ему были известны все слабые места Андрея. – И я не желаю знать, что именно вам в ней понравилось. Я здесь не затем, я хочу сказать, что не намерен…

Дед остановил его взмахом руки.

– Твои протесты я выслушаю позже, а сейчас позволь высказаться старику. – И это он знал. Кто бы сомневался! – Ты женился поспешно и необдуманно, не считаясь с моим мнением. Это крайне безответственно, но… – Дед сделал многозначительную паузу. – Говорят, дуракам везет. Тебе повезло. Ты выбрал свою женщину наугад и сорвал джек-пот. Она тебе подходит. И, чтобы между нами не было никаких недоразумений, я знаю о сделке, которую вы с ней заключили. Поэтому я хочу предложить тебе еще одну сделку.

Андрей растерялся. Он готовился к чему угодно, только не к такому вот откровенному и циничному разговору. А ведь мог догадаться…

– Надеюсь, ты понимаешь, что сам факт твоей женитьбы меня мало интересует. – Старик позволил себе мимолетную улыбку. – Меня интересует наследник. Твой и, стало быть, мой. Я стар, я хочу на покой. В тот день, когда твоя жена родит ребенка, я отойду от дел, компания перейдет к тебе. Слышишь меня, Андрей? Не часть акций, не крохи, а вся компания! Но прежде чем я решусь доверить тебе свое дело, я должен убедиться, что ты готов к ответственности, что ты не пустишь все на ветер.

При этих словах Андрей поморщился. Старик никогда не воспринимал его всерьез, никогда ему не доверял…

– А при чем здесь ребенок? Каким образом ребенок может повлиять на такого легкомысленного и безответственного типа, как я? Вы хотите наследника. А если родится девочка? Что тогда?

– Даже если родится девочка! – Старик уперся руками в стол и подался вперед. – Рождение ребенка меняет мужчину, даже такого легкомысленного, как ты. Появляется чувство долга, ответственность, желание обеспечить своим детям достойное будущее. Ты меня понимаешь?

– Допустим, я только одного не могу понять. Вы уверены, что внука вам должна родить именно она?

– Она твоя жена. Ты сам ее выбрал.

– Но вы ведь собрали на нее досье. Вы все про нее знаете! Она продалась мне за тридцать тысяч евро! И вы готовы позволить такой женщине стать матерью вашего внука?

– Уверен, у нее были на то свои резоны. Знаешь, Андрей, иногда мотивы сделки не очевидны. Возможно, когда-нибудь и ты научишься разбираться в нюансах. А что касается ее работы… – Старик затянулся сигарой. – Я попросил твою жену подумать над сменой рода деятельности. Мне не хотелось бы рисковать ее здоровьем и здоровьем будущего ребенка.

– И все? – Андрей слушал и не верил своим ушам. – Больше вас ничего не смущает?

– Я уже не в том возрасте, чтобы смущаться. А вот ты должен научиться отвечать за свои поступки. Ты натворил бед, я же предлагаю тебе единственно правильное решение. В итоге ты получишь все: и семью, и компанию. Наследник, Андрей. Мне нужен наследник!

…Человек, притаившийся за дверью и слышавший большую часть разговора, в бессильной ярости сжал кулаки и растворился в темноте до того, как Андрей покинул кабинет Старика…

* * *

Если бы Катя знала, как это будет тяжело, то бежала бы из замка куда глаза глядят. Но она не знала, и теперь ей не осталось ничего, кроме смирения. Улыбаться гостям, вести светские беседы, отвечать на бестактные вопросы, принимать неискренние поздравления и молча костерить исчезнувшего Лиховцева.

Ей было бы совсем плохо, если бы не Егор Силантьев. Определенно, Егор спасал ситуацию, помогал Кате лавировать в безбрежном и изрядно штормящем море гостей так, чтобы по незнанию не налететь на рифы и подводные камни. Светское общество славилось и тем, и другим. А еще жадным, каким-то болезненным интересом к утлой лодчонке, неведомым течением принесенной к их тучным берегам.

Эффектную блондинку в роскошном вечернем платье Катя заметила, как только оправилась от первого шока. Даже в толпе богатых и знаменитых ее было трудно не заметить – стройную, высокую, на голову выше своего немолодого спутника, надменную. В ее взгляде читалась какая-то уж очень острая, уж очень личная неприязнь.

Красавицу представил Егор, она оказалась моделью, лицом компании, той самой компании, о которой Катя регулярно слышала по телевизору, которая принадлежала Сергею Алексеевичу Бердникову, деду Лиховцева.

– Екатерина, это Елена. Надеюсь, вы подружитесь. – Егор Силантьев улыбался им обеим и скорее всего ничего не смыслил в женской психологии, если верил, что они могут подружиться.

– Здравствуйте, Елена. – Добавлять, что ей очень приятно, Катя не стала.

Блондинка изогнула чувственный рот в презрительной улыбке и молча кивнула в ответ. Кивок получился красивый – царственно-снисходительный. Таким кивком впору ставить на место зарвавшихся выскочек, с таким кивком не нужны лишние слова. К роли «униженной и оскорбленной» Катя не готовилась. Этим вечером она отвела себе совсем другую роль, поэтому жест Елены Прекрасной по достоинству не оценила.

– Вы, наверное, знакомая моего мужа? – спросила она, делая акцент на слове «муж».

Блондинка нервно дернула острым модельным плечиком.

– Я очень близкая знакомая вашего мужа. – Теперь акцент был сделан на «очень близкой», и это многое объясняло.

– Да, у моего мужа очень много близких знакомых. В этом весь он. – Катя лучезарно улыбнулась новообретенной сопернице и переключила свое внимание на пожилого человека, представившегося Игорем Всеволодовичем Белявским, другом и личным адвокатом семьи. Общаться с милейшим Игорем Всеволодовичем Кате было не в пример приятнее, чем с Еленой Прекрасной, очень близкой знакомой ее мужа.

Лиховцев появился в зале лишь спустя час. Смертельно уставшая от общения с сильными мира сего, Катя даже обрадовалась его возвращению. Появилась робкая надежда, что супруг разделит с ней это бремя.

Супруг не подвел, с легкостью и изяществом светского льва он влился в компанию гостей. Он шутил и обменивался рукопожатиями с мужчинами, он целовал ручки и одаривал улыбками дам. Он, странный тип и бывший уголовник, чувствовал себя в этом обществе если не комфортно, то во всяком случае уверенно. Вот только с ней, своей законной женой, за весь вечер он едва перекинулся парой фраз. Вот только во взгляде его Катя читала отвращение.

Так уже было раньше. В самом начале, там, на море. Но потом их совместная жизнь начала налаживаться, подарила Кате робкую надежду, что отведенные два года они проживут пусть не в любви и согласии, но хотя бы в мире.

Этим вечером расстановка сил снова изменилась, и Катя никак не могла найти причину. Не давался ей этим вечером анализ. Лишь интуиция, обострившаяся за время ее плавания во враждебных водах, нашептывала – ожидается буря. Наверное, поэтому Катя не удивилась, когда в самый разгар раута Лиховцев сжал ее запястье и сказал:

– Все, нам пора.

– Разве мы не должны попрощаться?

– Не волнуйся, я попрощался за нас обоих.

Он тащил Катю по темным лабиринтам дома, но не к выходу, а к лестнице на второй этаж, а потом вверх по лестнице к запертой на замок комнате, где долго возился с ключом и почти силой втолкнул Катерину внутрь.

В этой комнате давно не жили, ее использовали в качестве перевалочной базы. Лиховцев и использовал, когда оставался в замке на ночь. Комната была мрачной и неуютной, как и весь замок, на мир она хмуро смотрела через окна-бойницы и не делала ничего для того, чтобы случайному путнику захотелось остаться в ней подольше. И Кате она была не рада, полностью разделяя отношение Лиховцева.

Он смотрел на нее тем своим страшным шалым взглядом, от которого сердце беспомощно замирало в ожидании чего-то недоброго. Смотрел и стаскивал с себя пиджак. А когда стащил, потянул узел галстука, резко, как висельник, пытающийся освободиться от удавки. И так же, как у висельника, у него ничего не получалось, и он злился все сильнее.

– Раздевайся, – велел, расстегивая ремень. – Или, если хочешь, можем в одежде. Тебе решать, у тебя в этом деле… опыт.

– Какой опыт? – Ей нужно было бояться, но сейчас, в эту самую минуту, Катя совсем не боялась ни его шалого взгляда, ни его тяжелого дыхания, ни того, что он собирался сделать с ней вот так, впопыхах, не раздевая ее, не раздеваясь сам.

– Богатый.

В нем не было страсти, и обычного мужского вожделения не было, а звучало лишь отвращение и желание закончить все побыстрее. И Катя никак не могла понять, зачем вообще начинать, если все так плохо и мучительно, если можно просто остаться деловыми партнерами. Правила игры изменились? Кто их изменил?

– Ну, что ты стоишь? – Ремень тоже не поддавался, как и галстук. – Ну, что тебе стоит? Одним мужиком меньше, одним больше. А я ведь не просто мужик, я твой муж. У меня карт-бланш и вип-статус.

И Катя его ударила. Со всей силы, так, что на загорелой щеке Андрея остался отпечаток ее ладони, прямо поверх шрама. Она ударила бы его еще раз, если бы он не перехватил ее запястья, не притянул к себе.

Он всматривался в ее лицо, и щека, рассеченная шрамом, нервно дергалась. Теперь к отвращению прибавилась боль. Но не физическая от пощечины, у этой боли были куда более глубокие, куда более мрачные корни, ее не выкорчуешь с наскока, так глубоко она проросла. И Кате вдруг стало его жалко. Разве можно жить с таким грузом? Разве можно оставаться человеком?..

– Не смей меня жалеть! – Наверное, один из черных корней дотянулся и до нее, а иначе как бы еще Лиховцев почувствовал…

– Не буду. – Если бы он не сжимал ее руки, она бы погладила его по щеке, по шраму, от которого он с мальчишеским упрямством не хотел избавляться. – Тогда ты меня пожалей. Не надо со мной так.

– Как?.. – В полумраке его глаза казались не синими, а черными. Словно в них отражалось то, что таилось глубоко в душе.

– Нам обоим будет только хуже.

– Откуда ты знаешь? – Его дыхание коснулось ее щеки.

– Знаю.

Она могла бы воспользоваться тем, чему ее учили, что у нее получалось очень хорошо, сейчас, когда он так близко, глаза в глаза. Он бы навсегда оставил ее в покое, остался бы наедине со своей чернотой. Она могла, и не раз, но не стала – оставила ему право выбора. Только бы он не ошибся…

– Ты… – Он хотел еще что-то сказать, что-то злое и наверняка обидное, но вместо того оттолкнул Катю от себя с такой силой, что она едва удержалась на ногах, а потом ушел. Нет, убежал из этой мрачной комнаты, убежал от нее, от Кати, как от прокаженной. Эхо его стремительных шагов еще долго блуждало по гулкому коридору, а когда наконец затихло, Катя подошла к окну, распахнула настежь, впуская внутрь свежий вечерний воздух и мирное стрекотание цикад. Ей не хватало воздуха, и дышать приходилось полной грудью, тяжело упершись ладонями в широкий подоконник, жмурясь от рези в глазах, уговаривая себя не плакать, убеждая себя быть разумной.

У нее почти получилось. Резь в глазах прошла, и дыхание выровнялось, и боль затаилась. Если бы она отошла от окна, если бы оглохла и ослепла…

…Они стояли у самой стены замка. Свет от далекого фонаря лишь обозначал их силуэты. Высокие, стройные, сливающиеся в одно целое, целующиеся жадно и неистово. Лиховцев и Елена Прекрасная, бывшие любовники, так и не забывшие общее прошлое, не замечающие ничего и никого. Они целовались под окнами комнаты, вдруг ставшей для Кати тюремной камерой. Нет, хуже – камерой пыток! Они целовались, а она умирала от боли. Боль рождалась где-то в груди и расползалась по телу красной горячей волной. Боль заглушала голос разума и заставляла ее смотреть, запоминать, мучиться. Эта мука могла бы длиться вечно, если бы Лиховцев вдруг не запрокинул голову, не посмотрел прямо на нее, Катю, словно все это время знал, что она смотрит. А может, знал и просто воспользовался случаем, чтобы сделать ей еще больнее. Он же не понимал, что больнее уже некуда.

Мгновение они смотрели друг на друга, и даже Елена Прекрасная исчезла, растворилась в темноте, оставляя их наедине. А потом снова вернулась боль, ударила Катю под дых, отшвырнула от окна.

– Поехали ко мне! – Голос Елены Прекрасной полнился страстью и осознанием собственной победы. – Зачем она тебе, когда есть я?

Вот и Кате хотелось знать, зачем. Только он ничего не ответил. Ни ей, ни Елене Прекрасной.

Катя просидела на полу своей пыточной камеры, наверное, целую вечность, подтянув колени к подбородку, обхватив себя руками за плечи, пытаясь договориться с бесчинствующей болью. И когда у нее наконец получилось, встала на ноги и тихонько, на цыпочках, вышла в коридор.

Замок ее не выдал ни скрипом, ни шорохом, ни тенью. Наверное, признал своей. Замок вывел ее к двери черного хода, на неприметную дорожку, прячущуюся за фигурно постриженными кустами, а дорожка привела к незапертой калитке. Через пять минут Катя поймала частника, а еще через полтора часа уже была в их общей с Лизой квартире…

* * *

Леночка знала, что у нее все получится. Не может не получиться! Стоило только увидеть эту рыжую и конопатую, эту его так называемую жену. Андрей не может любить такую – простую, незапоминающуюся, никакую. У него совсем другие причины для фарса под названием женитьба, и любовь там никаким боком. Потому что любить он может только одну-единственную женщину, ту, за которую когда-то был готов убить. Убить-любить… это же так очевидно!

И Леночка не ошиблась. Он все понял, все осознал. Он подошел к ней первым. Подошел в тот самый момент, когда она уже потеряла остатки гордости, когда готова была броситься ему на шею прямо в бальном зале, на глазах у гостей, на глазах у этой его конопатой… Леночка бы и бросилась, но Андрей крепко сжал ее руку и сказал, глядя куда-то мимо нее:

– Пойдем.

Она пошла. Нет, побежала за ним, как собачонка. Он поманил – она побежала. И ничуть об этом не жалела. Она жалела лишь о том, что Андрей повел ее на улицу, а не в одну из комнат. Неважно! Потому что целовал, сжимал в объятиях до боли, до хруста в костях ее, Леночку, а не свою молодую, но уже опостылевшую жену. И Леночка была счастлива. Счастлива настолько, насколько может быть счастлива любовница. А потом Андрей перестал ее целовать и посмотрел на небо. Ей так показалось, что на небо, а на самом деле он смотрел на ту, на рыжую, свою опостылевшую, брошенную жену. А рыжая смотрела на них, из окна второго этажа наблюдала, как ее муж целует другую. Было ли ей больно? Леночка не знала. Ей, Леночке, было хорошо. Упоительно хорошо! А остальное, чьи-то там чувства, ее не волновало. И боясь утонуть в этом счастье, в радости обладания, теперь уже она шепнула властно и требовательно:

– Поехали ко мне.

Он не стал возражать и всю дорогу молчал, не сводя сосредоточенного взгляда с дороги. Леночка тоже молчала. Она научилась понимать мужчин, научилась терпеть, ни о чем не расспрашивать, ничего не требовать. До поры… Придет ее время. Нет, ее время уже наступает, осталось совсем чуть-чуть…

А дома, в ее спальне, он как был, в одежде, рухнул на кровать, сказал, не открывая глаз:

– Спать хочу, Ленка… Как же я устал.

И она послушно легла рядом, прижалась к нему всем своим стройным, горячим телом. Она еще надеялась, еще верила в силу своих чар. Никогда раньше они ее не подводили. До сегодняшней ночи…

Андрей уснул, провалился в глубокий, какой-то летаргический сон, даже не поцеловав Лену. И остаток ночи она не спала, лежала рядом с любимым мужчиной и продолжала надеяться. А утром она все поняла, лишь только заглянув в его ярко-синие, совсем не сонные глаза. Рыжей удалось то, что ей не удастся теперь никогда…

– Зачем ты поехал со мной, Андрей?

– Прости.

Она уже знала, что он так ответит, бессонница открыла в ней дар предвидения.

– Зачем ты поехал со мной? Почему не остался с ней? Ты наказываешь меня, да? Не можешь мне простить?

– Ленка…

– Молчи! Чего тебе не хватает? Что я должна сделать, чтобы ты понял, как сильно я тебя люблю? – Ей хотелось кричать от ярости, но вместо крика из онемевших губ вырывался приглушенный, беспомощный шепот.

– Ничего. – Он встал, помятый и несчастный. Это ночь с ней, ночь, которая так и не выполнила своих обещаний, сделала его таким? – Лен, я пойду…

– Уходи, – сказала она и сжала кулаки. Ногти впились в ладонь, но Лена не замечала боли. – И знаешь, ты пожалеешь, что так со мной поступил. Вы оба пожалеете.

Она думала, что умрет от горя, когда он уйдет. Не умерла, а расхохоталась, наблюдая, как из вспоротой ногтями кожи сочится такая же черная, как и ее ярость, кровь.

* * *

Он ушел от этой женщины так же, как несколько часов назад ушел от другой, оставляя после себя боль и слезы. Он чудовище. В глубине души Андрей и сам об этом догадывался, так что не узнал о себе ничего нового. Вот только отчего же тогда так болит душа? У чудовища вообще есть душа?

На улице было свежо и сыро – полночи шел дождь. Андрей стоял под козырьком подъезда, бездумно наблюдая, как орудует метлой сердитая дворничиха. Он так и не смог заставить себя вернуться домой: испугался, что может встретить там Катерину. А он не готов к этой встрече. Слишком свежи, слишком мучительны были воспоминания прошлой ночи. У нее получилось пробиться сквозь броню ревности и ненависти, получилось подобрать правильные слова, и это позволило Андрею остаться человеком, не сделать того, за что он ненавидел бы себя всю дальнейшую жизнь. Ему хватало и грехов помельче, которые сейчас жгли душу каленым железом, гнали от Ленки, не пускали к Катерине.

И Андрей принял единственное возможное в данной ситуации решение – поехал к Семе.

Сема раннему визиту друга не удивился, лишь посмотрел с немым укором и пошире распахнул дверь.

– Есть будешь? – спросил вместо приветствия. – Я картошки нажарил.

– Пить хочу. – Андрей прошел вслед за другом на кухню.

– Минералка в холодильнике. – Сема помешал картошку.

– Спасибо! – Андрей уселся за стол, сделал большой глоток минералки, посмотрел на более чем вместительную сковороду, спросил: – Ждешь кого?

– Нет, с чего взял?

– Картошки нажарил как на Маланьину свадьбу.

– Нормально нажарил. Как раз, чтобы покушать по-человечески. – Сема снял сковородку с плиты, поставил в центр стола, достал из холодильника палку колбасы и пакет кефира, вопросительно посмотрел на Андрея: – Может, все-таки присоединишься?

– Ладно, накладывай! – Подперев кулаком небритую щеку, он наблюдал, как друг армейским ножом ловко строгает колбасу. – Как вчера все закончилось? – спросил и подцепил кружок колбасы.

– После того как вы с Катей уехали? Хорошо закончилось, без эксцессов. Шеф, кажется, остался доволен. Хотя по нему никогда не поймешь.

– Подожди… – Ловкость, с которой Сема орудовал ножом, завораживала. – Ты сказал, после того как мы с Катей уехали?

– Рановато, доложу я тебе, друг мой ситный. Могли бы ради приличия гостей поразвлекать, но дело молодое, понять вас можно… – Сема вдруг замолчал, нож глухо стукнул лезвием по доске. – Вы же уехали вместе?

Семе можно было не врать, Сема знал все его грязные тайны.

– Я уехал с Ленкой. – Колбаса вдруг показалась невкусной, точно Андрей жевал кусок картона.

Сема аккуратно отложил нож, сказал с укором:

– Ну ты балда!

– Сам ты балда.

Но Сема уже не слушал, набирал номер на своем мобильном.

– Кому звонишь?

– Кате. В замке она не ночевала. Все решили, что уехала с тобой. А если не уехала, то куда в таком случае подевалась?

Ему тоже хотелось знать, куда она подевалась. И вполне возможно, что он знал. Не уезжала она никуда из замка! Зачем же ей уезжать, если она нынче фаворитка Старика! Вот только Семе о своих подозрениях Андрей не сознался бы даже под пытками, а поэтому молча наблюдал, как Сема набирает номер за номером и раздает ЦУ своим ребятам.

– Отзвонятся, – сказал, выключая мобильный и аккуратно пристраивая его на столе рядом со сковородкой. – Как найдется, так сразу. – Он помолчал, а потом добавил: – Это, конечно, не мое дело, что там у вас с ней происходит, но зря ты с ней так.

– Как?

– Не по-человечески.

– Не по-человечески? Сема, – подался вперед Андрей, – она мне душу вынула. Понимаешь? У меня вот тут, – ткнул он себя пальцем в грудь, – хрен знает что теперь творится.

– Представь себе, понимаю. – Сема криво усмехнулся. – Не все, конечно, но кое-что понимаю. Ешь давай, а то картошка остынет.

Ели молча. Раньше с ними такого не случалось. Раньше в их чистые мужские отношения не вмешивалась женщина.

Тишину нарушил телефонный звонок, и Андрей посмотрел на мобильный Семы со смесью страха и нетерпения.

– Нашлась, – сказал Сема, выслушав доклад. – Она в квартире, в которой живет с сестрой. По агентурным данным, приехала ночью. Тамошние бессонные бабки – кладезь ценной информации. – Он искоса посмотрел на Андрея, добавил: – Мои ребята на въезде из поместья ее не видели, значит, воспользовалась калиткой для персонала. Вечно ее забывают запирать… Чего молчишь?

– А что сказать?

– Нормально, что твоя жена мотается ночью одна, в то время как ты развлекаешься с этой своей моделькой?..

Если бы на месте Семы был кто-нибудь другой, Андрей бы ему врезал, но Сема являлся самым близким другом и имел право говорить правду. Вот такую мерзкую, болезненную правду. То, что Сема не знал всех подробностей их с Катериной сложных взаимоотношений, ничего не меняло.

– Но с ней же все в порядке?

– На сей раз обошлось. – Сема раздраженно мотнул головой, а потом сказал: – Знаешь, Лихой, если у вас не клеится, разведись. Нельзя вот так…

– Не по-людски?

– Да, не по-людски. Не оскотинивайся, Лихой.

– Она проститутка… Я не могу об этом не думать.

– Не можешь, не думай. Но и обижать не смей! Ты мне друг и все такое, но ей я жизнью своей обязан и не позволю… – Сема не договорил, мрачно засопел.

– Я ее отпущу. – От единственного правильного решения на душе вдруг стало легко, словно солнышко выглянуло. Он уже вчера отпустил Катерину. Пожалел, как она и просила…

– Знаешь, Лихой, я в Легионе всякого насмотрелся и в людях научился разбираться. Иногда и взгляда одного хватает, чтобы все про человека понять: кто враг, кто друг, а кто просто пустое место. И вот что я тебе скажу, если бы меня такая женщина, как Катя, полюбила, я бы ее не отпустил, я бы все возможное и невозможное сделал…

– Она меня не любит. Вот в чем проблема, Сема. Она со мной ради денег. И деньги эти душеспасительными проповедями окупает.

– А проповеди – они, знаешь ли, иногда бывают очень даже полезны, вымывают мусор из мозгов. Вот был у нас в Легионе…

– Сема, – перебил Андрей друга, – а как ты в Легион попал? Ты не рассказывал никогда.

– Потому что нечего было особо рассказывать. – Сема пожал плечами. – Вышел из колонии, вернулся домой, решил человеком стать, по твоему примеру. Да вот только выяснилось, что бывший зэк, пусть даже и перевоспитавшийся, в нормальном мире никому не нужен. Если и предлагают дело, то такое, за которое по второму кругу можно загреметь. Вот он меня и нашел, почти сразу, как ты во Францию уехал.

– Старик?

– Да.

– И пристроил во Французский Легион?

– А куда еще меня тогда можно было пристроить, лба здоровенного? Что я вообще умел? И не смотри на меня так, Лихой, я ему за эту школу жизни до сих пор благодарен.

– Школу жизни? Точно не выживания?

– А пусть бы и выживания! Как бы то ни было, но благодаря твоему деду я стал тем, кем стал. И знаешь, моя жизнь меня устраивает. Почти…

Андрей мог бы спросить, почему почти, но не стал, понял – Сема все равно не расскажет. Этим утром он и так рассказал слишком многое.

Они снова помолчали, а потом Сема вдруг улыбнулся и стал похож на себя прежнего:

– А не хочешь вечерком заглянуть в «Тоску»? Настроение у нас с тобой как раз соответствующее, а Жертва, я слышал, новую порцию огурчиков засолил, краше прежних.

И Андрей согласился – в «Тоску» так в «Тоску»! А потом, когда картошка была доедена, а посуда перемыта, сказал как можно более равнодушно:

– Пусть твои ребята за ней пока присмотрят.

Сема не стал спрашивать, за кем, лишь молча кивнул.

В одиннадцатом часу вечера в «Тоске» уже была тьма народу. Мрачные официанты, путаясь в черных хламидах, сновали между столиками. На смахивающей на эшафот сцене завывала инфернального вида девица. Посетители занимались привычным делом: ели, пили, общались.

– Веселье в разгаре, – сказал Сема и направился к стойке, за которой скучал стабильно мрачный и стабильно недовольный жизнью Жертва. Этим вечером он казался особенно бледным, а на клиентов смотрел сквозь мученический прищур, будто не было в его жизни занятия отвратительнее вот этого стояния за стойкой.

– Вам как обычно? – спросил Жертва, игнорируя приветствие и прочие правила хорошего тона. – Народ так и прет, так и прет. В сортир отойти не могу.

– И тебе хорошего вечера, дорогой друг! – Сема со вздохом взгромоздился на барный стул. Андрей сел рядом.

– Сегодня мы собираемся напиться, – сказал он и посмотрел на Жертву многозначительно.

– Я тоже. – На сей раз вздохнул Жертва. – Жизнь – дрянь.

Несмотря на это утверждение и врожденную мизантропию, работал он споро, и уже через пару мгновений перед приятелями оказались рюмки с коньяком и тарелка с фирменными огурчиками.

– Свободного столика нет, и не просите. – Жертва обмахнулся черной салфеткой. – Позвонили бы в обед, организовал бы. А раз не позвонили, значит, сами виноваты.

– У тебя сегодня музыкальный вечер? – Сема кивнул на тоскующую на «эшафоте» девицу.

– Меценатствую понемногу, продвигаю молодежь. – Жертва кивнул со сдержанным достоинством, а потом добавил: – Кто, если не я?

– Кроме тебя, больше некому, – согласился Андрей.

Атмосфера «Тоски» обволакивала, заставляла если не успокоиться, то хотя бы смириться с жизненными реалиями. Вот Лиховцев и попытался смириться. Интуиция и жизненный опыт подсказывали, что после третьей рюмки процесс пойдет веселее. Особенно если не закусывать.

– Девочка, знаете ли, не без способностей. – Жертва позволил себе снисходительную улыбку. – Подобрал в подземном переходе. Она там пела, народ развлекала. – Он сделал драматическую паузу и продолжил: – Бриллиант в грязи.

– А ты, я смотрю, спец по копанию в грязи.

Выпитый коньяк вдруг встал поперек горла, и на мгновение Андрею показалось, что его сейчас вырвет. Жертва когда-то нашел Катерину, бриллиант в грязи. И не просто нашел…

Расхотелось и пить, и есть, а захотелось уйти. Куда глаза глядят! Или набить Жертве морду. Или сначала набить морду, а потом уйти. Любой из этих вариантов устроил бы Андрея.

– В твоих словах мне слышится подтекст. – Когда Жертва волновался, то начинал изъясняться весьма витиевато. – Ты что-то имеешь против бриллиантов?

– Я имею что-то против грязи.

На плечо успокаивающе легла ладонь Семы, и химера предупреждающе кольнула кожу шипастым хвостом.

– А я сейчас не о грязи! Я сейчас о прекрасном. – Несмотря на кажущуюся флегматичность и малахольность, вспыхивал Жертва как спичка, даже в драку иногда лез от избытка чувств. И сейчас бы, наверное, полез, если бы Андрей продолжил в том же духе, если бы во внешнем мире не случилось нечто сверхординарное.

А оно случилось и изменило Жертву до неузнаваемости, сделало выше, сильнее, красивее, живее, зажгло лихорадочный румянец на впалых щеках и демонический свет во впалых очах. Жертва переродился в мгновение ока, забыл все обиды и все волнения, а потом он вдруг нырнул под стойку и, вынырнув, прошептал с придыханием:

– Пришла… – прошептал и щедро оросил себя убойно пахнущим одеколоном.

– Это что? – Сема чихнул. – Это у тебя нервно-паралитический газ или кожно-нарывной? Хотелось бы понять, от чего придется помирать.

– Пришла… Месяц не приходила… Я уже думал – забыла. – Жертва Сему не слышал, он смотрел куда-то поверх их голов. – А она не забыла…

В груди что-то дернулось, перевернулось и стало так больно, что пришлось зажмуриться и не дышать. Она не стала отсиживаться дома, она пришла в «Тоску» к своему верному рабу Жертве…

– Кто пришел? – Голос Семы доносился до Андрея словно из параллельной вселенной.

– Катерина… – Голос Жертвы упал до едва различимого шепота. – Она редко сюда заходит.

Андрей не выдержал, открыл глаза и медленно-медленно, как паралитик, обернулся.

Зал был полон народу, но Лиховцев знал, был уверен, что отыщет Катерину без труда.

Не отыскал…

– Где она? – Рука сама потянулась к шее Жертвы, пальцы непроизвольно сгребли в охапку ворот его балахона. – Где она?!

– Пусти… – Жертва рванулся, обеими руками вцепился в запястье Андрея, сдавленно прохрипел: – Да пусти ты меня! Она же смотрит!

