Александр Крыласов

Запойное чтиво № 1

Запойное чтиво № 1

О, это ощущение свободы, охватывающее меня после ночного дежурства! Состояние равновесия. Чувство завершённости, правда, разбавленное усталостью после бессонной ночи, приправленное повышенным артериальным давлением и отфильтрованное немолодыми почками. И тем не менее. Кто никогда не дежурил по ночам, не поймёт мучеников, шаркающих домой после вахты. Эти страдальцы плывут против людского потока, задевая спешащих на работу натруженными крылами. Они презирают условности и несут на своём челе печать избранности. Всех ждут рабочие места, их встречают нетронутые постели. Я поставил бы ночным трудягам памятник, но, боюсь, мэрия никогда не выделит мне денег.

Пошатываясь от усталости, я плёлся домой по московским улицам. Ирония судьбы заключается в том, что мы стареем слишком быстро, не успевая привыкнуть к новой возрастной категории. В двадцать лет я мог не спать две ночи подряд, ища в спорах с друганами смысл жизни. В конце бессонного бдения, смысл жития был нами окончательно найден, но тут же утерян после нагоняя от возмущённых родителей. В тридцать лет после ночного дежурства я бежал на другую работу, а вечером на пару с женой ещё шлялся по гостям. В сорок лет я осознал, что две работы мне уже не потянуть. А сейчас даже представить страшно, что будет со мной, если я сейчас же не завалюсь под одеяло. Ещё бы. Мне, Всеволоду Андреевичу Крылову, врачу психиатру-наркологу, пятьдесят девять лет от роду и скоро я пойду на туалетное мыло. Хотя вряд ли, дай Бог, если на хозяйственное сгожусь. Память, пришпоренная на ночном дежурстве воспоминаниями, никак не хотела тормозить, напоминая норовистую лошадь, и выдала несколько табачных очередей из врачебной практики.

Юный курильщик

Нет ничего хуже, чем заниматься лечением никотиновой зависимости у детей и подростков. Самое, я вам доложу, бестолковое занятие. Поймали, допустим, такого Артёмку или Максимку десяти, двенадцати лет за сараями, где он вместе с такими же оболтусами курил, надувая щёки, стыренные у отца сигареты. Если семья попроще — ввалили ему ремня. Если поинтеллигентней — извели нотациями и показали страшные картинки с чёрными лёгкими и барахлящим сердцем. Внизу жуткие надписи: «Курение вызывает рак» или «Купи себе импотенцию». Парнишку такие картинки и слоганы пугают не больше, чем Змей Горыныч и Кащей Бессмертный вместе взятые. Видя подобное легкомыслие, родители хватают упирающегося отпрыска и волокут на приём к наркологу. А дальше начинаются чудеса.

В один прекрасный день я решил, что у меня самого начались проблемы с психикой. Ещё бы — тридцать шесть лет в малой психиатрии. Не шутка. Ставлю программу контент терапии малолетнему пациенту и выхожу на пару минут в коридор. Возвращаюсь и вдруг слышу самое настоящее хрюканье. По спине сразу поползли мурашки: «Вот оно, началось. Так и до палаты № 6 недолго. Плох тот психиатр, кому не удаётся сойти с ума». Я встряхнул головой, поковырял в левом ухе — вроде отпустило. Пошуровал в правом, взял себя в руки, пробубнил под нос клятву Гиппократа. Тишина и спокойствие. Потом снова раздалось хрюканье, да натуральное такое. Ну, думаю: «Приплыли. Не зря нам, психиатрам-наркологам, раньше молоко за вредность давали и отпуск у нас в полтора раза дольше, чем у большинства врачей». Заглядываю за ширму и вижу такую картину: мальчишка расположился в кресле в позе 69, то есть, там, где должна быть голова, находятся его ноги, а где по идее располагается в кресле пятая точка, белеет голова. Юный балбес в таком положении, конечно же, не может видеть экран телевизора, да это ему и не нужно. Он самозабвенно перехрюкивается по мобильному телефону с приятелем, который сидит за пределами кабинета и оказывает пациенту всяческую, в том числе и моральную поддержку. Видимо, вид у меня был немного всклокоченный и нервный, потому что при моём появлении юный хулиган свалился с кресла на пол и заныл, утирая слёзы: «Только бабушке не говорите. Она меня убьёт». Даже если он бросит курить, любой соседский пацан может взять его на слабо. «А слабо тебе, Максимка, закурить»? И Максимка тут же схватится за сигарету, чтобы всем доказать, что он уже достаточно взрослый, самостоятельный и правильный парниша. Лечить таких малолетних куряк — только время терять.

Курильщик со стажем

Но нет ничего легче и приятней, чем лечить курильщиков с большим стажем. Они начинают угрожать с самого порога: «Я курю уже пятьдесят лет и никогда не брошу. Пятьдесят лет! У меня в день уходит четыре пачки папирос. Четыре! Если я брошу курить, то сразу умру. Едва продрав глаза, я должен засандалить пять папирос. Пять! После такой «зарядки» я кашляю до рвоты, а перед глазами плавают и качаются зелёные круги размером с велосипедное колесо. Но без пяти папирос у меня не получается войти в рабочий режим. Ещё на свет не родился тот доктор, который избавит меня от никотиновой зависимости».

А вот и не угадал. Эта самая благодарная группа пациентов. Они так устали от запредельных доз табака, у них настолько мало осталось здоровья, что достаточно мелкого толчка и от глубоких затяжек останутся одни воспоминания.

Старик Архипыч восьмидесяти пяти лет, с никотиновым стажем семьдесят пять лет прихромал на приём на костылях. Одну ногу ему уже ампутировали. Диагноз: эндартериит нижних конечностей. (Сужение артерий, если примитивно. Табакокурение одна из основных причин эндартериита). Я сначала подумал, что он в меня запустит костылём, Архипыч был ужасно зол на врачей, а особенно на хирургов. Его лечащий врач отказался делать старикану операцию на ноге, пока тот не бросит выкуривать четыре пачки папирос в день. Архипыч разорялся, что таких докторов нужно сразу ставить к больничной стенке и пускать в расход. Я возразил, что две ноги — роскошь, а одна ни к чему. Пусть ездит безногий на каталке и выкуривает хоть по пять пачек. Какие проблемы? А то, что хирург не хочет оперировать Архипыча с таким отягощённым анамнезом — его право. Пусть сначала сам пациент позаботится о собственном здоровье, а уж потом и доктор на выручку подоспеет. Дед уже нацелил костыль и зажмурил левый глаз, когда я пообещал вылечить его от табакокурения за один сеанс. У «ворошиловского стрелка» дрогнула рука и сбилась мушка, но он недоверчиво покачал головой, потом согласился. Один сеанс контент терапии и Архипыч завязал с табаком пожизненно. Ногу ему, кстати, хирург сохранил. Но и старик оказался на высоте, его и под пулемётом нельзя было уговорить затянуться.

Никотиновые мифы

А сейчас я открою вам страшную тайну! Вы хотите бросить курить? Действительно хотите? Тогда слушайте сюда. Забудьте всё, чему вас учили раньше. Так, кажется, говорят выпускникам, когда они становятся молодыми специалистами.

Миф 1. Человек, бросивший курить, чувствует себя гораздо хуже, чем курящий. У него останавливается сердце, он задыхается, кашляет, кашляет, кашляет и умирает без сигареты. Так вот — это сказки. Человек, бросивший курить, чувствует себя однозначно лучше курильщика. Это даже не обсуждается, хотя я неоднократно слышал байки: один мужик бросил курить и умер, другой завязал с куревом и сошёл с ума. Может быть, у соседей по лестничной клетке такие басни и прокатывают, но у волков наркологии — не пройдут. Бросьте курить и на третий день вы ощутите, что ваши лёгкие опускаются на два литра ниже, а проскакать три лестничных пролёта можно будет играючи и без малейших признаков одышки.

Миф 2. Курильщик, завязавший с куревом, на протяжении нескольких лет хочет курить «аж ухи пухнут». Вредная и порочная выдумка. Объясняю — табачная зависимость состоит из трёх составляющих: физическая зависимость, психическая зависимость, психологическая зависимость.

А) Физическая зависимость длится восемь — двенадцать часов. И всё. В среднем табачная абстиненция начинается через сорок минут. Сидит студент на лекции и смотрит на часы, когда же этот змей-лектор замолчит и можно будет пойти перекурить. Перекурил, уровень никотина в организме повысился. Следующие сорок минут курильщик чувствует себя относительно комфортно. Хотя он ещё три раза может покурить — за компанию. То есть на физическую зависимость повлиять невозможно. Весь никотин должен выйти из обмена веществ. Иглоукалывание, электропунктура, гомеопатия, антиникотиновые препараты только облегчают состояние пациента. Но страдать ему так и так придётся, пока физическая зависимость не угаснет. Она длится, как я уже говорил, от восьми до двенадцати часов. Всего-то.

Б) Психическая зависимость продолжается от трёх до пяти суток. И всё. За годы своей многолетней практики я убедился в одном: психическая зависимость длится максимум пять суток. На неё-то и направлено лечение. Нужно вытеснить её и дать что-то взамен.

В) Психологическая зависимость длится всю жизнь. То есть всю оставшуюся жизнь пациент будет помнить об утраченном удовольствии. Это как еле-еле тлеющие угольки. Но не дай вам Бог сделать одну затяжку, зависимости мгновенно возвращаются снова: и физическая, и психическая. Это как будто на угольки бензинчику плеснуть — снова из искры возгорится пламя.

На моей практике дед Макарыч не курил десять лет. На Новый год его подбили недалёкие внуки: «Закури, дед, ничего с тобой не случится. Ты больше десяти лет уже не куришь». Старикан долго отнекивался, но потом пошёл на поводу у молодёжи. Первая затяжка ему не понравилась: горечь, кислятина. Отвык за десять лет, вторая пошла лучше. Первого января Макарыч проснулся с одним яростным желанием — закурить. Причём, он сразу стал высаживать по тридцать девять сигарет, как и раньше. То есть от двух пачек у него оставалась одна сигарета. Первый раз он бросил курить в пятьдесят лет, сейчас ему было за шестьдесят, но тридцать девять сигарет — как крест снова повисли на его шее. Пришлось идти, сдаваться к наркологу снова.

Другой мой пациент не курил после контент терапии семь лет. И всё было замечательно, пока играя в шахматы и задумавшись над очередным ходом, он на автомате не попросил сигарету у соперника. На автомате закурил, в результате снова разогнался до трёх пачек. Пришлось начинать лечение сначала.

О пользе и вреде никотина

Чем хорош табак (и этого никто не скрывает), так это мощной психотерапевтической поддержкой:

Вы пришли в незнакомую компанию, и естественно, чувствуете себя неуютно. Тогда вы хватаетесь за сигарету, как за спасательный круг. (Все закурили и вы закурили. Сразу налаживается и контакт, и диалог). В данном случае сигарета служит катализатором общения.

Вы стоите на остановке и ждёте автобуса, а тот всё не подходит и не подходит. Закурили — и время потекло значительно быстрее. Закурили на красном свете светофора и вот он уже зелёный. А как вы думали — сигарета ускоряет время.

Вам плохо, вы закурили, и стало значительно легче. Через привычное отравление вы сбрасываете стресс и перезагружаетесь.

Вам хорошо — вы закурили, и вам стало ещё лучше. Вы удваиваете и утраиваете свой кайф.

Вы сидите за компом и что-то творите. И, конечно же, думаете: «сейчас закончу и пойду, отравлюсь». Видите, сигарета здесь играет роль приза и вознаграждения за сделанную работу.

Чем плох табак (и этого тоже никто не скрывает) так это мощным отрицательным воздействием на организм. Как учёные не выискивали в нём положительного влияния на организм, как не старались, без толку. Один вред. Никотин оказывает сосудосуживающий эффект. Таким образом, страдают сосуды, сердце, лёгкие, желудок, потенция, кожа и прочая и прочая.

Что же у меня за дурацкая черта — не уметь останавливаться. Вместо того, чтобы расслабиться после ночной писанины, побыстрее добраться до дому и задрыхнуть, я завернул в кафе и принялся снова марать бумагу. Что поделаешь, случаи из долгой врачебной практики по-чекистки барабанили, молотили и ломились в мою голову, только успевай записывать. С другой стороны, лучше сразу записать, пока так прёт. Я заказал чашку кофе и принялся опять писать мемуары, время, от времени кусая вместо бутерброда свою шариковую ручку.

О времена, о нравы

(Кому она теперь нужна, ваша справка)

Всё течёт, всё изменяется в подлунном мире. Не так давно основной причиной обращения к наркологу являлось получение справки о кодировании или введении препарата «Торпедо», имплантации «Эсперали» или «Десульфизона». Пациент, после проведённой процедуры, хватал справку трясущимися руками и нёс её, как святыню, показывать бригадиру. Вожделенная бумажка служила ему индульгенцией на год или на два, в зависимости от срока кодировки. Без неё человек до работы не допускался и перемещался в разряд отщепенцев и конченных алкозавров, зато со справкой с него снимались все грехи, и давался шанс начать новую жизнь.

В наше проклятое время бригадир сразу предупреждает своих подопечных, что если они уйдут в запой, то возвращаться им имеет смысл лишь за трудовой книжкой. Мол, сейчас сотня трезвенников стоит за воротами предприятия, только свистни. И их не нужно лечить от алкоголизма, упрекать в пьянстве и последующих чудачествах — они будут рады одной возможности заступить на рабочую вахту.

Я знавал одного мужика в середине восьмидесятых, так у него было хобби — каждые три месяца менять место работы. «Типа, становится скучно на одном месте, теряется былая лёгкость и мобильность». А так он через каждые три месяца увольнялся по собственному желанию, месяц отмечал свалившуюся на него свободу и вновь устраивался на новую фабрику или завод. Он даже вывел целую философию из своего образа жизни и активно пропагандировал её в массах. Он, кстати, никогда не кодировался, только просил вывести его из запоя.

В 2013 году наши пути вновь пересеклись. Увы, он оказался закованным в цепи капитализма и кандалы реальности. Бывший анархист и почётный нонконформист пришёл ко мне лечиться от табакокурения — в их цеху теперь даже курить нельзя, не говоря о том, чтобы пол литру раздавить. Он пожаловался мне на свои кошмары: ему часто снилось, что его уволили и теперь невозможно подыскать себе новую работу. Бывший бунтарь уже два года не пьёт, теперь и курить не будет, а всё ради того, чтобы не уволили.

Препарат «Торпедо»

Когда мне исполнилось сорок лет, я прекратил вводить пациентам препарат «Торпедо». В просторечии «ставить торпеды». Произошло это так. В наркологический диспансер пришёл наш старый пациент Петрович. Он, как и три раза до этого, хотел «поставить себе торпеду на год». Манипуляция была трижды апробированной, и долго я с Петровичем не рассусоливал, только спросил, когда он последний раз употреблял алкоголь, померил артериальное давление, пульс, дал подписать расписки и вперёд. Процедурная медсестра Анна Михайловна захлюпала поршнем, всасывая последние капли препарата из ампулы в шприц, пережала жгутом предплечье Петровичу и начала искать вену. Я ещё раз, на всякий пожарный случай поинтересовался, когда Петрович последний раз разминался спиртным?

— Неделю назад, — с укоризной взглянул на меня Петрович, — ну, сколько можно спрашивать?

— Положено, — застеснялся я собственной назойливости.

Анна Михайловна потянула поршень на себя, кровь багровым туманом заклубилась по шприцу, мешаясь с десенсибилизирующим (антиалкогольным) препаратом. Отлично, медсестра уже в вене и через три минуты всё будет кончено. Я стал смотреть в открытое окно и думать о приятном: «Хороший в этом году выдался июнь, тёплый»… Слева раздался всхлип, я перевёл взгляд и остолбенел. Петровича разносило прямо на глазах, как будто малолетние хулиганы надували жабу. В течение десяти секунд каждый из его пальцев стал толщиной с руку, про остальные части тела лучше, вообще, умолчать. «Аллергическая реакция. Пил вчера, змеёныш. Сейчас начнёт задыхаться. Всё может закончиться отёком Квинке», — мозг отстранёно фиксировал и анализировал увиденное, — «нужно колоть преднизолоном. Срочно». Самым трудным, оказалось, выйти из столбняка и начать искать, где лежат гормональные препараты. Анна Михайловна, даром, что имела пятнадцатилетний стаж, только хлопала своими ресницами, да трясла нижней губой. Я принялся судорожно перебирать коробки с лекарствами, ища нужный мне преднизолон. Опаньки, нашёл. Теперь быстро сворачиваем шею ампуле и набираем жидкость в шприц. Укол, и вот уже Петрович сдувается, словно проколотый воздушный шарик. Когда ты постоянно работаешь в реанимации, для тебя это штатная ситуация, не более. Но если ты расслабился и не ждёшь от старого знакомого эдакого подвоха — это, я вам доложу, напряжённо. Короче, Петровича мы откачали, и дрожащим от негодования голосом я поинтересовался:

— Так когда, нехороший человек, ты пил последний раз?!

— А что? Что-то не так? Ну, выпил вчера капельку пива, — невинно заявил Петрович, с подозрением глядя на свои сдувшиеся пальцы.

— Капельку?!

— Ну, пару бутылок. А я что, не сказал?

— Не сказал! — прорезался голос у Анны Михайловны, — убить тебя мало, засранца!! Я думала, у меня у самой инфаркт будет!!! Пойду, прилягу, что-то мне нехорошо.

Через два часа заявился второй пациент, также неоднократно делавший у нас торпеду. Его, как обычно, сопровождала супруга. Мы со слезой в голосе рассказали им о «предыдущем фрукте».

— Во дурак, — стал обличать собрата Иваныч, — совсем головы у человека нет. Ну, разве так можно. Соображать же нужно.

— Ничего страшного, — встряла жена, — впредь наука ему будет.

— Нет, ну, надо же быть таким дураком, — не мог успокоиться Иваныч, — как таких только земля носит. Знал, что идёт сдаваться, и пиво накануне махнул. Вот дуремар-то.

— Да уж, — пробурчал я, — нас самих чуть кондрашка не хватила.

— Моему обязательно с провокацией проведите, — стала настаивать жёнушка Иваныча, — чтобы проняло его, забулдыгу.

Провокация — это когда после введения противоалкогольного препарата, капают спирт на язык или на ватку и дают понюхать пациенту. Тех, соответственно, начинает колбасить и плющить не по-детски. Эту фашистскую процедуру очень любят жёны больных и не всегда приветствуют матери, видимо, материнское сердце чуточку добрее. Сами пациенты от неё тоже не в восторге. Иваныч и бдительная супруга уверяли, что он последний раз принимал на грудь две недели назад. Как перед Богом.

Медсестра стала вводить препарат, Иваныч, коротко всхрапнув, повалился назад. «Твою мать»! — рассвирепел я, — «и этот вчера усугублял»! Пришлось опять кидаться за преднизолоном. В процедурную, почуяв неладное, заглянула жена.

— Уби-и-или! — заблажила она, — кормильца угро-о-обили!

Действие стало напоминать некачественный фильм отечественного производства про гражданскую войну или разоблачение врачей-вредителей. Укол гормонального препарата. Иваныч тут же поднимается с пола и сразу вступает в оживлённую перепалку с супругой. А я решил: «Всё, амба. Больше я препарат «Торпедо» не использую. Воля ваша, но здоровье у меня уже не то. Пусть молодые торпедируют». И до сих пор следую этому принципу. Хотя препараты за четверть века стали куда как менее токсичны, дури у наших пациентов не убавилось.

Моя классификация

Протрубив всю свою сознательную жизнь в наркологии, я давно уже отошёл от бумажных истин и составил свою классификацию поступающих на лечение пациентов. Она сильно отличается от той, что описана в учебниках, зато подтверждена многочисленными примерами и взята непосредственно из врачебного опыта. Итак, пациенты делятся на десять видов и четыре подвида. Это:

1. Фомы Неверующие:

а) Неопытные экспериментаторы.

б) Экспериментаторы со стажем.

2. Переговорщики.

3. Беглецы.

4. Исключения из правил.

5. Венценосные особы.

а) Шалуны

б) Торопыжки.

6. Несгибаемые ветераны.

7. Милые лжецы.

а) Лже-подкаблучники.

б) Жертвы произвола.

8. Чудилы.

9. Отдыхающие.

10. Спортсмены-физкультурники.

Фомы Неверующие

Они начинают смеяться с самого порога. Эта группа пациентов заливается так, будто им смешинка в рот попала или они перед приходом к доктору обкурились качественной травы. В их смехе слышится недюжинный жизненный опыт, редкая прозорливость и презрение к лженауке — наркологии. Они не верят ни во что и заранее посылают вас на три буквы. Посмотрев три минуты на смеющихся бойцов, я начинаю хохотать в ответ. Это их несколько обескураживает, но они продолжают молодецки ржать и утирать выступившие слёзы. В эти наполненные счастьем минуты я вспоминаю несколько случаев, когда таким хохотунам по ходу было не до смеха.

Неопытный экспериментатор

(Не пей братец Иванушка, козлёночком станешь)

Под нажимом жены и тёщи ко мне на приём явился молодой и удачливый бизнесмен. И вот также с порога он принялся ржать, как полковая лошадь над дураком доктором, медицинской наукой вообще и антиалкогольными препаратами в частности. Складывалось такое ощущение, что он попал не в наркологический кабинет, а угодил в комнату смеха или королевство кривых зеркал. Я спокойно и уравновешенно объяснил ему, что цирк располагается по другому адресу, а на десенсибилизирующих (антиалкогольных) препаратах пить нельзя. Вступая в реакцию с алкоголем, препараты наносят непоправимый вред здоровью. Однако дундук продолжал хихикать и подначивать в моём лице всю официальную медицину.

— Ага, типа не пей, братец Иванушка, козлёночком станешь. Вы эти сказки детям на ночь рассказывайте.

— Я говорю абсолютно серьёзно.

— Всё это ерунда. Дайте мне хоть сотню ваших таблеток, я выпью на них вискаря и ничего со мной не случится.

— Послушайте, дорогой товарищ. Я не какой-нибудь там шаман и чародей. Я — дипломированный врач. И я не руками буду у вас над макушкой водить, а дам вам сертифицированный испанский препарат. Читайте сами инструкцию, там всё чёрным по белому написано.

Негоциант небрежно просмотрел аннотацию, отмахнулся и вынес вердикт:

— Туфта. Плевал я на эти препараты с высокой колокольни.

Я ещё полчаса пытался его урезонить, но, в конце концов, решил, что пациент просто кочевряжится. Ну, не совсем же он отморозок, чтобы ставить эксперименты на собственном здоровье, да ещё после прочтения аннотации. Тем не менее, бизнесмен написал мне расписку, что предупреждён о последствиях в случае принятия алкоголя. Он, картинно отставив локоть, тяпнул мензурку с раствором, крякнул и убыл по своим буржуинским делам, а я занялся другими пациентами.

Примерно через два часа раздался телефонный звонок. Голос собеседника был настолько глух и обессилен, словно звучал из-под могильной плиты. С огромным трудом я признал нём того бодрячка, который «плевал на эти препараты с высокой колокольни».

— Попробовал? — изумился я.

— Попробовал, — еле слышно прошелестел горе-экспериментатор.

— Ну, и как?

— Чуть кони не двинул.

Оказывается, развесёлый пациент поехал домой и всю дорогу укатывался, вспоминая придурка нарколога, давшего ему пятьдесят грамм какой-то хрени без вкуса и запаха, заставившего подписать дурацкую расписку и пытавшегося нагнать жути на ровном месте. Весельчак первым делом отправился на свою роскошную кухню, достал из бара бутылку виски и накатил целый стаканище. Потом уселся на высокий табурет перед барной стойкой, (а кухня у него была стилизована под ковбойский салун времён первых переселенцев), и отхлебнул из стакана от всей своей широченной души. При этом он не переставал хохотать и потешаться над так называемым противоалкогольным лекарством. После первого глотка с ним ничего не произошло. Абсолютно. Это вызвало новый взрыв восторга и насмешек. Хохотун сделал второй глоток, тот пошёл ощутимо хуже. Бизнесмен вдруг почувствовал, что ему заложило уши, потом потемнело в глазах, закружилась голова… Камикадзе очнулся на полу. Никогда до этого ему не было так плохо, никогда он не испытывал такой слабости и упадка сил. (Ещё бы, когда давление падает по типу коллапса, тут не до смеха). Хорошо, что этот пехотинец догадался вызвать у себя рвоту, засвинячил ковбойскую кухню и пополз в спальню к жене, как в медсанбат. На следующий день выяснилось, что он сломал себе два ребра. Ну, хоть виском не ударился, и то, слава Богу.

— Теперь я поверил, — позвонил бизнесмен после визита к рентгенологу.

— Ещё бы, — констатировал я, — факты, как говорится, на рентгенограмме. Хотя возникает закономерный вопрос: а обязательно нужно ломать себе рёбра, чтобы поверить в очевидные вещи? Или возможно всё-таки обойтись без членовредительства?

Экспериментатор с научной степенью

(Учись, студент, пока я жив)

Уважаемые дамы и господа, на ваше рассмотрение предлагается случай, имевший место с преподавателем вуза. Семёныч начал злоупотреблять спиртным ещё в студенчестве, в аспирантуре это дело развил, а, занимая должность доцента «кайфедры», сумел поднять на недосягаемую высоту. (С его слов, самое ужасное и невыносимое в жизни занятие — читать утреннюю лекцию с бодуна). Семёныч был у нас, что называется постоянным клиентом, он время от времени принимал противоалкогольные препараты пролонгированного типа действия и вновь сеял разумное, доброе, вечное в своём институте. Пациент, заглянув к нам, как обычно, лихо заглотил лекарства, написал расписку и двинул в сторону дачи. Вскоре позвонила его супруга и поинтересовалась, где её муж. Я развёл руками.

Супруга Семёныча звонила с периодичностью в полчаса и рассказывала страшные вещи. Сначала сотовый мужа откликался длинными гудками, потом пошли короткие, вскоре в трубке откликнулся незнакомый мужской голос, послал её по матушке и заявил, чтобы она больше по этому номеру не звонила, дальше абонент оказался недоступен.

Ближе к вечеру всё прояснилось: Семёныч вышел от нас бодрым шагом, ощущая себя нужным, полезным и целеустремлённым членом общества. До метро «Измайловская» было рукой подать, и воодушевлённый член общества уже подходил к турникетам, когда его взгляд зацепился за группу молодёжи, дружно сосущую пиво. Семёныч встал как вкопанный, он так потом описывал свои дальнейшие действия: «Вдруг меня торкнуло — а не хлебнуть ли и мне пивка. В человеке столько неиспользованных возможностей, может, со мной нечего и не произойдёт». Он тут же купил себе банку пива, и здорово труся, сделал первый глоток. Никаких последствий. Исследователь неиспользованных возможностей организма отхлебнул побольше, в его глазах поплыли люди и растения… Семёныч рухнул в кусты, растущие вдоль станции метро.

Какое-то время он там и провалялся без сознания. На Западе вы никогда не увидите бесхозно лежащих людей. Их постоянно теребят вопросами, к ним пристают навязчивые прохожие, не плохо ли им, не нужно ли чем-нибудь помочь? В нашей стране такая назойливость не приветствуется. Если человек лежит в кустах, ясное дело, что ему не плохо, ему, наоборот, хорошо и нечего обламывать чужой кайф.

Экспериментатор очнулся и принялся тихо стонать, прохожие не реагировали, тогда он возвысил голос.

— Помогите, — прохрипел Семёныч, — мне плохо.

Проходящий мимо молодой человек ухмыльнулся и, конечно, тут же «помог». Он освободил Семёныча от непосильной ноши: снял часы, а также присвоил телефон и портмоне. После оказания первой помощи, он несколько раз пнул поверженного доцента пыльным тапком и скрылся среди ларьков.

А Семёныч кое-как освоил вертикальное положение и принялся стрелять мелочь на проезд.

— Ко мне бы вернулись, — оторопел я после его объяснений по телефону, — уж на проезд я бы вам дал. И давление померил, и супруге позвонил.

— Стыдно, — признался исследователь.

А своё здоровье вот так глупо гробить не стыдно?

Вопрос, на который, я знаю, никогда не дождаться ответа.

Переговорщики

(Выпил, боссу не звони)

В природе существует определённая категория людей, которая, приняв на грудь пятьсот — семьсот грамм, начинает звонить всем знакомым и родственникам, начальникам и подчинённым, бывшим возлюбленным и будущим партнёрам, пытаясь изложить свои взгляды на жизнь. И это в лучшем случае. В худшем — они качают права или угрожают свернуть шею, признаются в своих тайных пороках или выводят собеседника на чистую воду… Сознаюсь, моя фантазия слишком бедна, чтобы описать, какую пургу они несут по пьяной лавочке. Чаще всего такой говорун почему-то трезвонит вышестоящему начальству. Наутро, протрезвев и поздоровавшись с утраченным вчера разумом, он судорожно хватается за телефон и просматривает исходящие звонки. Бог мой, оказывается, он целых пятнадцать минут разговаривал с хозяином холдинга, где имеет честь надрываться. Время звонка ноль часов, ноль минут. То-то, наверное, хозяин обрадовался его звонку в полночный час. А это что?! Пять звонков начальнику отдела! Пять!! Погибаю!!! Первый разговор длился десять минут, последующие по десять — пятнадцать секунд. Вероятно, начальник бросал трубку. Скорее всего, в приступе гнева. А это что за звонки?! Два вызова, адресованные любимой тёще. Первый продолжался двадцать минут, второй остался безответным как первая юношеская любовь. Время разговора — два часа ночи. Самое время звонить тёще и интересоваться, как её драгоценное?

Волосы у переговорщика начинают вставать дыбом и белеть прямо на глазах. К концу скорбного списка исходящих звонков он сед как лунь, мокр как мышь и печален как памятник Николаю Васильевичу Гоголю, что сидит на Никитском бульваре. Насколько ночью переговорщик был весел, удал и словоохотлив, настолько сейчас он хмур, молчалив и подавлен. Самое ужасное заключается в том, что он ничего из ночных разговоров не помнит. Совсем ничего. Ничегошеньки.

И как с этим прикажете жить далее? А надо как-то. Среди переговорщиков я встречал офицеров ФСБ, МВД и даже высших чинов спецслужб. У таких краснобаев самые длительные и качественные ремиссии, но стоит им развязать, как рука снова, так и тянется к телефонной трубке…

Беглецы

(Капканов тут понаставили)

Ах, как же некоторые не хотят лечиться от алкогольной зависимости. Как будто их хотят кастрировать, оскопить или прижечь раскалёнными щипцами. Когда я работал в кабинете на первом этаже, многие пациенты летом выпрыгивали прямо в раскрытое окно и улепётывали по клумбам под дружные проклятья жён, тёщ и родителей.

Но однажды оконная рама вместо дороги на волю оказалась капканом. Раньше через окошко прыгали в основном ребята измождённые, худосочные и сухопарые. А тут попался увесистый парниша, раскормленный и необъятный. Пытаясь выбраться на свободу, он застрял плечевым поясом в оконном переплёте, и ни туда, и ни сюда. Рама древняя, ещё дореволюционная, стёкла подозрительно скрипят и позвякивают, того и гляди, посыплются беглецу на голову и шею.

— Не дыши, — посоветовал я бутузу, — а то тебя осколками посечёт.

Беглец послушно замер. Прошло десять минут, пятнадцать. Стоило бедняге чуть пошевелиться, как рама начинала подозрительно скрипеть, а стёкла, особенно из верхней фрамуги, зловеще позвякивать. Бедолага затихал. Что прикажите делать? Послали за стекольщиком. Матушка пациента, не зная чем себя занять, поглядывая на внушительную корму сына, предложила сделать ему укол в задницу, пока тот находится в тисках оконного переплёта. Я, не подумав, брякнул, что в подобном «предлежании» ему можно и «эспераль» подшить. Мамаша ухватилась за эту мысль, как вегетарианец за морковку, она подскочила к сынульке и нежной материнской рукой освободила его от брюк и семейных трусов. Внушительные ягодицы забелели в полутёмном кабинете, как снега Килиманджаро.

— Одень меня! Сейчас же! — приказал сынуля юношеским басом.

— Обойдёшься, — отмахнулась маманька, — доктор, зовите скорей хирурга. Пусть он моему недорослю «торпеду» врежет.

В эти заповедные места обычно «эспераль» имплантируют, — давясь от смеха, прогундел я.

— Делайте, — разрешила добрая женщина, — сын согласен.

— Я не согласен! — взревел узник.

— На его голову посыпалась куски древней замазки. Крепыш замер.

— А куда ты денешься, — поставила его на место маманька, — попался, который брыкался.

В дверь заглянула процедурная медсестра, увидела «молочные булки», прыснула и скрылась. Следом потянулась череда дам охочих до мужского стриптиза. Пациент, угодивший в переплёт, занервничал, заегозил, пытаясь выбраться из капкана. На него с удвоенной силой посыпалась замазка времён Очакова и Крыма, парень замер. В те золотые времена ещё не было мобильников с функцией фотоаппарата, не было и Интернета, иначе Сеть наверняка бы пополнилась шедевром в стиле ню. Стекольщика, конечно же, нигде не нашли, а за дверью кабинета, судя по возбуждённым голосам, уже собралась вся поликлиника. Я понял, что пора брать ситуацию под свой контроль:

— Дай честное слово, что после освобождения зашьёшься.

— Не дам.

— Твоё право. Сейчас вся поликлиника будет наслаждаться поучительным зрелищем: пациент Булкин, угодивший в капкан на крупного зверя. Вид сзади.

— Я не Булкин.

— Да-а-а? А как твоя фамилия? Народ будет интересоваться.

— Я согла-а-а-асен, — заблеял толстяк.

— Накройте его одеялами, — распорядился я.

Узника совести накрыли кучей одеял. Наблюдатели отошли подальше от окна.

— Вира помалу, — скомандовал я.

Пациент дёрнулся назад, грузно свалился на пол и затих. Оконная рама времён царя Гороха задрожала как осиновый лист, но с честью выдержала испытание. Когда неудачливый беглец поднял глаза, он увидел хирурга, ласково манящего его пальцем.

Исключения из правил

(Рота вперёд)

Статистика — вещь упрямая и нелицеприятная. К пятидесяти годам многие испытанные бойцы начитают притормаживать со спиртным. Здоровье уже не то, а без здоровья, что за пьянка? Хотя в моей практике встречались и исключения. Константиныч тянул лямку в Забайкальском округе и дослужился до генерала. Карьера военного и водка — близнецы братья. Мы говорим офицер — подразумеваем водка, мы говорим водка — подразумеваем офицер. Однако Константиныч керосинил всегда с умом, головы не терял и больше одного дня никогда не квасил. И не никогда похмелялся. Из принципа. Может быть, поэтому он и сделал такую завидную карьеру в местах, где треть личного состава демобилизуют после «белок». (Сведения получены из уст самого генерала). По выслуге лет Константинычу выдали персональную пенсию и квартиру в столице, в районе метро Чертановская. Свежеиспечённый пенсионер с супругой и двумя дочерьми двинул в Москву на заслуженный отдых. Жена и дочки с головой окунулись в столичную суету, а экс-генерал загрустил, делать ему было совершенно нечего. И повадился Константиныч ходить к гаражам, где тусовались вольнолюбивые мужики со всего района. Гараж и водка — близнецы братья. Мы говорим гараж — подразумеваем водка, мы говорим водка — подразумеваем гараж. Всего через три месяца пребывания в Москве у генерала в отставке сформировался похмельно-абстинентный синдром, и он взялся пить запоями, ну, и как водится, чудить.

Поводом для обращения к наркологу послужил вопиющий случай. Константиныч, нарезавшись в гаражах до поросячьего визга, на виду у трёх двенадцатиэтажных домов, заселённых семьями военных, пополз по-пластунски по снежной равнине. Время от времени он вставал во весь свой исполинский рост, потрясал дрелью, должно быть изображающей пистолет и вопил: «Рота вперёд»! Потом снова падал и героически полз под градом пуль и снарядов к вражеским редутам. Может, он хотел закрыть неприятельскую амбразуру собственным телом, а, может, намеревался подбить вражеский танк. Кто знает? Во всяком случае, когда его взялись вязать подъехавшие менты, генерал отбивался до последней капли крови, не желая сдаваться в плен и лезть в «хмелеуборочную». Но его всё-таки затолкали в «воронок» и отвезли в мед вытрезвитель, где он и проснулся утром на жёсткой койке в обществе таких же «панфиловцев». Два последующих месяца генерал выходил из дома в пять утра и возвращался в час ночи, чтобы не нарваться на зорких соседей. Насколько мне известно, Константиныч до сих пор в завязке.

Венценосные особы

Нарколог — профессия вредная и опасная. Порой встречаются такие пациенты, что не только говорить, даже вспоминать о них небезопасно. Поэтому у волков наркологии вырабатывается склероз на имена и фамилии своих пациентов. Сколько раз я видел своих родовитых пациентов по телевизору, которые гордо заявляли, что никогда в жизни не употребляли спиртных напитков или самостоятельно завязали с алкоголем. Как же. А кто две недели назад крушил мебель в ординаторской, кидался телефонами и удостоверениями государственной важности?

Шалуны

(Здесь всё от меня зависит)

Группа из четырёх дюжих охранников заносила венценосную особу в клинику, ногами вперёд, держа за руки и за ноги. Роскошный кожаный плащ особы приближённой к президенту волочился по земле, загребая как ковш мартовский снег пополам с грязью. Государственный деятель был невообразимо опухшим и синюшным, но игривым. Когда телохранители, кряхтя, донесли его двухсоткилограммовое тело до двери, Тимофеич растопырил ноги и упёрся ими в косяки. Движение замерло. Носильщики ещё несколько раз пытались преодолеть дверной проём, но в самый ответственный момент чиновник раздвигал ноги и препятствовал вхождению процессии в храм Гиппократа. При этом гос чиновник хрипло гоготал и мотал от удовольствия головой. Один из охранников, по-видимому, главный, попытался урезонить зарвавшегося деятеля, мол, хватит, он и так неподъёмный как кабан, так ещё и кобенится. Тимофеич зажмурил один глаз и клятвенно пообещал, больше не озорничать. Но стоило поднести его к входу, как большой человек снова оттолкнулся пятками от стен. Тогда главный телохранитель, не слова не говоря, ткнул тренированным кулаком проказнику под дых, тот издал звук спущенной шины и обмяк. Процессия, наконец-то, преодолела врата наркологического рая.

Торопыжки

(Спешка нужна при ловле блох)

Они звонят по телефону в три часа ночи и ставят перед фактом, что в два часа дня у них состоится встреча с премьер министром или президентом, министром иностранных дел или Господом Богом, поэтому абоненту нужно быть в форме. Срочно! Немедленно!! Безотлагательно!!! Да, запой. Ну и что? Всего-то два месяца попил. Мелочь, ерунда для молодого, растущего организма.

Сонный нарколог, с трудом ориентируясь в пространстве и времени, пытается робко возражать. Но разве можно противостоять бульдозеру?

— Через одиннадцать часов я должен быть на приёме у президента.

— Исключено.

— Доктор, очень нужно.

— Так сколько же времени вы пили?

— Два месяца и ещё пару недель.

— Вы себя в зеркале видели?

— А что? Меня уже и по зеркалу показывают? — отшучивается большущий человек.

Нарколог вынужден вылезать из тёплой постели и пилить на другой конец Москвы, чтобы выводить из запоя очередного чиновника. (Что поделаешь — это его работа). Дверь открывает, как правило, сам «именинник». В его глазах можно утонуть — так они обычно залиты, выхлоп от него такой, что растения в горшках гибнут на корню, но чиновник созрел для лечения.

После капельниц, плазмофереза и гемосорбции большой человек приобретает более или менее товарный вид, чем он моложе, тем ему, естественно, легче. Но если ему больше сорока пяти лет, (а таких чиновников подавляющее большинство) бедный человеческий организм бунтует и не прощает эксплуатации в подобном экстремальном режиме. Молниеносное выведение из запоя — удар по всему организму и после такой встряски хорошо бы отдохнуть и восстановиться. Ничего подобного, после приёма у президента, большие чиновники сразу же начинают трескать спиртное снова. И не докажешь им ничего, и не поспоришь с ними, они самые умные, облечённые властью и полномочиями. Вот только живут недолго.

Несгибаемые ветераны

(Да уж, обмыли пяточки)

У меня есть собственная книга рекордов Гиннесса. В ней записано, кто из пациентов, сколько не пил. Если обращавшийся за помощью находился в ремиссии больше трёх лет — милости просим, поставить в книге свою закорючку. Не надо размазывать сопли и слюни, дескать, спасибо, доктор, я замечательно себя чувствую и прочее. Коротко и ясно: я не пил десять лет и подпись. Так вот в моей книге есть ремиссии, и пять лет, и семь, и девять, и десять, и пятнадцать.

Но пальма первенства, безусловно, принадлежала Герасимычу, который обсыхал двадцать два года. В пятьдесят лет он завязал с огненной водой и до семидесяти двух её даже не нюхал. Окружающие давно уже привыкли, что дедушка всегда трезвый и вменяемый, но вот у бабушки стала свербеть одна навязчивая мыслишка, что семья должна обмыть пятой внучке пяточки, и Герасимыч должен непременно принять в этом участие. Четырём внукам дед ножки не обмыл, просквозил, но уж за внучку просто обязан поднять двести грамм. Дедушка долго отнекивался и отбрыкивался, но бабка была непреклонна — пьют все. Каждый должен принять участие в обмывке ножек у ребёнка. Каждый. Ладно, настояла на своём. Праздник удался на славу: Герасимыч выпил три стопаря самогонки, с непривычки его быстро развезло, и он отправился спать под смешки разгорячённой родни. Среди ночи дедушка проснулся и рванул к ларькам догоняться. Он внезапно почувствовал чудовищное влечение к спиртному, «как будто в бане плеснули из ковшика на каменку, аж всё зашипело». Деда ловили всей семьёй три недели, а он пил в чёрную, ночевал на чердаках и в подъездах, на скамейках и в песочницах. Благо, запой пришёлся на лето, да и кое-какой запас здоровья дедушка за двадцать два года трезвости всё-таки набрал. Когда же его, наконец, отловили, он принялся дубасить свою старушку, а также всех родных и близких, кто под руку попадётся, горланить советские, жизнеутверждающие песни и разминаться дочкиными духами. Насилу его угомонили и привели на повторную кодировку.

Наркологи знают, что влечение и толерантность заднего хода не имеют. (Это как кнопку «стоп» нажать на медиа плеере, фильм пойдёт ровно с того же места). Так и толерантность, увы, замирает на определённой дозе. Курильщик, который не курил десять лет и развязал, будет также, как когда-то высаживать по две пачки сигарет, а не парочку в день. Выпивальщик, отдохнувший пять годков, снова выдует свой законный литр водки, а не сто грамм.

Милые лжецы

Это самая опасная категория пациентов, самая коварная и непредсказуемая. По их внешнему виду никогда не скажешь, что они не просыхают годами. Эти обаяшки приветливо улыбаются, мило шутят и к месту цитируют Омара Хайяма и Лао-цзы. К концу беседы хочется плюнуть в глаза их родственникам и даже привлечь к уголовной ответственности за клевету, настолько милашки белы и пушисты. А их родные и близкие рассказывают вещи, от которых стынет кровь в ваших жилах и непроизвольно открывается рот. В принципе, больные, страдающие алкогольной и наркотической зависимостью, уже выдавили из себя по капле совесть. В принципе, лживость и изворотливость — главные симптомы при данных заболеваниях, но эта группа пациентов вне конкуренции. Они врут так артистично и жалостливо, манипулируют так умело и коварно, что нужно всегда быть начеку. Долголетний опыт приучил меня к выстраданной мысли — бойся обаятельных и милых пациентов, они могут обвести вокруг пальца кого угодно. У них, как правило, самые короткие ремиссии, потому что они умеют избегать радикальных методов лечения, откладывая всё на завтра, и внушают окружающим мысль, что справятся с алкогольной проблемой самостоятельно.

Лже-подкаблучники

(Попел песенки)

Евгеньич — седой, с хорошим цветом лица и голливудскими зубами, дядечка сидел передо мной и жаловался на судьбу. Точнее на супругу.

— Я долгих пять лет был зашит. Исключительно из-за капризов своей второй половины. Она, видите ли, даже запаха алкоголя не переносит. А по окончании срока действия лекарства, мне как раз исполнилось пятьдесят лет. Имею я право отметить?!

— Ну-у-у, — замялся я, — иногда юбилеи затягиваются и заканчиваются белой горячкой.

— Не мой случай, — отрезал Евгеньич, — мы с друзьями посидели, выпили в кафе. Всё чинно, пристойно. Потом пошли домой и по дороге пели песни. Негромко и душевно, подчёркиваю. А она меня опять на пять лет закодировать хочет.

— И всё? — усомнился я, — просто шли домой и негромко пели песни?

— И всё, — пациент взглянул на меня глазами истерзанного ягнёнка, — просто спели «Калину красную» и «Подмосковные вечера».

— Не буянили, не дрались, не падали лицом в салат, не засыпали на проезжей части? Просто попели песенки?

— Клянусь, — заглянул мне в самую душу Евгеньич, — зачем мне врать?

— Разные могут быть причины.

— Здоровьем своей семидесятилетней матери клянусь. Дайте мне, пожалуйста, справку, что я закодировался, а лечить меня не нужно, я абсолютно здоров. Это у моей жены шарики за ролики заходят.

Уже тогда я не верил своим пациентам и навёл кое-какие справки. Выяснилось, что Евгеньич пропил в квартире своей сожительницы всю мебель, включая газовую плиту. Женат он никогда не был, а пять лет действительно не пил, так как мотал срок под Воркутой за вооружённый грабёж. Вот, интересно, зачем ему была нужна справка?

Жертвы произвола

(Сходил за хлебушком)

Эта троица принялась рыдать прямо с порога. Особенно заливался сам пациент, жена и тёща тоже лили слёзы, но уже не так самозабвенно. Я долго их успокаивал и предлагал попить водички, попутно убирая со стола истории болезни, чтобы их не залил слёзный водопад. Оказывается, жена послала Афанасьича за хлебом три дня назад, а вернулся он только сегодня под утро, весь избитый и несущий перегаром. Глядя на меня чистосердечными глазами, он рассказал чудовищную по своей правдоподобности историю:

— Шёл я себе за хлебушком, никого не трогал. И вдруг, откуда не возьмись, вылетает «воронок», оттуда выскакивают менты и начинают меня избивать.

— Средь бела дня? — оторопел я.

— В том-то дело, — шмыгнул носом Афанасьич, демонстрируя синяки и кровоподтёки, — беспредел творится. Отвезли они меня в отделение, посадили в «обезьянник» и трое суток метелили смертным боем, разжимали зубы ножом и вливали по литру водки в день.

— Надо же, — вздохнул я, — действительно, беспредел.

— На четвёртый день они утомились, уснули, и мне удалось сбежать.

— Какой кошмар, — возмутился я и попросил сопровождающих подождать за дверью.

Родственники, безутешно рыдая, вышли.

— Любезный, вы эти басни жене и тёще рассказывайте, на ночь, перед сном. А волкам наркологии такие порожняки гнать не надо, здесь дураков нет.

— Чистая правда, — Афанасьич снова зарыдал.

— Чтобы вас в отделении милиции три дня поили водкой, разжимая зубы ножом? Извините, но в такой бред поверить не могу. Среди людей в синих фуражках я сумасшедших не встречал, как-то не приходилось. Они бы водку сами выдули, с преогромным удовольствием, зачем на вас такой ценный продукт переводить? Рассказываю, как на самом деле всё произошло: вы пошли за хлебом, по дороге случайно встретили приятеля. Три дня вы с ним квасили и куролесили, передрались по пьяной лавочке или у ночного магазина с кем-нибудь схлестнулись. А теперь рассказываете всем байки про «обезьянник» и «беспредел».

— Почему вы мне не верите?!

— Потому что я проработал наркологом столько лет, сколько вам и не снилось. И это ещё на самый фантастический рассказ, который я слышал.

— Вы меня не сдадите? — прошептал Афанасьич.

— Оно мне надо? Только жену с тёщей уймите, чтобы они по инстанциям не жаловались, а то вас быстро на чистую воду выведут.

Чудилы

(Когда падает планка)

Вы думаете, пациенты приходят к наркологу после вещего сна или нагоняя от жены. А, может, после мольбы матери или просьбы отца. Ничего подобного. К наркологу приходят не от хорошей жизни: после пробитой по-пьянке головы или разбитой машины, потерянной сумки или найденных приключений, затопленных соседей или прогулянной недели. Что-что, а чудить в нашей великой стране все мастера, но и здесь встречаются первые среди равных.

Родионыч был бандитом, что называется, по жизни. Тюрьмы и лагеря не сломили его вольнолюбивый дух и неизбывную тягу к справедливости. Стоило Родионычу пропустить пару рюмок, как стремление к восстановлению попранной справедливости, накрывало правдолюба с головой и требовало незамедлительных действий. Выпивал он, кстати, не чаще, чем раз в несколько лет. Один разок он тихо сидел в ресторане и мирно кушал свой пончик пополам с водочкой. После пол литры, ему пришло в голову, что его столик самый задрипанный и неказистый, что он расположен в самом позорном месте, и что в этом ресторане его, Родионыча, отчего-то, не любят. Возмущённый браток тут же закатил скандал с битьём посуды и рукоприкладством. Его быстро скрутили и вышвырнули из заведения. Тогда Родионыч прыгнул за руль своего «джипа» и на полной скорости въехал в ресторан по ступенькам, круша витрины и подсобные помещения. Другой раз проказник парился в бане вместе со своей братвой, и что-то ему в их словах не понравилось. Ни слова, ни говоря, Родионыч выбрался из парилки, подпер дверь ломиком и принялся, как ни в чём не бывало, плескаться в бассейне. Брателлы верещали так, будто их уже отправили в ад, а шалун был занят — он в это время нырял. В третий раз пьяного Родионыча остановил гаишник и потребовал предъявить права. Тот вместо прав достал гаечный ключ, вырубил гайца, надел его доспехи и принялся сам тормозить подъезжающие машины. (Дело происходило в десять вечера на Можайском шоссе). После подобных демаршей Родионыча били руками и ногами, гаечным ключом и ломиком, бросали под машины и даже электропоезда. Он всегда выживал, но по полгода проводил в больницах, где его собирали по кусочкам и косточкам, что характерно, бедокур ничего из произошедшего не помнил, как он говорил: «планка падает и хана». Затем Родионыч шёл ко мне сдаваться, он любил теребить меня вопросом — какая же у него стадия алкоголизма? А я ему отвечал, что у него даже бытового пьянства нет. Но чем так пить, как он, уж лучше даже пробки от бутылки не нюхать.

Отдыхающие

(На халяву и «белка» ближе)

У всех отдыхающих свои развлечения. Кто пьёт до посинения, кто ест до несварения желудка, кто по экскурсиям ударяет, кто по женскому полу. А я наблюдаю, как мужчины и женщины, сами того не желая, разгоняются и уходят в запои. Меня могут обвинить в садизме и дурновкусии, но я называю это профессионализмом. Как стоматолог автоматически осматривает зубы собеседника на предмет лечения от кариеса, так и я подсознательно подмечаю опасные тенденции из жизни отдыхающих.

Вот дядя в белой панаме в десять утра тащится на пляж. Дядю ощутимо колбасит и плющит после вчерашнего, но он решил твёрдо и бесповоротно устроить сегодня день здоровья. Все слышали?! Сегодня день здоровья!! И никаких гвоздей!!! Мужик целеустремлённо подходит к палатке и заказывает бутылку минералки. Делает пару глотков. Не то. Совсем не то. Недопитая бутылка летит в урну. Похмелыш заказывает швепс и отхлёбывает пузырящуюся, горьковатую жижу. Опять не то. Вторая бутылка летит вслед за первой. Мужик мнётся, вьётся и нарезает круги. Наконец, решение найдено — он берёт банку пива. Первый же глоток возвращает его организму бодрость и радость бытия. Второй глоток добавляет мудрости и оптимизма. Третий — отправляет его в космос. На часах пол одиннадцатого, а мужик уже сидит в таверне и угощается узо или ракией.

Следующее утро. Солнце бьётся о волны, как мячик о теннисный корт, ветер забирается в лёгкие и пузырит рубаху. Тот же мужик подходит к тому же ларьку, дядя ещё больше помят и несвеж. Он преувеличенно решительной походкой подгребает к палатке и заказывает бутылку минералки…

Вы, наверное, уже догадались, чем всё закончится, или мне продублировать текст? И так четырнадцать дней подряд. Мужик на самом-то деле не виноват, просто у россиян мало ферментов, (смотри мои предыдущие книги), и он не может самостоятельно выплыть из этого омута.

А представляете, что творится в отелях, где всё включено? Тихий ужас. Вы в курсе, что половину всех поступающих летом в психиатрические больницы с алкогольными психозами поставляют трёхзвёздочные и четырёхзвёздочные отели?

Спортсмены-физкультурники

(Ад в качалке)

Очень интересная группа изощрённых мазохистов. Группа спортсменов и физкультурников. Они «наказывают» себя после вчерашних возлияний. Вместо того чтобы дать организму отдохнуть и восстановиться, они начинают толкать штангу, выжимать гири и устраивать пробежки по десять километров на солнцепёке. В наркологической практике это называется «стегать кнутом по загнанной лошади». Бедные сердца похмельных физкультурников подвергаются немыслимой нагрузке и часто останавливаются на полном скаку. В лучшем случае они попадают к наркологам, а не в морг.

Я открыл дверь квартиры, навстречу кинулись внук, внучка, собака и кот. Так, дочь привела на побывку своих чад. Зашибись. Уснуть, видимо, не получится. Внуки стучали своими копытцами, похлеще чертенят и соседи внизу в очередной раз собирались вешаться.

— Есть будешь, дед? — жена выглянула из кухни.

— Не хочется.

— Тогда ложись спать.

— Как же, уснёшь тут с вами.

Внуки вместе с собакой устроили облаву на кота. Тот уходил «огородами», не забывая шипеть на каждом повороте, как будто отстреливался от преследователей. Собака радостно лаяла, детки визжали на такой ноте, что казалось, сейчас лопнут стёкла. Погоня была в самом разгаре, временами у меня закладывало уши.

— А раньше под любой шум засыпал, — напомнила супруга.

— Так то раньше.

— Как дежурство?

— Спокойное.

— Поспал?

— Поспал, — соврал я.

Не рассказывать же ей, что всю ночь, не смыкая глаз, я строчил мемуары. Женщины таких закидонов не одобряют. И, как правило, всячески пытаются отвадить мужей от литературной деятельности, мешающей их профессиональным успехам. По-своему, они правы, нечего отвлекаться от дела, приносящего устойчивый доход и пытаться окунуться в богемную среду, где нет ни авансов, ни получек, ни оплачиваемого отпуска. А мне почему-то всегда хотелось нырнуть в этот омут с головой.

— Свет, ты не помнишь, куда я свои рассказы и романчики засунул? — спросил я, выдвигая ящики письменного стола.

— Какие ещё романчики?

— Ну, которые я всю жизнь кропал.

— «Переплут и Бурмакин» что ли?

— И «Переплут», и «Ползком» и «Месть».

— Они на даче, кажется, валяются.

— Не может быть, — пошёл я за стремянкой, — они наверняка на антресолях.

На антресолях было пыльно и душно, зато время повернуло вспять, и я почувствовал себя на двадцать лет моложе, встретив старый эспандер и древнюю мобилу, очертаниями напоминающую пульт от телевизора. В глубине закромов лежало несколько папок, покрытых паутиной и пылью. Я сдул с них пыль, подняв целое аллергическое облако, и открыл первую папку.

Ползком

Сергей Михайлович Головастов упорно полз вперёд. Силы оставили его ещё час назад, но он с детства усвоил комиссарский лозунг: «Есть такое слово — надо»! Головастов выбрасывал вперёд левую руку и подволакивал правую ногу, потом делал наоборот, выдвигал правую «клешню» и отталкивался левой «ластой». Сантиметр за сантиметром, но Сергей Михайлович приближался к заветной цели. Его беспокоила левая рука, она совсем не хотела слушаться. Михалыч уже склонялся к мысли загребать только правой и перенести нагрузку на ноги. Они, слава Аллаху, пока ещё служили. Один раз ему показалось, что он заблудился. Тоска и смятение укутали Сергея Михайловича с головой, словно палач надел на него мешок, пахнущий мышами, накинул петлю и сейчас выбьет табуретку из-под ног. Но нет, Головастов был на верном пути. Ещё немного, ещё чуть чуть, и «золотой ключик» у него в кармане. Точнее — «золотая бочка». Ещё точнее — банка пива «золотая бочка».

Сергей Михайлович полз по собственной девятикомнатной квартире, расположенной в тихих переулках Арбата ко второму холодильнику, где должно было охлаждаться пиво, и проклинал злодейку судьбу.

— Я же долларовый мультимиллионер! — завопил в пустоту Головастов, — у меня денег куры не клюют! Почему же я ползаю по полу как обтруханный пехотинец?! Дайте мне моё пиво! Одну банку! Всего одну баночку пивка! Больше я у вас ничего не прошу!

В его квартире было два холодильника: один находился на кухне и оказался невыносимо пустым, второй молотил в прихожей, туда-то и держал путь неутомимый Головастов. Ему очень хотелось поправиться пивком и поговорить за жизнь, но собеседников не было, и тогда Сергей Михайлович решил общаться с паркетом. Он потёрся небритой щекой о дубовые досточки, потом ударил по ним кулаком и возмутился:

— Всю жизнь я хотел помогать талантливым детям, особенно тем, кто рубит в математике! Кто виноват, что не сбылись мои мечты?!

— Ты…ты…ты…, — ответило из глубины квартиры дурашливое эхо.

— Головастов решил больше не драть глотку, чтобы не нарываться на заслуженную критику и перешёл на лирический тон:

— Не бойся меня, я хороший. Хочешь, я по тебе буду только в тапочках ходить? И других заставлю! Клянусь! А чтобы в грязной обуви по тебе топтать — ни за что! Особенно весной, осенью и зимой, когда вся Москва утопает в грязи. Знаешь, я лето люблю. Наверное, как и ты. Только лето. А осень, весну и зиму ненавижу, — поставил дубовые плашки в известность Головастов, — интересно, что там у нас за бортом? Не знаешь? Я тоже не знаю. Будем надеяться, что июль или август.

Сергей Михайлович с надеждой посмотрел на окно. Но оно было задёрнуто плотной гардиной и Головастову осталось только гадать, какое время года на дворе. В голову грянул залп похмельной боли, и долларовый мультимиллионер снова взял воинственный тон:

— Я поднимусь! Я всегда поднимаюсь! — стал угрожать паркету Сергей Михайлович, — я встану! Я так встану, что ты ляжешь!

Паркет скромно промолчал.

— Ты ещё не знаешь, на что я способен! Я тебя на ламинат променяю! Запросто! Ты у меня в ногах валяться будешь и молить о пощаде!

Паркет боязливо затих и затаился. Головастов задумался о его дальнейшей судьбе. В конце концов, участь паркета была решена:

— Но я тебя никогда не прощу. Так и знай. Я тебя, деревяшка, покараю! Беспощадно!

Паркет возмущённо скрипнул. Это окончательно взбесило Сергея Михайловича:

— Ты думаешь, ты меня сломал?! Поставил на колени?! Заставил ползать на карачках?! Выкуси, паркетная образина!

Михалыч понял, что загнул. На колени ему не встать, а уж, чтобы ползать на карачках — об этом не может быть и речи. Только по-пластунски.

Когда-то Головастов организовал и возглавил крупнейшую в России торговую сеть по продаже дачного инвентаря, или писчебумажных принадлежностей, или продуктов животноводства. Какая разница? Он начинал дело по-настоящему с нуля, не имея ни высоких покровителей, ни криминальных завязок, обладая только светлой головой, заточенной под решение математических задач. Ему казалось, что бизнес в России, если особо не заморачиваться, представляет собой обыкновенную арифметическую задачку, где нужно выйти из пункта А с определённым товаром и попасть в пункт Б. И там этот товар продать. Желательно, чтобы по дороге не угробили, не посадили и не обобрали. Условия задачки просты и понятны — при минимальных вложениях получить максимальную прибыль. Его первые партнёры крутили пальцем у виска, считая, что «этот умный кролик» мгновенно сядет в лужу и разорится с его математическим подходом. Они действовали проверенными методами: заигрывали с властью, ложились под криминал и покупали людей на местах. А Головастов жил как будто в вакууме, не обращая внимания на российские реалии, решая свои уравнения с несколькими неизвестными. Через пять лет, выяснилось, что все, с кем он начинал, или сидят, или лежат: покоятся с миром на бескрайних российских кладбищах. А Михалыч, мало того, что ходит на своих двоих и процветает, так ещё ему и удалось выстроить под себя громадную империю. Всё складывалось настолько великолепно, что Сергей Михайлович принялся отмечать своё заслуженное счастье. Помпезные банкеты чередовались с корпоративами, походы в ресторан с партнёрами плавно перетекали в опустошительные набеги на офисный сейф, где хранились коньяк и водка элитного разлива. Когда Головастов насекомил учителем математики в средней школе и утром спешил на урок, ему было не до пьянства. Иногда, по праздникам, он мог себе позволить, да и то с оглядкой. А тут сам себе хозяин — гуляй, не хочу. Можно и, вообще, в холдинг не заглядывать, получай себе все новости по телефону и скайпу. Процесс-то всё равно движется в заданном направлении. Подчинённые мгновенно подхватили заданный боссом тренд и стали подгонять спиртное Головастову на дом.

Нет большего счастья и удачи для наших работничков, чем бухающий хозяин. Тогда вольница и анархия, всё можно, всё позволено. Ура-а-а!!! Экспроприируй экспроприируемое и грабь награбленное, что, впрочем, одно и то же. Пока соверен квасит, вассалы оптяпывают свои делишки и набивают карманы. У них своя задача — не допустить выхода босса из вино водочного плена. Он когда пьяный — хороший. Щедрый и добрый, шёлковый и пластилиновый, мягкий и отходчивый, а главное, нелюбопытный. Не то, что тверёзый. Тогда, он, скопидом, за копейку удавится и в каждую щель свой нос засунет. Подчинённые стали регулярно подвозить в покои Сергея Михайловича водку и коньяк от лучших производителей. А уж пива и вина, бывало, навезут — хоть залейся. Но глупость и жадность, идущие рука об руку, свойственные иным людям, в том числе и топ менеджерам, сделали своё чёрное дело. В конце трёхмесячного запоя они потчевали олигарха Михалыча дешёвой «золотой бочкой», а потом и вовсе забыли подвезти ему «боеприпасы». Но Головастов этого не знал и потому героически полз ко второму холодильнику.