За столиком, на который указал полупридушенный Жертва, сидела совершенно незнакомая Андрею девица. Несмотря на жару, она была затянута в кожу. Кожаные шорты, кожаный корсет, кожаные сапоги на высоченных каблуках. На шее ее красовалось колье, смахивающее на строгий ошейник. Заметив устремленные на нее взгляды, девица тряхнула огненно-красными волосами, презрительно изогнула алые губы и отвернулась.

– Все… – Жертва сник и перестал вырываться. – Ты все испортил! – В голосе его слышалась мука.

– Кто это? – Андрей разжал онемевшие пальцы.

– Это Катерина, идиот! И ты все испортил. Теперь она решит, что ты мой… господин. – Он всхлипнул и досадливо взмахнул рукой.

– Ты же говорил, что она рыжая.

– Была рыжей. – Жертва вытер салфеткой взмокшие ладони. – Перекрасилась.

– Она не ездила на море.

– Не ездила. Передумала она. Это разве преступление?!

Шрам чесался так сильно, что хотелось содрать кожу. И в голове что-то тоже зудело, не позволяло рассуждать здраво, но одна-единственная мысль все-таки выкристаллизовалась.

Он ошибся! Ошибся жестоко и, возможно, фатально.

– Лихой, мы разберемся. – Сема знал друга достаточно долго, чтобы понимать с полувзгляда. – Мы ведь ее не проверяли.

– Старик проверил…

Да, Старик проверил и счел достойной. Не потому ли что он, Андрей, ошибся?

– Дай мне ее паспортные данные. Сейчас. – Сема умел быть настойчивым, когда того требовали обстоятельства. Сейчас обстоятельства требовали, и Андрей молча достал паспорт.

– Что происходит? О ком вы говорите? – Любопытство в Жертве пересилило обиду. Мизантропы тоже могут жаждать пикантных подробностей.

– Никуда не уходи, – велел Сема, забирая паспорт. – Я сделаю пару звонков и вернусь. – Он обернулся к Жертве и сказал вкрадчиво и убедительно одновременно: – Ты прости его. Сейчас решается вопрос жизни и смерти…

– Чьей? – мрачно уточнил Жертва.

– Моей. – Андрей поскреб шрам. – Моей жизни и смерти.

– И во всем этом замешана дама? – Глубоко в душе, где-то очень глубоко, Жертва был нежным романтиком.

– Замешана. – Сема кивнул, а потом попросил: – Жертва, нам бы уединиться.

– Ладно, идите в мой кабинет. Только не трогайте там ничего. – Жертва положил на стойку ключ. – И рыбок не кормите, я их уже кормил.

Кабинет Жертвы был самым обычном офисным кабинетом, лишенным налета декадентства и вполне уютным, с аквариумом на полстены, диваном с мягкими подушками и приткнутым в угол кальяном.

Андрей не стал садиться, отошел к окну, за которым уже клубились мутные городские сумерки, прижался лбом к прохладному стеклу. Если он ошибся, если Катерина не была той, за кого он ее принимал, то ошибка может дорого ему стоить. И жизнь его, и без того сумбурная, станет еще сложнее, еще запутаннее. Но! Как же ему хотелось ошибаться!

Тихо скрипнула дверь, впуская в кабинет Сему.

– Сделал. – Сема бочком, опасаясь нарушить идеальный порядок, царивший в кабинете, прошел к столу, рухнул в кресло и, опершись подбородком на сцепленные в замок руки, посмотрел на Андрея.

Андрей молчал, боялся задавать вопросы, боялся услышать правду.

– Она не проститутка. Ты в самом деле ошибся. И если бы ты включил мозги, если бы посмотрел на нее нормальным, человеческим взглядом…

Лиховцев и смотрел. Вот только смотрел сквозь призму полученных от Жертвы знаний и даже не задумывался, почему Катерина диссонирует с его картиной мира, почему ведет себя не так, как должна вести себя женщина ее профессии.

Она сказала – а ты меня пожалей. Она не себя спасала, она его, дурака, спасла, смогла удержать на самом краю.

– Кто она на самом деле?

Вопросы оставались. Мало того, вопросы множились. Он ведь говорил об этих ее… клиентах, в открытую называл их уродами и извращенцами, а Катя ни разу не возразила. Мало того, она сама говорила, что ей неприятна ее работа. Так кем же она работает, черт возьми!

– Она психиатр. – Сема мотнул головой, словно отгоняя невидимую муху. – Судебный психиатр, эксперт по половым преступлениям, один из самых молодых и перспективных. Неперспективных там не держат, потому что работа слишком специфичная.

Специфичная работа… Перед внутренним взором встала папка с надписью «Рабочее» вместе со всем ее мерзким содержимым. Вот такая у нее работа, вот поэтому она испытывает отвращение к тем, с кем ей приходится работать, ко всем этим выродкам и извращенцам. Но деньги ведь она взяла, кем бы там она ни работала. Продалась, заключила сделку. Почему?

– Хочешь знать, почему она на это пошла? – Сема смотрел на друга снизу вверх, и во взгляде его Андрею чудилось неодобрение. А может, и не чудилось.

– Хочу.

– Я не берусь утверждать наверняка, но, сопоставив кое-какие факты, могу сделать вывод…

– Сема!

– У нее есть сестра.

– Да, я с ней познакомился. Она сейчас за границей. Отдыхает в Германии.

– Правильно. – Сема кивнул. – Катина сестра Елизавета с сыном сейчас в Германии, в Дрездене. Только они там не на отдыхе, а на лечении. У мальчика что-то с сердцем, какой-то порок. Они несколько лет собирали деньги на операцию и уже почти собрали, когда парню стало хуже и выяснилось, что ему теперь нужна другая операция, не та, на которую деньги уже собраны, а дороже. И операция эта требуется прямо сейчас. Угадай, на какую сумму дороже?

Ему не нужно было гадать, он уже знал ответ.

– Она ведь могла рассказать.

– Что? – Сема приподнял брови. – И кому? Тебе, совершенно постороннему человеку?

– Я ей не посторонний.

– Очень на это надеюсь. Но тогда, в самом начале, как ты к ней относился? Что она могла тебе сказать? Ты вообще стал бы ее слушать?

Сема был прав, и каждое сказанное им слово, как самонаводящаяся ракета, попадало в цель, било без промаха в Андреево сердце, выжигало дыру, которую ни зашить, ни заштопать.

– Вы не разговаривали, – сказал Сема, немного помолчав. – Многого можно было бы избежать, если бы вы просто поговорили. Лихой, у вас с ней все могло бы получиться…

– Может, еще получится?

– Я не знаю. – Сема пожал плечами.

* * *

Адрес дал ему Сема, молча сунул в руки листок из блокнота, а потом спросил:

– Я своего человека тогда отзову?

– Отзывай.

– Или, может, после того, как вы с ней поговорите?

– Или после того… Сема, мне нужно ехать, давай потом.

– Давай. Только смотри, Лихой, не наломай еще больше дров.

Он постарается. Хотя один-единственный, самый важный вопрос Андрей так и не задал.

Что было у Катерины со Стариком? Было ли?..

Пятиэтажная хрущевка тонула в темноте, только в окнах третьего этажа горел свет. Андрей вздохнул с облегчением. Если бы света не было, если бы Катерина спала, он бы не решился ее разбудить. И кто знает, решился ли на этот разговор утром.

В дверь он постучал, не стал звонить, и долго, очень долго, прислушивался к тишине, а потом не выдержал, позвал:

– Катя. Катя, я знаю, ты дома.

– Уходи. – Ее голос прозвучал так, словно она была рядом.

Впрочем, она ведь и была рядом, их разделяло лишь тонкое полотно двери. Это если не считать других непреодолимых преград…

– Не могу. – Андрей уткнулся лбом в дверь, как до этого утыкался в окно чужого кабинета. – Нам надо поговорить.

– Нам не надо… Не сейчас…

– Сейчас.

Дверь была железной, лбом не прошибешь. Да и нельзя говорить через дверь то, что он хочет сказать. И пускай у него пока нет правильных слов, но они обязательно найдутся, стоит только им с Катей встретиться взглядами.

– Уходи.

Но сама она не уходила. Андрею даже казалось, что он слышит ее дыхание.

– Не могу.

И он не ушел. Сел прямо на пол, привалившись спиной к двери, приготовился ждать. Звука ли открывающейся двери, рассвета – ему было все равно.

И Катя тоже ждала. Он почти видел, как она сидит, прижавшись к двери спиной и кудрявым затылком, обхватив руками подтянутые к подбородку коленки, сидит и не идет спать. И просидит так до самого утра, если он что-нибудь не придумает.

Пожарная лестница была высоко над землей. Чтобы ухватиться за нее, пришлось подпрыгнуть, а потом подтянуться на руках, забрасывая разленившееся за отпуск тело на нижнюю перекладину. Дальше пошло легче, а балконная дверь оказалась открыта. Повезло.

Он мог бы двигаться бесшумно, но побоялся, что она испугается, а потому сразу сказал:

– Катя, это я. Можно?

Нельзя. Но и по-другому нельзя, а поговорить очень нужно. Значит, можно.

Она не спешила входить в комнату, затаилась в коридоре. И Андрей снова сказал:

– Это я. Не бойся.

– Я тебя не боюсь. – Она шагнула в комнату и тут же растворилась в темноте. И Андрей растерялся. В своем доме он включил бы свет, но это был не его дом, не он здесь хозяин, он здесь незваный гость.

– Нам нужно поговорить. – Лиховцев двигался на ощупь, пока глаза не свыклись с темнотой, пока он не начал различать силуэты и тени. Катя сидела на диване. Не расслабленно, откинувшись на спинку, а на самом краешке, словно готовилась в любой момент убежать. Андрей сел рядом. Не слишком близко, но достаточно близко, чтобы чувствовать исходящий от ее волос аромат духов. Она не шелохнулась, но и отодвинуться не попыталась. Может, ему повезет и она его выслушает? Если найдутся правильные слова. Если он сумеет переломать себя и рассказать не о том, что думает, а о том, что чувствует. Если сам сумеет понять, что чувствует, потому что с чувствами у него как-то не ладилось. Лет с четырнадцати…

– Я скотина. – Начинать, наверное, нужно было не с такого вот откровения, но уж как получилось.

– Да.

От этого короткого и веского, как удар булыжником, «да» вдруг стало очень больно где-то в груди, и Андрей вспомнил, что слова тоже могут ранить. Его. Ее. Кого больше? Кому из них больнее?

– Я тебе сейчас расскажу… Попытаюсь объяснить, почему я такая…

– Скотина.

– Да. Выслушай, пожалуйста. Это очень важно.

– Для кого?

– Для меня. – Он мог бы соврать, что для них обоих, но не стал. Боль от этого не убавится. – Но ты выслушай.

– Я слушаю.

Катя сидела не шелохнувшись и даже голову в его сторону не повернула, но она его слушала, и этого было достаточно. Пока.

Если бы Андрей начал со своего неприкаянного детства, то получилось бы убедительнее и… жалостливее, но Андрей не хотел, чтобы Катя его жалела – только чтобы поняла. Пока.

Поэтому он начал с самого главного, с самого грязного.

– Старик… мой дед хотел, чтобы я женился. У нас с ним сложные отношения, не родственные. Обычно он приказывает, я подчиняюсь. Как-то так… – Признаваться в таком было больно и унизительно, но он дал себе слово и слово это сдержит. – И он приказал. Вот только выбор будущей жены оставил за мной.

– Ты выбрал не ту женщину. – Ее голос звучал очень тихо.

– Я хотел его разозлить. Глупо, теперь я это понимаю, но из-за того, что он поставил мне ультиматум, я был в бешенстве.

– И решил жениться на первой встречной.

Если ей и было интересно, то интерес этот прятался где-то очень глубоко.

– Не на первой встречной. Я решил жениться на шлюхе.

– Я не шлюха. – Все-таки эмоции Катерина контролировала не очень хорошо. Сейчас в ее голосе были обида и удивление.

– Прости. – Андрею захотелось взять ее за руку, успокоить прикосновением, но побоялся нарушить это хрупкое перемирие. – Тогда я так думал. Черт возьми, я был уверен! Мне тебя описали, рассказали, как ты выглядишь и чем занимаешься. То есть не тебя, а другую женщину. Она тоже рыжая, тоже Катерина, она должна была отдыхать в том пансионате, и она проститутка. Садо-мазо – ее конек.

– И ты решил, что я – это она?..

– Я не знал тебя тогда.

– Ты и сейчас меня не знаешь.

– Я не знал тебя тогда, – упрямо повторил он. – И я подумал, что это отличная возможность…

– Ты хотел насолить деду, женившись на проститутке? Ты не только скотина, ты еще и идиот.

А она умела бить по больному. Не у него ли научилась?

– Я предложил тебе деньги.

– И я согласилась.

– Разве порядочная женщина согласилась бы вот так… сразу? Я так тогда подумал.

– Порядочная не согласилась бы.

– Но ты согласилась. И ты не проститутка.

– Значит, я тоже не совсем порядочная. Я верну тебе деньги. Только не сразу. – Все-таки она на него посмотрела. Или просто голову повернула в его сторону. – Дай мне немного времени, пожалуйста.

Она не рассказала. Даже сейчас, когда он сознался в таком болезненном и постыдном, ни слова о больном племяннике. И это было обидно. Чуть-чуть…

– Я знаю, зачем тебе эти деньги. Сегодня узнал. Сема навел справки. Если бы ты рассказала сразу…

– Ты перестал бы относиться ко мне как к продажной девке?

– Я никогда не относился к тебе как к продажной девке. Я всегда напоминал себе, на ком женился, но у меня не получалось. Ты мне нравилась. И как человек, и как женщина. И это злило меня, потому что я тебя купил, потому что у нас с тобой сделка и ничего личного.

– Я тебя понимаю. – В темноте Андрей увидел легкий кивок. – Теперь я тебя понимаю.

– Как психиатр?

– И как женщина тоже. Если бы я знала, было бы не так… больно.

– Жить с таким, как я?

Она ничего не ответила, а ему было так важно услышать.

– Ты застрял в детских проблемах, Андрей.

– Только не надо меня лечить, доктор! – Он пришел, чтобы помириться, но снова начал заводиться. И Катя это поняла, то ли просчитала, то ли почувствовала.

– Ты выбрал не ту женщину, – повторила она. – Ты мог жениться на той, которую любишь, и всего этого не было бы.

– Я никого не люблю. – Он сказал это. Сначала сказал, а потом задумался, сколько правды в его словах. Получалось что-то странное и неправильное. Невероятное что-то получалось. И это невероятное он отверг, потому что струсил, испугался, что если примет, впустит это в себя, станет только хуже, только больнее. – У тебя растрепались волосы…

– Что?..

– Когда вы со Стариком вышли к гостям, у тебя волосы были распущены.

Андрей не задавал никаких вопросов, но сама эта фраза предполагала ответ, честный и максимально исчерпывающий. От больного зуба нужно избавляться быстро. Раз – и все!

Катя долго молчала. Обдумывала его вопрос или свой ответ?

– На меня упали книги. В библиотеке. Пока ты показывал Семе свою татуировку, я осматривала библиотеку. Там очень много книг, а стеллаж, по крайней мере один, плохо закреплен.

Там был такой стеллаж. Однажды Андрей задел его плечом и получил по макушке каким-то древним фолиантом. Не особо больно, вот только фолиант при падении порвался. Книгу было жалко.

– У меня теперь шишка. Вот тут. – Катя коснулась головы, и Андрею тоже захотелось потрогать.

– Можно? – Он спросил исключительно ради проформы, уже после того, как его ладонь легла ей на затылок, а пальцы нащупали ту самую шишку. И как же не хотелось убирать руку! Но Катя вздохнула, и он убрал.

– Книги посыпались, прическе пришел конец. А твой дед… он был там, когда все это приключилось. Мы разговорились, он предложил показать мне дом. Тогда я даже не знала, что он хозяин этого дома, что он твой дед. Я ожидала увидеть монстра.

– Он и есть монстр.

– Не знаю. – Катя пожала плечами, но спорить не стала.

Андрею казалось, что у нее тоже есть вопросы, он даже догадывался, какие. И догадка эта не добавляла легкости в их и без того непростые отношения.

– Я пришел извиниться за вчерашнее и вообще. – Андрею казалось, что стоит только попросить прощения, как все само собой утрясется, запоют ангелы и станет хорошо.

Хорошо не стало. Катя ничего не ответила. Не приняла его извинения?

– Такого больше не повторится. Это все… недоразумение.

– Недоразумение, – повторила она эхом. – Нелепое стечение обстоятельств. Вот только я не думала, что будет так…

– Как? – Ему было важно знать.

– Неприятно.

Что она имела в виду под словом «неприятно», Андрей не понимал, но слово мерзкое. Кате с ним было неприятно, но ради денег, ради большой цели она могла потерпеть.

– Не нужно терпеть, – сказал Андрей и встал с дивана.

– Что терпеть? – Катя так и осталась сидеть. Смотрела на него снизу вверх или вовсе не смотрела. Кто ж разберет в этой темноте?

– Все это. – Андрей развел руками, разгоняя темноту. – Я не хочу, чтобы тебе со мной было неприятно. Мы разведемся.

Он должен был принять это единственно верное решение еще вчера, сразу после разговора со Стариком. Пора взрослеть, пора перестать жить по чужой указке.

Должно было стать легче, да вот что-то не становилось. И долгожданная свобода не спешила принимать его в свои объятия. А Катя не торопилась благодарить.

– У меня нет сейчас денег, – сказала она вместо благодарности.

– Каких денег? – не понял он.

– Тех, что я у тебя взяла. Если мы сейчас разведемся, я не смогу их тебе отдать. Мне понадобится время.

– Не надо. – Андрей сжал кулаки. Хорошо, что в темноте она не видит его лица. – Считай это подарком. Все, мы больше ничего не должны друг другу.

– Андрей. – Все-таки она встала и тут же оказалась слишком близко, непозволительно близко. – Спасибо. – И руки его коснулась, той самой, сжатой в кулак. – Просто дай мне время, я все верну.

– Я пришлю своего адвоката. – Губами он дотронулся до ее макушки. Не хотел, так само получилось. – Можно мне выйти через дверь?

На мгновение, на одну шальную секунду, ему показалось, что она скажет – останься, но она сказала – разумеется…

* * *

К адвокату Андрей обратился на следующий же день. Адвокат был очень хороший и очень занятой. Просто чертовски занятой! Процесс затягивался, но Андрей не спешил, приучал себя к неизбежному. Что думала Катя, он не знал. С того разговора в темноте прошло полтора месяца, они больше не виделись, лишь несколько раз разговаривали по телефону, обсуждали сугубо юридические моменты. Хотя что обсуждать, если у них нет взаимных претензий! Но возникали нюансы, то один, то другой, а Андрей уже начал подозревать адвоката в какой-то особенной злонамеренности. Особенно после разговора со Стариком, того памятного разговора, во время которого Андрей сообщил, что они с Катей разводятся.

Старик повел себя странно, не стал кричать и угрожать отлучением от семьи и компании. Может, понял, что Андрея этим больше не пронять? Или что он там такое понял?

– Это из-за той модельки? – спросил Старик, глядя на него поверх очков.

– Нет.

– Тогда в чем причина?

– Не сошлись характерами. – Не станешь же рассказывать Старику правду. Да и что рассказывать, если Андрей и сам толком ничего не понимает.

– Она хорошая девушка.

– Хорошая. – Вот только Лиховцев ей не подходит. Не после того, что между ними было.

– И она тебе нравится.

– Нравится. – С каждым днем все сильнее, а воспоминания о ней он и вовсе любит. Все до единого, даже самые опасные.

– Но?..

– Но я ей не подхожу.

– Дурак, – сказал Старик устало и уткнулся в свои бумажки, словно и не было этого разговора.

– И на вашу компанию я не претендую. Вы уж извините, что не оправдал надежды.

– Идиот! Ты не мои, ты собственные надежды не оправдал. Я-то как-нибудь переживу, а вот как ты?

– И я как-нибудь…

Он и жил как-нибудь, с серединки на половинку. Каждый последующий день оказывался похож на предыдущий. Утром Андрей вставал, принимал душ, брился, одевался, пил кофе и ехал в офис. Он работал без устали, как робот. За два месяца заключил несколько очень удачных контрактов и – неслыханное дело! – удостоился одобрительной улыбки Старика, но Лиховцеву было все равно. Он работал не ради Старика и даже не ради компании, а лишь для того, чтобы забыться.

Наверное, он был из тех, кого дед презрительно называл бесхребетниками, потому что вечерами, накачиваясь алкоголем, слышал, как трещит его хребет. И с каждым днем этот треск становился все громче. Когда-то ему казалось, что он способен вынести если не все, то многое. А его поймали на такой малости…

Поэтому вечерами Андрей пил. Пил, чтобы не думать, не вспоминать, чтобы сны его были темными, как смерть, без сновидений. Если доза алкоголя оказывалась недостаточной, ему снилась Катя. Это были хорошие сны, вот только утром после них хотелось удавиться, такой серой и ненужной казалась жизнь.

То утро началось как обычно: с тоски, головной боли и собственной небритой рожи в зеркале. Если бы не телефонный звонок, оно ничем бы не отличалось ни от предыдущих, ни от последующих. Но телефонный звонок все изменил.

Звонил адвокат, и голос его был полон тревоги и радения за будущее клиента.

– Андрей Сергеевич, нам нужно встретиться.

Небритый тип в зеркале поморщился и поскреб шрам. Ох, не к добру эти ранние звонки.

– Когда?

– Как можно скорее. Вскрылись некоторые обстоятельства, которые могут осложнить нашу задачу.

– Обстоятельства?

– Приезжайте в мой офис, и мы все обсудим.

И Андрей поехал. Куда же денешься от непредвиденных обстоятельств!

– У нас проблемы! – Адвокат улыбался ему озабоченно и одновременно ободряюще. И как только у него это получалось!

– У нас?

– У вас. Но ваши проблемы, Андрей Сергеевич, я воспринимаю как свои собственные. Такова специфика моей работы.

– И какие конкретно у меня проблемы? – Впервые за утро Андрею стало по-настоящему интересно.

– Финансовые. В перспективе, пока только в перспективе. – Адвокат взмахнул руками, словно отмахиваясь от Андреевых финансовых проблем. – Все еще можно урегулировать.

– Что урегулировать?

– Вы знаете, Андрей Сергеевич, к своим обязанностям я отношусь ответственно.

– Архиответственно, – согласился он.

– И делаю все возможно, чтобы оградить своих клиентов от проблем.

Андрей потер виски, голова болела, несмотря на таблетку аспирина.

– Поэтому я взял на себя смелость проследить за вашей супругой, нанял компетентного человека, который докладывал мне о ее перемещениях. Сначала информация поступала скучная: дом, работа, дом. Но за последнюю неделю кое-что изменилось.

– Что? – Головная боль прошла, а вот шрам зачесался.

– Она два раза посетила женскую консультацию.

– Она женщина.

– Я тоже так подумал, но все же решил проверить.

– И?..

– Ваша супруга беременна. И есть веские основания предполагать…

– Какой срок? – Шрам чесался уже невыносимо, а руки взмокли.

– Вот тут у меня ксерокопия выписки из ее амбулаторной карты. – Адвокат положил перед ним листок бумаги. – Там все есть.

Андрей его не слушал, он считал, а подсчитав, улыбнулся. Впервые за эти долгие безрадостные дни.

– Ребенок зачат в законном браке, – вздохнул адвокат. – По срокам все сходится. Понимаете, чем грозит вам это обстоятельство?

– У меня будет ребенок.

– Ребенок будет у вашей супруги, и теперь она может потребовать средства на его содержание. Но если предположить, что ребенок не от вас…

– Он от меня, – оборвал его Андрей. – Этот ребенок от меня.

– Тогда можно попытаться договориться, пока процесс еще не зашел слишком далеко. С какой суммой вы готовы расстаться?

– Какой процесс? – переспросил Андрей.

– Беременность еще можно прервать, сроки позволяют. Я попробую договориться с вашей супругой. Боюсь, это будет стоить недешево, но в дальнейшем избавит вас от множества проблем.

– Только попробуйте, – сказал Андрей и аккуратно сложил ксерокопию. – Только суньтесь к моей жене с подобным.

Из офиса он не вышел, а выбежал. И хмурый осенний день показался ему прекрасным. Случилось то, чего так желал Старик и о чем сам Андрей даже не думал. Случилось маленькое чудо, к которому он, как ни крути, имеет причастность. И это чудо разом отменяет все предыдущие договоренности, отменяет обиды и развод. Потому что ребенку нужна семья: мама, папа и набор прочих родственников. И ребенка своего они с Катей будут растить вдвоем. Раз уж так получилось. Раз уж так замечательно все получилось!

Он хотел ехать к Кате прямо сейчас, но подумал, что на работу к ней его не пустят. Да и нельзя разговаривать о таких серьезных делах на работе. Значит, придется потерпеть.

И он терпел, маялся в машине, опасаясь пропустить, проморгать момент, когда Катя выйдет из своей конторы. И все равно чуть не проморгал, отвлекся на мамашку с горластым, щекастым ребятенком. Ребятенок не был похож на ангелочка никаким боком, он орал, раздуваясь и краснея от ора, и пытался выбраться из коляски, в которую его терпеливо запихивала невозмутимая мамашка. Вот такое оно – чудо, у каждого свое. Некоторым повезло чуть меньше.

А потом, налюбовавшись ребятенком, Андрей увидел Катю. Она совсем – вот нисколечко! – не была похожа на беременную. За то время, что они не виделись, Катя даже похудела. И побледнела. Или это просто загар смылся? Она шла быстрой, летящей какой-то походкой, а когда поравнялась с мамашкой и ребятенком, замедлила шаг. Наверное, тоже сравнивала чужое чудо со своим собственным.

Андрей выпрыгнул из машины, почти вывалился, так боялся ее упустить, так хотелось ему увидеть ее вблизи, поговорить с ней. А она от него шарахнулась так, что чуть не упала, и ему пришлось ловить ее и придерживать.

– Катя, – сказал он, щурясь от сияния, исходящего от ее рыжих волос, – я тебя напугал?

– Напугал. – Она не высвободилась, и это был хороший знак. – Что ты тут делаешь?

– Тебя жду. Пойдем в машину, здесь холодно.

– Здесь нормально. – Все-таки она отвела его руку, мягко, но настойчиво. – А ты зачем меня ждешь? Что-то с документами? Я недавно разговаривала с твоим адвокатом, сказала, что подпишу все, что ты скажешь.

– Не надо ничего подписывать, давай просто поговорим. Ты голодна? Поблизости есть неплохой ресторан. Катя, я тебя прошу.

Ресторан был тот самый, французский, в который Андрей когда-то приглашал Ленку. Наверное, зря они сюда пришли. В отличие от Ленки, Кате тут не нравилось. Ничего такого она не сказала, Андрей сам все понял. А когда принесли меню, сообразил, что понятия не имеет, что из всех этих гурманств и изысков можно беременной женщине, а поэтому заказал всего понемногу. Что-нибудь да сгодится.

Не сгодилось. Катя начала стремительно бледнеть, когда принесли луковый суп, а потом и вовсе позеленела, и ему пришлось провожать ее до дамской комнаты и затем четверть часа метаться и переживать, все ли с ней хорошо.

Она вышла, бледная, но уже не зеленая, с бисеринками пота на висках.

– Ты как? – Он взял ее за руку. Рука была влажной и холодной.

– Кажется, я отравилась.

Отравилась… Ей ли не знать, что во время беременности тошнит.

Она знала. Вот только не хотела, чтобы он тоже знал.

Внутри вдруг сделалось пусто, и сердце ухало в этой пустоте оглушительно громко.

– Сколько недель твоему отравлению? – спросил он, а она снова побледнела.

– Ты о чем? – И даже в этом своем полуобморочном состоянии Катя ему врала.

– Я о ребенке, о нашем с тобой ребенке.

Ей нельзя волноваться, и волновать ее тоже нельзя, но как же не волновать, когда речь идет о самом важном…

– Извини… – Она снова бросилась в дамскую комнату, и Андрей едва не побежал следом, потому что испугался, что она отключится. Беременные ведь такие хрупкие, как хрустальные вазы.

Но обошлось, Катя вышла минут через пять, бледная, но живая.

– Как ты? – снова спросил он.

– Тошнит. Мне бы сесть.

Он усадил ее на диван, сам уселся рядом, сказал после недолгого молчания:

– Катя, так не пойдет. С этим нужно что-то делать.

Дура она, что ли, раз ходит в таком состоянии на работу! Надо положить ее в больницу, под присмотр врачей. Медицина, говорят, далеко шагнула, с токсикозом как-нибудь справится.

– Нет, – сказала она и отстранилась, словно испугалась, что Андрей ее ударит. А он никогда не смог бы поднять на нее руку, даже на небеременную, даже когда думал, что она продажная женщина. – Я не буду с этим ничего делать.

– Почему? – Андрей и в самом деле не понимал, зачем мучиться, если можно не мучиться. Это инстинкты такие материнские?..

– Потому что я хочу этого ребенка. Я не стану его убивать! – Она глянула на него искоса, а потом заговорила скороговоркой: – Андрей, мне от тебя ничего не нужно. Ты не волнуйся, я не стану предъявлять никаких претензий и на алименты подавать не буду. Хочешь, я сразу подпишу все документы? Ты переговори со своим адвокатом. Он у тебя ушлый…

Она говорила так страстно, так убежденно, как не говорила с ним никогда, а Андрей хотел волком выть из-за того, что Катя могла подумать, могла предположить, будто он станет настаивать на аборте. Из-за каких-то там денег…

– Андрей. – Она осторожно коснулась его сжатой в кулак руки. Теперь ее пальцы были обжигающе горячими. – Андрей, ты меня слышишь?

Хотел бы он не слышать. Но он мужик, а она женщина, беременная женщина. И Лиховцев взял себя в руки, быстренько собрал себя по кусочкам.

– Я имел в виду твой токсикоз. Тяжело, когда все время тошнит. Есть же какие-то лекарства, капельницы какие-то.

– Прости. – А руку свою горячую она так и не убрала, и кожа на руке Андрея под ее пальцами горела. – Я подумала, ты хочешь…

– Я бы тебе не позволил, – сказал он устало. – Даже если бы ты сама захотела. Ребенок же не виноват, что у его родителей не все ладится.

– Ребенок не виноват, – повторила она, и пальцы дрогнули. – Значит, все нормально? – спросила и в глаза заглянула.

– Все нормально. – Андрей кивнул. – Но развода я тебе не дам. Я знаю, что значит жить без отца. Мой ребенок должен расти в нормальной семье.

– Мы с тобой нормальная семья? – спросила Катя шепотом и взгляда не отвела.

– Мы ею станем. Ради него.

– А ради себя? Что мы сделаем ради себя? Как мы будем жить?

Он знал, что они сделают и как будут жить. Он только об этом и думал, пока ждал ее с работы. И придумал! Все у них будет нормально. Нет, даже замечательно! Теперь, когда они так связаны, так сцементированы. Он горы свернет ради нее и ребенка, ради семьи. Вот так Андрей думал и чувствовал, а вслух сказал:

– Как-нибудь проживем.

Не то что-то сказал, потому что Катя убрала руку, и там, где до этого было горячо, вдруг образовалась черная дыра и космический холод.

– Я не хочу как-нибудь. – Больше она на него не смотрела, рассматривала свои пальцы. – И ты не захочешь.

– Захочу. – Он вздохнул и добавил: – Я уже хочу. Если ты мне позволишь.

– Это твой ребенок, я не стану тебе запрещать.

– Я сейчас не о ребенке, я о нас с тобой. Давай попробуем еще раз.

Катя думала очень долго. Или не думала вовсе, а просто молчала, но за эти минуты Андрей постарел на несколько лет.

– Только не сразу, не с наскока, – сказала она наконец. – Дай мне немного времени. Лиза с Дениской вернулись, им нужна моя помощь.

– Тебе самой нужна помощь.

– Со мной все в порядке. Беременность – это не болезнь.

– Я могу поддерживать и твою семью.

– Ты уже поддержал. Спасибо, я никогда этого не забуду.

– Я сейчас не о деньгах, я о нормальной человеческой поддержке. – Он помолчал, а потом добавил: – Ну, и о деньгах, если вдруг они понадобятся, тоже.

– Дай мне время, – повторила она.

– Сколько?

– Немного. Месяц… два…. – Она положила ладонь на свой пока еще плоский живот, усмехнулась. – Слишком много сюрпризов. И ты… может быть, ты еще передумаешь. Это ведь очень важное решение.

– Я не передумаю.

– Хорошо. – Она кивнула и впервые за целый вечер улыбнулась. А он и забыл, какая красивая у нее улыбка. Только веснушек не хватает.

– Будешь есть? Я там назаказывал всякого.

– Не могу. – Катя мотнула головой. – Даже нюхать это не могу.

– А что ты можешь нюхать? – Должен же он знать, чем кормить свою беременную жену.

– Томатный сок, – сказала она, не задумываясь. – И нюхать, и даже пить.

Андрей купил ей десять коробок томатного сока, самого дорогого, самого экологичного, а потом загрузил целую тележку всякой всячины для ее семьи и еще одну тележку игрушек для ее и теперь уже и его племянника. Катя протестовала и запрещала, и пыталась отобрать у него пятую по счету машинку, но Андрей проявил настоящую мужскую настойчивость. Мужик захотел, мужик купил. Он бы и Кате скупил полмагазина, если бы думал, что ей это на пользу. Но уверенности пока не было, и он решил не форсировать.

А ее перестало тошнить. Хотя в супермаркете какой только едой не пахло. И веснушки проклюнулись, целых четыре на щеках и пятая на носу. А потом, когда они уже грузили покупки в его джип, Катя вдруг пригласила Андрея на ужин. Прямо сейчас, раз уж столько еды, раз уж ему так и не удалось поесть в ресторане.

Идти в чужой дом пусть и званым, но нежданным гостем было немного неловко, но коль уж они решили начать новую жизнь, делать это нужно по всем правилам – с официального знакомства с родственниками. Не по скайпу, а по-настоящему.

Если Лиза, Катина сестра, и удивилась, то виду не подала и лишних вопросов задавать не стала. Андрею даже показалось, что она обрадовалась. А вот мальчонка, худенький, болезненно-бледный, рыженький, точно обрадовался. Если не самому Андрею, то подаркам наверняка. Нормальный такой пацан, правильный! И Андрея он не боялся, не смотрел украдкой, а почти сразу залез к нему на колени, сунул под нос одну из подаренных машинок, то ли восхищаясь, то ли требуя ответного восхищения. И Андрей восхитился. Как мог. Много ли он знал о маленьких детях? Но чутье подсказало, что сказать и что сделать, как через мальчонку достучаться до сердец сестричек-лисичек.

А сестрички, убедившись, что их ненаглядному Дениске ничто не угрожает, спрятались на кухне. Внезапное появление в этом доме Андрея требовало незамедлительного обсуждения.

Андрей возился с мальчонкой, когда на столе начала проявляться еда, по виду ничуть не хуже ресторанной, а по запаху так и вовсе лучше. Сестрички орудовали споро, а из кухни уже потянуло ароматом свежей выпечки. И когда только успели?

Ужин в узком семейном кругу удался. Вопреки всем опасениям. За своего Лиховцева в этом лисьем царстве, может, и не приняли, но и то, что просто приняли, казалось Андрею чудом. И накормили его так, что аж дышать было тяжело. Угощала разносолами в основном Лиза, а Катя лишь поглядывала искоса. Он тоже поглядывал, наблюдал, что же все-таки она ест, чтобы в следующий раз не оплошать, а накормить ее чем-то на самом деле правильным. Глупый, тогда он еще не знал, как быстро у беременных меняются вкусовые пристрастия.

Из этого гостеприимного дома Андрей ушел вечером, когда Дениска, наигравшись с подарками, уже начал клевать носом, а Лиза стала украдкой поглядывать на часы. Дети и беременные женщины ложатся спать рано. Вот что Лиховцев узнал тем вечером. И еще, что в лисьем царстве хорошо не только лисам, но и ему, одичавшему дворовому псу. Андрея не отпустили с пустыми руками, наложили целый пакет какой-то еды, выдали здоровенный кусок яблочного пирога. И поздней ночью, когда и лисички-сестрички, и лисенок уже крепко спали, Андрей съел этот пирог, сидя на своей просторной, ставшей вдруг неуютной холостяцкой кухне. Пока ел, загадал желание. Глупость, конечно, и ребячество, но в новую жизнь надо брать новые желания.

* * *

Их семейная жизнь была странной. И не вместе, и не порознь. С серединки на половинку, как сказала Лиза. Лизе Андрей нравился. Понравился с первой встречи. И Дениске тоже понравился. Но с Дениской все понятно, он мальчик, и общение с мужчиной для него уже событие. Особенно если этот мужчина может забыть, что он взрослый, и сыграть в войнушку или в машинки. Оказывается, Андрей мог. Сначала эта трансформация требовала от него серьезных энергозатрат, но он старался, и с каждым разом получалось все лучше. Если он задался целью заручиться поддержкой Катиных близких, то у него получилось. Дениска видел в нем друга, Лиза благодетеля, спасшего ее ребенка. А кого видела сама Катя?

Думать об этом она себе запретила, помнила тот их ночной разговор, когда Андрей сказал, что никого не любит. Он произнес это так уверенно, не задумываясь и не колеблясь, а она, пережив укол боли, запомнила и теперь пыталась убедить себя, что сможет жить с человеком, который ее не любит. Вот только получалось у нее не слишком хорошо. Наверное, потому, что она не хотела жить с серединки на половинку, а по-другому у них пока не выходило. Иногда Кате казалось, что Андрей из-за этого злится. Особенно когда рука его тянулась к шраму, а взгляд делался отстраненно-задумчивым. Ей казалось, что в эти минуты он думал, что совершил ошибку, оставшись с ней, нелюбимой женщиной. И Кате хотелось его отпустить, чтобы не мучился, не ломал себя. Вот только у нее не хватало смелости. С Андреем ей было хорошо, даже с мрачным, даже с молчаливым. Рядом с ним ее токсикоз проходил, она могла нормально поесть и почти забывала, что он с ней из-за чувства долга.

В себя Катя приходила, лишь когда Андрей предлагал съехаться. Представляла их жизнь под одной крышей и понимала, что не сможет, побоится разрушить то хрупкое, что у них уже есть. Совместная жизнь – это испытание, особенно для людей, которых связывает только общий ребенок.

Те письма стали приходить в конце октября. Первое Катя нашла в почтовом ящике. В конверте без обратного адреса лежала открытка. На ней был нарисован розовощекий, похожий на ангела малыш. Такие открытки дарят счастливым родителям, когда хотят поздравить их с новорожденным. Вот только Катя еще не родила, вот только у нарисованного малыша глаза были выколоты, и на Катю он смотрел не ангельским взором, а черными дырами изуродованных глазниц. И от этого взгляда ей сделалось страшно. Не за себя – за ребенка. Тот, кто прислал ей открытку, знал о беременности.

Многие ли знали? Свое интересное положение Катя не афишировала, но имеющий глаза да увидит. У малыша на открытке глаз не было… Если это чья-то шутка, то слишком уж жестокая. Про то, что шутка может оказаться еще и опасной, Катя запретила себе думать. Открытку она хотела выбросить, но в последний момент передумала, сунула в сумочку. Рассказывать о случившемся никому не стала. Один раз – это еще не система.

Оказалось – система. С тех пор жуткие открытки приходили регулярно. Изуродованные младенцы, беременные женщины с дырами вместо животов…

А потом ей позвонили.

– Ты скоро сдохнешь, – сказал механический бесполый голос, и в трубке послышались гудки отбоя.

Катя не хотела умирать и не хотела терять своего ребенка, но и рассказывать об угрозах Андрею тоже не хотела. Испугалась, что в попытке защитить ее и малыша он может прибегнуть к крайним мерам и в лучшем случае посадить ее под замок. Для ее же блага, до выяснения обстоятельств.

А обстоятельства – Катя почти не сомневалась – были связаны с ее специфической работой.

Именно поэтому Катя начала с личных дел тех своих пациентов, которые могли затаить на нее обиду или злость и имели возможность отомстить. Таких было четверо, но их причастность к происходящему вызывала у нее большие сомнения. Профессиональное чутье вдруг развернулось на сто восемьдесят градусов и теперь нашептывало, что она не там ищет. А здравый смысл и вовсе говорил, что угрозы – ерунда, ее просто стараются вывести из душевного равновесия. Хотели бы реально навредить, уже давно навредили бы.

Но открытки приходили, а звонки на мобильный продолжались. И душевные силы таяли, а с ними и силы физические. Когда очередное УЗИ показало угрозу прерывания беременности, Катя рассказала все Андрею.

Лучше бы не рассказывала. Потому что в таком бешенстве она не видела его даже в день их свадьбы, а это был не самый светлый день в их жизни. Только тогда Андрей не особо сдерживался, а сейчас пытался изо всех сил. Вот только получалось у него плохо, и он срывался то на крик, то на приглушенный шепот, через каждые пять минут спрашивал, как она себя чувствует, и порывался звонить в «Скорую», но в итоге позвонил Семе.

Сема не орал и не убивался из-за подорванного Катиного здоровья, он, не перебивая, выслушал ее рассказ, забрал открытки и мобильный и ушел, не прощаясь.

– Пошел работать, – сказал Андрей, а потом бережно погладил Катин живот и добавил: – А мы едем в больницу сохраняться.

Катя не стала спорить. Сохраняться так сохраняться. В этот момент ей показалось, что с плеч ее упал огромный груз, и дышать стало легче, поясница перестала ныть. И даже когда Андрей сказал, что нельзя быть такой дурой, она не обиделась. Сказать ведь можно по-разному. У него получилось нежно и лишь самую малость сердито.

«Сохраняли» ее в чудесных, даже эксклюзивных условиях. Катя и представить себе не могла, что такое бывает. То есть представить, конечно, могла, но вот лично не сталкивалась. Ее регулярно навещали Лиза с Дениской. Однажды приехал Сергей Алексеевич, привез две корзины, одну полную цветов, вторую – фруктов, поинтересовался самочувствием, пожелал скорейшего выздоровления. При этом смотрел он на Катю так, что сразу становилось ясно, скорейшее выздоровление – это ее единственная и первоочередная задача, ничего другого от нее не ждут и не требуют. Она должна выносить и родить здорового ребенка. Это было нормально. Наверное. Но после того визита Катя стала чуть лучше понимать Андрея и его вечную конфронтацию с дедом. Постоянная необходимость соответствовать утомляла и не добавляла уверенности в себе.

Андрей навещал ее по утрам и вечерам. Иногда, если получалось, заскакивал посреди дня. Однажды с ним приехал Егор Силантьев. Вместо традиционных цветов и фруктов Егор подарил Кате плюшевого медведя и компакт-диск с колыбельными. Это было трогательно, это не налагало на Катю никаких обязательств. С Егором ей не нужно было быть ни хорошей невесткой, ни примерной женой, ни самоотверженной матерью.

Сема явился на второй день, пришел под вечер вместе с Андреем. Лицо его выглядело мрачным, и в мрачности этой он казался очень опасным человеком.

– Ничего, – сказал он, аккуратно присаживаясь на стул для гостей, слишком хрупкий для комплекции Андреева друга. – Никаких следов гад не оставил.

– А телефон? – спросила Катя.

– Он звонил из таксофонов, каждый раз разных. Выбирал такие места, где нет уличных камер наблюдения, чтобы не засветиться.

– Он?

– По голосу не понять. Явно компьютерно обработанная запись. Но он перестал звонить сразу, как только твой телефон оказался у меня.

– Катя, я хотел спросить о твоей работе, – вклинился в разговор Андрей. – Это не может быть кто-то из тех… – Он поморщился. – Уродов?

– Я тоже так подумала. – Она покачала головой. – Но те, кто по-настоящему опасен, изолированы. Остальные либо опасности не представляют, либо их профиль не совпадает.

– Профиль… – Андрей хмыкнул.

– Люди с проблемами с психикой действуют по ясным и четким для них правилам. То, что происходит сейчас, в схему не укладывается. Это кто-то со стороны. И мне кажется, этот кто-то не опасен. Все это как-то… по-бабьи.

– Если это и баба, – усмехнулся Сема, – то баба очень неглупая, раз сумела обойти камеры наблюдения и не попасться. Эх, Катя, сказала бы ты нам раньше, не занималась бы самодеятельностью. – Он посмотрел на нее с легким укором, а потом, точно испугавшись, что она может обидеться или расстроиться, добавил: – Но ты не бойся, Кать! Мы этого гада все равно вычислим. И когда вычислим, мало ему не покажется.

Она и не боялась. Сейчас под опекой Семы и Андрея Катя чувствовала себя спокойной, а случившееся воспринимала именно как дурную шутку.

В день выписки из больницы за ней приехал Андрей.

– Готова? – спросил не слишком приветливо и, не дожидаясь ответа, принялся грузить ее вещи в спортивную сумку, а когда закончил, сказал: – Ну, тогда поехали!

Вот только привез он ее не в их с Лизой квартиру, а к себе.

– Вот так, – сказал Андрей, помогая Кате выбраться из джипа и старательно отводя взгляд.

– Как? – спросила она, пытаясь этот взгляд поймать.

– Так мне будет спокойнее. И вообще… – Он помолчал, посопел сердито и добавил: – Мы с тобой семья, Катя. А если семья, то и жить должны вместе.

– Раз должны, значит, будем. – Она бы и под пытками не призналась, как обрадовалась этим его словам. И пусть «должны» и «хотим» – это совершенно разные вещи, все равно хорошо, спокойно.

– Твои вещи я уже перевез. – В его голосе послышалось облегчение, наверное, боялся, что она может заупрямиться. Закатить скандал. А беременным ведь нельзя волноваться. – Мне Лиза помогла собраться. Все самое необходимое на первое время я взял, а остальное потом купим. Ты скажешь, что тебе нужно, и купим.

– Андрей. – Катя дотронулась до его руки, и он замолчал, замер настороженно. – Но на работу я все равно буду ходить. До декретного.

– Она так тебе нужна? Эта твоя работа? – Он смотрел на нее сверху вниз, и во взгляде его читалось недоумение. – После всего, что ты пережила, нужна?

Он был прав. В глобальных масштабах. Но как объяснить, что она боится потерять финансовую независимость, оказаться на иждивении? Не сейчас. Может быть, когда-нибудь потом.

– Меня переведут на другую должность. Я не буду контактировать с… пациентами. Только бумажная работа, ничего страшного.

Андрей ничего не ответил, лишь вздохнул и поскреб шрам, а потом сказал:

– Пойдем домой.

Он приготовился к ее приезду. Как умел, приготовился. Перевез ее одежду и даже зачем-то ручную кофемолку, хотя в кофе Катя себя теперь ограничивала. И холодильник наполнил под завязку всякой всячиной, начиная с Лизиной стряпни и заканчивая ресторанной едой. И томатного сока накупил столько, что его хватило бы до конца беременности. Вот только томатный сок Катя уже разлюбила. Как-то само получилось.

– Что-нибудь еще? – Андрей стоял посреди кухни и оглядывался растерянно, словно оказался не на своей, а на чужой кухне. – Ты скажи, я смотаюсь – куплю.

Ей захотелось его погладить, как маленького мальчика, по отросшим черным волосам, по изуродованной шрамом щеке, но вместо этого она сказала:

– Спасибо, ты отлично подготовился.

В тот день они немного погуляли по парку, благо погода позволяла, а доктор так и вовсе настаивал, поужинали приготовленными Лизой пирожками с мясом, посмотрели новости, сидя на разных концах огромного Андреева дивана, и, пожелав друг другу спокойной ночи, разошлись по своим комнатам. На совместный сон их семейная жизнь не распространялась. И слушая, как за стеной ворочается и мается от бессонницы Андрей, Катя даже всплакнула. А потом сказала себе, что все у них будет хорошо, и провалилась в глубокий, без сновидений сон.

* * *

Все у них было хорошо: совместные прогулки, совместные обеды-ужины, совместные походы в кафе-кино и однажды даже в женскую консультацию. Вот только Андрею этого казалось мало. Он чувствовал себя так, будто реальную жизнь заменили красивой картинкой, которой можно любоваться, но в которой нет души.

Они спали в разных спальнях! Ну, как спали – маялись каждый на своей территории. И, наверное, можно было все изменить, принять волевое решение. Мужик сказал, мужик сделал. А жена должна мужа слушаться. Вот только Андрей не хотел, чтобы Катя его слушалась, а чего хотел, в том сам себе боялся признаться и поэтому продолжал терпеть и маяться. Каждое утро он отвозил ее на работу, каждый вечер забирал. И даже в обед иногда заезжал, чтобы отвезти в какое-нибудь кафе и накормить нормальной едой, а не бутербродами, которые она с собой брала. Его уже узнавали охранники на входе, и Катины коллеги начали с ним здороваться, и Андрею это нравилось. Хотя чему там радоваться!

А звонки с угрозами прекратились. И писем с идиотскими открытками Катя больше не получала. Казалось, можно наконец расслабиться, зажить нормально, по-человечески. Вот только у Андрея ничего не получалось. Тревога никуда не делась. И в этой своей тревоге он становился деспотичным параноиком. Параноиком потому, что боялся за свою жену, а деспотичным потому, что все время пытался ее контролировать. Для ее же блага.

Катя злилась из-за этой его гиперопеки и поступала назло. Во всяком случае, иногда Андрею так казалось. И в такие моменты он был готов запереть ее на ключ. И запер бы, если бы не понимал: из запертой квартиры она все равно выберется, вот только потом больше никогда не пустит его в свою жизнь. А он уже как-то привык, что жизнь у них одна на двоих. Пусть не без недостатков, но ведь в их силах все исправить.

Тем вечером Андрей допоздна задержался на работе, Силантьев завалил его бумагами по самую маковку. И ни одна из бумаг не могла подождать. Но забрать Катю с работы Лиховцев все равно успел. К черту работу, семья важнее! Он отвез Катерину домой и по уже в кровь въевшейся привычке велел сидеть тихо и не высовываться. Ласково велел, чтобы не обиделась.

Она и не обиделась. Она ослушалась.

Ей захотелось селедки. В десятом часу вечера! Так сильно захотелось, что она не усидела дома, вышла в магазин…

Андрею позвонили в половине одиннадцатого. С Катиного мобильника. Незнакомый мужской голос поинтересовался, кем он является гражданке Лиховцевой Екатерине Владимировне. А Андрей вдруг так испугался этого звонка, что не сразу сообразил, кем же является.

– Вы муж? – Голос в трубке был деловит и нетерпелив.

– Муж. – Андрей кивнул, вытер взмокшую ладонь о брюки и спросил: – Что с ней? Где она?

– ДТП, – прокашляла трубка. – Вашу жену сбила машина.

Теперь руки не взмокли, они заледенели. И все внутри у Андрея тоже заледенело.

– Она… жива?

– Жива, ей повезло.

– А ребенок?

– Про ребенка ничего сказать не могу, мы везем ее в больницу на обследование.

– В какую больницу?

Голос в трубке говорил, а Андрей метался по кабинету, записывая адрес, натягивая пальто, рассовывая по карманам бумажник и ключи от машины. Уже садясь за руль, он позвонил Семе.

Прорываться к Кате пришлось с боем. Андрея не пускали. Его не пускали к собственной жене! Он разнес бы эту чертову больницу по кирпичикам, если бы не Сема. Сема организовал все быстро и без лишнего шума. Андрей и забыл, как друг может работать.

– Тихо, Лихой, это же больничка, здесь нельзя шуметь. А вот мы сейчас барышню-красавицу попросим, и она нам все расскажет.

И барышня-красавица, до этого смотревшая на Андрея тигрицей, поддалась Семиному очарованию, даже к Катиной палате проводила.

Палата была страшная: холодная и неуютная, с растрескавшимся потолком и облупившимися стенами, с тремя незаправленными, ржавыми кроватями. Андрей никогда не болел ничем серьезнее простуды и не догадывался, что так бывает, что сердитая барышня-красавица вынуждена работать в таких условиях, что кому-то приходится лежать в таких вот палатах.

Катя лежала на четвертой кровати, до подбородка укрытая серой от частых стирок простыней, и лицо ее тоже было серым, расцвеченным лишь лиловым синяком на скуле. От правой руки ее к флакону с лекарством тянулась трубка капельницы. И лекарство в флаконе тихо взбулькивало, а Андрею казалось, что оглушительно. Поэтому сам он заговорил шепотом:

– Катя, ты как?

Слишком часто в последнее время ему приходилось задавать этот вопрос. Разве это нормально?

– Все хорошо. – Она ему улыбнулась. Улыбаться из-за синяка, наверное, было больно, поэтому улыбка получилась кривоватая, как его собственная. – И с ребенком тоже. – Следующий вопрос она предвосхитила, и Андрей был ей за это благодарен. Только поверить до конца, что все в порядке, никак не мог. Ему нужно было убедиться, что жена цела, что под этой уродливой серой простыней не скрывается ничего непоправимого.

Катя протестовала, но он не слышал ее протестов, когда тянул на себя простыню, когда осматривал ее руки, ноги, живот. Синяки и ссадины, сплошной кровоподтек на левом боку, в кровь разбитые коленки, и свободную от капельницы руку она держит как-то странно. Может, перелом? Может, больно?..

– Андрей, накрой меня. Пожалуйста.

По ее беспомощному взгляду Андрей понял: ей не больно, ей стыдно, за синяки, за свое избитое тело, за линялую больничную сорочку с черным штампом прямо на животе. Она не хочет, чтобы он видел ее такой… несовершенной, стесняется. А ему казалось, что простыня – это саван, и накрывать ею Катю никак нельзя, и он укрыл лежащую своим пальто. Оказывается, он ворвался в отделение в верхней одежде.

– Медсестра будет ругаться. – Катя натянула пальто до подбородка, пошевелила пальцами ног.

– Не будет. – Ее стопы были холодными и почти полностью помещались в Андреевых ладонях. – Я тебя отсюда заберу. В другую больницу. Сема уже договорился.

– Здесь хорошие врачи. Меня сразу осмотрели, сделали УЗИ, капельницу вот поставили.

– Хорошие врачи – это прекрасно, а хорошие врачи и хорошие условия – еще лучше. Не спорь.

Она не стала спорить. Она знала, когда спорить с ним бесполезно.

О том, что случилось, они поговорили лишь утром следующего дня, после того, как Катю перевели в другую больницу и обследовали по второму кругу, после того, как Андрей убедился в том, что с ней и с ребенком все будет хорошо.

Кое-что Андрей с Семой уже знали. Катю сбила вылетевшая из подворотни темная машина. Сбила и скрылась. Это рассказала им бабулька, выгуливавшая перед сном своего старого пуделя, – единственная свидетельница, подслеповатая, ничего не смыслящая в марках автомобилей. Но за одно то, что бабулька не бросила Катю в той подворотне, вызвала «Скорую», Андрей был готов расцеловать и старушку, и пуделя. Но не стал, благодарность свою отсчитал крупными купюрами, сложил в конверт и передал бабульке лично в руки.

А теперь он хотел знать, что запомнила Катя. Если она вообще что-нибудь запомнила.

– Он меня ослепил дальним светом. В городе же нельзя включать дальний свет, а он все равно включил. – Катя рассказывала бодро, даже улыбалась, но Андрей знал цену этой бодрости. – Там, в подворотне, очень мало места для маневров, и я решила, что нужно отойти поближе к стене, чтобы автомобиль меня нечаянно не задел. А он все равно… задел.

– Нечаянно? – Говорить было больно, слова царапали горло.

– Мне кажется, нарочно. Знаешь, в человеке еще остались какие-то животные инстинкты. Там, в подворотне, он еще не сделал ничего плохого, а я все равно испугалась и побежала. Если бы не побежала, он бы меня размазал по стене, а так я успела выскочить на открытое пространство, и машина меня только задела, просто сшибла с ног.

– Ты что-нибудь запомнила? Марку? Может, номер? Цвет?

– Нет. – Она мотнула головой. – Помню только…

– Что?

– Он не сразу уехал, он затормозил возле меня. Я подумала, хочет помочь. А потом он сдал назад, чтобы…

– Чтобы наехать. – Андрей и не знал, что может испытывать одновременно и страх, и бешенство.

– Да, мне так показалось. – А Катя держалась молодцом, будто пересказывала кино, а не рассказывала о собственном несостоявшемся убийстве. – Там была игрушка на лобовом стекле. Что-то вроде сердечка… Да, точно, розовое сердечко.

– Ты видела лицо того, кто был в машине?

– Нет, только темный силуэт. Потом залаяла собака, женщина какая-то закричала, и он уехал. Наверное, мне повезло.

– Я его найду, – пообещал Андрей, убирая рыжий завиток с ее лба. – Из-под земли эту тварь достану.

– Думаешь, это он? Тот, кто звонил и присылал мне открытки?

– Думаю, тебя больше нельзя оставлять без присмотра. И не спорь, Катя!

Сказал и в висок поцеловал, а хотел в губы…

* * *

Разговор с Семой у них вышел не из легких. Сема не мог ничего сделать и от этого злился.

– Он осторожный, не оставил никаких следов. Дама с собачкой – свидетель никакой, остальные ничего не слышали, ничего не видели. Место этот гад выбрал удачное, безлюдное. Мог простой психопат все так обстряпать? – Друг посмотрел на Андрея тяжелым, требовательным взглядом.

– Я не знаю. – Он и в самом деле не знал. На его жизненном пути встречался только один психопат, да и тот был мертв.

– Все началось после того, как вы поженились.

Сема озвучил то, о чем сам Андрей постоянно думал последние дни.

– Считаешь, все это из-за меня?

– Лихой, у тебя есть враги? Можешь не отвечать, я и сам знаю, что есть.

– Почему сейчас? Почему не я, а Катя?

– Потому что сейчас ты особенно уязвим, у тебя появилась семья, а семья – это рычаг воздействия. Ты пока не вопросы задавай, Лихой, а врагов своих рассортируй и систематизируй.

– Нелегкая задача.

– А кто сказал, что будет легко? – Сема посмотрел на него исподлобья, как-то очень уж внимательно посмотрел. – Раньше нужно было думать, до того, как Катю в свою жизнь втягивать. Но ты же тогда ни о чем не думал, тебе ж главное – Старика проучить. А теперь уж чего! Будем разгребать! – Он хлопнул ладонями по столу, сказал: – К Кате я приставлю Ивана Колосова, он толковый малый, свое дело знает.

* * *

Катина жизнь изменилась. В который уже раз! Она изменилась сразу после выписки из больницы, в ней появился телохранитель, из нее исчезла работа.

– Я разговаривал с твоим начальством, – сказал Андрей. – У тебя еще есть отпуск, а потом – сразу в декрет. Катя, пожалуйста, не спорь. Так будет лучше для всех.

И она снова не стала спорить, она была согласна с Андреем.

– И спать мы будем вместе. – К вопросам ее безопасности это решение никак не относилось, но она тоже согласилась. Вместе, безусловно, как-то спокойнее. И вообще, раз уж они семья…

– Я беспокойно сплю. – Это было не возражение, так… слабая попытка.

– А я без тебя вообще уснуть не могу. Бессонница у меня без тебя, знаешь ли. – Он улыбнулся как-то странно, застенчиво. – Мне спокойнее, когда ты рядом.

– Под присмотром?

– Ага, под присмотром. И вообще… – Он покраснел, вот такое чудо! – Мы же семья, Катя. А доктор сказал, что нам с тобой можно…

Теперь уже и она покраснела. Что там можно, когда тело словно чужое и такое неповоротливое! Кому это «можно» вообще нужно?!