Сергею Михайловичу пришла в голову интересная мысль — а ведь он видит мебель в своей квартире исключительно из положения лёжа. Интересно бы взглянуть на неё в другом ракурсе. Например, с высоты одного метра восьмидесяти сантиметров. (Это был рост самого Головастова). Михалыч сейчас же включил своё пространственное воображение. (Недаром по геометрии у него были одни пятёрки). На картинке внутреннего взора, как на экране монитора он увидел предметы своей мебели. Головастов повертел обеденный стол из красного дерева на двенадцать персон и антикварное кресло эпохи Людовика Шестнадцатого в разных проекциях и вокруг своей оси. Выходило прикольно. Вот бы по-настоящему на них сверху взглянуть. Но об этом не могло быть и речи. Стоило Сергею Михайловичу оторвать голову от пола, как в ней начинался такой «вертолёт», что не только мебель, но и вся Вселенная норовила съездить по зубам геометру Головастову.

Сергей Михайлович всё-таки дополз до холодильника. Умолчим, сколько на этом пути он оставил иллюзий и надежд, утерял идеалов и принципов, приобрёл цинизма и лицемерия. Умолчим, но не забудем. Головастов уже предвкушал, как сделает первый глоток ледяного пива, как облегчённо выдохнет. Как перестанет трещать голова и колотиться сердце. Как рассосётся муть перед глазами и обрушится покой на его неприкаянную душу. Пива в холодильнике не было. Совсем. Ни баночки, ни бутылочки. Там было также зябко и пустынно, как в раю.

Головастов всё понял, недаром он смог выстроить огромную империю по принципу тригонометрии. Сергей Михайлович решил не беспокоить этих уродов, а сразу всех уволить и набрать новый штат. Сколько же они у него своровали? Видимо, от всей души, если до такой степени расслабились. Перед тем, как всех разогнать, придётся просмотреть отчёты и сводки. (Головастов как никто разбирался в цифрах, ещё не родился тот бухгалтер, что мог его надуть). Всех денег, конечно, не вернуть, но за большую часть поборемся. Мысль о финансах временно перекрыла головную боль и похмельную слабость. В Михалыче всколыхнулась жадность и жажда справедливости — он непоправимо трезвел и озлоблялся.

А сколько же бабла тянут с него родные и близкие. Это уму непостижимо. На эти деньги он смог бы оснастить компьютерами пол Сибири и Урала, поддерживать мальчишек и девчонок с математическими способностями и проспонсировать несколько больниц. Вместо этого он содержит три алчных, желчных, ненасытных семейства и пять бесполезных любовниц. По десять тысяч баксов он отчиняет ежемесячно восьми нахлебницам и паразитам. Десять тысяч умножаем на восемь, получаем восемьдесят тысяч. (Головастов оседлал любимого конька — цифры и задачи, дроби и уравнения). Восемьдесят тысяч умножаем на двенадцать месяцев — получаем девятьсот шестьдесят тысяч долларов в год. Почти миллион баксов, которые можно тратить на благо Родины, вместо того, чтобы покупать трусы от Нины Ричи и автомобили от «ламборджини» женщинам, чьих имён он даже не помнит.

Головастов взглянул на себя в венецианское зеркало, раскинувшееся от пола до потолка. Оно отразило ненавистную вчерашнему пионеру Серёже империалистическую харю с красноглазым, потрёпанным лицом, всклокоченными волосами и огромным крестом из платины, инкрустированной бриллиантами. Да это же он, Сергей Михайлович Головастов, собственной персоной. Он стал тем, кого так люто ненавидел в детстве — эксплуататором, обирающим трудящихся и тратящим награбленные миллионы на прихоти барчуков и великосветских давалок.

— Взвейтесь кострами синие ночи, мы пионеры, дети рабочих…, — затянул Головастов надтреснутым голосом.

Получилось неубедительно.

— Почему я так живу?! — заверещал Михалыч, обращаясь теперь к зеркалу, — почему никчемные захребетники оседлали меня, да ещё и погоняют?! Я вычислил, как реквизировать деньги у капиталистической системы, и я вычислю, как восстановить попранную справедливость! Обещаю! Только бы до телефона доскрестись.

Сергей Михайлович с тоской посмотрел на стационарный телефон, находящийся вне зоны его доступа. Телефонный аппарат умостился на прикроватной тумбочке, на высоте семидесяти сантиметров от пола и служил ярким примером слов из басни: «Видит око, да зуб неймёт». Оставалась последняя надежда на мобильный телефон, который он в приступе горячечного бреда размозжил о стенку три дня назад. Или неделю? Или две недели тому назад? Теперь уже и не вспомнить. Остаётся только надеяться, что современные производители учитывают пожелания заказчиков и делают аппараты противоударными, а аккумуляторы долговечными. Сергей Михайлович вздохнул как новобранец, которому предстояло пропахать на животе всё кукурузное поле и отправился в путь.

Он подполз к осколкам телефона через сорок минут, тот был вдребезги разбит, но, как ни странно, фурычил. Номер своего нарколога Головастов набирал носом, рекомендуя тому кроме необходимых препаратов, захватить команду МЧС, чтобы выломать дверь.

PS. Сергей Михайлович разогнал старый штат, ещё больше обогатился и не употребляет спиртные напитки. Он женился в четвёртый раз, но не посмел лишить денежного довольствия прежних спутниц, так что его членские взносы перевалили за миллион баксов. На благотворительность денег просто не остаётся.

Месть

Александр Садовничий остановил свой «БМВ Х 6» возле палатки, решив прикупить сигарет. Возле ларька маячил какой-то алкозавр в драном куртяке и трениках, он ничего не покупал, но своей отвратительно тощей фигурой загораживал всю амбразуру. Сашка терпеть не мог «стаканов», на дух их не переносил. Причина подобной пещерной ненависти крылась в самом Саньке. Семь лет назад он был таким же, если не хуже. Вернувшись после армии, младший сержант Садовничий в течение двух лет нигде не работал, празднуя долгожданный дембель. Два года служил, два года отмечал, до того доотмечался, что едва не угодил на нары. Что характерно, сам он из той судьбоносной драки ничего не помнил и всю информацию почерпнул со слов очевидцев. Будто шёл Сашок в глубоком подпитии и вдруг ни с того ни с сего, привязался к сторожу новостройки, ему вдруг показалось, что башенный кран накренился и вот вот рухнет. Сторож возразил: кран стоит прямо, просто некоторые слишком много пьют и даже удивительно, что они видят не два крана, а один. Сашка упёрся: кран один, но покосившийся, сторож упорно утверждал — крана два и они устремлены вертикально в небо. Спорщики быстро перешли от слов к делу: сначала Санёк и сторож махались на гаечных ключах, потом фехтовали арматурными прутьями и, наконец, перешли к греко-римской борьбе. В какой-то момент Садовничий оказался сверху и принялся душить оппонента натренированными в ВДВ пальцами. Противник хрипел, но не сдавался, ротозеи глазели, но не вмешивались, а Сашка напоминал ревнивца Отелло, сменившего ориентацию. Хорошо вовремя подъехал «воронок» и выскочившие оттуда менты оттащили Садовничего за воротник, отпинали и препроводили в «обезьянник». Оттуда его вызволил родной дядя по матери, подполковник сухопутных войск. Между ними состоялся мужской разговор, дядюшка навешал племяннику подзатыльников, отвёл к наркологу и приставил к делу. Армия тогда потихоньку становилась на капиталистические рельсы, и задача Александра заключалась в поисках поставщиков провизии для вечно голодного воинского контингента. Дело оказалось настолько прибыльным, что Садовничий за пару месяцев из вечно пьяного обормота превратился в воротилу районного масштаба. Он женился на своей однокласснице Алине Лепёшкиной, завёл двух детей и взялся вить родовое гнездо.

И как же это называется? Зря он, что ли обсыхал семь лет, чтобы какой-то алконюга мешался под ногами и загораживал весь обзор? Худыш продолжал зачарованно зырить на ряды разноцветных банок и бутылок, выставленных напоказ, судя по нерешительности, денег у него не было. Ханыгу ощутимо колотило и колбасило после многомесячного запоя. Садовничий уже хотел оттолкнуть его внушительным пузом, но доходяга вдруг затрясся, засучил руками и ногами, того и гляди, забьётся в падучей.

— Да, рахит, совсем тебе хреново, нужно тебя поправить, — пожалел дистрофика Сашка и взял себе блок сигарет, а ему четвертинку водки.

— Спасибо тебе, Саш, — тряся синими губами, поблагодарил незнакомец.

— Ты меня знаешь? — удивился Садовничий.

Дистрофан не ответил, он зубами сорвал пробку и присосался к четвертинке, как вампир к яремной вене.

— Откуда ты меня знаешь? — Сашка взял доходягу за плечо.

— Это я, Лёшка Мазур.

— Не может быть, — заморгал Садовничий.

— Может, — шмыгнул носом Лёшка и опять припал к четвертинке.

Десять лет назад они сидели за одной партой: два самых отпетых двоечника в классе, Сашка Садовничий и Лёшка Мазур. Их учитель по русскому языку и литературе по кличке Космополит остроумно прозвал их — братья Садомазовы. Стоило Сашке или Лёшке получить очередную пару, как преподаватель вздымал глаза к потолку и разражался навязшей в зубах тирадой: «Россия — это не братья Карамазовы, Россия — это братья Садомазовы. Никогда в этой стране не будет ничего хорошего. Никогда. Страна лодырей, садомазохистов и пьяниц. Взгляните на эту бестолочь, удивительно как они вообще выучились читать и писать. На Западе такие просто не родятся, а здесь они бродят толпами, куда не посмотри. Валить нужно из этой страны, да побыстрей». Класс подобострастно хихикал, а Космополит продолжал клясть отчизну — он собирался эмигрировать в развитую страну типа Германии или Великобритании и не делал из этого секрета. Конечно, никуда он так и не уехал и, видимо, уже не уедет, поэтому Родину, по слухам, клянёт всё яростней, несмотря на жалобы родительского комитета.

Садовничий посмотрел на Мазура и волна нежности к старому другу накрыла Сашку с головой. Он вспомнил, как они любили курить под окном директора школы, а однажды проникли в учительскую, чтобы подделать в журнале оценки, но не себе, а Алинке, по которой оба тогда сохли. Как залезли в кабинет по биологии и раскрасили скелет разноцветной гуашью, а когда завуч их зажопил, то Лёха взял всю вину на себя. Как забрели на чужой район и спина к спине отбивались от семерых «мэстных».

— Да, Лёха, потрепала тебя жизнь, — Сашка угостил друга сигаретой.

— Не говори, — у Лёшки так дрожали руки, что он никак не мог попасть сигаретой в рот, пришлось её выбросить.

— А отличники-то все наши торчат, как забытый катетер, — Садовничий покровительственно похлопал Мазура по плечу, — просели, умники. А то институты позаканчивали, дипломов наполучали. А как до дела дошло — пшик.

Лёшка молчал, он сжимал четвертинку, как младенец соску, двумя руками, и видимо боялся, что её в любой момент могут отнять.

— А то, двоечник, двоечник, — вспоминал Сашка прежние обиды, — а посмотри, как я поднялся, не то что они.

Мазур добил четвертинку и с сожалением кинул её себе под ноги. Ему ощутимо полегчало.

— Людям нужно помогать, — с умным видом рассуждал Сашка, — вот взять меня. Кабы бы не дядька, спился бы я и под забором окочурился. А теперь смотри, как развернулся. Я на год кодировался, а целых семь не пью. Неинтересно мне это пьянство проклятое.

Лёшка посмотрел на удачливого друга снизу вверх, как бездомный пёс на продавца хот-догов.

— Теперь моя очередь помогать. Мы же с тобой безотцовщина. Кто ещё поможет, кроме друга? Закодируем тебя, — расписывал программу действий Садовничий, — на работу устроим. Будешь, как и я, продовольствием заниматься. Как говорится, хлеб — всему голова. Водка — всему задница.

Улыбка тронула потрескавшиеся губы Мазура, надежда зажглась в его слезящихся глазах.

— Компаньоном тебя возьму, — вдруг осенило Садовничьего, — ты понял, хомут. Не грузчиком каким-нибудь или экспедитором, а компаньоном…

Сашкина мобила заверещала и прервала его пламенный монолог. Садовничий чертыхнулся:

— Нигде покоя нет. Знаешь, что такое успешная карьера? Успешная карьера — это когда ты спешишь на работу, в то время как все остальные бухают и жарят шашлыки. Ладно, залезай в тачку, валим к похметологам.

— Ты что, с ума сошёл!? — взвилась жена Сашки, когда узнала про решение мужа сделать Лёшку компаньоном, — он тебя кинет, как пить дать!

— Не надо ля-ля. Меня ещё никто на деньги не разводил.

— Это даже не обсуждается, — загорячилась супруга, — люди тем и отличаются от собак, что не знают чувства благодарности.

— Не трожь моих друзей! — разгневался и Сашка, — что вы, бабы, понимаете в мужской дружбе!?

— Да уж побольше мужиков. Ты его десять лет не видел.

— Да, не видел. А как встретил, будто и не расставались.

— Дубина ты стоеросовая, дурилка картонная. Кого ещё облапошить, как ни тебя, простодырку.

— Рот закрой.

Супруга в сердцах шваркнула блюдце об пол. Сашка ответил двумя. Тогда Алина грохнула три тарелки, муженёк ответил пятью и с вожделением посмотрел на заварочный чайник. Жена обидно выругалась, но покинула, усеянное осколками, поле битвы.

Мазур быстро оправдал оказанное ему доверие. Он горбатил сутки напролёт, помогая Садовничему выстраивать вертикаль между налогами и откатами и горизонталь между армией и деревней. Лёха рос и матерел прямо на глазах: он отрастил себе пузцо, купил «джип» и женился. Первенца назвал в честь своего спасителя — Александром. Мазур молился на Сашку: выполнял любой его каприз, из тур поездок привозил ему подарков больше, чем себе, грозился, если родится дочь, назвать её Александрой. Так продолжалось бесконечно долго. Целых два года. Потом у Лёшки пошли обидки, он стал заносчив и высокомерен, с Сашкой едва здоровался, дочку назвал Агриппиной. Доброхоты несколько раз предупреждали Садовничего:

— Саш, ты в курсе, что твой компаньон крысятничает?

— На нашем уровне не дербанят, на нашем уровне договариваются, — не верил Садовничий.

Дошло до того, что главбух со слезами на глазах взывала к хозяину:

— Протри глаза, Саня! Мазур свою фирму открыл, у тебя всех поставщиков переманил и сейчас с «сапогами» мосты наводит.

— Навет, — упорствовал Садовничий и, прихватив семейство, укатил в отпуск на Канары.

И только вернувшись, он осознал всю тяжесть своего положения. Телефоны молчали, поставщики делали вид, что видят Саньку впервые в жизни, а командиры воинских частей при встрече отводили глаза и пожимали плечами, мол, мы-то тут при чём. Коллектив Сашкиной фирмы рассосался на глазах, причём большая часть ушла к Мазуру. Сашка несколько раз пытался встретиться с Лёшкой и выяснить отношения, но по телефону тот был всегда недоступен, а наяву окружён мордатыми охранниками. На Садовничем висели кредиты, недострой и неработающая жена с двумя малыми детьми. Выхода не было.

— Я тебе говори-и-и-ила! Я тебя предупрежда-а-а-ала! — гомонила на весь коттедж Алина.

Казалось, её больше волнует не потеря бизнеса и прежнего благосостояния, а то обстоятельство, что она оказалась права. «Запью», — решил Сашка и притормозил у ближайшего магазина. Под радостное уханье продавщицы взял два литра водки, две бутылки виски и пузырь текилы.

— У вас праздник? — улыбнулась кассирша, принимая деньги.

— У меня горе, — цыкнул зубом Садовничий, — друга хороню.

— Он ваш ровесник?

— Одноклассник.

— Такой молодой и уже умер, — притворно вздохнула кассирша.

— Да нет, он пока живой.

— А как же вы будете его хоронить?

— Заживо.

Девица почесала висок, но от дальнейших расспросов решила воздержаться. Сашка посмотрел на свои «боеприпасы» и прикинул, с чего начать. Если человек не пил девять лет, то первая неверно выбранная бутылка, как неудачная последняя жена — всю оставшуюся жизнь придётся страдать. После долгих раздумий Садовничий остановил свой выбор на водке, свернул ей головной убор, понюхал. Едкий запах сивухи ударил в ноздри. Первые глотки, видимо, пойдут тяжело, но потом ничего, приживётся… Сашка вдруг ясно представил последствия: он разбивает по пьяни «БМВ», жена с детьми его ненавидят и боятся, а он киряет с первым попавшимся «синяком», сидя на фундаменте своей недостроенной бани. Или ещё хуже: напившись до соплей, он достаёт из сейфа свой карабин и идёт разбираться с гадом Мазуром. Лёшка — покойник, а его вяжут и в клетку. Всего один глоток отделяет его такой чудесной перспективы, всего один глоток. Садовничий ещё немного поразмышлял и начал методично метать бутылки в телеграфный столб. Когда последняя бутылка поцеловалась со столбом, Саньку вдруг прорубило — он понял, как отомстить коварному компаньону. Садовничий набрал номер знакомого офицера…

День молодёжи — большой праздник для маленьких городков. В Москве и Питере его особо и не знают, зато в провинции отмечают похлеще Майских праздников. В ресторане «Спелый овощ» гуляла вся верхушка городской администрации. Восходящая звезда оптовой торговли, негоциант Алексей Мазур отплясывал в компании дочки мэра. Вернувшись на место, он первым делом махнул свой фужер с минеральной водой, чтобы унять возникший сушняк. В бокале оказалась не вода, а водка.

— Это что, водка!? — обалдел Мазур.

— Тебя это удивляет? — сосед Лёхи слева, полковник авиации, громко расхохотался.

— А ты что там хотел обнаружить? Детское питание? — поддержал его сосед справа майор связист.

— Да нет, — стал оправдываться Лёха, — я два года был в завязке. На год кодировался, год сам держался, отвык от вкуса.

— А вот отвыкать не нужно, — забасил полковник, наливая рюмку Мазура с верхом, потом себе и майору.

— Не пьянства ради, а здоровья для, — толкнул тост майор, и они втроём дружно скрестили рюмки, а потом и лихо опрокинули.

— А-а-а, хорошо пошла, — заметил полковник, — слушайте ещё тост. Проходит подведение итогов обучения десантников. Командир докладывает: Участвовало сто человек, успешно приземлились девяносто семь. Потерь среди личного состава нет. Комиссия в истерике: как нет? А где трое? Командир объясняет: экипаж прыгать отказался. Ну, за воинскую дисциплину.

Троица остограммилась, Лёшка закашлялся, поперхнувшись водкой. Майор тут же налил ещё всем по рюмке и произнёс:

— Не можешь пить, не мучай штопор. Ну, за профессионалов.

Через час майор с Лёшкой уже пили на брудершафт и собирались дружить семьями, а полковник вышел на воздух покурить. Он позвонил Садовничьему и доложил:

— Первый, первый, я второй. Клиент разговелся. Повторяю: клиент разговелся.

Теперь день Садовничего начинался так: он рассовывал по карманам приготовленные Алиной бутерброды, крался к дому Мазура, прятался за деревьями и наблюдал в бинокль за противником. На следующее утро после совращения, Лёха вышел из калитки малость опухший и поплёлся к магазину. Сердце Сашки забилось в сладком предчувствии. Однако подлый Мазур затарился не пивом, а минеральной водой. Садовничий явственно ощутил левой ягодицей укол разочарования. Весь день Лёшка был в бегах, а Садовничий караулил его возле дома. Машина Мазура вернулась в семь вечера, и Сашка с удовольствием отметил, что на заднем сидении его «джипа» катаются три банки пива. Садовничий почувствовал, как в правую ягодицу впился укол мстительной радости. Три последующих дня Лёха занимался переговорами и был трезв, как стёклышко Сашкиного бинокля. Благородный мститель бился головой о берёзу и его левое полужопие атаковал целый рой досадных и болезненных уколов. Но неуклонно приближалась пятница, день, по своему значению и заложенному в него смыслу, не уступающий Новому году. Поздним вечером Сашка занял свой пост и от нетерпения начал жевать ремешок бинокля. Чутьё его не обмануло — только Мазур подъехал к воротам и выключил зажигание, как в его руке волшебным образом оказалась банка пива. «Джип» ещё дёргался в последних судорогах, а пиво уже лилось в раззявленный Лёшкин рот. Садовничий почувствовал себя так, словно его подключили к райской капельнице, и нектар заструился по его жилам. Мазур выдул три банки пива и только тогда вылез из «джипа», он постоял, покурил, но отправился не домой, а к универсаму. Оттуда он показался тяжело пыхтящий и нагруженный ящиком водки. Сашка поднял глаза к небу и напомнил окружающим кустам:

— Бог не Афонька, карает потихоньку.

Через неделю Садовничий объехал всех поставщиков и командиров воинских частей. Скромно потупив глаза и пряча в губах змеиную усмешку, он поставил всех перед фактом, что Мазур ушёл в запой и выйдет из него к началу следующего тысячелетия. Поставщики и отцы командиры дико извинялись, посыпали голову порохом и «шрапнелью», предлагая в качестве компенсации увеличить Сашкин процент. Садовничий смотрел на них глазами невинно выпоротого ребёнка, однако повышение маржи благосклонно принимал.

Через полгода Сашка с Алиной рулили в Москву по делам, возле той же палатки толклась тощая, жалкая фигура Мазура. Даже по сутулой спине было видно, как его плющит.

— Да пусть хоть сдохнет! — вскипел Садовничий, нажимая на газ.

Барыши, так барыши

(Продолжение Дневника-1)

Тяжело жить в Москве, не имея крыши над головой. Потыркался Рома по друзьям и знакомым, потыркался, да и вернулся к Сошниковым. Жена и тёща, хлебнув независимой жизни, утихли и усердно занимались домашним хозяйством, Рома учительствовал, дочка росла. Тихоныч у себя на Сретенке неожиданно заскучал. Он часто перезванивался с Ромой и обсуждал разительные перемены, произошедшие с барынями:

— Что, и обед сами готовят? — интересовался тесть.

— За моё-моё.

— Что, и посуду за собой моют? — не верил Тихон Тихонович.

— Клянусь, — божился Рома.

— И бельё гладят?

— А как же.

— И даже твои рубашки? — тесть задал этот вопрос таким тоном, как будто гладить супругу рубашки в принципе невозможно.

— Ты не поверишь, они мне даже за пивом ходят.

Тесть был сражён наповал.

— А что же я тогда торчу здесь один, бобыль бобылём?

— Сам удивляюсь. Пора бы уж тебе, Тихоныч, возвращаться назад. Укрощение строптивых состоялось, даже дочка стала меня слушаться.

Сошников пораскинул мозгами, и по всему ему выходила дорога в родное стойло. Через неделю состоялось возвращение блудного отца домой, слёз было столько, что палас на полу не просыхал. Ещё через неделю Тихон Тихонович всерьёз озаботился сдачей наследственных хором. Он оказался на удивление разборчив. Всё ему было не так и не этак: то потенциальный квартирант «нечистоплотный и от него несёт козлом», то «у него глазки поросячьи», а то «борода веником». Не стоит даже и говорить, что арендная плата, предлагаемая будущими жильцами, была смехотворна мала. Сошников довёл до истерики с десяток риэлтеров и замучил дочку просьбами «прошарить Интернет» на предмет поиска нанимателей. Когда Рома уже решил, что тестева квартира останется навсегда в девках, проклюнулся интересный звонок. Тесть съездил на встречу и вернулся домой окрылённым.

— Нашёл! — закричал он с порога, напоминая старину Архимеда, обременённого столичной недвижимостью, — нашёл!

— Что ты нашёл? — охладила его пыл Клавдия Петровна.

— Квартиранта нашёл.

— Что за квартирант?

— Дипломат.

— Дипломат? — удивилась супруга.

— Ну, — не мог отдышаться от радости Тихон Тихонович, — я и говорю — работник посольства. Это тебе не наша голь перекатная. Серьёзный человек, при деньгах. Знаете, сколько он будет нам платить?

Жена, дочь, зять и внучка застыли в немом вопросе.

— Триста тысяч рублей в месяц!!!

— Сколько??? — жена, дочь и зять произнесли вопрос одновременно.

Даже внучку пробрало, она перестала капризничать и принялась покорно глотать манную кашу.

— Вот это барыши, так барыши, — ликовал Сошников, подняв вверх указательный палец и повторяя, — дипломат будет платить нам три-и-иста тысяч рублей в месяц.

— Триста тысяч, — ахнула супруга.

— Это же десять тысяч баксов, — быстро посчитала дочь.

— Ничего себе, — промямлил Рома.

— А что такое баксы? — влезла внучка.

— Теперь узнаешь, — пообещал очень довольный собой дедушка Тиша, — правда, он необычный дипломат.

— Что значит необычный?

— Негр. Из африканской страны Зимбабве.

— Негр будет снимать у нас квартиру? — расстроилась жена.

— Ты что, белого не мог найти? — возмутилась дочь.

— Расистки! — рассвирепел Тихоныч, — Сталина на вас нет! Дипломата зовут Мгамгба, он учился в институте имени Патриса Лумумбы. Он знаете, как русским языком владеет? Получше вас.

— Свободу Анджеле Дэвис, — поддержал его Рома, — свободу Нельсону Манделе. Нет расизму, ксенофобии и национализму, да политкорректности и толерантности. За десять тысяч гринов можно хоть инопланетянину хату сдавать.

Авторитет Тихона Тихоновича вознёсся на недосягаемую доселе высоту. Он разгуливал по Бирюлёвской квартирке в семейных трусах, чего себе раньше никогда не позволял, и учил всех жизни.

— Этим риэлтерам верить нельзя, — сообщал он пятилетней внучке.

— Почему? — спрашивала Иришка.

— Кто такие риэлтеры, она уже знала.

— Они свой интерес блюдут. Только на себя надейся.

— На Бога надейся, а сам не плошай! — звонко выкрикивала внучка.

— Точно, — дед гладил Иринку по голове, потом шлёпал на кухню и принимался наставлять дочь.

Когда подошёл срок платить, дипломат не проявился. Прошёл ещё месяц, Тихоныч был как на иголках, домашним он рассказывал сказки, что Мгамгба в Африке, но скоро вернётся и заплатит за два месяца сразу. Женщины принялись роптать. К концу третьего месяца Сошников подловил не пунктуального квартиранта возле его белого «мерса» и напомнил про должок.

— Денег нет, — пожал плечами дипломат, — нет денег. В Зимбабве военный переворот, к власти пришла реакционная хунта.

— А меня это колышет!? — Сошников перешёл на крик.

— Военщина угрожает молодой демократии. А вы хотите остаться в стороне? — укорил Мгамгба.

— А я-то тут причём?

Дипломат запел, постукивая в такт по крыше белого «мерседеса»: «Гренада, Гренада, Гренада моя. Я хату покинул, пошёл воевать, чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать». Потом затянул: «Если б знали вы, как мне дороги подмосковные вечера…»

— Ты погоди, — перебил его Тихоныч, — да погоди ты петь. Я по-хорошему всё хочу решить.

— И я хочу по-хорошему, — не возражал Мгамгба.

— Ты мне за три месяца задолжал, не считая коммуналки.

— Задолжал, — оскалился сахарными зубами квартирант, — а что я могу поделать? Военный переворот. Форс мажор. Демократия в опасности, Зимбабве в огне. Сам недоедаю.

На голодающего дипломат похож не был. Его чёрная кожа лоснилась и переливалась на солнце, как шерсть ухоженного лабрадора.

— Ты мне должен почти миллион рублей, — напомнил Сошников.

— Миллионер — плохо. Трудящиеся — хорошо, — продекламировал Мгамгба.

— Мы договаривались!? — опять перешёл на крик Тихоныч.

— Договаривались.

— Я тебе свою квартиру предоставил!? Предоставил! Я своё слово держу!?

— Держу, — кивнул дипломат.

— Это я держу, а ты не держишь!

— Переворот, — вздохнул Мгамгба.

— А мне что делать?

— Оказывать интернациональную помощь молодой демократии, — эту фразу дипломат выговорил настолько чисто по-русски, что можно было не сомневаться, она самая употребительная в его лексиконе.

Тихоныч кинулся на дипломата с кулаками. Улыбка впервые сошла с лица Мгамгбы.

— Ты расист? — спросил он в упор.

— Что ты мне зубы заговариваешь, — рассвирепел Сошников, — деньги отдавай, а не то в полицию заявлю.

— Заявляй, — разрешил Мгамгба, — только укажи в заявлении, что налогов не платишь и обманываешь своё государство. Хотя есть выход получше. Хочешь получить не миллион рублей, а миллион долларов?

— Хочу, — оживился Тихон Тихонович.

— Плёвое дело, — дипломат сверкнул идиомой русского языка, — у тебя иностранный паспорт есть?

— Нету.

— Нужно сделать.

— Зачем?

— Полетишь к нам в Зимбабве.

— За каким?

— Наши повстанцы захватили торговое судно. Ты прилетаешь в Зимбабве, едешь на побережье и продаёшь теплоход американцам. И миллион долларов у тебя в кармане. Все необходимые бумаги я тебе дам. По рукам?

— По рукам.

Сошников вдруг ощутил кончиками заволошенных ушей, что жизнь вновь легка и прекрасна. Он делает себе загранпаспорт, летит в Зимбабве и продаёт захваченный теплоход за миллион долларов. Одной левой он из миллиона рублей делает миллион баксов и заслуживает незыблемый авторитет в семье. По правде сказать, деньги Тихоныча волновали мало, он так долго экономил на себе, что при всём желании не мог потратить больше двухсот баксов в месяц, но авторитет, есть авторитет.

Сошников летел в Бирюлёво как на крыльях. Однако дома его быстро окунули в ледяную воду скептицизма и глумления.

— Лети, Тиша, лети. Там тебя и сожрут, — каркнула Клавдия Петровна, — как ты был дурак дураком, так и остался.

— На вертеле зажарят, — предположила дочь.

— Бульон из него сварят, — не согласился зять.

— Для бульона он слишком старый, — заметила супруга, — и вонючий.

— Если подольше прокипятить — сойдёт, — буркнула дочь Светка.

— Ух, хорош, будет супчик, да с потрошками, — залился смехом Рома.

— Но есть нужно обязательно с хлебушком, — напомнила внучка Ирочка.

Это была последняя капля. Ядовитый гнев овладел Сошниковым, багровая ярость ударила ему в затылок. Действительно, как он мог, пожилой, умудрённый жизнью человек поверить в полную чушь про захваченный теплоход в степях Зимбабве? Тихоныч опять поехал к своему дому и принялся следить за Мгамгбой. Оказывается, к его подъезду постоянно подъезжали длиннющие лимузины. Оттуда выгружались негры в роскошных шубах и стада девах и юношей с волосами всех цветов радуги. «Так он ещё и содомит», — схватился за голову Тихоныч, — «в моём доме. В моей постели. Теперь придётся всю мягкую мебель в квартире менять». Один раз Мгамгба его заметил. Результатом стало то, что теперь счета за воду и электричество приходили сразу в Бирюлёво.

— Он что там, стадо слонов, что ли моет!? — бесился Тихоныч, видя умопомрачительные цифры на квитках.

— Скорее стадо антилоп, — острил Рома.

Но смешного было мало. Денег в семье Сошниковых теперь катастрофически не хватало. Мало того, что Мгамгба не платил обещанных денег, так ещё и своими астрономическими коммунальными платежами окончательно разорил бедняг Сошниковых. Кстати, Рома специально лазил в Интернет и искал новости про переворот в Зимбабве, там не было никаких военных переворотов и ещё: границы страны никак не соприкасались с морями и океанами. Тихоныч как опытный стратег принялся судорожно искать выход, позволяющий удержать и упрочить свой статус главы семейства и расправиться с проходимцем квартирантом. Он вспомнил про капитана Червочкина, который оказал ему неоценимую помощь при осаде квартиры. Тихон Тихонович пришёл к участковому, выложил ему всё, как на духу и поинтересовался:

— Что же мне теперь делать?

— Без понятия. Попал ты, Тихоныч. Работник иностранного посольства — лицо неприкасаемое. С ним никто даже связываться не будет.

— Ты же полицейский, — разволновался Сошников, — блюститель порядка, представитель власти. Неужели ничего с этим шаромыжником нельзя поделать?

— Нельзя.

— Как так?

— Повторяю тебе ещё раз: дипломат — лицо неприкосновенное. У кого хочешь, спроси.

— Бздун ты, капитан, — осерчал Тихон Тихонович, — а ещё мент.

— Менты — самые осторожные в таких вопросах люди, — и не подумал обижаться Червочкин, — мы лучше всех знаем, как из-за одного неосторожного поступка можно под раздачу попасть.

— Ну и что тебе будет?

— Из «органов» уволят. Тебе этого мало? Ты что ли мне будешь пенсию платить?

— За то, что ты с этим жуликом просто поговоришь, и сразу уволят?

— Запросто. Он не просто жулик, он дипломат дружественной нам страны. А потом, что с ним говорить, на него наезжать нужно, — Червочкин рассмеялся и запел: «А ещё вчера все вокруг, мне говорили — Сэм друг. Сэм, наш говорили, гвинейский друг».

— Мгамгба не из Гвинеи, он из Зимбабве, — уточнил Сошников.

— Хрен редьки не слаще. Извини, Тихоныч. Сочувствую тебе всей душой, но помочь ничем не могу.

Вернувшись домой и, выпив для храбрости, Сошников развоевался:

— Встречу его на улице и в харю ему, в харю! — разошёлся Тихоныч.

— Да где тебе, старому пердуну, — презрительно скривилась супруга, — хвалился телять волка заломать.

Тесть молнией выскочил из квартиры, хлопнул дверью, словно раскатом грома и пока не протрезвел, поехал разбираться с Мгамгбой. Пока доехал, хмель выветрился. Африканец, как по заказу тусовался возле подъезда.

— Вот чёрт нерусский, — прошептал Сошников и стал униженно просить дипломата отдать долги или хотя бы заплатить за коммуналку.

Мгамгба ответил на каком-то тарабарском языке.

— По-нашему говори, — не выдержал Тихоныч, — по вашему я не понимаю.

Мгамгба в ответ затараторил на новом неведомом языке, бурно жестикулируя и сверкая белоснежными белками глаз и зубами, контрастирующими с чёрной, как и его душа, кожей. Тихон Тихонович развернулся и поплёлся к метро. Жизнь его была окончена.

Сошников начал чахнуть на глазах. Он худел не по дням, а по часам, его кожа сделалась пергаментной и морщинистой, в глазах застыла смертная тоска. Чувство вины сводило Тихоныча в могилу, уничижительные мысли не давали покоя ни днём, ни ночью: он получил в наследство огромную квартиру и так бездарно её профукал. Из всех возможных вариантов он ухитрился выбрать африканского прощелыгу, который поселился у него навечно и даже коммуналку не платит. Когда капитан Червочкин встретил согбенного Сошникова на улице возле злополучного дома, то не сразу его признал.

— Ты что, Тихоныч, заболел?

— Да нет, здоров, — прошамкал Сошников.

— Квартирант не платит? — смекнул капитан.

Тихон Тихонович безнадёжно махнул рукой и взглянул на окна своей квартиры. В его глазах застыли бессильные старческие слёзы.

— Ладно уж, помогу тебе, — смягчился Червочкин, — через два дня получишь всё сполна. Только принеси мне список всех его долгов.

Сошников посмотрел на капитана, как умирающий на своего лечащего врача, не веря ни единому его слову.

Капитан подкараулил Мгамгбу в подъезде, тот отпрянул от него, как газель от ягуара. Червочкин вкратце оповестил африканского дипломата, что третьего дня женился на дочери Сошникова и проблемы Тихона Тихоновича теперь его проблемы. Мгамгба горячо поздравил жениха, рассказал байку про военный переворот и предложил ему слетать в Зимбабве, чтобы вступить во владение теплоходом.

— Не, я к вам не поеду, — заупрямился Червочкин, — я жару не люблю, я холод люблю. Залезаю каждое утро в сугроб и сижу, пока не надоест.

Дипломат невольно поёжился и надвинул шапку ушанку на глаза.

— Что поделаешь, Россия, — развёл руками капитан, — дикая северная страна. Зябко у нас тут, медведи по улицам шастают, холодрыга одним словом. А ещё склизко. Дворники-то ленятся, работают тяп-ляп. Не боишься подскользнуться, дружище? Не ровен час упадёшь, шею себе сломаешь.

Мгамгба непроизвольно закрутил шеей.

— Беспредел тут у нас творится, — продолжал жаловаться на российскую действительность Червочкин, — гастарбайтеры шалят, шпана с пиками шляется. Как дадут случайному прохожему пёрышком в бочину, тут из него и дух вон.

Капитан жестами показал на дипломате, как шпана запускает нож под рёбра случайным прохожим. Мгамгба побелел, хотя по правде сказать — посерел.

— А раскрываемость низкая, — разоткровенничался капитан, — нулевая раскрываемость. Сколько их было, резонансных убийств — ни одно не раскрыто. Журналюги пошумят, пошумят и успокоятся, а человека нету.

Работника посольства внезапно перестали держать ноги, он съехал спиной по стенке и опустился на корточки.

— А всё почему? — Червочкин навис над дипломатом и уставился на него сверху вниз.

— Почему? — одними губами повторил зимбабвийский подданный.

— Потому что бананья у нас не растут, зато репа вырастает, дай Бог каждому. И ты своей репой соображай, что к чему, — капитан выразительно постучал Мгамгбу пальцем по лбу, — кому можно арендную плату зажимать, а кому лучше до копеечки выплатить. Я тебя пробил по базе, ты уже пять лет с хозяевами квартир такие фокусы выкидываешь. Сколько у тебя там долгу? Не помнишь? А вот я тебе сейчас напомню.

Червочкин покопался в кармане и достал список Сошникова со всеми затратами на дипломата дружественной нам страны.

— Деньги подгонишь максимум через два дня. Позвонишь хозяину квартиры и передашь из рук в руки. Иначе включаем счётчик. Ты не бойся, мы тебя пытать не будем, — обрадовал Червочкин, — просто разденем до трусов и кинем в сугроб. Посмотрим, сколько ты там продержишься.

Мгамгба позвонил Сошникову на следующий же день, предложил встретиться и передать всё причитающееся. Получив три пухлых конверта, Тихон Тихонович выпал из депрессии, но впал в невроз выбора. Сколько заплатить капитану? Половину суммы — правильно, но слишком много. Треть — тоже правильно, но тоже многовато. После долгих и мучительных сомнений решил ограничиться тысячей долларов. Червочкин денег не взял.

— Ты какой-то ненастоящий мильтон, — поразился Тихоныч, — взяток не берёшь, от денег отказываешься.

— Что, все менты что ли продажные? Ты так считаешь, да?

— Извини, капитан. Извини старого дурака, не подумав, ляпнул, — попросил прощения растроганный Сошников.

В Бирюлёвскую квартиру он вошёл как барс. Достал из карманов конверты с деньгами и небрежно кинул на трюмо.

— И по сусалам его, по сусалам, — расписывал Тихон Тихонович, как выбивал из африканца долги, — он деньги мне сразу отдал, а завтра вообще с квартиры съезжает.

Жена и дочь восторженно охали, зять дивился отваге тестя, а внучка нарисовала дедушку, разящего булатным мечом чёрного Змея Горыныча. За что политкорректный Рома поставил её в угол.

Ремонт, продажа — результат

Когда Сошников вступил в свою квартиру, в течение четырёх месяцев оккупированную зимбабвийским подданным, его чуть кондрашка не хватила. Он-то наивно полагал, что ему предстоит поменять мягкую мебель, да продезинфицировать сантехнику и дело в шляпе. Счаз. Разрушения в сошниковских хоромах напоминали Зимний дворец образца 1917 года после разгула балтийской матросни. Двери были сорваны с петель или пробиты насквозь тупым предметом, типа ядро или голова. На столах видимо били чечётку в туфлях на шпильках, а на паркете неоднократно пытались развести огонь. В сервант метали ножи и вилки, они так и торчали в разные стороны, напоминая ёжика на инсталляции. Но больше всего досталось кухне, её без затей использовали вместо помойного ведра. Тихоныч с трудом приоткрыл туда дверь из-за скопившегося мусора и протяжно завыл, учуяв смердящий запах гнили. Стоило Сошникову зайти в ванную комнату, как до него сразу дошло, почему счета за воду так зашкаливали. Вода, оказывается, просто хлестала в ванну, не переставая, все четыре месяца. Тихоныч, конечно, понимал, что Мгамгба — лишь гнилой кокос на цветущей пальме Африканского континента, но теперь любой куклуксклановец легко переманил бы на свою сторону вчерашнего интернационалиста. Сошников твёрдой рукой записал всех негров в чёрный список арендаторов и исключил из круга друзей.

— Говорят в Африке воды нет! — запричитал Сошников, закручивая краны двумя руками, — вот потому и нет! И не будет!

После молодецких забав дружественного нам дипломата понадобился капитальный ремонт всей квартиры. Рома настаивал на лицензированной ремонтной бригаде, но скуповатый Тихоныч решил обратиться к молдаванам. Их бригадир Виталик сразу предупредил, что русские и молдаване — братья навек и обещал провести ремонт ударными темпами. Сошников расслабился и три дня не появлялся в своей берлоге. Когда же нарисовался, то его сердце сначала поскакало галопом, а потом резко затормозило, как испуганный скакун, но не четырьмя копытами, а всеми желудочками и предсердиями. «Братья навек» за три дня ухитрились окончательно разнести всю квартиру, разгромили две несущие стены и спёрли остатки кухонной утвари. Тихоныч указал им на дверь, разругался с Ромой вдрызг, но и на второй бригаде решил сэкономить. На строительном рынке он нашёл таджиков под предводительством респектабельного малого по имени Саид. Тот напомнил, что таджики — лучшие строители в мире и привёл в пример Тадж-Махал, Вавилон, египетские пирамиды и почему-то Эйфелеву башню. Рома подозрительно цыкнул, но тут по радио стали передавать песню Стинга. Саид начал настолько чисто подпевать певцу по-английски, что Носков был сражён наповал. Бригадир не стал скрывать, что пять лет назад закончил иняз, но с тех пор успешно освоил профессии маляра и штукатура. Через две недели выяснилось, что лучше бы Саид так и оставался переводчиком, а его бригада продолжала пасти баранов и чистить арыки, потому что более косоруких работников было трудно себе представить. Тогда за дело взялся Рома и по Интернету нашёл славянскую бригаду из строительно-ремонтного холдинга. При подписании договора руководство заострило внимание на некоторых моментах.

— Категорически запрещается три вещи, — сразу предупредил прораб Олег, недавний выпускник строительного института, — а) присутствие молодой женщины с турочкой в руке; б) совместное распитие спиртных напитков под разговоры за жизнь;

в) выплата части денежных средств мастерам до полного окончания работ. Всосали?

— Не-е-е-ет, — покачали головами Сошников и Носков.

— Поясняю для тупых, — не стал с ними церемониться прораб, — если в квартиру попадёт женщина с высшим образованием, она непременно захочет напоить работяг свежезаваренным кофе. Делать этого категорически не следует, они сразу возомнят, что кто-то из них ей понравился, и вслед за кофе последует постель. Естественно, каждый будет рассматривать собственную кандидатуру и отметать остальных, следовательно, возникнет нездоровая половая конкуренция, исключающая усердную пахоту. Женщина о том кофе сто раз забудет, а пролетарии нет.

— Я сам пролетарий, — возмутился Сошников, — я, между прочим, сорок лет на механическом заводе слесарем оттрубил.

— Кофе в турке варите? — прищурился бригадир.

— Растворимый пью, — буркнул Тихоныч.

— Растворимый им наливать не возбраняется, — разрешил бригадир, хоть вёдрами пусть его пьют, а вот из турочки нельзя.

— Может и насчёт чая будут какие указания? — хихикнул Рома.

— Будут, — без тени улыбки пробурчал прораб, — мастерам нужно заваривать чёрный чай, а зелёный, каркадэ и матэ — не рекомендуется.

— Почему? — заржал Рома.

— Неправильное чаепитие приводит к вольнодумству, — отрезал Олег, — переходим ко второму пункту. Ни в коем случае нельзя ставить в конце рабочего дня выпивку и разговаривать с мастерами за жизнь.

— А без выпивки, значит, за жизнь разговаривать можно? — ухмыльнулся Носков.

— Какой дурак будет с вами на сухую о жизни перетирать? — свысока посмотрел на Рому бригадир.

Носков осёкся и долго потом корил себя за сказанную глупость.

— Итак, — стал подводить итоги Олег, — нарушение первого пункта, автоматически приводит к вольнодумству, нарушение второго — чревато нарушением третьего. А это самое страшное, что может произойти. Вы рассолодеете от литра выпитого, разомлеете, размякнете, расслабитесь, расщедритесь и отслюните часть денег вперёд и…

— И-и-и? — опять влез Рома.

— И-и-и, — сделал паузу бригадир, презрительно глядя на выскочку, — вся бригада уйдёт в месячный запой, и виноваты в этом будете только вы.

Такую бригаду мастеров, которая подрядилась делать ремонт у Сошниковых, было ещё поискать: пятеро рукастых, умелых, обходительных пареньков с открытыми лицами и лапидарной речью, начисто лишённой матерщины, споро взялись за дело. Они вежливо здоровались, и больше Тихоныч от них не слышал ни слова. Впахивала бригада как проклятая, квартира преображалась прямо на глазах, за шесть недель мастера выполнили почти весь фронт работ, оставалось всего два дня до полного завершения ремонта. И тут неугомонная семейка Сошниковых умудрилась нарушить сразу три пункта. Сначала Тихоныч дал слабину и разрешил дочери посмотреть, какой капитальный ремонт они почти что закатали (женщин уже давно подмывало взглянуть на новое великолепие наследной квартиры). Света надушилась, накрасилась, надела самое короткое своё платье (ещё бы, в квартире целых пять молодых самцов) и отправилась на Сретенку. По дороге она заскочила в магазин прикупить кофе в зёрнах и тростниковый сахар.

— Здравствуйте, мальчики, — закурлыкала она, входя в квартиру, где полным ходом шли отделочные работы, — заканчивайте работу, перерыв — пятнадцать минут. Все идём пить кофе.

— Не, мы не будем, — стали отнекиваться добры молодцы, — нам не велено. У нас аврал, к воскресенью нужно всё закончить.

— Если вы передохнёте пятнадцать минут и попьёте кофейку, ничего страшного с вами не случится.

— Не, нам бригадир не разрешает.

— А мы ему не скажем, — заговорщически подмигнула Светлана, — он и не узнает. Давайте знакомиться.

— Не, нам некогда, — взмолились мастера.

— Меня зовут Света, — представилась Сошникова и игриво ткнула пальцем в одного из ребят, — а вас?

— Серёга, — покраснел парень и отложил мастерок.

— Очень приятно. А вас? — она ткнула во второго.

— Данька, — шмыгнул носом второй и сунул кисть в банку с растворителем.

— Ой, нужно вас на бумажке записать, чтобы лучше запомнить. Вы все такие молоденькие и хорошенькие, что и влюбиться недолго. Пошли на кухню, я буду варить вам кофе.

Когда Тихоныч и Рома приехали вечером проинспектировать ход отделочных работ, они наткнулись на праздно шатающуюся молодёжь, выясняющую непростой вопрос, кто из них больше всех приглянулся молодой хозяйке. Сошников принял спорное решение купить несколько бутылок водки и тем самым подстегнуть угасший энтузиазм. Рома не только не возражал, но и вызвался сгонять за спиртным и закуской. Сели на банки из-под краски, вместо стола сгодились строительные козлы, скатерть заменяла вчерашняя газета, посуду — пластиковые тарелки и стопочки. Первые три стопаря упали в глотки быстро и бесшумно, как перезревшие сливы. После четвёртого завязался душевный разговор.

— Сами-то откуда? — выдохнул водочные пары Тихоныч.

— Из Тамбова.

— И как там, в Тамбове? — поинтересовался Сошников, громко икая.

Он, как выпивал, начинал неудержимо икать.

— Хреново, — процедил Серёга.

— А чего? — зажмурил один глаз Рома.

— Вам, московским не понять, — хмыкнул Данька.

— Я из Брянска, — возмутился Рома, — может, слышали, есть такой город-герой Брянск?

— Из Брянска? — оживились мастера, — а теперь москвач?

— Примак, — икнул Тихоныч, — дешёвка.

— Я дешёвка? — онемел Носков.

— Вахлак, — подтвердил Сошников, — бесполезный человек.

— Я бесполезный человек? — выкатил нетрезвые глаза Рома.

— А кто же ты?

В воздухе запахло озоном — гонцом приближающейся грозы. У Ромы возникло неукротимое желание вылить водку тестю на лысину, а сверху присыпать укропом, чтобы тот стал похож на пожилого Фантомаса.

— Хорошая квартира, — Серёга попытался перевести разговор на менее щекотливую тему, — достойная.

— Меня этой квартирой сам Хрущёв наградил, — икнул Сошников, — я же в шестидесятые годы директором секретного завода был. Не хухры-мухры, с космосом был связан.

— Чего ты несёшь? — нахмурился Рома, — ты слесарем на механическом заводе всю жизнь проишачил.

— Завидует мне, — кивнул тесть на зятя, — квартире моей заслуженной, персональной пенсии и жизненному опыту.

— Тебе эта квартира от тётки досталась, — процедил Рома, — вот её мужа действительно генсек наградил. А тебе от завода отвалили скворечник в тридцать три квадратных метра на задворках, и пенсия у тебя — кот наплакал.

Носков ожидал ответной реакции со стороны тестя, но тот внезапно захрапел и выпал из числа собеседников. Рома махнул ещё водки, и его пробило на философию.

— Как вы думаете, в чём смысл жизни? — озадачил он всех.

— Чего? — поперхнулся Данька.

— Я думаю — в самой жизни, — погнал телегу Носков, — в её взлётах и падениях, находках и потерях. Но без смысла жизни никак нельзя, нужно непременно его найти.

— Может он в деньгах? — почесал затылок один из парней.

— Нет, — отмёл эту версию Рома, — деньги, как ни странно, сокращают жизнь. Самое большое количество смертей регистрируется как раз после получек, авансов и пенсий. Мужики, ясное дело, бегут за бутылкой, но и старушки сразу покупают себе сальца и селедочки, нарезку и прочую дребедень, способную обострить хронические заболевания. А ели бы кашку с творожком — жили бы себе и жили. Получается, что деньги убивают. Нет, смысл жизни не в них.

— Может, смысл жизни в любви? — выдвинул версию Серёга.

— Это вряд ли, — завёл тягомотину Рома, — любовь — это всего лишь гениальная ловушка, задуманная матерью-природой для размножения рода человеческого…

Его философскую интоксикацию перебила тривиальная разборка.

— Я ей понравился, а не ты, — Серёга ткнул Даньку кулаком в грудь.

— Нет я, — Данила приварил Серёжу в левый глаз.

— Нет я, — Сергей съездил Даниила по правому уху.

Дальше они выясняли свои отношения уже на полу, катаясь между банками с краской, и норовя оседлать друг друга. Из-за поднятого шума Сошников проснулся, шарахнул ещё пару стопок водки и от всего щедрого сердца отвалил мастерам по десять тысяч рублей, каждому. Ребята поблагодарили и быстренько смылись, а тесть с зятем решили заночевать здесь же, чтобы не переться пьяными в Бирюлёво.

Утром Тихоныч проснулся от звонка в дверь, он глянул в глазок и его сердце рухнуло в пропасть. Дом был номенклатурный, его населяла отборная публика и один из жильцов, отставной генерал бронетанковых войск, стоял напротив двери и видимо был чем-то недоволен. Пытаясь унять дрожь в коленках, Тихоныч приоткрыл дверь.

— Кто таков? — нахмурив седые брови, осведомился генерал, облачённый в броню орденов и медалей.

— Со, Сошников, — откашлявшись и подтянув семейные трусы, представился оробевший Тихон Тихонович, — жилец.

— Воинское звание?

— Рядовой, — Тихоныч невольно втянул живот, вытянул руки по швам и устроил равнение на средину.

— Вот что, гвардии рядовой Сошников, — предупредил генерал, — если в двенадцать ноль ноль в моей квартире не появится горячая и холодная вода, я тебя самолично расстреляю из наградного оружия. Так что, не жилец ты, гвардии рядовой Сошников, если не решишь проблему до полудня. Вопросы есть?

— Никак нет, — проблеял Тихоныч.

— Выполняй.

— Есть, — Сошников щёлкнул ороговевшими пятками.

Легко сказать. Время было уже около десяти утра, а мастера всё не появлялись. Оказывается, вчера перед уходом они перекрыли стояк с водой, чтобы поставить джакузи последней модели с сенсорными кнопками и цветомузыкой. Сколько Сошников ни звонил по указанному на бумажке телефону, в ответ слышались только издевательские длинные гудки. Тихоныч решил взять мастеров измором. Через полчаса в рубке послышался обесточенный мужской голос:

— Да-а-а?

— Это я, Тихоныч! — заверещал Сошников.

— Какой Тихоныч?

— Ну я, Тихоныч, хозяин квартиры, где вы делаете ремонт. А это кто?

— Иде? — голос принадлежал человеку, пешком обогнувшему всю Вселенную, заблудившемуся на Млечном пути и бесконечно уморившемуся.

— Что иде?

— Иде я?

— Откуда я знаю!? — взбеленился Тихоныч.

— Хреново. А чего тогда звонишь? — в усталом голосе послышалась укоризна.

— Да во всём подъезде по нашему стояку ни горячей, ни холодной воды нет. Люди в туалет сходить не могут, ни помыться, ни постираться. Вы когда, разгильдяи, работать начнёте!?

— Ты хто?

— Да Тихоныч я.

— Знаешь что, Тихоныч. Иди-ка ты, Тихоныч…

И голос так далеко послал Сошникова, что они должны были непременно пересечься где-нибудь на самом краю Вселенной.

— Хуже нет, чем со своими связываться! — разбушевался Сошников, — пропойцы, забулдыги, прохиндеи, лоботрясы!

— Да ты, тестюшка, славян не любишь, — сострил Рома, затаивший обиду после вчерашнего, — фашист, русофоб и оппортунист — вот ты кто.

— Только свяжись с этими кацапами — хлопот не оберёшься.

— Ты сам кацап, — напомнил Рома.

— Конечно, — согласился Тихоныч, — а что, я лучше их, что ли? Хохлов нужно нанимать. Они хотя бы так не пьют, как наши. Нужно прорабу звонить и умолять, чтобы срочно приезжал.

Позвонили прорабу.

— Где же я вам украинскую бригаду сейчас найду? — возмутился подъехавший Олег, — да ещё и непьющую?

— Не найдёшь до двенадцати ноль ноль, — напомнил Рома, — генерал Тихоныча к стенке поставит и в расход пустит.

— Беда с вами, — Олег принялся шерстить записную книжку своего телефона, — а вы им точно не наливали?

— Не-е-е-ет, — в один голос загундосили тесть и зять.

Украинскую бригаду искали пять дней. Тихоныч всё это время хоронился в Бирюлёво и вздрагивал от каждого шороха. Ему казалось, что генерал вычислил его адрес и выстрелит по окнам из трофейного танка. Рома приносил со Сретенки угрозы, что если жители подъезда, пять дней сидящие без воды, подловят тестя, то линчуют его прямо на лестничной клетке. Когда новые мастера принялись ставить навороченный джакузи, то залили соседа, того самого генерала. Тихоныч съехал на дачу и ночевал в холодном сарае, зарывшись в полиэтиленовую плёнку. К тому же, прежняя бригада раскололась, кто её споил, и Сошникову выставили счёт. Пришлось брать кредит, чтобы сделать ремонт соседу и возместить неустойку фирме.

Когда ремонт был, наконец, закончен, и речи не могло идти о сдаче квартиры внаём. Ни за что. Только продажа. За миллион! Долларов!! До-о-о-лларов!!! Сошников обзвонил все риэлтерские агентства и выставил свой дворец с молотка. Сразу же пошли косяки.

— Эти риэлтеры вконец обнаглели, — взвизгнул Тихоныч, листая газету «Из рук в руки», — знаете, за сколько они нашу квартиру выставили?

— ?

— Не за миллион долларов, как договаривались, а за восемьсот тысяч.

— Это значит, что двести тысяч долларов как корова языком слизнула? — быстро подсчитала потери Света.

— Норма-а-а-ально ребята работают, — открыл рот Рома, — с такими друзьями и врагов не нужно.

— Гони ты их, Тиша, в шею, — поддержала Клавдия Петровна, — сами покупателя найдем, чай не пальцем деланные.

— А чем деланные? — поинтересовалась внучка.

Семейство Сошниковых попробовало обойтись своими силами и вывесить квартиру самостоятельно, где только возможно. Всё получилось, только звонков не было. Тихоныч сделался совершенно невыносим, он топал ногами, брызгал слюной и бросался на всех, словно цепной пёс. После двухмесячной самодеятельности Сошников позвонил в агентство и проблеял, что готов пойти на попятную и может быть сумма на его квартиру действительно несколько завышена. Он ещё долго бэкал и мэкал, пока его не пригласили приехать непосредственно в офис.

— Я два месяца не спал, — начал Тихоныч.

— Ну, — привстали риэлтеры.

— Я все последние ночи ворочался.

— Ну, и… — молодые люди устремились к Сошникову, бегая неуловимыми глазами.

— Я много думал.

— Ну же…

— Я готов подвинуться. Но, конечно, в разумных пределах.

— Слава Богу, — встрепенулись продавцы драгоценных метров, — и на сколько вы готовы упасть, Тихон Тихонович?

— На пять тысяч долларов! — гаркнул Сошников, поражённый размером собственной щедрости.

— Знаете что, Тихон Тихонович? Идите-ка вы…, — и менеджеры среднего звена отправили Сошникова опять на край Вселенной.

В конце концов, покупатель нашёлся. Им оказался богатый казах по имени Серик, решивший вложиться в московскую недвижимость. Поехали смотреть квартиру. Серик приволок с собой весь род, до седьмого колена. Они еле еле влезли в лифт, Тихоныч и Рома не поместились.

— Нет, казахи всё-таки молодцы, — сделал вывод Сошников и резво дунул вверх по лестнице.

— Куда ты? — оторопел Рома, — сейчас на лифте доедем.

— Не отставай, — Тихоныч вприпрыжку поскакал на пятый этаж.

Носков, вздыхая, двинул следом. Покупателям квартира не понравилась. Серик едко заметил, что миллиона баксов она не стоит, вид из окна отвратительный, а из джакузи пахнет мышами.

— Чем пахнет? — онемел Сошников.

— Мышами, — отрезал Серик.

— Я сто тысяч долларов в ремонт вложил! — взревел уязвленный в самое сердце Тихоныч.

— Да хоть двести, — хохотнул Серик, — а миллиона она всё равно не стоит.

— Ну нет, так нет. Других покупателей найдём, — пожал плечами Рома, — квартира роскошная, в центре Москвы, от желающих купить отбоя нет.

— Что-то сердце щемит, — Тихон Тихонович присел на табуретку.

— Ничего, — успокоил его Рома, — вот продадим хату и в Париж махнём или в Ниццу. А может на воды в Баден Баден.

Тихоныч, держась за сердце, учащённо дышал.

— Клиент созрел, — потёр руки Рома, — не бзди, Тихоныч, купит Серик нашу хату, никуда не денется.

— Кончаюсь я кажись, — прохрипел Сошников.

— В Венеции побываем, во Флоренции, в Генуе, — не слушая тестя, продолжал Носков, — в Падуе, Вероне.

— Дышать нечем, — застонал Тихон Тихонович.

— Вот паркет здесь и вправду хорош, — донёсся из гостиной голос Серика, — и двери нарядные.

— А ещё бы здорово в Испании побывать, — размечтался Рома, — Иришке нужно загодя белый свет показывать.

— Зря я с этой квартирой связался, — прошептал Сошников, — сгубила она меня, зараза, всю кровь высосала, стервь.

— Расцветка обоев мне совершенно не нравится, — из-за стены послышался капризный женский голос, — требуется переклеить.

— А ещё нужно обязательно съездить на острова, — стал загибать пальцы Рома, — на Родос, Крит, Корфу.

— Зачем мне всё это? Ведь мне хватало моей пенсии в шесть тысяч рублей, даже оставалось ещё, — голова Тихоныча обессилено упала на грудь, и он боком повалился на паркет.

— Ты чего? — присвистнул Носков, — вставай быстрей, неудобно.

— Беру я вашу халупу, — из ванной комнаты сквозь шум льющейся воды раздался весёлый голос Серика, — беру, но исключительно из-за джакузи. За такую дискотеку и миллиона не жалко.

Но Сошников этих слов уже не слышал, он лежал на полу в позе эмбриона, его глаза были широко раскрыты, а на губах застыла презрительная улыбка, как будто перед самой смертью он, наконец-то, разобрался, в чём смысл жизни, но из вредности никому ничего не расскажет.

Потомственный кузнец

В середине девяностых многие россияне дрыстнули за пределы отчизны, как клопы после обработки окрестностей дустом. В русских людях откуда-то вырастали еврейские, греческие, немецкие и прочие корни. Процесс брожения умов докатился и до Калиновки, небольшого сибирского села под Абаканом. Однажды сыновья местного кузнеца Шмидта Пётр и Павел запросились в Германию. Они заявились в кузницу к отцу и предложили валить за кордон.

— Что вам там, мёдом что ли намазано? — усмехнулся Густав Фридрихович, — где родился, там и пригодился. Тоже мне нашлись — дети лейтенанта Шмидта.

— Отец, ты же чистокровный немец, лишь по недоразумению оказавшийся в Сибири, — стал настаивать старший сын Пётр.

— Не дай тебе Бог, пережить такое недоразумение, — нахмурился папаша Густав.

— Я тебя понимаю, отец, — заехал с другого краю младший сын Павел, — у тебя обида на Советскую власть и Россию. Вот и нужно отсюда побыстрее соскакивать.