Наверное, она сказала это вслух, потому что Андрей краснеть перестал и ответил очень серьезно, как будто экзамен сдавал:

– Мне это нужно. Вот все это. – Он погладил ее всю, от макушки до пяток, и поцеловал, сначала робко, а потом весьма решительно. И вдруг оказалось, что Кате это тоже нужно, и с телом своим она еще очень даже хорошо управляется.

* * *

Вечер был прекрасный. И Катина жизнь тоже. Как-то естественно и неспешно все наладилось и встало на свои места, и брак ее фиктивный больше не был фиктивным. Иногда ей даже начинало казаться, что Андрей ее любит. Думать и анализировать то, что между ними происходило, она себе запретила, боялась сглазить. Смешно сказать – она, умная, образованная, дипломированная, вдруг поддалась глупым деревенским суевериям и ничем, даже нечаянной мыслью, не хотела разрушить то, что они строили вдвоем, возводили из невидимых, но осязаемых кирпичиков. Кате вдруг стало казаться, что счастье – это слишком хрупкое чувство, что его нужно беречь и охранять. Как будто раньше она никогда не чувствовала себя счастливой. Чувствовала. Но не боялась потерять. А теперь вот боялась.

И Андрей тоже боялся, не говорил об этом вслух, но Кате не требовались слова, телохранитель Иван, ставший ее тенью, был лучшим тому доказательством.

С Иваном у Кати как-то сразу не заладилось. Он смотрел на нее так, словно она была не его подопечной, а аферисткой, от которой нужно охранять мир. И делал все возможное, чтобы оградить мир от Кати по максимуму.

То нельзя, это не положено, а это и вовсе запрещено инструкцией. Катя пыталась пожаловаться Андрею, но муж лишь разводил руками. Инструкции – дело святое, и кто он такой, чтобы их отменять?! Но по глазам его Катя видела, что методы Ивана Андрей разделяет целиком и полностью. И тогда она пожаловалась Семе, человеку, который написал инструкции для Ивана, приперла к стенке своим уже вполне очевидным беременным животом и принялась шантажировать и угрожать, напоминать о правах человека в целом и правах беременной женщины в частности. Сема вздыхал, страдальчески закатывал глаза, сочувственно кивал, но стоял на своем.

Консенсуса они достигли только минут через тридцать. Теперь Иван не имел права провожать Катю до дамской комнаты и в людных местах держался на приличном расстоянии, а не на расстоянии вытянутой руки, и выбирать маршрут за нее он не имел права, и во времени ее ограничивать. Это была победа! Пусть маленькая, но лиха беда – начало. Вот только после этого Иван стал еще мрачнее и еще подозрительнее. Хотя куда уж подозрительнее!

В этот прекрасный предновогодний вечер Катя старалась не обращать внимания на досадные пустяки. Этот вечер она отвела для покупок подарков членам своей семьи. Лизе купила красивое платье, Дениске радиоуправляемый вертолет, а потом очень долго выбирала подарок для Андрея. Когда Иван уже начал скрежетать зубами от бессильной злобы, Катя нашла то, что искала, – синий кашемировый свитер. Конечно, у Андрея было много свитеров, но вот такого, идеально подходящего под цвет его глаз, не было. И вообще, нужно же ей с чего-нибудь начинать.

Когда все запланированное на вечер было сделано, Катя почувствовала усталость и волчий голод. Ей вдруг невыносимо сильно захотелось горячего чаю с шоколадным пирожным. Нормальное человеческое желание, которое Иван привычно не одобрил.

– Может, дома попьете? – спросил он и многозначительно посмотрел на часы.

– И дома тоже попью. – Катя улыбнулась ему светло и безмятежно, а потом спросила: – Ваня, вы куда-то спешите? Так вы идите, я могу и сама.

И, не дожидаясь ответа, направилась к кафе.

– Я никуда не спешу. – Он поравнялся с ней уже через мгновение, хотел взять под локоток для пущей надежности, но вовремя одумался. – Я буду поблизости.

И ведь не соврал, уселся в двух столиках от Кати, чтобы она не расслаблялась. Но она все равно расслабилась. Как только села и вытянула ноги, сразу почувствовала, как ноет от усталости поясница, почувствовала, что готова съесть не только пирожное, но, кажется, и целого быка. Быков в кафе не подавали, и пришлось ограничиться тремя пирожными. Конечно, потом непременно случатся угрызения совести, и фигуру свою ей будет очень жалко, но это потом, а пока душа и желудок требовали сладкого.

– …Ты не лопнешь?

Елена Прекрасная куталась в меха и терпкие духи, от которых у Кати засвербело в носу.

– Не переживай за меня. – Она все-таки чихнула, краем глаза заметила, как напрягся Иван, и успокаивающе махнула рукой. Хотя искушение натравить его на Елену Прекрасную было велико.

– Я присяду? – Дожидаться разрешения Елена Прекрасная не стала. – Есть разговор.

– Я не хочу с тобой разговаривать.

Катя и в самом деле не хотела. Все-таки далеко не все раны в ее душе затянулись, все-таки для Андрея Елена Прекрасная являлась не просто случайной знакомой, а с памятью у Кати был полный порядок.

– Захочешь, когда узнаешь, о чем пойдет речь. – Изящным движением плеча Елена Прекрасная сбросила шубку, с брезгливостью посмотрела на тарелку с пирожными, спросила: – Не боишься?

– Чего?

– Ты и так уже толстая, как корова, а Андрюша любит стройных женщин.

Вот и аппетит ее волчий куда-то исчез, но пирожное Катя все равно взяла. Врагам назло.

– Ты об этом хотела со мной поговорить? – Пирожное показалось ей безвкусным, а чай горьким.

– Нет, я хотела поговорить о твоем… – Она поморщилась. – Ребенке.

– Не надо о нем говорить, он без твоих разговоров прекрасно обойдется.

– Он, может, и обойдется, а вот ты нет. Ты ведь его любишь, хочешь для него самого лучшего. У вас, коров беременных, желания одинаковые. – Елена Прекрасная улыбнулась презрительно и немного жалостливо.

Катя тоже улыбнулась, а потом сказала ласково:

– Пошла вон.

– Пойду. – Елена Прекрасная легкомысленно взмахнула рукой. – Как только расскажу, что собиралась, сразу уйду. Мне рядом с тобой светиться не очень хочется. Общение с коровами вредит моему имиджу.

Искушение запустить в эту гадину пирожным было очень велико, но Катя сдержалась, не поддалась на провокацию.

– Теперь к делу. – Елена Прекрасная перестала улыбаться, посмотрела по-мужски жестко. – Ты ведь ничего не знаешь. Вижу, что не знаешь, он тебе не рассказал.

– Что я не знаю? – Боль в пояснице усилилась и теперь грозилась переползти на живот.

– Ребенка твоего заберут. – Елена Прекрасная уперлась локтями в столешницу, подалась вперед. – Заберут сразу, как только он родится. Ты, небось, думала, что хорошо устроилась, женой себя считала законной, а того не знала, что для них ты всего лишь инкубатор, что Андрею и его чокнутому деду ты нужна ровно до конца беременности. Да, да, дорогуша! Ты родишь им здорового наследника, они тебе за это деньжат подкинут. Думаю, заплатят хорошо, мелочиться не станут, а потом вышвырнут на улицу, к ребенку не подпустят и на пушечный выстрел. У них, знаешь ли, такая вот странная семейная традиция – не считаться с женщинами. – Елена Прекрасная говорила страстно, с придыханием. Говорила и наслаждалась.

– Не верю. – Кате хотелось, чтобы это «не верю» прозвучало решительно, но вот получилось ли…

– Дура, потому и не веришь. У Андрюши с дедом договор: он старику наследника в рекордно короткие сроки, а тот ему – компанию. Высокие ставки, согласись.

– Почему я? – В кафе вдруг стало холодно и неуютно. Нельзя верить этой вот… женщине, нельзя доверять.

– Думаю, тебе просто повезло. Если, конечно, это можно назвать везением. Дед поставил Андрея в очень жесткие временные рамки. Женись, а то лишишься наследства. А отношения у них сама знаешь какие. Вот Андрюша и женился на первой встречной бабе, на тебе. – Это была правда, горькая, но все еще правда. – А ты возьми и залети. Вот все и устроилось наилучшим образом для всех, кроме тебя.

– Откуда ты все это знаешь?

– Я же его любовница, я все знаю.

Кате было больно, но боль эта не удержала ее от вопроса:

– Так что же он не женился на тебе?

– А он бы и женился. – Елена Прекрасная достала из сумочки пудреницу, внимательно изучила свое отражение в зеркале, а потом сказала. – Дед помешал. Видишь ли, я бесплодна, поэтому не гожусь на роль инкубатора. Веришь?

Катя верила. Ненавидела сидящую напротив женщину всем сердцем и верила каждому ее слову. Это все объясняло: и странный поспешный брак, и отношение к ней Андрея, и кажущуюся лояльность его деда. Она инкубатор…

– Да ты так не переживай! – В голосе Елены Прекрасной теперь слышалась веселая злость. – Может, так оно даже лучше. У выродка твоего с наследственностью не все в порядке, так что в твоих же интересах сплавить его с глаз долой. Что смотришь? Небось, не знала, что Андрюша сидел!

– Знала.

– Знала?! – Елена Прекрасная удивленно вскинула брови. – А то, что он убил человека, тоже знала?

Живот свело судорогой боли, точно кто-то невидимый ударил по нему кулаком.

– Вижу, об этом он тебе не рассказал. Нечем хвалиться, понимаю. Это сейчас он крутой бизнесмен и уважаемый человек, а в детстве был беспризорником, состоял в банде, промышлял наркотой и воровством. А там же законы волчьи: кто сильнее, тот и прав. Андрюша был сильным, но бедным. А бедные всегда злые. Вот он и убил, когда не смог получить то, что хотел. Знаешь, что он хотел? Меховую волчью шапку. – Собеседница хмыкнула. – Вот такая мелочь стоила мужику жизни. Андрюша пырнул его ножом. Несколько раз, для надежности. Его замели по горячим следам, дали срок. Лицо ему уже в колонии изуродовали. А потом, как в сказке, объявился его дед, вытащил Андрюху из колонии, выучил, сделал из него человека, но так и не простил. Вот здесь доказательства того, что я говорю правду. Обрати внимание на статью, потом можешь проверить в Интернете. – На стол перед Катей лег прозрачный файл, а Елена Прекрасная продолжила: – Вот такая грустная история. Я про их семейку могла бы многое рассказать, но главное ты и так поняла. У ребеночка твоего наследственность та еще. Так что теперь ты его со спокойным сердцем можешь отдать. Зачем тебе потенциальный убийца? Ой, а что это с тобой? Поплохело? Это, наверное, из-за духоты. Душно тут очень.

– Зачем ты это делаешь? – Собственный голос Катя не узнала, таким он был бесцветным.

– Зачем? А затем, что я тебя ненавижу! Тебя ненавижу, а без него жить не могу. И, в отличие от тебя, мне плевать, что он кого-то там убил. Я его всяким любить стану и всяким приму. И даже выродка твоего воспитаю, как своего, если он мне позволит. А он позволит, потому что он меня тоже любит и сейчас наверняка жалеет, что женился на тебе, корове, а не на мне.

– Хватит! – Катя залпом, как водку, допила остывший чай, улыбнулась через силу и прошептала: – Замолчи и слушай. Через два столика от нас сидит парень в черной кожаной куртке. Я сейчас выйду в туалет, а ты его задержишь. Все равно, как ты это сделаешь, мне нужно уйти незамеченной.

– Уверена, что я тебе помогу? – Во взгляде Елены Прекрасной зажегся огонек понимания.

– Уверена. – Катя достала кошелек, пересчитала наличность. На первое время должно хватить, а потом она что-нибудь придумает. Главное, что паспорт в сумочке. – Ты же хочешь на мое место?

– Это ты на моем месте! – прошипела Елена Прекрасная.

– Как скажешь. – Ей и в самом деле было все равно.

– Ты уйдешь навсегда?

– Да.

– Обещаешь?

Катя ничего не ответила. Теперь, после этого разговора, у нее болело все: и поясница, и живот, и душа…

Она вышла из кафе через черный ход, поймала такси и, уже сидя в убаюкивающем тепле машины, расплакалась. Самый прекрасный вечер в одночасье стал самым ужасным.

Зазвонил мобильный. Катя вытерла слезы и отключила телефон, поставила точку в своем таком коротком и таком мучительном браке…

* * *

Андрей зашивался на работе. Через два дня Новый год, у него семья, жена беременная, а он вместо того, чтобы посвятить оставшееся до праздника время поиску новогодних подарков, вместо того, чтобы сводить Катю в какой-нибудь ресторанчик, вынужден корпеть над этими чертовыми бумагами. Конечно, контракт с немцами – это прорыв, он важен не только для компании, но и для Андрея лично, но как же хочется домой! Странно, раньше совсем не хотелось, раньше он даже ночевал на работе, но с появлением в его жизни Кати все изменилось.

Андрей с тоской огляделся. В офисе остались только охранники и самые отъявленные трудоголики. Последних, к слову сказать, немного: он сам да главбух. Даже Силантьев уже час как уехал домой. А Андрей все возится. И провозится еще как минимум час.

В ворохе бумаг Андрей нашарил свой мобильный, набрал номер Кати. Звонки жене уже начали входить в привычку, и ему это нравилось. Хотелось верить, что Кате тоже.

Вот только мобильный ее не отвечал. Не то чтобы Андрей сразу испугался, но Ивану все равно позвонил, на всякий случай. Иван ответил не сразу, а когда все-таки ответил, Андрей по голосу понял, что что-то стряслось. Ивана он выслушал до конца, скрежетал зубами от ярости, раздирал шрам, но слушал, не перебивая, не упрекая и не грозя немедленным увольнением. Он умел слушать, когда того требовали обстоятельства. Сейчас обстоятельства требовали, и он терпел.

Катя сбежала. На нее не напали, ее не похитили, она просто взяла и ушла, обвела лопуха Ивана вокруг пальца, вышла через черный ход в кафе, оставив вместо себя подругу. Подругу Иван описал максимально подробно и даже имя назвал. Трудно не узнать лицо компании, на которую работаешь, особенно если лицо это настолько привлекательное.

– Андрей Алексеевич, я думал, они подруги. Они разговаривали так мило, нормально разговаривали. А потом ваша жена вышла в туалет. Она ведь запретила мне за ней ходить, и шеф с ней согласился, дал соответствующие распоряжения. – Невозмутимости в голосе Ивана с каждым сказанным словом становилось все меньше, и с каждым словом тревога Андрея росла. От Ленки он не ждал ничего хорошего, а о том, что она могла наговорить Кате, боялся даже подумать.

– А подруга ее, эта модель, ко мне подсела, начала вопросы дурацкие задавать, голову дурить.

– Задурила?! – рявкнул Андрей.

– Виноват… Андрей Алексеевич, а у жены вашей GPS в телефоне. Как только она его включит, мы ее сразу найдем.

– Если включит. Где Колесникова?

– Кто?..

– Модель эта чертова! Где она?

– Ушла. Как я мог ее задержать?

– Никак. Идиот ты, Иван!

Андрей нажал на отбой, отшвырнул телефон, но тут же снова схватил, набрал Сему.

Семин мобильный тоже молчал. Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети… Ленка тоже трубку не брала, гадина! Зато позвонил Силантьев, последняя Андреева надежда.

– Она с тобой? – спросил Андрей, не здороваясь.

– Кто? – в голосе Силантьева послышалась тень удивления.

– Моя жена.

– Что делать твоей жене у меня? Мы с Аленой за городом, ужинаем.

Вот и истаяла последняя надежда…

– А что, Катя пропала? – Силантьев всегда соображал очень быстро.

– Пропала. Ушла… Я надеюсь, просто сама ушла. Но телефон ее выключен.

– Может, батарея разрядилась? Ты же знаешь, как это случается.

Разряженная батарея тоже была последней надеждой.

– Позвони Семену, он разберется. Если Катя ушла сама, значит, все в порядке. Ей не нравился ее телохранитель, может, она сбежала назло ему.

Может, и назло. Еще одна маленькая надежда. Если их всех собрать и сложить, получится ли одна большая?

– Андрей, – в голосе Силантьева послышались виноватые нотки, – я не просто так звоню, а по делу. Извини. Шеф просил, чтобы ты привез ему документы по немцам, весь пакет. Возникли какие-то проблемы. Я бы сам, но я за городом, мне до Москвы и обратно по пробкам до утра добираться.

– Егор, у меня жена пропала, – сказал Андрей четко, почти по слогам. – Какие к чертям документы?!

– По немцам, – так же четко, по слогам, повторил Силантьев. – Ты лучше меня знаешь, что значит для компании этот контракт. А Катя ведь не пропала, она ушла сама. Раз сама, значит, с ней все хорошо. Обычный каприз беременной женщины, Андрей. Позвони домой, может, она уже там. И привези Старику бумаги, очень тебя прошу. Если этот контракт сорвется, он не с тебя, он с меня голову снимет. – Силантьев умел находить правильные аргументы. – А на поиск Кати отряди ребят из службы безопасности. Поверь, они справятся с этим лучше тебя. Ну, так мы договорились?

Андрей ничего не ответил, отключил связь и едва удержался от желания разбить телефон о стену. Или свою дурную голову. Тоже вариант…

* * *

К ночи мороз усилился. Легкий снежок превратился в настоящую метель. Дорогу покрыла корка льда. Огромный джип, натужно ревя, прорывался сквозь ненастье. Впереди замаячили красные огни железнодорожного переезда. Джип резко притормозил, едва не уткнувшись обледенелой мордой в шлагбаум. До затерявшегося в ледяной мгле замка оставалось каких-то два километра. Мерное урчание мотора и завывания ветра перекрыл гул приближающейся электрички…

Девятилетний мальчик сидел в стылом вагоне у самого окна и смотрел в темноту. Он был обижен и зол на весь мир, но в первую очередь на свою маму, которая в самый канун Нового года увозила его из Москвы в деревню к бабке. Ужасная несправедливость – встречать Новый год за деревенским столом в компании бабки и ее семидесятилетних подружек! И все это из-за того, что маме поставили дежурство в больнице как раз на новогоднюю ночь, и она боится оставлять сына дома одного. А он уже взрослый, он может остаться один! Но мама не стала слушать, и теперь он злился и всматривался в темноту за окном, чтобы не смотреть на маму. Его внимание привлек джип, одиноко стоящий у переезда. Крутая тачка, здоровенная! Вот если бы чуть больше света, чтобы разглядеть марку…

Через мгновение мальчик зажмурился от ослепительно яркой вспышки. Джип взорвался, словно новогодняя петарда, рассыпался на десятки, нет, на сотни пылающих осколков. Ребенок отшатнулся от окна.

– Мам, видела, как рвануло?! – Он и думать забыл о своих недавних обидах. – Это теракт, да?

Женщина с усталым лицом и синими тенями под глазами обняла мальчика за плечи, прижала к себе.

Сидящая напротив беременная женщина, зажав рот рукой, не отрывала взгляда от тающего в темноте огненного цветка.

– Не смотрите. Беременным нельзя смотреть на пожар. Это плохая примета…

* * *

Мело уже целые сутки, и в старом тетином доме было очень холодно. Катю не спасали ни толстые носки, ни пуховая тетина шаль.

В Александров она приехала уже ночью, без предварительного звонка, не стала включать мобильный даже на время, не захотела рисковать.

О том, что случилось что-то неладное, тетя догадалась сразу – кто же ездит в гости посреди ночи с одной лишь дамской сумочкой! – но вопросов задавать не стала, напоила озябшую, онемевшую Катю горячим чаем с малиновым вареньем, уложила спать под тяжелое ватное одеяло. Вот только она все равно никак не могла согреться, все время мерзла, все время ждала дурного. Наверное, поэтому совсем не удивилась, когда на пороге тетиного дома появился Егор Силантьев.

– Значит, нашли… – сказала устало и поплотнее закуталась в шаль. – Быстро…

– Катя, ты должна поехать со мной. – Егор прислонился плечом к дверному косяку.

– Это он тебя послал, да? Что же сам не приехал?

– Катя. – Егор сдернул с переносицы очки, протер запотевшие стекла. – Катя, по телевизору…

– Я никуда не поеду, так ему и передай.

– Катя. – Егор побледнел. – Ты не смотрела новости?

Она не смотрела новости и газеты тоже не читала. Зачем ей новости, когда сил едва хватает на то, чтобы просто существовать?

– Катенька. – Егор, так и не надев очки, смотрел на нее подслеповатым и от этого каким-то беспомощным взглядом. – Катя, Андрея больше нет… Он погиб вчера вечером… Мы попытались найти тебя через твою сестру, но ее с сыном нет в Москве. Они ведь сейчас в Германии, правда?..

– Это розыгрыш такой? Очередная уловка?.. – Катя, попятилась, наткнулась на застеленный кружевной скатертью стол, замерла. – Ты меня обманываешь, да? Скажи, что ты меня обманываешь!

– Катя, иди сюда. – Егор шагнул ей навстречу.

– Это жестоко – говорить такие страшные вещи… я беременна… мне нельзя волноваться…

Катя потеряла сознание раньше, чем Егор успел ее подхватить…

Ее организм боролся с бедой единственно доступным ему способом. Недолго, всего несколько минут, но этого хватило. Катя открыла глаза, увидела уставшее, осунувшееся лицо склонившегося над ней Егора, увидела его дрожащие губы и заплакала…

– Поплачь, слезы помогают. – Егор укачивал ее, как маленькую, совершенно не заботясь о том, что его костюм за две тысячи евро изомнется и промокнет от слез… – Поплачь, а потом собирайся, Сергей Алексеевич хочет тебя видеть…

Почти всю дорогу до Москвы Катя молчала, перебирала дрожащими пальцами кисти на тетиной шали и пыталась найти в себе хоть немного сил, чтобы начать страшный разговор. День назад не стало человека, который в ее жизни значил так много, что она сама себе боялась в этом признаться. Как случилось, что она ничего не почувствовала? Где было ее сердце?..

– Егор, как он… – ей так и не удалось выговорить «погиб», к горлу подкатил колючий ком. – Как это случилось?

– Не надо, Катя, не сейчас. – Егор не сводил взгляда с дороги.

– Мне нужно знать. – Углом шали она вытерла мокрое от слез лицо.

– Это будет тяжело. В твоем положении…

– Хватит, Егор! Это всегда будет тяжело! Мне нужно знать!

Он кивнул, вывел машину на обочину и, не заглушая двигателя, остановил.

– Я не могу одновременно говорить и вести автомобиль. – Он виновато улыбнулся, потер красные, не то от напряжения, не то от невыплаканных слез глаза.

– Я прошу тебя. – Катя прислонилась виском к холодному стеклу.

– Это случилось вчера, почти сразу после твоего исчезновения. Андрей волновался, собирался тебя искать, но я его отговорил, сказал, что, скорее всего, ты просто решила побыть одна. Такое ведь случается с каждым человеком, правда?

В ответ Катя лишь сдавленно всхлипнула.

– Он повез шефу, то есть Сергею Алексеевичу, важные документы и… не довез. – Егор закашлялся, ослабил узел галстука. – На железнодорожном переезде в двух километрах от дома его джип взорвался. Катя! Катя, ты в порядке?..

Мир завертелся, утратил привычную стабильность. Катя дернула дверцу и почти выпала из машины.

– Катя! – Силантьев рванул следом. – Тебе плохо?

Она зачерпнула пригоршню придорожного снега, вытерла им лицо.

– Я видела это… Я видела, как взорвалась его машина… А может быть… – Катя вцепилась в рукав Егора, заглянула ему в глаза. – Может быть, это не он?!

– Катя, – осторожно погладил он ее по волосам, – тело опознали.

– Как?! Как после такого чудовищного взрыва можно было что-нибудь опознать? Там же… там же одни фрагменты… – Она опустилась на снег и разрыдалась.

– Его опознали по этим… фрагментам. – Егор присел рядом, снова погладил ее по волосам. – Катя, ты должна смириться. Чудес не бывает, Андрея опознали по татуировке… по фрагменту татуировки его химеры. Я и Алексей Сергеевич опознали…

– Мне нужно посмотреть… самой убедиться!

– Не надо, Катя! Не надо, прошу тебя!

– А Сема? – Она вцепилась в ворот пальто мужчины крепко, мертвой хваткой, словно боялась, что он может оставить ее здесь, на обочине. – Что сказал Сема? Почему он допустил?!

– Семы нет в городе, он исчез. – В голосе Егора слышалось удивление, словно он сам никак не мог взять в толк, почему Сема исчез. – В тот же вечер. Его уже подали в розыск.

– Зачем Сему в розыск?.. – Ее била крупная дрожь, и слова получались ломаные, неправильные.

– Давай вернемся в машину, тебе нельзя переохлаждаться. – Егор почти силой поднял Катю с земли, подтолкнул к машине.

– Зачем в розыск? – переспросила она.

Егор уселся за руль, захлопнул дверцу, сказал бесцветным голосом:

– То, что случилось с Андреем, не было несчастным случаем. Его джип оказался заминирован. Понимаешь? Кто-то хотел его убить. И не спрашивай меня, почему. Я не знаю. Но ты, Катюша, готовься – тебя станут допрашивать. Мы сейчас все под подозрением, не только Сема. А в свете выяснившихся обстоятельств к тебе будет особенно пристальный интерес.

– Каких обстоятельств?

– Я сейчас отвезу тебя в больницу к Сергею Алексеевичу. У него случился сердечный приступ. – Егор избегал смотреть ей в глаза, рассеянно барабанил пальцами по рулю. – Будет лучше, если он сам тебе все расскажет…

* * *

Он изменился, всего за сутки из ухоженного, поджарого мужчины превратился в дряхлого старика, скорее в тень себя прежнего. На лице, похожем на восковую маску, живыми оставались только глаза, такие же синие, как у Андрея…

– Здравствуй, Катерина. – Он говорил очень тихо.

– Здравствуйте, Алексей Сергеевич. – Катя коснулась его широкой ладони. Она должна была ненавидеть этого человека, но сейчас, перед лицом трагедии, сломившей их обоих, ненависть куда-то исчезла.

– Егор тебе все рассказал?

– Да. – Она вдруг поняла, что больше не находит в себе сил заплакать, что терзающую ее боль нечем гасить…

Алексей Сергеевич долго всматривался в ее лицо, словно хотел прочесть ответ на какой-то только ему одному известный вопрос. Катя ждала. Наконец он кивнул, устало прикрыл глаза, и она внезапно поняла, что ему тоже нечем гасить свою боль, что свои слезы он выплакал задолго до сегодняшнего дня.

– Я был плохим отцом и плохим дедом, – сказал дед, не открывая глаз. – Я не смог уберечь своих мальчиков. Хотя, видит бог, я очень старался. Андрей, он ведь до последней минуты считал меня своим врагом, а я всегда желал ему добра. Я хотел заставить его забыть свое прошлое, а он из какого-то глупого мальчишеского упрямства сопротивлялся. Как же меня это злило! Шрам, бритый череп, мотоциклы… Он чувствовал это и делал мне назло… Он не хотел забывать, кем он был, и не позволял забыть мне. Ты понимаешь, зачем я все это рассказываю? – Он открыл глаза.

Катя покачала головой.

– Я хочу, чтобы ты знала, каким человеком являлся твой муж. Ты ведь сбежала, когда узнала правду о его прошлом? Можешь не отвечать. Я уверен, что это была лишь часть правды, и не хочу, чтобы ты плохо думала о нем теперь… после его смерти. Это неправильно и нечестно по отношению к его памяти.

– Я не…

– Потом! – Он властно взмахнул рукой. – Сначала я расскажу тебе, каким на самом деле был мой внук, а потом ты будешь решать, как жить дальше.

Он рассказывал скупо, без эмоций – только голые факты, но Кате и этого хватило. Она не сомневалась, что плохо знает своего мужа, но даже подумать не могла, насколько плохо… И еще, она ошибалась, когда думала, что у нее не осталось больше слез…

– …Я могу лишь догадываться о том, что происходило между вами все эти месяцы. Думаю, много разного происходило, точно знаю одно – он любил тебя. Никогда ни одну женщину он так не любил. Наверное, это была не та любовь, которой ты ждала, но это лишь оттого, что Андрея никто не научил, как нужно любить. Я не научил…

Алексей Сергеевич долго молчал, а когда снова заговорил, Катя уже знала, что он скажет.

– А теперь я хочу поговорить о том единственном, что у меня осталось – о твоем ребенке, моем правнуке. Не бойся, я больше не стану повторять старых ошибок. В любом случае решение останется за тобой.

– Какое решение?

– На днях я оформил свою компанию и все дочерние фирмы на Андрея, решил, что он уже готов… Но он погиб, а ты его жена.

– Я не хочу! Мне не нужна ваша компания! – Катя встала, отошла к окну, в которое уже заглядывала черная декабрьская ночь. – Не такой ценой…

– Не торопись. Подумай о своем ребенке, о тех перспективах, которые у него появятся.

– О каких перспективах вы говорите?! – Катя сорвалась на крик. – О перспективе умереть в расцвете сил из-за этих чертовых денег?!

– Я дожил до преклонных лет.

– А Андрей не дожил! – Она уткнулась лбом в стекло.

– Бедные тоже умирают. А деньги – это свобода. Что стало бы с твоим племянником, если бы ты не нашла денег на операцию? Что может случиться с тобой или ребенком? Я стар, мне нужен покой и тихие стариковские радости. Кроме тебя, у меня никого больше нет. И да, я меняю деньги на правнука. Это честная сделка.

Еще одна сделка… Он ведь так ничего и не понял. Не понял, что нельзя измерить деньгами любовь. Или просто разучился любить просто так, ни за что?

– Теперь ты и твой ребенок наследники моего состояния.

Мысль, яркая и страшная в этой своей яркости, вдруг вспорола черноту ночи и Катино сердце заодно.

– Если я наследница, значит, мне выгодна эта… – Она не договорила, обхватила себя руками за плечи, а потом, собравшись с силами, продолжила: – Вы не боитесь, что это сделала я?

– Боюсь. – Он кивнул. – И поэтому мои люди все проверят. Каждый твой шаг, каждый контакт, каждый телефонный звонок, каждое сообщение в Интернете. – Теперь дед стал похож на себя прежнего, всемогущего и беспощадного в этом своем всемогуществе. – И если вдруг окажется, что ты причастна…

– Я непричастна.

– Мне хочется в это верить, потому что мне больше не во что верить. И терять мне тоже больше нечего. Не разочаровывай меня, девочка, очень тебя прошу…

Где ей было взять силы? Силы, просто чтобы выстоять. Не ради себя, ради своего ребенка. На чужие ожидания ее сил точно не хватит…

– Я сейчас говорю ужасные вещи. – Алексей Сергеевич не сводил с нее взгляда. – Тебе страшно, я понимаю. Но я все равно должен узнать, кто убил моего единственного внука. И я узнаю.

– Я хочу его увидеть… попрощаться. Где он?

– Когда… тело… – Сергей Алексеевич сжал кулаки, – отдадут, ты простишься. Я сообщу дату похорон, а теперь иди. Нам обоим нужен покой…

* * *

С того момента, как Егор сообщил ей о гибели Андрея, жизнь раскололась на две половинки: «до» и «после». Сначала были только боль и неверие, а потом, когда первая черная волна схлынула, осталось серое оцепенение. Катя оказалась слабее, чем думала. Теперь каждое утро ей приходилось заставлять себя жить. Закутавшись в свитер, так и не подаренный Андрею, она бродила по пустой квартире: слушала его диски, по несколько раз на дню разбирала и складывала его одежду, сидела в его кресле, спала на его стороне кровати. Как психиатр Катя понимала, что так нельзя, что нужно взять себя в руки, но ничего не могла с собой поделать. Она жила прошлым: сожалела о несказанном, о несделанном, о том, чему никогда не суждено сбыться. Даже мысли о ребенке не могли выдернуть ее из серого мира несбывшегося.

Каждый день ее навещали Лиза и Егор. Сергей Алексеевич выписался из больницы и настойчиво приглашал Катю пожить в замке. Катя обещала и тут же забывала о данном обещании. Несколько раз с ней разговаривал следователь и присланный Стариком серый невзрачный человечек. Серый человечек был страшнее и въедливее следователя, задавал неприятные вопросы, не щадил чувств, но Катя его не боялась и не винила. У каждого своя работа…

Она возвращалась в реальный мир, только когда Егор отвозил ее на могилу Андрея. На кладбище время останавливалось. Катя часами сидела на мраморной скамейке, не обращая внимания на снег и холод. Иногда Егору приходилось силой уводить ее к машине. Он злился, кричал, что так нельзя, а она знала, что только Егор может понять ее боль. Она не обижалась, она зарывалась лицом в воротник его пальто и плакала. Только с ним она могла плакать. А потом он поил ее горячим чаем из термоса и отвозил домой…

– …Катя, так больше нельзя! Месяц прошел, а ты все проваливаешься и проваливаешься… – Егор мерил шагами гостиную. – Не думаешь о себе, подумай о Лизе с Денисом. О своем ребенке подумай, в конце концов!

Катя сидела в кресле, поджав под себя ноги, и смотрела в окно. За окном мело, зима выдалась снежная.

– Все, Катюша. – Егор присел перед ней на корточки, заглянул в глаза. – Собирайся, я отвезу тебя к Сергею Алексеевичу.

Она погладила его по тронутым сединой волосам, тихо сказала:

– Завтра сорок дней.

– Поэтому ты должна быть вместе с теми, кто любил Андрея. Сергею Алексеевичу тоже тяжело, Катя, помоги ему. Собирайся!

Домашний телефон зазвонил, когда они были уже на пороге.

– Не отвечай, – сказал Егор. – Это, наверное, журналисты.

Но Катя все равно сняла трубку.

– Радуешься?..

– Кто это? – Она уже знала, кто, но все равно спросила.

– Помнишь, какой завтра день? Как ты посмела его убить, тварь?!

– Кто это? – Егор в два шага оказался рядом, заглянул в лицо. Катя покрепче сжала трубку, словно он мог ее отнять.

– Я приду к тебе сегодня, и ты расскажешь мне, как ты его убивала! Слышишь меня?! Готовься! – звучало из трубки.

– Перестань! Я не…

– Довольно! – Егор нажал на рычаг отбоя, осторожно разжал онемевшие Катины пальцы. – Кто звонил?

– Колесникова.

– Что она хотела?

– Встретиться… Она хотела встретиться. Она думает, что это я убила Андрея. Интересно, сколько еще людей так думает? – Катя вымученно улыбнулась.

– Никто так не думает! – Егор обнял ее за плечи. – А Колесникова просто дура! Не принимай ее слова близко к сердцу. Если бы ты была… – Он осекся. – Если бы возникла хоть тень подозрения, Сергей Алексеевич не сделал бы того, что сделал.

Да, Сергей Алексеевич сделал то, что сделал, настоял на своем. И Катя сдалась. Не потому, что дед умел убеждать, а потому, что ей теперь было все равно. Егор сказал, что это пройдет, но Катя ему не верила. Серый мир несбывшегося лишал ее не только эмоций, но и сил.

Теперь в замке у нее была своя собственная комната, та самая – неуютная и неприветливая, с окнами-бойницами. Катя сама выбрала это жилище, и Старик не стал спорить. Ему хватало победы в главном, мелочи его не интересовали. А Кате не хватало Семы.

Сема теперь являлся подозреваемым номер один, но она не желала этому верить. Тому, что Сема исчез, должно найтись какое-то разумное объяснение. Он не мог убить Андрея. Только не он. У него не было мотива. Или был?.. Что она знает о Семе? Что она знала о своем муже? Кто она такая, чтобы судить?

А через два дня к Кате снова пришел следователь. Если бы он не представился, она бы его не узнала. Незнакомцам из внешнего мира не было места в ее сером мире. Но следователь представился, а потом спросил, что связывало Катю с Еленой Петровной Колесниковой.

– Связывало? – Слова имели значение, как и та интонация, какой они были сказаны. Слова еще могли пробиться в ее серый мир.

– Елена Петровна Колесникова вчера вечером покончила жизнь самоубийством. – Следователь разглядывал Катю очень внимательно. У него были очки с толстыми стеклами, наверное, специально для того, чтобы видеть малейшую ложь. Вот только Катя не собиралась врать.

– Очень драматичная смерть, – следователь теперь смотрел на нее поверх очков. – И прослеживается связь с убийством вашего супруга.

– Какая связь? – В комнате с бойницами было очень холодно, но к холоду Катя почти привыкла.

– Гражданка Колесникова бросилась под поезд на том самом железнодорожном переезде. – Следователь многозначительно приподнял кустистые брови. – А в кармане ее шубы была обнаружена посмертная записка следующего содержания. – Он замолчал, закатил глаза, словно припоминая, а потом сказал: – Сорок дней. Андрей, не могу жить без тебя.

Кате захотелось заткнуть уши, но она продолжала слушать.

– Понимаете, Екатерина Владимировна, какая связь?

– Понимаю.

– А за день до своего самоубийства она звонила вам на домашний телефон…

– Звонила.

– И?.. – Следователь подался вперед так стремительно, что очки едва не слетели на пол. – Зачем она вам звонила?

– Она считала меня причастной к смерти Андрея.

– А вы… непричастны? – Выражение лица следователя сделалось по-детски наивным.

– …А давайте поговорим об этом в моем присутствии. – В комнату с бойницами энергичной походкой вошел немолодой, лысеющий человек, лицо которого Катя часто видела по телевизору еще в прошлой, беззаботной жизни. – Екатерина Владимировна, с этой минуты я ваш адвокат!

Адвокат, Катя так и не запомнила его имени, все решил и все урегулировал, доказал Катину непричастность и невиновность. Ко всем смертям… Ей бы радоваться, а ей было все равно.

Чувства вернулись к ней через неделю. Чужая боль заставила позабыть о своей собственной. Алина, жена Егора, умерла от передозировки. Не помогли ни только что пройденный курс лечения, ни сиделка.

И они поменялись ролями. После смерти жены Егор из опекуна превратился в опекаемого. Теперь уже Катя отпаивала его горячим чаем и почти силой уводила с кладбища. Семь лет жить с наркоманкой, бороться с ее недугом, бояться за ее жизнь, изо дня в день наблюдать, как деградирует любимый человек, – это не всякому под силу. А Егор терпел эту боль, никогда не жаловался и продолжал любить свою жену. Когда Алина умерла, он сломался. Теперь оба они были сломаны, но странным образом Катя чувствовала, что она сильнее.

– Выходи на работу. – Они стояли на кладбище под пронизывающим ветром, и от ветра этого у Кати, кажется, вымерзло все внутри. – Без тебя компания пропадет. Сергей Алексеевич болен, я ничего не смыслю в бизнесе. Вся надежда на тебя. Не бросай нас.

Наверное, она нашла правильные слова или произнесла их в нужный момент, но работа стала для Егора той палочкой-выручалочкой, которой не было у самой Кати.

* * *

Весна наступила как-то неожиданно рано, с ярким солнцем, звенящей капелью и стремительными ручьями. Из окна машины весна казалась особенно желанной. Кате вдруг захотелось выйти, пройтись пешком. До офиса компании оставалось минут десять. Ну, или пятнадцать, принимая во внимание ее нынешнее состояние – на седьмом месяце козочкой уже не поскачешь. Катя почти решилась, но посмотрела на свои тонкие замшевые сапоги и передумала – не хватало только промочить ноги и простудиться. Она поерзала на сиденье, поудобнее устраивая свое утратившее былую гибкость и выносливость тело. Малыш, который весь день вел себя на удивление смирно, недовольно заворочался и пнул ее пяткой под ребра. Катя ахнула, погладила себя по животу, сказала ласково:

– А ты у меня резвый мальчик.

То, что родится сын, Катя уже знала наверняка, сегодняшнее УЗИ не оставило и тени сомнений.

Зазвонил мобильный.

– Привет, как все прошло? – спросил Егор.

– Мальчик, – сказала она и улыбнулась. Только мысли о ребенке заставляли Катю улыбаться.

– Замечательно! Ты в городе?

– Практически рядом с офисом.

– Тогда, может быть, заглянешь ко мне? Напою тебя чаем?

– Егор, появилась какая-нибудь информация?

Всем им была нужна одна-единственная информация. Все они хотели знать, кто убил Андрея. Но ни следователь, ни люди Старика так и не смогли ответить на этот вопрос.

– Дело Колесниковой закрыто. Но по ходу всплыли неожиданные обстоятельства. Ты должна кое-что увидеть.

– Я буду через десять минут. – Катя отключила телефон. День больше не казался ей ярким, серый мир дотянулся до него своим щупальцами.

Дело закрыто. Самоубийство – это очень удобно. Несчастная любовь, трагическая смерть любимого мужчины, нервный срыв… В полиции сказали, что Колесникова была наркоманкой, на ее руках обнаружены следы от инъекций – месячной давности и совсем свежие, в крови – героин. Она находилась под кайфом, когда бросилась под поезд. Вот только бросилась ли Лена добровольно?..

Катя не верила в суицид. Колесникова была не из породы тех, кто готов добровольно расстаться с жизнью. Она пребывала в ярости, хотела наказать убийцу Андрея и не стала бы бросаться под поезд. Значит ли это, что кто-то помог Лене?

Мысль была темной и тяжелой, от нее делалось зябко, но и не думать, не анализировать Катя не могла. А Егор сказал, что возникли обстоятельства. Какого свойства обстоятельства?

Катя была уже у лифта, когда знакомый голос вывел ее из раздумий:

– Добрый день, Катерина Владимировна. – Иван смотрел на нее исподлобья и улыбался ну совсем неискренней улыбкой.

– Здравствуйте. – Катя нажала кнопку вызова. – Как дела?

– Спасибо, все хорошо.

На самом деле Иван преувеличивал, все хорошо было у кого угодно, только не у него. После Катиного побега он едва не лишился работы. Ей пришлось просить Алексея Сергеевича, чтобы парня не увольняли. Не уволили, лишь понизили до охранника, но кому нужна такая протекция? И что он сейчас чувствует?

Тренькнул звонок, распахнулись железные створки, Катя оглянулась – Иван шел прочь от лифтов. Раздумал ехать? Ну и бог с ним! У нее хватало своих проблем. В кабинете Егора ее ждали неожиданные обстоятельства…

Егора на месте не оказалось. Можно было подождать его в приемной, но секретарша, молоденькая, яркая, как тропическая бабочка, девица, смотрела на Катю с таким невыносимым любопытством, что она передумала и решительно толкнула дверь в кабинет.

Кабинет был просторный, светлый и стерильный, как операционная. Оставлять на сияющем паркете мокрые следы стало даже как-то неловко. Катя прошла к рабочему столу, уселась в удобное кресло, с наслаждением вытянула ноги.

На столе лежала папка, тонкая пластиковая папка, каких в любом офисе сотни, если не тысячи. Когда Катя раскрыла папку, ею двигало извечное женское любопытство. В папке лежали снимки. Темно-синий, почти черный «Форд» был сфотографирован в деталях и с разных сторон. Он стоял на обочине дороги, рядом с тем самым роковым переездом, наверное, именно поэтому и удостоился такого пристального внимания. Его бампер был помят, а на лобовом стекле болталось розовое сердечко. Катя уже видела похожее. Или точно такое же? Руки, только-только начавшие согреваться с улицы, снова онемели, и снимки теперь приходилось перебирать деревянными, непослушными пальцами, а дышать и вовсе получалось через раз.

До тех пор, пока Катя не увидела раскрытый «бардачок», а в бардачке стопку открыток. На следующем снимке открытки были сфотографированы вблизи, и сомнений больше не осталось. Пухлощекие младенцы смотрели на нее мертвыми дырами глазниц, от которых не было сил отвести взгляд даже тогда, когда хлопнула дверь кабинета.

– Катя, извини, что не встретил. Позвали в переговорную.

Егор подошел к столу, увидел снимки.

– Эти обстоятельства? – спросила Катя, отодвигая от себя фото с обезображенными младенцами.

– Да. – Егор кивнул.

– Значит, это она их присылала?

– Получается, что так.

– Знаешь, что еще получается? – Катя подняла взгляд на Егора. – Получается, что меня сбила именно эта машина. Я запомнила сердечко. Вот это! – Катя потянула на себя снимок, и вслед за ним из папки выпал еще один…

Это тоже было фото с места преступления. Какой-то рисунок рядом с металлической линейкой. Прошла вечность, прежде чем Катя поняла – это не рисунок, а татуировка. Мертвая химера на мертвой коже ее мертвого мужа…

– Вот я дурак… – Егор осторожно разжал Катины пальцы, забрал снимок, сунул в карман пиджака. – Это с опознания. Ты не должна была этого видеть.

– Отдай, – попросила Катя.

– Нет, в твоем нынешнем положении…

– Мне нужно!

– Катя, уже ничего не исправить, а тебе нельзя волноваться. Я просто подумал, что если ты узнаешь, что тебя преследовала Колесникова, станет легче. Ведь Колесникова мертва, и тебе больше не нужно бояться.

– Я хочу видеть тот снимок. Покажи, Егор!

– Прости, – он покачал головой, – это не пойдет тебе на пользу, поэтому – нет. Просто постарайся забыть.

– Как я могу забыть, Егор? – Катя вцепилась в рукав его пиджака. – Я все время думаю об Андрее, мне все о нем напоминает. И я не хочу забывать, но иногда становится так плохо, что хочется провалиться сквозь землю, перестать существовать.

– Не надо сквозь землю. – Егор погладил ее по голове, как маленькую. – Тебе надо на землю, за город. Не в замок, а туда, где по-настоящему тихо и спокойно. У меня есть загородный дом. Места там изумительные – тишина, благодать. Хочешь, я тебя завтра туда свожу?

– Хочу, только покажи, что еще у тебя есть.

– Больше ничего нет, честное слово. Я уже жалею, что ты увидела то, что увидела. Не нужно было.

– Нужно. Когда гроб заколочен… когда нет возможности проститься и не видишь доказательств смерти, хочется цепляться за веру в чудо. Я до сих пор за нее цеплялась…

– Теперь ты видела доказательства, Катя. Отпусти его.

– А ты отпустил Алину? Отпустил свою жену?

– Здесь другое. Не скажу, что мне намного легче, просто все иначе. К этому все шло, я был морально готов, что когда-нибудь такое может произойти.

– Нельзя быть готовым к смерти. Любой смерти…

– Но принять ее все равно нужно.

Про принятие Катя могла говорить часами, но не стала. У каждого из них своя беда, а каждому придется бороться с ней в одиночку. Вместо этого она спросила:

– Про Сему что-нибудь слышно?

– Ищут.

– Егор, ты в самом деле веришь, что это он?

– Он исчез в тот же день.

– Этому должно быть какое-то объяснение.

– Этому есть только одно объяснение. Прости.

– Сема не мог…

– Технически мог. Он служил во Французском Легионе, ему знакомо подрывное дело.

– Андрей был его лучшим другом.

– Ты так много знала об их дружбе?

– Я не знала даже, каким человеком был мой муж. – Это правда, пусть и горькая. Катя ничего не знала. На мир и окружавших ее людей она смотрела сквозь призму эмоций, она не анализировала, только чувствовала. И сейчас ею тоже двигали чувства – нежелание принять очевидное как данность. Детское нежелание…

На следующий день Егор заехал за ней в половине девятого утра. Впервые Катя видела Силантьева не в костюме, а в джинсах и свитере. В обычной одежде он выглядел моложе и симпатичнее.

– Тут недалеко, всего километрах в тридцати. – Егор помог Кате сесть в машину. – Но аура того места уже совсем другая, не замутненная всем этим. – Кивком он указал на замок. – Ты сама поймешь, когда увидишь.

Егор не преувеличивал, когда говорил про другую ауру. Деревенька, в которую он привез Катю, казалось, не менялась со времен своего сотворения. И лес вокруг нее не менялся, и река. И Егорова дача, приземистый сруб за высоким забором, не выглядела в этой глуши чем-то чужеродным, вписывалась в пейзаж вполне органично. Как и еще с десяток таких же бревенчатых добротных домов, как грибы выросших на лесной опушке. Над крышами двух из них вился дымок.

– На выходные соседи приезжают часто. – Егор проследил за Катиным взглядом. – Но тут не принято шуметь, надоедать друг другу. Тут ценят уединение.

Он выбрался из машины, помог выйти Кате, принялся выгружать из багажника пакеты.

– У тебя есть печь?

– Печи нет. Зато есть очень приличный камин. Мы с Алиной любили… – Он замолчал, отвернулся, но почти тут же сказал фальшиво бодрым голосом: – Ну, прошу к нашему шалашу!

Шалаш, снаружи похожий на русскую избу, внутри оказался вполне комфортабельным, оборудованным всем необходимым для жизни и приятного времяпрепровождения. Пока Егор возился с камином и выгружал привезенные продукты в большой холодильник, Катя обследовала дом.

– Нравится? – спросил Силатьев, подбрасывая в огонь березовые поленья.

– Очень нравится. – Катя заглянула в залитый скупым утренним солнцем кабинет. – Я бы тут жила. – Она подошла к выходящему на лес окну.

– Я и живу. Когда получается. – В дверях появился Егор. – Этот дом помогает зализывать душевные раны, а в Москве я задыхаюсь.

– Я тебя понимаю. – Катя погладила деревянный подоконник. – В средневековом замке жить тоже нелегко.

– А ты перебирайся сюда, – предложил Егор и густо, по-мальчишески покраснел. – Кать, ты только не подумай ничего такого. Я же здесь наездами. Когда мне с моей работой? Подумай! Тут есть все условия: отопление, газ, горячая вода, телефон, Интернет. И до замка всего двадцать минут езды.

Она согласилась. Бывают такие удивительные места, где жизнь кажется чуточку легче. И за эту чуточку хочется цепляться, как утопающий цепляется за соломинку. Это был первый день из вереницы серых и безрадостных дней, объединенных одним-единственным словом «после», когда Катя смогла почувствовать себя почти живой.

С Егором было легко. Он окружал ее заботой и не требовал ничего взамен. Они могли подолгу разговаривать и так же подолгу молчать, не чувствуя при этом неловкости. Иногда горе сближает сильнее, чем радость…

В замок Катя вернулась поздним вечером, под внимательным взглядом дежурившего на въезде Ивана попрощалась с Егором, направилась к дому.

– Хорошо отдохнули, Екатерина Владимировна? – В предельно вежливом голосе Ивана чудилось что-то еще, что-то непонятное и неприятное.

– Хорошо. Спокойной ночи, Иван. – Она заставила себя улыбнуться.

Ночью Кате приснилась химера. Проснулась молодая женщина от собственного крика…

* * *

Иван сидел перед будкой охранника, подставив лицо еще несмелому, но такому желанному апрельскому солнцу. На подъездной дорожке показалась маленькая ярко-синяя «Хонда». О странной блажи хозяйки знали все охранники: последние несколько недель она регулярно, как на работу, уезжала в загородный дом Силантьева. Если бы не ее беременность – восемь месяцев, как-никак! – и не тот факт, что сам Силантьев сутками пропадал на работе, запросто могли поползти слухи. А так эти почти ежедневные вылазки считались всего лишь маленькой прихотью беременной женщины. Вот только женщина эта выглядела с каждым днем все хуже и хуже, как после тяжелой болезни. Даже веснушки ее куда-то исчезли. Все до единой.

– Доброе утро, Екатерина Владимировна! – Он поздоровался и даже кивнул в особом служебном рвении. – Как обычно?

– Доброе утро. – Она нервничала, улыбалась одними губами, барабанила по рулю тонкими пальцами. – Да, как обычно.

– Когда планируете вернуться? – В вопросе не было ничего подозрительного. Это его обязанность – знать, кто из обитателей дома куда едет и когда вернется.

– Думаю, через пару часов.

– Счастливого пути! – Он нажал кнопку, открывающую ворота.

Когда машина скрылась за поворотом, Иван достал мобильный телефон.

– Да, только что выехала, – сообщил он невидимому собеседнику, – сказала, что вернется через несколько часов, заметно нервничала.

Несколько секунд он слушал молча, а потом кивнул и отключил связь.

Для того чтобы решиться, Кате понадобился почти месяц. Этот месяц из ночи в ночь в кошмарах ее преследовала химера. И каждый раз, проснувшись в слезах и холодном поту, Катя понимала, что это не просто кошмар, а зашифрованное послание от подсознания. Мертвая химера пыталась что-то сказать. Она выматывала Катю, доводила до безумия, физической и душевной болью наказывала за недогадливость. От химеры она спасалась лишь в доме Егора, только там ее страхи отступали. А сегодня Катя надеялась получить ответ на самый главный, не дающий покоя вопрос.

Катя нашарила в сумочке внушительную связку ключей. Она собирала их весь этот месяц: от многочисленных комнат замка, от офиса, от квартиры Лизы. Катя даже специально купила несколько замков, с виду похожих на замок, который ей предстояло сегодня открыть, если очень повезет. Идея, которой молодая женщина была одержима последние дни, даже ей самой казалась бредовой.

Это была совершенно иррациональная идея, не обещавшая ей ни ответов, ни успокоения, но Катя цеплялась за нее крепко и отчаянно. Кате казалось, что стоит только еще раз взглянуть на тот страшный снимок, и химера оставит ее в покое, выпустит из своих костистых лап.

Егор сказал, что уничтожил снимок, но Катя по глазам видела – врет. Она знала его уже достаточно хорошо, чтобы понять кое-что очень важное. Егор никогда ничего не выбрасывал, он не умел расставаться с вещами. В его шкафу висели костюмы, вышедшие из моды лет десять назад. Его комод был забит старыми носками. В его городской квартире имелась комната, заваленная старой мебелью, место которой на помойке. Если бы это был кто-то другой – не Егор, Катя пошла бы привычным для психиатра путем анализа и поиска истоков проблемы. Но с Егором так не получалось, слишком близким он стал, слишком предвзятой стала она сама. Причину, наверное, следовало искать в детдомовском детстве, в бедном, почти нищем Егоровом детстве. Вот только Катя не хотела, да и не могла искать. Она искала снимок, шла по следу химеры, чуяла этот невидимый след, как борзая чует след загнанной лисицы.

В загородном доме Егора, в любое время дня и ночи гостеприимно распахнутом для Кати, все-таки имелась одна запертая на ключ дверь. Возможно, за этой дверью скрывалось всего лишь подсобное помещение, возможно, если бы Катя спросила, что там, Егор бы ей ответил. Но она не спрашивала, вместо этого методично, комнату за комнатой, обыскивала дом и собирала ключи в надежде, что за закрытой дверью окажется еще одна «комната ненужных вещей», в которой можно найти свою химеру.

Конечно, была еще городская квартира, и синяя пластиковая папка со снимками с места преступления запросто могла оказаться там, где-нибудь на самом дне запертого на замок ящика стола. Но до городской квартиры Кате не добраться, а загородный дом оказался в полном Катином распоряжении, и она решила действовать поэтапно.

Она не стала загонять машину в гараж, оставила на подъездной дорожке и, тревожно оглядываясь по сторонам, точно домушник, идущий на дело, открыла входную дверь. Чем чаще она бывала в этом доме, тем больше он ей нравился: запахом дерева и свежесваренного кофе, успокаивающими звуками, тиканьем напольных часов, поскрипыванием половиц. Дом казался идеальным местом для жизни.

«Комната ненужных вещей» была, как обычно, на замке. Катя достала связку ключей. Ей повезло на двенадцатой попытке, дверь беззвучно открылась. Внутри было темно из-за отсутствия окна. Катя нашарила выключатель, зажгла свет и увидела почти точную копию кабинета Егора. Письменный стол – у одной стены, продавленный диван – у другой, стеллаж, заставленный картонными коробками – у третьей.

Она не стала подходить к стеллажу, сразу направилась к столу. В ящиках стола, как и следовало ожидать, царил идеальный порядок. Папки, древние картонные, современные пластиковые, дорогие кожаные лежали аккуратными стопками. На навесной полке такими же аккуратными рядами стояли ежедневники за последние – Катя специально пересчитала! – пятнадцать лет. Сначала это были дешевые блокноты, потом блокноты в дерматиновых обложках. С каждым годом ежедневники становились все дороже и статуснее, обрастали натуральной кожей, похрустывали качественной мелованной бумагой. Это была полка личностного и финансового роста, доказательство значимости. И только один блокнот выбивался из стройного ряда собратьев по-девчоночьи розовой плюшевой обложкой. Катя сняла его с полки, раскрыла.

Под розовой обложкой скрывался не ежедневник, а дневник, дневник Елены Колесниковой. Если верить датам, вести она его начала два года назад, нерегулярно, часто с большими перерывами. Записи в нем объединяло одно – все они оказались посвящены Андрею. Здесь было все: злость, отчаяние, обида, надежда, страсть, желание наказать, а потом снова страсть. Молодая женщина пролистала дневник до конца. Предпоследняя запись была посвящена Кате.

«Рыжей гадине досталось все, что должно было быть моим! Эти двое думают, что им все сойдет с рук, что никто не узнает, что они сделали. Но я знаю!!! И я не стану молчать. Завтра я все расскажу Старику. То-то он обрадуется…»

Последняя страница была вырвана, но Катя уже знала, что на ней написано. То, что в полиции посчитали предсмертной запиской, на самом деле являлось листком из личного дневника…

Мобильный ожил в тот самый момент, когда Катя четко и ясно осознала, с чем только что столкнулась. Звонил Егор, и не принять этот звонок она не могла.

– Привет! – Она изо всех сил старалась, чтобы голос звучал нормально.

– Привет, Катя. Как дела? – У него был привычно доброжелательный тон, и ему привычно хотелось верить.

– Нормально. – Катя сунула дневник Колесниковой в сумку. – А у тебя?

– Катя, с тобой все в порядке? – Что это: игра в заботу или звериное чутье? К чему такой вопрос? – Ты сейчас где?

– Я в замке, но через час планирую ехать за город. Ты приедешь?

– Нет. Днем вырваться никак не получится, на работе завал. Но если ты меня дождешься, мы можем вместе поужинать. Кстати, в холодильнике есть свежая клубника, специально для тебя.

А «в комнате забытых вещей» дневник Колесниковой… И бог его знает, что еще…

– Спасибо, Егор.

– Так ты меня дождешься?

– Дождусь.

– Тогда до встречи.

В трубке послышались гудки отбоя, а Катины ноги вдруг внезапно ослабели. Чтобы не упасть, пришлось сесть на пол, прямо перед столом. Она еще ровным счетом ничего не понимала, но интуиция – профессиональная ли, женская ли – кричала, что нужно уходить, поставить дневник на место, аккуратно запереть «комнату ненужных вещей» и уезжать. Возможно, тому, что дневник Колесниковой оказался у Егора, найдется разумное объяснение. Возможно, достаточно просто спросить. Но Катя уже знала, что не станет спрашивать. Все, что ей нужно, все, что можно найти, она отыщет сама. До вечера еще есть время.

И она начала обыск, детальный и методичный. Она пересматривала каждую папку, каждый листок бумаги, перелистывала десятилетней давности журналы по экономике и учебники по английскому языку. Деревянную шкатулку Катя нашла в среднем ящике стола, за стопкой старых институтских конспектов. В шкатулке лежали маленькие пакетики с белым порошком. Чтобы понять, что это за порошок, не требовалось знаний криминалиста, вот только верить не хотелось, а хотелось искать объяснения и оправдания человеку, которого Катя уже начала считать своим близким другом. Объяснений не находилось. Егор потерял жену из-за наркотиков. Стал бы он хранить героин после ее смерти в специальной, закрытой на ключ комнате? Это нормальная реакция? Ненормальная, незачем себя обманывать.

А потом в коробке из-под шоколадных конфет Катя увидела открытки – совершенно новые, не изуродованные. Пока не изуродованные… «Поздравляем с рождением сына!» и «Поздравляем с рождением дочки!»

Вот когда ей стало страшно по-настоящему, до дрожи в коленках, до холода в затылке. И даже тогда Катя не ушла. Она еще не нашла то, за чем пришла, не нашла химеру.