— Подсобите лучше, — прикрикнул на сынов Густав, и парни кинулись ему помогать, исподлобья поглядывая на отца.

Как Густав не отмахивался от этих разговоров, сыновья постоянно к ним возвращались. Наконец, Шмидт старший не выдержал.

— Вы хотите туда уехать? Езжайте. Я вас не держу.

— Нам ты нужен, — в один голос пробасили сыны.

— За каким чёртом?

— Ты будешь проходить в посольстве, как немецкий военнопленный, — взял слово младший Павел.

Он легче брата находил общий язык с отцом.

— И что? — не понял Густав.

— Значит проходишь по самой высшей категории для получения пособий. Они называются «комендантские». А мы к тебе прицепимся, как вагоны к паровозу.

— С тобой мы получим «комендантские» вдвое больше, чем без тебя, — уточнил Пётр, более прямолинейный и бестактный.

— Ага! — взревел Густав, — значит, со мной выгоднее стоять на паперти, чем без меня! Медяков больше подадут!

— Отец, ты опять всё не так понял, — попробовал загладить возникшее напряжение Павел.

— Чего тут понимать! — разбушевался Густав, — вырастил двух тунеядцев на свою голову. Им, видите ли, Германия стала по вкусу, а Россия вконец опротивела. Хотите всю жизнь не робить, а на пособии сидеть? Лодыри несчастные.

Он запустил в младшего сына подковой, а в старшего кочергой. Что не говори, а младшенького он любил больше. Сыновья, зная буйный нрав отца, заранее пригнулись и кинулись из избы.

Густав родился в Поволжье в семье немецкого колониста. Это было государство в государстве, основанное ещё Екатериной Второй. Там все говорили по-немецки, у всех были немецкие паспорта и немецкое гражданство. В 1941 году маленькому Густику только только исполнилось пять лет, когда в их село нагрянула колонна грузовиков. Из головной машины вышли офицеры НКВД и дали на сборы двадцать четыре часа. Ни в чём неповинных немцев, кроме того, что они тевтоны по крови, погрузили в грузовики, потом в теплушки и отправили по этапу в Сибирь. На каждой станции «потенциальные гитлеровцы» всё выходили и выходили, по сути, в никуда. Семья Шмидтов решила ехать до конечной остановки, чтобы дальше уже некуда было высылать. Вылезли в Абакане, взвалили на плечи скудный скарб и принялись осваивать Сибирь, как когда-то Поволжье. Отец Густава Фридрих был потомственным кузнецом, недаром Шмидт по-немецки — кузнец. Фридрих был рослым, основательным, молчаливым и работящим. Он не стал строить времянок, хлипких скворечников и шатких штакетников, а срубил огромную домину в сто двадцать квадратов, разбил сад и поднял кузнечное дело в Калиновке на недосягаемую высоту. Мать Густава Анхен не выла на Луну и не проклинала весь род человеческий, начиная от Адама и заканчивая Сталиным, а терпеливо и неуклонно приучала единственного сына быть островком германской стабильности в болоте российской расхлябанности. В школе Густава не любили и дразнили фашистом. Он разительно отличался от своих чумазых одноклассников. Его брюки всегда были идеально выглажены, а ботинки начищены до зеркального блеска. На переменах маленький Шмидт доставал специальную тряпочку и полировал обувь, чем доводил преподавателей до нервного срыва. Учителя, такие же зачуханные, как и их ученики, искренне недоумевали, как можно мыть голову и пользоваться утюгом ежедневно, а не от случае к случаю.

Однако сыновья Густава были истинными детьми своего отца. Если какая-то мысль западала в их светловолосые, упрямые головы, выбить её оттуда можно было только вместе с жизнью. Они подключили к уговорам свою матушку. Мать была русская, родом из Калиновки и нуждалась в германщине, как корова в шнапсе. Но материнское сердце более чувствительно к просьбам детей, чем отцовское и Анастасия Авдеевна встала на сторону сыновей.

— Им нужно, пусть и катятся в свой Берлин, — бесился Густав Фридрихович, — а у меня здесь родительские могилы. Я от них никуда не поеду.

— Они же тебе родные сыновья, — напоминала жена.

— Знать их больше не желаю.

— Отец, так нельзя, уступи, Христом Богом прошу.

— Женить их нужно, бездельников. Сразу вся дурь пройдёт.

Сыновья будто ждали этой команды и через месяц объявили о предстоящих свадьбах. Обе свадьбы решили справлять в один день. Только за праздничным столом, предварительно уговорив литр самогонки, Густав простил сынов и любовался их рослыми фигурами и ясными глазами. Невестки ему тоже глянулись, особенно у младшего. Засыпая лицом в тарелке с кислой капустой, он подумал, что и внуков будет любить больше от Павла.

Напрасно Густав думал, что поженившись на русских девушках, сыны и думать забудут о Германии. Наоборот. Теперь и невестки, прижимаясь к его плечам высокой грудью, только и трещали, что о переселении в Берлин. Попробуйте повоевать сразу на пяти фронтах, Густав был вынужден капитулировать. Под его эгидой семейство Шмидтов шло в эмиграцию по самой высшей категории: военнопленные, невинно пострадавшие от сталинских репрессий, а также позорно позабытые, позаброшенные немецкими властями на бескрайних просторах Сибири. На трёх вещах Густав Фридрихович и Анастасия Авдеевна всё-таки настояли: дом не продавать, корову оставить и пригласить родственников со стороны жены присматривать за хозяйством и брошенной кузней. Уладив все формальности, тронулись в Берлин.

Столица Германии Густаву не понравилась, хоть тресни. Раздражало вечное столпотворение разношёрстного народа, куча лодырей, праздно сидящих в многочисленных кафе и глазеющих на таких же прохожих. На почве неприятия берлинских ценностей он сошёлся с русскими стариками, такими же изгоями, не по своей воле оказавшимися в «немецком плену». Вот с ними он чувствовал себя замечательно и комфортно, они дружно кляли местные порядки, скупердяйство и отчуждённость немецких бюргеров, но признавали качество пива и разнообразие закусок. Анастасия Авдеевна приживалась несравненно легче: она то сидела с родившимися внуками, то бегала по магазинам с невестками и уже что-то лопотала по-немецки. С Густавом всё оказалось гораздо сложнее. У Шмидта была военная выправка, он ходил, печатая шаг, развернув плечи и задрав подбородок. Когда он скинул куцую телогрейку и нарядился в приличный костюм и кашемировое пальто в пол, все пожилые фрау смотрели ему вслед. Представьте себе, идёт эдакий двухметровый атлет с твёрдым лицом и голубыми глазами, все германцы принимают его за своего, а он ни слова не знает по-немецки. Густав принципиально не учил родной язык заново, прекрасно понимая, как он будет жутко его коверкать. Сначала Шмидт прикидывался глуховатым, он подносил ладонь к уху и ревел: «А-а-а-а?», потом плюнул и стал вообще глухонемым. Его сыновья, невестки и внуки врастали в берлинскую жизнь: посещали курсы немецкого языка и ясли, отрывались в ночных клубах и песочницах, а старый Густав ощущал себя здесь абсолютно инородным телом. Все эмигранты учили лающий немецкий язык, заглядывая в глаза прижимистым спонсорам, а Густав пошёл в отказ. Кстати говоря, до пяти лет пока его не выслали под Абакан, он шпрехал исключительно на родном хох дойче и только потом в силу обстоятельств ему пришлось выучить русский язык, а родной благоразумно забыть. Гордость потомственного кузнеца отказывалась следовать неписаным эмигрантским законам, он упорно не хотел прогибаться под изменчивый мир. Густав материл всех: и наших, и ваших, а потом ещё повадился в самый ответственный момент лупить кулаком по столу. Двухметровый кузнец, стучащий кулаком по столу это вам не городской хлюпик с узкими плечами и визгливым голосом, истерящий по поводу и без. Это я вам доложу, разящий меч Одина, боевой топор Олафа, крушащий всё, что попадётся на его пути. Старина Шмидт разнёс в щепы семь столов с одного удара, и немецкое правительство выделило ему персональную пенсию, которой с лихвой хватало на безбедную жизнь в Берлине и окрестных европейских странах.

Полгода пробездельничав, и совершенно от этого одичав, Густав устроился работать на мойку машин. Мойщиками работали четверо русских, три чеха и три украинца, руководил ими поляк Кшиштоф, низкорослый вредина, самолюбивый и обидчивый, который с первых же минут возненавидел упрямого немца и стал донимать его придирками. Кузнец мужественно кряхтел два дня, на третий его терпение лопнуло. Бригадир как обычно вызвал Густава к себе в подсобку и устроил нагоняй.

— Опять от тебя луком пахнет! — завизжал Кшиштоф на ужасном немецком, дыша в пупок Густаву и делая крошечный глоток кофе.

Шмидт промолчал, не понимая, что от него хотят. Кшиштоф повторил претензию по-польски. Густав пожал плечами. Тогда выведенный из себя поляк послал за русским работником, чтобы тот перевёл унизительную фразу этой рослой образине.

— Опять от тебя лучищем несёт, — дублировал земляк.

— Ну, несёт! И что!!? — взревел Шмидт и со всего размаху залепил кулаком по столу.

Пластмассовый столик сложился пополам, и недопитый кофе рухнул на ботинки Кшиштофа, залив попутно рубашку и брюки.

— А нет, ничего, — затявкал бригадир на плохом русском, — просто спросил.

— Ещё пахнет самогонкой и студнем! — предупредил Шмидт и примерился, чтобы ещё разнести.

На шум прибежали братья-славяне и принялись успокаивать взбесившегося тевтона. Кшиштоф гордо сложил руки на груди и учащённо задышал в пупок Густаву. С одной стороны ему хотелось поддержать свой бригадирский статус, с другой он не знал, как далеко может зайти разъярённый кузнец. Шмидт с вожделением посмотрел на лысоватое темя поляка и поднял разящий кулак… Кшиштоф зажмурился, но удара не последовало. Через несколько секунд бригадир приоткрыл один глаз, и увидел, что кулак кузнеца перекочевал к его носу. Поляк как вдохнул запах абаканской кузни, так и потёк. В прямом смысле этого слова — позорно надул в штаны. Больше Густав нигде не работал.

Щедрость немецких властей по отношению к Шмидту не знала границ: ему, как пострадавшему от сталинских репрессий выделили огромную квартиру в Западном Берлине и подарили новенький «БМВ». Фридрихович и тут остался недоволен, он посчитал, что у машины слишком низкий потолок, непригодный для его огромного роста. Если бы хотели ему угодить, то подарили бы грузовик. Шмидт в отместку парковал «БМВ» где ни попади, и естественно постоянно нарывался на штрафы. Последний штраф оказался роковым.

— Машину не там поставил — штраф! — разбушевался Густав, — не там плюнул — штраф! Да у себя в Калиновке я могу плевать где угодно и куда угодно. Домой хочу.

Шмидт наказал жене срочно накрыть стол и устроить общий сбор. Когда подтянулась вся семья, Густав взял слово:

— Вы хотели, чтобы я вас вывез по высшей категории? Хотели. Вы желали для себя максимального пособия? Желали. Получили? Получили. Какого рожна вам ещё от меня нужно? Больше я вам ничем помочь не могу. Всё, решено, я возвращаюсь в Калиновку.

— А Анастасия Авдеевна? — забеспокоились невестки.

Им очень хотелось, чтобы она осталась. Свекровь здорово им помогала: во-первых, нянчила внуков, во-вторых, отдавала им все деньги из своего пособия, поддерживая молодые семьи.

— Как она сама скажет, — отрезал Густав, — не поедет — её дело. А я возвращаюсь домой.

— Куда ж я от тебя денусь, — жена с тоской посмотрела в окно на ухоженные улицы Западного Берлина, изобильные продуктовые и уютные промтоварные магазины, но перевела взгляд на мужа.

— Отец, ты обалдел от такой громадной пенсии отказываться! — завопил старший сын Пётр, — уедешь, все привилегии потеряешь!

Густав ждал этих слов. Хорошо, что их сказал старший сын, а не младший. Шмидт ухмыльнулся и швырнул в Петра стулом.

На следующий же день чета Шмидтов старших вылетела в Россию. Несколько пересадок и вот они уже дома.

— Калиновка, — зарыдал Густав Фридрихович, — родная ты моя. Неужели я к тебе вернулся. Уж и не чаял тебя увидеть.

Фрау Шмидт впервые в жизни видела плачущего мужа.

— Стареешь, Густя, — заметила она.

— Старею, Настя. Седьмой десяток — не шутка. В таком возрасте поздно жизнь менять.

— Чем будешь заниматься? С чего начнёшь?

— В кузню пойду, запах её вдохну. Отвык за два года.

Шмидт смахнул слёзы и, печатая шаг, отправился в кузницу.

Попутчик

Так уж сложилось, что Вениамин Курочкин путешествовал по заграницам один. Он был молод, холост и рьян, хотел, пока можно, посмотреть побольше, а друзья вечно динамили: то они могут, то они не могут «вырваться из заколдованного круга проблем». Вот Веничка всегда мог, он подсел на путешествия плотнее, чем когда-то на компьютерные игры и теперь не представлял себя домоседом. Следующее путешествие Курочкин наметил в Италию, он шутил, что в Венеции бывает чаще, чем на даче, тем более что, тема его диссертации касалась эпохи Возрождения. Веня недавно закончил МГУ и учился в аспирантуре на искусствоведческом факультете, его научным руководителем назначили профессора Нежного. Они представляли собой занимательный дуэт. Вениамин был щуплым, низкорослым, белесым и скользким, словно пресноводная рыба уклейка. Аскольд Андреевич Нежный, наоборот, был статен, дороден, басовит, и колоритен как прадедушкин патефон. Он носил козлиную бородку, очки в роговой оправе, жилет и бабочку. В жилете профессора покоились карманные часы, цепочка тянулась через весь его необъятный живот, напоминая аксельбант. Когда на кафедре затевалась очередная пьянка, Нежный выпивал пару рюмок и сразу же начинал собираться домой. Сослуживцы шутили, что дома Аскольд Андреевич висит в прихожей на вешалке под бдительным присмотром супруги. В одну из таких встреч, Нежный и атаковал Веню, умоляя взять его с собой в Италию.

— Вениамин, возьмите меня в Венецию, я вам пригожусь.

— В принципе, я не против, — замялся Веня, привыкший ездить в одиночку.

— Вам двадцать пять, мне шестьдесят пять, но разве это повод для отказа? Жить предлагаю в одном номере, это и удобней, и дешевле. Хочу вас успокоить, в нашем роду извращенцев не было.

— В нашем тоже, — открестился Курочкин.

— Вот и чу-у-у-удненько, — пропел Нежный, — только вам надо за мной на дачу в Малаховку заехать, давно я в аэропорты не захаживал, могу заплутать.

— Хорошо.

— Обсудим предстоящий маршрут?

— Я путешествую спонтанно, — признался Веня, — сажусь в местную электричку и выхожу на первой же понравившейся станции. Италия, такая страна, что куда не плюнь — всюду памятники культуры.

— Экий вы странный, — изумился Аскольд Андреевич, — вот никогда бы не подумал, что вы любитель экспромтов.

— Мне нравится, — пожал плечами Веня, — иду, куда глаза глядят, сижу в местных кабачках, смотрю на прохожих и пью их жизнь крупными глотками, пока неделя не закончится.

— И вы не готовитесь к поездке!? — обомлел Нежный.

— Почему не готовлюсь? Готовлюсь, — стал загибать пальцы Курочкин, — кладу деньги на телефон, беру с собой разговорник, покупаю бумажные носовые платки…

— А изучаете досконально свой маршрут? — сузил глаза Аскольд Андреевич.

— Не-е-е-ет, — проблеял Веня.

— А штудируете сотни путеводителей?

— Не-е-е-ет.

— А вентилируете Интернет на предмет наибольшего изучения страны пребывания за кратчайший промежуток времени?

— Веня даже отвечать не стал, лишь потупил глаза, да развёл руками.

— Теперь у нас всё будет по-другому, — предупредил Аскольд Андреевич, — что вы знаете о Венеции, мой юный друг?

— Ну, Венеция — город на воде, — робко начал Курочкин, — жемчужина Адриатики…

— Неофит, — расстроился Нежный, — слушайте и внимайте, мой юный друг.

— Аскольд Андреевич отвёл Веню в сторонку, прижал пузом к стенке и приступил к бесплатной лекции:

— Главная водная артерия Венеции — Большой канал делит город на две части, соединённые между собой тремя мостами: мостом Риальто, мостом Скальци и мостом Академии.

— Курочкин восторженно закрутил головой, а Нежный продолжил.

— Площадь Сан Марко включает в себя уникальные архитектурные сооружения — Собор Сан Марко, Дворец Дожей, Лоджетту и Башню Часов. Первое упоминание площади относится к девятому веку нашей эры. Со временем Собор и Дворец Дожей претерпели значительные изменения. Дворец Дожей потерял своё назначение защитной крепости…

— У Венички в кармане задёргался телефон, под укоризненным взглядом научного руководителя, Курочкин сбросил звонок.

— Взметнувшаяся в небо колокольня возвышается над площадью Сан Марко. Венецианцы называют её «el paron de casa» (хозяин дома). Рядом располагается…

— Телефон заверещал снова, Веня взглянул на дисплей — звонила мама. Курочкин твёрдой рукой вырубил его насовсем.

— Из галереи звонницы, где когда-то Галилей проводил свои опыты с телескопом, можно любоваться прекрасным видом на лагуну и окинуть взглядом всю Венецию вплоть до самых Альп, — хорошо поставленным, лекторским голосом Нежный освещал итальянскую историю.

Веня подумал, что Нежный будет замечательным спутником, эрудированным, энциклопедичным и непьющим, о таком можно только мечтать.

Действительность, однако, превзошла все его ожидания.

Приключения с попутчиком начались ещё на Родине. Курочкин в два часа ночи загрузился в такси и отправился в Малаховку. Подъезжая к дому Нежного сделал контрольный звонок, телефон ответил нескончаемой очередью длинных гудков. Наконец, в нём послышался заспанный голос Аскольда Андреевича.

— Алло-о-оу.

— Здравствуйте, Аскольд Андреевич, через десять минут будем у вас.

— Как через десять минут? — поразился Нежный, — я ещё в душе не был и чемодан не полностью собрал.

— Вы что, только что проснулись!? — заверещал Курочкин.

— Естественно.

— Чтобы к нашему приезду ждали на улице! — Веня в сердцах нажал отбой.

Научный руководитель выкатился с крыльца лишь через двадцать минут и вместо извинений стал наезжать на авиакомпанию Вим-Авиа за её ранние рейсы.

— Я душ не успел принять, — сообщил он Вене и водителю.

— В гостинице примите, — пообещал Курочкин.

— Я принимаю душ два раза в день, — был неутешен Нежный, — я очень опрятный и чистоплотный.

— Потерпите несколько часов, — наливаясь желчью, пробормотал Веня, — нам бы на регистрацию не опоздать.

— А что!? — вскинулся Аскольд Андреевич, — мы можем не успеть!?

— Можем, — кивнул Веня, — и я даже знаю, кто в этом виноват.

— Я тоже знаю, — согласился Нежный, — авиакомпания Вим-Авиа.

— Он достал из кармана фляжку и сделал порядочный глоток. В салоне запахло коньяком и холостяцкой вольницей.

— А-а-а-а! — вместе с Аскольдом Андреевичем выдохнул водила, — на курорт едете?

— Типа того, — скривился Курочкин, чувствуя, что его поездка летит в тартарары.

— На неделю, на две? — поинтересовался таксист.

— На неделю, — пробулькал Нежный в промежутке между глотками напитка свободы, — походим с коллегой по ресторациям, тряхнём стариной.

— Завидую, — проглотил слюну водитель, — целую неделю будете гулять в окружении трёх б: баб, бухла и безработицы.

— А то, — приосанился Нежный.

— В дьюти фри Аскольд Андреевич развернул бурную деятельность и прикупил три бутылки сухого вина и два пузыря коньяка. Веня подумал, что, вырвавшись из-под опеки жены, Нежный становится опасен и непредсказуем.

— Вино-то вам зачем? В Италии хорошего вина завались, — пробурчал аспирант.

— Я люблю, чтобы у меня с собой было, — расплылся в пьяной ухмылке научный руководитель.

— Осенний Римини встретил московских гостей солнцем, ветром и безоблачным небом. Пальмы напоминали тощих, растрёпанных манекенщиц, а полупустые отели отсылали к временам старины Фицджеральда. Хмурый Веня всё время косился на пьяного научного руководителя, а тот громогласно восторгался Италией, не забывая отхлёбывать коньяка и «сухонького». Нежный не умолкал ни на секунду.

— Вениамин, скажите, пожалуйста, ну, зачем вам нужна эпоха Возрождения?

— Картины буду толкать, — буркнул Курочкин.

— То есть вы не хотите быть искусствоведом, а желаете стать торгашом.

— Естественно.

— Раньше интеллигенция была прослойкой, а теперь она превратилась в прокладку, — вздохнул Нежный.

— Профессор добил бутылку коньяка, и его бросило в саркастический пессимизм.

— Нынешние итальянцы — это навозные мухи, сидящие на торте пятнадцатого века.

— Сильно, — оценил Вениамин.

— Они же паразитируют на созданном в средние века, — разошёлся Аскольд Андреевич, — а современные итальянские извилины подобны их курчавым, набриолиненным волосам.

— Курочкин промолчал, понимая, что ситуация вышла из-под контроля. Первую ночь профессор спал на кровати в куртке наизнанку, ботинках и с фотоаппаратом на шее. Веня гулял по Римини, съездил в Парму и Анкону, а Нежный засел в номере, методично уничтожая запасы спиртного. Когда выпивка заканчивалась, он шёл в ближайший супермаркет и закупался дешёвыми пакетами вина, они стояли в номере на всех горизонтальных поверхностях, напоминая карточный Манхэттен. Время от времени Аскольд Андреевич изрекал что-нибудь в пустоту:

— Алкоголь не помогает найти ответ, он помогает забыть вопрос.

— В СССР боролись с неграмотностью, а сейчас борются с одарённостью.

— Нынешние юноши — это же андроиды. Вместо мозга у них калькулятор, а мать им заменяет материнская плата…

— Так продолжалось три дня. На четвёртый Веня не выдержал.

— Эй, опрятный и чистоплотный! — Веня толкнул своего научного руководителя в бок, — ты ботинки и куртку когда-нибудь снимешь, поросёнок!?

— Нежный в ответ что-то нечленораздельно промычал.

— Ну хоть фотоаппарат сними!

— Я глотнул воздуха свободы, — хрюкнул Нежный, — и…

— И…, — продолжил Веня, — трое суток хлещешь винище из пакетов и спишь в куртке наизнанку, не снимая ботинок и фотоаппарата.

— Но я свободный человек?

— Бэ-э-эзусловно.

— Ты думаешь, я смешон?

— Смешон и жалок. Кстати, ты не был в душе уже три дня. Туристы из нашей гостиницы рассказывают, что ты шляешься по злачным местам, пристаёшь к местным и ведёшь себя крайне агрессивно.

— У каждого своя правда, у каждого своя жизнь, — еле ворочая языком, напомнил Аскольд Андреевич, — и не тебе меня судить.

— А кому!? — вскипел Курочкин, — если бы ты один бегал по Римини в костюме Адама и вызвал на бой всю местную шпану — это твоё частное дело! Но я несу за тебя ответственность!

— А ты не неси.

— Давай сюда свой паспорт! — зарычал Веня, — и вали куда хочешь, пей с кем хочешь, дерись с кем хочешь, но помни, я тебя вызволять не буду! По рукам!?

— По ладоням.

— Курочкин съездил в Падую и Венецию, Болонью и Флоренцию. Итальянские города напоминали старых котов, уютно дремлющих на солнышке. В кафе пахло каппучино, круассанами и свежей прессой, хотелось плюнуть на всё и остаться здесь навсегда. Веню вполне устраивал сепаратный мир, но ночной портье предупредил, что если Курочкин не возьмёт шефство над «пропащим стариком», руководство гостиницы обратится в полицию. Аспирант, скрепя сердцем повёз научного руководителя в Равенну, тот хотел увидеть могилу Данте. Но до усыпальницы, как обычно, не дошло.

— О, траттория, — обрадовался Аскольд Андреевич, — я догоню.

— Ну, прямо как в фильме «Покровские ворота», — застонал Веничка.

— Что?

— Там Аркадий Велюров тормозил возле каждой забегаловки, чтобы догнаться, — пояснил Курочкин.

— А-а-а, — кивнул Аскольд Андреевич, — а знаешь ли ты, мой юный друг, от какого слова происходит «траттория»?

— Нет! — взвизгнул взвинченный Веничка.

— От слова «тратить». Вот тут я и оставлю часть денежных накоплений.

— Наверняка вам жена наказала детям и внукам что-нибудь купить, — укорил Курочкин.

— Вот именно, что наказала, — Нежный решительно двинул к траттории.

— Курочкин чертыхаясь, отправился следом. Профессор заказал графин местного вина, от еды царственно отказался. Когда графин опустел, Нежный запросил второй.

— Я пойду, — решительно вскочил Веня.

Его никто не удерживал. Курочкин побродил по Равенне, это был его любимый город, здесь так и хотелось встретить старость, не спеша тратя накопленные средства. В этих местах облака не скрывали солнце, а выгодно оттеняли, ветер не дул, а гладил, встречные же прохожие радовали глаз свежим и матовым цветом лица. Когда Веня вернулся в тратторию, Нежный спал в обнимку с третьим графином вина, а официанты ходили на цыпочках, боясь разбудить внушительного старикана. Аспирант толкнул профессора в бок, тот что-то промычал, Веничка толкнул сильнее. Мычание повторилось, в нём читалось скрытое раздражение. Профессор открыл глаза и попытался столкнуть графин на пол, Курочкин отнял у него посудину и расплатился по счёту.

— Аскольдик! — завопил истерзанный Веня, — очнись же! Мы в чужой, враждебной стране! Она только с виду такая расслабленная и приветливая! Попробуй не оплатить счёт или украсть грошовый сувенир, сразу узнаешь, почём фунт лиха! Нажирайся в своей Малаховке! Пожалуйста! Слова тебе дурного не скажу! Но мы не в Малаховке, мы в Равенне! Тебя уже ноги, забулдыгу, не держат, а ты ещё порываешься начудить!

— Нежный утвердительно кивнул головой, мол, как же это так, выпить, да не почудить. Веня в отместку залез в карман к научному руководителю, выудил сотню евро и беззастенчиво её присвоил. Как Курочкин тащил профессора из Равенны до гостиницы в Римини, чернилами описать невозможно, понадобится кровь, но стоило аспиранту отвлечься, как Нежный пропал. Ночью Веничка проснулся от ёрзания ключа по замочной скважине. Курочкин взглянул на часы, стрелки окопались на трёх часах ночи. Через пять минут битвы с замком в номер ввалился пьяный в дым Аскольд Андреевич. Под левым глазом у него зловеще отливал фингал, рубашка и брюки были залиты кровью, а правая щека покрылась сетью царапин, как будто профессора долго возили мордой по асфальту.

— Красавец, — оценил Курочкин, — этим всё и должно было закончиться.

— Я ему тоже врезал, — Нежный показал аспиранту большой палец правой руки, — будьте добры, Вениамин, посмотрите, пожалуйста, я его кажется, выбил.

— И смотреть не буду! — застонал Курочкин, — вас вздули как маменькиного сынка и, конечно, ни о каком сопротивлении не могло быть и речи!

— Не скажите. Я в него карманными часами кинулся.

— Аскольд Андреевич побродил по номеру, прикладывая носовой платок к ссадинам, и разразился прочувственной речью обличающей существующий миропорядок.

— Но ведь именно государство толкает людей к употреблению алкоголя, — глубоко копнул Нежный, — оно, по сути, виновато.

— Да уж, — согласился Веня, — весьма уместное замечание. Особо мудро выглядят такие провидческие слова, когда льются из разбитой рожи.

— Погоди, — Аскольд Андреевич присосался к винному пакету, — любое государство, если действительно хочет, может в течение месяца решить проблему алкоголизма.

— Каким образом? — зевнул Курочкин.

— Не устраивать смехотворных сухих законов и не повышать цену на алкоголь, а бросить всю пропаганду против зелёного змея. Представляешь, что будет, если пиарщики всех стран бросят свои силы на борьбу со спиртным?

— Не представляю.

— Напрасно! — глаза Нежного вспыхнули как костры гуннов вокруг осаждённого Рима, — власть имущим выгодно, чтобы его вассалы беспробудно бухали!

— А ты не пей, — возразил Веня, — воткни осиновый кол власть имущим куда надо. Я же не пью.

— Сорвёшься, — пообещал Аскольд Андреевич, — рано или поздно запьёшь. И будешь такой же пьяный, грязный и избитый обвинять человечество в своих бедах.

— Не сорвусь.

— Сорвё-ё-ё-ёшься, — каркнул Нежный, — куда ты денешься. Посмотри любой канал нашего телевидения — там бутылка мелькает каждые пять минут.

— А ты не смотри наше телевидение, — посоветовал Веня.

— А по чужому то же самое, — обличил мировую общественность Аскольд Андреевич, — мир состоит из пастухов, овчарок и баранов. Поэтому PR овчарки, науськанные пастухами, навязывают стиль поведения своим баранам. А как их зовут: Ваня, Джон, Франсуа или Паоло, без разницы.

— Ты здесь много пьяных итальянцев видел?

— Ни одного, — вздохнул Нежный, — зато немцы и англичане не хуже наших трескают.

— Курочкин демонстративно отвернулся к стене, давая понять, что разговор окончен. Но алкогольный адреналин бурлил по сосудам Нежного и требовал мишеней, жертв и разоблачений.

— Веня, вы жалкий представитель офисного планктона с его мелочностью, расчётливостью, отсутствием размаха, страстей и кругом интересов, сводящихся к покупке статусного автомобиля.

— А вы, Аскольд Андреевич, — повернулся к профессору Веня, — пример так называемой советской интеллигенции. Вы пьёте до усрачки, но считаете себя солью земли, изрекаете высокие истины, но при этом едва ворочаете языком, хотя единственное на что вы способны — это вымирать как динозавры.

— Лучше быть пьяным Коперником, чем трезвым кабатчиком, — заметил Нежный.

— Лучше быть трезвой аскаридой, чем пьяной, — не согласился Курочкин, — а мы с вами аскариды, Аскольд Андреевич, а не Коперники.

— Я не аскарида! — зашумел Нежный, — я гениальный, уникальный, замечательный…

— Алкаш, — договорил Веня.

— Вениамин, — дёрнул бровью Аскольд Андреевич, — я бы вызвал вас на интеллектуальную дуэль, но, боюсь, что вы безоружны.

— Где уж нам.

— Вот скажите, Вениамин, разве посредственный человек вроде вас может создавать такие метафоры как я?

— Какие ещё метафоры?

— Бутылка опустела и отлетела в сторону как использованная гильза. Вино неслось по жилам как разлившаяся река, неся с собой смуту, бедствия и разрушения. По-моему, недурственно.

— Опять алкоголическая тема! — окрысился Курочкин.

— И тем не менее.

— Утром Веня хотел улизнуть, но под тяжёлым взглядом портье, нацепил на профессора тёмные очки и повёз его в Сан-Марино. Ещё в автобусе Нежный скорешился с подозрительным щекастым типом, бритым почти наголо. Тот достал из сумки литр водки, и дорога для собутыльников пролетела мгновенно. Курочкин отсел от пьянчуг подальше, и весь путь матерился про себя, не слышно, но забористо. А Сан-Марино дела не было до Венечкиных страданий. Оно представляло собой государство, победившее другие страны в царя горы, а его обитатели были похожи на первоклашек, взобравшихся на липу, взирающих на остальной мир свысока и спускающихся вниз по крайней нужде — поесть манной каши и отлить. Из автобуса Нежный и Квасцов, так звали его нового другана, вывалились с песней: «Мой адрес не дом и не улица, мой адрес — Советский союз»…

— Что же мы за люди такие, россияне!? — запричитал Веня, уткнувшись носом в туман Сан-Марино, — достоинства наши перекрываются недостатками! И несть им числа, ни грехам нашим, ни добродетелям!

— Как по писанному чешет, — высморкался Квасцов, — вот что с людьми трезвость делает. С ума сойти не боишься?

— Это с вами с ума сойдёшь! — озлился Веничка, — вы, что дома не могли поквасить!? Вам для этого нужно было в Италию лететь!?

— Дома не то, — загоготал Квасцов, — дома жена, тёща, злой начальник, подполковник ГИБДД.

— А кем вы работаете, гражданин Квасцов? — поинтересовался Веничка, — если, конечно, не секрет.

— Инспектором патрульно-постовой службы.

— Кем?

— Гаишником, — пояснил Квасцов.

— Ну, я попал, — схватился за голову Курочкин, — с одной стороны недобитый искусствовед, с другой — гаишник недорезанный. Куда бедному аспиранту податься? Мне кажется, я из-за вас даже Апеннинский полуостров разлюбил.

— А мне нравится Италия, я тут всё время смеюсь, — загоготал Квасцов.

Это был их последний день в Римини. На следующее утро самолёт отволок их домой. Москва встретила наших героев холодом и дождём со снегом. Дороговизной и пробками. Инфляцией и под ковёрной борьбой на кафедре. Веня с молчаливого согласия Аскольда Андреевича поменял научного руководителя. Профессор неделю отлежал на больничном и купил себе новые карманные часы. Нежный и Курочкин после той поездки не общаются, даже не здороваются, аспирант, наученный горьким опытом, путешествует один.

Обычная история

— Дура! Тупица! Бестолочь! Куда ты смотрела!? — хозяин частного ветеринарного центра Артур Фуфлыгин уставился на Надежду Светлову, как Иван Грозный на провинившуюся ключницу.

Надежда Петровна хранила молчание, понимая, что стоит ей открыть рот, как Артурик окончательно взбесится.

— Дармоеды! Бездельники! Я из-за вас могу весь бизнес потерять!

Тут у Фуфлыгина зазвонил телефон и он выбежал из кабинета, чтобы поговорить без свидетелей. Светлова всплакнула и стала вспоминать события трёхлетней давности. Как раз в это же время, накануне Нового года, Фуфлыгин, молодой ветеринар районной поликлиники уговаривал её бросить государственную службу и организовать частный вет центр. На паях. На равных паях. Артур отчаянно жестикулировал, расписывая будущее под красное дерево, но, чувствовалось, ужасно трусил, что Надежда Петровна откажет. Фуфлыгину было двадцать два года, по отчеству его называли с большой неохотой, он только что закончил академию и опыта имел с гулькин нос. А главное, у него не было наработанной клиентуры, что для раскрутки вет центра является основным условием. Надежда Петровна была на пятнадцать лет его старше, имела солидную клиентуру и богатый жизненный опыт, как ей тогда казалось. Светлова вовсе не собиралась менять свою устоявшуюся жизнь, на не пойми что.

— Извините, коллега. У меня складывается ощущение, что частная ветеринария не приживётся в нашей стране. Люди привыкли обращаться за помощью в государственные клиники. А частная практика — красивая, но утлая ладья.

Фуфлыгин, видя, что его доводы не прокатывают, начал нервно повизгивать и покашливать. Оказывается, он уже успел залезть в долги, снять помещение и дать рекламу в газеты, так что, обратного пути у него не было. Артурчик схватил Надеждины руки своими потными ладошками и заскулил:

— Надежда Петровна, выручайте. Не хотите идти в учредители, не надо. В учредители возьмём Дэна, он готов вложить деньги в этот проект. (Разговор шёл о таком же оболтусе, Денисе Палаткине, однокашнике Артура). А после работы в клинике, вы будете принимать у нас. Разве вам помешают лишние деньги?

— Я буду принимать у вас свою клиентуру? — уточнила Светлова.

— Не только, — обнадёжил Фуфлыгин, — мы же будем давать рекламу. И сарафанное радио постепенно заработает. Вы же ничем не рискуете. Абсолютно ничем, не то, что мы с Дэном.

Надежда Петровна, наконец, дала своё согласие, и ветеринарный центр «Мир сервиса» зафункционировал. Фуфлыгин положил своим сотрудникам хороший процент и постоянно подбивал их распроститься с гос службой. Однако, Светлова и другие не торопились отказываться от государственных гарантий. Тогда Артур стал распускать слухи, что вся звериная клиентура перекочевала из клиники в его центр. Главному врачу это не понравилось, и он начал прижимать специалистов, «сидящих на двух стульях». Артур также усилил нажим, призывая всех работать только у него. Через месяц Светлова и другие сдались, забрали из поликлиники свои трудовые книжки и упали в объятия частного капитала. Естественно, главный врач верещал, что ноги их больше не будет в государственной ветеринарии. На ниве частного предпринимательства их тоже ждал сюрприз, да ещё какой. Именно тогда Надежда Петровна увидела истинное мурло капитализма. Фуфлыгин уменьшил процент ровно вдвое, мотивируя тем, что теперь у них будет стимул увеличить поток животных.

— Процент вдвое меньше, зато домашних питомцев можно будет вдвое больше принимать, — утешил Фуфлыгин, — то же на то же и выйдет.

— Вообще-то, Артур, так не делается! — возмутилась Надежда Петровна.

— Называйте меня по имени, отчеству, пожалуйста! — побагровел Фуфлыгин, — здесь вам не государственная помойка!

— Помойкой вы называете нашу поликлинику? — остолбенели все.

— Её. Не забывайте, пожалуйста, что вас оттуда выперли взашей и теперь у вас волчий билет, — позлорадствовал Артур.

Фуфлыгин на правах хозяина сразу начал разъедаться и бронзоветь, у него появился двойной подбородок и прорезался командирский голос. Он даже надумал жениться и привёл на смотрины свою девушку, её звали Бэлла. Артур звал её — мой Бельчонок. Бэлла была хрупкой особой с большими карими глазами и тоненьким голоском, временами она напоминала пугливую лань. Все обратили внимание, что на её безымянном пальце болталось серебряное кольцо, явно с чужой руки. Через месяц они поженились. Теперь каждая утренняя пятиминутка начиналась с проповеди:

— Помните, мы все одна семья, — вещал Фуфлыгин, — один за всех и все за одного. Сначала мы должны раскрутиться и вывести наш центр в ноль, ведь пока что у нас только долги. Но я верю в нас, я верю, что мы наберём обороты и победим! А пока что нам нужно подтянуть пояса и ужаться в своих аппетитах, а уж потом у каждого из нас будет столько денег, карманов не хватит, вагон понадобится и небольшая тележка. Но это потом, а сейчас мы должны собраться, окрыситься, ощетиниться, напрячь все силы… Вскоре выяснилось, что в уставные документы забыли внести паспортные данные Палаткина и «Мир сервиса» принадлежит одному Фуфлыгину. Артур возложил всю вину на нерадивых юристов, вернул товарищу пятьсот долларов, вложенных в раскрутку, и принялся всячески его выживать. Однако, Дениска оказался тот ещё фрукт.

— Вот сколько стоит мужская дружба, — посетовал Денис, — пятьсот баксов. Оставьте меня, я буду скорбеть об утраченных идеалах.

Палаткин грустил неимоверно долго. Целый час. Потом он принялся кроить, дербанить, гнать налево, работать на свой карман, принимать в одну лузу, короче, всеми способами присваивать себе выручку.

— Ноги носят, а руки кормят, — просвещал он Надежду Петровну.

— Если ты сегодня не украл, считай, тебя сегодня обокрали, — делился он мудростью с другими ветеринарами.

— Денис, нехорошо, — пыталась пристыдить его Светлова.

— Конечно, нехорошо, — соглашался Палаткин, — не видать мне райских кущ, как своих ушей. Но как так — быть у воды, да не напиться?

— Я не буду присваивать выручку, — предупредила Светлова, — и тебе не советую. Пусть Артур обошёлся с тобой некрасиво, это ещё не повод во всём ему уподобляться.

— Как же я этих нуворишей ненавижу! — заблажил Палаткин на весь этаж, — я с этим змеем десять лет за одной партой в школе сидел и пять лет в академии! И что!? А то, что теперь он юзает меня как патриций гастарбайтера! А Бэлка, с которой я же его и познакомил, на полном серьёзе рассказывает мне, что училась в Гарварде! Эту курицу выгнали из строительного техникума со второго курса за непроходимую тупость, а она мне втирает об «ихнем» дворянском происхождении и особняке на Мясницкой, якобы реквизированном Советской властью! Убил бы! Буржуины проклятые!

Денис обладал очень редким и интересным свойством, его сразу же начинали слушаться собаки и даже кошки. Палаткин этим даром беззастенчиво и вероломно пользовался в борьбе с нарождающимся капитализмом. Он втихаря натравливал собак на Артура, а потом удивлялся и разводил руками: «Откуда у них взялась такая злоба? А вы, Артур Артурович, водочки с утра не пили? А с вечера»? Фуфлыгин стал наезжать в клинику всё реже, его визиты становились всё короче. Одно время в «Мир сервиса» зачастила Бэлла, но когда бультерьер, науськанный коварным Палаткиным, понёсся на неё по коридору, оставила это гиблое дело. Фуфлыгины стали расставлять на ответственные посты своих людей, как правило, подруг и родственниц Бэллы. Тем вменялось в обязанность шпионить за работниками и доносить наверх обо всех происшествиях, настроениях и не дай Бог казнокрадстве. Увы, уже через неделю самые проверенные из девушек тырили деньги вместе с Денисом, он как никто умел поднять и направить в нужное русло народный гнев, ну и, конечно, разжечь пожар стяжательства.

— Вы хотите знать, что такое справедливость? Справедливость — это занять у своего хозяина деньги и не отдавать, — хохотал Палаткин.

Однажды зимой в «Мире сервиса» лопнули трубы, и начался форменный потоп. По кабинетам и коридорам засновали перепуганные сотрудники, судорожно спасая имущество и аппаратуру. Надежда Петровна суетилась вместе со всеми, пытаясь грудью закрыть амбразуру, зубами перекусить провода и голыми руками перекрыть трубу с кипятком. Внезапно она почувствовала, что вместе с ними нет Палаткина. Светлова, внутренне содрогаясь, ворвалась в его кабинет, её воспалённому, женскому воображению представился Дениска, сваренный в «мешочек» или уже «в крутую» плавающий в кипятке. Она толкнула дверь и застала такую картину — Денис стоял на столе в джинсах, закатанных по колено, и привязывал к люстре свои сбитые кроссовки.

— Что ты делаешь!? — ужаснулась Надежда Петровна.

— Сменную обувь спасаю, — деловито крякнул Палаткин, привязывая шнурки к проводу.

— А то, что вся клиника в воде, тебя не волнует!? — возмутилась Светлова.

— Нисколько, — хмыкнул Денис, — главное, чтобы мои кроссовки не промокли. Остальное пусть хоть медным тазом накроется.

Внезапно он взгрустнул и уныло уставился на воду, бурлящую по полу. Надежда Петровна подумала, что в нём проснулась совесть и по-матерински погладила по вихрам. Однако Дениска и не думал раскаиваться.

— Косолаплю я, — посетовал он, — обувь быстро снашиваю. Жалко.

Светлова отвесила ему подзатыльник.

А классовое неравенство продолжало нарастать. Артур ещё больше разъелся и оборзел, Бэлла тоже раскабанела и гоняла сотрудников похлеще супруга. Теперь она напоминала новогоднюю ёлку, наряженную детворой. На каждый из десяти её пальцев было нанизано по два кольца, на шее болталось колье, размерами с конский хомут, а на запястьях звенели браслеты, не поддающиеся исчислению. Фуфлыгины взялась путешествовать. Бэлла полюбила звонить из Парижа, Венеции или Барселоны своим затюканным сотрудникам, делиться впечатлениями и распекать за низкие заходы:

— Аллё. А мы с Артуром Артуровичем сидим в кабачке на «Монмарте» и «хочем пожракать» французских устриц. Говорят, что когда достаёшь их из раковины, они пищат. Какой там у нас заход?

В телефоне была слышны звуки аккордеона и галльская речь…

— Аллё. А мы с Артуром Артуровичем плывём на гондоле по каналу и «хочем профигачить» кучу денег. Какой сегодня заход?

Из трубки раздавался плеск гондольерского весла и голоса туристов…

— Аллё. А мы с Артуром Артуровичем «хочем пошариться» на корриде. Это так шика-а-а-арно. Как там у нас с заходами?

Из телефона нёсся вой быков и рёв кровожадной толпы…

После отчёта усталых работников наступала очередь Бэллы, тут она своими воплями перекрывала и быков, и толпу, и звук аккордеона, и шум авиационных двигателей, разочарованная результатами их работы:

— Что за хрень!? — визжала она, — почему так мало!? Воруете, гадины!? Вот вернёмся с Артуром Артуровичем и разгоним вас на хрен!

Через полтора года после открытия на вет центр наехали бандиты. В девять вечера Светлова как самая сознательная, осталась после смены и сортировала истории болезни хворых зверюшек, когда в дверь вломилось пятеро незваных гостей. Все как один одетые в чёрные кожаные куртки и синие треники, они не спеша, окружили Надежду Петровну. Самый короткий, но видимо, самый главный, в тёмных круглых очочках, чудовищно похожий на кота Базилио, встал напротив Светловой и процедил:

— Под кем работаешь?

— А-а-а-а, — только и смогла вымолвить испуганная вусмерть Надежда Петровна.

— Кто у тебя крыша?

— Мы первый этаж снимаем. Вопросы крыши не в нашей компетенции, — пролепетала Светлова.

— Ты что, старуха, издеваешься!? — рявкнул кот Базилио и залепил Надежде Петровне пощёчину.

Было не больно, но очень обидно. Надежда Петровна заплакала.

— Ну что, хозяйка, как будем платить? По-хорошему или по-плохому?

— Я не хозяйка, я ветеринар.

— Звони хозяевам, дура! Старая ты больно, а то бы мои бойцы с тобой покувыркались, — кот Базилио ухмыльнулся и высморкался на пол.

Светлова трясущимися руками принялась набирать домашний номер Фуфлыгиных. Кот Базилио нажал кнопку громкой связи.

— Да-а-а, — послышался вальяжный голос Артура, — что ещё там у вас стряслось, у дефективных?

— Братва наехала, — подмигнул остальным кот Базилио, — но ты не бойся, терпила, мы тебя не больно зарежем.

— Я в милицию обращусь, — мужественно просипел Артур, сразу смекнувший, в чём дело.

— Обращайся, — разрешил кот Базилио, — там тоже люди сидят. Ты видно по-человечески не понимаешь. Придётся нагнать жути. Ты что предпочитаешь, фраер: утюг или паяльник?

Фуфлыгин затравленно пукнул и дал отбой.

— В общем так, старуха, — загоготал кот Базилио, — теперь вы будете работать, а мы станем вас охранять. За соответствующую плату. Так и передай своему хозяину. Он там обделался, ложкомойник, в штаны наложил, даже отсюда запах чувствуется. Завтра в семь вечера забиваем стрелку и пусть попробует не придёт. Получит штраф за неуважение, ставки повышаются в два раза, учти. Так и передай ему, дура. Эх, жаль, что ты старуха, а то бы мы знатно с тобой позабавились.

Пятеро отморозков принялись переворачивать столы, ронять шкафы, бить мензурки и прочее стекло, а Надежда Петровна забилась в угол, рыдая и тоскливо размышляя, могло ли подобное случиться в государственной поликлинике. Она не спала всю ночь, пила валерьянку и успокаивала безработного супруга, который истерил, что в «гробу видел и Артура, и их вет центр, и вообще, эту страну». Утром позвонил Фуфлыгин, предупредил, что улетает с Белочкой в Кременчуг, к приболевшей тёще и призвал «стоять до конца, защищая наше детище». Светлова обречённо потащилась в ветеринарный центр и поведала всему коллективу о наезде, через три минуты в «Мире сервиса» не осталось никого, кроме неё и Палаткина. Денис, тот просто рухнул и стал кататься по полу и корчиться в судорогах от смеха. В перерывах между раскатами, он предлагал послать в Кременчуг пакетик леденцов и две упаковки подгузников.

— Может и вправду обратиться в милицию, — предложила Светлова.

— Давай уж сразу в ФСБ телегу накатай, — заходился на полу Дэн, — кому он нужен малый бизнес, чтобы за него заступаться.

— Что ты предлагаешь?

— Взять шампанское и торжественно отметить кончину «Мира сервиса». Первый бокал предлагаю поднять за бесстрашие моего лепшего друга, Артура Артуровича Фуфлыгина, человека редкой чести и отваги.

— Неужели ничего нельзя сделать?

— Зачем? — вытер слёзы Палаткин, — гори он, синим огнём, этот «Мир сервиса».

— Денис, сделай это ради меня, — Светлова использовала последнее средство, — куда мне прикажешь, идти устраиваться?

— Чёрт с тобой, — Палаткин поднялся с пола и почесал в затылке, — так уж и быть, спасу бесхозный «Мир сервиса», но учти, только ради тебя. Обзванивай хозяев собак бойцовских пород и ставь их перед фактом, что по Москве бродит жутко контагиозный вирус «Х Б». Если они приведут своих питомцев сегодня к семи вечера и сделают прививку, может быть, ещё успеют их спасти.

— Это что ещё за вирус «Х Б»? — оторопела Светлова.

— Хрен бандитам, — снова закатился Палаткин.

К семи вечера «Мир сервиса» представлял собой большую псарню и бойцовский клуб одновременно. Бандюки подтянулись на стрелку в четверть восьмого. Их чёрная «девятка» притормозила возле входа, и пятеро братков, разминая ноги и шеи, не спеша, завалили в здание. Палаткин дал им дойти до своего кабинета, где якобы проводились прививки, и выступил на первый план. Он не стал никого стыдить и предлагать подумать о душе, не стал молить о пощаде и взывать к остаткам совести, ничего подобного. Денис просто буркнул: «фас». И стал наблюдать последствия. Пятнадцать разъяренных псов, не обращая внимания на команды хозяев, бросились на рэкетиров. Хуже всех пришлось коту Базилио, он шёл первым, но и остальным пришлось не сладко. Если бы не Светлова, их порвали бы в клочья.

— Денис прекрати, — взмолилась она.

— Добрая ты, — с видимым сожалением поморщился Палаткин и дал команду «фу».

Больше бандиты их не беспокоили. Фуфлыгины вернулись из Кременчуга через три дня, и первое время были тише воды, ниже травы. Однако всего через месяц в воспоминаниях Артура стало проскальзывать, что именно он натравил собак на зарвавшихся рэкетиров. Через два месяца он уже спрашивал у сотрудников: «А где были вы, когда мы с Бэллой отбивали наше детище»? Через три месяца неожиданно выяснилось, что именно чета Фуфлыгиных отстояла центр, а Палаткин и Светлова отсиживались в кустах. Всё шло к тому, что пора избавляться от нежелательных свидетелей и народных героев. На следующее же утро Фуфлыгин решительно ворвался в кабинет Палаткина, не обращая внимания на приём, и затеял концерт:

— Ворюга, — Артур толкнул Дениса в грудь, — пшёл вон!

— Кого позвать? — расхохотался Денис.

— Убирайся вон!! — взвизгнул Артур.

— Смотри, не пукни, как тогда, — предупредил Палаткин, — а то уборщица недавно полы мыла.

— Ты что, убогий, не понял!? Я указываю тебе на дверь!! — озверел Фуфлыгин, — или ты не знаешь, кто я такой!? Отвечай!!!

— Я отлично знаю, кто ты такой. Как тебе ответить, Артурчик? Вежливо или честно? — захихикал Палаткин.

Артур схватил Дениса за грудки и принялся выталкивать из кабинета. Тот съездил бывшему другу под дых и отдавил ногу. Фуфлыгин попытался схватить Палаткина за горло, Дениска провёл бросок через бедро, и классовая борьба продолжалась уже на полу. Бывшие друзья, сдавленно матерясь, катались по полу, норовя, оседлать друг друга, Фуфлыгин был в два раза тяжелее Палаткина, но многовековая ярость бурлака по отношению к кулаку придавала Денису сил, так что боролись они на равных. В дверь заглядывали испуганные посетители с хворыми питомцами, одни собаки выли, другие скулили, а щенки и котята желали присоединиться к весёлой возне на полу. В общем, все ожидали, чем же закончится половая борьба с оттенком классовой ненависти.

— Прекратите сейчас же! — завизжала Бэлла, — клиенты смотрят!

Борцы с сожалением разжали объятия и разошлись по разным углам кабинета. Демарш Артура не удался, Денис, как ни в чём не бывало, продолжал ходить на работу в «Мир сервиса» и набивать свой карман, но в его голове созрел элементарный план. Он снял помещение, зарегистрировал на себя фирму «Мир животных», и начал переманивать к себе ветеринаров. Те с радостью кинулись ему на шею, одна Светлова бубнила о каких-то принципах, продолжая горбатить на Фуфлыгиных.

Но и Артур мечтал поскорее избавиться от последнего свидетеля своего позора и распекал Надежду Петровну по любому поводу. Вот и сегодня Фуфлыгин устроил ей освежающую взбучку на ровном месте. Он вернулся после телефонных переговоров и рявкнул:

— Вон отсюда! Она ещё скалится, гадина! Двурушница! Ласковая тёлочка у двух маток сосёт!? Да!? И у меня работаешь, и у Палаткина!? Да!? Тварь! Ненавижу!! Пшла вон!!!

— Я попросила бы вас, Артур Артурович, держать себя в рамках, — давясь от слёз, прошептала Надежда Петровна, — вы прекрасно знаете, что я работаю только в «Мире сервиса».

— Гадина! Змея! Пригрел тебя на груди, и вот как ты мне, тварь, отплатила!

— Я попросила бы вас обращаться ко мне на «вы», — зарыдала в голос Светлова.

— Обойдёшься!

— Тогда я уйду к Денису, — всхлипывая, предупредила Надежда Петровна.

— Скатертью дорога. Ты думаешь, мы без тебя пропадём? — окрысился Фуфлыгин, — ещё лучше работать будем.

— Я ничего о вас не думаю. Мне о вас думать-то противно, не говоря о том, чтобы говорить с вами.

— Пшла вон, предательница!

Светлова ушла работать к Палаткину в «Мир животных». Денис на правах хозяина сразу начал раздаваться вширь и звездиться. Теперь он вёл приём только в исключительных случаях и даже надумал остепениться. Его избранницу звали Ангелина, она работала воспитательницей в детском саду. Денис называл её — мой Ангелочек. Ангелина была стройной брюнеткой с глазами домашней серны. Все обратили внимание на её вытертую до дыр шубейку. Через месяц они поженились. Между тем, дела «Мира сервиса» шли всё хуже и хуже. Неожиданно оказалось, что дело не в стенах клиники, а в специалистах. Фуфлыгин долго хорохорился, но потом набрал номер Палаткина. Тот его сразу озадачил:

— Ты знаешь, Артур, в чём разница между молодостью и опытом?

— В чём? — опешил Фуфлыгин.

— В молодости мы наивно думаем, что гнобим этот мир. А потом выясняется, что мир гнобит нас.

— Это ты к чему?

— Так, чтобы разговор поддержать, — усмехнулся Палаткин.

— Ты поступаешь не по-джентльменски, — укорил Артур, — переманиваешь к себе специалистов, распускаешь порочащие меня слухи…

— Уж чья бы корова мычала, — перебил Денис.

— Я от тебя этого не ожидал, — прогундел Фуфлыгин.

— Да иди ты, — хмыкнул Палаткин, — конечно, ты не ожидал, что я окажусь ещё большей сволочью, чем ты. Ну, извини. А я никогда и не прикидывался хорошим. Капитализм, человек человеку — волк. Спецам хорошо, ноги в руки и дуй к другому берегу, а ты как хочешь, так и выживай.

— Я без них не выживу, — хлюпнул носом Фуфлыгин, — особенно без Светловой.

— Твои проблемы, — не дрогнул Палаткин.

— Что же мне делать? — проблеял Артур, — за последнюю неделю у нас не было ни одного больного. А мне послезавтра арендную плату вносить. Вы за эти три года хоть клиентуру наработали, а я занимался исключительно администрированием.

— Эксплуатацией ты занимался, змей, а не администрированием, — насупился Денис.

— У меня кончаются деньги. У Белочки депрессия и мигрень, — запричитал Фуфлыгин, — там никак с Надеждой Петровной нельзя договориться? День у тебя принимает, день у меня. А, Дэн? Я ещё два месяца протяну, а потом всё, банкрот.

— Твои проблемы, — Палаткин бросил трубку.

Через два месяца «Мир сервиса» бесславно закрылся, «Мир животных», наоборот, начал набирать обороты. Теперь каждая пятиминутка начиналась с проповеди:

— Мы одна семья, — лопотал Палаткин, — один за всех и все за одного. Да, у нас много проблем, но я верю, что мы раскрутимся и победим. Я верю в нас.

Светлова слушала и думала, что где-то она уже слышала такие прочувственные речи. Там тоже фигурировали возвышенные обороты и местоимения «мы» и «нас». Это уже потом в ход пошли местоимения «мы» и «вы».

— Сначала мы должны ужаться и подтянуть пояса. Но как только наберём обороты, тогда у каждого из нас будет столько денег, карманов не хватит, вагон понадобится и маленькая тележка.

Но в речи Дениса были и новшества, продиктованные его отношениями с чёрным налом.

— И не воровать! Все слышали! — Денис свирепо обвёл волчьим взглядом своих сотрудников, — я сам тырил, дербанил и кроил, так что все ваши уловки наперёд знаю.

Ангелина быстро набрала лишний, экономический и политический вес, приобрела три роскошных шубы и стала принимать активное участие в жизни ветеринарного центра. Она всё чаще делала замечания сотрудникам и указывала, как им лечить животных, особенно её раздражала Надежда Петровна. Хозяйка «Мира животных» обращалась к ней исключительно по фамилии:

— Светлова, называйте, пожалуйста, моего мужа по имени, отчеству, а не просто Денис. Для вас он, Денис Денисович, вот. Нужно соблюдать дистанцию. Он всё-таки не рядовой ветеринар, как вы, вот. Прикиньте, мы «закрутили» с ним в Кембридже, где он учился на хирурга, а я на «психологиню». Так-то, вот. А вы как думали?

Проклятье рода Копыловых

Каждое порядочное семейство имеет своё проклятье. У рода Габсбургов была гемофилия, у Медичи — яды, у Баскервиллей — собака, у Копыловых — портвейн. Никодим Трофимович Копылов перебрался в Москву в двадцатые годы прошлого столетия из маленькой деревеньки под Тамбовом. Тогда сельская беднота штурмовала столицу «на хапок», короче, кто смел, тот и съел. Никодим сызмальства ненужной скромностью не отличался и излишним тактом не страдал. Учитывая его крестьянское происхождение и кавалерийский напор, Советская власть выдала ему комнату в бараке в районе Сокольников и на время забыла о его существовании. Копылов горбатил на шарикоподшипниковом заводе слесарем и потихоньку обзавёлся мещанским имуществом: круглым столом, двумя табуретками, пышно-оранжевым, похожим на дамскую юбку, абажуром и, конечно, ядрёной супругой Дусей. Естественно, остро встал вопрос о расширении жил площади, тем более что его Дуняша ковыляла на сносях и скоро должна была разродиться. Копылов слесарной походкой подвалил к бригадиру и потребовал комнату «поширше» в коммунальной квартире. Тот особо не возражал, но справедливо заметил, что бесплатного жилья мало и на всех не хватает. Если Никодим упрётся рогом, и будет работать в две смены, выдавая продукцию сверх плана, то через три месяца его вопрос будет решён положительно. Копылов засучил рукава, как когда-то на родной тамбовщине, и принялся ковать собственное счастье. Когда до вожделенной даты оставалось два дня, к нему подгрёб фрезеровщик Кузьма Ванягин, предлагая дёрнуть стакан красненького за первенцев, родившихся у обоих и за предстоящее новоселье. Никодим накатил «губастого», не отходя от рабочего места, и был пойман с поличным народным патрулём. Кузьма оказался трезв, как Иуда Искариот, и заветная комната в коммуналке по праву досталась ему. Никодим же Трофимович так никогда и не оправился от апперкота, нанесённого ему судьбой и портвейном.

Народившийся Егорка с малых лет слышал печальную повесть о лопоухом отце, прошляпившем замечательную комнату из-за двухсот грамм портвейна. В устах хронически недовольной матери портвейн выглядел страшнее Змея Горыныча и коварнее Бабы Яги. Евдокия пилила супруга за тот несчастный стакан красного до самой его смерти, попрекая своей загубленной молодостью. Мать с пелёнок готовила сына к трезвой доле и предстоящим опасностям в городских джунглях, где нельзя расслабляться ни на секунду. Егор вырос убеждённым трезвенником, он выглядел подозрительным и хитрым, как воин племени сиу. Отслужив в советской армии, Егор Никодимович пошёл работать водителем в троллейбусный парк. Как и положено, женился на диспетчере Клавдии и обзавёлся сыном Юрием. Непьющий трудяга Копылов не слезал с доски почёта и одним из первых претендовал на получение квартиры в Новых Черёмушках. Когда до ключей от новой хаты оставались считанные часы, Егора вызвал к себе зам начальника автоколонны Эдуард Эдуардович Ужва, поздравил с новосельем и предложил обмыть его тридцать три квадратных метра. Копылов радостно поблагодарил, махнул стакан портвейна «Алушта» и двинул к жене Клаве на проходную. Где и был изловлен, изобличён и пожизненно вычеркнут из очереди на получение квартиры. Его кровные тридцать три квадратных метра достались племяннику Ужвы, а Клавдия тыкала супругу этим эпизодом при всяком удобном случае до гробовой доски. Что говорить, и Никодим Трофимович, и Егор Никодимович не долго прожили на этом свете, ощущение себя «дурнем и простодыркой» не способствует долголетию.