Оставался последний, самый нижний ящик стола. А потом еще целый стеллаж, но время еще есть.

Время еще есть! Она повторяла эту фразу, как мантру, а когда на самом дне ящика заметила знакомую пластиковую папку, едва не расплакалась от облегчения.

Химера хитро косилась на нее красным глазом, шуршала перепончатыми крыльями, нервно била длинным, шипастым хвостом. Химера пыталась ей что-то сказать. Что-то очень важное, лежащее на поверхности. Катя чувствовала, что вот-вот разгадает эту загадку, поймает за хвост все время ускользающую правду…

Хвост! О, господи, хвост!

Теперь Катя знала, что хотела сказать ей мертвая химера. Она знала, и это знание меняло всю ее жизнь.

А потом за ее спиной послышался шорох…

* * *

– …Ну зачем же ты так, Катя? – Егор стоял на пороге «комнаты ненужных вещей», прислонившись плечом к дверному косяку. Поза его была расслабленной. Обманчиво расслабленной… – Ты же все испортила, сломала такой безупречный план. – Он грустно улыбнулся, покачал головой. – Разве ты не читала сказку про Синюю Бороду?

– Это все ты?..

– Это все я. – Он кивнул. – Не сиди на полу, ты можешь простудиться.

– Но зачем? – Катя не двинулась с места. – Зачем ты их убил?

– Их?

– Андрея, Колесникову… Может, Сему?..

Он оттолкнулся от косяка, шагнул к Кате, присел рядом, взглянул на снимок в ее руках.

– Я тебя недооценил, решил, что ты успокоилась. Я ведь представил тебе доказательства причастности Колесниковой. Что же еще тебе было нужно? Что ж тебе на месте-то не сиделось?!

– Это ведь не она была тогда за рулем, а ты. Это ты хотел меня убить.

– Хотел. – Егор коснулся ее щеки, и Катя отшатнулась. – И убил бы, если бы не чертова старуха. Знаешь, я ведь умею дружить с людьми, становиться незаменимым. С Колесниковой я тоже дружил. У меня было то, что она любила почти так же сильно, как твоего покойного мужа.

– Наркотики. – Катя подалась назад, уперлась спиной в дверцу стола, пошарила рукой по полу в поисках чего-нибудь тяжелого, хоть бы даже книги…

– И все-таки на полу тебе неудобно!

Егор подхватил ее под мышки, поднял с пола, но лишь затем, чтобы толкнуть в стоящее у компьютера офисное кресло. Он действовал быстро, уже через мгновение Катины запястья были прикручены скотчем к подлокотникам.

– Ты права, наркотики. И знаешь, твой список не полный, добавь в него мою жену. И не нужно смотреть на меня так, словно я чудовище. Я не чудовище, я нормальный человек с нормальными человеческими чувствами. Но семь лет ада, Катя! Думаешь, легко жить с наркоманкой? Я терпел, сколько мог. – Егор развел руками, словно признавался не в убийстве, а в мелкой шалости. – Но за эти годы я кое-что для себя уяснил: зависимыми людьми очень легко манипулировать. Колесникова была зависима, она больше двух лет сидела на коксе, я всего лишь предложил ей героин. Я всегда был готов платить за право считаться лучшим другом, за право изредка пользоваться ее машиной. Я сказал, что для тайных свиданий, чтобы не светить свою. Лена поверила. Рамки морали и нравственности у нее были несколько размыты, а я никогда не изменял своей жене. Веришь, Катя?

Она верила. Каждому сказанному слову. Зачем врать тому, кого очень скоро не станет?..

– В тот раз у меня не получилось. – Продолжая говорить, Егор снял пиджак, аккуратно положил его на диван, закатал рукава рубашки и из принесенного с собой портфеля принялся выкладывать на стол ампулы, одноразовые шприцы и медицинский жгут.

– Думаешь, кто-то поверит, что я тоже была наркоманкой? – Катя изо всех сил старалась быть смелой.

– Это не наркотик. – Деловитыми, доведенными до автоматизма движениями Егор наполнил шприц. – Это окситоцин. А вот тут, – кивнул он на вторую ампулу, – препарат, подавляющий свертываемость крови. Я ведь на самом деле очень умный, Катя. Я все продумал.

Да, он все продумал… Окситоцин вызовет преждевременные роды, и если кровь не будет свертываться, она умрет от кровопотери. Она и ее ребенок… Не убийство – всего лишь трагическая случайность.

– Не надо…

– Я не хотел. Ты сама виновата. Я ведь уже почти решил, что оставлю тебя в живых.

– Егор, зачем ты все это сделал? Я не понимаю, объясни.

Ей и в самом деле были нужны объяснения, а еще время, для себя и своего ребенка.

Он все правильно понял про время, многозначительно посмотрел на часы, кивнул.

– Ты все равно умрешь, – сказал ласково, – но до вечера еще есть время. Окситоцин действует быстро. А мне хочется объяснить, рассказать, что мною двигало. Надеюсь, ты сможешь меня понять.

– Я постараюсь. – Она закивала неистово и отчаянно. Плевать на гордость! Если есть время, есть и надежда. Ей нужно выжить, если не ради себя, то ради ребенка.

– Я начну с самого начала. Ты же не станешь возражать? – Егор развернул кресло лицом к дивану, сам уселся напротив.

Она не станет, она будет поддерживать беседу столько, сколько потребуется, пока хватит сил.

– Признайся, тебя удивило мое столь внезапное появление?

Катя кивнула.

– В твоем голосе мне почудилась фальшь, и я позвонил в замок. Оказалось, что ты мне соврала. С чего бы тебе врать мне, Катя?

Это был риторический вопрос, они оба знали на него ответ.

– Есть такая теория, что всякий серийный убийца где-то в глубине души желает, чтобы его поймали. Ну, не мне тебе рассказывать, в таких вещах ты разбираешься получше моего.

Не разбирается! Столько месяцев общаться с больным человеком, видеть симптомы, но сознательно закрывать на них глаза. И патологическая тяга к идеальному порядку, и патологическая аккуратность, и патологическое же накопительство… Обсессивно-компульсивный синдром – вот на что это похоже.

– Наверное, поэтому я создал это хранилище. – Егор обвел «комнату ненужных вещей» широким жестом. – А может, мне просто было приятно иметь доказательства.

– Доказательство чего?

– Собственных побед, собственного превосходства над человечеством. Ты знала, что Старик собирался меня усыновить?

Вопрос был настолько неожиданным, что Катя не нашлась, что ответить.

– Не знала. – Егор грустно улыбнулся. – Это малоизвестный факт. Я был никому не нужным сиротой, когда Старик взял шефство над детским домом, в котором я жил. Он сразу выделил меня из толпы убогих и бесталанных, он поощрял мою страсть к учебе, помог мне поступить в престижный институт, снимал для меня жилье, когда я учился. Он говорил, что я воплощение его мечты об идеальном сыне. Он любил меня как родного. Когда умер его настоящий сын, я подумал, что настал мой звездный час. Но мечты рухнули, появился Лиховцев… – Егор поморщился, словно от боли. А может, ему и в самом деле было больно от такой чудовищной несправедливости. – Он был дегенератом, неучем и уголовником, но он был родным внуком! Я жил в съемной квартире, а он – в роскошном особняке. Я грыз гранит науки самостоятельно, а ему нанимали лучших репетиторов. Я учился в России, а он во Франции. По-твоему, это справедливо?

– Нет, это несправедливо. – С точки зрения Егора, случившееся было верхом несправедливости, Катя его понимала.

– И про усыновление Старик враз забыл. Зачем ему приемный сын, когда есть родной внук, пусть и такой… недостойный! Между ними никогда не было лада. И это оставляло мне пусть призрачную, но надежду.

– Надежду на что? – спросила Катя.

– На то, что рано или поздно я займу полагающееся мне место. Я продолжал ждать. Я пахал как лошадь на благо компании, как того хотел Старик. Старик почитал семейные традиции, и я обзавелся семьей. Я делал все то, чего он ждал от своего непутевого внука. Понимаешь, Катя? Я жил чужой жизнью, чтобы угодить ему, но он больше не видел во мне преемника. А потом Лиховцев женился! Я бы понял, если бы он сделал это по велению сердца, но им двигал лишь голый расчет и желание насолить Старику. Он ведь никогда не любил тебя, Катя! Разве можно быть такой слепой, чтобы не увидеть очевидное?

Она ничего не ответила, у нее имелось свое мнение по этому поводу. Очень сложное, очень противоречивое мнение, но делиться им она ни с кем не собиралась. Даже на пороге смерти.

– На торжественном ужине в честь вашего бракосочетания я случайно подслушал их разговор. Старику требовался наследник. За наследника он был готов отдать все свое царство. Кто бы отказался от царства? Твой ненаглядный муж не отказался. А ты ведь даже не догадывалась, что тебя используют вслепую. – Силантьев вздохнул, сказал проникновенно: – По сути, ты была пешкой в этой партии, но пешкой, которая после рождения ребенка могла стать королевой. Я не имел ничего против тебя лично, ты мне даже нравилась, но твой ребенок не должен был родиться. Понимаешь, почему?

Катя понимала, и от понимания этого тело покрывалось холодным потом. Ее ребенок был не только наследником, ее ребенок мог примирить непримиримых, лишить Егора последней надежды.

– Выкидыш был бы оптимальным вариантом. В книгах пишут, что беременные мнительные и ранимые. Если их как следует напугать… – Егор щелкнул пальцами, а потом досадливо покачал головой. – Но ты оказалась не из пугливых, а потом в дело вмешался Сема, и я понял, что без крайних мер не обойтись. Я не хотел тебя убивать, достаточно направленного удара, но в таком серьезном деле я не мог рисковать. Так что да – в тот раз в подворотне старуха с псиной спасли твою жизнь. А потом я подумал, что, по сути, ты всего лишь безвинная жертва, и будет куда честнее и благороднее уничтожить своего врага, а не мучить бедную женщину.

Он врал и сам же верил в свое вранье. Сразу после нападения Сема приставил к Кате Ивана, и навредить ей стало уже значительно труднее. А Егор был не из тех, кто станет необдуманно рисковать. Бомба в машине решала все проблемы куда как радикальнее и надежнее. Вот только Катя запросто могла оказаться в той машине вместе с Андреем… Не на это ли он рассчитывал?

– В тот вечер Колесникова действовала без твоего ведома?

– А ты умная девочка. – Егор ободряюще улыбнулся. – Эта дура никак не могла справиться со своей глупой бабской ревностью. Ты даже представить себе не можешь, как сильно она тебя ненавидела!

Ненавидела, но своей ненавистью, возможно, спасла ей жизнь.

– Сначала я очень сильно разозлился, но я ведь тоже умный, я умею видеть возможности даже там, где остальные не видят ничего, кроме краха. Особенно после того, как стало известно, что Старик передал компанию Лиховцеву, своему образумившемуся, но, увы, уже покойному внуку. Знаешь, по какому сценарию развивались бы события, если бы ты вела себя правильно, не совала свой любопытный нос куда не следует?

Впервые за все время разговора на невозмутимом лице Егора промелькнула тень досады. Катя покачала головой, осторожно, стараясь не привлекать внимания, попробовала скотч на прочность.

– Не переживай, я сделал все на совесть. И я все продумал, даже на случай вот такого форс-мажора. Если бы ты была хорошей девочкой, рано или поздно я бы на тебе женился. Горе сближает, правда? А у меня ведь тоже случилось такое страшное горе, моя бедная жена умерла от передозировки. Старик не вечный, он долго не протянет. И тогда, оставшись совсем одна, ты бы доверила мне и свою жизнь, и жизнь своего ребенка, и компанию.

Силантьев ошибался, Катя бы никогда не вышла за него замуж, но, вполне вероятно, доверила бы управление компанией. В этом он прав.

– Зачем ты убил Колесникову?

– После смерти Лиховцева она совсем слетела с катушек, начала меня подозревать, угрожать. Я не люблю рисковать, Катя. – Он помолчал, добавил доверительным шепотом: – А так все вышло замечательно. И дневник пригодился, и машина. Все бы думали, что тебе угрожала и на тебя покушалась именно Леночка.

– Сему ты тоже убил, чтобы свалить на него ответственность за взрыв?

Егор долго молчал, прежде чем ответить, и сейчас, конкретно в эту минуту, выражение лица его было озабоченным.

– Ты можешь мне не верить, но к исчезновению Семы я не имею никакого отношения. И, сказать по правде, исчезновение это меня очень волнует. Пока все складывается весьма удачно, у полиции и у Старика появился подозреваемый, но я не люблю сюрпризов. Я просто пока не решил, что с этим делать. Зато я знаю, что стану делать после твоей трагической кончины. В ближайшей перспективе я приеду в свой загородный дом и найду тебя и ребенка мертвыми. Я буду страдать, винить себя в случившемся. А меня станут утешать, рассказывать про трагическое стечение обстоятельств. Было очень неразумно с твоей стороны не взять с собой мобильный, очень неосмотрительно с моей стороны не провести в дом стационарный телефон и позабыть оплатить Интернет. Возможно, этот удар Старик уже не сможет пережить, я очень надеюсь на такой исход, возможно, наследницей всего станет твоя сестра, а ты ведь уже знаешь, каким милым и полезным я могу быть. Так что, по сути, мой план не изменится, а лишь претерпит некоторые коррективы. Ну вот! – Егор встал с дивана, хлопнул в ладоши, а потом стряхнул с брюк невидимую соринку. – Теперь ты все знаешь. Честно, мне очень жаль, что перед смертью тебе придется мучиться, но по-другому, увы, никак не получится. Твоя кончина должна выглядеть естественно. Сейчас я сделаю тебе укол, а потом мы перейдем в спальню.

– В твоем идеальном плане есть бреши. – Теперь, когда Егор стоял спиной к ней, Катя могла видеть то, чего не видел он. И то, что она видела, сделало ее сильной и бесстрашной. – Ты забыл про машину. Я не смогла бы позвонить, но я смогла бы уехать. До замка рукой подать.

– У тебя закончился бензин. – Егор покачал головой. – Беременные женщины такие рассеянные.

– Мою машину заправляет Иван, у меня не мог закончиться бензин!

Катя врала, но это была ложь во спасение. И спасение оказалось совсем рядом. Оно стояло на пороге «комнаты ненужных вещей» с пистолетом наготове.

* * *

…Если бы Семе сказали, что он потеряет голову из-за женщины, он бы ни за что не поверил. Но это было до того, как он встретил Марью. И даже когда он ее уже встретил, то не сразу понял, что конкретно вот эта девица с наивными химическими кудрями и вызывающим макияжем – его судьба. Он всего лишь помогал другу устроить свою личную жизнь…

Сначала Марья показалась Семе глупой, потом забавной, потом довольно милой, а потом… он уехал в Москву. И в Москве вдруг понял, что жизнь его пустая и никчемная. Ему понадобилось несколько месяцев, чтобы разобраться с тем, что именно его терзает и не дает жить спокойно. Марья была не глупой, не забавной и не милой, она была единственной. И тогда он решился…

Она сняла трубку сразу, словно все эти месяцы ждала его звонка.

– Маш, – тихо позвал он.

– Это ты? Семочка, это ты?! – От ее голоса, от этого ее «Семочка» земля ушла из-под ног.

– Маша, можно к тебе приехать?

– Зачем? – У нее был странный голос. Семе показалось, что она вот-вот заплачет. – То есть приезжай… конечно, приезжай! Я буду ждать! Ты только скажи, когда тебя ждать, чтобы я успела подготовиться, купить продукты…

– Маша, – Семе стало вдруг так легко, словно все беды мира растворились в ее далеком, срывающемся от счастья и надежды голосе, что захотелось смеяться, – не надо никаких продуктов. Я люблю тебя, Маша! Ты слышишь?

– Это что-то значит, да? – спросила она шепотом.

– Да! – Он поймал в зеркале свое счастливое отражение и подмигнул сам себе. – Это очень много для меня значит. Ты очень много значишь для меня, Машка!

Все-таки она разревелась. Сема слушал ее всхлипывания и бессвязные бормотания и чувствовал себя самым счастливым человеком.

– Все, Маша, я выезжаю, жди!

Сема отложил мобильный и посмотрел на часы – половина шестого вечера. Если он стартанет прямо сейчас, не заезжая домой, и будет ехать очень быстро, то уже ночью сможет обнять свою Марью. А впереди у них целых два выходных! За два дня можно очень многое решить, можно даже успеть сделать предложение. Надо только предупредить Андрюху.

Лиховцева в кабинете не оказалось. Лиховцев в последнее время был активен без меры, так активен, что даже не всегда отвечал на телефонные звонки. Что-то он там замутил с немцами, что-то масштабное и очень перспективное, совершенно неинтересное Семе. И Сема махнул рукой, освободится крутой бизнесмен от дел и сам перезвонит. А у него тоже дела, у него жизнь, можно сказать, меняется! И вообще у него законные выходные, Старику он в ближайшие дни точно не понадобится, а крутому бизнесмену и с некоторых пор примерному семьянину Андрюхе Лиховцеву и подавно!

Сема так спешил в новую жизнь, что в спешке забыл зарядное от уже почти «сдохшего» мобильного. Ну, забыл и забыл! Доберется до Марьи и позвонит всем заинтересованным лицам!

Она открыла дверь сразу же, стоило ему только коснуться кнопки звонка. Она похудела, его Машка. Похудела и помолодела. И этот забавный желтый халатик ей страшно шел. А потом Сема увидел то, что другой заметил бы сразу.

– Маша, – прошептал он, прижимая ее, такую уютную и теплую, к своей холодной, припорошенной снегом куртке. – Машка, ты беременная, что ли? У меня будет сын? Да, Машка?!

– Может, и не сын, может, дочка. – Она уткнулась лицом в его грудь, и голос ее от этого звучал совсем глухо.

– Нет, Машка, никаких дочек! Ты мне сына родишь – мужика! – От этой непонятной уверенности, что Марья непременно подарит ему сына, на душе вдруг стало легко и радостно. Хотя, казалось бы, куда уж радостнее!

…Наручные часы показывали половину четвертого утра, а сна ни в одном глазу. Рядом тихо посапывала Марья, а Сема был счастлив так сильно, что не мог заснуть. Он и не догадывался, что от счастья случается бессонница. Тихо, чтобы не разбудить Марью, выбрался из-под одеяла, прошлепал на кухню. Взгляд упал на стоящий на полке телефон. Андрюхе-то так и не позвонил… Но к чему звонить посреди ночи?

К бессоннице вдруг добавился голод, словно и не кормила его Марья всего пару часов назад всякими вкусностями. Сема аккуратно прикрыл дверь на кухню, включил маленький телевизор и под монотонное бубнение ведущего новостей принялся сооружать себе бутерброд.

Ночной блок новостей, как обычно, завершала криминальная хроника. Сема жевал бутерброд, когда услышал, что Андрей Лиховцев, его лучший друг, почти брат, погиб…

На экране мелькнуло сосредоточенное лицо Ивана, какой-то молоденький сержант отгонял зевак от дымящихся останков джипа, а бодрый голос комментатора рассказывал о подробностях происшедшего…

Сема отложил бутерброд, протестующе замотал головой. Хотелось разбить телевизор, разнести кухню в щепки. Если бы это вернуло Лихого, он бы так и сделал. Он бы землю перевернул. Но ум, острый и практичный, знал – мертвые не возвращаются, и поэтому Сема просто сидел, с ненавистью глядя в экран.

Из оцепенения его вывел звук падающего тела – на полу у приоткрытой двери лежала Марья. Он плохо помнил, как приводил Машу в чувство, как, путаясь в цифрах, вызывал «Неотложку», как прорывался вслед за Марьей в машину «Скорой»… Он помнил лишь ее испуганно-вопросительный взгляд.

– Все будет хорошо, – пообещал он. – Я тебя никогда не оставлю, но сейчас мне нужно уехать. Я вернусь за тобой, честное слово. Ты только держись там, Машка!

Его вытолкали из «Скорой», и он так и не понял, поверила ли она ему.

* * *

…Андрей уже собирался уходить, когда дверь без стука распахнулась и на пороге появился Гром. В черном кашемировом пальто поверх делового костюма, аккуратно причесанный, он выглядел непривычно респектабельно.

– Хорошо, что я тебя застал! – не здороваясь, сказал Гром. – А я тут в банке по соседству был, выбивал кредит на мастерскую. Слушай, ну и зануды же эти банкиры! – Он плюхнулся в кресло Андрея, ослабил узел галстука, с удовольствием потянулся. – Вот пришел пригласить тебя на маленький сабантуйчик по случаю моего бизнес-начинания.

– Гром, не сегодня. – Андрей сгреб со стола бумаги. – Сегодня у меня слишком много дел и слишком мало времени.

– А что так?

– Катя исчезла.

– Исчезла?

– Сбежала…

– Да ты что! Катя сбежала! – Гром улыбался широко и беззаботно, и Андрею захотелось ему врезать. Прямо по гладко выбритой по случаю визита в банк морде. Чему тут вообще улыбаться? – Ишь, какая девка резвая! Куда ж она, беременная, от такого крутого чувака сбежала?

– Вот это я и собираюсь выяснить. – Бить Грома расхотелось, Гром просто еще ничего не смыслил в тонкостях семейной жизни. Андрей и сам еще не до конца все осмыслил. Может, поэтому Катя и ушла?

– Так возьми меня с собой! – Гром встал с кресла. – Я сегодня человек свободный, могу помочь.

– Хочешь помочь? – Андрей замер с документами в руке. – Тогда отвези эти бумаги Старику. Он без них жить не может, а мне сейчас, сам видишь, не до того.

– Если дашь свой джип, отвезу без проблем. – Лицо Грома расплылось в хитрой ухмылке. – Давно мечтал покататься на чем-нибудь четырехколесном и статусном.

– А мне пешком? – Доверять джип такому раздолбаю, как Гром, не хотелось, но время убегало. И Катя убегала…

– Возьмешь такси. На такси, чай, заработал.

– У тебя нет доверенности. – Это был последний аргумент, но Андрей уже знал, что сдастся.

– Я ж везучий. Проскочу!

– Завтра утром джип должен быть у меня. – Он бросил ключи от машины Грому, и тот поймал их на лету.

– Завтра вечером верну. Этой ночью я собираюсь кутить, бросать деньги на ветер и поражать крутой тачкой клубных девиц! – Гром перехватил мрачный Андреев взгляд и махнул рукой. – Да ладно, шучу я. Будет твой конь на стоянке к девяти. Девицы меня и так любят, без крутых тачек. Что деду твоему сказать, если станет спрашивать, почему ты сам не приехал?

– Скажи, что не смог. Иди уже! – Андрей подтолкнул его к выходу. – Мне в самом деле некогда!

Москва стояла в многокилометровых пробках. Таксист, флегматичного вида усатый дядька, слушал шансон и никуда не спешил. В отличие от Андрея, который не просто спешил, а опаздывал.

Всю дорогу до дома он надеялся, что страхи напрасны, что Катя вот прямо сейчас сидит на кухне и пьет горячий чай, представлял, как отругает ее, а потом сразу же обнимет и больше не отпустит от себя ни на шаг. Эти надежды были больше похожи на мечты, мечты, которым не довелось сбыться. Дома Кати не оказалось, и Андрей снова вернулся в такси.

Теперь ему пришлось ехать на другой конец города, снова по чертовым пробкам, снова под мужественно-лирические завывания какого-то неведомого, но уже горячо ненавидимого певца. Андрей ехал на старую Катину квартиру, которую жена не так давно делила с сестрой и племянником. Он знал, что Лизы с Дениской нет дома, что они в Германии на обследовании, но вот его беглая жена могла оказаться именно там. Должна же она где-то быть!

Ему снова не повезло. Этот вечер оказался полон неприятных сюрпризов. Сюрпризы сыпались на Андрея со всех сторон, а Катин номер, который он набирал каждые пять минут, не отвечал. И Сема, черт бы его побрал, не отвечал! И Ленка!

К Ленке он поехал, когда перевалило за полночь, по наконец-то пустому, заметаемому внезапно начавшейся вьюгой городу. К Ленке у него было очень много вопросов. Вот только Ленки не оказалось дома…

Оставался еще Иван. Что еще охранник мог рассказать, кроме того, что уже рассказал, Андрей не знал, но все нарастающее беспокойство не позволяло просто сидеть и ждать, толкало сделать хоть что-нибудь, хоть на ком-нибудь сорвать злость.

Наверное, он не только чувствовал злость, но и выглядел соответствующе, потому что открывший ему дверь Иван испугался. Или не испугался, а удивился? Или просто не ожидал, что шеф может вот так посреди ночи припереться к нему домой? Или ожидал, но не его, а кого-то другого, потому что, несмотря на поздний час, оказался полностью одет.

– Андрей Сергеевич… С вами все в порядке?

Вопрос был странный. Но за этот чертов день Андрей уже почти привык к странностям.

– Как тебе сказать? – рыкнул он, задвигая Ивана в квартиру. – Моя беременная жена пропала. По-твоему, я должен быть в порядке? Ваня, ты почему вообще дома? Ты сейчас землю должен рыть, искать ее должен! – Андрей таки не выдержал, врезал кулаком в стену, сильно врезал, до трещин в штукатурке, но боли не почувствовал. – Ну, что ты молчишь, Ваня? Почему не оправдываешься?

Прежде чем заговорить, Иван зачем-то прошел в кухню, открыл кран и плеснул себе в лицо холодной воды. Андрей ждал, но терпение его было на исходе.

– Андрей Сергеевич, мне только что позвонили из полиции…

Ему стало плохо. Он и подумать не мог, что его крепкое, тренированное тело может вот так в одночасье ослабеть, до дрожи в коленках, до выпрыгивающего из горла сердца.

– Что с ней?

– С кем?

Все-таки он ударил. Метил под дых, но Иван увернулся.

– Что с моей женой?

– Не с ней! – И второй удар Иван тоже отразил, а потом неуловимым глазу движением повалил Андрея на пол. – Не с ней, Андрей Сергеевич! – заорал прямо на ухо. – С вами! Мне только что сообщили, что ваш джип взорвался!

– Подожди… – Теперь и дышать стало тяжело, но не потому, что Иван навалился на него всем своим немалым весом, а от попытки осознать. – Что ты сказал, повтори…

– Ваш джип час назад взорвался у железнодорожного переезда. Я как раз собирался выезжать на место… – Иван встал на ноги, точно немощному старику, помог подняться Лиховцеву. – Я подумал, что за рулем были вы.

По лбу заструились холодные капли пота. Андрей вытер лицо краем шарфа, нашарил в нагрудном кармане мобильный. За рулем был не он, за рулем был Гром…

Телефон Грома не отвечал, и в свете рассказанного Иваном это могло означать лишь одно…

– Что еще тебе известно? – Теперь было больно не только дышать, но и говорить.

– В полиции считают, что сработало взрывное устройство, очень мощное. От машины почти ничего не осталось, после взрыва начался пожар.

– А что стало с водителем?

– Погиб.

– Это абсолютно точно? Не мог он выйти из машины до взрыва?

– Никто не спасся. – Иван покачал головой. – Водитель сгорел. Номер машины пробили по компьютеру, позвонили мне.

– Почему тебе?

– Потому что один из тех оперов, что выехали на место, – мой кореш. Я же в прошлом тоже опер. – Иван посмотрел на Лиховцева вопросительно. – Андрей Сергеевич, я должен им позвонить.

– Подожди. – Даже сейчас, когда дыхание сбивалось, а коленки дрожали, Андрей соображал быстро, до циничного быстро и четко.

Мощное взрывное устройство. Водитель сгорел. Теперь Андрей для всех мертв. В том числе и для человека, организовавшего это убийство. Грома искать не станут. По крайней мере, первое время. У Грома не было семьи, он, Андрей, единственный являлся его семьей.

– Тело… водителя сильно обгорело? – он посмотрел на Ивана.

Тот молча кивнул.

– На установление личности понадобится время?

– Скорее всего.

– Много времени?

– Не знаю, все зависит от обстоятельств.

– Часы? Дни?

– Может быть, даже недели.

– Хорошо. – Андрей сдернул с шеи шарф, отшвырнул в сторону, сказал, глядя прямо Ивану в глаза: – Ваня, я умер. Понимаешь?

– Понимаю. – Иван не отвел взгляд. – Вы умерли.

– Ты мне поможешь? – Ему больше не на кого надеяться. Да и может ли мертвец надеяться?

– Что мне нужно делать? – спросил Иван.

– Вот ключи от моей квартиры. Сейчас заедешь ко мне, в кабинете за картиной с пейзажем найдешь сейф. Вот код. – Андрей оторвал кусок от лежащей на столе газеты, быстро написал ряд цифр, протянул Ивану. – В сейфе – наличные. Оставь тысячи полторы, а остальное забери. И все бумаги, которые там есть, тоже. Потом поезжай на место, осмотрись.

– Сделаю. – Иван кивнул, а потом сказал: – Уничтожьте свой мобильный, вы же умерли.

– Лучше бы это и в самом деле был я. – Андрей горько усмехнулся, а потом раздавил телефон каблуком.

* * *

Иван вернулся только под утро, уставший и продрогший до костей. За то время, что его не было, Лиховцев о чем только не думал. О Громе, который погиб по его вине. О Кате, которая сбежала ни с того ни с сего. О Семе, который исчез без предупреждения. О человеке, который так сильно ненавидел Андрея, что решился на убийство. О мотивах этого убийства.

Мотивы были, Андрей в этом не сомневался, требовалось лишь понять, какие именно. Вот только туго у него выходило с пониманием. Не сходилось, не получалось. А то, что сходилось и получалось, о том даже думать было тошно. И он не думал, запретил себе подозревать кого бы то ни было без веских доказательств, волевым усилием взял и запретил. И вместо того, чтобы искать черную кошку в черной комнате, думал о Кате, о том, что теперь, когда он официально мертв, она не сможет с ним связаться. Если вообще захочет связываться…

А у Грома больше никогда не будет собственной мастерской, и клубных девчонок ему больше никогда не очаровать, потому что самого Грома больше нет. По его, Андрея, вине нет! И теперь он использует смерть друга в собственных интересах, и придется как-то с этим жить. Не подлость ли это? Андрей не знал. Не мог разобраться даже в самом себе. Что уж говорить о других людях!