Маленький Юрик воспитывался в духе классовой ненависти по отношению к спиртным напиткам. Мама и бабушка талдычили ему с колыбели, что алкоголь до добра не доведёт, но особенно он должен опасаться рокового напитка под названием «портвейн». Часто крошечному Юрцу снились кошмары и непременными их участниками являлись коза рогатая и портвейн. Юра вырос и пошёл в живописцы, что тут скажешь, древний род Копыловых выходил на новый художественный уровень. Увы, жизнь неизвестного художника скудна и неказиста, картины у него покупают редко, а если и приобретают, никто не торопиться передать лишнего. А уж если он берёт в жёны искусствоведа Раду, то жилищный вопрос берёт бездомного творца не только за бороду, но и за горло. К счастью, старый товарищ Копылова по изостудии предложил Юрию Егоровичу преподавать в художественной академии рисунок. Если у него всё заладится, академия возьмёт на себя основную часть затрат на покупку квартиры в новостройке. Юрец с жаром взялся за незнакомое дело и достиг определённых успехов на ниве преподавания. Когда до квартиры было уже рукой подать, в Доме художника открылась выставка патриарха живописи, и Копылова пригласили туда в качестве массовки. После просмотра картин мэтра всех пригласили на фуршет. Юре сунули в руку бокал с ядовито красной жидкостью и предложили опрокинуть его за процветание живописи в России.

— А это не портвейн? — робко поинтересовался Копылов.

— Это нектар! — провозгласил художник в кудряшках, похожий на королевского пуделя, — напиток Богов!

— За живопись! — поднял бокал с портвейном Юрий Егорович, не смеющий отказать столь высокому собранию.

Больше он ничего не помнил… Рада хлопотала у плиты, готовя праздничный ужин, когда на столе зазвонил телефон. Жена схватила трубку вываленной в муке рукой.

— Алло, Юра, это ты? Тебя скоро ждать? Мне курицу в духовку ставить? — засыпала Рада мужа вопросами.

На том конце трубки повисла обессиленная тишина.

— Юра! Юра, почему ты молчишь? — забеспокоилась супруга.

— Мне плохо, — из трубки послышался хрип смертельно раненного зверя, — забери меня отсюда.

— Где ты, Юра?! — заверещала жена, — что с тобой?!!

— Мне плохо, — повторил Копылов, — меня сейчас вырвет.

Из телефона послышались вульгарные звуки, сопровождающие освобождение желудка.

— Юра, где ты?!!! — надрывалась Рада.

— Не знаю, — в перерывах между приступами рвоты поведал Юрец, страдающий чем-то вроде морской болезни.

— Что, значит, не знаешь? Ты в Доме художника?

— Наверное. Не знаю. Я в туа…

Копылов не договорил и снова принялся пугать унитаз. Звуки из сортира рисовали воображению дикую природу: рычание льва перемежалось с шумом водопада. Потом наступила тишина.

— Забери меня отсюда, — жалобно попросил Юрий Егорович.

— Откуда, отсюда? — рассердилась Рада, — зачем ты так напился, скотина?

— Не знаю, — прошептал Юра, — я хочу домой.

Копылова привёз его товарищ по изостудии и сбросил с плеча как ковёр. Ни о какой новой квартире, конечно, не могло быть и речи. Через неделю беременная Рада собралась на УЗИ.

— Пойду, схожу, — предупредила она мужа, — нужно же узнать пол будущего ребёнка.

— Я и так знаю, что будет мальчик, — пробурчал, не отрываясь от холста Копылов.

— Почему?

— Потому что проклятье рода Копыловых по женской линии не передаётся.

Рада рожала в положенный срок, роды прошли без осложнений, если не считать диалога, произошедшего после появления на свет младенца мужского пола:

— Александр Евгеньевич, вы в Бога веруете? — испуганно спросила акушерка у измотанного гинеколога.

— Не особо, а что?

— А в Дьявола?

— Тем более.

— Смотрите, на головке у младенца какие-то цифры, — испуганно перекрестилась отсталая акушерка.

— 666? Число Дьявола?

— Нет, 777.

— Ха-ха-ха, — заржал акушер-гинеколог, — три семёрки, в народе зовётся «три топорика». Видимо, малый будет специалистом по портвейну.

— Все вы по нему специалисты, — проворчала женщина, ни к месту вспомнив своего буйного суженного.

Дежурство

Случилось так, что охранник Николай Петрович Зелепукин на год завязал со спиртным. Причина епитимьи крылась в поведении самого Зелепукина — диком и невообразимом. Накидавшись водовкой до поросячьего визга, он принялся останавливать руками ленту эскалатора, ему, видите ли, не понравилось, что лента движется. Наряд милиции быстро пресёк безобразие, сопроводив Николая Петровича в «обезьянник», откуда его вызволили родные и близкие в лице тёщи, жены и дочери. Дома состоялся крупный разговор, в результате которого, было решено твёрдо и бесповоротно — он кодируется на год и больше не тревожит Московский метрополитен своим антиобщественным поведением.

Исцелённый Николай Петрович шёл на службу и мучительно размышлял, чем же он будет заниматься на дежурстве, если не бухать. Его напарником оказался Максим Новиков, парняга, с которым они изредка пересекались. Зелепукину было за пятьдесят, Максу недавно исполнилось тридцать, и Николай Петрович решил припахать молодого по полной программе, но напарник оказался сиз после недельного запоя, одутловат и нездоров.

— Петрович, а можно я поправлюсь? — вместо приветствия, жалобно проблеял Максимка.

Зелепукина это, честно говоря, подкупило. «Молоток, Максимка, мог бы и втихую похмелиться», — подумал Николай Петрович, — «а он, нет, культурно попросил, по-людски».

— О чём речь, конечно, поправься, — щедро разрешил Зелепукин.

Новиков достал из рюкзака бутылку водки и дрожащими руками отвинтил пробку. Воздух заполнил дух спиртных паров, отчаянных подвигов и последующих за ними неприятностей, но у Зелепукина был заложен нос, и он не уловил тревожных предзнаменований. Макс сграбастал стопарь и, судорожно дрыгая кадыком, опростал. На его порозовевших губах заиграла лёгкая улыбка, казалось, он одним глотком разгадал все тайны мира. Придя в гармонию со всей Вселенной, и наливая вторую стопку, Новиков поинтересовался:

— Ну, Петрович, как у тебя обстоят дела?

— Как у дряхлого танка: дуло ещё торчит, а воевать уже не с кем, — отшутился Зелепукин.

— Петрович, а можно я в туалете покурю? — спросил восставший из пепла Новиков.

— Кури, — Зелепукина вновь тронула тактичность Максима.

Новиков подымил в сортире, присел к столу и пропустил третью стопочку.

— Я слышал, ты в завязке. Начудил что ли?

— Да так, — замялся Зелепукин, — старый стал. Пора уже об оставшемся здоровье позаботиться.

— Пьёшь — помрёшь, не пьёшь — помрёшь, в гроб бабло не заберёшь, — философски заметил Максимка, накатывая себе очередную порцию огненной воды.

Зелепукин взглянул на стол, бутылка была уже наполовину пуста. Макс вальяжно развалился на стуле и достал новую сигаретину.

— На вахте курить запрещено, — одёрнул его Зелепукин.

— Петрович, не обижай курящих людей, — хохотнул Новиков, щёлкая зажигалкой, — нам и так жить меньше.

Макс покурил за столом, потом положил голову на руки и задремал. Чудес на свете не бывает, если один принимает на грудь, другой горбатит за двоих. «Да чёрт с ним, пусть ничего не делает», — подумал Зелепукин, — «лишь бы не чудил». Следующие два часа Николай Петрович регулировал людское месиво, бурлящее, клокочущее и текущее по направлению к своим стойлам. Когда он возвратился, Новиков, по-прежнему, кемарил за столом, а из пепельницы росло целых пять окурков. Зелепукин от такой наглости аж поперхнулся.

— Кашляешь? — продрал глаза Максимка.

— Кашляю. На прошлом дежурстве простыл, надо бы молока с мёдом попить.

— Говорят, что при простуде надо пить не молоко с мёдом, а коньяк с медсестрой, — сострил распоясавшийся Макс.

Взгляд Зелепукина случайно упал на стол — водка в бутылке плескалась уже на самом донышке.

— Я тебе сказал — остаканься, а не ографинься, — выговорил коллеге возмущённый Николай Петрович.

Он понял, что ситуация окончательно вышла из-под контроля, и все его причитания потонут в пучине залитых глаз Макса, как шлюпки в Тихом океане.

— Ну, что такое пол литра для молодого, растущего организма? — подмигнул Новиков, — так, на один зуб.

— Ну, ну, — не поверил Зелепукин, — много я вас, ухарей видел. Хлещет такой носорог и хлещет, кажется, может Лимпопо выдуть, а потом один глоток — и в хлам.

— Я штурвал крепко держу, — пообещал Максимка, добивая водку из горла.

— Дай-то Бог.

— Не сумлевайтесь, ваше благородие, — Макс достал из рюкзака вторую бутылку водки, — ты же видишь — я бык широкий.

— Ты бы хоть закусил! — взмолился Зелепукин, — тебя сейчас дугой накроет, бык широкий!

— Не бзди, Петрович, не накроет.

Ситуация осложнялась тем, что Петрович сам привык играть роль пьяного баламута, бузотёра и горлопана. А тут он выступал в непривычных для себя качествах — являлся трезвым моралистом проповедником и наставником. В данный момент он представал един в трёх лицах, то есть, был тёщей, женой и дочерью, и это здорово напрягало. Новикова пробило на разговоры, он принялся описывать в красках свои многочисленные любовные победы. Зелепукин только кивал, прикидывая в уме, сможет ли Макс работать вечером.

— … Она, короче, в любви мне призналась.

— А ты?

— А я мёртвым прикинулся, — заржал Новиков, стряхивая пепел в чай Николай Петровича.

— Ты что, нарочно, что ли?! — взбеленился Зелепукин.

Максимка швырнул бычок в зелепукинскую чашку и выскочил на шум, раздавшийся с проходной. Там утёсами возвышались два рослых инкассатора и требовали, открыть турникет.

— Ну-ка, быстро урулили отсюда! — завопил взъерошенный Максимка.

— Это ещё что за демон? — оторопели инкассаторы.

— Я что, непонятно объясняю?! — повысил голос Новиков.

— Открывай, давай, — один из крепышей сплюнул на пол.

Максим перегнулся через барьер и съездил первому инкассатору по уху.

— Замочу гада! — взревел здоровяк и двинулся на Новикова.

Второй инкассатор повис у первого плечах, спасая Макса от неминуемых увечий. Пользуясь моментом, Максим засветил первому богатырю кулаком в нос, у того, как из двух кранов, хлынула кровища.

— Прибью, паскудина! — заблажил бронированный крепыш.

— Давай, один на один! — раздухарился Новиков, — гладиаторский бой! Только ты и я! Один на один!

Макс был долговязым и худющим дистрофаном, носил почётную кличку «человек-глист», так что исход гладиаторского боя был предрешён.

— Не трогайте его! Это наш п-поломойка, он п-придурошный и п-припадошный! — запинаясь, заверещал Зелепукин, — он из п-психушек месяцами не вылазит! Видать, опять обострение п-пошло!

Николай Петрович сделал Максиму захват за шею, заволок в каптёрку и запер дверь снаружи.

— Его счастье, что убогий! — прорычал инкассатор, размазывая кровь по бронежилету, — а не то бы я его по грудь в землю вколотил!

— Иди сюда, окорочок! — заголосил из каптёрки Новиков, — я из тебя фарш сделаю!

Инкассаторы, матерясь, покинули помещение, а Зелепукин, выждав четверть часа, заглянул в каптёрку. Максим, распластавшись на полу, храпел, как половозрелый бульдог. Николай Петрович пнул его ногой, Макс не отреагировал, Зелепукин пнул сильнее — та же реакция. Взбешённый охранник, маясь бездельем и негодуя на сподвижника, решил заняться стихосложением. Зелепукин был настолько зол, что рифмы выскакивали из него, как шарики из игрушечного пулемёта. Стихотворение срослось за какие-то полчаса, и Николай Петрович назидательно зачитал его вслух, обращаясь к турникету и конторке с ключами:

Наказ бывалого охранника

Мир стоит на понятиях,

А не дохлых китах —

Водка душит в объятиях,

Исчезая в устах.

Она жмётся и ластится,

Но, в итоге, не даст.

Лишь глазёнки замаслятся,

Оберёт и продаст.

Распрощаешься с дружбою,

Разведёшься с женой,

Распростишься со службою,

Сходишь в суд окружной.

Одичаешь, обносишься,

Провоняешь козлом,

Наблюёшь, пропоносишься

И опухнешь грызлом.

Подерёшься, полаешься,

Дашь начальству дрозда,

Попадёшься, сломаешься

Или съедешь с глузда.

А на всех предприятиях,

Всех складах и цехах

Водка душит в объятиях,

Пропадая в губах.

И пусть будет паршиво вам,

Я замечу одно —

Дело тащит за шиворот,

Зелье тянет на дно.

Ты в дрова не складируйся,

Не чуди, не бузи,

А пойди, закодируйся —

Новый файл загрузи.

Будет жизнь не отважная,

Но зато без венков.

Это — самое важное!

Это — без дураков!

Николай Петрович вспомнил своего дедушку, который любил говаривать, разговевшись стаканом самогонки: «Запомни, Колька, пьянка — дело хорошее, пока она не регулярна. Хочешь покоптить подольше — не пей два дня подряд и не живи с двумя бабами одновременно». Дед протянул девяносто пять лет, документально, долголетием, зафиксировав свои премудрые тезисы. И Зелепукин разразился новым стихотворением, чтобы окончательно наставить подрастающее поколение на путь истинный.

Советы бывалого охранника

Пьянка ловит на живца

Нашу молодёжь.

С бодуна не пей пивца —

В штопор упадёшь.

Если давечь намешал —

Жди с утра угар.

И запомни — анаша

Множит перегар.

Самого себя ругай,

Что мордень в крови.

Унитаз свой попугай,

Карму обнови.

Припади на плитку лбом.

Да подумай, пёс!

Разве тут торчал столбом,

Кабы был тверёз?!

Предки мудро говорят:

Старшим не груби,

Не бухай два дня подряд,

Баб двух не е-и.

Не части, переборща,

Не круши вещей,

Съешь тарелочку борща

Или кислых щей.

Выпей квас или рассол,

Редькою зажуй,

А припрёт — глодай мосол,

Ты же не буржуй.

Стрескай лук или чеснок,

Кофе разгрызи.

Даже если валит с ног,

Ближних не грузи.

С похмела не тронь турник,

Штангу не тягай.

Коли спирт в мочу проник,

Снова порыгай.

С похмелюги не кури —

Сердце береги.

Не быкуй и не дури,

Не мети пурги.

Приложи на темя лёд,

Брызни от души.

Да, смотри, не лезь вперёд,

В сторону дыши.

Капни в глазы «нафтизин» —

Краснота сойдёт.

Ну, а если ты грузин,

То и так сойдёт.

Нацепи на нос очки,

Галстук повяжи,

Прилижи волос пучки,

Чубчик уложи.

Что творил, не вспоминай —

Ран не береди.

Лист капустный уминай,

Морсу наведи.

Да поменьше восклицай,

Что ты с бодуна!

Слопай «антиполицай»,

Как и вся страна!

Николай Петрович ещё долго бы перечислял способы борьбы с похмельем, но через проходную повалил народ с вечерней смены. Через два часа Зелепукин опять заглянул в каптёрку, Макс храпел так, что уши закладывало. Николай Петрович потрепал Новикова за плечо, тот открыл глаза, но взгляд его был таким остекленевшим и неодушевлённым, что Зелепукин сообразил — дорабатывать смену ему предстоит в одинаре. «Ну, Макс, ну, погоди», — мстительно подумал Зелепукин, — «я тебе устрою вечер воспоминаний». Он решил прибегнуть к излюбленному приёму своей жены, возведя подвиги Новикова в геометрическую прогрессию. В шесть утра Николай Петрович проснулся от барабанного стука в дверь, это очнувшийся острожник ломился на волю.

— Ты помнишь, пьяная скотина, как вчера в ведро для мусора отлил? — начал допрос хмурый Зелепукин.

— Я?! — Максимка побледнел.

— Ты.

— Не может быть!

— А как инкассатору по уху съездил и нос ему расквасил?

— Я?!! — Максимка позеленел.

— Ты.

— Петрович, ты гонишь!!!

— А как достал свой писюн и при всех стал измерять рулеткой?

— Я?!!! — зашёлся в истерике Новиков.

— Ну, не я же.

В помещении повисла надгробная пауза.

— Трындишь ты всё, Петрович, шутки шутишь, — облегчённо рассмеялся Новиков, — пробивоны мне устраиваешь.

— В натуре, так оно всё и было.

— Не помню, значит, не было, — Макс оглушающе икнул и нацедил себе стопку водки.

— Видишь ли, Максимка, пьяный охранник — то же самое, что священник педофил, вещи несовместные.

— Кто бы говорил.

— Посмотри на меня, — приосанился Николай Петрович, — я уже неделю в глухой завязке. Хочешь телефон нарколога тебе дам? Закодируешься, человеком станешь.

— Пошёл ты! — окрысился Новиков, — ещё недавно сам зажигал, а теперь, видишь ли, проповедником заделался.

Зелепукин махнул на соратника рукой и принялся, готовить завтрак.

Давай, полопаем, у тебя же вчера за весь день крошки во рту не было. Ну, что, тебе, Максимка, чаю, кофе?

— А у меня с собой бы-ы-ыло, — дурашливо хихикнул Новиков, доставая из рюкзака третью бутылку водки.

Зелепукин выругался и поплёлся, смотреть график — с кем он дежурит следующие сутки. В соответствующей графе значилась фамилия Новиков.

Нежданная слава

Жизнь — это неудержимое скатывание вниз по ледяной горке. И чем больше вам лет, тем стремительнее скольжение. Существует единственный способ притормозить время. «Какой же»? — спросите вы. Путешествия, путешествия и ещё раз путешествия. В них время замирает и буксует, удлиняется и растягивается, вмещая в один час приключений больше, чем за год жизни дома. А какие остаются впечатления — у-у-ух, уму непостижимо.

Вы идёте себе по Мадриду, а солнце катится по черепичным крышам, как Колобок по пригоркам, на мостовых спят бродяги, а цвет лица у них лучше, чем у московских артистов. И даже птицы щебечут беззаботнее, и даже продавцы магазинов, где вы ничего не купили, не шипят вам вслед, проклиная вас и всю вашу родню до седьмого колена, а нежно и томительно мурлычут: «Adios».

Или вы гуляете по Равенне и отчётливо понимаете, что это единственный город на земле, где вы хотели бы встретить старость.

Или вы бредёте по Вене, а потом заходите в старинное кафе, заказываете себе штрудель, кофе и, остаётесь в нём на целый день. Действительно, зачем вам гулять по городу, пусть лучше город гуляет вокруг вас.

Я вот что подумал — если в человеческой жизни и есть смысл, то он, прежде всего, в путешествиях. Я не нашёл его ни в карьере, ни в богатстве, ни в творчестве, ни в патриотизме, ни в горе, ни в радости; только в перемене мест.

О чём это я? Извините, заболтался. Хотел рассказать о превратностях славы, а получилось чёрти что. Когда ты колесишь по белому свету, у тебя скапливается так много впечатлений, что их необходимо куда-то складировать и скирдовать. Можно писать рассказы, можно фотографировать, Лёня же заделался живописцем. Сначала у него получалось так себе, но Куприянов был талантлив во всём, за что брался, и его мастерство росло, как на дрожжах. Увы, Россия не лучшее место для пейзажей, у нас слишком мало света, и картины получаются излишне тёмными и депрессивными. Смотришь, допустим, на картину «Осенний лес» и думаешь — а вон, та берёза, на которой художник, непременно, повесится, когда исполнит последний мазок. Потом выясняется, что живописец, на самом деле, отпетый весельчак и гуляка, но с климатом ему явно не подфартило. И картины его не берут, ну, не берут, хоть тресни. И правильно делают — нам чужой тоски не надо, нам своей девать некуда. А с лёниных картин на зрителя стекало столько солнечного света, что в нём можно было захлебнуться. Люди смотрели на его живопись и переносились в те места, где правила бал светотень, но тени было мало, зато света, хоть отбавляй. С куприяновских картин в глаза било южное солнце, дул морской бриз и слышался плеск волн. «Да с твоими картинами никакого курорта не надо», — шутили друганы, — «смотришь на них, и как будто на пляже загораешь».

И всё бы хорошо, но не было у Лёни славы, а художник без славы, что расстегай без начинки — всего лишь тесто, безвкусное и пресное. А как Куприянову хотелось погреться в нежных лучах славы, как хотелось, да, видать, не судьба. От этих грустных мыслей и решил Лёня сгонять, проветриться в Париж — столицу художников и влюблённых.

Гостиница, где он остановился, была не просто бедной, она кичилась своей нищетой. Унитаз, не привинченный к полу, шатался при малейшем прикосновении, душевая кабинка, лишённая стенки, напоминала Одноглазого Джо, а винтовая лестница была настолько древней и затёртой, что наверняка помнила казаков во времена их джигитовки по бульварам. Возле входа в гостиницу отирались высоченные негры, все они были гладкие и ухоженные, прямо лоснились на солнце. Чувствовалось, что они не работали ни дня в своей жизни, и единственное их занятие — слоняться по улицам без дела, без конца здоровкаться с себе подобными и хаять белых буржуёв, погрязших в расизме и ксенофобии. Завтраки в гостинице были чисто символические, зато Лёня лишний раз мог убедиться, как легко наши соотечественники переходят от светской беседы к последней степени остервенения и обратно. Сидят себе две тётки, завтракают и делятся впечатлениями. Всё тихо, чинно, пристойно, чашечки постукивают о блюдечки, бриоши восхитительны, под потолком реют ангелы. Разговор заходит о ценах на туры.

— А сколько у вас стоила путёвка?

— Тридцать тысяч за неделю.

— Мно-о-ого. У меня двадцать три тысячи за две недели.

— Сколько?!

— Двадцать три тысячи рублей.

— За две недели?!

— Угу.

— Не может такого быть!

— Я вам говорю.

— Женщина, всё вы врёте! Не может двухнедельный тур стоить меньше, чем недельный!

— Что, значит, не может! Просто вас тур агентство надуло! И поделом вам, нужно самой Интернет шерстить!

— У меня в тур агентстве свояк работает, он на мне рук греть не будет! Не может двухнедельная путёвка в Париж стоить двадцать три тысячи! Сидит и врёт прямо в глаза, стерва!

— Хабалка!

— Суматовка!

— На себя посмотри, чувырла!

— И как тебя, такую только в Париж пустили!

— Тебя не спросили!

— Ах, ты … с ушами!

— Дристать тебе, не перестать, грымза!

— Чтоб у тебя язык отсох! Чтоб у тебя внуки на Шрека были похожи! Чтоб у тебя…

Ну, и так далее. «Мне поездка, вообще, в семнадцать тысяч обошлась», — подумал про себя Лёня, но благоразумно промолчал, ему не улыбалось выслушивать оскорбления в свой адрес. Склока так же быстро гаснет, и под потолком вновь реют ангелы.

— А вы обратили внимание, на улицах совершенно нет собачьего дерьма! Раньше шагу нельзя было ступить, чтобы не вляпаться!

— Кризис, хоть что-то в нём есть хорошего.

— А мы не могли с вами в московском кафе встречаться?

— Нет уж, увольте. За границей, когда ты заходишь в кафе, словно попадаешь в гости, к своим, где тебя ждут и где тебе рады. А у нас чувствуешь себя, как диверсант в тылу врага. Так и ждёшь, что тебя облают, плюнут в кофе или, в лучшем случае, обдерут, как липку.

— А вы не были в Турции?

В воздухе вновь слышится запах озона.

— В Турляндию не поеду ни за что! Там туристы только и делают, что жрут! Жрут и жрут! Хавают и мечут! Лопают и хомячат! Как с голодного края! Париж — другое дело, кругом культура.

— Знамо дело.

Лёня пил Париж, пил как выдержанное вино, мелкими глотками, медленно и самозабвенно. Пил его под ярким солнцем и под моросящим дождём, под звон колоколов и шелест Сены, под запахи кофе и круасанов. Перед отъездом, Куприянова занесло в неблагополучный район, он хоть и находился под впечатлением от столицы Франции, обратил внимание, что дома становятся всё безобразнее, а негры всё выше. Вдруг из-за спины возник смуглый парень в футболке бразильской сборной. Он гостеприимно наступил Лёне на ногу и закричал:

— Footbol! Brasilia! Champion!

— Лёня остановился, не понимая, чего от него хотят. Латинос продолжал наседать:

— Amigo! Frend! Are you from?

— Раша, — выдавил из себя Куприянов, — СССР, Бразилия — дружба навек.

Парень начал приплясывать вокруг Лёни и показывать, наступи, дескать, и ты мне на ногу. «Надо же, совсем, как у нас», — ещё подумал Куприянов и отдавил бразильцу, или кто он там, пыльную лапищу. Парняга напоследок обскакал вокруг Лёни и скрылся в толпе. «Сколько же в мире сумасшедших, — ещё подумал про себя Куприянов, но игла сомнения уже кольнула его в сердце — на психа чувачок похож не был, в его нанайских плясках угадывался неведомый доколе смысл. Лёня ощупал нагрудные карманы — лопатника не было. Сердце тут же покатилось вниз и застряло в области подошв. Колени Куприянова подогнулись, во рту стало сухо и тревожно, в затылок ударил залп адреналина, так что окружающие дома и деревья утратили чёткость и побагровели.

— Ворюга! — завопил Лёня и обомлел.

До него внезапно дошло, что в кошельке были все его деньги, а, главное, загранпаспорт сроком на десять лет и шенгеном на год. Потеря такого документа была сравнима с утратой среднего пальца правой руки. То есть, в ближайшие месяцы можно смело забыть о путешествиях, а палец, вместо того, чтобы показывать оставшимся домоседам придётся использовать в иных, сугубо мирных целях. Хорошо, что неведомые доброхоты указали Лёне кафе, куда скрылся воришка. Куприянов ворвался в кафе, как Свирепый Гарри в любимый салун, глаза его горели праведным огнём, из ноздрей валил дым. Ворюга задёргался, замельтешил, пытаясь уйти от возмездия, но Лёня настиг его и схватил за плечи. А дальше получилось уже автоматически: Куприянов потянул на себя плечи противника и резко двинул коленом. Удар пришёлся нечистому на руку прямо в солнечное сплетение, тот стал хватать воздух ртом и пучить глаза, как будто Лёня наградил его базедовой болезнью. Парижане и гости столицы дружно зааплодировали, чувствовалось, что они тоже не против съездить карманнику по ушам, но пресловутая толерантность одержала вверх, и суд Линча не состоялся. Воришка протянул Лёне бумажник, Куприянов испытал непреодолимое желание повторить «солнечную процедуру», но тоже сдержался. Он не хотел, чтобы россиян упрекали в излишней жестокости.

Хоть Лёня никому и не рассказывал про своё приключение, все русские постояльцы гостиницы были уже в курсе. Мужчины жали ему руку и предлагали выпить на брудершафт, женщины поощрительно щурились, и даже дети показывали на него пальцем. Неведомым образом слухи о парижском инциденте доползли и до родного города, так Лёня стал местной знаменитостью. Теперь его выставки сопровождали наплыв посетителей и шумиха.

— Чья это выставка?

— Как чья?! Самого Куприянова!

— Какого Куприянова?

— Как, какого?! Того самого, который карманника в Париже отоварил!

— Банду карманников, — поправлял «свидетель расправы», — он там пятерых на локоть намотал.

— Да, — подтверждал ещё один «очевидец», — три челюсти им сломал и десять рёбер. А одному, вообще, башку проломил.

— По виду, вроде, не скажешь.

— Он в ВДВ служил.

— А-а-а.

— Ну и как, уходят у него работы?

— Улета-а-ают.

— Свезло Лёне, — завистливо вздыхали живописцы, ища глазами, кому бы тоже начистить рыло, — на ровном месте свезло. Такую славу за деньги не купишь, нужен скандал, а ещё лучше мордобой. Можно и в Москве, но лучше в Париже.

Утренняя дрожь

Вы знаете, что такое утреннее дребезжание? Нет, вы не знаете, что такое настоящие дрожь и дребезжание. А это состояние организма, словно вас загрузили в барабан стиральной машины, но вместо порошка засыпали туда гвоздей и канцелярских кнопок, потом покрутили, как на центрифуге, потрясли, будто в шейкере и, наконец, выполоскали и высушили.

Вот Анатолий Анатольевич Кондаков, старший менеджер «Мураторга» сорока двух лет от роду, прекрасно знал, что такое утреннее похмелье и каким дребезжанием оно сопровождается. Толик Кондаков с рождения демонстрировал всем свою активную жизненную позицию. В три года он уже верховодил в песочнице, у него была самая яркая, пластмассовая машинка и самый большой совок. В пять лет, когда родители отказались купить ему набор оловянных солдатиков, Толян твёрдо решил стать богатеем и от этого намерения никогда не отказывался. Он хорошо учился в школе, неплохо в институте и, не страдая юношеской ерундистикой, сразу рванул в менеджеры продуктовой компании. Кондаков быстро вскарабкался до должности старшего менеджера и принялся скирдовать денежные знаки. Будем объективны: работа в компании была невыносимой и опустошающей, и за десять тысяч евро в месяц Толику приходилось несладко. Стресс он, как водится, снимал с помощью литра виски и тарелки квашеной капусты. К сорока годам организм Кондакова после подобной «ковбойской» диеты начал барахлить и пробуксовывать. Анатолий Анатольевич просыпался в четыре утра от ужаса, что к восьми не успеет протрезветь.

— Какой дурак додумался устраивать генеральное совещание по понедельникам в восемь утра?! — бушевал Кондаков, лупцуя подушку кулаками.

— Ты же и додумался, — укорял его внутренний голос, — чтобы всех пьянчуг в «Мураторге» выявить.

— Я-я-я?!

— Ты-ы-ы. Мазохист чёртов. Ты представляешь, как тебя будет плющить и колбасить до обеда?

— Представляю, — сникал Толян, — может, душ принять?

— В четыре утра? — фыркал внутренний голос, — спи, давай. Может, за пару часов отойдёшь.

Толик погружался в утренние кошмары: «То он летал голым по офису и грозился превратить подчинённых в писсуары, то босс ставил его к стенке, наводил револьвер и целил в лоб. Кондаков слёзно умолял:

— Андрей Юрьевич, не надо! Оставшимся здоровьем клянусь, я подниму в этом месяце процент продаж!

Но раздражённый хозяин не верил, ворча:

— Мудрила грешная, ты даже сельмаг не потянешь. Не дёргайся, хотя бы умри достойно.

И лупил, лупил, лупил в него из револьвера.

— Не на-а-адо! — выл Кондаков, уворачиваясь от града пуль».

— Ты что, сдурел? — толкала его в бок сонная супруга, — что ты крутишься, как глиста на сковородке?

Кондаков искренне завидовал безработным, которые неспешно поправлялись на скамейках утренним пивом и собирались после опохмелки завалиться спать. Если бы у Анатолия Анатольевича спросили, что такое счастье, он несомненно бы ответил: «Счастье — это похмелиться утром ледяным пивом, включить телевизор и никуда не колесить». Последняя неделя в холдинге напоминала ад на выезде, и в week-end старший менеджер выполнил двойную норму по виски и капусте. В понедельник он вышел к машине хворым и измочаленным. Во дворе сидели его бывшие дворовые друганы и пили «Арбатское». Увидев Толика, Арсений, соратник по детскому саду, привстал, дурашливо поклонился Кондакову и выдал:

— Олигархический тост. Я знаю, его и в Куршевеле, и в Ницце цитируют: «Ну, как говорится, чтоб баррель рос и баржи плыли. За нас, за олигархов».

Троица дерябнула из пластиковых стаканчиков сухонького и стала закусывать плавленным сырком «Дружба». Если бы не полный двор «лексусов» и «мерседесов», можно было подумать, что время повернуло вспять. Арсений вновь разлил бормотуху по стаканам, и слово взял Роберт, одноклассник Кондакова.

— Философский тост: До сорока грустить было некогда, а сейчас незачем. Ну, за нас, за пенсионеров-философов.

Три «пенсионера-философа» тяпнули «Арбатского» и вкусно закурили. Анатолий Анатольевич с ненавистью взглянул на этих тунеядцев и проглотил слюну. Он дорого бы дал, чтобы оказаться сейчас на их месте. Арсений, Роберт и Гога уже давно нигде не работали, перебиваясь случайными заработками, с жёнами они развелись, а детям помогали лишь советами, да пожеланиями. Очередь говорить тост дошла до Гоги, он откашлялся и отчебучил:

— Ещё один философский тост: Сидят три мужика, выпивают. Вдруг мимо идёт похоронная процессия. Один из мужиков комментирует: «Это Иванов. Всю жизнь пил, курил, по бабам бегал». Два мужика отодвигают рюмки: «Не будем пить». Через двадцать минут идёт вторая похоронная процессия. Первый мужик опять просвещает: «Это Петров. Не пил, не курил, только с женой». Мужики зачесали репы: «Слушай, а всего-то двадцать минут разницы. Наливай». Ну, опять за нас, за пенсионеров-философов.

Три ленивца смаковали сушняк, курили, наслаждаясь жизнью, и с превосходством поглядывали на похмельного Толика. А Кондакову было даже страшно представить, что случится с ним, если он закурит. Из подъезда вышла девушка. Гога тут же осчастливил всех новым тостом:

— Холостяцкий тост: Женщины, они как слоны: наблюдать приятно, а своих заводить не хочется. За то, чтобы наша семейная жизнь не превращалась в зоопарк. Ну, за нас, за холостяков.

Трое бездельников шарахнули и за холостяцкую вольницу. Гога вытряхнул последние капли в стаканчики, напоследок выдав программный тост:

— Выпьем за то, чтобы всё нам было параллельно и только земля — перпендикулярно. Ну, за нас, за пофигистов.

— Лодыри, — буркнул Кондаков, подходя к своей машине, — ханыги. Вы когда, пропитушки, на работу устроитесь?

— Ты, Толян, свечку с двух концов жжёшь, а мы только с одного, — усмехнулся Арсений, — у нас с деньгами туго, мы и клюкаем по чутку, да ещё и сухоньким с утра поправляемся. У нас всё по науке. А ты, небось, вчера литруху в одну лузу съел?

— Две, — простонал Кондаков, — два литра вискаря вчера уговорил.

— Ну, ты боец, — оценил Арсений, — нам уже не по тридцать лет, такие рекорды ставить.

— И не говори.

— Ты, Толян, выбирай уж что-нибудь одно: или пить, или работать. А если будешь совмещать — крякнешь, как пить дать.

— Давай, Арсюш, нахлобучь его, — стали подзадоривать приятеля собутыльники.

— И нахлобучу, — оживился Арсений, — тоже мне буржуин нашёлся, в одинаре квасить. Ты чего от народа нос воротишь?

— Да какой вы народ?! — вскипел Анатолий Анатольевич, — люмпены поганые!

— Кто? — не понял Гога.

Он единственный в компании был без верхнего образования.

— Маргиналы, — пояснил Роберт, — а ты, Толян, оппортунист и конформист. Продал идеалы юности за новый «BMW».

— Лузеры! — взвыл Кондаков, — вот страна родная, никакого тебе разделения по округам и кастам! В Нью-Йорке есть богатые районы, и есть бедные, в Париже есть дорогие округа и заселённые голозадыми эмигрантами, а Москве все кучкуются вперемежку. Элитное жильё стоит рядом с хрущобами и банкиры вынуждены нюхать потяру водителей грузовиков.

— Да какой ты банкир, — расхохотался Арсений, — так, старший приказчик.

Роберт и Гога покатились со смеху.

— Завидуете вы мне, вот что я вам скажу, — прищурился Кондаков, — я состоялся как личность и как руководитель, я уже набомбил больше ляма баксов, а вы так и остались голодранцами и неудачниками.

— Ты не руководитель, ты — руководятел, — заржал Гога.

— А ведь ты, Толюн, когда-то Германа Гессе читал, — укорил Роберт, — Жан-Поль Сартра в кармане лелеял. А теперь в кого превратился?

— Лёшка-то Епишкин уже отдуплился, — напомнил Арсений, — а тоже всё пальцы гнул: «я men крутой, я круче всех». А мотор взял и заглох, несмотря на его три коттеджа и два «бентли». Сердцу, ему всё равно, сколько ты наворовал. Почему в нашей стране нувориши нажираются виски? Уму непостижимо. В нём самое большое количество сивушных масел, именно из-за них у виски такой насыщенный цвет и запах. Во всем мире виски пьют для понтов: наливают на два пальца, разбавляют содовой и цедят три часа. А если хотят нажраться, то сандалят русскую водку. Она — самый очищенный продукт из всех возможных.

— Ну, только не та водка, которая у нас в палатках продаётся, — подал голос Гога.

— Само собой, — усмехнулся Роберт.

— Хотите, стихи почитаю, — предложил рассолодевший Арсений, — я тут от безделья стихосложением занялся.

— Дава-а-ай.

Белочка

Геннадий Юрьич Котешков

Родился в городе Калуге,

Был славным малым для дружков,

И наказаньем для супруги.

Он был не лётчик, не артист,

Ходил не в смокинге, а в робе.

Простой мужик, бульдозерист.

Но у него имелось хобби.

Мужик без хобби — шантропа,

Кулёма, мякиш, дурачина,

Ханурик, манная крупа,

А не ухватистый мужчина.

Кто ловит рыбку подо льдом,

Кто на охоте лубенеет,

Кто штангу жмакает с трудом,

Кто перед юбкой столбенеет.

Кто пилит лобзиком дрова,

Кто запускает в небо змеев,

Кто с тёщей бьётся за права,

На грудь, знак Бэтмена наклеив.

Вот и Геннадий был таков.

Назло бунтующей утробе,

Он из супружеских оков,

Бежал к друзьям навстречу хобби.

Напрасно Зиночка, жена

Взывала к голосу рассудка.

Порой весьма поражена,

Его отсутствием на сутки.

А он, отринув суетное,

Еду не ставил, ни во что

И не закусывал спиртное

Нигде, ничем и ни за что!

Гордился Гешей весь подъезд.

Аж целый литр, приняв на рыло,

Он даже коркой не заест,

Не то, что менеджер Кирилла.

Кирилла плавленый сырок

Спешил, ущучить втихомолку.

Вот чмо. Закусывать — порок.

За это пальцы в кофемолку.

И колбасу, и буженину

Гендос с ухмылкой отвергал.

Пусть заедают буржуины.

Кто закусил — тому фингал.

Катилась слава по Калуге,

Уже ему смотрели вслед

Влюблёно «синие» подруги,

Мол, Геша — редкий оглоед.

Мол, у Гендоса рот «такус-с-сий»!!!

Он водки хоть ушат махнёт,

И даже килькой не закусит,

И рукавом не занюхнёт.

Один из Гешиных дружков

Вдруг очутился в коматозе.

Да и Геннадий Котешков

Задвинул на фиг свой бульдозер.

Но он не смог уйти от дел.

Дитя авралов и аккордов,

Гендос на лаврах не балдел,

А шёл на новые рекорды…

Под вечер видит Котешков,

Как из-под бронзовой чеканки

Вылазят пять его дружков

С пивком и связкою таранки.

Ожил игрушечный жираф.

А чёрт с рогами на забрале,

Ковш, у бульдозера украв,

Не сознаётся, мол, не брали.

А колченогий табурет

Стремится, треснуть по затылку,

А вместо зеркала портрет

Братухи Кащенко с бутылкой.

Такая чудится пурга,

Что стынут кожные покровы,

А у Геннадия рога,

Как у какой-нибудь коровы.

Хлебнуть бы водки из НЗ.

Кругом козлы, единороги

И даже самка шимпанзе

Ему попалась по дороге.

Нет, это вроде бы жена,

Сопит в дверях, поджамши губки,

Напряжена, раздражена,

Мачете делая зарубки.

«Пожалуй, это попадос.

Скорее полная засада», —

Бормочет про себя Гендос,

Спеша свалить из зоосада.

Но тут из Гешиных ушей

Цветные ёжики попёрли.

Их нужно срочно гнать взашей,

Пока последнее не спёрли.

Они Гендоса допекли,

И он стал дрыгать враскорячку…

Тут Гешу в «дурку» упекли.

Диагноз: Белая горячка.

А там, конечно же, его

К нормальной жизни возвернули:

Освободили от рогов

И на три года кодирнули.

Грешно смотреть в чужой роток

И чьи-то хобби хаять шибко,

Но ты заку-у-усывай, браток,

Не повторяй его ошибки.

А лучше утром не казнись,

Что перебрал вчера малёха,

И тоже на год тормознись.

Не помешает. Слышишь, Лёха?

И ты, как суслик не дрожи,

Что начудил вчерась маненько

И тоже на год завяжи,

Не то посадят. Понял, Женька?

Сердце Кондакова неожиданно зазвенело и задребезжало, как мелочь в горсти. Сразу стало не хватать воздуха. На Толяна девятым валом накатила дурнота. Он обессилено опёрся о капот машины.

— Ты как себя чувствуешь, Кондачок? — поинтересовался Арсений, — что-то ты позеленел.

— Терпимо, — выдохнул Анатолий Анатольевич.

— Точно?

У Кондакова не хватило сил ответить, он только неопределённо кивнул. Внутри у него всё дребезжало и тряслось, как будто кто-то недобрый врубил мощный блендер на всю катушку и наслаждается толикиными страданиями.

— Пойдём что ли, ребятишки, по пещерам? — предложил Роберт.

У Кондакова потемнело в глазах и прострелило левый висок. Толика теперь бросало то в жар, то в холод. Озноб сопровождался «гусиной кожей», жар — проливным потом.

— Да, ребятишки, пора по норам, — поддержал его Гога, собираясь домой.

У Кондакова внутри что-то упало и зазвенело, потом ещё и ещё, словно с подноса на кафельный пол посыпались ложки, вилки и ножи. Затем настала очередь тарелок, блюдец и чашек, наконец, рухнул сам поднос. Анатолий Анатольевич стал медленно сползать на землю.

Роберт и Гога скрылись в подъезде, Арсений остался, с тревогой наблюдая за Кондаковым. Тот, утирая холодный пот со лба, всё-таки втиснулся в «BMW» и включил кондиционер. Стало немного полегче. Толик опустил дрожащие руки на руль и понял, что не сможет вести машину. Физически не сможет. В стекло постучал Арсений.

— Можно?

— Залезай.

Бывший приятель сел в машину, с состраданием посмотрел на Кондакова и предложил:

— Толян, хочешь, я тебе пиво приволоку?

— Не надо.

— А давай тогда ещё стих прочту? Как раз по теме.

Арсений, как всякий начинающий поэт, читал свои вирши каждому встречному поперечному, включая телеграфные столбы и мусорные баки.

— Сделай одолжение, — закатил в изнеможении глаза страдающий Кондаков.

Эпиприпадок

У моей крёстной дочи

Годовщинка одна.

Я с устатку был, с ночи

И уже с бодуна.

Я припёр без гостинца,

Без жены и коня.

В тоге сизого принца.

Обнимайте меня.

Ох, горят мои трубы,

Так что моченьки нет.

И стучат мои зубы

На манер кастаньет.

Рядом знатные тёлки

С кринолином слоних,

Копошатся в светёлке,

Только мне не до них.

Я застрял в устье ада.

Я попал в лабиринт,

А они мне про чадо —

Мол, она вундеркинд.

Сколько можно телиться?

Дребезжит в теле дрожь.

Я могу разозлиться

И устроить дебош.

Мне поправить здоровье

Хватит грамм пятьдесят,

Намешать водку с кровью,

А они тормозят:

То тарелка с щербинкой,

То в фужере сверчок,

То в сортирной кабинке

Умыкнули крючок.

Накатите же, черти!

Да не дайте пропасть,

Чтоб похмельные черти

Не отправили в пасть.

Ох, дрожат мои руки,

Словно заячий хвост.

Сердце ухает в брюки.

Не пора ль на погост?

Я бы принял смерть стойко.

Если на кураже.

Скажут: «Парень, постой-ка»,

А я помер уже.

Но нет, капля за каплей

Ужас в душу ползёт,

Словно белую цаплю

Чёрный пудель грызёт.

Не томите, Иуды.

Наливай мне, Андрей,

Хошь в какую посуду,

Лишь бы, гад, побыстрей.

Но, схватясь за «губастый»,

Не успел донести.

Чую, склеились ласты

И стакан не спасти.

Я звездою падучей

Завалюся с небес

И забьюся в падучей,

Словно пойманный бес.

Будут стены шататься,

Косяками трясясь,

А людишки шептаться,

Деловито крестясь.

Суньте в зубы мне ложку,

Завяжите в узлы.

Да скорей в неотложку

Позвоните, козлы!

А мне съездят по морде

И заткнут за диван:

«Ты нам праздник не порти,

Не за этим был зван».

— Я вот также однажды утром, в понедельник, умереть боюсь, — признался Кондаков, — откинуть хвост с большого бодуна. Согласись, глупо и обидно отдуплиться с крутой похмелюги.

— Смерть — это не страшно, — стал успокаивать Арсений, — смерть — это как отпуск, как каникулы.

— Я жить хочу, — затрепыхался Толик.

— Жить все хотят, — утешил Арсений, — но не у всех получается. Меньше вечером пей, тогда и утром не будет так тяжко. Или, вообще, завяжи. В нашем возрасте так бухать, как ты — негуманно.

— Что ж мне так плохо-то! — взвыл Кондаков.

— Видишь ли, — просветил Арсений, — от ломки ещё не умер ни один наркоман, а от банального похмелья умирает каждый тридцатый. И чем старше бухарик, тем вероятность больше. Так мне один нарколог говорил. Если сейчас не похмелишься — можешь ласты склеить. Я предупредил.

— Мне нельзя, — прохрипел Кондаков, — я за рулём.

— Такси вызови, — посоветовал Арсений, — или, вообще, задвинь ты эту работу.

— Не могу, я в трёх квартирах ремонт делаю. Как закончу, уеду от вас, от оглоедов. А эту халупу сдам.

— Куда тебе три квартиры?

— Одну нам с женой, вторую — сыну, третью — дочке. Ты-то своему сыну хоть помогаешь?

— Пусть сам старается.

— Сволочи вы всё-таки, «ребятишки», — передразнил Анатолий Анатольевич, — ну, ладно, мне ехать пора.

— Будь здоров, — Арсений вылез из машины.

Он постоял, посмотрел на удаляющийся «BMW» и задумчиво проронил, обращаясь к восходящему солнцу:

— Смерть — это когда ты просыпаешься, а тебя уже нет.

Анатолий Анатольевич порулил на работу, время от времени, прикрывая глаза от мучительной головной боли.

— Завяжу, — прошелестел Кондаков, — с сегодняшнего же дня и завяжу. Так и скапуститься недолго.

Толика немного отпустило.

«У меня же две пятилитровые бутыли вискаря остались», — вспомнил Кондаков, — «нет, сначала их допью, тогда и брошу».

Старшего менеджера опять приплющило.

«Да чёрт с ним, с этим виски, здоровье дороже», — бесповоротно решил Толян, — «лучше шурину подарю, пусть травится».

Только Кондаков принял это судьбоносное решение — как стало совсем хорошо.

«Хрен ему на рыло, а не десять литров виски», — пожадничал старший менеджер, — «не заслужил, дармоедина. И жена будет ругаться, что её брата спаиваю. Обойдётся шурин, сам выпью».

После этих мыслей в голове у Кондакова снова разорвался похмельный фугас. Осколки ударили в затылок и под ложечку.

«В гробу я видел это пойло. Лучше я его в унитаз вылью», — подумал, и сам ужаснулся своему решению Анатолий Анатольевич, — «нет, в унитаз — это, пожалуй, чересчур. Шурину отдам».

Анатолий Анатольевич добрался до работы и вставил пистон всем подчинённым, а потом и сам попал под раздачу. Хозяин их корпорации внезапно объявился после утреннего совещания и устроил менеджерам высшего звена основательный разнос. Хозяин сидел в глубоком кресле, похожем на трон, отёкший, оплывший, пышущий недельным перегаром и грозился «выгнать всех ворюг, дармоедов и алкоголиков к чёртовой матери»! А по этажам плавал и струился неистребимый запах перегара, складывалось ощущение, что им не разит только от секретарш и уборщиц, хотя Кондаков и за это бы не поручился. Так за заботами и делами прошёл первый день недели. Старший менеджер, наорав на очередного «планктона», засобирался домой. «Эх, сейчас домой приеду, зубки вискариком почищу», — потёр руки Анатолий Анатольевич, усаживаясь за руль, — «да под капу-у-устку».

Кондаков умер от острой сердечной недостаточности ровно через неделю. Утром, в понедельник.

Самый надёжный способ похудеть

(У кого там кость широкая?)

На двадцать пятом году жизни Верочка Плюхина озаботилась похуданием. Ну, не то, чтобы озаботилась, а скорее задумалась. Правда, с одной стороны, ей очень хотелось сбросить вес и больше его не набирать, с другой — лопать, ей хотелось ещё больше. Однако сейчас на кону стояло её замужество, а девушки такими вещами обычно не шутят.

Верочка, склонная к полноте, и раньше предпринимала попытки сбросить вес. Это происходило всегда спонтанно, и было вызвано или приближающимся летом и пляжным отдыхом, или походами по магазинам, где вся гламурная одежда шьётся на дистрофиков и худосочную немочь, а нормальным женщинам вроде неё остаются только бесформенные балахоны милицейских расцветок. Верочка пробовала и голодом себя морить, и покупала годовой абонемент на фитнес, и даже приобретала джинсы на три размера меньше. Увы, все эти меры вызывали противоположный эффект: после недельной голодовки у Плюхиной открывался такой жор, что в холодильнике перегорала лампочка, а родители начинали поглядывать на любимую дочурку с плохо скрываемым испугом. То же самое случалось с ней и после занятий фитнесом. Верочка выкладывалась на тренажёрах, как олимпийская чемпионка перед решающими соревнованиями, но стоило ей вернуться домой, как на неё нападал такой хомяк, что ей самой становилось жутко. В результате голода и занятий фитнесом Плюхина набирала ещё пять — семь килограмм, кляла, на чём свет стоит, свою конституцию и на этом успокаивалась. Она раздаривала купленные в запале джинсы сухопарым подругам и снова с головой окуналась в работу.

Родители, те, наоборот, гордились статной и краснощёкой дочкой. Отец восхищённо цокал языком и звал её «Царь девкой», а мама уверяла, что Вера вовсе и не полная, просто у неё широкая кость и с этим уже ничего не поделаешь. Из-за своей нестандартной фигуры Верочка комплексовала и слыла букой. Вытащить её куда-нибудь в гости всегда представлялось практически невыполнимой задачей. Единственное место, куда Плюхина ещё выбиралась, была квартира её подруги. Настя Слоникова, в девичестве Жеребкина, училась вместе с Верочкой в школе и всячески опекала подружку. Чета Слониковых была низкорослой и худосочной, зато очень гостеприимной. Все Стасовы и Асины одноклассники тусовались в их просторной трёхкомнатной квартире. Среди полуголодной молодёжи всё время звучало вопросительное:

— Ну, что, идём к Слонам?

Или более утвердительное:

— Ну, куда? К Слонам?

Или совсем уж утвердительное:

— Ужинаем сегодня у Слонов. Там и заночуем.

Ася замечательно готовила, и отказаться от её яств никто не решался, включая и Плюхину. Правда, потом Верочку начинали терзать муки совести и раскаяния за чревоугодие и обжорство. Она кляла свою невоздержанность в еде и торжественно обещала Насте в следующий раз ограничиться одним морковным салатом. Но и в другой раз Плюхина подметала всё со своей тарелки и, забывшись, просила добавки. Верочка завидовала подруге и не скрывала этого.

— Везёт тебе, Настька. Едим с тобой поровну, но у тебя не откладывается, а у меня откладывается.

— Что не откладывается? — недоумевала Слоникова.

— Жир, вот что!

— Просто у меня обмен веществ ускоренный, я не виновата, — оправдывалась Ася.

— А у меня замедленный, — переживала Вера, — и кость широкая.

Муж Насти не понимал дамских терзаний относительно стройности своей фигуры и постоянно подкалывал подруг:

— Девушки, чтобы вас не разнесло, старайтесь не есть после шести и не курить возле бензоколонки, — давал ценные советы хохочущий Стас.

— Я не ем после шести, — оправдывалась Верочка, — а всё равно поправляюсь. Может, мне диету сменить?

— Не можешь плыть — не мучай море, — продолжал прикалываться Стасик, — кто-то следит за своей фигурой, а кто-то лишь наблюдает.

Именно у Слониковых Верочка познакомилась с Родионом Малосоловым. Родион был очкастым, лысоватым и продвинутым. Он занимал должность пиар менеджера в книжном холдинге, и его любимым словцом было: «нереально». «Нереально высокие тиражи», «нереально дождливая погода», «нереальные хот доги». Роде очень нравилась могучая Верочка, способная остановить на скаку не только коня, но, и если понадобится, целый эскадрон. Вере Родион тоже очень приглянулся и на родителей её произвёл самое благоприятное впечатление. Однако предки Родиона восторгов сына по поводу будущей невестки не разделяли. Малосоловы были людьми старой закваски: гнилыми интеллигентами, нытиками и эстетствующими гнидами. Такие оппозиционеры по жизни полнокровных и щекастых девушек не любят, подозревая их в верноподданничестве и конформизме. Родя по секрету рассказал Верочке, что его родители представляли будущую сноху худой, фанатичной, с тонкими губами и горящим взором, в любую минуту готовую сразиться с действующим режимом.

А Верочка Плюхина не хотела воевать с режимом, лезть на баррикады и размахивать знаменем под осиное жужжание пуль. Она просто мечтала выйти замуж за надёжного парня, нарожать ему детей и жить-поживать под шкворчание котлеток и плеск стиральной машины. Однако Родя всегда прислушивался к мнению родителей, и смотрины у Малосоловых должны были стать поворотным моментом в их отношениях.

— Я не пойду на эти дурацкие смотрины, — упиралась, как могла Плюхина, — ни за что!

— Смотрины без невесты, что зима без соплей, — заливался Стас.

— Верунчик, не бойся, ты им наверняка понравишься, — уверяла Настя.

— Не пойду.

— Смотри-и-и, такого парня упустишь, — предупреждала Слоникова, — мужики нынче на дороге не валяются.

— Настоящие мужики нынче на дороге не валяются, они всегда домой приползают, — никак не мог угомониться Стасик.

— Отстаньте от меня, — заплакала Верочка.

— Ну, вот, довёл девушку до слёз, — осерчала на мужа Настя, бросаясь успокаивать подругу, — заглаживай, змей, свою вину.

— Ладно, — пропыхтел Стас, — вечером к нам на ужин придёт великий и ужасный доктор Кондрашкин.

— Кто?!

— Мой одноклассник Женька Кондрашкин. Он работает психотерапевтом, и вес бабам снижает, как орехи щёлкает.

Психотерапевт оказался бородатым, прожорливым и занудным. Первым делом он накинулся на настины деликатесы, потом перешёл к делу. На верочкины заявления о замедленном обмене веществ и широкой кости он закатал целую лекцию:

— Это распространённый миф, — строго заметил Кондрашкин, — простой пример: рост выше двух метров — великан, ниже одного метра — карлик. А всё остальное, от метра до двух — варианты нормы: верхняя граница и нижняя граница. Да, есть счастливчики, которые наворачивают сковородку жаренной картошки или хомячат в одну лузу киевский торт, и не поправляются ни на грамм. Но таких людей можно по пальцам пересчитать. Подавляющее большинство мгновенно набирает вес после таких пиршеств. Извечная истина: во времена войн и революций нет полных людей.

— Вон оно как, — синхронно закачали головами девушки.

— В Каменном веке перед человечеством стояла одна большая задача — элементарно выжить. Мужчина был добытчиком, завалил он мамонта — прекрасно. Погиб с рогатиной в руках — уже не так хорошо, но не смертельно. Женщина-то с детьми в пещере пережидает. И чем толще была дама, тем больше вероятность, что она дождётся с детьми сезона съедобных корешков или на её горизонте появится другой охотник на мамонтов. Так что, жировые отложения у женщин не каприз природы, а суровая необходимость и защитный механизм. С этим же связано, что мужчины легко теряют вес после физических упражнений, а женщины, сколько сбросят после изнурительных тренировок, столько же и наедят.

— Вот гадство, — погрустнели девушки, — вечно нам не везёт.

— Я занимаюсь контент терапией, — просветил Кондрашкин, — в видеоряд монтируется соответствующая лечебная фраза, которая и меняет характер пищевого поведения. Вера, зачем вы хотите похудеть?

— Я хочу себе понравиться. Хорошая фраза?

— Никакая. Как будто вы манную кашу по тарелке пальцем размазываете. Мы и так себе нравимся: мы толстые, ленивые, зарядку по утрам не делаем, иностранные языки не учим. Но всё равно мы хорошие и любимые. Человек природой запрограммирован любить сам себя.

— Лучше любите меня, — влез Стас, — дешевле выйдет.

— Грамотная фраза — основное, — со знанием дела, вещал Кондрашкин, — правильно составленный императив — половина успеха. Знаете, какую я сам себе вмонтировал фразу, когда бросал курить?

— ?

— «Лечишь других — бросай курить сам». Я мог бы составить фразу: «Курение сокращает мою жизнь» или «Курение вызывает рак», но в двадцать пять лет такие вещи не пугают. А вот профессионализм — это уже серьёзно. Что это за нарколог, который лечит от никотиновой зависимости, а сам через каждые полчаса бегает курить? Логично?

— Логично.

— Я не могу назвать людей, которые лечились у меня от алкогольной и наркотической зависимости, а он никотиновой — пожалуйста. Бросать курить в нашей стране умно, почётно и достойно подражания. У меня бросали курить такие известные люди как Алёна Апина, Ирина Отиева, Валерий Меладзе, Гарик Бульдог-Харламов.

— И все бросили? — перебила Настя.

— Ясное дело. Успешные люди тем и хороши, что всегда знают, чего хотят. Так вот, певунам я вмонтировал одну и ту же фразу: «Буду курить — потеряю голос». Заметьте, никто не хочет потерять голос, но никто кроме певцов и певиц не поставит его на первое место. Потому что для людей этой профессии голос — всё: и судьба, и карьера, и деньги, и сама жизнь.

— Ух, ты, — всплеснула руками Плюхина, — а про худеющих можете что-нибудь рассказать?

— Сколько угодно. Хочет, допустим, женщина похудеть и говорит, как и вы: «Я хочу себе понравиться». Я, конечно, могу вбить такую фразу, но толку от неё будет не больше, чем от прошлогоднего снега. Мы и так себе нравимся, без напоминаний. Начинаем разговаривать и вскоре выясняется страшная тайна — женщина хочет похудеть, чтобы удержать любовника на пятнадцать лет моложе. Составляем императив: «Похудею — удержу мужчину на пятнадцать лет моложе». Чувствуете разницу — похудеть, чтобы понравиться себе и сбросить вес, чтобы удержать молодого аманта? В первом случае пустопорожняя, ничего не значащая фраза, во втором — приказ, мольба и руководство к действию.

— И что, она похудела?

— Естественно. Ей же нужен был тот мужчина. Или вот ещё случай из практики. Другая женщина пишет фразу: «Я хочу себе понравиться». А потом выясняется ещё более страшная тайна — она купила себе платье за десять тысяч долларов и не может в него влезть. Я тогда, помню, в осадок выпал, неужели бывают платья за такую сумму? Меня успокоили, что бывают и дороже. Представляете, висит на вешалке платье за десять тысяч баксов, пылится, из моды выходит, а влезть в него не представляется возможным. Как будет звучать её фраза? Правильно: «Похудею — влезу в платье за десять тысяч долларов».

— Здорово! — Верочка захлопала в ладоши, — а какая у меня должна быть фраза?

— Самая что ни на есть действенная: «Похудею — выйду замуж». Перед вами, Вера, два возможных варианта развития событий. Первый вариант — вы идёте к родителям жениха в своей весовой категории и пытаетесь внушить им, что главное в человеке не форма, а содержание. Второй вариант — вы худеете до нужной кондиции и предстаёте перед будущими родственниками в своей облегчённой демо-версии. Первый вариант не потребует от вас никаких затрат: ни душевных, ни материальных, но чреват неожиданными выводами со стороны родителей жениха: «Сынок, что же это за корову ты нам притащил»? Или: «Сынок, такую жену проще пристрелить, чем прокормить». Второй вариант…

— Я выбираю его, — мужественно заключила Верочка и зажмурила глаза, как перед прыжком в прорубь, — а потом я опять наберу вес или всё-таки нет?

— От вас зависит, — усмехнулся Кондрашкин, — можно в конце курса похудания вмонтировать фразы: «Держать вес, держать», или фразу всех времён и народов «Хватит жрать»!!! или «Мне нравится лёгкое чувство голода», или «У меня пропадает аппетит», или «Я разлюбила сладкое и мучное»… А можно выйти замуж и опять наброситься на торты и пирожные, что большинство женщин и делает.

Смотрины под благовидным предлогом отложили на два месяца. Верочка под чутким руководством психотерапевта взялась худеть, и через восемь недель её было не узнать. Малосоловы-старшие пришли в восторг от выбора сына, и свадьбу решили справлять, не откладывая. А Плюхина решила забежать к доктору в поликлинику и поблагодарить за оказанную помощь. Она была настолько сексуальна и сногсшибательна, что Кондрашкин почувствовал укол ревности. (Он как Пигмалион изваял свою прекрасную Галатею, а какой-то хмырюга уложит её себе в койку). Психотерапевт, забыв обо всех врачебных запретах, начал откровенный кадрёж.

— Вер, а, может, нам на концерт «Аквариума» сегодня вечером сходить? А?

Однако Плюхина быстро пресекла все попытки доктора к сближению.

— Я сегодня не могу.

— А завтра?

— Евгений Павлович, у меня через неделю свадьба, мне не до «Аквариума».

— А-а-а, — разочарованно вздохнул Кондрашкин, — ну, желаю вам счастья.

Они случайно пересеклись у Слониковых через два года. Плюхина, казалось, стала ещё краше и стройней.

— Вот, доктор, мужественно держу вес, — отчиталась очаровательная Вера, — каждое утро встаю на весы. Сами знаете, сбросить пару килограмм легче, чем двадцать.

— Само собой, — вякнул Кондрашкин, глядя на её великолепную фигуру, — Вер, а что вы сегодня вечером делаете?

(Чёрт возьми, Пигмалион он или не Пигмалион)? Но Плюхина с таким восторгом принялась показывать доктору свадебные фотографии на своём айпаде, что психотерапевт мгновенно увял.

Кондрашкин встретил её ещё через два года в трамвае. Какая-то толстенная тётка двинула его мощным крупом и пророкотала.

— Здравствуйте, доктор.

— Простите?

— Не узнаёте? Это я, Вера Плюхина.

Его бывшая пациентка набрала как минимум семьдесят кило. Кондрашкин поперхнулся и глупо проблеял.

— Здравствуйте, Вера. Как муж? Как диета?

А что муж? Муж объелся груш. Куда он на фиг денется? Дома сидит за компом, в «стрелялки» играет. А диета, да Бог с ней, с диетой. Что толку на ней сидеть, если у меня кость широкая.

Квартирка у моря

(Верный способ закурить снова)

У каждого человека должна быть мечта. Он может идти к ней, ползти к ней или лежать головой по направлению к ней, суть от этого не меняется. Мечта подчиняет себе всю жизнедеятельность и накопленную наличность фантазёра, ему кажется, что только он всё исполнит, и в душе его сразу расцветут яблони и груши, останется только ловить эдемские плоды и класть их за пазуху или за щеку. Почему-то никому и в голову не приходит, что райское яблочко может упасть не в руку, а треснуть со всей силы по башке, но вместо закона всемирного тяготения там образуется болезненная шишка.

Данила Ушастиков, сколько он себя помнил, мечтал о квартирке у моря: о маленькой студии или крошечной мансарде, но обязательно на юге и рядом с морем. Может, это связано с тем, что впервые он увидел море только в пятнадцать лет, или, что побережье ассоциировалась у него с финансовым благополучием, неизвестно. Но факт остаётся фактом: Данила грезил о жилье у моря, как девушка о замужестве. И вот, наконец, его мечта сбылась, Ушастиков прикупил крошечную мансарду (подкровлю по-местному) в городе Будве, что в Черногории, и приступил к наслаждению жизнью. Однако, действительность быстро внесла коррективы в его солнечные планы. Летом мансарда была нужна всем, остальные три сезона — никому. Сам Данила выбирался туда максимум на неделю — находиться там дольше не позволяли дела, и вместо того, чтобы валяться и нежиться на пляже, он скакал как ужаленный, оплачивая накопившиеся счета и делая косметический ремонт. Очень скоро ему всё надоело, и Данила принялся искать арендатора на свою мансарду. Местные риэлторы с радостью взялись помочь московскому гостю, и предложили дивный вариант: они сдают жилплощадь круглый год, а если Даниле и его родственникам нужно отдохнуть, они предупреждают за пару недель и проживают в мансарде в течение месяца. Подкровля, по сути, становилась гостиницей, приносила устойчивый доход и служила резиденцией летнего отдыха. Ушастиков на радостях обмыл сделку с местными риэлторами Младеном и Велибором из фирмы «Монтесистем» и от них узнал, что русские, оказывается, неправильно чокаются. Когда мы сдвигаем рюмки, то смотрим куда угодно кроме глаз собутыльника, а нужно, наоборот, впереться зрачки в зрачки, чтобы доказать друг другу свою верность, честность и порядочность. Всё было здорово, но кого-то эти двое Ушастикову сильно напоминали. Данила с лёгким сердцем улетел в Москву. Однако прошло два месяца, а из Будвы не поступало не вестей, не денег. Ушастиков позвонил Младену, тот обрадовал, что в Черногории идут проливные дожди, все разъехались, и нет ни одного претендента на его подкровлю. Потом его телефон вообще перестал отвечать. Что прикажите делать? Пришлось рвануть в Черногорию, чтобы проведать свою бесхозную недвижимость.

Данила отпер дверь и ужаснулся: его прежде вылизанная мансарда напоминала свинарник непутёвого колхоза. На плите был слой жира толщиной с палец. В мойке скопились стада немытой посуды. На дворе стоял солнечный день, но в подкровле всё равно радушно горел бра. Данила почувствовал, что в выражении «в жилах забурлила кровь» есть не только поэтическая образность, но и физиологический аспект. Сначала он выключил бра, потом пощупал у себя пульс. Его мелодика и ритм звучали под стать хэви металу. Данила походкой раненного в зад берсерка отправился на поиски Младена и Велибора. «Ну, я попал», — понял Ушастиков, — развели меня как последнего лохопета». Данилу обуяла такая злоба на двух жуликов, что у него совершенно вылетело из головы одно обстоятельство. А заключалось оно в том, что он бросил курить двенадцать лет назад. Данила купил в ближайшей палатке пачку сигарет и сделал королевскую затяжку. Перед глазами поплыли салатовые точки, круги и эллипсы, в ушах зазвенело. Словом, Данилу едва не стошнило, как будто ему снова стукнуло двенадцать лет, а не перевалило за четвёртый десяток. Ушастиков с отвращением выкинул сигарету в ближайшую урну, туда же отправилась и вся пачка. Через десять минут Даниле вдруг неудержимо захотелось закурить. Несколько минут он противился никотиновым позывам, но был вынужден сдаться, и принялся копаться в той самой урне в поисках своей пачки. Сигареты тут же отыскались, и Ушастиков с наслаждением затянулся. В данилиной голове душевно зашумело, и эффект от первой затяжки превзошёл рюмку водки на солнцепёке. Дым заклубился по его лёгким, как растворимый кофе по чашке с кипятком, и никотин начал приносить свои запретные плоды. Данила подержал дым внутри, побалдел и выдохнул через ноздри, напоминая буйвола из мультфильмов. Мир вокруг как-то сразу подобрел и перестал напоминать минное поле.

— Что ж вы творите, демоны?! — Ушастиков ворвался в офис.

— Успокойся, — Младен улыбнулся и протянул Даниле сигарету, — закури. Сейчас я тебе всё объясню.

— Если вы хотели меня развести на деньги, так и разводили бы. Зачем было про порядочность и верность втирать?! — бушевал Ушастиков, — аферюги!

— Мы же друзья, — широко улыбнулся Велибор.

— Угу. Таких друзей, за хрен и в музей, — возразил Данила, закуривая и успокаиваясь, — как будем всё разруливать?

— Поедем в мой загородный дом, — продолжал улыбаться Младен, — там восемь комнат, все в твоём распоряжении. Конечно же, бесплатно. Правда, там помпа сломалась, и воды нет, но к вечеру всё починят. Я туда подружек своих таскаю, кто-то из них, видимо, её и раскурочил. А в твоей подкровле за три дня сделаем ремонт, конечно же, за нас счёт.

Младен отвёз Ушастикова в свой двухэтажный, загородный дом в горах. Во всех окнах дома горел свет, горел он и снаружи, освещая две входные двери.

— А чего свет горит? — поинтересовался Данила.

— А я люблю, чтобы было светло.

— У этих богатых нету совести.

— Я — человек широкой души.

Младен укатил по делам, а Данила остался. Лампы продолжали гореть, это выглядело настолько цинично при ярком солнечном свете, что Ушастиков свет всё-таки выключил, коря себя за скопидомство и растерянную с годами широту души. На журнальном столике валялись стопки женских романов на английском языке. «Почему на английском, а не на сербском»? — ещё подумал Данила, — «странно. А может быть, все его подружки американки и англичанки»? Данила всё это время курил, нервничал и вспоминал, кого же напоминали ему два местных риэлтора?

«Всё, бросаю курить», — решил Даня под вечер и запулил пачку в ближайшие кусты. Что вы думаете? Через сорок минут Ушастиков, используя телефон вместо фонарика, ползал по чащобе на коленках в поисках сигарет. Перепачкавшись в глине, оцарапавшись до крови ветками, счастливый обладатель найденной пачки, вытащил на веранду кресло и забомбил подряд две сигареты. С насыщением организма никотином, пришло и раскаяние. Данила пару раз подбросил пачку, поймал, а на третий закинул её почти на конёк крыши. Ещё через час он, с риском для жизни, стоял на перилах и тянулся шваброй за злосчастной пачкой. Когда сигареты в ней кончились, пришлось идти в магазин за новыми.

До того светлого момента, как он бросил курить, Данила высаживал в день ровно тридцать девять сигарет, то есть от двух полных пачек у него оставалась одна сигаретина. Не две и не три — ровно одна. Почему бы ему тогда не выкуривать ровно две пачки? Не тут-то было, одна никотиновая палочка всегда бултыхалась в коробке, как на развод. Прошло двенадцать лет, и что выдумаете, Ушастиков начал выкуривать в день ровно тридцать девять штук, ни одной больше, ни одной меньше.

Возле магазина Данила встретил Младена, и обратно они поехали уже вдвоём. Одна дверь в доме была открыта настежь.

— Ты что, дверь забыл закрыть?! — возмутился Младен.

— Точно помню, что закрывал.

— Наверное, мастер пришёл, — успокоился Младен.

Но это был не мастер. На пороге дома стояла чета седовласых и настолько багровых старика и старухи, что, казалось, инсульт уже занёс над ними свою боксёрскую перчатку.

— Это туристы, — пояснил Младен, — ирландцы.

Но старики не были похожи на туристов, они напоминали самого Данилу утром, когда он увидел свою изгвазданную мансарду. Такой насыщенный цвет и выражение лица может быть только у проклятых собственников, наблюдающих нашествие варваров на своё жилище. Старикан не мог вымолвить ни слова, зато старушку прорвало. На Данила, ни Младен в достаточной степени не владели английским языком, чтобы дословно перевести сказанное, но смысл был предельно ясен — бабушку одолевал собственнический инстинкт. И Данила её где-то даже понимал. Младен же, как будущий член Евросоюза, был человеком более широких взглядов. Он стал названивать кому-то по телефону и освещать ситуацию в истинном свете. На сербском. Данила так понял, что они два мастера, чинящие ирландскому старичью помпу задаром и вместо визга им нужно ноги целовать. Но за точность поручиться трудно, сербского Данила не знал, да и вслушиваться было особо некогда. Он быстро подхватил свою котомку, положил ключ на стол и дёрнул на выход. Через десять минут из дома показался Младен. Стёкла его очков немного запотели, но это единственное, что указывало на душевные метания риэлтора. Он улыбнулся и спросил:

— Ключ взял?

— Не-е-ет, — проблеял Данила.

— Почему?! — взвился Младен.

— Давай вернёмся, — простодушно предложил Ушастиков.

Младен смерил его презрительным взглядом, но тут же улыбка озарила его конкистадорский профиль. Видимо он вспомнил о настоящем мастере и его ключе. Стариканы выползли на веранду. В их глазах светилось такое гостеприимство, что, казалось, дай им по базуке, и от машины Младена останется одно рулевое колесо.

Ушастиков поразился поведению отдельных местных риэлтеров, они вели себя так, словно на них не было никакой управы. Что все: и русские, и украинцы, и ирландцы, и немцы, и французы, и прочие лохи утрутся, выпьют с горя пива и занесут свои траты в разряд невосполнимых потерь. И тут Данила, наконец, понял, кого напоминали ему Младен и Велибор. Хищных, ненасытных хорьков, грызущих электрические провода. Одного полного, вальяжного и немного сонного, второго — худощавого, энергичного и неутомимого в своей алчности. Оболочка у проводов толстая, мягкая и податливая. Проводов много, они бессловесны, деморализованы и абсолютно беззащитны. Но один провод, рано или поздно, окажется под током…

Ну, да Бог с ними, с прощелыгами. Главная беда заключалась в том, что Ушастиков опять курил по тридцать девять сигарет в день. Ни одной больше, ни одной меньше.

— Дед, ты будешь пить чай? — супруга стояла, склонившись надо мной, и пихала локтем в плечо, — да оторвись ты, наконец, от своих папок.

— Интересные вещи пишут, — стал оправдываться я, с сожалением захлопывая первую папку, — можно сказать гениальные.

— Кто пишет?

— Да я и пишу.

— Да уж, — расхохоталась жена, — от скромности ты не умрёшь.

— Нужно хвалить себя на каждом углу, — я наставительно поднял указательный палец, — источник скоро забудется, а мнение останется. «Переплут и Бурмакин» это мой ответ на «Мастера и Маргариту».

— Совсем дед с глузда съехал, — заявила Светлана и пошла, сгонять внуков на кухню.

А я открыл вторую папку.

Переплут и Бурмакин

Часть первая

Самоволка

Нетрудно наступить на горло собственной песне. Трудно — не отнимать ногу.

Автор

Глава 1. Явь, похожая на сон

Субботним утром Иван Бурмакин уселся на диван, закинул ноги на журнальный столик и открыл банку пива. Ване миновал двадцать пятый годик, он был белобрыс, щекаст и чрезвычайно любил открывать банки с пивом, из них шёл такой же дымок, как из дула револьвера. Складывалось ощущение, будто ты выстрелил из ствола по своим врагам и, смеем надеяться, не промахнулся. Бурмакин дёрнул за кольцо, из банки пошёл витиеватый дымок, и один из ваниных недругов, весьма, вероятно, уткнулся носом в землю. Иван посмотрел за окно, где вливал дождина, и освежил себя тостом:

— Если дождь как из ведра, разрешается с утра.

Только он поднёс банку к губам, раздался телефонный звонок.

— Твою мать, — выругался Ваня, — ну, что за жизнь? Пива спокойно выпить не дают.

Звонил коллега по работе Тимоха Чемоданов, чтоб ему пусто было.

— Привет, Вань, как дела?

— Как обычно. Стою на пороге великих дел, только никак не могу за него переступить. А ты как?

— Плохо. Очень плохо, — отчитался Тимофей, — всё накернилось.

— Что случилось? Ты разбогател?

— У нас станешь богатым, если только горбатым, — заныл, как больной зуб, Чемоданов, — слышал, в нашей конторе сокращение намечается.

— Успокойся, тебя оно не коснётся, — утешил Бурмакин.

— Ничего подобного, коснётся, — сварливо возразил Чемоданов, — я первый на вылет.

В трубке повисла разобиженная тишина. Ваня с тоской посмотрел на открытую банку и стал ждать, когда же Тимоха наговорится.

— Я считаю, что нам уже пора перепевать песни Виктора Цоя, — сменил тему Чемоданов.

— Каким образом? — заинтересовался Бурмакин.

— Например: было — «если есть в кармане пачка сигарет, значит, всё не так уж плохо на сегодняшний день», будет — если есть в кармане пачка из банкнот, значит, всё не так уже плохо на сегодняшний день.

— Здорово, — заржал Ваня.

— Или, было: «каждый день ждали завтрашний день», будет — каждый день думал о завтрашнем дне.

— Ещё лучше.

— Или, вообще, хит: «Перемен, мы ждём перемен»! Будет — перемен, мы бздим перемен!

— Замечательно. Ой, извини, мне по городскому телефону трезвонят, — схитрил Бурмакин, включив будильник.

— Я тебе как-нибудь в другой раз позвоню, — замялся Чемоданов на другом конце трубки.

— Пока, пока.

Бурмакин потискал банку, она была зыбкой и прохладной, как девичья грудь. Ваня запрокинул голову… Из банки ничего не вылилось. Бурмакин недоверчиво заглянул в дырочку, он увидел плещущуюся, пенистую жидкость, в нос ударил ни с чем не сравнимый пивной запашок. Иван опять запрокинул голову… (Сколько можно ставить эти дурацкие многоточия?) Из банки не вытекло ни капельки. Бурмакин в ужасе потряс открытой банкой над столом, оттуда ручьём хлынуло пиво, заливая журнальный столик вместе со всеми лежащими там книгами и журналами.

— Блин! — взревел Ваня, — они, что там, совсем офигели?!

К кому обращался Бурмакин доподлинно неизвестно. То ли он адресовал свои претензии небесной канцелярии, то ли членам правительства, хотя, скорее всего — российским пивоварам. Ваня попытался налить пива из банки в бокал — у него опять ничего не вышло. Бурмакин стал трясти банкой, как маракасой, над всем, что попадётся под руку. Сразу же выяснилась интересная деталь: если Иван тряс банкой над стаканом, чашкой, раковиной, ванной или унитазом — оттуда ничего не лилось. Но стоило Бурмакину потрясти банкой над креслом, ковром, ноутбуком или айфоном, как из неё извергались пинты пива. В пол литровой банке было столько пива, что ванина однокомнатная квартира оказалась, залита «клинским» буквально по щиколотку.

«Я сплю», — осенило Бурмакина, и он начал поливать пивом обои, телевизор и музыкальный центр. А «клинского» было уже по колено, и Ваня решился на генеральный заплыв. Перебирая руками по полу и задорно бултыхая ногами, он направился в прихожую. По пути Бурмакин окунался в «клинское» с головой и от души хлебал дармовой пивасик. Скоро Ваня забалдел и развеселился, правда, немного раздражало, что постоянно приходилось отплёвываться какими-то пуговицами и монетками. «А ведь я ныряю в пиво», — стал думать Иван перед каждым погружением. Вдруг он увидел плывущую по пивным волнам банку «клинского». «Врёшь, не уйдёшь», — молодецки присвистнул Бурмакин и саженками поплыл к волшебному сосуду. Банка, бурля выливающимся пивом, как гидроцикл, стала уходить от погони. А уровень пенящегося напитка, между тем, поднялся уже по грудь. Ваня прокурсировал за банкой вдоль всей однушки и, наконец, загнал её в угол.

— Ха-ха-ха! — закатился Ваня сатанинским смехом, — от меня ещё никто не уходил!

Из банки снова показался лёгкий дымок. Дымок стал густеть, густеть, а потом повалил со страшной силой. Его расплывчатость и аморфность уступила место более рельефным очертаниям, и через пару минут Ваня узрел зелёного змея о трёх головах.

— Вот мне и надувной круг, — обрадовался вслух подуставший с непривычки Бурмакин и подплыл к надувной игрушке.

Однако, при ближайшем рассмотрении, змей оказался вовсе не надувным, а всамделишным. Змеище поганый изверг пламя сразу из трёх пастей, как из огнемётов; языки огня заскользили по пивной поверхности, и Бурмакин был вынужден нырнуть. Когда он вынырнул, змея уже не было, на его месте плавал и резвился огромный бурый медведь. Мишка, радостно урча, извлекал из пива то очищенную воблу, то треснувшие фисташки, но чаще всего варёных раков. Пойманную закуску он лихо подкидывал и ловил мокрой пастью.

— Во даёт, косолапый, — засмеялся, забывшись, Ваня.

Медведь настороженно дёрнул ушами, уставился на Ивана маленькими, злыми глазками и погрёб к возмутителю спокойствия. Бурмакин ударился в бега, точнее, в энергичный кроль. «Это же сон, всего лишь сон», — уверял сам себя Ваня, но зловонное медвежье дыхание прямо за спиной заставляло резво шевелить конечностями. Теперь уже медведь загнал человека в угол.

— Ха-ха-ха! — расхохотался медведь сатанинским смехом, — от меня ещё никто не уходил!

«Это просто копец какой-то, а не сон», — подумал Бурмакин и опять нырнул в пиво с головой, — «пора уже завязывать, так плотно лопать на ночь. Вот сейчас вынырну, а никакого медведя и нету». Когда голова Ивана показалась из пива, рядом с ним бултыхалось уже два медведя. Ваня опять ушёл под пиво, но стоило ему показаться на поверхности, как его окружили сразу три медведя. Они, скаля зубастые пасти, стали играть Бурмакиным, как ватерполисты мячом. Смех смехом, сон сном, но боль от медвежьих когтей была адская, пиво сразу окрасилось ваниной кровью.

— Вот так светлое пиво обычно и превращается в тёмное, — загоготал первый медведь.

— Надо бы с этого Бурмакина скальп снять, — предложил второй.

— Нет, лучше заживо сварить, как рака или краба, — предложил третий, — будет знать, как членистоногих истреблять.

— Членистоногими только футболисты бывают, — возразил первый медведь.

— И ватерполисты, — самокритично отметил второй.

— Лично я под такое определение не подпадаю, — третий мишка метким броском зашвырнул Ваню на антресоли.

Тот попытался там укрыться, но медведи извлекли Бурмакина за ноги и принялись вновь использовать вместо мяча.

— Мне не нравится этот сон! — заверещал Бурмакин, — я ведмедей не заказывал!

— Вы слышали? — изумился один из «ведмедей», — он, оказывается, нас не заказывал.

— Придётся опять сгинуть в небытие, — расстроился другой мишка, придавая своей физиономии соответствующее выражение, — вот непруха-то.

— А, может, он нас пожалеет, и не прогонит? Вань, не гони нас, — заканючил третий, — ну, пожа-а-алуйста.

— Пошли вон из моего сна! — осмелел Бурмакин, — что за ерунда?! Медведи какие-то блохастые снятся. Откуда вы такие чумазые взялись?

— Мы из средней полосы, — с готовностью доложил первый медведь.

— Свои, родные, а не какие-нибудь там американские гризли, — с гордостью представился второй.

— И, тем более, не китайские панды, — с отвращением сплюнул третий.

— Лучше бы вы были пандами, — фыркнул, оборзевший в корягу, Бурмакин, — панды сейчас в фаворе.

— Ах, так!!! — рассвирепели мишки, — утопить его, гада!!! Он безродный космополит!!! Он Родину не любит!!!

Медведи сгребли Ваню мохнатыми лапами и принялись дружно топить. Бурмакин понял, что сон приближается к своему концу, сейчас он проснётся, сходит в туалет, отольёт и попытается уснуть по новой. Но сон не кончался и не кончался, удушье нарастало, а всё тело раскалывалось от адской боли, причинённой медвежьими когтями.

Глава 2. Иваны, не помнящие родства

Бурмакин проснулся оттого, что в квартире сильно несло пивом. «На ковёр что ли я вчера «клинское» пролил? Как бы хозяйка не заругалась», — поморщился Ваня и открыл глаза. Лучше бы он этого не делал. Оказывается, он лежал на полу, уткнувшись носом в лужу пива, а съёмная квартира представляла собой жалкое зрелище. Клочья пивной пены как мартовские островки снега, гнездились на всех выступающих предметах: на телевизоре и музыкальном центре, журнальном столике и кресле, подоконниках и карнизах. По обоям пена сползала медленно и торжественно, как по стенке бокала, а с люстры так, вообще, бесцеремонно капала. Одна капля обидно щёлкнула Бурмакина по носу, он вздрогнул, завертел головой и наткнулся взглядом на молодого человека, стоящего в прихожей. Незнакомец был одет в белоснежный костюм, обут в белые туфли и старался ничего не касаться. Иван вытаращил глаза и промямлил:

— Скажите мне, это сон?

— Да, сон, сон, успокойся, — обнадёжил незнакомец.

— Какой-то он странный, этот сон.

— Все сны странные, поэтому они и забываются наутро. И этот сон ты тоже забудешь.

Незнакомец кого-то Ване напоминал. Очень знакомого человека. Очень-очень. Тут до Бурмакина дошло — молодой человек был точной копией его самого, братом-близнецом, даже голос был как у него, точь в точь. А двойник брезгливо осмотрел изгвазданную однушку и вынес вердикт:

— Да, Ивашка, смотрю я на тебя — ты знатный ендовочник.

— Кто я?!

— Ендовочник, парняга, охочий до хмельных напитков.

— Это да-а-а, это дело я люблю, — ухмыльнулся Бурмакин, — только моему боссу не говорите. Даже во сне.

— Могила, — заверил незнакомец.

Он побродил по квартирке, осторожно обходя пенистые лужи, поморщил нос, поглазел на жалкого, вымоченного в пиве Ивана и выдал:

— Ну, ты и хухря.

— Кто я?!

— Замарашка, неряха.

— Я неряха?!

— А кто ты? В зеркало на себя посмотри, грязнуля, умурзился пивом с головы до пят и ещё спрашивает.

— Что сделал?

— Умурзился, выпачкался, то есть.

— На каком языке вы всё время разговариваете? — начал раздражаться Бурмакин.

— На древнеславянском. Не плохо бы вам, славянам, хоть немного его знать. Совсем скурвились, кексы, только и знаете, что англицкие слова зубрить.

Бурмакин прислушался — съёмная квартира располагалась на первом этаже, ниже находилась ДЭЗовская подсобка, и оттуда доносились какие-то нездоровые песни. Ваня, уже не обращая внимания на своего двойника, примерился и со всей силы треснул локтем по дверному косяку. Руку пробил разряд тока, боль ударила в шею и голову, но Иван так и не проснулся.

— А-а-а! — взвыл Бурмакин, — так это не сон?!

— Может, и не сон, — пожал плечами брат близнец.

— А что тогда?

— Явь. А, может быть, Навь, сам разбирайся.

— А ты кто такой?

— Называй меня — брат два.

— Брат два, ты можешь мне объяснить, что здесь происходит?

— Встреча с всепланетным разумом, — напыжился брат близнец и принял позу Наполеона.

— Такое ощущение, брат два, что тебя из сумасшедшего дома выпустили, — скривился Бурмакин.

— Угу. Под залог.

— А, может, это я в сумасшедшем доме? — осенило Бурмакина, — и у меня у самого раздвоение личности?

— Всё может быть.

— Довела меня, эта чёртова работа! — Ваня ещё раз заехал локтем по косяку, сел на пол и разрыдался.

Брат два выждал необходимое для скорби время и прервал плач «Ярославны»:

— Хватит ныть, Ивашка, как-то не солидно с твоей стороны. Нюни тут, понимаешь, распустил. Знаешь, что такое нюни?

— Нюни, они и есть нюни, — проскулил Бурмакин.

— Нюни — это губы, — просветил Переплут, — слово знаете, а значение напрочь забыли, недопёски, Иваны, не помнящие родства. Скажи ещё спасибо, что я все раны твои затянул, а ведь мог бы и не заморачиваться.

— Премного благодарен. А анахронизмов я не меньше твоего знаю, ваше сиятельство. Усвоил?

— Ивашка, Богов так не почитают.

— Да-а-а? А как их почитают?

— В ноги кидаются, обувь целуют.

— Обойдёшься.

— Совсем оборзел народишко, — вздохнул двойник, — никакого трепета перед Небожителями не осталось.

Бурмакин почесал затылок, с сомнением посмотрел на близнеца и пробурчал:

— Так ты, значит, Бог?

— Да, — скромно кивнул брат два, — славянский Бог по имени Переплут.

Ваня хотел подойти, рассмотреть славянского Бога поближе, но поскользнулся и вновь очутился в пивной луже.

— Та-а-ак, а кто тут порядок наводить будет? — поинтересовался Бурмакин из положения лёжа, — напортачил, Небожитель, — будь добр, прибирись.

— Тебе надо, ты и прибирайся. А моё дело — сторона, я только пакостить умею.

— Не понял?! — повысил голос Бурмакин, — ну-ка, быстро всё убрал!

— Мне опять что ли, в чудище о трёх головах превратиться? — кротко поинтересовался Переплут, — только на этот раз я тебя, грубияна, не пощажу, запеку как окорочок в микроволновке. Будешь таким молчаливым, тактичным и аппетитным окорочком. К тому же, от тебя будет приятно пахнуть, не то, что сейчас.

— Я не хочу быть окорочком, — закапризничал Ваня, поднимаясь на ноги и обнюхивая свою пропитанную пивом рубашку.

— Никто не хочет, а как по-другому с вами, с неслухами бороться? Только с помощью кулинарии — вот так запечёшь одного баламута, остальные будут как шёлковые.

Ваня, матерясь на чём свет стоит, залез на стул и принялся вытирать стену полотенцем. Стул опасно покачнулся и чуть не опрокинулся.

— Я сейчас навернусь! — завопил Бурмакин, — подсоби! Подержи стул, Небожитель хренов!

— Рождённый ползать упасть не может, — отмахнулся Переплут, — сгонял бы ты лучше, Ивашка, вниз, проверил затопленный подпол.

Глава 3. Интернациональное счастье

Ваня рванул в подвал. Вид подсобки, открывшийся его взору, поражал сказочным размахом и приучал к мысли, что чудеса всё-таки существуют. Двенадцать работников ДЭЗа: сантехники, газовщики, электрики, лифтёры разных национальностей и вероисповеданий плавали на надувных баллонах из-под КАМАЗа по пивным волнам и ловили ртами последние капли, капающие с потолка. Они обнимали свои чёрные круги и энергично бултыхали по пене волосатыми ножищами. Ваня автоматически отметил, что дэзовцы рассекали по пивным волнам в одних семейных трусах и были в дымину пьяными. Бурмакин настолько обалдел от происходящего, что не нашёл ничего лучшего, чем спросить?

— Мужики, а у вас до скольки рабочий день?

Ване никто не ответил, все только презрительно посмотрели на назойливого посетителя и промолчали. Чувствовалось, что работу здесь любят и по домам не торопятся.

— Мужики, а кто у вас главный? — задал Бурмакин ещё один неуместный вопрос.

Вопрос был настолько бестактен, что в подсобке повисло молчание, прерываемое негодующим сопением.

— А ты хто такой? — голосом, обещающим незваному гостю скорые неприятности, поинтересовался один из мужчин.

Ваня сообразил, что если он сейчас сморозит очередную глупость, то будет сейчас же наказан. В него, как в плохого актёра полетят вещественные знаки недовольства, но не гнилые овощи и фрукты, а ошмётки пивной пены. Бурмакин зажмурил глаза и признался, что является хозяином квартиры на первом этаже.

— Шо ж ты сразу нэ сказав. Мы цэ думали, ты очэрэдной хорлопан из подъэзда, а ты наш блаходэтэль. Прыхай в пыво, — разрешил бригадир.

— Как-то неудобно, — замялся Бурмакин.

— Шо неудобно? — подивился бригадир, — такому олихарху, як ты, усё удобно. Надувной круг нашему блаходэтэлю.

Ване тут же подогнали баллон, предлагая присоединиться к их гоп компании. Бурмакин оседлал камеру из-под КАМАЗа, и тринадцать кругов, подобно чёрным лебедям, заскользили по «клинскому» озеру. Русские и украинцы, белорусы и молдаване, узбеки и таджики, наконец-то, слились в единую, интернациональную семью на фоне пивного изобилия. Присутствующие время от времени отхлёбывали пивка, пели песни и вели интеллектуальные беседы, каждый сам с собой и на своём наречии. Иван опять быстро закосел и, как водится, начал разбирать чужие языки и диалекты. Он вынес из пьяных базаров, что тут работают и бывшие актёры, и военные, и наркоманы, и дехкане, и пастухи, и даже смотритель арыка. Их идиллию прервал низенький дядечка с портфелем, вломившийся в подсобку и заявивший служебный протест.

— Ты хто? — оторопел бригадир.

— Я государственный чиновник, работник санэпиднадзора, — приосанился плюгавый мужичонка, — я способствую процветанию нашей страны и фильтрую вино водочную продукцию, поступающую к нам из-за рубежа.

— Поглядите на него, он из СЭС, — хохотнул майор в отставке, — «эсэсовец», значит? Так что тебе от нас нужно, дружище?

Я должен сделать контрольные замеры и проверить пиво на соответствие всем пищевым нормам Российской Федерации. Вы не имеете права пить не сертифицированный напиток и нарушать гражданский кодекс! Я требую немедленно прекратить, употреблять внутрь несанкционированное пиво!

Работник санэпиднадзора достал из портфеля телефон и стал куда-то названивать.

— Окунуть его в пыво! — приказал бригадир.

— В пиво его!!! — завопили остальные работники ДЭЗа.

— Устроим день Нептуна «эсэсовцу»!

— Он, видите ли, вино водочную продукцию фильтрует! Не верю!

— Замухрышка, лучше бы ты базар фильтровал. Толку было бы куда больше.

Могучие, пролетарские руки ухватили чиновника за обе штанины и повлекли в пивной омут.

— Я плавать не умею, — пискнул чиновник, роняя телефон в пучину.

— То ж не вода, то ж пыво, — укоризненно крякнул бригадир, — в ём даже мобылы не тонуть.

— И, тем не менее, я должен заметить, что мой телефон утонул! — стал надрываться клерк, — и я утону! Граждане, помогите! На помощь! Спасите!

— Экскременты не тонут, — напомнил бывший торчок, — а и утонешь — не велика потеря.

Государственного чиновника столкнули в пиво и стали участливо наблюдать, за его попытками научиться плавать.

— Шо это там шаволится? — бригадир подозрительно уставился на свой баллон.

Никто не обратил внимания на его вопрос, настолько работники ДЭЗа были увлечены пенным барахтаньем «эсэсовца».

— Уй, Шайтан! Отстань да?! — завизжал молодой узбек и беспорядочно замахал руками.

Тут уж все были вынуждены посмотреть в его сторону.

— Свят, свят, свят, — закрестился военный в отставке, — сгинь, нечистая сила.

Бурмакин увидел, что по чёрным кругам скачут два плешивых, рогатых существа около тридцати сантиметров в длину. Тела мальков покрывала густая шёрстка серебристого цвета от головы и до хвоста, носы у них были вытянуты в виде пятачков, а глаза совсем прозрачные, как у чухонцев, и неимоверно шкодливые. Существа стали протыкать камеры гвоздиками, и воздух с шипением устремился наружу. Круги тут же пошли ко дну, и работники ДЭЗа окунулись в пиво. Два маленьких рогоносца начали прыгать по их головам и хохотать тоненькими голосками. Ваня обратил внимание, что на ногах у существ не было пяток.

— Шо ж вы творите, паразиты?! — рассвирепел бригадир.

— Сгинь, нечисть, — продолжал судорожно креститься отставной вояка, — это нам за грехи наши тяжкие. Вы как хотите, а я с бухлом завязываю.

— Прости, Аллах, не будем больше сыпертное пить! Не будем твои заповеди нарушать! — таджик и узбек, держась друг за друга, стали давать торжественную клятву своему Всевышнему.

— А пиво-то того, с мухоморами, — убеждённо заключил бывший наркоша, пытаясь согнать со своей головы рогатую нечисть, — отвалите, децлы.

— Ты думаешь? — засомневался актёр, — и что тебя подвигло на подобные мысли?

— А с чего нам такие глюки мерещатся? Олигарх, признавайся, из Амстердама у тебя пивко, да? Зуб даю, оно не хилыми галлюциногенами заряжено.

Бурмакин промолчал и быстро погрёб к выходу.

— Я же вам говорил! Я же вас предупреждал! — заверещал слуга гигиены, вцепившись мёртвой хваткой в смотрителя арыка, — нужно срочно созвать межведомственную комиссию и проверить это пиво на наличие психотропных препаратов!

— Заткнись, жлобяра! — прикрикнул на чиновника торчок, — пиво без грибов — деньги на ветер.

Глава 4. Диалектика и власть

Из подвала Ваня вернулся тихим и задумчивым. Он подошёл к зеркалу, высунул язык и внимательно ознакомился со своей ротовой полостью.

— Ну, и как, впечатляет? Если ты хочешь получше рассмотреть свою грешную душу, то должен тебя огорчить — она располагается значительно глубже, — предупредил Переплут.

— Отлезь, удод.

— Не понял? — обиделся брат два, — ты сейчас оскорбил меня, да? Ты что, холоп, на славянского Бога наехал?

— Тебя не существует, — проблеял Бурмакин, — ты глюк, фантом, плод действия галлюциногенных грибов.

— Ах, вот оно что, — расхохотался Переплут, — что ты сегодня курил, обдолбыш?

— То-то и оно, что ничего! — взбесился Ваня, — я и «колёсами» не закидывался! Я, вообще, не по этому делу, это твоё пиво чем-то заряжено.

— Сам додумался, или пролетарии подсказали?

— Пролетарии, — сознался Ваня, — представляешь, сейчас в подвале два рогатых децла все баллоны нам прокололи и по головам скакали как по паркету.

— Это Еря и Спиря, — усмехнулся Переплут.

— Кто?!

— Ермолай и Спиридон, — пояснил брат два, — анчутки.

— А это ещё что за зверь?

— Выпороть бы вас хорошенько, потомки свободных славян, — рассердился Переплут, — зомби, вампиры и оборотни у вас за здрасьте проходят, а про обыкновенных анчуток напрочь забыли. Неужели тебе в детстве бабушка про анчутку безпятую не рассказывала?

— Где-то я это слово уже слышал, — стал припоминать Ваня, — и, действительно, от своей бабуси. Так кто ты такой, если не глюк?

— Я тебе уже говорил, что я — Бог Переплут, славянский Бахус, покровитель забулдыг, пьянчуг и ендовочников.

— Ты, небось, никогда с похмелья не хвораешь, поэтому и считаешь себя Богом, — захихикал Ваня.

— Не смешно, — скривился Переплут, — что-то ты, Ивашка, слишком резво себя ведёшь.

— В смысле, резво?

— В смысле, фамильярно. Я Бог, как никак.

— А я атеист, — ухмыльнулся Бурмакин, — а ещё точнее, агностик.

— Баклан ты безмозглый, Ванюшка, а не агностик.

— А почему ты, собственно, ко мне заявился?

— Должок. Мне твой пра-пра-пра-прадедушка Велеслав должен остался. Точнее, подставил он меня когда-то, лиходей этакий.

— Я-то тут причём? Когда-то, где-то, какой-то там древний пращур накосячил, а мне его долги выплачивать? Фигушки. У нас говорят, что сын за отца не ответчик. За отца, понял?

— У кого это, у нас?

— У людей.

— Так-то у людей, а у нас, у Богов, срока давности не бывает.

— Ваши проблемы, — отрезал Иван.

— О тебе же жандоблюсь.

— Что делаешь?

— Жандоблюсь. Забочусь, радею, по-старинному. Тебе же хочу, оглоеду, помочь, чтобы снять с тебя родовое проклятье.

— А не надо мне помогать, — заупрямился Бурмакин, — без сопливых обойдёмся.

— Что ты всё время копырзишься?

— Не понимаю я твоих слов! — окончательно разгневался Ваня, — по-русски говори!

— Я по-русски и говорю. Копырзишься, значит, упрямишься. Так в древности говаривали. Купи древнеславянский разговорник и учи слова, если такой невежа уродился.

— Сам учи, — огрызнулся Бурмакин.

Переплут побродил по квартире, полистал отсыревшие мужские журналы и пробурчал:

— В кого же мне превратиться? Твоя простецкая рожа мне изрядно надоела.

— Полегче, оборотень.

— Чем ты мне, Ивашка, нравишься, так это своей несусветной борзостью. Ты, вахлак, с кем разговариваешь? С Богом, однако!

— И что? Теперь тебе можно всякие непотребства творить?

— Конечно, можно. Это основное моё занятие.

Переплут пролистал ещё один журнал и определился с новым имиджем.

— В ДиКаприо превращусь, — заключил он, — вот, Леонардо, действительно, красава. Сразу чувствуются славянские корни.

Переплут на глазах Вани из его двойника превратился в Леонардо ДиКаприо. Бурмакин разинул рот и простонал.

— Ты что, всех голливудских звёзд знаешь?

— Естественно.

— И в любого можешь превратиться?

— Без проблем. Я же продвинутый Бог.

— А откуда ты столько современного сленга знаешь? Можно подумать, ты по ночным клубам тусовался.

— Да сколько у вас там новых слов, кот наплакал. Можно все выучить на шесть секунд. Мы же наверху не просто так сидим и дремлем, мы за вами наблюда-а-аем.

— Значит, мы у вас все под присмотром? — поразился Бурмакин.

— Под колпаком, — подтвердил Переплут, — но я решил не просто сверху на вас глазеть, а спуститься на Землю, встретиться с тобой и поквитаться. Правда, Верховные Боги были против, и мне пришлось пойти в самоволку.

— Э-э-э, Переплут, да ты хулигаа-а-ан.

— Не без этого. Люблю пошалить и набедокурить.

— И не трогают тебя Верховные Боги?

— Не а.

— Врё-ё-ёшь. Каждую неделю, небось, на ковёр вызывают.

— На ковёр из облаков, — хохотнул Переплут, — у нас, как и у вас, пока не рвёшься к власти, не устраиваешь митингов и не выносишь сор из избы — никому ты на фиг не нужен.

— А есть такие, что рвутся?

— Сколько угодно. Таких Божков мёдом не корми, только дай к власти пробраться. Их уж и под землю низвергают, и в морскую пучину командируют, и на Эверест зафутболивают. А им, дурням, всё равно неймётся.

— А тебе, типа, власть не нужна?

— На черта она мне сдалась? «Мама — анархия, папа — стакан портвейна».

— Ты что, и Витю Цоя слышал? — ороговел Бурмакин.

— Конечно. Я и Сашу Башлачёва знаю. Все, кто пишет и поёт о хмельных напитках — мои друзья. Это и Ваня Барков, и Гена Шпаликов, и Веничка Ерофеев, и Серёжа Довлатов, и Володя Высоцкий, и Майкл Науменко, и Боря Гребенщиков, и Миша Кочетков. У меня много друзей.

— Насчёт власти я с тобой согласен, — умудрёно прищурился Бурмакин, — я, что такое власть, ещё в четвёртом классе прочухал, а некоторые дундуки до седых волос доживают, а всё никак не могут разобраться.

— А ты, значит, уже в десять лет всё просёк? — усмехнулся Переплут, — вундеркинд ты, Ванятка.

— Я был развитым ребёнком, — отчеканил Бурмакин, — на уроке истории я спросил учительницу, чтобы случилось, если бы решающую битву выиграл не Красс, а Спартак? Римские легионы наголову разбиты, а бывшие рабы берут власть в свои руки. Знаешь, что она мне ответила?

— ?

— Ничего бы кардинальным образом не переменилось. Бывшие рабы сидели бы на трибунах в белоснежных тогах и показывали большим пальцем вниз, а вчерашние патриции рубились бы и гибли вместо гладиаторов на арене. И всё. Рабовладельческий строй бы не пошатнулся, система товарно-денежных отношений не пострадала и осталась той же.

— А если бы Спартак захотел устроить коммунизм уже тогда? — подмигнул Переплут.

— Я задал тот же вопрос. Историчка была лаконична: «у него ничего бы не получилось, а если бы он стал настаивать, его бы задушили свои же. Нельзя перепрыгивать из одного общественного строй в другой по человеческой прихоти».

— Правильно сказала. Люди ничего не решают, всё решают Боги.

— Ты не забыл, что я агностик?

— Ещё помню. Но без Богов всё равно нельзя, самим вам не управиться, дефективным.

— С чего ты взял?

— Вы же, люди, как дети неразумные, — укорил Переплут, — вас в ежовых рукавицах нужно держать. Вам же каждый шаг нужно подсказывать, от ошибок предостерегать и мировоззрение навязывать.

— А мы всё равно будем отстаивать свои взгляды, — набычился Бурмакин.

— Дети обычно отстаивают свои взгляды, стоя в углу, — отрезал Переплут.

Глава 5. Припекала

В дверь позвонили. Ваня, понурив голову, пошёл открывать. Он решил, что это пришли возмущённые соседи, или брошенный в набежавшую волну государственный чиновник, или участковый, или квартирная хозяйка… Да мало ли кто мог прийти к нему после невиданного доселе пивного потопа. Однако за дверью оказался незнакомый молодой человек приятной наружности в джинсовом костюме. Он бесцеремонно оттолкнул Бурмакина и ворвался в квартиру.

— Ну, что, не ждали?! — завопил он с порога.

— Вы кто? — открыл рот Иван.

— Припекала, — представился незнакомец, — славянский Бог любострастия, покровитель ходоков и половых агрессоров.

— Кто?! — обалдел Бурмакин, — ещё один Бог?! Вам что здесь, Пантеон что ли?!

— Ну, вот, явился, не запылился, — нахмурился Переплут, — чего припёрся?

— Не одному тебя по самоволкам шастать, — осклабился Припекала, — ну, как тут местные девы? Заждались меня?

— Им только и дела, что тебя ждать, — съязвил Переплут.

Припекала взял с журнального столика мокрый журнал «Playboy», деловито полистал и, кажется, остался доволен.

— Ух, ты, какие ляльки, — потёр он руки, — работы у нас с вами, браты, — непочатый край. Так, в кого же мне превратиться? Насколько я помню, сейчас главный секс символ — Брэд Питт. Им, пожалуй, и обернусь.

Припекала, мгновенно обернулся голливудской звездой, теперь его даже родная мать не отличила бы. Конечно, имеется ввиду родная мать Брэда Питта. В дверь снова протяжно позвонили.

— Кого там ещё чёрт принёс?! — взбесился Бурмакин.

— Ещё одного славянского Бога, — схохмил Припекала.

— Боги, а туда же. И все ведь в Москву лезут, провинциалы опереточные, — проворчал Ваня, отпирая дверь, — понае-е-едут, понимаешь. Достали вы меня уже, замкадыши.

Наконец, дверь отворилась, Переплут и Припекала с интересом выглянули из прихожей. За дверью стояла симпатичная девушка в халатике, с пустым мусорным ведром в руке.

— Богиня, гадом буду, богиня, — облизнулся Припекала, — проходите, девушка, мы вам несказанно рады.

— Я вышла, на лестничную клетку мусор выбросить, а дверь захлопнулась, — пожаловалась соседка, — вы мне не поможете?

— Конечно, поможем, — в один голос заверили Переплут и Припекала.

— Баба с пустым ведром — это не к добру, — блеснул Ваня знанием народных примет.

— Глупые суеверия и устаревшие предрассудки, — отмахнулся Переплут, проводя хорошенькую гостью в комнату.

— Что это с вашей квартирой стряслось? — оторопела соседка.

— Да сверху затопили, — возвёл на соседей напраслину Переплут, — нужно им, злодеям, гамбургский счёт выставить.

— Хороший сосед — мёртвый сосед, — поддержал его Припекала, — о соседках, естественно, речь не идёт.

— Ой, как же вы на американских артистов похожи, — всплеснула руками девушка, приглядевшись к соседям поближе, — вы их двойники, да?

— Мы — они и есть, — расплылся в плотоядной улыбке Припекала, — я — Брэд Питт, а он — Леонардо ДиКаприо. А вас как звать-величать.

— Юля.

— Очень приятно.

— А почему вы так чисто по-русски говорите? — закокетничала девушка, — объясните мне, пожалуйста.

— А мы полиглоты, — подмигнул Припекала, находясь в лощёной шкуре Брэда Питта, — да, Леонардо? У нас в Голливуде все-е-е полиглоты.

— У меня, бабушка, промежду прочим, русской была, — заявил ДиКаприо, отодвигая конкурента в сторону, — вы, Юленька, слышали, что в моих жилах течёт славянская кровь?

— Не-е-ет.

— Сто пудов, течёт. А хотите, я вам про съёмки «Титаника» расскажу?

— Конечно, хочу, — залилась румянцем соседка.

— «Титаник» — старьё, — перебил Питт, — вот «Война миров Z» — это да.

— Слабенький фильмец, — поморщился ДиКаприо.

— Все претензии к режиссёру. Юля, а помните меня в фильме «Знакомьтесь, Джо Блэк»?

— Конечно, помню, — задохнулась от счастья соседка.

— Юленька, вы идите к своей двери, — предложил Питт, галантно провожая даму за дверь, — а мы тут пока инструменты поищем.

Гостья вышла на лестничную клетку, а Припекала взмолился:

— Переплут, ты просто обязан уступить её мне.

— А рожа не треснет?

— Я целых три года живую женщину не видел. Я весь засох и окаменел.

— Прими слабительное, — безжалостно посоветовал Переплут, — я ей больше нравлюсь. И, вообще, я здесь первый нарисовался.

— Ну, хочешь, я перед тобой на колени встану? — заныл Припекала, — ты не представляешь, как я стосковался по женскому телу.

— Не фига себе вы Боги, — ороговел Бурмакин, — вы — сексуально-озабоченная солдатня в увольнительной.

— В самоволке, — поправил Припекала, — ну, уступи, братишка, ну, пожа-а-алуйста.

— Ладно уж, — расщедрился Переплут, — но, запомни, за тобой должок.

— Спасибо, братан. Какая мамзель, — чмокнул Припекала, — мм, пэрсик. Пойду дверь взламывать.

— Ты можешь вскрывать дверные замки? — изумился Бурмакин.

— Ты удивишься, ботан, но не только замки, — потёр руки Припекала и усвистал в подъезд.

— Это не славянский Бог, это поручик Ржевский какой-то, — развеселился Ваня.

— Припека-а-ала, — пожал плечами Переплут.

Глава 6. Анчутки

— Надо же, какие красивые соседки со мной в одном подъезде живут, — запоздало поразился Бурмакин.

— Знатная соседка, — облизнулся Переплут, — признайся, Вань, ты её пилил?

— Откуда? Я её даже не знаю, хотя и живу с ней три года на одной лестничной клетке.

— А что же ты с ней делал?

— Здоровался.

— Ты же её не знаешь.

— А я никого в своём подъезде не знаю, но со всеми здороваюсь.

— Молодец, — одобрил Переплут, — вежливый хлопчик, но придурок редкостный. Я бы такую соседку, да ни в жисть не пропустил.

— Мне сейчас не до соседок, — признался Ваня, — меня больше беспокоит, что я скажу квартирной хозяйке.

— Скажешь, что соседи сверху затопили.

— Ага, она к ним поднимется, и весь обман сразу раскроется.

— Да не парься ты, Ивашка.

— Ага, не парься. Обои в пиве, паркет в пиве, аппаратура в пиве…

— Ха-ха-ха, — загоготал Переплут, — а руки в вобле.

— Не смешно, — надулся Бурмакин, — ты же Бог Всемогущий, сделай, как было раньше. Я на тебя надеюсь.

— На Бога надейся, но на ремонт копи, — Переплут попытался увильнуть от ответственности.

— Я серьёзно.

— Есть Боги — созидатели, а я Бог — разрушитель, — признался Переплут, — моя сверхзадача — шкодить и пакостить.

Тут на Ваню рухнула люстра, и белый свет стал ему не мил и даже враждебен. Бурмакина покачнуло, и он был вынужден присесть на стул.

— Наша задача — тоже шкодить и пакостить, — раздались сверху два писклявых голоска.

Ваня посмотрел на потолок. Еря и Спиря, держась хвостами за оголённые провода, сучили лапками, показывали языки и строили Бурмакину страшные рожи.

— Сгинь, нечистая сила! — Иван кинул в них тапком.

Анчутки дрыстнули в разные стороны, тапок отрикошетил от потолка и угодил Ивану прямо по лбу.

— Ужо я вас настигну, чертенята! — завопил Бурмакин, подспудно замечая, что его речь приобретает былинный оттенок.

— Куда тебе, некультяпистому, — запищали дьяволята, — меткий глаз, косые руки, жопа тянется к науке.

— Ну, погодите, децлы позорные.

Бурмакин запустил в них бесполезным айпадом. Гаджет, не задев анчуток, срикошетил, и через секунду поцеловал ванин лоб.

— Твою мать! — вскипел Ваня и кинул в нечисть стулом.

Анчутки выставили лапки, и он полетел прямиком в Переплута. За несколько сантиметров до его лица, стул замер, развалился на части и так, в разобранном виде, рухнул под ноги славянского Бога.

— Ни фига себе, — онемел Бурмакин, с уважением глядя на брата два, — это было круто.

— Я ещё и не так могу, — усмехнулся Переплут.

— А новые обои поклеить могёшь?

— Может, тебе ещё и паркет новый постелить?

— Постели.

— Доверьте лучше нам все работы по дому, — запищали анчутки, — мы для этого и созданы.

— Как ты их различаешь? — поинтересовался Бурмакин.

— У Ерьки рожки подлинней и пятачок розовый, а у Спирьки — серый.

— Пепельно-серый, — поправил Спиридон, — я не какой-нибудь там помоечник, я — анчутка царских кровей.

— А я — королевских, — ревниво пискнул Ермолай.

— Анчутки, слушай мою команду, — распорядился Переплут, — хватит шалить, лучше помогите Ване порядок навести.

— Не извольте беспокоиться, мистер ДиКаприо, для нас это плёвое дело.

— А вы раньше ремонт уже делали? — засомневался Бурмакин.

— Не боись, командир, щас всё замастырим в лучшем виде.

Ермолай и Спиридон сверзились на пол и принялись усердно расчищать фронт работ. Откуда-то в их лапках оказалась паяльная лампа, спирт и канифоль. Еря стал натирать канифолью паркет и поливать его спиртом, а Спиря сушить пол паяльной лампой. Никто и охнуть не успел, как паркет вспыхнул синим пламенем.

— Гори-и-им! — заголосил Еря, — гори-и-им!

— Враги-и-и! — поддержал его Спиря, — кругом враги-и-и! Это они, вредители, паркет подожгли!

— Что ж вы творите, дьяволята?! — взбесился Бурмакин и метнулся на кухню за водой.

Воды, как и положено, в кране не было. Если труженики ДЭЗа поют и празднуют, значит, с водой и электричеством начинаются перебои, это Ваня ещё из «Собачьего сердца» усвоил. На помощь, как ни странно, пришёл Переплут, он извлёк из под дивана банку «клинского» и залил пивом весь огонь. Брат два был готов опять заполнить квартиру пенным аж до самого потолка, но Бурмакин его тактично остановил. Едва потушили пожар, как в дверь вломился запыхавшийся Припекала.

— Переплут, собирайся скорей. Юленька подругу свою пригласила.

— Мне собраться, как голому подпоясаться.

— А я-я-я? — прогундел Бурмакин.

— А мы-ы-ы? — запищали Еря со Спирей.

— Нишкните, — цыкнул на анчуток Переплут, — ваше место в бане.

— Ты, Ваньша, тоже в пролёте, — хмыкнул Припекала, — у Юли «двушка». Значит, третий — лишний.

— Тоже мне Боги. Ведёте себя, как менагеры командировачные, — надулся Бурмакин.

— Как кто? — притормозил Переплут.

— Менеджеры, — пояснил Бурмакин.

— А-а-а. Так оно и есть, только мы не какие-нибудь там менагеры, а храбрые прогульщики и отчаянные дезертиры, — поправил Припекала.

— Так я, значит, в пролёте?

— Что ты предлагаешь?

— Сюда девиц пригласить, — намекнул Ваня.

— Как-то у тебя здесь неуютно, — заметил Переплут, — неказисто, сыро, грязно и прокисшим пивом с гарью разит. Развёл тут, понимаешь, свинарник.

— До вас, лимита, уютно было! — пылая от обиды, засопел Бурмакин, — девушкам, во всяком случае, нравилось!

— Ну, не знаю, не знаю. Ладно, не желаешь фильм о своём пращуре Велеславе посмотреть?

— Не желаю!

— А придё-ё-ётся.

Переплут провёл ладонью перед лицом Бурмакина, тот рухнул на диван и погрузился в нечто похожее на гипнотический сон. Ваня мгновенно перенёсся на многие века назад, когда ещё не было христианства, и люди общались с Богами так же запросто, как с соседями по лестничной клетке.

Глава 7. Волхв Велеслав

На картине внутреннего взора, как на экране кинотеатра, Бурмакин увидел леса дремучие, да реки быстрые и прозрачные, топи непролазные, да диких зверей великое множество. А вот людских поселений, тех, негусто было. Увидел Иван одно из таких городищ, и диву дался: стоят избёнки деревянные, наличниками украшенные, пожухшей соломой покрытые. Вокруг частокол, а на частоколе том — смотровая вышка. (В общем, как в современных, захудалых деревнях, откуда вёл свой род и сам Бурмакин, только без частокола и вышки). А ещё застал Ваня конкретную разборку между седобородым старцем и красивым парнем. (Говорили они на стародавнем языке, но внизу экрана бежали субтитры, так что Бурмакин без труда понимал, о чём идёт речь). Очень уж осерчал старикан, посохом о землю колошматил и пытался им юношу отлупцевать, а тот уворачивался ловко, да только посмеивался.

— Переплут, ты мою Любомилу не тронь.

— Нужна она мне, — смеялся парень, поглаживая бородку.

— Не тронь, говорю, мою дщерь, не то беду на себя накличешь. Это я тебя, как заслуженный волхв, предупреждаю. Велес про то прознает и всенепременно тебя наказует. Нашлёт на тебя, на гулёну блудливого, своих карачунов, мало не покажется. Любомила, между прочим, его крёстная дочь. Так что внемли моему мудрому совету — не тронь её.

— То есть всех дев тронь, а твою дщерь не моги, да?

— Я предупредил. Тебе же, охальнику, добра желаю.

— Себе ты добра желаешь, а не мне. Жадён ты, Велеслав, и скупердяист, так и скажи. А то Велесом пугаешь, карачунами грозишься. А на поверку работницу из дома отпускать не хочешь, чтобы она горбатила на тебя от зари до зари, да тятеньку содержала, пока он мухоморами закидывается.

— Это всего один раз было, — кашлянул Велеслав.

— Ага, рассказывай, ты же каждый день прёшься. Ну, и как, хорошо мухоморы вставляют?

— Не твоё дело.

— Видать, хорошо, если ни одного мухомора за десять вёрст не сыскать.

— Ты хочешь сказать, что я на грибы подсел?

— Знамо дело. Но я тебя не обвиняю, каждый прётся, как может.

— Я будущее своего рода просекаю, — надулся Велеслав, — я, можно сказать, на заклание себя отдал. Всё за ради людей, всё за ради добрых дел.

— Сделай перерыв, — посоветовал Переплут, — отдохни. Лучше сыроежками похрусти, здоровей будешь.

— От сыроежек не тащит, — вздохнул Велеслав, — только в брюхе бурчит.

Бурмакина затрясло. Из параллельного мира донёсся нетерпеливый голос брата два:

— Вань, где у тебя презервативы?

— Что?!

— Презервативы где? Девчонки упёрлись и без них ни в какую.

Бурмакин вышел из анабиоза и сообразил, что это Переплут трясёт его плечо и требует изделие № 2.

— Вы что там, совсем, очумели?

— Да очнись ты, наконец. Где у тебя презервативы?

— Посмотри в ящике стола, там целая коллекция.

— О-о-о, кажется, нашёл. А ты смотри про Велеслава, смотри, не отвлекайся.

Ваня снова провалился в глубокую старину.

Воды озера были темны и прохладны. Звёзды спрятались, и только месяц украдкой, из-за туч, подглядывал за голыми девами. А девы шумно плескались, ныряли, шутя, топили друг друга, их длинные волосы плыли по воде словно змеи, а грудь молочно светилась в темноте. Их призывной смех и визг далеко разносились в ночном воздухе. Два рослых, красивых, бородатых парня сидели в кустах нагишом и ждали начала празднества, до него оставались считанные минуты. Когда дева ныряла и её попка на миг мелькала из воды, Припекала, азартно бил себя по коленкам и повизгивал.

— Эту облагодетельствую, эту и эту. И ещё эту. И ту, и ту, и вон ту. И ту, конечно. Разве можно такую красу пропустить? — показывал он пальцем на дев, подпрыгивая от нетерпения.

— Парням-то местным хоть кого-нибудь оставь, дрын женонеистовый.

— Перебьются.

— Делай, что хочешь, забабенник, но Любомила моя, — предупредил Переплут, — к ней не лезь.

— Да пожалуйста.

— Велеслав, представляешь, скупердяй эдакий, весь мозг мне вынес, Велесом грозился, карачунов приплёл. Не тронь, мол, Любомилу, не буди Лихо, пока оно тихо.

— Велеслав — из волхвов, с ним лучше не связываться. Тебе что, других дев мало?

— А я, именно, её хочу.

— Тогда не парься, сердце — лучший вещун. Вон те две тоже ничего, я их себе на сладкое оставлю.

Ударило било. С первыми его раскатами в озеро стали прыгать молодые ребята и плыть по направлению к девушкам. Переплут и Припекала тоже сиганули в воду и стали выбирать себе пару. Над озером поднялся шум и гам, голые людские тела замельтешили в воде, как рыбы на нересте. Ночь обещала быть поро-о-очной, но тут на берег приковылял седобородый старец и началось:

— Угомонитесь, девицы и вьюноши, — загундел Велеслав, — воззрите на птиц небесных. Они не умеют думать, но это не мешает их полёту. Воззрите на зверей лесных. Они не ищут смысла жизни и потому не ведают тоски. Успокойтесь, двуногие твари, вам отмерено не так много лет, чтобы предаваться унынию по неизведанным порокам. Будьте добрей и добродетельней, ибо бесноватость стучится в ваши сердца и тени, исходящие от вас, заслоняют вам солнце.

В ответ раздались недовольные вопли:

— Да пошёл ты, кликуша!

— Как? Ты ещё не умер?!

— Эй, Неждан, убери свои грабки, Лада сегодня моей будет!

— Кто тебе сказал такую фигню?! Пусть она сама выбирает, кто ей больше люб.

— Ненагляда, любовь моя, поцелуй меня.

— Отзынь, постылый, не лапай. Мне Припекала глянется.

— Хватит смотреть под ноги, — не унимался волхв, — любуйтесь звёздами. И ночные бабочки холодных подземелий не смогут коснуться вас своими крылами, и родниковая вода заменит вам брагу, и преломленный с путником хлеб дарует вам покой. Отрекитесь от жадности и зависти, ибо только они застят вам свет и лишают вас сна. Не верьте власть предержащим и богатства алчущим. Идите меж горных вершин, не тщась покорить их. Плывите по рекам, не возжелав повернуть их вспять, и когда ночь сменится днём, вы обретёте мудрость.

Вопли из озера приобрели более негативную окраску:

— Велеслав, у тебя совсем чердак сорвало?!

— Он, небось, белены объелся, вот и несёт всякую пургу!

— Заткнись! Не мешай соитию, чучело!

Но заслуженный волхв продолжал гнуть свою линию:

— Не стремитесь оборвать все плоды со смоковницы, человеку это не под силу. Только ветер с аравийских пустынь, только град с разгневанных небес способен убрать весь урожай. А человек слаб, но завистлив, непостоянен в привязанности, но упорен в заблуждениях, лёгок на подъём, но тяжёл при падении.

У сельской молодёжи окончательно лопнуло терпение:

— Заткните его кто-нибудь!

— Если бы ты, Велеслав, не был пожилым человеком, ей ей вылез бы на берег и отходил тебя твоей же клюшкой! Это я, Всеслав Свирепый, тебе говорю.

— Услада, плыви ко мне, моя зазноба.

— Плыву, Припекала, плыву-у-у.

А неистовый волхв продолжал поучать сорванным голосом:

— Бросьте свои мелочные заботы, смените плуг на посох и идите странствовать, ибо никто так не любит дома, как лишившийся его, и никто так не хочет спать, как только что проснувшийся. Многие из вас возжаждали поднять камень выше головы, хотя сил хватает не выше колена, многие взирают на солнце, забыв, что от этого заболят глаза. И помятуйте, смертные: не смейте общаться с Богами, как с равными. До добра это не доведёт, Боги должны жить отдельно, а люди отдельно.

— Котлеты отдельно, а мухи отдельно, — передразнил Переплут, подплывая к Любомиле и обнимая её за талию, — надо же, до чего твоего родителя религия довела.