– Плохие новости. – Иван смахнул с непокрытой головы снежинки.

Хороших новостей Лиховцев уже не ждал, но все равно в груди что-то сжалось, а потом ощетинилось шипами.

– Я только что из больницы, у вашего деда там, на переезде, прихватило сердце.

– Насколько все серьезно?

– Не знаю. Он приехал вместе с Силантьевым, держался молодцом, с врачами разговаривал, с ребятами из опергруппы, на вопросы отвечал. Я еще подумал, что он кремень, а он к машине своей подошел, за грудь схватился и упал.

– Что врачи говорят?

– Говорят, состояние стабильно тяжелое.

– А прогноз какой?

– Не дают они никаких прогнозов. Говорят, рано еще.

Андрей потер шрам, вслед за Иваном прошел на кухню, тяжело опустился на табурет… Их вечная конфронтация с дедом, их взаимная неприязнь позволяли надеяться, что известие о смерти внука не станет для Старика слишком сильным ударом. Выходит, он ошибался? Выходит, он совсем не знал своего деда?

– Большой босс у нас мужик крепкий, он поправится. Вот увидите. – Иван поставил на огонь чайник, посмотрел искоса: – Андрей Сергеевич, есть еще новости. Там, – махнул он рукой куда-то в сторону окна, – все абсолютно уверены, что за рулем были именно вы.

– Почему? Ты же говорил, что Гром… что водитель сгорел.

Иван потер красные от усталости и бессонницы глаза.

– На насыпи нашли фрагмент руки… На ней татуировка…

– Нет. – Андрей замотал головой. – Не должно быть татуировки! У парня, который погиб вместо меня, на теле не было татуировок.

– Но она была. И Силантьев сказал, что это ваша. – Иван задумался, подбирая верное слово: – Что это ваша химера.

– Сам ты ее видел? – Андрей дернул ворот рубашки с такой силой, что на пол посыпались пуговицы, повернулся плечом к Ивану. – Она похожа на эту?

Иван долго и внимательно рассматривал химеру, а потом наконец сказал:

– Один в один.

Значит, Гром все-таки решился: поборол свой страх и сделал татуировку. Причем точно такую же, как у друга. Гром во всем стремился ему подражать, даже в таких вот мелочах…

– Этот человек, который погиб… – Иван замялся.

– Он был моим другом.

– Простите.

– Не надо извиняться, и давай на «ты».

– Это нарушение субординации.

– О какой субординации речь?! Я же умер.

– Хорошо. – Иван вышел из кухни и тут же вернулся с пластиковым пакетом. – Чуть не забыл, это из сейфа.

– Спасибо, нам это пригодится.

– Я пытался дозвониться Семену Антоновичу, его аппарат по-прежнему недоступен. Думаете… думаешь, это он?

– Нет. – Андрей мотнул головой. – Это не он.

– Хорошо. Шеф – мировой мужик. Но сейчас Семен – подозреваемый номер один. Взрывное дело знает, к твоей машине свободный доступ имел и исчез за несколько часов до преступления. Странно.

– Странно. – Андрей потер шрам.

– И твоя жена тоже исчезла.

– Исчезла. – Как бы он хотел не согласиться, опровергнуть и первое, и второе утверждения! Но крыть было нечем, доводы сердца не могли пересилить доводы разума. И лучший друг, и его жена Лиховцева исчезли почти в то же самое время, когда его джип взлетел на воздух.

Из задумчивости Андрея вывела настойчивая трель, кто-то звонил в дверь…

* * *

Сема привалился плечом к обшарпанной стене, ожидая, когда ему откроют. Он пер обратно в Москву на немыслимой скорости и всю дорогу молился, чтобы услышанное по телевизору оказалось брехней. Никогда в жизни не молился, а теперь вот… В окнах Ивановой квартиры горел свет, и, наверное, это был дурной знак.

Наконец щелкнул дверной замок, и Сема медведем ввалился в теплую прихожую.

– Рассказывай! – рявкнул с порога.

– Вы уже знаете? – Иван не выглядел подавленным. Да и с чего бы, это же не его лучшего друга убила какая-то мразь…

– Ничего я не знаю, – жестом смертельно уставшего человека Сема потер глаза, сбросил куртку прямо на пол, – но хочу, чтобы ты прямо сейчас мне все рассказал. Ты же был там, я тебя по телику видел. Скажи, это правда?

– А вы где были, Семен Антонович? – Иван смотрел исподлобья, с подозрением смотрел. – Вам никто не мог дозвониться всю ночь.

– Я?.. – Сема растерянно моргнул. – Хочешь сказать, что это я Андрюху?! – Он не выдержал, зарычал, схватил Ивана за ворот свитера, рванул на себя. – Ты, падла, хочешь сказать, что это я убил своего лучшего друга?..

– Тише… – прохрипел Иван. – Не надо шуметь…

Но Сема уже ничего не слышал. Он потерял лучшего друга, он едва не потерял своего еще не родившегося ребенка, и теперь его обвиняли в предательстве.

– Где я был? Хочешь знать, где я был?! Так я тебе сейчас все подробно объясню…

Иван почти не защищался, синел лицом, но не отбивался. Сморкач…

– Сема, уймись! Ты же его задушишь! – знакомый голос прорывался сквозь волны ярости.

Сема отмахнулся от голоса как от назойливой мухи, когда внутри все клокочет от боли и ярости, не до голосов. И тогда кто-то с силой врезал ему по ребрам. Он рыкнул, выпустил из объятий полузадушенного Ивана, развернулся, готовый крушить все на своем пути. Зря этот «кто-то» вмешался. Ох, зря… Семен занес кулак для удара и даже успел ударить…

– Сема, совсем охренел… Это я!

Семе понадобилось время, чтобы прийти в себя и разглядеть в полутемной прихожей Лиховцева.

– Андрюха, ты?.. – спросил он шепотом. – Живой?

– Живой. – Андрюха потрогал подбородок. – Но челюсть ты мне, кажется, сломал.

– Челюсть – это ерунда, – сказал Сема. – Челюсть срастется.

Оказывается, там, на небе, есть кто-то, кто выслушивает мольбы. Выслушивает и даже иногда отвечает на них вот такими чудесами. Оказывается, Семен совершенно напрасно столько лет был махровым атеистом.

– Живой, сукин сын… – Он уселся прямо на пол, рядом с сипящим и кашляющим Иваном. – А что же по телику? Да за такую дезу этих журналюг поубивать мало…

– Это не деза. – Андрюха сел рядом, и теперь в крошечной прихожей совсем не осталось места. – Вместо меня погиб Гром…

Обшарпанную однушку на самой окраине им снял Иван. Страшную, ободранную, с убитой мебелью и продуваемыми всеми ветрами деревянными рамами. Окно на крошечной кухне было почти постоянно открыто, потому что Андрюха беспрерывно курил. Сколько лет назад бросил, а теперь снова начал. И дымил как паровоз.

– Почему мне нельзя легализоваться? – спросил Сема, глядя на притулившегося у открытой форточки друга. – Я же невиновен и могу это доказать. Лихой, у Ивана нет моих возможностей, я мог бы узнать больше.

– Во-первых, ты главный подозреваемый. – Лихой щелкнул зажигалкой, закурил. – Не факт, что до выяснения обстоятельств тебя не закрыли бы в КПЗ. Много ты узнаешь, сидя в КПЗ?

– А во-вторых? – Лихой был прав, но соглашаться с ним Семе не хотелось.

– А во-вторых, пока ты числишься в подозреваемых, настоящий убийца чувствует себя в относительной безопасности. Когда-нибудь он потеряет бдительность и совершит ошибку.

Хлопнула входная дверь, в квартиру вошел Иван, поставил на пол пакеты с продуктами, повесил куртку на вбитый прямо в стену гвоздь.

– Похороны завтра, – сказал вместо приветствия.

Андрюха молча кивнул. В последние дни он больше молчал, чем говорил. Особенно после того, как узнал, что Катя нашлась. Ему бы радоваться, а он мрачнел с каждым днем, нарезал круги по квартире, с тоской посматривал в окно. Сема боялся, что он не выдержит, позвонит Кате или совершит еще какую-нибудь глупость. Он бы и сам так поступил, чего уж там. Но Андрюха держался, только курил без перерыва и почти не разговаривал.

– И еще… – Иван принялся сгружать продукты на стол, на Андрюху он старательно не смотрел. – Появились обстоятельства.

– Какие обстоятельства?

– Когда мы очерчивали круг подозреваемых, то не учли один очень важный момент. Точнее, тогда мы его еще не знали. У меня есть знакомая, она работает на Белявского, адвоката семьи, мы с ней иногда… впрочем, это не важно. – Иван махнул рукой. – Важно то, что она мне сказала.

– Ваня, не тяни кота за хвост, – попросил Сема.

– За несколько недель до взрыва большой босс переоформил компанию на тебя. – Иван вперил взгляд в Андрея, а потом после многозначительной паузы добавил: – Вот тебе и мотив…

– Какой мотив? – Андрей тоже заговорил не сразу, курил, думал о чем-то, скреб поросшую сизой щетиной щеку. – У кого мотив?

– У твоей жены. – Иван просительно посмотрел на Сему, словно призывая его в свидетели. – Теперь она наследница всего состояния.

– У нее нет мотива. – Андрей закурил новую сигарету. – Она не могла знать.

– А если знала? Я же узнал.

– Катя на такое не способна! – В этом нелегком разговоре Семе хотелось стать на сторону Лихого, а не Ивана. – Даже если бы она узнала, она женщина, Ваня! В Андрюхиной машине была установлена бомба с часовым механизмом, очень серьезная бомба. Это тебе не дамские бирюльки.

– Ну и что? – Иван упрямо мотнул головой. – Совсем не обязательно разбираться в бомбах, достаточно нанять знающего человека.

– А где она, по-твоему, нашла этого знающего человека? Киллеры не дают объявления в разделе «ищу работу»!

– У нее мог быть сообщник. – Иван набычился, уперся кулаками в стол. – Кто-то из тех, кто знает, где найти киллера. Ты искал мотив. – Он требовательно посмотрел на Андрюху. – Так вот он – мотив, яснее не придумаешь! Ищи того, кому выгодно. Это классика!

– Хрень это полная, а не классика! – буркнул Сема. – Катя не такая, у них с Андрюхой ребенок должен родиться. Лихой, что ты молчишь?!

– Иван, к завтрашнему дню мне нужен полевой бинокль и одежда поневзрачнее. – Андрей смотрел в окно, и по голосу его было не понять, что же он думает…

* * *

День похорон выдался стылым и серым. Лютый январский ветер шарил по кладбищенским дорожкам, сметал с надгробий снег, забирался за пазуху.

Андрей надвинул поглубже шапку-ушанку, поплотнее запахнул старую, изглоданную молью дубленку, поднес к глазам бинокль.

Тому, что происходило на кладбище, ни ветер, ни холод не были помехой. Похороны – такая штука, их не отложишь до лучших времен…

Снежная круговерть мешала, снежинки залепляли окуляры бинокля, и их приходилось то и дело протирать, но самое главное Андрей видел.

Гроб был дорогой, полированного дерева, с бронзовыми ручками и закрытой крышкой. Вот оно – последнее пристанище неугомонного Грома. Андрей стиснул зубы, посиневшими от холода пальцами навел резкость.

У гроба стояли люди: скорбные лица, непокрытые головы. Сотрудники компании, бизнес-партнеры, политики. Рядом – приятели-байкеры в наглухо застегнутых «косухах», в черных очках, с каменными лицами. К ним жмется Жертва, привычно бледный, в привычном траурном одеянии. Чуть в стороне – группа журналистов осаждает Силантьева. Егор выглядит уставшим: запавшие глаза, заострившиеся скулы, рассеянный взгляд. Его можно понять, на его плечи легло все бремя забот, и по организации похорон, и по управлению компанией в отсутствие хозяина. Нет, теперь уже хозяйки…

Андрей оторвался от бинокля, потер глаза.

Увиденная картинка оказалась неполной. Не было основных действующих лиц, людей, ради которых он и предпринял эту небезопасную вылазку. Андрею почему-то казалось, что стоит только увидеть лица Кати и деда, как сразу найдутся ответы на все вопросы.

Вдали послышался гул моторов, Андрей снова поднес бинокль к глазам. Из подъехавшей «Скорой», прижимая к животу медицинский саквояж, выбрался Савелий Петрович, личный врач семьи. Следом появились двое парней в черных костюмах. Под пристальным наблюдением Савелия Петровича они аккуратно опустили на землю инвалидное кресло вместе с сидящим в нем человеком. Прижавшись щекой к холодному граниту, Андрей смотрел и не верил своим глазам. Не было в мире силы, способной вот так, за считаные дни, скрутить в бараний рог его несгибаемого, железобетонного деда. Во всяком случае, так Лиховцев считал до этой минуты…

Из подъехавшего вслед за «Скорой» «БМВ» вышли две женщины. В одной из них Андрей узнал Нину Ивановну, секретаря Старика. А вторая…. а вторая была женой Андрея. Вернее, когда-то давным-давно, в прошлой жизни, он считал эту женщину своей женой. До того момента, пока не стал подозревать во всех смертных грехах…

Черная шуба до пят с глубоким капюшоном скрывала и фигуру, и лицо. Если бы не вызывающе яркая, неуместно яркая рыжая прядь, выбивающаяся из-под капюшона, Андрей бы ее не узнал. Он пришел сюда, чтобы увидеть ее лицо, заглянуть ей в глаза, но она и тут его провела…

А журналисты оживились, как почуявшие кровь акулы, бросились к Кате и Старику. Их остановили ребята из службы безопасности, мягко, но настойчиво оттеснили в сторону, подальше от гроба и группы скорбящих.

У разверстой могилы дед встал из инвалидного кресла, усталым, совершенно стариковским жестом отмахнулся от бросившегося ему на помощь Силантьева, шагнул к гробу. Андрей не видел лица деда – только сгорбленную спину и худую руку, сметающую снег с крышки гроба. Время шло, Старик не двигался. Он поднял голову лишь однажды, когда к гробу подошла Катя.

Она держалась хорошо: прямая спина, скрещенные на груди руки, скорбный наклон головы. Никаких рыданий, никаких истерик – все сдержанно и трогательно одновременно. А она, оказывается, хорошая актриса, его жена…

Андрей перевел взгляд на Старика. Он никогда не считал деда близким человеком. Он привык к их извечному противостоянию, смирился с тяжелым характером Старика и даже научился худо-бедно существовать рядом с ним, но ни о каких мифических родственных узах не могло быть и речи. Пришлось «умереть», чтобы понять, что узы эти никакие не мифические…

Налетел порыв ветра, швырнул горсть снега на крышку гроба, взъерошил седые волосы Старика, сорвал капюшон с головы Кати.

Все-таки Андрею удалось увидеть ее лицо – бледное, с запавшими щеками, с синими тенями под глазами. И глаза он тоже увидел – сухие, без единой слезинки. Он думал, что заметит в них скрытый триумф, а увидел пустоту. Даже вселенское горе и вселенская скорбь отступали перед этой пустотой. У живого человека не должно быть таких глаз… Катя провела рукой по лицу и вдруг стала медленно оседать на землю. Рыжая прядь заметалась по крышке гроба.

Андрей застонал. Он больше ничего не видел, только эту рыжую прядь, ласкающую полированное дерево.

Тяжелая рука легла на плечо.

– Пойдем, Лихой. – Сема растянул замерзшие губы в подобии улыбки.

– Зачем ты здесь? – Бинокль вдруг стал тяжелым, почти неподъемным.

– Страхую, чтобы ты не наделал глупостей. – Сема забрал бинокль, поднес к глазам.

– Там Катя, – прохрипел Андрей.

– Да. И ты знал, что она там будет.

– Кажется, ей стало плохо.

– Сейчас она в порядке. С ней Силантьев и Савелий Петрович.

– Дай! – Андрей вырвал из рук друга бинокль. Катю и деда окружали люди, за их спинами ничего не было видно.

– Лихой, соберись. Сейчас не время раскисать.

– А если она ни при чем?

Как же ему хотелось верить! Он бы полжизни отдал за одну эту веру.

– Может. – Сема кивнул. – Даже скорее всего, но ты должен знать это наверняка, а пока ты знаешь только то, что она унаследовала огромные деньги. Пойдем, Лихой, не нужно нам тут светиться.

– За ней нужно установить наблюдение.

– Установим.

– Ты не понял. Я хочу, чтобы за моей женой присматривали, чтобы ни с ней, ни с ребенком ничего не случилось.

– Все сделаем, Лихой, а теперь пошли. Нам нужно многое обсудить.

* * *

Ничего у них не получалось! Прошло уже сорок дней, а они так и не вышли на след убийцы. Ни они, ни полиция. У следователя по его делу возникли вопросы к Кате. Возникли и почти тут же исчезли. Уж не из-за вмешательства ли Старика? Старик ей верил? Верил до такой степени, что закрывал глаза на очевидное? Или просто позволял уйти от наказания ради ребенка, будущего и теперь уже единственного наследника? Чтобы ребенок родился здоровым, его мать не должна волноваться. По крайней мере, до родов… А дальше? А дальше возможны варианты…

Или Старик, так же как и он сам, вел свое собственное расследование, и расследование это доказало Катину невиновность? Пусть бы так! Вот только узнать наверняка Андрей не мог. Ивана, который был его глазами и ушами, перевели в простые охранники. Хотели уволить, но Катя заступилась, не позволила. Почему она не позволила?

Свою жену со дня похорон Андрей больше не видел, но нанятый детектив докладывал о каждом ее шаге, каждом перемещении. Перемещений было немного. «Дом – кладбище» – вот единственный, изо дня в день неизменный маршрут. Каждый божий день, в любую погоду! Зачем ей?..

Почти всегда с ней рядом находился Силантьев: друг, нянька и ангел-хранитель в одном флаконе. В этом не было ничего странного и ничего плохого, но Андрея этот факт особенно раздражал. За Силантьевым тоже установили наблюдение. Андрей даже самому себе не признался бы, что причиной этому было не подозрение, а банальная ревность. Как бы то ни было, слежка дала свои очень неожиданные результаты.

Иван явился в половине пятого утра, невыспавшийся, озябший и злой.

– Есть кофе? – спросил с порога. – Спать хочу так, что с ног валюсь.

– Сейчас сделаю. – Андрей прошел в кухню.

– А где Семен? – спросил Иван, стаскивая куртку.

– Отпустил его на пару дней к Марье. Все равно толку от него сейчас мало, пусть расслабится. – Андрей поставил джезву на огонь, принялся сооружать бутерброды.

– Великодушно, но неразумно. – Иван вошел в кухню, устало опустился на табурет.

– Какие новости? – В том, что новости есть, Андрей не сомневался, не стал бы Иван приезжать в такую рань без веских на то причин.

– Хватает новостей. И все плохие. – Иван бросил на Лиховцева быстрый взгляд. – Вчера было сорок дней.

– Это я знаю.

Андрей все порывался на кладбище к Грому, но не пошел, заказал службу в ближайшей к дому церкви, помолился как умел, попросил тоже как мог. За Грома, за Катю с ребенком, за Старика, за Сему с Марьей. Даже свечки поставил. Со свечками подсказала старушка, маленькая, востроглазая, в ситцевом платочке. Все рассказала, все показала, а потом вздохнула и по руке погладила, словно он, Андрей, был маленьким мальчиком, а не взрослым дядькой. Но после церкви и его неуклюжих молитв отпустило. Плита, придавившая душу, стала чуть легче, и от ее раньше казавшегося неподъемным веса больше не трещал Андреев хребет.

– В замке организовали ужин памяти. В узком кругу, только для своих. Я дежурил на воротах, видел всех приезжающих. Твою жену привез из города Силантьев.

– Как она?

Не нужно было спрашивать, но… не удержался.

– Как обычно, скорбящая вдова. – Иван пожал плечами, а Андрею захотелось влепить ему оплеуху. – А вот Силантьев был явно на взводе. Обычно он ведь какой? Обычно он Железный Феликс, а тут вижу – что-то не то.

Андрей разлил кофе по чашкам, придвинул к Ивану тарелку с бутербродом, спросил:

– Что – не то?

– Взвинченный он был какой-то. И наш человек, что вел его от города до замка, тоже подтвердил – взвинченный. Два раза нарушил ПДД, а для Силантьева – это нонсенс, согласись!

Андрей молча кивнул.

– Как там ужин прошел, я не в курсе, я ж нынче в дом не вхож, да и смена моя закончилась. – Иван ел жадно, едва пережевывая, а кофе прихлебывал осторожно, боялся обжечься. – Твоя жена осталась ночевать в замке, а Силантьев откланялся. Вот только домой не поехал, а поехал к ближайшему таксофону.

– Зачем ему таксофон, когда есть мобильник? – спросил Андрей.

– Вот и я сразу об этом подумал. И вывод напрашивается один-единственный, чтобы звонок не отследили и с ним не связали. Подозрительно?

– Подозрительно.

– А дальше будет еще подозрительнее. По телефону поговорил, но домой снова не поехал, а доехал до ближайшей станции метро, оставил машину на стоянке и спустился под землю…

– И?..

– И дальше наш человек облажался, – сказал Иван с досадой. – Не сумел быстро найти место для парковки, а когда нашел, Силантьева уже и след простыл.

– Молодцы… – Андрей распахнул форточку, закурил.

– Облажались, сам знаю. Кто ж думал, что он окажется таким прытким! Короче, я велел нашему человечку оставаться на месте, ждать возвращения Силантьева. Силантьев вернулся через четыре часа, сел в машину и поехал домой. А еще через час мне позвонил мой кореш. Ну тот – из оперов. – Иван сделал большой глоток кофе, обжегся, задышал открытым ртом, а потом сказал: – Я просил его держать меня в курсе по всему, что связано с твоим делом, вот он и позвонил. Неподалеку от того самого переезда, где взорвался твой джип, на путях нашли труп женщины с посмертной запиской в кармане шубы. По официальной версии, дама бросилась под поезд от несчастной неразделенной любви.

– Иван, это же не… – Сигаретный дым вдруг превратился в моток колючей проволоки, застрял в горле, мешая дышать, причиняя боль.

– Нет, это не твоя жена. – Иван отодвинул чашку и тарелку с недоеденным бутербродом, посмотрел очень внимательно и очень серьезно. – Это не она, успокойся.

Андрея отпустило, но не сразу, колючая проволока в горле все не желала исчезать, и пальцы с зажатой в них сигаретой дрожали.

– Это Колесникова. – Иван продолжал смотреть на шефа, не мигая. – Вчера она вернулась из Италии, там у нее был какой-то показ. Вернулась, чтобы броситься под поезд на том самом переезде. Странно, не находишь?

– Странно. – Голос охрип, и Андрею пришлось откашляться.

– Она кололась? – спросил Иван.

– Что?

– На ее руках обнаружили следы от уколов. Старые и совсем свежие. По предварительной версии, она была под кайфом, когда бросилась под поезд.

– Я не знаю. – Андрей потер шрам. – В последнее время я мало интересовался ее жизнью.

– Но теоретически могла?

– Теоретически, наверное, могла.

– Значит, и практически могла. И под поезд кинуться тоже могла. Она ведь с ума по тебе сходила. И записка эта ее посмертная тебе была посвящена, что-то типа того, что жить она без тебя не может.

– Нет. – Андрей покачал головой, загасил сигарету. – Ленка не из таких. Была…

– Из каких таких?

– Не из тех, кто ради неразделенной любви бросится под поезд.

– Но она ведь тебя любила.

– Не до такой степени, Иван. И даже если бы она вдруг решилась, то выбрала бы другой способ, более… эстетичный. Она даже из дома без макияжа не выходила.

– Да, в смерти под колесами поезда эстетики мало, но если под кайфом? Если она такая обдолбанная была, что совсем ничего не соображала?

– Как же она в таком состоянии добралась до переезда? Там была ее машина?

– Была. – Иван кивнул. – Считаешь, ее кто-то привез на переезд и положил на рельсы? Кстати, это вполне возможно, если она была в отключке.

– А теперь главный вопрос: зачем? Зачем кому-то понадобилось ее убивать?

– Затем, что она, вероятно, что-то знала. Именно после разговора с ней твоя жена кинулась в бега. Да и сама Колесникова уехала за границу почти сразу после взрыва, даже на кладбище не пришла. Почему? Не потому ли, что чего-то боялась?

От открытой форточки тянуло холодом, но холода Андрей не чувствовал. Он вообще ничего не чувствовал, он думал, напряженно и мучительно.

– И ее убили. Предположу, что тот же самый человек, который заказал тебя. – Иван хлопнул ладонями по столу, а потом сказал уже чуть мягче: – Я понимаю, что это больно, но ты должен признать – только одному человеку выгодна твоя смерть.

Да, это было больно. И это никак не укладывалось в картину Андреева мира.

– Ты сам только что сказал, что она осталась в замке.

– А в день покушения ехала на электричке к тетушке. – Иван кивнул. – Это говорит о том, что у нее есть сообщник, который делает всю грязную работу, который хорошо знает тебя и компанию.

– Силантьев…

– Ты сам это сказал. Да, я считаю, что это Силантьев. Они близки с твоей женой. Дружны, если тебе так будет спокойнее. Она выделяла его с самого первого дня их знакомства, а он всегда находился в твоей тени. И не говори, что они не могли спеться. Могли! У вас ведь с ней далеко не все было безоблачно, у вас ведь все очень сложно было. С самого первого дня! А она женщина, женщины – коварные существа. И обид они не прощают.

Андрей ничего не понимал! Все, что он видел, все, о чем сейчас говорил, было внешним, кажущимся, оно никак не касалось их с Катей отношений. Да, сложно. Да, больно. Да, он ее обижал. Но ведь все изменилось! Он сам изменился! И жизнь его бестолковая тоже изменилась, обрела смысл благодаря Кате.

– Ей самой угрожали, на нее напали!

Это аргумент, за который Андрей цеплялся с маниакальным упорством.

– И, кстати, того, кто напал, так и не нашли. – Иван умел бить по самому больному. – А во время нападения она почти не пострадала. Поразительная везучесть.

Иван ничего про них не знал и поэтому был категоричен. Андрей так и хотел сказать, но промолчал, лишь глубоко затянулся сигаретой.

– А Силантьев, прошу заметить, теперь на волне. Большой Босс скорбит, молодая вдова ничего не смыслит в бизнесе. Я тоже не смыслю, но прекрасно понимаю, какие перед ним открываются перспективы. Если порыться в бумагах…

– Мы не сможем. У нас больше нет доступа к документации. – Андрей мотнул головой.

– Но попытаться все равно стоит.

– Попытаться стоит.

– И у Силантьева нет алиби на момент убийства Колесниковой. Четыре часа из его жизни потеряны. Я почти уверен, что он был на переезде, устранял свидетельницу.

– Или сообщницу.

– Перестань. – Иван вздохнул. – Посмотри наконец правде в глаза.

И он посмотрел. Из черного, заиндевевшего окна правда всматривалась в него колючим, до печенки пробирающим взглядом. Лиховцев едва удержался от желания разбить стекло на мелкие осколки. Вместо этого сказал:

– Распорядись, чтобы усилили наблюдение за Силантьевым и за… вдовой.

Вместо ответа Иван кивнул. В его взгляде Андрею почудилась жалость.

* * *

Катя вступила в права наследования тихо, без помпы и лишнего шума, как и положено скорбящей вдове. Все шло по плану, если у них с Силантьевым и был какой-то план…

А потом умерла от передозировки Алина, освободилась сама, освободила Силантьева. Так казалось на первый взгляд, ровно до тех пор, пока не выяснилось, что перед смертью жены Силантьев встречался с наркодилером. Наркодилера допросили с пристрастием и выяснилось, что последние четыре года Силантьев числился у него в постоянных клиентах.

– Зачем? – недоумевал Андрей, перечитывая отчет наблюдателей. – Алину-то за что? Он же с ней столько лет… мучился.

– Вот именно, мучился! – У Ивана на все имелся ответ. – А может, ему надоела роль мученика-праведника, захотелось свободы. Все, изжила себя роль примерного семьянина, и жена-наркоманка больше не на пользу имиджу. Кстати, мы порасспрашивали пацанов у дома Колесниковой, они узнали машину Силантьева, он регулярно наведывался к ней на протяжении месяцев шести и дури у дилера покупал в два раза больше. Это он посадил ее на иглу, я почти уверен. Для каких-то своих целей посадил. А теперь цели изменились.

Андрей не стал спрашивать, как именно изменились, молча сунул в зубы сигарету. Под отросшей и уже превратившейся в бороду щетиной шрам чесался очень сильно, но конспирации ради Лиховцев не брился и волосы не стриг.

– Это он! Шкурой чую, что это он. – Иван мерил шагами комнату. – Андрей, давай просто возьмем его за жабры и тряхнем как следует.

– Рано, у нас нет доказательств, одни только предположения. Подождем еще.

– Денег на оплату наружки уходит очень много.

– Пусть. Я понять хочу, почему они со мной так. Вот когда пойму…

– Когда поймешь, может быть уже поздно, – проворчал Иван, но спорить не стал.

Время шло, а Андрей все тянул и тянул с принятием решения. Он мучился, терзался страхами, злостью и ревностью и, наверное, сошел бы с ума, если бы не Сема.

С Семой они ссорились все чаще и чаще. Или не ссорились, а просто отдалялись? Андрей друга понимал и не винил. У Семы есть Марья, скоро родится ребенок. Сытый голодному не товарищ. Сытому хочется верить, что мир прекрасен, а женщины милы и совершенны, он не понимает, что ему просто повезло и с миром, и с женщиной…

Так бы оно и тянулось, порастало мхом, вынимало остатки души, если бы однажды из очередной вылазки в город Сема не вернулся мрачный и молчаливый. Он, не разуваясь, прошел на кухню, рухнул на скрипнувший под его весом табурет и велел:

– Собирайся, Лихой!