— Ой, не знаю. Тятенька такие странные вещи говорит: мол, в первую голову нужно его старость лелеять и потчевать, а с Богами водиться ни в коем случае не можно. Мне так боязно. И за тебя, и за него, и за себя.

— Не бойся, любовь моя, и не переживай так. Просто у него от старости и мухоморов крыша поехала.

— Я у него самая младшая. Кому за ним ухаживать, как не мне?

— Тебе, люба моя, конечно, тебе. Давай выберемся на берег, и займёмся плотскими утехами, а после всё обсудим.

Переплут вынес Любомилу на руках из озера и направился к своему шалашу. Однако там его ждал неприятный сюрпризец. Огромные воины в кожаных доспехах, из которых торчали лапы, с вытянутыми лицами, похожими на морды собак, преградили ему путь. Бог опустил любимую на землю, карачуны положили свои собачьи лапы ему плечи.

— Пойдём-ка, Переплут, побазарим.

— О чём?

— О жизни с тобой перетрём, о долге, о любви.

— С вами, псами, только о намордниках перетирать.

— Не выпендривайся, Переплут. Велес тебе запретил с людьми общаться, а ты его взял и ослушался, негодник.

Из шалаша вышел Велеслав и кинул дочери полотняную рубаху.

— Прикройся, бесстыдница.

Любомила быстро облачилась. Переплут дёрнул углом рта, и мигом оказался одет в белоснежную льняную рубаху и порты.

— Это ты, волхв, на меня Велесу накапал? — сдвинул брови Переплут, — запомни, старик, будешь жестоко наказан.

— Я уже наказан, — ведун бестрепетно посмотрел в глаза Богу.

— Да-а-а? И за что?

— За донос на тебя. Велес обрёк меня вечно скитаться по белу свету.

— Разве это наказание — жить вечно?

— Самое лютое из всех, — Велеслав закатил пощёчину дочери, — говорил тебе — не водись с Богами. Добром это не кончится.

— Я люблю его, — зарыдала Любомила, — а он любит меня.

— Боги не могут любить смертных, они используют их в своих интересах, а потом выбрасывают, как надоевших кукол.

— Неправда, — всхлипнула Любомила, — Переплут любит меня.

— Очнись, дура, — Велеслав отвесил дочери ещё одну пощёчину, — ворон ворону глаз не выклюет. Все Боги одинаковы, я поведал Велесу про ослушание Переплута, а, в итоге, сам же и пострадал.

Карачуны надавили лапами на плечи Переплуту.

— Ну, что, шалун, погнали к Велесу?

— Погна-а-али.

Трое Небожителей взмыли вверх и мигом растворились в ночной мгле.

Глава 8. Задутая электричка

Ваня открыл глаза и увидел Леонардо ДиКаприо, собственной персоной, листающего расписание пригородных электричек. Бурмакин в ужасе помотал головой, но потом припомнил всё и затих.

— Проснулся? — оживился брат два.

— Лучше бы я не просыпался.

— Что, так понравились стародавние праздники?

— Нет, так пугают современные будни.

Переплут оглядел разорённую квартиру.

— Да уж. А что, другой хаты у тебя, Ивашка, нет?

— Извиняй, нетути.

— А родители твои, где обитают?

— В деревеньке, под Курском.

— Э-э-э, Ваня, да ты сам лимитчик. А чего тогда на нас наезжал?

— Так всегда и бывает, вчерашние замкадыши больше всех разоряются.

— Не хотел я этого делать, но, видно, деваться некуда, — вздохнул Переплут и щёлкнул пальцами.

В тот же миг квартира приобрела первоначальный облик.

— Ништя-я-як! — взвыл Бурмакин, — а миллион долларов наколдовать могёшь?!

— Хватит уродовать русский язык, Ивашка, он того не заслужил. Собирайся, едем с тобой в урочище.

— Какое ещё урочище?

— Место, где сходятся все тропы, — загадочно улыбнулся Переплут.

— Погоди, нужно в Интернете расписание электричек посмотреть, бумажное, наверняка, устарело, — согласился размякший Бурмакин, — куда путь держим? С какого вокзала порулим?

— С курского. Едем на станцию Гривно.

— Зачем?

— На-а-адо.

Бурмакин, как голодный на еду, накинулся на бытовую технику. Он сразу включил и компьютер, и телевизор, и ноутбук, и айпад, и планшет, и принтер, и музыкальный центр.

— Во, дорвался, — хмыкнул Переплут, — да у тебя, Ивашка, гаджетная зависимость.

— Фу-у-у, у меня такое ощущение, что долго электричества не было, а теперь его дали, — облегчённо выдохнул Бурмакин, одновременно просматривая электронную почту, читая новости, ища расписание пригородных поездов, скачивая разговорник древнеславянского языка и распечатывая его на принтере.

— До чего ж вы докатились, потомки свободных славян, — нахмурился Переплут, — вы прям молитесь на эти дивайсы. Прям на колени готовы перед ними стать.

— Знаешь, брат два, — признался Ваня, — когда я полдня не вижу свою электронную почту, у меня начинается конкретная ломка.

— Тьфу.

— А Припекала где?

— Мы его потеряли, теперь Припекалу от дев за уши не оттащишь.

— Во, даёт, забабенник, — захихикал Бурмакин, сверяясь с разговорником, — а ещё лучше — дрын женонеистовый.

— Мы тоже ребятишки хоть куда, — запищали Ермолай и Спиридон, — только нас всерьёз никто не воспринимает.

— Ну-ка, баловники, полезайте быстро сюда, — приказал Переплут, доставая с антресолей кошачью переноску.

Анчутки забрались в переноску, и она заходила ходуном.

— Тут тесно, — не утерпел Ерька, — Спирька, не толкайся!

— Сам не толкайся!

— Цыц, нечисть хвостатая, — прикрикнул на них Переплут, — доберётесь, не баре.

На перроне Курского вокзала Ваня зацепился взглядом за двух похмельных мужиков. Они стояли перед палаткой с напитками и напряжённо зырили на ряды банок и бутылок, потом принялись вытряхивать из карманов последнюю мелочь. На пиво, как обычно, не хватало нескольких рублей.

— Давай, хоть воду купим, — предложил один из ханыг, постарше и поприличнее.

— На кой?

— Всё равно, на пиво не хватает.

— Токсин, твоя очередь, — напомнил второй, — давай, настреляй двенадцать рублей или стибри.

— Нет, Хорёк, это ниже моего достоинства.

— Ниже твоего достоинства только ноги, — огрызнулся Хорёк, парняга с явными криминальными наклонностями.

— Сам настреляй, мне неудобно, я даже сигареты не стреляю.

— Ему, неудобно, — завёлся Хорёк, — а как на халяву пить — так удобно?!

— Попрошайничать не буду, — наотрез отказался Токсин, — воровать, тем более. Мне моральные принципы не позволяют.

В их перепалку, не долго думая, вмешался Переплут.

— Мужики, смело покупайте воду «Шишкин лес», по бутылкам разлита водка.

— Не бреши, — отбрил его Хорёк.

— Оставшимся здоровьем клянусь, — побожился Переплут, — это коммерческая тайна, но я сегодня добрый.

— Если такой добрый, так дай двенадцать рублей, — предложил Хорёк.

— Если такой глупый, так бери пиво, а мог бы водовки накатить, — заметил Переплут.

— Ну, что же, господа, проведём следственный эксперимент, — Токсин протянул продавщице мелочь, взял артезианской воды и сделал глоток, — действительно, водка.

— Не может быть, — потянулся за пластиковой бутылкой Хорёк, — водяра, в натуре, водяра.

Собеседники говорили не так уж громко, но уже через пять секунд пассажиры со всей платформы очумело бросились к палатке и образовали очередь за водой «Шишкин лес». Раздался недовольный женский голос:

— Вася, ты куда?! Электричка же уйдёт!

— Да хрен с ней, с электричкой. Смотри, водку почти задаром продают, — мордатый садовод, гружённый граблями и корзинами, пролез в самое начало очереди.

— Вася, ты же не пьёшь, ты же почечник.

— Почки пройдут, а водка останется, — Василий извлёк из кошелька крупную купюру, — «Шишкин лес», на все.

— Лопнешь, куркуль! Нам немного оставь! — закричали мужики из очереди, передразнивая его жену, — Вася, тебе же нельзя, ты же по-о-очечник!

— Водка почкам не помеха, — вспотевший от счастья, садовод принялся дегустировать водку и раскладывать бутылки по корзинам, — интересно, неужели вся партия такая?

— Не бойтесь, граждане и гражданочки, водяры на всех хватит, — не подумав, брякнул Ваня.

— Качать его! — рявкнул Василий, и уже затарившиеся бухлом пассажиры, принялись подкидывать Бурмакина в воздух.

Иван испытал неземное чувство полёта и всенародного признания.

— «Шишкин лес» кончается! — донеслось из очереди.

Народ снова бросился к палатке, а Иван из самого зенита славы шлёпнулся на платформу. Грузно и убедительно, как порванная грелка.

— Хорошо впечатался, — оценил Переплут, — ну, и как тебе, Ваня, извивы народной любви?

— Я себе, кажется, хребет сломал, — просипел Бурмакин.

— Интеллигентные люди говорят — позвоночник, — поправил Переплут, — вставай, лежебока, хватит грязь собирать, вон, и электричка подошла.

Ваня, кряхтя, поднялся с платформы и заковылял к вагону. Как назло, в него набились, исключительно, покупатели «Шишкиного леса». Они тут же принялись трескать дармовую водку, занюхивая её рукавом, и обмениваться впечатлениями. Пассажиры вагона дружно пришли к выводу, что подмену осуществили торговцы, чтобы избежать таможенных акцизов. Электричка не миновала и пяти остановок, а народ уже был в дупелину. Хорёк, почувствовав раздолье, тут же принялся воровать кошельки, часы и телефоны. Он уже набил украденным целую сумку, когда обратил внимание на переноску.

— Притворись спящим, — шепнул Переплут Ивану и громко захрапел.

Бурмакин последовал его примеру. Ворюга на цыпочках подкрался к переноске и осторожно в неё заглянул. Оттуда на него сверкнули прозрачные глазёнки.

— Наверняка, щенки хаски, — пробубнил себе под нос Хорёк, — уж больно глаза у них светлые.

Из переноски раздалось собачье тявканье.

— Дорогу-у-ущие, небось, — воодушевился воришка, — на пятьсот баксов потянут, не меньше. Уда-а-ачный у меня сегодня день.

Хорёк открыл переноску и сунул туда два пальца.

— У-тю-тю, мои пёсики.

Еря вцепился зубами ему в указательный палец, а Спиря в средний.

— Да чтоб вас, сучары! — заматерился карманник, дуя на окровавленные пальцы и швыряя в переноску смартфон, — заполучите, твари!

Анчутки увернулись и вновь затявкали. Вор осторожно заглянул в переноску.

— Мужик, а, мужик? — шмыгнул бархатным пятачком Еря.

— Что-о-о? — зачарованно протянул Хорёк.

— В чухальник хочешь?

— Не-е-ет.

— Как это нет? Хо-о-очешь. На, лови, — Спиря метнул смартфон в Хорька и попал ему прямиком между глаз.

Воришка, как стоял, так и рухнул в проход.

— Давай на него посикаем, а? — предложил Ермолай, — крест на крест.

— Давай, — согласился Спиридон, — оросим гада, будет знать, как щенков тырить. Вы не против?

— Мы за, — синхронно кивнули Переплут и Бурмакин.

Анчутки справили малую нужду на брюки Хорька и опять скрылись в переноске. Никто не обратил на них внимания, пассажиры вагона продолжали, кто глушить водку, кто храпеть, а кто тесно общаться. Только супруга садовода оказалась, чем-то, недовольна и возмущена.

— Вась! Вась! Ты меня слышишь, пьянчуга? Ты в курсе, что мы сели не в ту электричку и едем в другую сторону?

— А нам всё равно, а мне нам равно! — заголосил упившийся в кашу почечник.

— Мразь!

Взбешённая тётка пошла по вагону, ища трезвых пассажиров. Их осталось только двое: Переплут и Бурмакин.

— Вы видели этот кошмар? — запричитала она с ходу, — все пьяные в дымину. В проходе лежит какой-то мужчина, и, похоже, что он уже обмочился. Это же надо пить до такого скотского состояния?

— И не говорите, — возмутился Переплут, — совсем славяне себя потеряли.

— Пропойцы, — поддержал его Ваня, — забулдыги, колдыри.

Из переноски донесло громкое мяуканье. Женщина встрепенулась:

— Ой, а кто там у вас? Котик?

— Два котика, — ухмыльнулся Бурмакин.

— Можно взглянуть?

— Не советую, — предупредил Переплут, — они совсем дикие.

— Ой, мне так любопытно. Можно посмотреть? Ну, хоть одним глазком?

— Извольте, — брат два открыл переноску.

Женщина нетерпеливо заглянула туда и обомлела.

— Чего уставилась, дурёха? — недовольно пропищал Ермолай, — анчуток никогда не видела?

Тётка вытаращила глаза и сомлела.

— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, — проворчал Спиридон, — пошла в жопу, кошатница.

— А-а-ах, — любительница котиков от увиденного и услышанного лишилась чувств и хлопнулась в обморок.

Бурмакин еле успел её подхватить и усадить на сидение.

— Говорил же ей, что они дикие, — усмехнулся брат два, — Богам нужно верить.

— Она не знала, что ты Бог, — справедливо заметил Иван.

— Её проблемы. Нет, всё-таки зря я за вас переживал, — с удовольствием отметил Переплут, — славяне оказались на высоте. Кроме нас, ни одного трезвого пассажира, все задутые, вот, что значит, на халяву. Даже почечник лыка не вяжет. Мо-ло-дцы! До конечной станции ещё полчаса. Ну-с, чем займёмся?

— Просвещением, — Бурмакин достал славянский справочник, скаченный из Интернета, и принялся зачитывать вслух, — «Бог Переплут — славянский Бахус, покровитель пропойц и забулдыг. Способен оборачиваться огнедышащим змеем о трёх головах или бурым медведем, может принять любой человеческий облик. Припекала — Бог любострастия, покровитель ходоков и сексуально озабоченных мужчин».

— И всё? — расхохотался Переплут, — смотри-ка, о Припекале всего-то две строчки, а обо мне целых три.

— О нас прочитай, — загалдели анчутки.

— «Анчутки — чертенята. Маленькие, тридцати сантиметров в длину, лысые, рогатые существа без пяток, могут становиться невидимыми или превращаться в людей. Бывают банные анчутки и полевые»…

— Неинтересно про них, — перебил Переплут, — бесы они и есть бесы, ничего выдающегося.

Анчутки надулись, но выступать поостереглись.

— Выходит, мы живём в параллельных мирах? — задумался Бурмакин.

— Так оно и есть, — подтвердил Переплут, — есть три мира: видимый мир — называется Явь. Невидимый, духовный — Навь. А верхний мир, где живут Боги — зовётся Правь. Сейчас у нас на дворе — Явь. Когда ты видел Велеслава — то была Навь. Ну, а в Правь, и тебе, и анчуткам путь заказан.

— Долго ещё? — подали голос Спиря и Еря.

— Спите, — приказал Переплут, — как доедем, разбужу.

Анчутки немного покопошились, потом свернулись в клубочки и задремали. Переплут и Бурмакин вышли в тамбур, к ним, шатаясь, подвалил Токсин. От его былой учтивости не осталось и следа, на свет вылезла быковатая харя хама.

— Эй, плут, ну-ка, быстро, дал закурить, — пристал он к брату два.

— Меня зовут не так.

— А как?

— Переплут.

— Какая, хрен, разница?

В руке Переплута невесть откуда взялась сигаретина, он протянул её Токсину.

— Вот тебе волшебная свирель, пьянчужка, и дуй отсюда, пока я тебе последние мозги не вышиб.

— Понял. Уже исчез, — Токсин прикурил и поплёлся в вагон.

— Как же быстро люди от водки свинеют, — покачал головой Бурмакин, — а ведь всего час назад у него были незыблемые моральные принципы.

— Пойдём, наша станция, — Переплут хлопнул Ваню по плечу и устремился на выход.

Они спрыгнули на платформу и осмотрелись. Электричка, дав прощальный гудок, тронулась и стала набирать скорость.

— Бли-и-ин, — спохватился Бурмакин, — мы же переноску с анчутками в электричке забыли.

— Не завидую я её пассажирам, — усмехнулся Переплут, — ох, не завидую. Чует моё сердце, для них всё «дуркой» закончится.

Глава 9. Битва в урочище

— Ты же говорил, что Боги ничего не забывают, — рассмеялся Бурмакин, следуя за Переплутом.

— Конечно, не забывают. На то они и Боги.

— А кто переноску с анчутками в вагоне забыл?

— А кто сказал, что я её забыл?

— Ты что, специально что ли, её оставил?

— Конечно. Бесенята бы у нас только в ногах путались.

— Их можно было в квартире запереть.

— Угу, и тогда бы твой дом взлетел на воздух, — хмыкнул Переплут.

— Они же потеряются.

— Не надо переживать за анчуток, — успокоил Ваню брат два, — беспокоиться следует за их несчастных попутчиков.

— А ещё, — припомнил Бурмакин божественный промах, — ты удивился, когда узнал, что я родом не из Москвы.

— Я прекрасно осведомлён, что ты родом из села Уколово Курской губернии. А знаешь, Ивашка, многие столичные «игольщики» дорого бы дали, чтобы в их паспортах значилось место рождения — село Уколово.

— Зачем же ты прикидывался?

— А когда ты общаешься с пятилетним ребёнком, разве ты читаешь ему лекции по ядерной физике про нейтрон и базон Хигса? Нет. Ты рассказываешь ему сказку о Деде Морозе и Снегурочке. Мысль ясна?

— То есть, ты подстраиваешься под меня?

— Если быть совсем уж откровенным, опускаюсь до твоего примитивного уровня.

— Тоже мне, шнобелевский лауреат нашёлся, — фыркнул Иван.

Они миновали городские кварталы и углубились в лес.

— Стой, — притормозил Переплут, — вон, за тем елбаном должно быть моё капище.

— Елбан — это холм, — прищурился Бурмакин, листая свой разговорник, — а что такое капище?

— Капище — это место для идола, моего каменного изображения. В общем, место для принесения жертв.

— Тебе, что ли, там жертвы приносили?

— Ну, не тебе же.

Лес быстро кончился, и они вышли к неширокой речке.

— Пойдём к воде, — предложил Переплут.

— Куда?

— К воде.

— Зачем?

— Для начала, будем у воды дев умыкать.

— Что делать?

— Умыкать дев, как в старину. Девы, такие, идут купаться, а тут мы выскакиваем из-за кустов и умыкаем их, короче, крадём.

— Ну, умыкнём мы их, а дальше, что с ними делать? — оторопел Бурмакин.

— Ну, Ивашка, ты даёшь? До двадцати пяти лет дожил и до сих пор не знаешь, что с девами делать?

— В наше время за это статья полагается. Под богомерзким названием — изнасилование.

— Да они, может, только и ждут, чтобы их побыстрей умыкнули.

— Переплут, ты социально-опасный тип, с тобой на зону угодить за нечего делать.

— Бес бы вас всех побрал, потомки свободных славян! — рассвирепел брат два, — вы не только себя, вы тени своей боитесь! Того нельзя, этого нельзя! Вам хоть что-нибудь можно!?

— Можно, — кивнул Бурмакин, — горбатить от темна до темна, шёпотом ругать власть и начальство и при этом исправно платить налоги в федеральный бюджет.

— Да я уж чувствую.

Впереди послышались женские крики о помощи, Переплут и Ваня ускорили шаг. Возле прибрежных кустов семеро парней грязно домогались девушку, лифчик с неё уже сорвали, очередь подходила к трусишкам. Дева металась между гопниками, прикрывала руками грудь и отчаянно звала на помощь. Бурмакин сразу сбавил скорость, а вот, Переплута, численное превосходство противника, казалось, нисколько не смутило. Мало того, Ваня боковым зрением увидел, как Леонардо ДиКаприо обернулся Джейсоном Стэтхемом.

— Что это за речушка? Скажите-ка мне, добры молодцы, её нынешнее название? — отчебучил брат два.

— Лысый, свали в туман, — отрезал главарь, разрисованный татуировками так же густо, как заброшенный дом граффити.

— Я настаиваю, — буркнул Переплут в мускулистой шкуре Стэтхема.

— Сосновка, — пропищала испуганная девушка, — скажите им, пусть они отстанут.

— Отстаньте от неё, добры молодцы, — посоветовал Переплут семи гопникам, — не то хуже будет.

— Нам хуже не будет, — отозвался «добрый молодец» недобрым голосом, — а вот тебе, лысый пряник, мы сейчас точно по ушам настучим. Где-то я тебя уже видел. Ты что, крендель, в репу хочешь?

— Хочу, — радостно отозвался Переплут.

— Желание клиента — закон, — уголовник отпустил девушку, и не спеша, пошёл на Переплута.

— Ты крейзанулся?! — взвизгнул Ваня, собираясь дать дёру, — их же семеро против нас двоих.

— Нас мало, но мы в нимбах, — хохотнул Переплут.

Главарь шаркающей походкой подрулил к Стэтхему и открыл рот для новых угроз. Тот, не долго думая, засветил ему кулаком в челюсть. Предводитель местной шпаны упал, покатился по траве и свалился в Сосновку.

— Один — ноль, — оповестил общественность Переплут.

На него накинулось сразу четверо хулиганов, Ваню атаковало двое. Переплут ударом ноги в ухо отправил второго гада в речку.

— Два — ноль.

Только Бурмакин успел подивиться ловкости и силе названного брата, как получил кулаком в левый глаз. Из его подбитого глаза брызнул ослепительно-белый салют, и Ваня рухнул на поле брани, как подкошенный.

— Два — один, — констатировал Переплут, — эх, Ваня, Ваня, ты забыл главное боксёрское правило: не отвлекайся — пропустишь самое интересное. Вставай не залёживайся. Кто же будет мне спину защищать?

— Я! — завопил третий драчун и прыгнул Переплуту на загривок.

— Не угадал, — заметил брат два, и осуществил бросок врага через бедро.

Вражина пропахал носом травянистый суглинок.

— Три — один, — подсчитал потери противника Переплут, — ряды неприятеля редеют.

Бурмакин полёживал на пригорке, смотрел на драку одним глазком и только диву давался — Переплут метелил шпану по всем канонам голливудского боевика. Гопники у него, то бороздили телом траву, то бодали лбом стволы деревьев, то клевали носом землю, словно птицы, то пятились в реку, точно раки. Наконец, брат два загнал всю кодлу в Сосновку.

— Помойтесь, ребятки.

— Ничего себе, — встрепенулся Бурмакин, — ты что, дружище, и «Белое солнце пустыни» смотрел?

— А как же.

Переплут стал загонять шпану всё глубже в реку.

— Дай нам вылезти на берег, — угрожающе процедил уголовник, — по-хорошему, тебя прошу.

— А пивком тебя не угостить? — расхохотался Переплут, сам, забираясь в воду по пояс.

— Ату его! — завопил главарь.

Он схватил палку, плавающую в реке, и стал тыкать ею Переплута, словно рогатиной, остальные шестеро тоже накинулись на своего обидчика. Поднялся целый фонтан брызг, и сквозь них Бурмакин разглядел, как Переплут превратился в бурого медведя, главарь в бородатого мужика с ремешком вокруг головы, а шесть его шкетов обернулись рыжими псами, готовыми задрать косолапого. Медведь взревел и принялся раскидывать псов в разные стороны, те завыли, заскулили и кинулись наутёк. Напоследок, косолапый выхватил рогатину из рук мужика и перелобанил его удалую голову. Бородач, обливаясь кровью, рухнул в реку, его тело стало сносить течением. У Бурмакина подкосились от ужаса ноги, но он прыгнул в воду и вытащил мужика на берег. Когда его бездыханное тело коснулось земли, бородач снова превратился в уголовника, медведь в Стэтхема, а рыжие псы в хулиганов.

— Уф, кажись, живой, — склонился над окровавленным парнем Ваня.

— Ну, как? Здорово я их отволтузил?! — рассмеялся, довольный собой, Переплут.

— Это была жесть, но как я на работу с таким фингалом покажусь? — загоревал Бурмакин.

— Ничего, до свадьбы заживёт.

— До чьей свадьбы?

— Не до моей же.

— Ну, что, брат два? — поднялся с травы Ваня, — пошли искать твоё капище?

— Всё, что нужно, мы уже нашли, — успокоил его Переплут, — а, знаешь, Ивашка, что для нас с Припекалой самое поганое в вашей жизни?

— ?

— Нам постоянно приходится превращаться в каких-то англичан и американцев. Неужто российского актёра нельзя до мирового уровня раскрутить?

— Видимо, нельзя.

Девушка быстро оделась, дрожащим голосом поблагодарила своих спасителей и посеменила домой.

— До чего же нынешние девы все тощие, — с сожалением, отметил Переплут, глядя ей вслед, — одна кожа, да кости, не то, что раньше. А ведь когда-то было на что посмотреть, было за что подержаться. И почему она платком всё время прикрывается?

— Это парео, — просветил Ваня, — а прикрывается она им, потому что считает себя чересчур толстой.

— Она чересчур толстая? — обалдел Переплут, — тогда я — недалёкий Прометей, стыривший для вас огонь, для остолопов.

— Современные девы помешаны на худобе, — ухмыльнулся Ваня, — посмотри любой телевизионный канал, открой первый попавшийся журнал — сам убедишься.

— Это всё англосаксы, иберы и галлы проклятущие придумали, — раздражённо заметил Переплут, — вот бы кому неплохо по сусалам съездить.

Часть вторая

Детская неожиданность

Глава 10. Чудеса в решете

1. Вера

— Вер, как же ты не понимаешь! — схватился за голову Бурмакин, — Земля и так перенаселена, скоро вода станет дороже золота. Ресурсы нашей планеты не в состоянии выдержать нашествия такого количества двуногих тварей, которые по-стахановски испускают парниковые газы и увеличивают озоновую дыру. Зачем нам младенец? Ну, зачем? Нам и с тобой и так хорошо. Ведь хорошо? А ребёнок только всё усложнит и затруднит. Смотри: во-первых, я кучумаю в съёмном жилье, и хозяйка в любой момент может дать мне пинок для скорости. Пока у нас с тобой не будет своей квартиры, даже думать не стоит о младенце. Во-вторых, ты же знаешь, мед обслуживание предоставляется только по месту прописки, ясли и детский сад — тем более…

— Бурмакин, я так понимаю, что ребёнок тебе не нужен, — перебила Ивана Вера, — и я тебе тоже не нужна.

Вера — хорошенькая, голубоглазая брюнетка резко отвернулась, между её густых ресниц прошмыгнула первая слезинка.

— Нежданова, — Бурмакин нервно зашагал по комнате, — ты несёшь полную чушь. Но женщина может себе это позволить, мужчина — никогда.

В этом месте Бурмакин надулся, как индюк и решительным жестом подтянул свои треники.

— Пойми же ты, мужчина за всё несёт ответственность, за всё. Сначала мы должны окончательно стать на ноги, обзавестись собственным жильём и только тогда…

— Тогда мне стукнет сорок лет, — всхлипнула Вера.

— А хотя бы и так, — не сдавался Ваня, — ну, какая из тебя мать в данный момент? Тебе всего двадцать пять.

— Мне уже двадцать пять.

— На западе люди заводят потомство после сорока, — привёл Иван ещё один аргумент, — сначала они думают о своей карьере и только потом о продолжении рода. И это правильно.

— Бурмакин, ты готов трахаться в двух презервативах, лишь бы я не залетела.

— Чур, меня, — перекрестился Ваня, — только этого ещё не хватало.

— Мы встречаемся уже три года, — заплакала Вера, — а ты ведёшь себя так, словно у тебя нет передо мной никаких обязательств.

— Сейчас вся молодёжь проживает раздельно, это веяния нашего времени. Скажи, разве тебе плохо?

— Да, мне плохо. Я живу у родителей, и каждый день меня изводят вопросом: когда же я выйду замуж?

— Пойми ты, наконец, всё упирается в жильё, — стоял на своём Бурмакин, — вот когда мы возьмём ипотеку, тогда другое дело. А пока мне нужно ещё с кредитом за «форд» разобраться.

Вера ещё раз хлюпнула аккуратным носиком и достала платок.

— А я вчера гадала на картах, и по всему выходит, что в этом году мы поженимся, и у нас родится сын.

— Каким образом? Беременность, если ты в курсе, протекает девять месяцев. Так что по любому, роддом в этом году тебе не светит.

— Карты не врут.

— Что за мракобесие?

— У всех, кому я гадала, всё всегда сбывалось.

— Чушь! — взвился Бурмакин, — обалдела совсем?! В двадцать первом веке в какие-то гадания верить. Нежданова, у тебя что, совсем чердак снесло? Может, тебе успокоительные попить?

Зазвонила мобила, Иван, чертыхаясь, взял трубку. В ней раздался до боли родной голос:

— Вань, ты там скоро? — нетерпеливо поинтересовался Переплут.

— Не мешай.

— Долго ты ещё будешь со своей девой рассусоливать? Я есть хочу, калачей хоть вынеси.

— Сам сходи и купи.

— У меня денег нет.

— Боги пирожков не лопают, они амброзией питаются, — отрезал Иван и нажал отбой.

Через секунду телефон зазвонил снова. Бурмакин побагровел и прижал телефон к уху.

— Ну, Ваньша, ну, погоди! — наперебой запищали анчутки, — вернёмся, на английский флаг тебя порвём!

— При чём тут я?! — переполошился Бурмакин, — это Переплут вас забыл!

— Супротив него не попрёшь, — призналась нечисть, — а вот тебе, козлу, мы ещё свинью подло-о-ожим.

— И что вы мне сделаете?

— Скоро узна-а-аешь.

— Пошли в баню! — огрызнулся Бурмакин и швырнул трубку.

— Судя по твоим воплям, — хмыкнула Вера, — это тебе пора принимать успокоительные. И скажи-ка, друг ситный, кто это тебе такой роскошный фингал навесил?

Телефон зазвонил в третий раз. Ваня грозно втянул носом воздух и схватился за трубку.

— Бурмакин? — из трубки послышался незнакомый начальственный бас.

— Да-а-а, — оробел Иван.

— Немедленно явитесь в подвал. У нас к вам ряд неотложных вопросов.

— Уже иду, — Бурмакин поплёлся на лестничную клетку.

2. Бесовская баня

Зашёл Ваня в подвал, а это и не подвал вовсе, а русская баня. Да не простая, а для дорогих гостей срубленная, ценными породами дерева отделанная, да роскошной мебелью обставленная. И будто, он уже в парилке, от каменки жаром пышет, от ароматного пара дух захватывает. А на полке лежат две обнажённые девы красоты неописуемой и так к себе и манят, так и манят. Сами белокурые, а кожа у них жемчужно-розовая. Налитые такие девахи, аппетитные, не хуже, чем в глянцевых журналах, кажется, только их пальцем ткни, так они и брызнут. Первая дева и говорит:

— Снимай исподнее, Вань, ты же в нём сопреешь.

Расстегнул Иван непослушными пальцами пуговки рубашки, скинул треники и застыл в одних семейных трусах. А вторая дева и предупреждает:

— Осторожно, Ваня, тут склизко. Иди к нам, да не оборачивайся.

Пошёл Иван к распутницам, а те изгибаются, извиваются, прелестями своими роскошными трясут, да и спрашивают:

— Томно ли тебе, Ваня?

— Ох, то-о-омно, — простонал Бурмакин, приближаясь к чаровницам.

— Нравимся ли мы тебе?

— Ох, нравитесь, — промурлыкал Иван, протягивая руки к девам и желая поскорее опробовать их на ощупь, — сразу с двумя у меня ещё ни разу не было.

— Ну, как ты, Ванечка, распалился?

— Ох, распалии-и-ился.

— А теперь охолони чуток.

И вылили, стервы грудастые, на Бурмакина две шайки студёной воды. У Ивана вновь дыхание перехватило. Глядь, а это и не девы вовсе, а анчутки окаянные. Оказывается, это Ермолай и Спиридон изгаляются и над убеждённым атеистом куражатся. Ерька вытянул губы свои поганые трубочкой и давай лепетать:

— Иди ко мне, мой дорогой, дай, я тебя облобызаю.

Бурмакин, хоть и в помутнении, но покачал одурманенной головой.

— Не пойдёшь? Точно? Ты хорошо подумал? А ты Спирь?

— Отзынь, лесбиянец озабоченный, — сплюнул Спиря, подхватил ванину одежду и устремился к выходу.

Еря, корча на ходу рожи, поскакал следом.

— Вещи хоть верните! — взмолился Иван.

— Размечтался.

— Как же я тут останусь в одних труселях-то?

В ответ только хлопнула дверь, да заскрипел ключ в замке, а анчуток окаянных и след простыл.

3. Обознатушки

В ту же секунду дверь ваниной квартиры отворилась, и туда проскользнул Переплут, обернувшийся Бурмакиным, даже бланш под глазом один в один. Времени даром он терять не стал:

— Дорогая, а не заняться ли нам сексом в душе?

— Где?! — оторопела Вера.

— В душе, — ослепительно улыбнулся Переплут, — а что? Что, собственно, в этом такого? А-а-а? Бурный секс среди мыльниц и горшков.

— Каких горшков?

— Детских.

— Ваня, ты забыл — у нас нет детей.

— Будут. Верочка, ты стала слишком рассудительной и приземлённой. Хотя это самое бесполезное в мире занятие — пытаться всё просчитать заранее и жить завтрашним днём.

— Бурмакин, и это говоришь мне ты?!

— Верунчик, я выходил сейчас из подъезда, и луч солнца ударил мне прямо в лицо, он практически ослепил меня. И я внезапно осознал, что человеческая жизнь непоправимо коротка и чудовищно конечна. Ты меня понимаешь? Ничего нельзя откладывать на потом. Давай, заберёмся в душевую кабину, и будем там любиться. Не предохраняясь.

— Не предохраняясь?! — глаза Неждановой полезли на лоб.

— Зачем нам нужна эта резиновая гадость? — поморщился брат два, — а получится ребёночек — замечательно. Ведь это будет дитя нашей любви.

Вера, не веря своим ушам, приблизилась к Переплуту, а тот, не мешкая, принялся стягивать с неё платье.

4. Подвал

Присел Ваня на батарею центрального отопления и пригорюнился. Хорошо, хоть сегодня воскресный день и никто из работников сюда не наведается. А вдруг как припрётся? Бурмакина аж в пот бросило от подобных мыслей. Иван в сотый раз подёргал запертую дверь и попытался отыскать хоть что-нибудь из одежды. Увы, ничего кроме отвёрток, плоскогубцев и ржавой проволоки он не обнаружил. Вдруг петли заскрипели, и дверь отворилась, Ваня испуганно рыпнулся под верстак и притаился.

5. Переплут и Бурмакин

Из дверного проёма выглянул чёрный котёнок. Он прогулялся вдоль всей подсобки, уселся ровно посредине и принялся деловито вылизываться. Бурмакин в три прыжка преодолел расстояние до двери и осторожно выглянул из подвала. На лестничной клетке, слава Аллаху, никого не было, зато на пороге валялись его треники и рубашка, Ваня быстро оделся и поспешил домой. Вера уже ушла, на диване по хозяйски развалился его двойник и смотрел телевизор. Переплут, не отрываясь от экрана, кивнул Бурмакину и отправил в рот пирожок с капустой. На тумбочке зазвонил телефон, из трубки послышался восторженный голос Веры:

— Привет, Ванечка, хочу тебя сказать, что ты был бесподобен. Такого сумасшедшего секса у нас с тобой давно уже не было. Пока, мой хороший, целую.

Нежданова дала отбой, а Бурмакин уставился на Переплута, как партизан на предателя отряда. Тот виновато отвёл глаза, но жевать не перестал.

— Ты… мою… девушку факнул?!

— Так полуфилось, — пробормотал Переплут набитым ртом.

— Что, значит, получилось?! — взбеленился Бурмакин.

— Ну, а что мне делать? Я вошёл сюда без всякой задней мысли, хотел пирожок ущучить, а она лопочет: «люблю тебя, Ваня, хочу тебя, Ваня», и предлагает помиловаться в душе.

— А ты?!

— А что я? Задвинул створки, включил тёпленькую водичку…

— Избавь меня от этих гнусных подробностей! — завизжал Иван.

— Почему гнусных? — удивился Переплут, — нет, нет, ты должен выслушать меня до конца. У твоей девушки пригожее личико, точёная фигурка, прохладная попка, упругие грудки…

— Заткнись!

— Ванятка, да ты лицемер, — остолбенел Переплут, — а какие слова говорил, какой толерантностью грозился.

— Но у всего же есть предел! — окончательно рассвирепел Бурмакин.

— Ты полагаешь?

— Скотина ты, Переплут, — раздражённо выдохнул Иван, но уже без прежнего пафоса, — сначала девушку мою трахнул, теперь подробностями хочешь поделиться.

— Вот за что люблю тебя, Ваня, то за твою отходчивость и беспринципность. Ну, помиловался я с твоей невестой, ну и что? Делов-то.

— Не скажи, я переживаю, — неуверенно заметил Бурмакин.

— Если бы все так переживали, Дездемона умерла старушкой.

— И всё-таки, Переплутище, ты порядочный свинтус.

— Я свинтус? — оскорбился брат два, — а что, мне нужно было отказать девушке и тем самым обидеть её? Намекнуть ей, что она не нравится мне, как женщина? То есть не мне, а тебе. Я выполнил за тебя жениховский долг, доставил твоей любимой неземную радость. И я же свинтус? Спасибо мне должен сказать, а не лаяться. Боги свидетели, я ей столько радости доставил.

— Представляю, что могут вытворять, занимаясь сексом, извращенцы типа тебя, — нахмурился Бурмакин.

— Сексом нужно заниматься так, чтобы девушка потом за тобой с матрасом ходила, — изрёк Переплут, поглаживая себя по животу и целясь за новым пирожком.

— Я тоже поднатужусь и буду рекорды ставить, — пообещал Ваня.

— Ты что, с Богом хочешь посоревноваться? — усмехнулся Переплут, — куда тебе, гундосому. Заметь, я занимался с ней любовью в твоём обличье, а ведь мог легко превратиться в Джорджа Клуни, Антонио Бандераса, Филиппа Киркорова или Николая Баскова. На выбор.

— С последними ты, братан, переборщил.

— Иногда меня заносит, — признался Переплут, — но только на словах. В поступках я несравненно серьёзнее. Превращаться имеет смысл исключительно в достойных персон.

— Значит, я достойный?

— А как же. Ты, Ивашка, человек третьего тысячелетия, надежда нации, друг детей, гроза помоек.

— Не ну, надо же, — насупился Бурмакин, — невесту мою отымел, пироги мои стрескал, теперь сидит, зубы скалит, а я его, прощелыгу, должен понять и простить.

— Забей, — посоветовал Переплут.

— Ты считаешь?

— От тебя не убудет, а я тебе преференции всякие обеспечу.

— Какие? — загорелся Ваня.

— Ну, что ты за человек? — расстроился Переплут, — никаких моральных устоев, лишь бы выгоду извлечь.

— Какая от тебя выгода? — заныл Бурмакин, — второй день живёшь в моей хате, за постой не платишь, электричество жжёшь, воду расходуешь.

— Воду не расходую, — сварливо возразил Переплут, — немытым хожу.

— Всю квартиру мне своим немытым телом провонял, — подхватил Иван, — а выключатель кто мне раскурочил?

— Я раскурочил? — обиделся Переплут, — я — Бог, я вне подозрений.

— Вне подозрений — только моя невеста, — ляпнул Бурмакин, смешался, но вновь атаковал подозреваемого, — так кто же мне выключатель поломал?

— Чемоданов, — нашёлся Переплут.

— Чемоданова не было здесь уже неделю.

— А он тогда и поломал, — уличил Тимофея Переплут, — выключатель еле лепел, а сегодня, вообще, отдуплился.

— Иван побродил по квартире, поразмышлял и задумчиво сообщил:

— В одном, дружище, ты прав: женщины не стоят нашего внимания.

— Согласен, — кивнул Переплут, — они не стоят внимания, они стоят денег. А с баблом, по ходу, у тебя, Ивашка, серьёзные проблемы.

Глава 11. Карьерная лестница

1. Чекалдыкнутый вагон

Утро понедельника начиналось идиллически: Ваня готовил завтрак, а Переплут и анчутки сидели за столом, как одна дружная семья, и смотрели по телевизору утренние новости. Вначале диктор осветил курс рубля, доллара и евро, потом погоду в столице и её окрестностях, и, наконец, перешёл к криминальной хронике, видно, для улучшения аппетита. Замелькали кадры из злополучного вагона электрички: санитары выводят свихнушихся пассажиров и грузят их в машины «Скорой помощи». Токсин держался двумя руками за ягодицы, Хорёк закрывал лицо ладонями, а на голове почечника, почему-то, оказалась нахлобучена корзина. Диктор высказал предположение, что с пассажирами произошёл дорожный психоз, вызванный неудовлетворительным состоянием дел на железной дороге.

— Ну, рассказывайте, сорванцы беспятые, что вы с пассажирами сотворили? — расхохотался Переплут.

— Первым делом, мы вылезли из переноски, — принялся взахлёб рассказывать Еря, — и обернулись зелёными чертями…

— Не чертями, а чёртиками. Малюсенькими такими, — перебил Спиря.

— Дай, я скажу, — Ермолай отпихнул Спиридона локтем, — мы, такие, ка-а-ак выскочим из переноски, да как завизжи-и-им…

— Ну, я, положим, не визжал, — прописклявил Спиря, оттирая Ерю плечом, — для этого у меня голос слишком низкий.

— У тебя? — офонарел Еря, — да у тебя дискант, а не голос.

— Это у тебя дискант, — запищал Спиря, отвесив брату оплеуху, — а у меня — дивный волжский бас.

Они тут же сцепились и принялись кататься прямо на столе, сметая на пол чашки и блюдца. Переплут нашёл линейку и отходил по задницам обоих. Анчутки присмирели и только бросали друг на друга угрожающие взгляды.

— Исповедуйтесь дальше, доможилы хвостатые.

— Мы как дава-а-ай скакать по всему вагону, как дава-а-ай всех за носы и уши дёргать. Все, такие, перепугались, — Еря тоненько захихикал, — кто голосит: «Белочка»! Кто вопит: «Пришельцы»! А остальные залезли под лавки, как дети малые, и давай там надрываться: «Конец света! Судный день! Гномы наступают! Пигмеи в Подмосковье»! Кругом все орут, плачут, смеются, в общем, сумасшедший дом на выезде.

— Хорёк со страху описался. На этот раз сам, — покатился со смеху Спиря, — Токсин обкакался. А почечник нацепил на голову корзину, схватил в руки грабли, да как заблажит: «Я дон Пхукет, я дон Пхукет! Выходите, пигмеи, на честный бой»!

— Не дон Пхукет, а дон Кюхет, — возразил Еря, — так он кричал.

— Дон Кихот — поправил Бурмакин.

— Точно, дон Кихот. А мы у него грабли отняли и перед ним поставили. Он, такой, шагает, наступает на грабли, получает по кумполу, падает. Снова встаёт, снова шагает, наступает на грабли, получает по чайнику, падает, — схватился за живот Спиря, — и так сто раз подряд. Хорошо, хоть корзина попалась крепкая, а то пал бы почечник смертью храбрых в бою с пигмеями и граблями.

— А супруга-то почечника, — прыснул Еря, — очухалась, такая, а как нас увидела — хлобысь, обратно, в обморок. Кисейной барышней, кошатница-то, оказалась, — а ещё жена садовода. В общем, было забавно, но тут заявился наш заклятый враг.

— Что ещё за враг?

— На остановке вошёл дед с овчаркой, — шмыгнул пятачком Спиря, — мы еле ноги унесли.

— Анчутки боятся и избегают кошек и собак, — заметил «знаток» древнеславянской мифологии Бурмакин, — их прародителю когда-то волк пятку откусил. Четвероногие друзья человека чуют за версту анчуток и могут нанести им значительный урон.

— Какие они друзья, — возмутились Ерька со Спирькой, — вот мы, действительно, друзья.

— Таких друзей, за хрен и в музей, — хмыкнул Переплут, — ну, ладно, хватит лимониться, Ване в офис пора.

— Да, время поджимает, — посмотрел на часы Бурмакин и собрался, вставать из-за стола.

В этот момент Переплут провёл ладонью перед ваниным лицом, и тот ткнулся носом в тарелку.

— Спи, Ивашка, ты заслужил. Отоспись и отдохни хорошенько, всё равно добытчик из тебя, как из члена молоток.

— Ура-а-а! — загалдели анчутки, — а мы в офис порулим, в офисе мы ещё не шалили!

Брат два провёл ладонью и перед ними, анчутки тут же отрубились.

И вы покемарьте, непоседы, в офисе только я могу чудить.

2. Переплут и Хоттабыч

Добравшись до ваниной работы, брат два не стал ходить вокруг, да около, а сразу взял верный тон:

— Привет, толстопуз, — поздоровался он с начальником отдела Инвером Фаттаховичем Зайнетдиновым по кличке Хоттабыч, — всё пьёшь нашу кровушку, упырь?

— Не понял? — вытаращился Зайнетдинов.

— Что ты не понял, вурдалачище? Совсем что ли отупел от безделья, пенёк трухлявый?

— Бурмакин, ты чересчур вызывающе себя ведёшь. Мало того, что у тебя синяк под глазом, так ты ещё и хамишь. Ты пьян?

— Я обкурен, но к делу это не относится. Давно, давно, враг мой Зайнетдинов, я собирался высказать тебе своё «фэ». Всё никак руки не доходили.

— Бурмакин, ты уволен! — заверещал Хоттабыч.

— И это всё, что ты можешь? — усмехнулся Переплут, — придумай что-нибудь пострашнее.

— Ты, наверное, не понял, Бурмакин? Ты уволен и с этой самой минуты пополнил армию безработных. Что может быть страшнее?

— Страшнее безработицы? Ну, например, скоропостижная смерть.

— Страшнее безработицы ничего нет и быть не может! — рявкнул Зайнетдинов, и все работники отдела согласно закивали.

— Вы ороговели? — изумился Переплут, — вы что, с ним согласны?

Все опять дружно закивали.

— Ну, славяне, вы докатились. Чтобы потомки свободных славянских племён боялись потери ярма? Чтобы безработица стала страшнее смерти? Куда уж дальше? — обалдел Переплут, — раньше, хоть понятно, грозили отсечением головы или погребением заживо. А сейчас наказывают отстранением от трудовой повинности. Чудеса, да и только.

Зайнетдинов ретировался в свой кабинет, а работники окружили «Ваню» и стали наперебой предлагать ему свои варианты мира с Инвером Фаттаховичем. Чемоданов предложил сослаться на смену погоды и резко континентальный московский климат, способный вызывать приступы безумия. Вислогузов, посоветовал просто встать на колени и из этой кроткой позиции объяснить Хоттабычу ванину пиковую ситуацию с кредитом за машину. Вера ничего не предлагала, она смотрела на жениха влюблёнными глазами, и в её взгляде читался ужас и восхищение.

— Спокуха! Спорим, что после нашего с ним разговора, он попросит у Кандаурова удвоить мне зарплату, — Переплут в сутулой шкуре Бурмакина прошагал к двери шефа и толкнул её ногой.

Планктон охнул и застыл в ожидании чудовищных последствий, а «Иван» переступил порог зайнетдиновского кабинета и жалобно заныл:

— Иновер Хоттабыч, у меня неподъёмный кредит за машину, мне нельзя в безработные. Хоттаб Иноверыч, пожалейте меня, сироту уколовскую, не выгоняйте на улицу.

— Как ты меня назвал? — заиграл желваками Зайнетдинов.

— При встрече? — услужливо припомнил Переплут, — толстопузом, упырём, вурдалачищем, а, в оконцовке, пеньком трухлявым.

— Ты опять за своё? — побагровел шеф.

— Никак нет, пришёл умолять вас о снисхождении. Во всём виноват континентальный московский климат, вызывающий приступы безумия.

— Бурмакин, ты что, за завтраком борзятины объелся?

— Прости-и-ите меня, — заныл брат два.

— Прости-и-ите меня, — передразнил Зайнетдинов, — отработаешь по полной.

— У меня долги-и-и, креди-и-иты, — стал подвывать Переплут.

— Да хоть грыжа и геморрой, — ухмыльнулся Инвер Фаттахович, — мне-то что? Премии лишаешься, бонусов лишаешься, в отпуск не идёшь.

— За что-о-о?!

— За наглость.

— Я свободен?

— Нет. Посмотри мой компьютер, в нём опять какой-то червь завёлся. Откуда только эти черви берутся?

— Знамо дело, откуда — из порносайтов, — усмехнулся Переплут, копаясь в загрузках, — что, Хоттабыч, порнушкой активно интересуешься?

— Что ты сказал?! — выкатил глаза от гнева руководитель среднего звена, — да как ты смеешь?!

— А откуда у тебя всё время черви заводятся? — брат два прищурил левый глаз, — ты, Хоттабыч, с похабных сайтов не вылазишь, всё рабочее время в них сидишь. Поздравляю тебя, ты хоть и немолод, но по порнонухе шаришься, как недоросль. Припекала бы тобой гордился.

— Это ложь и клевета!

— Хоттабыч, сейчас браузер запоминает адреса и регистрирует самые посещаемые сайты. Хочешь, покажу, на какой срамной сайт ты последний раз заглядывал?

— Не надо! — запаниковал Зайнетдинов.

— Нет, я покажу, — стал настаивать Переплут, — мне кажется, ты ставишь мои слова под сомнение. Ты мне не доверяешь?

— Доверяю, доверяю.

— Уверен?

— Клянусь.

— Так мир или война?

— Мир! — взвизгнул Зайнетдинов.

— Итак, — брат два уселся на край стола и принялся диктовать условия мира, — бонус получаю, премию получаю, в отпуск иду.

— Без вопросов.

— Я становлюсь твоим заместителем, и моё денежное пособие возрастает в два раза.

— Хм, — кашлянул Инвер Фаттахович, — видишь ли, Бурмакин, всё не так просто.

— Ну, я пошёл, — криво усмехнулся брат два, — извини, Хоттабыч, но мне придётся таки пойти и заложить твою срамоту Глебу Игоревичу.

— Я согласен, — сдал в голосе Зайнетдинов.

Глава 12. Порядочное приданое

1. Лера

Секретарша, а по совместительству любовница хозяина, Лера Кобылкина прихорашивалась, глядя в зеркало. Ещё десять лет назад подобных особей было не так уж и много, но сегодня этот вид расплодился, расселился по всем странам и континентам и даже служит темой для анекдотов. Лера являлась характерной представительницей вида блондинок: у неё были тугие, белокурые локоны, безмозглые, голубые глаза и непроходимая тупость, доставшиеся ей от матушки природы. А вот надувными губами и грудью под размер ладони Кандаурова её наградили рукастые хирурги. Лицо и фигура Кобылкиной тешили взгляд, тупость же не умиляла и не бесила, она поражала воображение. Лера поправила прядь волос и призналась:

— Глеб Игоревич, я, кажется, беременна.

— Замечательно, — отозвался Кандауров, продолжая шарить в карманах, в поисках ключей от машины, — сегодня вечером в ресторан идём?

— Идём.

— А на дачу едем?

— Едем.

— Тут Кандауров ощутил в груди некий дискомфорт.

— Что ты сказала?

— Что мы едем с вами на дачу.

— А перед этим?

— Что идём с вами в ресторан.

— А ещё перед этим?

— Что я беременна.

— Раскудрит твою через коромысло, — ругнулся Глеб Игоревич, — с чего ты взяла?

— Я сегодня была у визажистки, она взглянула на меня, и шепчет: «Лер, да ты никак на сносях».

— Визажистка нашептала? — облегчённо выдохнул Кандауров, — много она понимает, твоя визажистка. Поехали в клинику, там разберутся.

Из кабинета гинеколога Кандауров вышел темнее тучи и яростней грозы.

— Целых пятнадцать недель! — засопел и забрызгал слюной на весь этаж Глеб Игоревич, — куда ты только смотрела, дура?! На таком сроке никто, ни за какие деньги за аборт не берётся. Придётся тебе рожать, бестолочь, другого выхода нет. Зачем я, вообще, с тобой связался?!

Кобылкина захлюпала носом и тягуче зарыдала.

— Ладно, поехали в офис, — Кандауров попытался взять себя в руки, — там что-нибудь придумаем.

2. Переплут и Кандауров

Под дверью кандауровского кабинета уже отирался «Ваня», упорно ползущий вверх по карьерной лестнице.

— Глеб Игоревич, мне бы назначение на новую должность подписать.

— Попозже зайди, — раздражённо бросил Кандауров, проходя в свой кабинет, — не до тебя.

Переплут догнал хозяина холдинга и попридержал его за рукав.

— Глеб Игоревич, — брат два заглянул в глаза Кандаурову, — может, я вам чем-то смогу помочь?

— Чем ты, интересно, можешь мне помочь, убогий?

— В старину было принято выдавать залетевшую от барина девку за молодого конюха, кузнеца или лакея.

— Так, так, — заинтересовался Кандауров.

— Естественно, нашаливший барин давал за девкой порядочное приданное и находил её мужу тёпленькое местечко.

— Справедливо.

— Чтобы скрыть позор и байстрюка до восемнадцати лет поднимать, нужны средства.

— Да понял, понял, — поморщился Глеб Игоревич, — сколько?

— Триста тысяч баксов.

— Сто тысяч и ни центом больше. И, с завтрашнего дня ты занимаешь пост Зайнетдинова. По рукам?

— Маловато будет. Молодой, холостой мужчина без вредных привычек и алиментов сейчас в дефиците. Не вижу смысла продаваться задёшево. Двести тысяч.

— Я, таких, как ты, знаешь, сколько могу найти? Под каждым кустом по десятку валяется. Сто пятьдесят.

— Согласен, — протараторил Переплут.

— Ну, ещё бы.

— Деньги и должность я хотел бы получить уже сегодня.

— А если ты сбежишь?

— Догоните, — успокоил брат два.

— Верно рассуждаешь, — ухмыльнулся Кандауров, — только попробуй дать задний ход — изничтожу.

— Дураков нет, от таких щедрот бегать.

— Раскудрит твою через коромысло, — Глеба Игоревича обуяла жадность, — сто пятьдесят тысяч баксов. За что?!

— За избавление от головной боли.

— А не слишком ли дорого? За такие деньги квартиру можно на окраине купить.

— Мужчине деньги нужны, в основном, по двум причинам — чтобы заполучить женщину и чтобы избавиться от неё, — со знанием дела, заметил Переплут.

— Соображаешь, — похвалил Кандауров, — мне сорок пять, а ума себе так и не нажил, тебе двадцать пять, а цинизма уже — хоть отбавляй. Молодцом, Буркакин. Ты, с какого года?

— С дремучего, — признался Переплут, — бессмертный я.

— Неужели?

— А что, нельзя?

— Да ради Бога, но тогда тебе не жениться, тебе лечиться нужно.

— Но помечтать-то можно?

— Если мужчина мечтает о бессмертии, значит, он никогда не был женат, — поморщился Кандауров.

— Неплохо, — оценил Переплут, — так как насчёт вознаграждения?

Глеб Игоревич, кряхтя и борясь с подступающей жадностью, полез в сейф и достал оттуда несколько пачек баксов. Внезапно он замер.

— А если ты ей не понравишься?

— Понравлюсь.

— Не факт. Кто не приглянулся, я не виноват, — Кандауров принялся ныкать баксы обратно в сейф.

— Тяжело расставаться с баблом? — понимающе хмыкнул жених.

— Невыносимо.

Кандауров вызвал в кабинет Кобылкину и вкратце обрисовал ей сложившуюся ситуацию. Об отступных он благоразумно умолчал, лишь намекнул, что подарит молодожёнам квартиру. Лера опять зарыдала в голос, напоминая, своим воем испорченный пылесос.

— Ну, как тебе жених, Лер? Нравится? — зайчиком заскакал вокруг неё Глеб Игоревич.

— Не-е-ет! — завизжала Лера, — как могут нравиться такие нищие и сутулые задроты?!

— Сейчас я вас огорошу, — брат два по-бычьи выкатил глаза и с шумом втянул ноздрями воздух.

Он, покачивая бёдрами и бросая на Кобылкину взгляды стоялого жеребца, начал освобождаться от галстука и рубашки. Дешёвая сбруя слетела с «Буркакина», как шелуха, и он предстал перед Кандауровым и Лерой во всём своём великолепии. Мышцы его торса ощутимо увеличились в размере и стали гораздо рельефнее, он стал накачан и невозмутим, короче, приобрёл те качества, которые так нравятся гламурным лохушкам.

— Глеб, ты только посмотри, какие у него квадратики на животе! — восхищённо ахнула Лера, — а какие бицепсы!

Переплут поиграл грудными мышцами, брюшным прессом, вновь продемонстрировал Лере свои бицепсы и трицепсы.

— Ну, Бурмакин, не ожидала от тебя, вот уж не ожидала, — стала восторгаться Кобылкина, рассматривая и щупая будущего мужа, как коня перед заездами.

Переплут ещё немного потоптался, потом его ноги разъехались в разные стороны, и он уселся на шпагат.

— Прямо как Жан-Клод Ван Дамм, — захлопала в ладоши Лера, — он мне нравится. Беру.

— Ну, вот и чудненько, — облегчённо крякнул Кандауров, выпроваживая Леру из кабинета.

Он достал из сейфа сто пятьдесят тысяч баксов и, душераздирающе скрепя сердцем, вручил «Бурмакину».

— Ну, а она-то тебе хоть нравится?

— Нравится, — кивнул Переплут, укладывая пачки денег в саквояж, — она — как сакура. Очень красивая, но дерево.

— Сейчас девицы все такие, — утешил Глеб Игоревич, — гламур наступает по всем фронтам. Такое ощущение, что умных девчонок, или не осталось, или они все ушли в подполье.

— Был бы у меня автомат, я бы из него всех гламурных дурынд перестрелял, — помечтал вслух Переплут.

— И её бы убил? — поднял брови Кандауров.

— Её бы? Её бы ранил.

Глава 13. Офисные будни и офисные праздники

1. Чемоданов и Зайнетдинов

Тимофей, разнюхав, что Иван уже вскарабкался на несколько ступенек вверх по социальной лестнице, почувствовал укол зависти и ревности. Чемоданов, не долго думая, отправился к Зайнетдинову и принялся задавать неудобные вопросы.

— Инвер Фаттахович?

— Да-а-а.

— Мы будем когда-нибудь работать?

— Ты думал весь день, прежде чем задать этот вопрос? — рассмеялся Хоттабыч.

— Вы можете мне по поводу работы что-нибудь сказать?

— Я? Пока нет. Ничего хорошего.

— А как с пилотным проектом?

— С каким?

— С нашим.

— Нормально всё, а что?

— Когда выйдет наш проект?

— Когда-нибудь выйдет.

— Когда?

— Тебе точный срок нужен?

— Мне точный срок не нужен, мне просто надо знать, когда я смогу работать, когда я смогу получать приличные деньги?

— Ну… Скоро.

— Ни ну, и ни скоро. Я требую от вас немедленного ответа.

— Я тебе и говорю, что скоро. Подходит такой срок?

— Скоро — не подходит.

Инвер Фаттахович поднялся со стула и начал разминать поясницу, давая понять, что разговор окончен.

— Когда же мы будем работать? — не сдавался Чемоданов.

— Мы уже работаем.

— Я знаю, что мы работаем, но мои штаны целее от этого не стали.

— Пока ты будешь думать только о штанах, они у тебя будут рассыпаться. А как только перестанешь о них думать, они у тебя сразу новенькими станут.

Тимофей недоверчиво хмыкнул, а Хоттабыч вспылил.

— Вам ничего не нравится, что я для вас делаю! Вы постоянно чем-то недовольны!

— То есть всё для нашего блага делается? — прищурился Чемоданов.

— Конечно.

— И давно уже?

— Всё время. С самого начала.

— Слушайте, а почему у нас ничего нет? — полюбопытствовал Тимофей.

— У вас всё есть.

— Я ещё раз спрашиваю: почему у нас ничего нет.

— А потому что вы не чувствуете, что стали жить лучше и интересней, — развеселился руководитель среднего звена.

— А что мы должны чувствовать?

— Радость от творческого прилива, — зевнул Инвер Фаттахович.

— Что?

— Радость от творчества, которое вам подарили, — ещё раз зевнул Хоттабыч.

— Я смотрю, вы уже зеваете.

— Я давно уже зеваю. Мне с тобой скучно.

— Понятно.

— Что тебе понятно?

— Вы всегда всё под себя подгребали, — подвёл неутешительный итог Чемоданов.

— Ну и что? Я подгребал, для того, чтобы поделиться с другими.

— Чем?

— Что подгребал.

— В таком случае, если вы ходите в целых штанах, поделитесь ими.

— Я тебе предлагал.

— Так дайте мне ваши штаны.

— У тебя размер не тот.

Тимофей, хлопнув дверью, убрался восвояси, а Хоттабыч извлёк из ящика стола диктофон и с удовольствием послушал диалог сначала, отмечая про себя наиболее удачные места.

2. Негаданный праздник

«Бурмакин», вознесясь на несколько этажей вверх на социальном лифте, решил поделиться своей радостью с сослуживцами. Он отвёл в сторонку тихоню Вислогузова и предложил всенародно отметить свой карьерный взлёт.

— Олежка, надо бы обмыть мою новую должность.

— Надо бы. После восьми и обмоем.

— А я сейчас хочу. Пойдём, коньячилы накатим?

— Что-то я очкую, — признался осторожный Вислогузов.

— Давай, хоть кофейку дёрнем, я угощаю, — расщедрился «Бурмакин».

Они подошли к автоматам и взяли два «эспрессо». Но в стаканчики вместо кофе вылился странный напиток по цвету и запаху похожий на коньяк. «Иван» сделал пробный глоток.

— А-а-а, — крякнул он, — коньячок. Хорошо пошёл.

— Ты чего? — засуетился Вислогузов, принюхиваясь к своей порции, — рабочий же день в самом разгаре.

— А я тут при чём? — Переплут невинно выкатил глаза, — я хотел кофе выпить, а в стаканчике коньяк. Я ни в чём не виноват, меня ввели в заблуждение и опоили против моего желания.

Через минуту возле кофейных автоматов набралось уже пол сотни желающих впасть в заблуждение и подвергнуться насильственному опьянению. Они наперебой нажимали кнопки с надписями: «кофе», «какао», «кипяток», «горячий шоколад», а получали коньяк, виски, текилу и абсент. Дегустация сопровождалась жизнерадостными воплями и комментами.

— Ух, ты! Смотрите, нажимаю на кнопку «капуччино» и получаю виски!

— А если нажать «мокаччино» — хлещет ром!

— Ты гонишь!

— Попробуй сам!

Дегустаторов всё прибывало и прибывало. Кто-то расчухал, что и кулер заряжен не водой, а водкой и грогом: нажимаешь на синий рычажок — струится ледяная водка, нажимаешь на красный — огненный грог. Праздник в офисе расцвёл угрожающе быстро, как сорняк среди хризантем.

Кандаурову тут же донесли о творящемся в холле безобразии. В первую секунду Глеб Игоревич хотел пойти и лично разогнать пинками пьяное болото. Но, хорошенько, поразмыслив, надумал сам в него окунуться. Кандаурова обуревали противоречивые чувства: радость и печаль, гнев и покорность. Радость, оттого что он сбагрил обрыдшую, тупоголовую, а теперь ещё и беременную секретаршу. Печаль — по выброшенным деньгам. Лютый гнев, что сотрудники назюзюкались в середине рабочего дня, и уже лыка не вяжут. Покорность — от невозможности, что-либо изменить. И Глеб Игоревич решил сходить в народ, махнуть с подчинёнными пару стаканчиков вискаря и приобрести дешёвую популярность. И, чего уж греха таить, ему самому хотелось хорошенько накатить, чтобы снять напряжение трудного дня.

— Гуляем?! — Кандауров перекрыл своим басом пьяный гул, стоящий в холле.

— Офисные работники разом остолбенели, словно поражённые нервно-паралитическим газом.

— А мне, что, никто виски не нальёт?

— А-а-а! О-о-о! У-у-у! — понеслось со всех сторон, — Глеб Игоревич, идите к нам! Лучше к нам! Мы не виноваты, это в автоматах какой-то сбой произошёл!

— Сегодня все празднуем, — сановито пробасил Кандауров, — а завтра мы поставщикам кофейных автоматов и кулеров счёт-то выставим. За коллапс нашей производительности труда.

— Ура! — заголосили довольные сотрудники, — выпьем за нашего Глеба Игоревича! За его мудрое решение!! Ура-а-а!!!

Хозяин чокнулся с подчинёнными и ляпнул стаканчик дармового виски. (Вискарь оказался дорогим и забористым, уж Кандауров-то разбирался). К нему подошёл Хоттабыч и взялся обсуждать рабочий процесс. Рассолодевший Глеб Игоревич принялся поучать Зайнетдинова.

— Нашему холдингу нужно менять идеалы и людей, мысли пусть остаются прежние.

— Это да, — согласился Инвер Фаттахович, не ведая, что полчаса назад пополнил своим немолодым телом армию безработных.

— Коллектив является посредником между властью времени и личностью. Коллектив всегда прав, даже если не прав. Он может ошибаться, но время его не накажет, а лишь даст возможность исправить ошибку. Можно убить личность, но коллектив убить невозможно. Только время может разрушить коллектив, но это не будет убийство. Коллектив просто распадётся, причём все останутся живы…

К Глебу Игоревичу подкрался Пучеглазов с целью чокнуться и выпить на брудершафт абсента. Кандауров, решив воздержаться, и от братания, и от абсента, снова повернулся к Хоттабычу.

— На чём бишь я остановился?

— Только время может разрушить коллектив, но это не будет убийство. Коллектив просто распадётся, причём все останутся живы, — напомнил Зайнетдинов.

— Кто это сказал? Чумоданов? Косолапов? Чушь. Бред сивой кобылы. А… это я сказал? Тогда всё верно.

Кандауров пропустил ещё пару стаканчиков и принялся делиться взглядами на жизнь.

— Я воздействую на коллектив и жду, чем всё это кончится.

— Это да.

— Я хочу, чтобы все работали, а кто-то один отдыхал. И я даже догадываюсь, кто это.

— Это да, — заладил Зайнетдинов.

Рядом Косолапов и Вислогузов беседовали о своём, об офисном.

— Что ты всё время ноешь? — негодовал Косолапов.

— Ничего.

— Тебе деньги нужны? Или тебе работа нужна?

— У меня сейчас кризис, — скулил Вислогузов.

— Наконец-то ты допёр, что тебе будут платить за талант, — наседал Косолапов, — Глеб Игоревич, скажите, вы будете платить Вислогузову за креативность?

— За что ему платить? — обалдел Глеб Игоревич, — за креативность? Она бесценна.

Он клюкнул ещё вискаря и принялся философствовать.

— Мы вышли на новый уровень и сейчас взаимодействуем с внешним миром, мы сейчас работаем, как партия. А если мы вышли на новый уровень, значит, нужно возвращаться. Жизнь толкает нас в большой мир, и, если в этом мире, мы не будем закалённые, мы проиграем…

А Косолапов, между тем, упорно втолковывал Вислогузову.

— Бурмакин стал начальником отдела, он согласен протаскивать наши идеи.

— Да не будет он ничего протаскивать.

— Это не важно, я знаю, что не будет.

Вислогузов неожиданно упал на пол и принялся отжиматься. Косолапов с изумлением уставился на приятеля.

— Ты что, Олежек, очумел? По тебе дурдом плачет.

— Ну, хоть кто-то, — пропыхтел с пола Вислогузов.

— Вставай, не позорься.

Вислогузов поднялся и накатил ещё стаканчик текилы.

— Чувствую, что нервы ни к чёрту, вразнос всё идёт.

— Это ерунда, с каждым бывает, — утешил Косолапов.

— Ты лучше скажи, что мне делать? Я уже все варианты перебрал. Я не могу больше под Кандауровым сидеть.

— Ты должен через себя переступить.

— Я лучше через тебя переступлю, — хмуро возразил Вислогузов.

Мимо празднующих клерков пронёсся закодированный, а потому деловой и грустный Чемоданов.

— О-о-о, Тимоха! Как прошёл день?

— Как всегда, мимо.

— Что такое?

— Вы гульбените, а мне за вас вкалывай.

— Кто не пьёт, тот впахивает, — загоготал Косолапов.

— Посмотрим, как вы завтра будете веселиться, — мстительно каркнул Чемоданов.

— Завтра они будут в ногах у Кандаурова валяться и шишки собирать, — хохотнул пьющий больше всех, но абсолютно трезвый «Бурмакин», — а сегодня пущай поколобродят.

Вислогузов махнул ещё стаканчик текилы, и у него, окончательно, упала планка. Он принялся бузить и быковать.

— Хоттабыч, а хочешь, я тебе харю начищу?!

— Не хочу, — замялся пьяненький Зайнетдинов.

— Отчего?!

— Не знаю.

— А хочешь Кандаурова отдубасю?!

— Кандаурова? Хочу.

— Игорич! — заблажил всегда тишайший Вислогузов, — ты, действительно, считаешь, что мне не за что платить?!

— Действительно, — кивнул Кандауров, потягивая виски, — а мы уже на «ты»?

— Давно. Буржуй недорезанный! Падла ушастая! Я тебя сейчас ногой ударю! — взвизгнул Олежка, — не смейте меня удерживать!

Никто и не думал его удерживать. Вислогузов подскочил к боссу и врезал коленом по его детородному органу.

— Уп-с-с-с, — Глеб Игоревич испустил из себя воздух и отвесил подчинённому земной поклон.

— Вислогузов! Ты уволен! — заверещала Кобылкина, опережая команду выбитого из строя Кандаурова.

Она подбежала к хозяину и подхватила его, как мед сестричка раненного комбата. Кандауров опёрся на неё, и они поковыляли на выход. Олежек удовлетворённо рухнул на пол, поворочался, устраиваясь поудобнее, и уснул. «Бурмакин» обнял Нежданову.

— Вер, пойдём на офисном столе любиться.

— Вань, ты совсем обалдел? — рассмеялась Нежданова, — люди же кругом.

— Цэ не люди, цэ — планктон.

Они зашли в переговорную, там, на столе спал нализавшийся в стельку Пучеглазов. Переплут растолкал соню.

— Юрьич, выйди отсюда. Пожалуйста.

— Не могу. Углы кругом, меня на них бросает.

— Юрьич, соберись.

Пучеглазов зигзагами двинулся к двери и выглянул наружу. Холл напоминал окрестности деревни Бородино после одноимённой битвы. Телами офисных солдат были усеяны все горизонтальные поверхности, начиная от пола и заканчивая стульями. Перегар подобно клубам дыма и пороховых газов зримо висел над павшим войском. И только перед пустым кулером ещё сидели пять бойцов, и пели жалостливые песни.

— По роже мне никто не хочет треснуть? — просипел Пучеглазов.

— За что? — оторопел Косолапов, — наоборот, мы с тобой поговорить хотим.

— Нет, говорить со мной не надо, — пригорюнился Пучеглазов, — меня от ваших разговоров уже тошнит.

Глава 15. Зелёные чёртики

1. «Голливудские шалости»

Стоило Переплуту выйти из метро, как он увидел огромную очередь из юных красавиц, тянущуюся к их подъезду. Нетрудно было догадаться, кто затеял это длинноногое столпотворение. Брат два тут же обернулся ДиКаприо и с головой окунулся в этот поток, продираясь сквозь короткие юбки и длинные каблуки. По дороге он наслушался россказней об Брэде Питте, навестившем Москву и проводящим кастинг для нового голливудского блокбастера. По слухам: «нужна была офигительная тёлочка, способная затмить Шарлиз Терон и Скарлет Йохансон». Знание английского языка не предполагалось и служило лишней причиной для ожесточённого штурма Юлиной жилплощади. Именно там располагалась штаб Припекалы. Переплут прорвался в квартиру и застал сластолюбца в постели в компании десяти девушек.

— О-о-о, а вот и Леонардо подтянулся, — обрадовался Припекала, — я же вам говорил, что ДиКаприо на подходе.

— Лео, идите к нам! — завизжали красавицы.

— Иду! — Переплут с разбега прыгнул на кровать, — ну, кто хочет попробовать голливудского тела?!

— Я! Я! Я! — наперебой закричали будущие старлетки.

Шампанское и текила лились рекой, девчонки стонали и визжали, а график работы фабрики звёзд оказался расписан на несколько лет вперёд. Все главные роли, естественно, поделили, присутствующие, но тут заявилась хозяйка квартиры и, почему-то, стала всех гонять.

— Прошмандовки! Шалашовки! Марамойки! Вон! Все вон! Кобели! Тунеядцы! Двойники несчастные! Валите отсюда на Красную площадь с приезжими за двести грамм портвейна фотографироваться!

— Юленька, я тебе сейчас всё объясню, — Припекала попытался разрядить обстановку.

— И слушать не хочу! Вон! — заверещала Юля, — убирайтесь!

— С ума сошла, — пожал плечами Переплут, — пойдём, Брэд, у нас своя квартира есть.

Тусовка переместилась в квартиру Бурмакина. В процессе переезда звёздный состав девчонок был обновлен и увеличен. Опять шипело шампанское, скрипела кровать, и раздавались женские стоны, опять щедро и заслуженно распределялись роли в мелодрамах, ужастиках и боевиках. Вечеринку, как обычно, сгубило женское любопытство. Сначала, одна неугомонная дева заинтересовалась спящим Иваном.

— Ой, а кто это за столом спит.

— Ваня Собакин.

— А почему он спит?

— Умаялся за день.

Потом ей взбрело в голову пожмакать дрыхнущих анчуток.

— Смотрите, какие прикольные мягкие игрушки, — ахнула шалунья.

— О-о-о! Девочки! — Ермолай проснулся и закрутил пятачком, — погладь меня, красавица, давненько я не мурлыкал.

— Лучше меня погладь, — ревниво запищал Спиридон, — у меня шёрстка бархатистей.

— Ва-а-ау! — завизжали девицы и стали выскакивать голыми на лестничную клетку.

Через тридцать секунд бурмакинская квартира опустела.

— Ну, бесёнки, ну, удружили! — разгневался Припекала, — марш в переноску и чтобы оттуда ни ногой!

Анчутки шмыгнули в переноску и виновато затихли, а Переплут растолкал Ивана.

— Что? Где? Я немного задремал? — Бурмакин продрал глаза и посмотрел на часы, — мне пора в офис, время поджимает.

— С таким сном, как у тебя, Ваня, можно всё царствие небесное проспать, — рассмеялся брат два, — вечер на дворе.

— Как вечер? — ужаснулся Бурмакин, — неужели я весь рабочий день проспал?

— Конечно. Благодари славянского Бога Переплута, что у тебя есть я. Мне пришлось в свой выходной переться к тебе в офис и всех там строить.

— Что ты опять замутил? — похолодел Ваня.

— Ничего особенного. За один день заработал тебе сто пятьдесят тысяч баксов и устроил повышение по службе.

Он высыпал из саквояжа пачки денег и подписанные Кандауровым бумаги.

— Наколдовал, небось? — не поверил Бурмакин.

— Ничего подобного, всё, что ты видишь, нажито непосильным трудом. Можешь теперь квартиру на эти деньги прикупить.

— На такие крохи хорошей квартиры не купишь.

— Ну, извини.

Иван огляделся. По всей квартире валялось женское бельё, платья, блузки и босоножки.

— Что здесь творилось, пока я спал?

— Они сюда двадцать дев выписали, — накапал из переноски Еря.

— Двадцать одну, — поправил Спиря, — я успел их посчитать.

— Что?! Двадцать девушек скакали здесь голышом?

— Двадцать одна, — уточнил Спиря.

— Что ж вы меня не разбудили?! — взревел Бурмакин.

— Тебя добудишься, — хмыкнул Припекала, — раньше сам в гроб уляжешься.

— Я уж и в бок тебя пихал и по щекам хлопал, — пофантазировал Переплут, — бесполезно. Ты продолжал спать, как часовой на посту, здоровым, беспробудным сном.

— Что ж мне так не везёт-то, — расстроился Ваня.

— Не везёт? — обомлел Переплут, — за один день заграбастать сто пятьдесят тысяч баксов и заполучить пост Хоттабыча. И это называется: не везёт? Ваньша, ты просто зажрался.

— Угостил бы своих благодетелей, — намекнул Припекала, — с барышей-то можно.

— Есть у меня на примете одно милое местечко, — вспомнил Бурмакин.

— Вот, так-то лучше. Анчутки, мы берём вас с собой, но если вы опять набедокурите, пеняйте на себя, — предупредил Переплут.

2. Чокнутый бомжик

Экономный Бурмакин притащил Богов в тошниловку на Первомайской улице. Переплут окинул взглядом облезлые стены, вдохнул спёртый воздух и резюмировал.

— Ну, ты, Ванёк, и скупердя-я-яй. Не иначе как в пра-пра-пра-пра-дедушку своего, Велеслава, уродился.

Иван от всей души заказал графинчик водки, три салата оливье и три бутылки минералки. Боги сделали по глотку воды, поклевали заветренного салата, Переплут брезгливо понюхал водку и сразу отодвинул рюмку в сторону.

— Пойдём-ка мы с Припекалой на воздух, уж больно здесь кислятиной воняет.

Славянские Боги вышли на улицу, а к Бурмакину сразу подсел какой-то бомжик.

— Скажите, вы будете это пить? Нет? Что? Это не ваше? Ага… Тогда я допью, с вашего разрешения. Спасибо. Вы знаете, вот так я живу. Знаете, все по-разному живут, а мне вот так создателем дано. Здесь свободно? Я присяду? Иногда, знаете, мясо оставляют, но мяса сейчас не хочется, а вот выпью с удовольствием. А вот пить, действительно, хочется.

Бомжик подвинул к себе две недопитые бутылки и начал тщательно протирать горлышко одной подолом пальто.

— Надо протереть обязательно. Дезинфекция. Я всегда протираю.

— У вас льётся, — заметил Бурмакин.

— Ах, какая жалость, — бомж по-прежнему лил воду на пол.

— Э, мужик, поответственней, — брезгливо посторонился Иван.

— Жалко. Не со всеми диалог получается. Не со всеми. Да, разные люди встречаются. Иногда прогоняют. Могут и побить когда. Разные люди. Что же поделаешь? Я ведь давно уже хожу. Много чего видел. Накопилось. Деньги ведь есть, я в них не нуждаюсь. Да. А вот попить иногда хочется. Что же здесь поделаешь? Вот так и живу. Уже три тысячи лет хожу. Вы не думайте.

— Я и не думаю.

— Я три тысячи лет почти что хожу. Вы знаете, у меня сначала монолог был. Я ведь недавно стал диалог говорить. Я ведь знаете, только с собой говорил. Только сейчас диалог начинаю. Диалог нужен. А накопилось потому что. Не могу в себе держать. Я не могу дома сидеть. Вот так ходишь — много правды узнаёшь. И накапливается много.

— Быва-а-ает.

— Дома-то мне сидеть нельзя, я ходить должен. Я много чего уже видел. И знаю правды много. А женщины вот нет. Да. Женщины нет. Что же делать? Потому что, какая женщина выдержит? Я же хожу, всё время и много правды вижу. Не той правды, что в газетах. Знаете? А той правды, что сам вижу. Кто же это выдержит?

— Никто.

— Да. Пойду опять. До свидания. Я бутылки захвачу?

— Конечно.

Бомжик слинял, ровно через минуту появились славянские Боги.

— А где наши бутылки? — опешил Припекала.

— Один клошар попросил, я ему их отдал. А вы что, минералки хотите? Я вам сейчас закажу.

— Щедрый ты, Ванятка, аж жуть, — расхохотался Припекала.

— Это был Велеслав, — загробным голосом сообщил Переплут.

— Не гони, — улыбка сползла с губ Припекалы.

— Он, точно, он. Я его душок до сих пор помню, вонизм старого придурка и завистника. Он взял бутылки с нашим дыханием и предъявит их в качестве доказательств.

— Каких доказательств? — не въехал Бурмакин.

— Что мы без спроса Высших Богов навещали людей. Давно он ушёл?

— Минуту назад.

— Мы его нагоним! — рявкнул Припекала, — за нечего делать!

Троица вскочила из-за стола и устремилась на выход.

3. Пропитушка и чёртики

Анчуткам стало скучно и душно в тесной переноске. Первым на пол выбрался Спиридон, следом вылез Ермолай. Они осторожно выглянули из-под стола и увидели пропитого дядячку, сидящего в углу и лакающего в одинаре водку. Спиря пошевелил пятачком.

— Ну, чё, Ерь, взлохматим пассажира?

— Дава-а-ай.

Анчутки мигом скукожились до десяти сантиметров и обернулись чёртиками ядовито-зелёного цвета, их кожа стала голой и влажной, как у озёрных лягушек. Они вскарабкались на стол и спрятались за бутылкой водки. Место для дислокации они выбрали преотлично, кроме пропойцы их никто не мог увидеть. Еря прогулочным шагом вышел из-за бутылки, небрежно облокотился о стопку и подмигнул забулдыге.

— Мужик, а, мужик, ты меня видишь?

Выпивоха поперхнулся и закашлялся, его взгляд остекленел и обезумел. Следом за Ерей из-за бутылки показался Спиря, он подошёл к стопке, сунул туда пятачок и понюхал содержимое. Поморщился, чихнул и грозно пропищал:

— Всё бухаешь?!

У мужика изо рта выпала оливка, она шлёпнулась на стол и покатилась по направлению к Спире. Спиридон обработал её, словно мяч и паснул Ермолаю, а тот, как заправский футболист отправил её обратно мужику в рот. Пропойца сделал глотательное движение и снова впал в ступор.

— Ну, ты, дятел тоскливый! — начал допрос Еря, — отвечай, когда с тобой чёртики разговаривают! В глаза смотри! Сколько дней квасишь, образина?

— Вы хотели сказать, лет? — проблеял мужик.

— Ах, ле-е-ет, — одобрил Еря, — это же совсем другое дело. Сразу видно — наш человек.

— И как же тебя кличут, наш человек? — поинтересовался Спиря.

— Ростислав Афанасьевич.

— И что же ты пьёшь? А-а-а? Ростислав Афанасьевич?

— Всё, что горит.

— Что, и мазут пробовал?

— Не-е-ет.

— А мне доводилось, — прихвастнул Спиря, — как-то целую цистерну в одну лузу схомячил.

— И как? — округлил глаза Еря.

— Параллельно. Правда, от моей отрыжки все хомячки в округе сдохли, и в Исландии вулкан зафурычил, но в остальном — без последствий.

— Братцы, а вас потрогать можно? — осмелел Ростислав Афанасьевич.

— Жену свою трогай.

Афанасьич осёкся. К столику приблизился официант.

— С кем ты всё время разговариваешь? Сам с собой что ли?

Афанасьич боязливо показал пальцем на стол. Анчутки тут же стали невидимыми.

— Видишь?

— Что?

— Зелёных чёртиков?

— Ты что, командир, уже до «белочки» наковырялся?

— Да вот же они, — Афанасьич поднял бутылку, потом стопку.

Чёртиков нигде не было.

— Шёл бы ты отсюда. Нашему заведению проблемы ни к чему.

— Они только что были здесь! — заорал на весь зал Ростислав Афанасьевич, — я не вру! Ты что, мне не веришь?!

— Проваливай отсюда, доходяга. Он мне ещё бузить будет, — официант собрался уже применить физическую силу, но тут его позвали в другой зал.

— Скоро вернусь, — предупредил он.

Анчутки вновь материализовались.

— Этого официанта нужно уволить за профнепригодность, — внёс рацпредложение Спиря, — он же подслеповатый.

— Куда только смотрит метрдотель? — возмутился Еря, — такой блюдонос может запросто перепутать соль и сахар.

— Щи и борщ, — подхватил Спиря, — яблоки и груши и, что самое обидное — сало и осетрину.

— Но я-то вас вижу и слышу! — возликовал Афанасьич, — значит, я — избранный.

— Само собой.

— Да, — расплылся алкозавр в дурашливой улыбке, — я такой. А теперь сгиньте! Пошли к чёртовой матери!

— Ага, размечтался, — хихикнул Ермолай.

— Ах, ты чёрт с рогами! — забулдыга схватил с соседнего стола пивной бокал и накрыл им Ерю, как надоедливую осу, — тварь! Нечисть! Сгною тебя здесь, как оппозиционера!

Еря заметался в стеклянной западне. Тогда Спиря стал расти, расти, и достиг трёхметрового роста. Он взял Афанасьича за шиворот, вздёрнул на воздух, и принялся трясти, как грушу, пропитушка лишь ногами засучил.

— Ты… моего брата… в темницу заточил? Нет, и не будет тебе прощения, — тонким фальцетом записклявил Спиридон, — пока-а-айся, великий грешник, пока-а-айся! Ерька, ну, как тебе мой дивный волжский бас?

— Спирька, сколько раз можно говорить, у тебя не бас, а дискант, фистула, — пропищал из своего заточения Еря.

— Сам ты фистула.

— Завяжу пить, вот те крест завяжу, — побожился Афанасьич, болтая ногами в воздухе.

— Не вздумай, — Еря, с помощью Спири, выбрался из бокала и погрозил выпивохе пальцем, — Переплут нас тогда уроет.

— Это ещё кто такой?

— Поверь, Ростислав Афанасьевич, лучше тебе с ним не пересекаться, — пискнул Спиря, роняя пьянчужку на пол.

— Предъявите мне его! — заблажил пропойца, — немедленно! Я ему устрою Куликовскую битву!

— Я сейчас кого-то за ушко, да на солнышко! — в зал ворвался злой, как чёрт, официант.

Анчутки сделались невидимыми и шмыгнули в переноску, а блюдонос потащил Афанасьича за шкирку из зала.

— Так всегда и бывает, — проскулил из переноски Ермолай, — пришёл халдей и всех разогнал. К чёртовой бабушке.

Глава 16. Расплата

Велеслава, конечно, не догнали, нищеброд, как сквозь землю провалился. Тройка рысаков, кляня магического стукача, и, прихватив переноску с анчутками, отправилась домой. Возле подъезда их уже поджидал Чемоданов.

— Вань, — прогундел Тимофей, — ты слышал новость? Всех наших менагеров из пяти отделов кроме тебя и Лерки уволили.

— За что? — опешил Бурмакин.

— За гульбарий в офисе. Все же нажрались как свиньи, а Олежек Кандаурову коленом по яйцам засветил. Ты что, не помнишь?

— Не-е-ет, — Бурмакин в ужасе уставился на Переплута.

— Значит, ты тоже знатно накидался. Меня-то за что выгнали?! — взвился Тимоха, — я единственный из всех, кто не бухал!

— За компанию, — хмыкнул Припекала.

Переплут захихикал, но внезапно увидел шагающую к ним Веру. Над её головой отсвечивал золотистый нимб. Бог пьянства судорожно захлопнул рот и потащил Припекалу в сторону.

— Ядрит твою мать! — с чувством выругался Переплут, — ты, знаешь, кем оказалась Вера?

— Какая Вера?

— Ванина подруга, с которой я переспал.

— Кем?

— Волхвицей!

— Волхвицей?! — остолбенел Припекала, — ну, брателло, ты попал.

— Такие попадосы бывают раз на миллион, — простонал Переплут, показывая пальцем на беременную Веру и её нимб, видимый только Небожителям.

— Если точнее, раз на сто миллионов, и, тем не менее, ты ухитрился вляпаться по самые помидоры. Она беременна от тебя и через месяц родит Полубога.

— И что нам теперь делать?

— Что тебе делать, — поправил Припекала, — ты меня в свои шашни не впутывай. Сходить в самоволку — это одно, а настрогать с земной девушкой Полубога — совсем другое.

— Она не земная девушка, и ты это прекрасно знаешь! — взвыл Переплут, — она — волхвица! Потому и залетела.

— Велес вышлет карачунов, как пить дать, — уныло каркнул Припекала, — ты как хочешь, а я сваливаю.

— С повинной к Велесу пойдёшь?

— Нет, выгораживать тебя стану, — фыркнул Припекала, — ты накосорезил, а мне вместе с тобой под раздачу попадать? У меня и так три последних китайских предупреждения.

— У меня девять, — признался Переплут.

— Сколько?!

— Девять.

— Я всегда говорил, что ты конченный отморозок. После десятого предупреждения дело передаётся в Суд Высшей Стражи. На неприятности нарываешься?

— Кто не рискует — тот не пьёт валокордин.

— Да, попа-а-ал ты в замес, — пробурчал Припекала, — как говорят ходоки: да минует нас чаша сия. У карачунов, с такими, как ты, разговор короткий.

К ним приблизился Бурмакин.

— А кто такие эти карачуны?

— Лучше, Ванятка, тебе этого не знать.

— И всё-таки.

— Киллеры с божественным уклоном. Есть такой тёмный Бог — Карачун, а это его слуги, если так можно выразиться, служба внутренней безопасности. Они ловят проштрафившихся из Сонма Богов.

— Добро пожаловать в Органы, сынки, — понимающе хмыкнул Бурмакин, — ну, что допрыгались, храбрые прогульщики и отчаянные дезертиры?

Нежданова остановилась возле автобусной остановки и стала показывать Ивану знаками, чтобы он шёл к ней. Переплут толкнул Бурмакина локтем.

— Ну, что ты стоишь? Иди к ней и попробуй всё объяснить.

— Что объяснить? — не понял Бурмакин.

— Ну…, — замялся Переплут, — всё.

— Что всё-то?

— Она сама тебе расскажет, — туманно пояснил брат два, — что её не устраивает в ваших отношениях.

Бурмакин начал переходить улицу.

— Сейчас Вера ему устроит радушный приём. Отчихвостит, так отчихвостит бедного Ивашку, — захохотал Переплут, — не желал бы я быть на его месте.

— Свинью Ванюшке подложил? — встрепенулся Припекала.

— Ещё какую. Всего за сто пятьдесят тысяч баксов продал Ивашку в брачное рабство. Теперь он, как алчный человек, просто обязан жениться на редкостной дуре Кобылкиной и воспитывать чужого ребёнка.

— Болезнь Мендельсона? — хихикнул Припекала, — как Бог ходоков выношу тебе своё порицание, но, как товарищ по цеху, горячо приветствую и одобряю подставу. Нечего с этими людишками церемониться.

Нежданова вместо приветствия закатила Ивану пощёчину.

— Велеслава достать не смог, хоть его потомку подляну кинул, — удовлетворённо заржал Переплут, — смотри, как она его лупежит.

А Вера уже колошматила Бурмакина сумкой по голове.

— Так его, кобелину! — поддержал её Припекала, — будет знать, изменник коварный, как на других жениться!

У сумки оторвался ремень, и Вера принялась дубасить Бурмакина руками и ногами. Два шкодливых Бога с удовольствием наблюдали за экзекуцией, но, постепенно, их радость сменилась тревогой — теперь свечение виднелось не только вокруг головы Веры, но и в области живота — беременность набирала обороты.

— У неё скоро живот на нос полезет, — почесал висок Припекала, — надо что-то предпринять.

— Это ты мне адресуешь?

— А кто волхвицу обрюхатил? Не ты?

— Надо всё свалить на Ванюшку, — осенило Переплута, — пусть тащит на себе две семьи.

— Толково. Одной семьёй больше, одной меньше, какая разница, всё равно в плену. Будет, наш Ивашка двоеженцем и отцом-героем.

— Двойная подстава, — ухмыльнулся Переплут, — как говорится: на ошибках молодости не учатся, на ошибках молодости женятся.

2. Горе экспериментатор

Вера перестала драться и принялась рыдать на груди Ивана. Тимоха, наблюдая за ними и посмеиваясь, обратился к двум Богам.

— Чуваки, вы тоже менагеры?

— Не, мы мажоры, — признался Припекала, — ивашкины земляки. Тебя как звать?

— Тимоти. А вас?

— Меня Васяткой кличут, — представился Переплут.

— Меня Петрухой, — доложил Припекала.

— А вам не говорили, что вы на американских актёров похожи?

— Не раз. Пойдём домой, милые бранятся, только тешатся.

Новые знакомые отправились в ванину квартиру, а Вера вновь атаковала Бурмакина, накинувшись на него с кулаками.

— Тимох, так почему ты не бухал-то? — буркнул Переплут, шаря в секретере и доставая бутылку коньяка, — все натрескались на шару, как люди. А тебе что, особое приглашение нужно?

— Зашитый я. А вдобавок ещё и закодированный. Василий, зови меня, пожалуйста, Тимоти.

— Ещё чего. Тимох, ты, что, и вправду, и закодирован, и зашит?

— Угу.

— Ну, и как тебе видится окружающая действительность на сухую? Какую часть тела она тебе напоминает? — хмыкнул Переплут.

— Громадную, безлюдную, бескрайнюю, беспросветную, беспонтовую, нереальных размеров ЖОПУ, — трагически прогундел Чемоданов.

— А развязать не хочешь?

— Так срок ещё не истёк. Можно будет только через два месяца. Да я и не особенно хочу с вами бухать, — честно признался Чемоданов.

— А зря, — Переплут накатил себе коньяка, — без бражки, что за жизнь? Одна кручина.

— Отстаньте, ребята, — заскулил Чемоданов, — что вы ко мне пристали? Не пьёт человек и не надо.

— Надо, Тимоха, надо, — перебил его Припекала, пристально оглядывая собутыльников, — так мы, славяне, не только от бражки откажемся, мы и любиться перестанем. А кто будет плодиться и размножаться? Кто, я вас спрашиваю?

— От секса я не отказывался, — вымученно улыбнулся Тимофей, — с сексом, у меня как раз, всё в порядке.

— Расскажи нам о своих любовных похождениях, — оживился Припекала, — страсть как люблю про спаривание насекомых слушать.

— Это ты меня насекомым обозвал? — надулся Чемоданов.

— Нет, не тебя. Его, Васятку, — успокоил Тимофея Припекала, кивая на Переплута.

— Да ладно, не отлынивай, Тимоха, оскоромься. Что ты как неродной? — Переплут чокнулся с Припекалой, и они дёрнули по рюмке коньяка.

— Не буду. Я вам уже говорил: я не Тимоха, я Тимоти.

— Нет, ты Тимоха — царь гороха. А чего ты, собственно, перетрухал? Мы же реаниматологи, всегда тебя откачаем, если что.

— Серьёзно? — оживился Чемоданов.

— А я о чём тебе талдычу. Не колготись, — заверил Переплут, — если ты склеишь ласты, то мы, реаниматологи, их расклеим. Одной левой.

— Попробовать что ли? — менеджер с надеждой посмотрел на двух «реаниматологов».

— Что тут пробовать, тут глотать надо, — поощрил Припекала, наливая Тимофею полную рюмку.

Чемоданов отставил правый локоть в сторону, браво выдохнул и опрокинул в себя рюмку коньяку. Через тридцать секунд его лицо стало багровым, а дыхание прерывистым. Тимофей схватился за грудь, пот оросил его кожные покровы, казалось, Чемоданов угодил под ливень. Ещё через тридцать секунд Тимоха позеленел и рухнул на пол.

— Петруха, «Скорую» вызывай! — занервничал Переплут.

— Ничего с ним не случится, — отмахнулся Припекала, — сам оклемается.

— Вы же обещали, что откачаете, — прохрипел с пола Чемоданов.

— Мы обещали? — Припекала, деловито щёлкал пультом, ища канал, соответствующий трагизму момента, — ты нас с кем-то путаешь, дружище. Что за ерунда — пятьдесят пять каналов, а смотреть нечего.

— Вы обещали…

— Лично я ничего не обещал, — перебил Переплут.

— Я задыхаюсь, — продребезжал Чемоданов, холодеющей рукой доставая визитку нарколога, — позвоните по этому телефону, у меня, кажется, давление по нулям.

— Тяжело в агонии — легко в аду. Ладно, ладно, звякну, — Переплут стал нехотя набирать номер доктора и договариваться о визите.

— Тебя лопатой не убьёшь, — утешил Припекала, — подумаешь, давление упало. Не пужай нас понапрасну, такой здоровенный лоб, да тебя никакая лихоманка не проймёт. Ты ещё нас всех переживёшь.

У Чемоданова изо рта пошла пена, и он затих на полу.

— Окочурился наш Тимоха. Смерть всегда забирает лучших, — торжественно, как на панихиде, известил коллегу Переплут.

— Короче, нам с тобой, брателло, ещё жить, да жить, — хмыкнул Припекала.

Последовала минута молчания, прерываемая звуками сменяемых каналов. Это Бог любострастия никак не мог угомониться, пытаясь отыскать трагическую постановку.

— Он мне сразу не понравился, — поделился Припекала с Переплутом своими ощущениями, — склизкий он какой-то этот Тимоха.

— Был.

— Что был? — не понял Припекала.

— Был склизким, — пояснил Переплут.

— Сам виноват, — подвёл итог Припекала, отыскав передачу про зомби, — что мы ему в рот этот коньяк вливали? Какого рожна он, вообще, взялся экспериментировать?

— Лично я его отговаривал, — слегка преувеличил Переплут.

Тело Чемоданова вдруг содрогнулось и его стало неудержимо рвать на ковёр. Сделав своё чёрное дело, он переполз на новое место и продолжил очищать желудок.

— Этот простолюдин нам весь ковёр засвинячил, — возмутился Переплут, — вот и приглашай в свой дом малознакомых людей.

— Нужно отказать ему от дома, — внёс предложение Припекала, — не можешь себя вести в приличных семьях — сиди в своей конуре и не рыпайся, задрот прыщавый.

3. Нарколог

В дверь позвонили. На пороге стоял бородатый дядька в очках и с саквояжем. Он пощупал пульс Чемоданову, померил давление и принялся заряжать капельницу.

— Зачем же ты пил коньяк, балбес? — нахмурил брови нарколог, — ведь срок кодировки ещё не истёк.

— Он экспериментатор, — наябедничал Припекала.

— Дебилоиды, — вздохнул нарколог, — чтоб вы знали, процедурная медсестра, проработавшая больше года с антиалкогольными препаратами, не может спокойно употреблять спиртное. Она тут же краснеет, начинает задыхаться, её тошнит, колбасит и плющит. А ведь ей не вводили никаких препаратов, она лишь раскладывала таблетки по мензуркам. Но и этого достаточно для токсической реакции.

— А много сейчас экспериментаторов? — проскулил Чемоданов, розовея и нацеливаясь на долголетие.

— Практически не осталось, — усмехнулся нарколог, — сейчас все за своим здоровьем следят. Вот в восьмидесятые и девяностые каждый считал своим долгом покуражиться над собственным здоровьем и проверить на себе ацетальдегидную реакцию.

— И как?

— Нормально. Их жёны и тёщи живёхоньки, а исследователи внутренних резервов уже давно в бозе почили.

— Нет, ну, есть же в этом некая удаль, — возразил Переплут, — широта русской души, презрение к опасности, желание испытать судьбу и поставить свою жизнь на кон.

— Русская рулетка? Была, не была? Пан или пропал? Грудь в крестах или голова в кустах? Тормоза придумал трус? Так, да?

— В том числе.

— Уважаемый, суньте два пальца в розетку и посмотрите, чем всё закончится.

— У него пальцы толстые, не пролезут, — хихикнул Припекала.

— Жаль, — осерчал похметолог, — стоило бы попробовать. Ну, что вы за люди такие?

— Умом Россию не понять, и остаётся только печень, — встрял Чемоданов.

— За эту прибаутку я тебе, Тимофей, такой витамин в ягодицу вколю, неделю сидеть не сможешь, — пообещал нарколог.

Чемоданов испуганно заткнулся. Он хотел стукнуть доктору на двух «реаниматологов», подбивавших его на выпивку, но раздумал, опасаясь возмездия. А врач принялся клясть нынешнюю практику пития «огненной воды», которая лишь маскирует алкогольную зависимость.

— А что, сейчас люди по-другому пьют? — заинтересовался Переплут.

— Не то слово, — вздохнул нарколог, — раньше пили, по так называемому, «аристократическому сценарию»: уж если мужик запил, то запил: телефон отключается, работа задвигается, и запой длится, пока хватает денег и здоровья.

— А сейчас как славяне надираются?

— Вечером пятницы он — в кашу, всю субботу он — в кашу. А в воскресенье минералкой отпивается, чтобы в понедельник — огурцом. Употребление алкоголя, стало по «бюргерскому типу», так пьют в Германии, Австрии, Великобритании.

— Довели тевтоны и бриты Расею, — расстроился Переплут, — даже квасить наши людишки стали по расписанию.

— А я бы с вами, доктор, поспорил, — начал Припекала, — для начала задал бы вам такой вопрос…

— С психиатром-наркологом трудно спорить, — оборвал его бородач, — вы мне — слово, я вам — синдром, вы мне — вопрос, я вам — диагноз.

4. Синдром выгорания

Переплут подмигнул Припекале и засобирался на улицу.

— Вы пока, доктор, попейте чаю с вареньем, а мы этого обалдуя на свежий воздух выведем.

— За угощение спасибо.

Переплут под столом открыл переноску с анчутками и прошептал:

— Вылезайте, две егозы, и ни в чём себе не отказывайте.

Боги, поддерживая с двух сторон Чемоданова, вымелись на улицу.

— Ну, что? — потёр лапки Ермолай, — устроим похметологу качели?

— Устро-о-оим, — пискнул Спиридон.

Анчутки тут же обернулись зелёными чёртиками и принялись куролесить. Нарколог, не спеша, наливал себе молоко в чай, когда из коридора показался Еря, и, топая, как ёжик, прохилял через всю комнату, прежде чем спрятаться за креслом. Врач уронил чашку и зажмурил глаза. Открыл — чёртика на горизонте не наблюдалось. Доктор повторил хитроумный манёвр — в квартире было всё спокойно. Врач третий раз закрыл и открыл глаза — из-за чайника вырулил Спиря, облокотился на вазочку с вареньем и принялся кокетливо шаркать ножкой.

— Да уж, — озабоченно пробормотал доктор, — двенадцать лет в наркологии — не шутка. Пора валить в педиатры. Нет, в педиатры, пожалуй, не возьмут.

— Привет, похметолог, — развязно поздоровался Ермолай, — как сам?

— Проблематично, — откашлялся нарколог, — что-то меня глючит.

— Это тебе расплата, — объяснил Еря, — медсестра перебирала таблетки, а теперь не может разминаться «красненьким», ты всех лечил от белой горячки, и вот сам ей заразился.

— Алкогольным психозом нельзя заразиться, — возразил доктор, — что это, грипп что ли?

— Но ты же меня видишь?

— Не только вижу, но и слышу.

— А говоришь нельзя заразиться, — подбоченился Еря, — ещё как можно.

— Так вот ты какая — белая горячка, — тоненько запел Спиридон, забираясь на саквояж, — она нечаянно нагрянет, когда её совсем не ждёшь, и каждый вечер сразу станет удиви-и-ительно хорош… Скажи, похметолог, красивый у меня голос?

— Писклявый, — скривился Еря.

— Я не у тебя, я у доктора спрашиваю. Скажи-ка, любезный, густой у меня бас?

— Я пока не разобрал.

— Щас ещё спою.

— Не надо, — взмолился Еря.

— Нужно срочно принять какой-нибудь нейролептик, — нарколог закрыл лицо ладонями и принялся разговаривать сам с собой, — в крайнем случае — что-нибудь из транквилизаторов.

Доктор открыл саквояж, навстречу ему вылез Спиря, сгибающийся под тяжестью мешка, набитого медикаментами. Нарколог оцепенел и о чём-то глубоко задумался. Его размышления прервал Еря, летящий на нитке, привязанной к люстре.

— Я — Человек Паук! — грозно пропищал Ермолай, — я — Ужас, летящий на крыльях ночи!

Он перелетел в один конец комнаты, в другой. На третий раз, не рассчитав траекторию, чёртик врезался в чайник и оказался в вазочке с вареньем.

— Тону! — заверещал бесёнок, — на помощь!

Доктор протянул ему чайную ложку, и Ермолай по ней выбрался на скатерть. Анчутка принялся усиленно отряхиваться и слизывать с себя варенье.

— Может, тебе ванну принять? — предложил нарколог.

— Да, да, любезный, согрей-ка мне водички, — распорядился Еря, — да, смотри, не переусердствуй. Температура воды должна быть 96,6 градусов по Цельсию, ни одной десятой градуса больше, ни одной десятой меньше.

— А ты не сваришься?

— Сам ты сваришься, для чёртиков такая температура воды — самое оно, — подтвердил Спиря, — мне тоже кипяточку плесни.

— Нарколог налил две чашки кипятка, и чёртики залезли в них, как в ванны. Они вальяжно раскинули руки по краям чашек и завели душевный разговор.

— Я, вообще-то, не чёртик, — записклявил Спиря, — я Фантомас.

— А почему тогда рогатый?

— Вы у его жены спросите, — захихикал Еря.

— У меня нет жены, — признался Спиридон, — я — закоренелый холостяк.

— Почему?

— Потому что женщины — это такие зверьки, которые питаются деньгами, а я редкостный жмот.

— Лучшее средство от любви — это жадность, — поддержал его Еря, — я тоже скупердяй и тоже одинок, как перст.

— А я женат, — признался нарколог.

— Ну? — заинтересовались анчутки, — и как тебе семейная жизнь?

— Всё так же, всё там же, всё с той же, и всё реже.

— А ты, я вижу, бедовый, — развеселился Еря, — люблю приколистов.

— Он мне тоже нравится, — признался Спиря, — похметолог, а хочешь, мы тебе поможем?

— Как образом?

— В элементе, — пояснил Спиридон, — мы будем заглядывать во все квартиры подряд, малёхо беситься и напоследок оставлять твою визитку. Представляешь, как к тебе пациенты ломанутся.

— Представляю, — кивнул нарколог, — только вряд ли мне удастся их принять.

— ?

— Сам буду лежать на вязках в Кащенко, — пояснил доктор.

— Ну, как знаешь, мы тебе, по ходу, помочь хотели.

— Спасибо за заботу.

— Вежливый ты, не то, что Переплут, тот только и знает, что нас чморить. Хорошо, что он нас не видит, а то получили бы мы от него на орехи.

— Почему?

— Что ты заладил: почему, да почему? Почемучкин нашёлся.

— Просто я никогда с галлюцинациями не беседовал, вот и напрягаюсь немножко.

— А ты расслабься, — посоветовал Ермолай, — и попробуй получить удовольствие.

— Сомнительное удовольствие, — хмыкнул нарколог, — с чёртиками дискутировать. Так почему вас накажут?

— Не любит Переплут западной масс культуры, ох не лю-ю-бит.

— Угу, не любит, а как сам, так в шкуре ДиКаприо шастает, — наябедничал Спиридон, — лицемер он. Послушать его, так он славян больше всех любит…

Щёлкнул замок, это провожатые возвращали назад окрепшего Чемоданова. Анчутки тут же стали невидимыми, а нарколог уронил очки и с безумными глазами рванулся к двери. По пути он наступил на ногу Тимофею и врезался лбом в косяк, потом всё-таки вписался в дверной проём.

— У меня синдром выгорания, — фальшиво хихикнул он на прощание, — я просто переутомился. Мне нужно срочно в отпуск, а пока — домой, пилюлю и в люлю.

— Доктор, а деньги?! — зашумел Переплут в удаляющуюся спину, — как приятно встретить в наше время бескорыстных врачей.

Глава 17. Ночной клуб

Бурмакин вернулся после свидания с Верой темнее тучи и сразу взял Переплута за грудки.

— За такие вещи, знаешь, что полагается?

— Что?

— Харю тебе начистить.

— Ты меня стращаешь? — изумился брат два и обхватил ладонями запястья Бурмакина.

Внезапно ладони Бога накалились и вспыхнули, Ваня был вынужден отдёрнуть свои руки, чтобы не обжечься. Переплут криво усмехнулся и поинтересовался.

— Ну, что там Вера?

— То плачет, то драться кидается.

— Что ей ещё остаётся.

— А мне как прикажешь поступить?

— Сердце — лучший вещун, — хмыкнул Переплут, — можешь стать начальником отдела, жениться на Лере, и на её приданое купить себе квартиру. Не хватит, ипотеку возьмёшь. Можешь вернуть Кандаурову деньги, влиться в ряды безработных и взять в жёны Веру. Выбирай. Выбирай тщательно. Не спеши. Смотри, не ошибись. Не решай с кондачка. Сто раз подумай, прежде, чем сделать. Помни, от тебя ничего не зависит. Или тебя, Ивашка, опять что-то не устраивает?

— И там, и там — вилы, — признался Бурмакин.

— А как ты хотел? Измени жизнь к лучшему — и сразу поймёшь, как хорошо было до.

— Это ты мне, оборотень, всё подсуропил! — вспылил Иван.

Переплут пожал плечами.

— Хватит воду в ступе толочь. Короче, женишок, — вмешался Припекала, — всё равно тебя кто-нибудь из них захомутает. Надо хоть мальчишник напоследок устроить. Предлагаю сходить в ночной клуб.

— Мажорам слова не давали, — оборвал его Бурмакин.

— Давайте, пацаны, правда, оттянемся, — поддержал Припекалу Чемоданов, — но, конечно, без бухла. На сегодня уже хватит экспериментов.

— Переплут побродил в задумчивости по комнате, подёргал себя за волосы.

— А как себя Вера чувствует?

— Нормально, только вес почему-то быстро набирает. Наверное, от нервов.

Припекала и Переплут переглянулись.

— Мы идём в ночной клуб или нет? — стал маяться Припекала.

— Идём, идём, — успокоил Переплут, — задолбал, танцор диско.

— Ну, тогда погнали.

Ночной клуб произвёл гнетущее впечатление. Вполне себе взрослые дядьки, а также юноши и девушки нарезали круги вокруг танцпола, без конца курили и заказывали дорогущие коктейли. Складывалось ощущение, что присутствующие жутко стесняются снимать представителей противоположного пола и поэтому все курят, как паровозы и пьют, словно с большого бодуна.

— Убожество какое, — скривился Чемоданов, — последний раз я видел нечто подобное на открытой веранде в Крыму.

— Опять вавакаешь, — буркнул Припекала, стреляя глазами во всех направлениях, — достал, ботан.

— Вавакаешь? — переспросил Чемоданов, — что это за выражение? Никогда не слышал.

— Вавакать — молвить глупое слово, — пояснил Бурмакин, сверяясь со своим разговорником.

— Твои друганы из провинции что ли?

— Оттеда. Из села Уколово Курской губернии.

— Понае-е-ехали, — прогундел Тимофей.

Тут его взгляд упал на цены за прохладительные напитки, они зашкаливали. Чемоданов матюкнулся и заключил:

— Ну, и дорогови-и-изна. Валить нужно из этой страны.

— У русских две мечты — избавить Россию от понаехавших и свалить из неё самим, — хохотнул Припекала.

Он занял выгодную позицию на подиуме, стал похлопывать себя по коленкам и облизываться:

— Эту облагодетельствую, эту и эту. И ещё эту. И ту, и ту, и вон ту. И вот эту.

— Облагоде-е-етельствую, — передразнил Чемоданов, — слово-то, какое пафосное, — скажи уж лучше, оприходую.

— А какая разница?

— Никакой.

— Завидуешь, ты мне, Тимоха, так и скажи, а то слово ему, видишь ли, не нравится.

— Пётр, я же тебя просил, называй меня Тимоти.

— Какой ты Тимоти? Тимошка — нос картошкой.

Припекала и Переплут в шкурах Питта и ДиКаприо, пользовались бешеным успехом. В клубе быстро распространился слух, что два американских актёра навестили Москву в поисках героини на главную роль в новом блокбастере. Припекала этим беззастенчиво пользовался, он постоянно пропадал в туалетах с очередной пассией. Приходил оттуда раскрасневшимся и начинал делиться советами:

— Тёлок надо снимать, а не меньжеваться, мимозыри малохольные.

— Кто?

— Мимозыри. Зеваки, ротозеи если по-современному.

Особенно его возмущало поведение танцующих и вопиющая робость приятелей.

— Чего они все сигают и сигают? Нет бы делом заняться, и вы тоже хороши, толчётесь, толчётесь…

Не договорив, Припекала снова кидался в половую мясорубку. Он, по-бычьи выкатив глаза, брал понравившуюся девушку за руку и отпускал комплимент.

— Дорогая, вы выглядите на все сто.

— Килограмм, лет или рублей? — отшучивалась барышня, но по выражению её лица было видно, что она уже сдалась на милость «голливудской звезде».

А «Брэд» выдавал коронную фразу:

— Если вам кажется, что я слишком много себе позволяю, возможно, вы просто во многом себе отказываете. У меня сильный акцент?

— Не-е-ет, — лепетала дурочка, — а вам, правда, нужна девушка на главную роль?

— А иначе, зачем я здесь? Вы идеально подходите на эту роль, осталось выяснить некоторые нюансы…

После краткого вступления парочка уединялась. На «Леонардо» девушки клевали не хуже, чем на «Брэда», но он стоял в углу мрачный и нахохленный, как воробей. Видимо, одна мысль никак не давала ему покоя и лишала душевного равновесия.

— Интересно, что там с Верой? — поморщился он.

— Не знаю, — развёл руками Бурмакин, — наверное, к Лере меня ревнует.

— Что ты о ней переживаешь? — пожал плечами Чемоданов, — бабе сейчас гораздо легче найти себе работу, чем мужику.

— Да что с ней сделается? Вера, Лера, какая разница? — ухмыльнулся подошедший Припекала.

— Тебе никакой, — согласился Переплут, — а у меня за неё вся душа изболелась, вдруг она с собой что-нибудь сотворить удумает. Злыдни мы всё-таки, обидели ни за что, ни про что, хорошего человечка.

— Брателло, уходя в себя слишком глубоко, рискуешь выйти с противоположной стороны, — предупредил Припекала.

— Как же ты мне надоел! — взорвался Переплут, — шуточки твои, прибауточки дебильные! Дурашливость твоя, возведённая в бесконечность, и присказки для умственно отсталых! Старый маразматик! Тебе пять тысяч лет, а ты всё тёлок снимаешь!

— Хорош чваниться, ты сам таким ещё два часа назад был.

— Таким придурковатым, как ты, я никогда не был! И точно, поручик Ржевский, только усов не хватает. А мне Веру жалко.

— Да, ладно, не парься.

— Легко ты живёшь, Припекала, — нахмурился Переплут.

— И ты так живи, кто тебе мешает? В жизни — как в бане: хочешь — паришься, хочешь — нет.

Неожиданно Леонардо ДиКаприо на глазах превратился в Ваню Бурмакина и нырнул в гущу танцующих.

— Валим! Карачуны в клубе! — Припекала, расталкивая танцующих, рванул на выход.

Последнее, что Иван запомнил это запах псины, ударивший ему в ноздри.

Глава 18. Карачуны

Бурмакин очухался на какой-то помойке. Два здоровенных мужика в кожаных куртках и портках, с лицами, напоминающими песьи морды, прислонили его к груде мусора.

— Старший инспектор службы внутренней безопасности Сиволап, — представился первый карачун.

— Младший инспектор службы внутренней безопасности Рог, — дёрнул губой второй.

— Так, этого баламута здесь нет, — первое страшилище провело палицей вдоль тела Бурмакина, словно сканером.

— Чур, меня. Я — это не он, — заверил Ваня, истово крестясь.

— А то мы не видим, — хмыкнул Рог.

— Я не знаю, где он, — прослезился Бурмакин, бухаясь на колени, — честно, не знаю, дяденьки. Если бы знал, обязательно сказал.

— Кто бы сомневался, — проворчал Сиволап.

— Вы теперь меня убьёте? — проскулил Иван, — или сотрёте мою память?

— Кому ты, на хрен, нужен, доходяга!? — рассвирепел Сиволап, — потом ещё трупак твой прятать или психоперевозку вызывать! Была охота.

— Книг дебильных начитаются, фильмов дурацких насмотрятся, — вздохнул Рог, — а потом пургу метут. А нам выслушивай.

— Но я же вас видел, и могу о вас рассказать.

— Рассказывай, — сплюнул Сиволап, — оповести общественность о нашествии неземной цивилизации или визите славянских Богов — мигом в дурке окажешься. Там таких рассказчиков пруд пруди.

— Значит, — осенило Бурмакина, — я не первый, кто с вами разговаривает.

— Нет, не первый, — издевательски цыкнуло зубом страшилище, — и даже не второй. И даже не тысячный. Таких, как ты — как собак нерезаных.

— Ты думаешь, все, кто видел инопланетян, снежного человека, домовых, русалок, барабашек — психи или жулики? Ничего подобного. Это Переплут, Припекала, анчутки и иже с ними шалят, а простофили покупаются.

— Зачем же они проказничают?

— У них спроси. Все СМИ, супостаты, на уши поставят и свалят в туман, а нам расхлёбывай. Им, видишь ли, скучно, о них, видишь ли, забыли. О нас тоже запамятовали, но мы же не паскудничаем и не шкодим подобно шпане на районе. Мы сидим себе достойно в своих чертогах, едим амброзию, пьём нектар и вспоминаем былые достижения и победы.

— А Переплуту, значит, неймётся?

— Не то слово, — вздохнул Сиволап, поджимая левый сапог и морщась, — он нам, изверг, всю славянскую статистику портит. Ну, ничего, недолго ему, скотобазе, рассекать осталось.

— Почему?

— Ты много славянских Богов до встречи с Переплутом знал?

— Ни одного, — честно признался Бурмакин, — разве только Перуна, да и то из сказок Пушкина.

— А мы о чём. Все люди про нас уже забыли. Осталось немного конченных задротов, но о них речь не идёт. Всегда найдутся книжные черви, которые копаются в прошлом. Возвращайся домой и передай этим гулёнам, что в полночь мы нанесём им визит, и радости он им не доставит.

Сиволап снял сапог и подрыгал натёртой лапой, на его пёсьем лице отразилось блаженство.

Глава 19. Тени славянских предков

1. «Пришельцы»

Стоило Ване зайти в свой подъезд, как он услышал знакомое попискивание, доносящееся из подвала. Бурмакин осторожно заглянул в подсобку. На верстаке скакали две неведомых зверушки, на их головах мерцали плафоны от ваниного бра. Кожные покровы «инопланетян» переливались всеми цветами радуги, словно у хамелеонов, они быстро переступали лапками, пытаясь, удержать на шеях толстое стекло. Из-под плафонов доносились писклявые голоса:

— Первый, Первый, я Второй. Как слышишь меня? Приём. На какую планету нас занесло?

— Второй, Второй, я Первый. Слышу тебя хорошо. Приём. Мы на Альтаире.

— Первый, Первый, я Второй. На Альтаире ДЭЗы давно уже разогнали.

— Второй, Второй, я Первый. Тогда это Альфа Центавра. Только взгляни на этих пропитых и прокуренных туземцев, на их сизые носы и дрожащие щупальца. Млечным Путём клянусь, они гуманоиды.

Чувствовалось, что анчутки, как и современные фантасты, в астрономии разбираются слабо. Одного из «инопланетян» качнуло, и он со всей силы приложился своим «скафандром» о «скафандр» собрата. Плафоны звякнули и разлетелись на мелкие осколки, «пришельцев» это не смутило.

— Первый, Первый, я Второй. В ходе эксперимента выяснилось: атмосфера обнаруженной планеты пригодна для жизни.

— Второй, Второй, я Первый. Предлагаю приступить к осуществлению поставленной задачи.

— Итишь твою мать, — проворчал бывший актёр, — час от часу не легче. В субботу чёртики по головам прыгали, в понедельник инопланетяне припёрлись. Кого во вторник прикажете ждать?

— Во, грибное пиво вставило, — восхитился обдолбыш со стажем, — до сих пор торкает.

— Слушайте меня, гуманоиды, — пискнул Ермолай, — у меня для вас две новости: хорошая и плохая. С какой начать?

— С хоро-о-ошей, — зачарованно протянули работники ДЭЗа.

— Мы двое, — пояснил Еря, — космические охотники за органами. Хорошая новость заключается в том, что вы для нас ценности не представляете, поскольку пьёте и курите, как подорванные.

— А я со вчерашнего дня не пью и не курю, — доложил бывший военный.

— Кто не курит и не пьёт, тот на о-о-органы пойдёт! — пропел Спиря, — ох, и мощный у меня голосище.

— Я на органы пойду?! — пророкотал бывший вояка, — ни за что!

— Ничего не поделаешь, высшей расе нашей галактики нужны запчасти, — поведал Спиря, — но ты не бойся, гуманоид, больно не будет, мы органы под общим наркозом изымаем.

— У-а-а!!! Пришельцы органов лишают!!! — майор в отставке заверещал так, что у ДЭЗовцев заложило уши, а с бригадира сорвало кепку.

— Вот это я понимаю, голосина, — одобрил Еря, — не то, что у тебя, олух царя небесного. Пискля, бездарность.

— Неправда! Я голосистее!! — чуть не зарыдал Спиридон, отвесил Ермолаю пендаль и принялся визжать на запредельной ноте, — И-и-и!!!

Еря кинулся на брата, пытаясь заткнуть ему пасть, они сцепились, покатились кубарем по верстаку и свалились на пол…

2. Наши национальные особенности

Бурмакин прикрыл подвальную дверь и поплёлся домой. Там торчал один Переплут, он зависал в Интернете и ни обратил на Ивана, ни малейшего внимания. Ваня прогундел:

— Здорово. А Припекала где?

— Здорово. У Юли.

— Она же, вроде, его выгнала.

— Назад приняла, Припекале разве откажешь. Анчуток я тоже отпустил, пусть пошалят на посошок.

— Песец нам всем настал, — уныло пробурчал Бурмакин.

Брат два встал, размял шею и гаркнул.

— Не тужи, Ивашка, не кручинься, не горюй! Утро вечера мудренее.

— Накернилось всё, — заскулил Бурмакин, — кругом засада.

— Что ты всё время ноешь? Руки, ноги на месте, голова, два уха тоже. Что ещё нужно для полного счастья?

— Всё пропало, — Бурмакин обессилено уселся прямо на пол, — в полночь сюда заявятся карачуны, и такое нам устроят, мало не покажется.

— Ты-то что переживаешь? Тебя карачуны не тронут.

— Кто их знает?

Переплут неожиданно расхохотался.

— Ты истинный славянин, Ивашка. Твои предки садились вокруг костра и начинали наперебой стонать: всё плохо, всё пропало, кругом враги, сплошной падёж, недород и неурожай. Так они отгоняли злых духов, валите, мол, демоны, отсюдова, самим жрать нечего. И если русский вечно жалуется и ноет, это не означает, что у него всё, действительно, плохо. Наоборот, у него, может, всё зашибись, но нужно шифроваться от злых сил, не приваживать их, а отгонять. Простой пример: встреть старого друга и начни ему хвалиться: мол, зарабатываю лимон в месяц, жена любит как кошка, тёща за пивом бегает, босс — души не чает, дети — отличники, на даче яблок и огурцов уродилось столько, что можно в книгу рекордов Гиннесса вносить. Через десять минут такой похвальбы верный друг тебя возненавидит и перестанет с тобой общаться, потому что ты нарушил самое святое — не допустил ни одного прокола. А скажи, что вложил деньги в Кипрский банк и прогорел, и друг тебя пожалеет, намекни, что тебя скоро сократят на службе, и друг тебя полюбит. Упомяни, что врачи поставили тебе неутешительный диагноз, и друг будет готов жизнь за тебя отдать. Всё впитано с материнским молоком, и никуда от этого не денешься. Заметь, славяне никогда не завидуют чужой силе или уму, как англосаксы или те же галлы, они завидуют чужой удаче. Сосед не потому разбогател, что был дюже умным, деловым и энергичным; он такой же оглоед, но удачливей. Все пословицы и поговорки говорят об этом: Не родись красивой, а родись счастливой. Дуракам везёт. Карта жалостливых любит… И про зависть у славян масса пословиц: Чужое добро в глазах рябит. Злыдни скачут, неволя учит, а чужие хлеба уснуть не дают. К чужому берегу всё злато, да парча, а к нашему всё дерьмо, да брёвна…

— Завидущие мы, — согласился Бурмакин, — мой дед Кондрат повторял — нас чужие неудачи радуют больше, чем свои успехи.

— Вот, оно велеславово семя, — вздохнул брат два, — по стёжке своего пращура пойти хочешь?

— Чур, меня, — Бурмакин перекрестился.