– Куда?

На улице был апрель, и сердце ныло особенно сильно.

– Ты должен ее увидеть.

– Мне о ней каждый день докладывают.

– Нет, так не годится. Ты должен увидеть ее своими собственными глазами. Лихой, не поговорить, просто увидеть. Может быть, это вправит тебе мозги.

– Не хочу. – Андрей мотнул головой. – Ни видеть ее, ни слышать о ней не хочу.

Он врал себе и Семе. Он хотел, вот только боялся, что после этого станет еще больнее. А какой мужик признается, что боится боли?

– Дурак, – сказал Сема устало. – Ты такой дурак, Лихой. Нельзя так.

– Нельзя. – Андрей кивнул. – А как по-другому, я не знаю. Сема, ты не понимаешь, для нее же лучше не попадаться мне на глаза. И безопаснее… Я ее и простить не могу, и наказать не могу. Почему, думаешь, я все на тормозах спускаю? Почему Силантьева не трогаю? Да потому, что тогда придется и с ней что-то делать, а я не знаю, что мне с ней делать.

Вот он и сказал правду. И на душе снова чуть полегчало, как после того единственного похода в церковь. Только вот Сему он все равно не убедил.

– Одевайся, Андрюха, – похлопал Сема его по плечу, – поедем.

– Куда поедем?

– Там узнаешь, одевайся.

Андрей и сам не знал, почему пошел на поводу у Семы. Может, ему захотелось, чтобы хоть ненадолго кто-то избавил его от бремени принятия решений. Он натянул джинсы и куртку, мельком, уже на выходе, глянул на свое отражение. Теперь уже не страшно выходить на улицу. В этом бородатом, длинноволосом байкере никто не узнает Андрея Лиховцева. Даже шрам почти не виден под щетиной.

Когда Сема привез его на кладбище, Андрей почти не удивился, давно надо было навестить Грома. Вот только Сема повел его не к знакомой могиле, а дальше, на некогда облюбованный им самим же наблюдательный пост, сунул в руки бинокль, велел:

– Смотри!

…Она очень изменилась, его… вдова, женщина, которая с легкостью вычеркнула его из своей жизни, женщина, которую он тщетно старался забыть. Болезненно худое лицо, синяки под глазами, тонкие запястья, выпирающий из-под плаща живот. Даже волосы не такие рыжие, как раньше.

– Ну как? – шепотом спросил Сема. – Похожа она на победительницу?

– Она беременна…

– Моя Марья тоже беременна, но выглядит на все сто и даже лучше. А ты знаешь, что Катя приезжает сюда почти каждый день и сидит на твоей могиле по нескольку часов? Если она бездушная сука, то почему она так поступает: цветы на могиле меняет, сорняки выпалывает? Зачем ей это? Ее же никто не видит.

– Сема, а как она себя чувствует? – тихо спросил Андрей, не отрываясь от бинокля.

– Как выглядит, так, наверное, и чувствует. Хреново, одним словом.

Андрей отложил бинокль, посмотрел другу в глаза, сказал:

– Они мне почти каждую ночь снятся. Она и ребенок.

– Сын. – Сема улыбнулся. – У тебя, Лихой, будет сын. И не спрашивай, откуда я это знаю.

– Мальчик?

– Ну, если сын, значит, мальчик.

Андрей закрыл глаза, прислушался к себе. Он приучил себя думать о ребенке как о каком-то абстрактном бесполом существе. Так было и проще, и безопаснее. А сейчас он осознал, что женщина, склонившаяся над его могилой, носит под сердцем его сына. И какой бы грех она ни совершила, она его уже искупила самим фактом существования этого ребенка.

– Она собирает ключи, – сказал Сема шепотом, словно боясь спугнуть Андреевы мысли.

– Какие ключи?

– Ребята из наружки докладывают, что последние четыре дня она покупает замки определенной формы. Они насчитали двенадцать штук.

– Зачем?

Сема пожал плечами.

– Если бы это был только один замок, я бы предположил, что ей нужно запереть какую-то дверь. Но если таких замков аж двенадцать штук и все они одного образца…

– Значит, она хочет не запереть, а открыть какую-то дверь.

– Похоже на то.

– В замке?

– В замке нет дверей с такими механизмами. Я это точно знаю.

– Тогда где есть?

– Где она чаще всего бывает в последнее время?

– В замке и загородном доме Силантьева. Ты думаешь?..

– Я думаю, – опередил его Сема, – что в доме Силантьева есть закрытая на ключ дверь и твоей… и Кате очень важно ее открыть.

– Почему? – Андрей снова посмотрел в бинокль. Катя уже шла к машине, шла медленно, оглядываясь на каждом шагу, словно не хотела уходить. Или в самом деле не хотела?

– А на днях она встречалась со следователем по твоему делу, сама к нему в контору ездила, без повестки.

– Зачем?

– Я Ивана напряг, чтобы он там своих ребят порасспросил, что к чему. Иван парень толковый, и связи у него в органах остались полезные. Вот только молодой и потому еще дурак… – Сема многозначительно хмыкнул. – Сдается мне, к Кате он так относится, потому что никак простить не может, что она его тогда вокруг пальца обвела, ушла из-под наблюдения. А винить-то по-хорошему нужно не ее, а себя.

– Зачем она ездила к следователю? – повторил Андрей. Его совсем не волновало, что двигало Иваном, он хотел знать мотивы своей жены.

– Хотела увидеть фотографии с места преступления и с опознания тела. А ты же сам прекрасно понимаешь, какие там фотографии, что на них. Старик строго-настрого запретил ее беспокоить. А Старик по субботам сам знаешь с кем на бильярде играет. – Сема сделал многозначительную паузу. – И вообще, незачем беременной женщине смотреть на такие ужасы. Короче, никаких фотографий ей не показали, а вежливо, с реверансами выставили за дверь.

– Что там такое было на этих снимках? – Сердце бухало в груди так громко, что, казалось, заглушало Андреев голос.

– Ничего особенного – обычная их рабочая рутина. Лихой, ну что может быть на снимках с места преступления?! Детали преступления.

– И зачем ей детали преступления?

– А зачем ей взламывать запертую комнату? Лихой, ты просто попробуй посмотреть на происходящее под другим углом. Что, если она не виновата? Что, если Силантьев использовал ее точно так же, как до этого использовал остальных? Она женщина, оставшаяся без мужа, она ничего не смыслит в бизнесе. На кого ей опереться, если тебя нет?

– Есть Старик. – Андрей провожал Катю взглядом до тех пор, пока она не скрылась из виду.

– Старик уже не тот. Твоя смерть его сильно подкосила. Зато есть Силантьев, рыцарь без страха и упрека, разбирающийся в бизнесе, готовый стать у руля. Кстати, он уже встал и даже начал чистку рядов. К чему бы это, Лихой?

Андрей не стал отвечать, они оба знали ответ.

– Управляющий – это еще не хозяин компании.

– Я сейчас скажу вещь, которая тебе, Лихой, может очень не понравиться. – Сема глянул искоса. – Но ты все сразу не отметай, ты подумай. Он ведь может на Кате жениться. Пусть не сейчас, но в отдаленном светлом будущем.

– Нет, – сказал Андрей и скрипнул зубами.

– Что – нет?

– У нее уже есть муж.

– Есть. – Сема кивнул. – Вот только она-то считает, что тебя больше нет. Ты, Лихой, все это время страдал, терзался какими-то гамлетовскими вопросами, а о том, каково сейчас Кате, ты часто задумывался? Не мельком, между делом, а всерьез. Она осталась совсем одна, без мужа, беременная, в этой банке с пауками. Ты ее жизнь перекроил по своему желанию, а потом из жизни этой ушел. На тот свет ушел, между прочим. И не скрипи мне тут зубами, и кулаки не сжимай! Я правду говорю, пусть и некрасивую. Я ту ночь, когда услышал, что ты взорвался, никогда не забуду. И боль эту не забуду. А твоя жена со всем этим уже который месяц живет. Я как подумаю, что на ее месте Машка моя может оказаться, самому жить не хочется. А тебе нормально живется, Лихой?

Все-таки он Семе врезал. И тут же сам получил под дых, а потом по почкам. В драках Сема был и сильнее, и опытнее – навалился сверху, впечатал Андрееву морду в землю, прорычал:

– Полегчало тебе теперь, Лихой?

Андрею ведь и в самом деле полегчало, точно где-то внутри открылись невидимые шлюзы и вся дрянь, которую он в себе копил, хлынула наружу мутным, но очистительным потоком. Словно мозги его идиотские от Семиного хука встали вдруг на место.

– Что мне делать? – Он лежал, щекой чувствуя мелкий гравий, видя перед глазами пробивающуюся из земли травинку и не пытаясь освободиться. Так бы, кажется, и лежал, пока на самом деле не помер бы, не пророс апрельской травой.

– А это ты мне скажи, что тебе делать. – Сема сел рядом, прямо на землю. – Это твоя жизнь летит сам знаешь куда.

– У нас против него ничего нет. Он хитрая и умная сволочь. – Андрей тоже сел, стряхнул с коленей былинки.

– Значит, будет все не так легко, как хочется. Может, ты и не докажешь ничего, но оставлять Катю с этой сволочью больше нельзя.

– Я его убью, – сказал Андрей просто. – Задушу вот этими самыми руками. – Он посмотрел на свои перепачканные землей руки.

– И снова сядешь. А Катя снова останется одна. Замечательный план, гениальный! – Сема помолчал, сорвал травинку, растер в пальцах. – Кате надо сказать, что ты жив. Как-то деликатно, чтобы не напугать, не разволновать. В нынешнем положении ей новые волнения ни к чему. Может, как-то намеками, через Ивана?

– Иван ей не верит.

– А ты веришь?

– Верю. – Сказал, не задумываясь, и на душе враз стало легко, и небо посинело, а трава позеленела, и жизнь его бестолковая обрела смысл. Как же Андрей жил все это время без веры?!

Вот так и жил… Как призрак.

– Я тут подумал. – Сема поскреб макушку. – Катя ведь способна нам помочь, возможно, найти улики.

– Нет, Сема.

– Почему нет?

– Ты бы Марью свою в такое втянул? Вот и я не стану, сам разберусь.

– Но все-таки мне стоит с ней поговорить. Иван сказал, что она не верит в мою причастность. Вот я завтра к ней тихонечко и постучусь, а там уже посмотрим, как тебя из мертвых лучше воскресить.

– В какую дверь стучаться будешь? В замок тебе путь заказан.

– В замок, может, и заказан, а вот в силантьевский загородный дом – нет. Катя же там целыми днями одна, вот я и постучусь… деликатненько.

– Завтра, – сказал Андрей, вставая с земли. – Ты постучишься к ней завтра. А я буду где-нибудь поблизости.

* * *

Андрей не спал всю ночь. Факт принятия решения не освобождал от тревоги и беспокойства. А еще от радостного предвосхищения. Сема тоже не спал, Андрей слышал, как он тяжело ворочается на старом диване, сопит и вздыхает.

Встали на рассвете, без всяких будильников. Да и зачем будильники, когда ночь без сна? Завтракали в молчании, предстоящий день не обсуждали, на позицию выдвинулись сразу после завтрака и звонка от Ивана ждали, уже расположившись в кустах поблизости от дома Силантьева.

Андрей хорошо помнил этот дом, бывал в нем несколько раз, и дом ему нравился своей основательностью и уединенностью. Неудивительно, что Катя выбрала его в качестве убежища. Лиховцев бы тоже выбрал, представься такая возможность.

Около девяти утра позвонил Иван, и уже через полчаса они услышали стрекот мотора, к дому подъехала красная «Мазда».

– Ну что? – шепотом спросил Сема. – Я пошел?

– Подожди. Не надо вот так, с наскока. Дай ей время.

Сема кивнул, поднес к глазам бинокль, сказал удивленно:

– Она машину во двор загнала. Странно.

– Почему странно?

– Потому что раньше никогда не загоняла. Даже когда приезжала на целый день, оставляла у ворот. А сейчас отчего-то не оставила. Лихой, – посмотрел на него внимательно и одновременно требовательно Сема, – что-то не так.

– Если ты сейчас скажешь, что передумал и моя жена заодно с Силантьевым, я тебе снова врежу.

– Я тебе сейчас скажу, что человек не станет менять привычки без веских на то оснований, а Катя не просто загнала машину во двор, она ее спрятала от посторонних глаз. И замки… не дают мне покоя эти замки. Какую такую дверь она хочет открыть? И с чего бы ей вообще открывать эту дверь? А еще она соврала Ивану, сказала, что едет в город, а сама приехала сюда. Почему?

– Потому что не хотела, чтобы кто-то знал, где она.

– Короче, я пошел. – Сема решительно встал. – Не волнуйся, я пока только осмотрюсь, гляну, что она там делает. Я потихонечку, на глаза попадаться не буду. А ты сиди здесь, жди.

Сказал и исчез, растворился в лесной тени. Когда того требовали обстоятельства, Сема умел превращаться в человека-невидимку.

Семен ушел, и потянулись долгие минуты ожидания. Несколько раз Андрей порывался пойти следом, но в последний момент останавливался. Страх напугать Катю удерживал его на месте надежнее самой крепкой цепи. Хотелось курить, но Андрей себе запретил, побоялся, что кто-нибудь может учуять запах дыма. И вообще, у него жена беременная, какие сигареты!

Сема вернулся так же бесшумно и так же внезапно, как до этого исчез.

– Тут такое дело… – сказал, присаживаясь на траву напротив Андрея, – прав я был насчет двери. Там у Силантьева что-то вроде камеры: окон нет, но есть рабочий стол и какие-то полки. Катя начала со стола.

– Что начала?

– Обыск, я думаю. Нет, я уверен – обыск! Она что-то искала и, сдается мне, нашла. Я особо не совался, чтобы не спугнуть, больше слышал, чем видел. И знаешь, что еще странно? Ей позвонил Силантьев, а она ему сказала, что в замке. Она ему тоже соврала, как Ивану. Зачем врать рыцарю в сияющих доспехах?

– Доспехи потускнели?

– Или она о чем-то догадывается. Лихой, я думаю, она что-то заподозрила. Иначе к чему это все?

Ответить Андрей не успел, в кармане куртки завибрировал мобильник. Звонил человек, приставленный наблюдать за Силантьевым. Андрей выслушал доклад, посмотрел на Сему.

– Что? – спросил тот.

– Силантьев только что вышел из офиса. Воспользовался черным ходом, свою машину не взял, поймал частника. Человек из наружки сказал, что он явно торопился.

– Заторопился сразу после разговора с Катей? Что-то почуял?

– Скоро узнаем. Ребята его ведут, будут отзваниваться каждые пятнадцать минут.

– Он едет сюда, – сказал Сема без тени сомнений, а потом осторожно добавил: – Лихой, нам нужно кое-что обсудить, и думаю, тебе не понравится то, что я тебе скажу.

Андрею и в самом деле не понравилось. А кому понравится, что твоего любимого человека превратили в приманку?! Кто захочет так рисковать?!

– Да нет никаких рисков, Лихой! – убеждал его Сема. – Мы же будем в доме, буквально в двух шагах от Кати. Я был внутри, изучил планировку. Там можно без проблем спрятаться. Рядом с той комнатой есть подсобка, я там помещусь.

– А я?

– А ты можешь подождать меня тут.

– Сема…

– Хорошо, спрячешься на кухне в кладовке. Кухня рядом. Да ты подумай, какой это шанс! Если Силантьев сорвался с места, тайно сорвался, прошу заметить, если он едет сюда, значит, его сильно прижало. Лихой, мы сможем услышать их разговор. Один-единственный разговор развеет все твои сомнения.

– У меня больше нет сомнений.

– А у Кати они есть, коль уж она решилась на обыск, коль уж она не хотела, чтобы Силантьев знал, где она сейчас.

– Он опасен, Сема.

– Не для Кати и не в данный момент. В данный момент она для него – курица, несущая золотые яйца. Ты уж прости за такое сравнение. Он ее не тронет, побоится. А мы будем рядом. Лихой, я буду рядом, стану контролировать ситуацию. Я не позволю обидеть твою жену. Ты мне веришь?

Он верил, но все равно боялся – до холодной испарины, до дрожи в руках.

– Если мы возьмем Егора просто на подступах к дому, он выкрутится. Это ведь его дом, он в своем праве. Нет, если и брать, то с поличным.

– А ты уверен, что получится с поличным?

– Что-то происходит, Лихой. Я шкурой чую – что-то скоро случится. – Сема помолчал, а потом добавил: – Он ведь не просто так сорвался с места, он вышел черным ходом, не взял свою машину. Он не хочет, чтобы кто-нибудь догадался, что его нет в офисе.

– Сема, он готовит себе алиби! И ты говоришь, что Кате ничто не угрожает?!

– Мы рядом. Мы здесь. С ней ничего не случится! А Силантьев что-то заподозрил, и это неспроста. Он что-то спрятал в этом доме.

– Что он мог тут спрятать? – Андрей поскреб заросшую бородой щеку.

– Да мало ли что! Ты же знаешь Силантьева – он ничего не выбрасывает. Может, и спрятал что-то важное.

– Почему тут? Почему не в городской квартире?

– Может, посчитал, что тут надежнее? – Сема пожал плечами. – А что тут подозрительного? Ну заперта какая-то подсобка, и заперта себе! Кому до этого дело? А в городской квартире целую комнату на замок не закроешь, сразу появятся вопросы.

– У Кати они все равно появились.

– Потому что Катя умная девочка. Может, она не только горевала, но и мысли всякие думала? Думала-думала и придумала! Женский мозг – он же как-то по-особенному устроен, у них же там какие-то другие нейронные связи. И к следователю она зачем-то ездила. Пойдем в дом, Лихой. Только ребятам из наружки скажи, чтобы слали эсэмэски, а не звонили.

Сема повел его не к главному входу, а к невзрачной двери, едва заметной из-за разросшихся туй.

– Все, теперь я главный, – инструктировал он тихим шепотом, пока крались вдоль нагретой солнцем стены. – Если тебе хочется самодеятельности, лучше останься снаружи, потому что в доме ты будешь слушать не свои душевные порывы, а мои инструкции. Уяснил?

– Уяснил. – Андрей глянул на засветившийся экран телефона, добавил: – Силантьев выехал из города, едет сюда.

– Вот и хорошо, что в нашу сторону. Вот мы его и подождем.

В дом вошли через кухню. Сема молча кивнул на полуприкрытую дверь кладовки – тебе туда, дорогой друг. Ему бы поближе к Кате, но спорить Андрей не стал, на цыпочках прокрался в кладовку. Пока устраивался между аккуратными рядами полок с соленьями и вареньями, Семы и след простыл. Через узкую щель в двери Лиховцев мог видеть только черный ход и ничего не слышал, кроме уханья своего сердца.

Потянулись долгие минуты ожидания. Где-то через четверть часа снова пришла эсэмэска, не оставившая никаких сомнений в том, что Силантьев направляется в свой загородный дом, и ждать его осталось совсем недолго. Вот только в темной кладовке это «недолго» превратилось в «бесконечно», и когда тихо скрипнула дверь черного хода, Андрей вздрогнул от неожиданности.

В кухню вошел Силантьев, Андрей видел его сквозь узкую щель. Видел и в глубине души мечтал о том, что Силантьев его тоже заметит и не придется отсиживаться, как крыса в темноте, а можно будет с чистой совестью напасть, врезать по холеной морде, а потом сразу под дых. Но Силантьев не заметил ничего подозрительного, а здравый смысл взял-таки верх над теми чувствами, которые Сема назвал душевными порывами. Уже только одно то, что Силантьев вошел через черный ход. Это говорило о многом, делало Семину версию правильной и работоспособной. Андрею оставалось только ждать и молиться, что с Катей и ребенком все будет хорошо. Сема обещал, а он профессионал, вот только на душе от этого легче не становилось. А потом Андрей услышал голоса – Силантьева и Кати. В затаившемся доме голоса звучали отчетливо и громко, он даже мог разобрать почти каждое слово…

Внутри, там, где у нормального человека находится сердце, у него все клокотало, вскипало и лопалось, оставляя на губах соленый вкус крови. Силантьев говорил, и с каждым сказанным словом становилось все больнее, все солонее и горше. А еще все страшнее…

Его беременная жена сейчас рядом с убийцей. Она вынуждена слушать жуткие признания и угрозы. Она боится, потому что думает, что осталась совсем одна, что никто ее не защитит. А он, ее муж, в это время отсиживается в кладовке среди солений и варений, как распоследний трус, ждет, что Сема решит за него все проблемы.

Семин план был хорош и продуман, вот только он, Андрей Лиховцев, просто физически не мог оставаться в стороне. Чтобы двигаться бесшумно, он снял куртку, ботинки и даже носки, постоял посреди кухни, успокаивая мысли и дыхание. И только успокоившись, почти успокоившись, медленно двинулся вперед.

Сема стоял в коридоре, прижавшись широкой спиной к стене, почти слившись с ней. На Андрея он глянул хмуро, но без особого удивления. Лучший друг знал Лиховцева как облупленного.

А Силантьев все говорил, все рассказывал и, кажется, упивался своим рассказом. Катин голос звучал глухо. Его девочка боялась…

Андрей тоже боялся. Боялся, что не выдержит, сорвется с места и все испортит. Сема его понял, поэтому показал кулак, здоровенный свой кулачище, которым можно сшибить с ног быка. Вот только Андрей знал: сейчас, в нынешнем его состоянии, одним кулаком его не остановить. И Сема это знал, поэтому и инструктировал так жестко перед вылазкой в дом. Он разжал кулак, ткнул себя указательным пальцем в грудь. Жест этот означал только одно – не лезь, дальше я сам!

И он сделал. В тот самый момент, когда Силантьев от угроз собрался перейти к делу, Сема сорвался с места, плавно, без лишних движений, словно тень, скользнул в дверь. Все остальное произошло за доли секунды. По крайней мере, Андрею так показалось. А потом он услышал тихий стон, приглушенный звук падающего тела и почти сразу же бодрый Семин бас:

– Катя, не бойся, это я. Катя, все хорошо, я его того… немножко вырубил.

– Я не боюсь, Сема. – Ее голос был бесцветный, полупрозрачный какой-то голос. Даже с гадом Силантьевым она разговаривала громче.

– Катя, с тобой все в порядке? – Теперь, когда отпала надобность в конспирации и бесшумности, Сема снова превратился в громогласного увальня, он даже двигаться стал по-слоновьи тяжело.

– Со мной все хорошо. Сема, где он?

– Кто, Катя?

– Где Андрей? Где мой муж?

– Катя…

– И не говори мне, что он погиб. Я знаю, слышишь, Сема, я знаю, что он жив. Я уверена!

Ее голос набирал силы с каждым сказанным словом. Еще чуть-чуть – и он бы превратился в крик. А беременным нельзя волноваться…

Андрей зажмурился, а потом шагнул в открытую дверь, как в ледяную прорубь нырнул.

– Катя…

Она сидела в компьютерном кресле, ее запястья были привязаны скотчем к подлокотникам. Сема возился со скотчем, на вошедшего Андрея он даже не смотрел. А вот Катя смотрела – внимательно, во все глаза. И во взгляде ее было столько всего, что Лиховцеву вдруг сделалось жарко и колко где-то в животе, и вместе с зудящим шрамом захотелось содрать со щеки кожу.

– Катя, ты только…

– Я не волнуюсь. – Она встала, потерла поясницу, шагнула Андрею навстречу, спросила: – Почему ты босой?

Андрей растерянно посмотрел на свои ноги. Не такого вопроса он ждал…

– Так получилось, Катя.

Он тоже сделал шаг, один большой широкий шаг, и сразу оказался близко-близко. Так близко, что сумел разглядеть одинокую веснушку на ее носу.

– Так получилось? – Она дотронулась до его щеки, до того самого места, где под щетиной скрывался шрам. – Так получилось?!

И Андрей сразу понял, что сейчас она говорит не о его босых ногах, а о чем-то гораздо более серьезном. Если бы она сейчас заплакала, он бы умер, прямо тут, на месте, но он плохо знал свою жену.

Катя не заплакала, она ему врезала – больно, изо всех сил. Сначала один, а потом и второй раз. По морде…

Андрей стоял, опустив руки, не пытаясь защититься, лишь чуть подавшись вперед, чтобы ей было удобнее его бить. Мимо, волоча по полу зашибленного Силантьева, проскользнул Сема. Именно проскользнул, кинув на Андрея полный злорадства и одновременно сочувствия взгляд.

– Я тебя ненавижу, – сказала Катя и снова потрогала щеку со шрамом. Так ласково его еще никто не трогал.

– Я тоже себя ненавижу. – Ему хотелось ее обнять, сгрести в охапку, прижать к себе крепко-крепко, но руки не слушались, так и висели плетьми. А сам Андрей понимал, что сейчас, вот в эту самую секунду, решается его судьба, и то, что было в его жизни раньше, не идет ни в какое сравнение с тем, что происходит сейчас.

– Хорошо, что ты вернулся. – Катя уткнулась лбом ему в грудь, и сердце перестало биться, затаилось от счастья, и руки наконец ожили, начали слушаться.

У нее были острые, словно пробивающиеся крылья, лопатки и выступающие, как бусины на четках, позвонки. Он пересчитал каждый, от первого до последнего, и зарылся пальцами в рыжие волосы, а потом осторожно положил ладони на ее живот. И тот парень, что был внутри, приветственно толкнул его пяткой в ладонь. А может, не пяткой, а коленкой, но точно приветственно.

А Катя уже стаскивала с него свитер, молча и сосредоточенно. И Андрей испугался этой ее решимости, потому что понятия не имел, что можно, а что нельзя беременным. И Сема пусть и проявил деликатность, но далеко не ушел, а какая в этом доме акустика, Лиховцев прекрасно знал. Но Катя тянула с него свитер, и Андрей был согласен на все, что ей только захочется. Он даже подумал, что ему тоже хочется, хоть и страшно, и немного неловко, и обстоятельства более чем странные. И только когда Катя обеими руками вцепилась с его бицепс, Андрей понял, что рвалась она не к нему, а к его химере, что именно химера нашептала ей правду.

– Три… – сказала Катя и провела пальцем по хвосту химеры.

– Что – три? – Он даже не был уверен, с ним ли она говорит, но все равно спросил.

– Три шипа. У твоей химеры на хвосте три шипа. На той… что я видела, было два. Это Гром, правда?

И она все-таки расплакалась. Катя оплакивала смерть Грома и Андреево спасение, и собственную, едва не загубленную жизнь, а он только и мог, что гладить ее по голове, даже слов правильных не находил, но шкурой чувствовал, как на тех руинах, в которые чуть не превратилась его душа, всходит робкий росток надежды. Все у них теперь будет хорошо. Он теперь костьми ляжет, чтобы сделать это «хорошо» для своей жены и своего ребенка!

Эпилог

Английский газон перед замком был заставлен накрытыми столами. Сам же замок, обычно чопорный и неприступный, изменился до неузнаваемости: цветочные гирлянды и неисчислимое количество разноцветных воздушных шаров придавали ему совершенно легкомысленный вид.

– Не могу поверить, что дед пошел на такие жертвы. – Андрей обнял жену.

Катя звонко рассмеялась, потерлась носом о его плечо.

– Ради своего ненаглядного правнука он готов и не на такое. – Она помахала рукой сидящему в кресле-качалке Старику.

Старик поудобнее пристроил на коленях Андрюху-младшего и помахал в ответ.

– Да, с правнуком у него полное взаимопонимание, – усмехнулся Андрей.

– А с тобой? – Катя погладила мужа по гладко выбритой щеке, заглянула в глаза.

– Ну, мне дед на ночь колыбельные на французском не поет.

– Я серьезно. – Катя нахмурилась.

Андрею не хотелось быть серьезным в такой прекрасный день, но коль уж любимая жена требует…

– Динамика положительная. Вчера дед сказал, что впервые за много лет не думает о компании. Как ты считаешь, это похоже на хорошо завуалированное признание моих деловых качеств?

– Думаю, да.

– Тогда можно считать, что мы оба движемся в правильном направлении.

– Это радует! – Она и в самом деле радовалась. Каждому шагу навстречу, каждому намеку на приближающуюся оттепель. Она сама эту оттепель приближала – мягко, исподволь, но так решительно, что Андрей иногда диву давался, как ловко у Кати все получается.

– А вот и семейство Виноградовых! – Он развернул Катю лицом к замку.

По дорожке рядом с сияющей Марьей вышагивал Сема. На руках он нес крошечную девчушку, наряженную в воздушно-розовое платьице и кокетливую шляпку.

– Куда это вы запропастились? – Андрей похлопал друга по плечу, поцеловал в щеку Марью. – Из церкви полчаса как вернулись. Гости уже ждут не дождутся виновников торжества.

– Я показывал Настене оранжерею, – сказал Сема. – Правда, доча? Мы с тобой цветочки смотрели!

Девчушка радостно рассмеялась, стащила с головы шляпку, замахала перед Семиным носом.

– Хохотушка. Вся в мамочку. – Сема перевел счастливый взгляд с дочки на жену. – Чудо что за девочка!

– А помнится, кто-то хотел мальчика, – улыбнулась Марья.

– Я, мальчика?! Да ни в жизнь! Лиховцевы, без обид. – Сема весело подмигнул Кате. – Лучше моей дочи никого нет. – Он чмокнул хихикающую Настену в щеку. – Кстати, о мальчиках. Где наш крестник? Где Андрюха-младший?

Ответом ему стал заливистый детский смех. Дед держал на руках радостно хохочущего Андрюху и что-то ему рассказывал. Сема прислушался.

– А на каком это языке Большой Босс общается с вашим отпрыском?

– На французском, – сказал Андрей с плохо скрываемой гордостью.

– Во как! И что Андрюха-младший?

– Андрюха-младший теперь гулит исключительно с французским прононсом, – рассмеялась Катя.

Сноски

1

«Летопись Польши и России (Les fastes de la pologne et de la Russie). Ч. 2».

Content

Татьяна Корсакова
Ничего личного

Сноски