— Опять? — расстроился Переплут, — вечно у тебя, Ваня, каша в голове. Чур — славянский Бог родового очага, оберегающий границы земельных владений. Креститься и при этом блеять: «Чур, меня», — то же самое, что в церкви исполнять рок-н-ролл или проводить партийные собрания. Лучше сплюнь три раза через левое плечо или по дереву постучи. Этим ты отвлечёшь злых духов и не даёшь себя сглазить.

Бурмакин тут же сплюнул три раза через левое плечо и постучал себя по лбу. Переплут опять расхохотался.

— Славяне больше всего боялись и боятся, чтобы их кто-нибудь не сглазил. Раньше у детей было два имени: одно для всех, а второе тайное, только для самых близких. Первое было для отвода глаз и звучало так: Неждан, нежданный или Некрас, некрасивый или Безрук, безрукий. Слышал такие фамилии: Нежданов, Некрасов, Нелюбов, Невзоров, Безруков, Безухов?

— Суеверия, дурные приметы — это понятно, это от язычества. А религия что определяет? — поинтересовался бравый атеист Бурмакин.

— Многое. Викинги верили в Одина, Валгаллу и валькирий, поэтому и завоевали половину мира, начиная от Англии, и заканчивая Сицилией. У них считалось, что павший в бою воин получит вечное блаженство, и будет пировать с друзьями и весёлыми подругами до скончания мира. Но вот скандинавы приняли христианство, и что? Славные походы прекратились, ладьи рассохлись, мечи заржавели, а неукротимые берсерки выродились в квёлых шведов и заторможенных норвежцев. А почему? А потому, что христианство ставит во главу угла смирение и кротость. Славяне в стародавние времена были отважными воинами и предпочитали смерть рабству. А всё почему? А потому что по их верованиям раб и после смерти оставался рабом на веки веков. Лучше уж в бою пасть или мечом заколоться, умрёшь, зато останешься свободным и попадёшь в Ирий.

— «Ирий — это славянский рай», — зачитал из своего разговорника Иван, — «Пекло — славянский ад».

— Ну-ка, а что там в твоей писульке сказано про Перуна и Велеса — главных славянских Богов?

— «Перун — творец молний, владыка верхней части мира. Он хозяин, и на небе, и на горах, повелевает тучами и небесными водами. В его власти напоить землю живительным дождём или наказать засухой или бурей. Велес — владыка подземного царства, хозяин земных вод. Он заведует загробным миром, так называемым тридесятым царством. В этом царстве лежащем за тридевять земель всё из золота: и горы, и деревья»…

— Это уже чушь пишут, — перебил Переплут, — а, знаешь, на чём Велес в своё время погорел? Не зна-а-аешь. Читал «Сказку о царе Салтане» Пушкина?

— Читал.

— Помнишь, там князь Гвидон рос не по дням, а по часам?

— Помню.

Переплут прочёл наизусть:

«…В синем небе звёзды блещут,

В синем море волны хлещут;

Туча по небу идёт,

Бочка по морю плывёт.

Словно горькая вдовица,

Плачет, бьётся в ней царица;

И растёт ребёнок там

Не по дням, а по часам…»

— Арина Родионовна пересказывала Саше древние славянские сказания и, сама того не ведая, выдала тайну низвержения Велеса. Они когда-то были с Перуном на равных, шли на вершину власти ноздря в ноздрю. Но Перун оказался опытным интриганом и подговорил Сонм Богов проголосовать за него. Велес разобиделся, а он был шибко принципиальным, и решил насолить Богам. Пронюхал он, что жена царя славян волхвица и отмиловал её, обернувшись царём. Через месяц волхвица разродилась. Здесь у Александра Сергеевича неувязочка — в сказке беременность царицы протекала как у обыкновенной женщины. В действительности же, приближённые царя сразу смекнули неладное и запросили совета у Богов. Перун всё мгновенно просёк — Велеса отдал под Суд Высшей Стражи, а царской свите наказал с младенцем и царицей не шибко-то церемониться. Челядь, и рада стараться, закатала царицу-волхвицу вместе с младенцем в бочку и кинула в море на верную погибель. Но за сына вступился Велес, он предпринял всё возможное, чтобы мать и ребёнок выжили.

«…И послушалась волна:

Тут же на берег она

Бочку вынесла легонько

И отхлынула тихонько.

Мать с младенцем спасена;

Землю чувствует она.

Но из бочки кто их вынет?

Бог неужто их покинет?

Сын на ножки поднялся,

В дно головкой уперся,

Понатужился немножко:

«Как бы здесь на двор окошко

Нам проделать?» — молвил он,

Вышиб дно и вышел вон…»

— И как быстро младенец вырос? — заинтересовался Иван.

— Через день после рождения он достиг возраста матери, то есть восемнадцати лет и таким молодым останется навечно. Велеса за самоуправство, ослушание и неуважение к Богам отправили в опалу под землю, а его сын Полубог по имени Балда до сих пор шастает по земле.

— Хорошее у него имя, главное респектабельное. Добрые вы такие ребятишки, Боги, с вами нужно ухо востро держать. Но ты-то хоть хороший?

— И я нехороший Бог. Разве по мне не видно? Сначала я дарую людям блаженство, ощущение божественного всемогущества, величия и вседозволенности, а потом за них же и наказываю. И чем лучше было человеку в опьянении, тем хуже будет его похмелье. Потому что пьяный человек дёргает меня — Бога за бороду, а я его за это по рукам, по рукам! А чаще по голове!

3. Забвение и бессмертие

Переплут посмотрел по Интернету погоду на северном полюсе и поёжился.

— Ладно, хватит о былом, поговорим, что было нынче. Карачуны на нас здорово наезжали?

— Со страшной силой. Говорят, вы им, злыдни, всю славянскую статистику портите. Вместо того, чтобы угомониться и почивать на лаврах, шалите и проказничаете. А чего вам и, вправду, неймётся?

— Как же ты не понимаешь?! — завёлся Переплут, — что забвение хуже физической смерти! Выходит, что никто нас не помнит, и никому мы даром не нужны. Сиди у себя в чертогах, лопай амброзию и слушай болтовню наших старых пердунов: мол, мир стал не тот, все стали молиться деньгам и гаджетам. А знаешь, как Маммоне — древнеассирийскому Богу наживы поклоняются? Пальчики оближешь. А ведаешь, как Бога Бахуса чтут? О-го-го. Все при делах, все при работе, и только мы позабыты, позаброшены. Как будто отправили на пенсию, денег насыпали полные карманы, но наказали с дачи носу не казать. Извини за тавтологию. Обидно.

— Но вы же бессмертны!

— Бессмертны. А что толку?

— Не, ну, как? Клёво всё-таки.

— Чего клёвого?! Занять себя нечем, чувствуешь себя так же, как виниловый диск. Вроде ещё можешь работать и звучать лучше всякой «цифры», а никому уже даром не нужен. Представил, что ты никому не нужен? Совсем никому. А через пару веков тебя, вообще, забудут. Ты много о славянских Богах до встречи с нами знал? То-то.

— Но вы же бессмертны. У вас нет ни старости, ни болезней, вам не нужны эти проклятущие деньги на еду и таблетки. Какого рожна вам ещё нужно? Живите и радуйтесь.

— Нам ма-а-ало.

— А-а-а, — осенило Бурмакина, — так вы тщеславные.

— А хотя бы и так. Имеем право.

— Здорово, всё-таки, что вы бессмертные, — позавидовал Ваня и помечтал вслух, — хотел бы я тоже жить вечно.

— Бессмертие — это неподъёмный камень на человеческой шее. Возьми, Ивашка, своих родителей, они уже не в состоянии освоить последнюю модель смартфона, айпада или айфона и вынуждены пользоваться старой мобилой. Технологии растут, а мозг пожилого человека за ними уже не поспевает. В «Гугл» или «Майкрософт» сотрудников старше сорока двух лет не берут. Нет смысла, их мозговая деятельность уже не так гибка и подвижна, зато старый олух сразу начинает гнуть персты: «Молодёжь пошла не та. Прежние программы были надёжнее, а новые — совсем сырые». Хотя дело, исключительно, в нём самом, он стал старым, тупым, не обучаемым и замшелым. А теперь представь себе Велеслава, тысячелетиями рыскающего по белому свету. Он и раньше-то умом не блистал, а сейчас, вообще, из него выжил, сил у него не осталось, денег у него нет, на работу его не берут. Кому он нужен, мудрила грешный. Зачем ему бессмертие? Для него оно — тяжкое бремя.

— Пожалуй.

— Так оно и есть.

— Помню, я в Интернете читал, — поделился Бурмакин, — что самыми умными, как ни странно, являются дети. В нашем мозгу двести миллиардов нервных клеток, и их число, увы, не увеличивается. До двадцати лет количество клеток остаётся неизменным, а потом они начинают гибнуть. После тридцати процесс гибели клеток мозга ускоряется, а после сорока — приобретает лавинообразный характер. Поэтому ребёнок до десяти лет в состоянии выучить хоть десять иностранных языков, а дяденька после сорока один-то с трудом вытягивает. Он наполняет нервные клетки информацией, а они гибнут, он наполняет, а они гибнут. Артель «Напрасный труд».

— Правильно, с каждым годом человек не делается умнее, он становится всё глупее, зато опытнее и хуже. В двадцать пять лет ты легко разговорился с полоумным нищебродом, считая его жертвой обстоятельств и нонконформистом. В пятьдесят, ты будешь заранее уверен, что он просто вонючий дундук, и ничего кроме вшей от него не наберёшься.

— Жёстко.

— Уверяю тебя, что будь ты постарше, Велеслав ушёл бы не солоно хлебавши, а не забрал бутылки с нашим дыханием. Ты привык видеть в фильмах про бессмертных — неунывающих, хитроумных, лихих, любвеобильных искателей приключений, легко адаптирующих к окружающей действительности и не утерявших вкуса к жизни. Запомни, Ивашка, таких людей не существует в природе.

— А ты?

— Я Бог. Мои адаптационные возможности безграничны, но и мне порой невыносимо тянуть эту лямку. Не важно, сколько дней в твоей жизни, Ваня, важно, сколько жизни в твоих днях.

Глава 20. Прощание «Славянки»

1. Славянские имена

Переплут подошёл к Бурмакину и изобразил виноватый вид.

— Вань, вот хочу на прощание перед тобой повиниться. Прости ты меня, злыдня, за мои подставы: за пивной потоп, за Веру, за Леру, за то, что карачуны тебя сцапали.

— Бог простит.

— Нет, правда. Я ведь специально заявился, чтобы тебе досадить, хотел за донос Велеслава с его потомком расквитаться.

— Нужно воздать тебе должное, крови ты мне много попортил.

— Зато я поменял своё мнение относительно представителей твоего рода. Помнишь главаря гопников на Сосновке? Он ведь должен был утонуть, а я принёс бы жертву на своём капище. Но ты его спас, геройски.

— Ты, что, действительно, хотел его угробить? — обалдел Бурмакин.

— Конечно. Мы, Боги, с людишками особо не церемонимся, они не заслужили. Представляешь, я сегодня побродил по Москве, послушал разговоры прохожих и диву дался. Всех интересует, исключительно, карьера и деньги, начиная от дошкольников и заканчивая пенсионерами, все карабкаются наверх по трупам ближних. Ничего святого в людях не осталось.

— Что ты хотел? Общество потребления, конкуренция нарастает.

— Конкуренция не для славян, она для западных племён. У вас, к счастью, слишком много территории, природных богатств и духовности. Вы — народ богоносец.

— Почему же мы так быстро подхватили их вирус стяжательства и чистогана?

— Переплут поморщился и сменил тему.

— Я тут одного мужика встретил, у него скоро ребёнок родится. Он попросил ему славянское имечко подобрать. Вань, найди мне, пожалуйста, в своём справочнике древние славянские имена.

Бурмакин принялся листать свой «талмуд».

— О-о-о, нашёл. Прико-о-ольные.

— Славянские?

— Да славянские, славянские. Слушай: Белоснежа, Леля, Ляля, Осока, Улыба, Любомила, Услада, Смеяна. А вот Несмеяна. А вот Веселина, Незвана, Ненагляда, Ворона, Лыбедь. Ха-ха-ха. А вот Рында, надо же, Рында. Ха-ха-ха.

— Дурачина, разгаляндался тут, — нахмурился Переплут.

— Так, разгаляндаться, значит, расхохотаться, — перевёл на современный язык Бурмакин, листая свой разговорник.

— Продолжай.

— Продолжаю: Солоха. Ну, чем не имечко для дочурки? — вытер Ваня слёзы кулаком, — пусть назовёт её Солохой, как у Гоголя. Ух, ты, Властелина. Дивное имя, фирма с таким названием в девяностые годы пол страны кинула. А вот Вера. Хорошее имя.

— Хорошее, — согласился Переплут, — в маманю. Возьмём на заметку.

— В какую маманю?

— Проехали. Мужские смотри.

— Изволь, сударь, мужские: Балда, Баран, Безрук, Безнос, Блуд, Блин, ха-ха-ха, — стал надрываться от смеха Бурмакин.

— Вань, много не ржи — запрягут, — предупредил брат два.

— Жмурёнок, Жук, Рог, Ряха, Сиволап, Тюря, Тютя, — Иван уже катался по полу, и славянские имена доносились из-под стола.

— Ты прекратишь ржать или нет?

— Нормальное такое имя — Чудак. Или Ячменёк. Пусть твой знакомый назовёт сына Ячменёк, не прогадает. А вот Вадим.

— Замечательное имя, — одобрил Переплут, — если народится мальчик, надо назвать его Вадимом.

— Лучше Чудаком. Авторитетней звучит.

2. Нежданное отцовство

Переплут внезапно положил руку на плечо Бурмакину.

— Не смейся, Ивашка, ведь это у тебя через месяц родится ребёнок.

— У меня?!

— Ну, у Веры, но младенец-то твой.

— Мой?!

— Если быть совсем уж точным — наш. Веры, твой и мой.

— Так не бывает.

— Ещё как бывает. Я миловался с Верой в твоём обличье, значит, часть генов твои, часть матери, но, несомненно, божественные хромосомы от меня.

— Шутишь?

— Какие шутки. Беременность Веры будет длиться всего месяц, младенец в течение одного дня достигнет возраста матери, то есть двадцати пяти лет и останется таким навечно. Учти, за Верой и её приплодом скоро будут охотиться все: и карачуны, и прихвостни Перуна, и наймиты Велеса, и прочая шушера, мечтающая пробраться поближе к Высшему Трону.

— Надо её спрятать! — встрепенулся Бурмакин.

— Не колготись. Пока она не родила, никто её пальцем не тронет, а потом я что-нибудь придумаю.

— Тебя самого в темнице сгноят, — каркнул Иван.

— Возможно, — опустил голову Переплут, — заделать Полубога — это серьёзное преступление. За это по головке не погладят, а могут и, вообще, отчекрыжить, по самую шею.

— Ты же говорил, что Боги бессмертны.

— Мало ли, что я говорил. Единственное мое оправдание, что я настрогал ребёнка по недоразумению, а не в отместку Богам, как Велес. Прикинусь сиротой казанской, мне не в первой, может, и прокатит. Откуда мне было знать, что девушка волхвица? На лбу у неё не написано.

— А что, волхвицы обладают какими-то паранормальными способностями?

— Конечно. Они могут становиться невидимыми, исцеляют, прорицают, предсказывают будущее, но, в отличие от волхвов, зачастую даже не знают о своих способностях.

— Нежданова гадает хорошо, она мне сама говорила, — вспомнил Бурмакин, — у всех, кому она гадала, всё всегда сбывалось.

— Что же ты молчал?! — вскинулся Переплут.

— Можно подумать, ты спрашивал.

— М да, если бы знал, на пушечный выстрел к ней не подошёл. Я вот думаю, а, может, не зря Велеслав меня от Любомилы так отваживал. Может, она тоже была волхвицей? Хотя, с другой стороны, я рад, что у меня будет сын или дочь. Жизнь сразу приобретает затаённый смысл, теперь будет, кому помогать, кем командовать, кого советами изводить. На, вот, возьми.

Переплут протянул Ивану саквояж, набитый чем-то под завязку.

— Что в нём?

— Миллион сто пятьдесят тысяч баксов, как ты хотел.

— Ну, ни фига себя, — засветился от удовольствия Бурмакин, открывая саквояж, полный долларов, — вот это презент.

— Не презент, а дар Богов, — строго поправил Переплут, — сто пятьдесят тысяч отдай Кандаурову, остальные потрать, как считаешь нужным. Как же вам, людям, мало надо, дай вам несколько пачек резаной бумаги, и хоть верёвки из вас вей.

— И не говори, — расплылся в бессмысленной улыбке Бурмакин, — если счастье не в деньгах, зачем оно нужно такое счастье?

— Твоя главная задача — подготовить Веру. Начни издалека, почитай ей свой славянский справочник, напомни «Сказку о царе Салтане». Истерики всё равно не избежать, но постарайся хотя бы смягчить правду. После рождения младенца ничего не предпринимай, дожидайся меня. Без меня тебе всё равно не управиться, а уж я из любого острога сбегу.

— Как скажешь. А Балде, сыну Велеса, значит, восемнадцать лет, и он до сих пор скитается по земле?

— Ну, у Велеса-то возможностей поболе, чем у меня, — вздохнул Переплут, — просто жутко своё чадо в ваш мир окунать. Вы всё ведь, варвары, на американский копыл перевели, кругом одни Макдональдсы, Бургер Кинги, KFCюхи и прочая дребедень, ничего славянского не осталось.

— Это называется глобализация. Весь мир стандартизируется, унифицируется и превращается в одну техасскую деревню. И, к сожалению, это процесс необратим.

— Кто тебе сказал такую фигню?

— Дружище, с прогрессом нельзя бороться, с ним можно только смириться, — заметил Бурмакин.

— Западные ценности претят свободным славянам. Они никогда не будут здесь.

— Они уже здесь.

— Ничего подобного. У славян осталась их широкая душа, их природная вольница, их любовь к бражке. Им по-прежнему ненавистны деньги, нудная работа и зажиточные соседи. И худосочных дев они не любят, в отличие от англосаксов.

— Я, кстати, тоже худеньких девушек люблю, а не полных — признался Ваня.

— Во-о-от, видишь, и в тебя проникло их тлетворное влияние. Профукаете, долдоны, великую культуру, и поминай, как звали.

— Ты прям сермяжный славянофил. Долой мокасины и джинсы! Даёшь зипун и лапти!

— Остолоп, дубина стоеросовая, вы свою самобытность теряете.

— Аутентичность, — поправил Бурмакин.

— Во-о-от! — взбеленился Переплут, — вот, оно до чего у тебя дошло. Ты опять иноземное слово ввернул, тебя уже исконно-русские слова не устраивают. Все эти ваши лайки, эсемэски, фейсбуки, дивайсы, гаджеты…

— Эскалаторы, рефрижераторы, бамперы, — подхватил Ваня, — а, может, ты хочешь, как Солженицын аэропланы леталками называть?

— Почему нет? Всё лучше, чем на поводу у америкосов идти. Им надо, пусть они и конкурируют между собой, а нас не замай.

— Хочешь прикол? — заржал Бурмакин, — я раз видел, как два американца в бадминтон играли. Насмерть рубились, никто не хотел проигрывать. Проигравший тут же требовал переиграть партию и стремился любой ценой победить соперника. У нас проиграл и проиграл, ничего страшного, не коровам проиграл. А они так махались ракетками, будто их судьба решалась.

3. Отходная речь

Входная дверь распахнулась. Переплут и Ваня непроизвольно взглянули на часы, на циферблате две стрелки слились в один чёрный восклицательный знак.

— Готовы?! — в квартиру вломились Сиволап и Рог, конвоируя грустного Припекалу.

— Всегда готовы! — откликнулись анчутки, вскидывая руки в пионерском приветствии.

Оказывается, они давно уже сидели на полу и строили друг другу рожи.

— Ну, рассказывайте, дьяволята, где были? — зловещим голосом поинтересовался Рог, — что поделывали?

— Где были, где были? Гуляли, хвостом виляли, — нахамил Еря.

Рог заткнул палицу за пояс, схватил анчуток за шкирку и принялся нещадно трясти, те повисли в его лапах, словно два нашкодивших котяры.

— Я вам устрою исправительные работы, доможилы!

Трясущийся Еря подмигнул Спире.

— А классно мы на Хорька посикали.

Тот, несмотря на болтанку, захихикал.

— А как Ванятку с голыми бабами провели.

Еря закатился.

— А как похметолога докоряли.

Спиря отвесил брату комплимент.

— А здорово ты Афанасьичу оливку в рот залепил, почти как Марадона.

— Каков пас, таков и гол.

— Заткнитесь, бесы! — рявкнул карачун, — не то палицей хрястну!

— Не пужай, пёс шелудивый, — огрызнулся Ермолай, — опричник.

— Вертухай, — поддержал Спиридон, — жандарм, держиморда.

Сиволап распахнул окно настежь. Рог, держа анчуток в вытянутых руках, забрался на подоконник и резко взмыл в воздух. Сверху донёсся исчезающий писк.

— Будет хоть что вспо-о-омнить.

Переплут вышел на середину комнаты.

— Могу я слово молвить?

— Твоё право, — кивнул Сиволап, снимая байкерский сапог и дуя на мозоль, — какой только лиходей эту обувку придумал?

— А вот коты в сапогах ходят, и ничего, — хмыкнул Припекала.

— Попридержи язык, плыйбой, — окрысился карачун.

— Прощайте, потомки свободных славян, — расправил плечи Переплут, — мы уходим от вас навсегда, мы вам не нужны. Даны и бриты, тевтоны и галлы оказались сильнее, хитрее и проворнее, победа за ними. Ни Пётр Первый, ни Октябрьская революция, ни лихие девяностые, ни даже тучные нулевые не смогли вытравить славянский дух, но нынешние годы нас доконали. В школе отроки не дают списывать, чтобы не давать фору своим конкурентам. В институте, вьюноши, вместо того, чтобы шаболдыжничать и лоботрясничать, строят партийную карьеру. В офисах холдингов и билдингов, тьфу, слова-то какие поганые, все усердно насекомят планктоном, выплачивая ипотеку и кредиты.

— Про дев скажи, — стал науськивать Припекала, — а то обхудали, словно вешалки. Ни сиськи, ни пиписьки и жопа с кулачок.

— Девы стали морить себя голодом и петь под западную дуду, стали алчными и меркантильными. Вместо любви подавай им доллары и евро.

— Вот, вот, — влез Припекала, — и жопа с кулачок.

— Не встревай, забабенник, — одёрнул его Сиволап, — не мешай торжеству момента.

— А что я такого сказал?

Переплут откашлялся и продолжил обличительную речь.

— Славяне, вы стали, как янки, смотреть на окружающий мир поверх ведёрка с попкорном! Я проклинаю вас и ваш век, век алчных, бессовестных менагеров, где люди торгуют одним — полным отсутствием совести. Ироды, вы разучились творить шедевры и производить товары, вы умеете лишь продавать. Торговать квадратными метрами и брошенными детьми, нарисованными дипломами и чужими отелями, плохими романами и слабыми фильмами, и, что самое ужасное, своей великой Родиной.

— Эк, тебя разобрало, — присвистнул Припекала.

— Пора, — буркнул карачун, — Велес ждать не любит.

Три точки растворились в ночном небе мгновенно, как крупинки сахара в чашке кофе. Из облаков донеслось еле слышное.

— Ива-а-ашка! Не поминай ли-и-ихом!

Часть третья

Правь

Глава 21. Чиновник и отщепенец

Сиволап вёл Переплута по каменному тоннелю, освещённому редкими факелами. Под ногами бесхозно валялись алмазы, рубины и золотые самородки. Бог Пьянства несколько раз споткнулся и выругался:

— Чёрт побери! Велес мог бы и электричество здесь провести. Того, что под ногами валяется, хватит на освещение всего Пекла. Как думаешь, карачун?

— Не моего ума это дело, — отчеканил конвоир.

— Это точно, с твоим умом лучше сидеть и не вякать.

— Уй! — карачун налетел на золотой самородок размером с футбольный мяч и пожаловался, — любимой мозолью врезался.

— Больной палец — самый длинный, — утешил Переплут и как бы невзначай наступил карачуну на многострадальную лапу.

— Ы-ы-ый! — взвыл Сиволап, — осторожнее!

— Извини, братан, был неправ, вспылил, искуплю, заглажу.

— Дальше один пойдёшь. Мне в Правь ходу нет, — простонал карачун.

— И правильно. Нечего там всяким блохастым шлындать.

— Ты бы поостерёгся служителю Фемиды так дерзить, Переплут. Неизвестно ещё, как твоя дальнейшая судьба сложится. Ведь ты уже не Бог Всемогущий, а без пяти минут арестант.

— За посадками будут побеги, — хохотнул Бог пьянства.

— Из Пекла побегов не было.

— Будут.

Переплут пошагал дальше, а карачун, тихо чертыхаясь, поковылял обратно. Через пять минут Бог пьянства очутился в каменном гроте, унизанном сталактитами и сталагмитами. В центре, в кресле из урана восседал Велес с посохом в правой руке, над ним висел портрет Сварога в огненной раме. Велес грозно нахмурил брови и приказал:

— Ну, рассказывай, охальник.

— О чём?

— Обо всём. Как в самоволку сходил, как подвал пивом затопил, как электричку и холдинг бражкой накачал.

— Откуда сведения?

— Припекала тебя с потрохами сдал.

— Вот поганец.

— Глаза — бирюза, а душа — сажа, — согласился Велес, — заложи и ты его. Глядишь, на Суде зачтётся.

— Не стану.

— Пугаешь ты меня, Переплут, — признался Велес, — ты из последней ходки другим вернулся. Раньше был просто неслух и прохвост, а сейчас каким-то идейным стал.

— Тебе кажется.

— Когда кажется — похмеляться нужно, — съязвил Велес, — ничего мне не кажется, грядущее рождение ребёнка делает тебя таким. Ты ведаешь, что у тебя будет мальчик?

— Хорошо бы.

— Так Вера сказала, а волхвицы не ошибаются. Меня царица тогда сразу предупредила — у нас будет пацан, так оно и вышло.

Бог Тёмных Сил погрузился в воспоминания.

— Помог бы, — выдавил из себя Переплут, — как отец отцу.

— Как поможешь, — развёл руками Велес, — Совет Высшей Стражи сразу взбеленится, мол, сам Полубога в своё время настрогал, теперь такому же отступнику потворствует. Не-е-ет, Переплут, я тебя на Суде топить буду.

— Вассалов боишься? — усмехнулся Переплут, — какой же ты после этого соверен? Нет, Велес, никакой ты не командир.

— Хорошо тебе, озорнику и анархисту рассуждать, а мне, номенклатурному работнику, приличия нужно блюсти.

— Ну, так блюди.

Велес усмехнулся в бороду и предупредил.

— Переплут, тебе шьют неповиновение и неуважение к Высшим Богам. Учитывая, что ты злостный рецидивист и десять раз получал взыскания, тебе светит тысяча лет в Пекле.

— Они пролетят быстро, — подмигнул брат два, — ты же отсидел, прожарился — и ничего. Потом даже в люди вышел…

— Очень смешно, — оборвал Велес, — я смог помочь сыну, а ты не сможешь. Вера родит, и младенца сразу приберут карачуны.

— Так прикажи им, чтобы они его не трогали.

— Ага, прикажи, — усмехнулся Велес, — а они тут же донесут Перуну или, не дай бог Сварогу, тогда и до моего Балды очередь дойдёт.

— У вас, у чиновников, руки завсегда намертво связаны, — помрачнел Переплут, — поэтому мне всегда нравилось быть деклассированным элементом.

— Конечно, быть люмпеном легко и забавно, а вот нести бремя ответственности никто не хочет. Ты слышал о теории маятника?

— Не а.

— Я в последнее время всё больше утверждаюсь в её истинности. Теория хаоса слишком примитивна и не способна объяснить разнообразия Вселенной. Откуда Вселенная взялась? Почему расширяется? Что будет, когда она лопнет? Где взять энергию для нового Большого Взрыва?

— Ну-у-у, Велес, ты забрался в дебри, — хохотнул Переплут, — оставь бесплодное мудрствование людишкам. Они этим грешат, особенно в отроческом возрасте.

— Теория маятника многое объясняет. Старая Вселенная лопается, как мыльный пузырь, и возникшая при этом энергия рождает новую Вселенную. И всё повторяется точь в точь: снова греки возьмут Трою, Сталин победит Гитлера, Крым отойдёт России, и так далее.

— В Интернете вычитал? — развеселился Переплут, — там чего только не напишут. Ты, я смотрю, на старости лет суемудром заделался.

— Представляешь, — продолжил Велес, — всё повторяется один в один. По этой теории не только мы, Боги, но и человеки обладают бессмертием.

— Что-то не радует меня такое бессмертие.

— Не то слово, это в тысячу раз хуже теории хаоса. Получается, что все подвешены на ниточках, как марионетки, и биллионы раз рождаются и умирают, говорят одни и те же фразы…

Велес чихнул.

— Будь здоров.

— Правильно. Спасибо, Переплут, и тебе не хворать. Биллионы раз я чихаю, а ты биллионы раз желаешь мне здоровья. С ума сойти, — заключил Бог Тёмных Сил.

— Велес, если бы ты не был Богом, я бы уже решил, что тебе в голову постучался старик Альцгеймер, — хихикнул Переплут.

— Я веду к тому, что суетиться не надо. Если ты сможешь помочь своему сыну, ты ему и так поможешь, а если нет, значит, нет. Ты же знаешь, девиз викингов: клубок твоих дней давно смотан, книга твоей жизни заранее написана, и как ты ни пыжься, как ни старайся, не продлишь её ни на локоть и не изменишь ни на перст.

— Это ты, Велес, обалденно придумал. Целую базу подвёл, лишь бы оправдать своё невмешательство.

Бог Тёмных Сил прикрыл глаза, давая понять, что разговор окончен.

Глава 22. Суд Высшей Стражи

Грот в форме амфитеатра освещала только лава действующего вулкана, и багровые отсветы на ликах Богов выглядели довольно зловеще. Радогост — Верховный Судья сидел на естественном возвышении, образованном скалами, другие Боги расположились на уступах и расселинах. Эта демократичность подчёркивала объективность и неподкупность Божественного Суда, поэтому адвокат отсутствовал. Подсудимые: Переплут, Припекала и анчутки болтались в ивовой клети прямо над жерлом вулкана и, казалось, что она с минуты на минуту вспыхнет, и преступники рухнут в раскалённую лаву. Радогост треснул молотком по сталагмиту и предложил открыть Высокое Собрание.

— Уж коли, мы все здесь собрались, нужно обсудить насущные и животрепещущие вопросы именно сейчас. Ведь Боги — народ занятой, у нас ни секунды свободной нет, и не предвидится.

— Чем это они, интересно, заняты? — хмыкнул Переплут, — только и знают, что лясы точить, да козни строить.

— Не выступай, — поморщился Припекала, — глядишь, условными сроками отделаемся.

— Ты-то, может, и отделаешься, а мне наверняка тысячелетний срок в Пекле припаяют. Так что, мне терять нечего.

— Дурачина, покайся, срок-то и скостят.

— Ага, как же, такие злыдни скостят, догонят и ещё раз скостят.

— А нам пожизненное обломится, — повесили пятачки анчутки, — нас-то уж точно не помилуют.

— Может, и помилуют, — подбодрил их Припекала, — главное, стоять друг за друга горой. И, ни в коем случае никого не закладывать.

— А кто меня Велесу сдал? Не ты ли? — покосился на подельника Переплут.

— Конечно, нет. Это анчутки, антихристы эдакие.

— Мы не закла-а-адывали, — стали отбояриваться бесята, — мы не такие, мы хоро-о-ошие.

— Хорошие за печкой сидят.

— Припекала, а ведь Велес на тебя, указал, — уличил Переплут.

— Это он специально, чтобы внести раскол в наши ряды, — сделал честные глаза Припекала.

— Расска-а-азывай. Гляди-ка, ни Сварога, ни Перуна, ни Велеса не видно. Это всё он, Бог Тёмных Сил, подстроил, не хочет, чтобы с Балдой аналогии проводили.

Радогост шарахнул молотком по сталагмиту и провозгласил:

— На повестке дня первый вопрос — отчёт счётной комиссии по году Благолепия. Слово имеет Святобор — Бог лесов.

Святобор, ражий детина, рыжая грива ниже плеч, борода веником, поднялся со своего места, откашлялся и зычно загудел:

— Как известно, инициатива проведения в Сонме Богов года Благолепия родилась в премудрой голове нашего всеми уважаемого Велеса. На встрече Сварога с Верховными Богами председатель счётной комиссии Велес попросил Верховного Бога поддержать эту идею. Сварог молвил, что он её целиком и полностью поддерживает, только нужно, чтобы это был не просто праздник, а серьёзная работа, результат которой бы почувствовали все Небожители. В самом деле, если всё ограничивается казёнными отметками об одноразовых акциях Божественной направленности, без глубокого анализа ситуации, в котором оказался наш Сонм Богов, без должных выводов, а главное, без реальных действий, то мы получим дежурное мероприятие длинной в очередное тысячелетие.

— Первый раз я на таком собрании, — хмыкнул Переплут, — что могу сказать — маразм крепчал.

— Т-с-с, — шикнул на него Припекала, — не мешай, мне интересно.

— Вот, сволота, — поразился Переплут, — уже ссучился.

Между тем, Святобор распалился, принялся махать руками, как нунчаками и надсадно ябедничать:

— Однако, начиная с последних десятилетий минувшего века, и по сей день, наше Благолепие не столько развивается, сколько чахнет. Исчезают капища, урочища, требища…

— Давно исчезли!!! — раздались истошные крики из зала.

В голосе Бога лесов натянулась, зазвенела и лопнула тетива:

— У нас под носом запускают спутники. Непосредственно в эти дни. Долго запускают, суетно. Много людишек, крошечных, словно муравьи, бегают круглые сутки взад-вперёд. Вот и с Благолепием так же. Сколько себя помню, у нас каждый день, месяц, год, век Благолепия. Министерство Благолепия уже запустило несколько крупных проектов (пока не понятно чему посвящённых), сподвиглось на создание сайта Года. Удобно: пара дополнительных мероприятий для пущего эффекта кипучей деятельности, и при этом финансирование можно распределять как обычно, то есть по своему усмотрению. Вот только удручает случайное совпадение, что именно эти самые, нежно любимые Верховной Властью образование, наука и культура последнюю тысячу лет находятся в плачевном состоянии. В Сонме Богов работают призраки, потому как нектар и амброзия, отчисляемые работникам Благолепия, несовместимы с жизнью. Перечислять можно долго. Впрочем, не нужно о грустном — у нас ведь год Благолепия.

— Всё правильно! — завопили с мест, — всё верно!

Боги повскакали с мест, принялись стучать по камням посохами и галдеть. Чувствовалось, что речь Святобора задела их за живое.

— Нужно вынести резолюцию! Предлагаю нектар и амброзию распределять поровну! Никакого блата, никакой кумовщины!

— Пора покончить с коррупцией в наших рядах!

— Долой семейственность и протекционизм! Даёшь честные выборы!

Постепенно страсти поутихли и охладели. Радогост вынес решение о перевыборах и в очередной раз долбанул по сталагмиту.

— Ну, что пора расходиться? — Посвист, Бог бури собрался на выход.

— Да, что-то мы сегодня засиделись, — поддержал его Морок, Бог обмана, — пора и честь знать.

— Погодите! — зазвенел в колокольчик Радогост, — мы же ещё преступников не осудили!

— О ё, — хлопнули себя по лбам Боги, усаживаясь на свои места, — мы и запамятовали.

Радогост начал свою обвинительную речь замогильным голосом. Судя по интонациям, он тщательно к ней готовился, и вылиться она норовила часа в два, не меньше.

— Поведение Переплута, Припекалы и двух мелких бесов — это изощрённая попытка дискредитации и профанации самого для нас святого — нашей системы координат…

— Короче! — нетерпеливо закричали с мест, — по ящику сейчас «Дом-2» начнётся! И так, сколько времени зря потеряли!

Радогост, скрепя сердцем, перешёл непосредственно к сути дела.

— Переплут, зачем ты способствовал зачатию Полубога? Признайся, тем самым, ты хотел досадить нам?

— Нет.

— Зачем же?

— По недоразумению. Разве у тебя так не бывает?

— Нет, подсудимый, у меня так не бывает. Зачем ты, вообще, спустился к людям?

— Хотел Ване Бурмакину насолить.

— За каким бесом?!

— Мне его пращур Велеслав в своё время подляну кинул.

— Выбирай выражения, подсудимый. Это Высший Суд, а не какая-нибудь шарашкина контора.

— Слушаюсь, ваша честь, — Переплут предпринял последнюю попытку договориться с Радогостом, — Велеслав накапал, прошу прощения, доложил Велесу о моём заигрывании с его дшерью Любомилой.

— Что ты вкладываешь в понятие «заигрывать»? — нахмурился Радогост.

— Ну, — пожал плечами Переплут, — оказывать ей знаки внимания.

— Какие знаки?

— Всеразличные! — начал закипать подсудимый, — какие обычно оказывают понравившейся деве!

— Ты целовал её в дёсны? — уставился на Переплута Радогост.

— Целуют обычно в губы, — усмехнулся подсудимый.

— Я прекрасно знаю, куда целуют дев! — взбеленился Верховный Судья, — так ты целовал её в дёсны?!

— В дёсны не целовал!

— А куда целовал?!

— В губы!

— А это не одно и то же?!

— Кому как. По мне, так это совершенно разные вещи. И, судя по всему, уважаемый Верховный Судья, ты никогда в жизни не целовал дев.

— Да не целовал! — побагровел лицом и шеей его оппонент, — потому что не гоже Богу вступать в близкий контакт с живой девой!

— А с неживой, значит, можно? — вытаращил глаза Припекала.

— Не только можно, но и нужно! — ударил кулаком по сталактиту Радогост.

— Да он труположец, — прибалдел Припекала, — ну, дела-а-а.

— А ты что скалишься, гулёна?! — вскипел Верховный Судья, — в Пекло захотел?!

— Никак нет, — вытянулся по стойке смирно Припекала, — в Ирии хочу остаться.

— Не достоин! Вот возьмём и выселим тебя за 101 меридиан! Посмо-о-отрим, как ты там запоёшь! Или в Пекло закатаем!

— Я больше не буду, — всхлипнул Припекала.

Радогост удовлетворённо кивнул и снова обратил свой гнев на Бога пьянства.

— Переплут, ты, мерзавец, плюнул всем нам в душу. Выбрал подходящий момент и плюнул. Я бы даже сказал — харкнул.

— Нагадил! — закричали с мест, — лучше сказать — нагадил!

— Да, — кивнул Верховный Судья, — Боги подсказывают мне правильный глагол. Именно, нагадил!

— Наложил в штаны! — уточнили из зала.

— Прекрасно, — поддержал Радогост, — наложил в штаны. Метко и хлёстко данное выражение характеризует твоё поведение, подсудимый.

— Насколько я знаю, — возразил Переплут, — наложить в штаны, значит, испугаться.

— Что ты хочешь этим сказать, гнусный обвиняемый?!

— Что это выражение, гнусный обвиняющий, ты используешь ни к селу, ни к городу.

— Да ты гораздо опаснее, чем я мог предположить, — прищурился Верховный Судья, — ты не раскаиваешься в содеянном, а нагло, дерзко и открыто дерзишь Высшему Собранию.

— Это не Высшее Собрание, а шайка средневековых мракобесов и инквизиторов, сеющих тьму, — поставил диагноз брат два.

— А ты прямо луч света в тёмном царстве! — прошипел Морок.

— Свет разгоняет тьму, — усмехнулся Переплут, — но он не разгоняет вонь.

— Вызывается главный свидетель, — Радогост грохнул молотком, — давать показания будет волхв Велеслав.

В ответ послышался свист и недовольные крики.

— Мы из-за этого дурня «Дом-2» пропустим, — пророкотал Святобор, — и так всё ясно, как Божий день. В Пекло их всех!

Верховный Судья виновато кашлянул и напустился на Велеслава.

— Что ты тут стоишь?!

— Да я…

— Убирайся с глаз моих долой! — взбеленился Радогост, — стоит тут, понимаешь, образина, делопроизводству мешает. Суд Высшей Стражи постановляет: Переплута и Припекалу упечь в Пекло на тысячу лет, а двух бесов пожизненно.

— За что?! — взвыл Припекала, — не винова-а-атый я!

— Есть за что, — «утешил» Святобор.

Переплут высунулся из клети.

— Могу я последнее слово молвить?

— Молви, — разрешил Радогост, — но покороче, видишь, дел у всех невпроворот.

— О, великие Боги, я, идущий в самое Пекло, приветствую вас, — начал свою прощальную речь Переплут.

Боги покровительственно и умудрёно склонили свои седовласые головы.

— Короче, старые пердуны. — продолжил брат два, — когда вы себя последний раз в зеркале видели? Давно? Пойдите, посмотритесь. Уверяю вас, что более жалкого и прискорбного зрелища невозможно представить.

Гробовая тишина повисла в гроте. Боги открыли рты и зависли, как дряхлые компьютеры, а голос Переплута разнёсся по подземелью:

— Вы думаете, я буду молить вас о пощаде? Посыпать голову пеплом и раскаиваться? Счаз! Я намерен заклеймить вас позором, выживших из ума старых нетопырей, крыть на все корки и обзывать последними словами! От вас всё зло в этом мире! От вас! Вы уже никогда не сможете приспособиться к нововведениям и адаптироваться к постоянно меняющейся реальности. Вы способны только ломать окружающим хребты и судьбы! А сказать, почему? Потому что, вы боитесь! Да, да, трясётесь и дрожите, что вас отправят на свалку, кинут на груду мусора и завалят обрывками старых газет. И в этом, вы всё больше и больше становитесь похожи на пожилых и заслуженных людей. Вы никому не нужны! Никому! И от этого беситесь и негодуете, ищете крайних и виноватых, шпионов и предателей…

— Заткните этого отщепенца! — послышались недовольные крики Богов, — ишь, отступники, моду взяли на святое замахиваться! В Пекло их, всем скопом!

— В Пекло! В Пекло! В Пекло! — стали зычно скандировать, топать ногами и стучать посохами оскорблённые Боги.

— А меня-то за что? — запричитал Припекала.

— За компанию, — дёрнул углом рта Переплут, — вспомни, что ты Тимохе говорил.

— Да, я не совсем удачно пошутил, насчёт труположца! — взвыл Бог любострастия, — с кем не бывает?! Но я же раскаялся! Я же всё осознал и встал на путь исправления!

— Приговор вступает в законную силу с этого момента, — сказал, как отрезал Радогост, брякнул молотком по сталагмиту и нажал на рычаг.

Клеть со всем содержимым рухнула в раскалённую лаву.

— Кто праведный, тот не сгорит, — хихикнул Святобор.

Глава 23. ПУП (Пункт Управления Пеклом)

Сиволап угрюмо нарезал круги по аппаратной Пекла. Его окружали только стены, выложенные белым кафелем, жаровня, да огромный монитор, даже стула, и того не было. Сказать, что он был расстроен, ничего не сказать, карачун был раздавлен, унижен и взбешён одновременно. Сиволап злобно плюнул на угли и затявкал:

— Ведь это из-за вас, оппозиционеры проклятые, я сослан в ПУП на тысячу лет! Рог, падла хромоногая, отмазался, всё на меня свалил, мой пост занял, а я, получается, крайний! Наши теперь по столицам гужуются, в поисках врагов рыскают, а я тут, как репа, торчу!

Сиволап ещё раз плюнул в жаровню.

— Вот ведь, Переплут, до чего ты докатился — глупой головешкой чадишь. Я могу тебя и так пнуть и эдак.

Он достал кочергу и пошуровал в мангале.

— А всё пыжился: мол, законы не для меня писаны, куда хочу, туда и ворочу. А тебя раз — и прищучили. Прихватили за химо — и пошёл ведь, как миленький. Теперь горишь в Гиене Огненной и, небось, думаешь — зря я с карачунами связался. Ну, скажи, думаешь? Где же ты тут есть-то? Переплу-у-ут, отзовись.

Сиволап принялся молотить кочергой по всем головешкам подряд. Сноп искр взметнулся вверх, и одна из них попала карачуну прямо в мохнатое ухо. Сиволап взвизгнул.

— У-у-уй! Вот ведь бунтовщик, даже в Пекле огрызнуться норовит. Вот возьму сейчас и водой всех залью, социалистов проклятых, мятежников и террористов, будете тогда знать.

Он решительно снял со стены гидрант.

— Одной струёй всю вашу подрывную деятельность прекращу, — Сиволап решительно взялся за вентиль, — и не будет в помине ни вредительства, ни саботажа, писсионарии злокозненные.

Немного поразмышлял и вернул шланг на место.

— Нет, — заключил, он, — команды не было. А без команды нельзя, ни в коем случае.

Сиволап опять пошуровал кочергой в жаровне.

— Покорчись, Переплут, покорчись. И ты, Припекала, повертись. Ха-ха-ха. Припекает тебя, небось, Припекала, а? Признайся. Ха-ха-ха. И анчутки ваши поганые пусть покрутятся, как ужи на сковородке. Ещё дерзили, доможилы мухортые, вертухаем обзывали. Вместе теперь жарьтесь, отступники. А вы как думали? С карачунами-то связываться? Надеялись, что без последствий обойдётся? Пожурят, пожурят и опять с миром отпустят? А не тут-то было.

Сиволап довольно потёр лапы.

— Вам тысячу лет без малого в Пекле гореть. А всего-то месяц истёк. Переплут, а, хочешь, я тебе плохую новость сообщу? Эта-то пока хорошая была. Слышишь меня, чурка обугленная? Или у тебя даже ушей не осталось? Через четверть часа твоя полюбовница родит байстрюка, а мы его отнимем и на опыты. А потому что негоже Полубогам по земле шастать, негоже. Изловим его, скрутим и Сварогу пред ясные очи. А уж он твоё отродье не помилует, наверняка на опыты пустит.

Сиволап задумался.

— А ведь ты меня не слышишь, Переплут. А-а-а? Али слышишь? Такую дивную новость пропустишь, пересмешник. Тут уж не веселья будет, нужно тебя этой новостью доконать.

Карачун снова залился смехом, здорово напоминающим собачий лай. Он ткнул лапой в экран на иконку «Обитатели Пекла», нашёл папку «Переплут» и кликнул её. Одна из головешек вылетела из жаровни, упала на пол и обернулась Переплутом. Тот был распарен и багров, словно только что из парилки. Бог Пьянства шумно выдохнул, изогнул левую бровь, и его покрыли белоснежные порты и рубаха.

— Одёжу-то сними, арестант, — хмыкнул Сиволап, — не положена острожникам одёжа.

— Что я, голым что ли, перед тобой стоять буду? — улыбнулся Переплут.

— И постоишь, не растаешь.

— Хрен тебе, собака серая.

— Опять ослушаться норовишь?

— А что ты мне сделаешь? Опять в Пекло загонишь? Мне так и так там гореть. Зачем ты меня, вообще, вызволил?

— Поговорить с тобой хотел.

— Ну, говори.

Сиволап немного помялся и начал:

— Я знаю, ты меня презираешь.

— Да нет, я к к таким, как ты, равнодушен.

— Нет, презира-а-аешь, шкурой чувствую. За вертухая меня держишь.

Переплут отрицательно покачал головой.

— А кем считаешь? Жандармом? Держимордой?

— Да никем я тебя не считаю! Что ты ко мне пристал?! — вспылил Бог пьянства.

— Нет, считаешь, — выдавил из себя Сиволап, — вот, даже разговаривать со мной не хочешь. Все вы, революционеры, такие. Вы, типа, светлые борцы с режимом и горящие сердца, а мы, карачуны — гниль болотная.

— Ты очень удивишься, приятель, — усмехнулся Переплут, — но я не революционер и не бунтовщик. Я анархист и отщепенец, и все ваши расклады мне по барабану. Всякий борец с режимом мечтает сам стать царём горы и карабкается наверх, используя чужие головы вместо ступеней. По пути он много разоряется о диктатуре, сатрапах у власти и тоталитаризме в обществе, но стоит ему забраться на Верховный Трон, как он мгновенно забывает свои якобинские замашки, ест на золотой посуде и калёным железом выжигает крамолу.

— А ты, значится, не такой?

— Тебе же сказали — я деклассированный элемент.

— А ты в курсе, — Сиволап взглянул на монитор, — что через пять минут твоя полюбовница родит Полубога, а мы его отнимем и на опыты. Как тебе новость?

— Долгожданная. А ты в курсе, что мы с тобой в ПУПе одни одинёшеньки?

— И что с того? — не понял Сиволап.

— А вот что, — Переплут обернулся Джейсоном Стехемом, заехал ногой карачуну в ухо и принялся молотить того задорно, технично и чрезвычайно болезненно.

— Не смей меня трогать! — зарычал Сиволап, — я нахожусь при исполнении!

— Давай, жалобу на имя Велеса черкни, — посоветовал Бог пьянства, отправляя карачуна в заслуженный нокаут.

Переплут вновь стал собой, перешагнул через Сиволапа и подошёл к монитору. Он отыскал и кликнул папку с названием «Припекала». Из жаровни выскочила головешка и превратилась в голого Бога любострастия.

— Хорошая была банька, — крякнул распаренный Припекала, облачаясь в белые одежды, — жаль без девочек.

Переплут кликнул на экране ещё раз. Из мангала выпорхнули два уголька и превратились в Ерю и Спирю. Шерсть анчуток была мокрой и засмоктанной, вид они имели жалкий и облезлый.

— Ну, что, бесы, знатно попарились? — хохотнул Припекала, — ещё хотите?

— Не-е-ет, — замотали анчутки головами.

— Короче, — Переплут занёс руку над экраном, — я рву отсюда когти, а вы — как пожелаете. Если откажитесь — один клик, и вы снова в Пекле. Согласитесь — добро пожаловать на волю, но в случае поимки, срока удвоят, хотя бесам, как я понимаю, без разницы. Так как: Пекло или свобода?

— Свобода!!! — в один голос завопили узники совести.

Часть четвёртая

Вадим

Глава 24. Роддом

1. Особенный младенец

Ваня сидел возле кровати Веры и был занят тремя вещами: он постоянно взбивал ей подушку, делал козу младенцу и листал толстенную книгу.

— Что ты там всё читаешь? — поинтересовалась Нежданова.

— Книгу о происхождении человека.

— Хочешь узнать о происхождении человека? — хмыкнула Вера, — бывай чаще в роддоме.

В палату заглянул дежурный акушер-гинеколог.

— Не нравится он мне, — прищурил левый глаз Бурмакин, — больно уж на пса похож.

— Тебе показалось, — успокоила его молодая мать.

— Чувствуешь, как псиной пахнуло? — Ваня прикрыл второй глаз и втянул носом воздух.

— Выдумываешь ты всё, — отмахнулась роженица, — ну тебя.

Бурмакин потискал в кармане шокер и воинственно выпятил нижнюю челюсть. В палату зашла дородная акушерка, уважительно взглянув на крупного младенца.

— Он у меня особенный, — похвасталась Вера.

— Ещё бы, — усмехнулась акушерка, — не писается, не какается и говорить начинает через полчаса после рождения. По-русски, по-английски и по-французски, без акцента и с прононсом.

— Да, он у меня такой, — гордо заявила Вера, любуясь младенцем.

— Справный бутуз, — одобрила акушерка, — давай-кось крепыша, я его в смотровую палату отнесу. А ты, мамаша, покамест, приспни, умаялась, поди, на родах-то. А папашу попрошу в гостевую палату.

— Уже ушёл, — Ваня сделал напоследок козу сыну и убрался в палату для посетителей.

2. Разнос

Сиволап очнулся оттого, что кто-то бесцеремонно тыкал его посохом. Этот кто-то, оказался разъярённым Велесом.

— Опять опростоволосился, долдон! — взбеленился Бог Тёмных Сил, — чёрт с ними с острожниками, но младенец мне нужен живой и здоровый! Сейчас же!

— Ужо младенца-то я настигну, — пообещал карачун, потирая распухшее ухо, — с ним мороки не будет.

— Ужо настигни, а не то, я тебя самого в Пекло упеку.

— Не беспокойтесь, щенок от меня не уйдёт, — щёлкнул сапогами и тут же сморщился Сиволап.

— Хотелось бы верить. Если через четверть часа не доставишь его мне, высылаю Рога с сотоварищи.

— Есть, — карачун заранее скорчил рожу, но молодцевато сдвинул каблуки.

3. Весёлая семейка

Иван штудировал свою книгу, когда перед ним вырос Сиволап.

— Не убивайте меня, дяденька, — взмолился Бурмакин, пытаясь прикрыться толстым томом, — я тут не причём.

— Докладай, холоп, где переплутовское отродье?

— Мне не ве-е-едомо, — заныл Ваня.

— Говори, гадёныш! — Сиволап замахнулся палицей.

— Я скажу, скажу, — Иван рухнул на колени и прикрыл голову руками.

— Кто бы сомневался.

— Он в смотровой палате, восемнадцатая кроватка.

Сиволап, прихрамывая, отправился в смотровую. Через минуту он вернулся, неся мальчика за шкирку. Крошечный Вадик, болтаясь в распашонке, жалобно посмотрел на папаню и заплакал.

— Я же говорил, никакой мороки не будет, — сплюнул Сиволап.

— Нет, будет! — неожиданно для самого себя взвизгнул Бурмакин и вцепился зубами чудищу в лодыжку.

Младенец вывернулся из рубашонки, упал на пол и на четвереньках пополз к двери. Карачун треснул Ване палицей по лбу и рванулся за мальчиком. Вдруг дверь распахнулась, и на пороге возник не кто-нибудь, а Переплут в шкуре Джейсона Стетхема.

— Давно не виделись. Куда это ты собрался, чмо колченогое? — пробурчал Бог пьянства и принялся метелить Сиволапа с присущей ему энергией.

Вадик подполз к Бурмакину, положил свои крошечные ладошки ему на голову, и тот открыл глаза. Затем они, из положения лёжа, стали наслаждаться дракой небожителей. Лидировал, безусловно, Переплут; бедолага Сиволап от его ударов кряхтел, пыхтел и повизгивал. В конце концов, брат два вырубил карачуна ударом ноги в то же ухо, привязал за хвост к спинке койки и подсел к своей новой семейке.

— А ты молодцом, — похвалил Ваню Переплут, — кусаться, стоя на коленях, это сильно. Я бы так не сумел.

Бурмакин надулся, а Бог пьянства, наоборот, придя в хорошее расположение духа, хлопнул его по плечу.

— Кстати, поблагодари Вадика за спасение, если бы не он, тебе кирдык настал.

— Я обиделся, — засопел Ваня.

— На обиженных воду возят. Если бы не Вадик, ты из комы так и не вышел.

— Я был в коме?! — ужаснулся Бурмакин.

— А ты думал после палицы Правосудия только шишка на голове останется?

Младенец неуклюже встал на ноги и тонким голосом предупредил:

— Папы, в холле материализовались ещё три карачуна. Будьте осторожны.

— Откуда ты знаешь? — открыл рот Бурмакин.

— Они в кожаных куртках и штанах, обуты в байкерские сапоги, все трое хромают.

— Вадя, ты же заговорил! — завопил Иван, — ничего себе, через десять минут после рождения! И уже ходить можешь?!

— Пока нет, только стоять, — отчитался мальчуган, покачиваясь и пытаясь сохранить равновесие.

— Вадик, ты сказал: «папы» или мне послышалось? — строго переспросил Переплут.

— Да, я сказал: «папы», вас же двое.

— Я один, единственный, твой единокровный отец! — возмутился Бог пьянства, — а Ванька так — седьмая вода на киселе.

— Почему это я — седьмая вода? — оскорбился Бурмакин, — ещё неизвестно, чей он сын. Мой или твой.

— Конечно, мой, в его жилах плещутся мои божественные гены. Разве не заметно?

— А похож он на меня, вылитый я в детстве. Хочешь, я тебе свою младенческую фотографию покажу?

— Засунь её, знаешь куда, свою фотографию.

— Я тебе её туда самому засуну, — выпятил челюсть Бурмакин, доставая из кармана шокер.

— Мне?!

— Тебе!

— Соплёй перешибу. — пригрозил Переплут, — балабол кусачий. Куда тебе супротив меня?

— Папы, прекратите перепалку, — вмешался Вадик, — карачуны всё ближе, и настроены они весьма решительно.

— Вот скажи, брат два? — усмехнулся Бурмакин, — почему Вадя видит, что творится за стенкой, а ты нет? Что, старикашка, с годами утратил свои волшебные свойства? Зрение стало подводить?

— Зато у тебя появился реальный шанс умереть молодым и зорким, — в руке Переплута сверкнула молния.

Дверь палаты отворилась, и в проём просунулась морда карачуна. Переплут, не раздумывая, метнул молнией в него — раздался собачий визг, и запахло палёной шерстью.

— Так его, гада! — возликовал Ваня.

В дверную щель просунулись ещё две мордуленции. Переплут толкнул дверь ногой, прищемил головы карачунов и принялся молотить их кулаками.

— Молнией их полосни! — заверещал Бурмакин, — молнией!

— Где я тебе столько молний наберусь? — проворчал Бог пьянства, нещадно дубася карачунов, — была одна, да и в той вольт маловато.

— Что ты за Бог такой? — расстроился Иван, — молний, и тех нет. Ни на что ты не годен, брат два.

— Ты мне здесь лекции ещё будешь читать?

Дверь слетела с петель, и три карачуна обступили Бога пьянства.

— Переплут, ты с ума сошёл? — Рог погрозил брату два когтем, — мы при исполнении, на нас возбраняется нападать.

— Разве?

— Раньше ты всегда покорно следовал нашей воле.

— Ну, не покорно, но следовал.

— Так в чём дело?

— В моём сыне, я его в обиду не дам.

— Смири гордыню, Бог пьянства, ты же знаешь, мы неуязвимы.

— Знаю я вашу ахиллесову пяту, — усмехнулся Переплут и наступил ногой Рогу на сапог.

— У-у-уй! Гадюка! — взвился карачун, — на самую больную мозоль наступил! Чтоб тебя!

Переплут прошёлся пяткой по сапогам врагов, словно по паркету. Карачуны как по команде завизжали и затявкали. Однако силы были неравны: один карачун прыгнул брату два на спину, другой схватил за руки, а Рог принялся долбить Бога пьянства палицей в грудь.

— В самую душу бьёт, сучара, — прохрипел Переплут, — Вань, подсоби.

— Они меня опять в кому вгонят, — заробел Бурмакин, пряча в карман шокер и хоронясь под столом, — ты давай уж как-нибудь один.

— Отпустите моего папу, — пискляво потребовал Вадик.

— А шнурки тебе не погладить, щенок? — Рог с оттягом саданул Переплута палицей в солнечное сплетение, — ну как, нравится?

Вадик вскинул правую руку, из неё вылетело три молнии, и сразили карачунов наповал.

— Ничего себе, — ошеломлённо пробормотал Бог пьянства, потирая грудь, — хотя по идее, сыновья и должны быть круче своих отцов. Откуда у тебя столько молний, сынуля?

— Не знаю, — захныкал Вадик, — неужели я их убил?

— Карачунов лопатой не убьёшь, не то, что молнией. Надо смываться, покуда они не очухались, — Переплут подтащил карачунов к Сиволапу и зафиксировал за хвосты к спинке кровати, — вот так-то оно лучше будет.

— А они точно оживут? — засомневался Вадик.

— Да что с ними, с блохастыми сделается.

— Я за них переживаю.

— Ты лучше за нас переживай. Карачуны ладно, но теперь Велес Диву вышлет.

— «Дива — Богиня охоты, жена Бога лесов, Святобора», — зачитал из-под стола Бурмакин, — «Диву древние славяне представляли в облике юной красавицы, одетой в кунью шубу, отороченную белкой, с натянутым луком и стрелами».

— Вот зараза, — расстроился Бог пьянства, — о какой-то бабе целых четыре строчки в твоём справочнике, а обо мне всего три.

— Сколько можно завидовать, брат два? Ты меня уже достал, — буркнул Ваня.

— Это не я тебя достал, это пьяный акушер тебя достал. Нам с Вадиком на беду.

Мальчик самостоятельно поковылял в палату к матери, следом шли два его папаши, продолжая пререкаться. По дороге им попалась акушерка.

— У него же аллергическая реакция! — переполошилась она, — только взгляните, как вашего младенца раздуло! Что ж вы меня не пошумели, папаша?! И почему ваш грудничок ходит?!

— Не волнуйтесь, уважаемая, я в полном порядке, — успокоил её крепыш, — просто я быстро расту.

— Затем он повторил эту фразу по-английски и по-французски, без малейшего акцента и с прононсом. У акушерки подкосились ноги, она сомлела и плюхнулась на пол.

— Люблю детей, — подмигнул ей Переплут, — особливо делать.

Глава 25. Превратности семейной жизни

Бутик для животных «Четвероногий друг» непоправимо пустовал. Настолько, что уборщицу уволили три недели назад, а полы до сих пор сверкали чистотой. За кассой денно и нощно торчал Чемоданов, единственное его занятие заключалось в том, что он нажимал на клавишу «eject». Из кассового аппарата с тихим жужжанием и звоном выезжал пустой лоток без признаков купюр и мелочи. Тимоха скорбно смотрел на пустующие сусеки и задвигал лоток обратно. Вот и сейчас Чемоданов в который раз убедился в бесперспективности малого бизнеса в нашей стране и собственной неполноценности. К Тимофею подкралась беременная Кобылкина и плюхнулась ему на колени.

— Дорогой, у меня для тебя две новости: одна плохая, другая хорошая. С какой начать?

— Начни с плохой.

— Я потратила все деньги из последней выручки на шмотки мне и малышу. Мы же пока не знаем, какого пола будет младенец, поэтому я накупила вещей для мальчика и для девочки.

— Какая же тогда хорошая новость? — вздохнул Чемоданов.

— Тимон, я люблю тебя даже нищего.

— Нужно было приданное квартирой брать, — ещё горше вздохнул Тимофей, — Кандауров, змеина, убыточный магазин сбагрил и рад стараться.

— Почему убыточный?

— Потому что с прибыльным бизнесом он бы в жизни не расстался.

— Почему?

— По кочену.

Лера прошлась коготками по мужниной лысеющей макушке.

— Тимон, ты должен быть благодарен мне по гроб жизни. До того, как я вышла за тебя замуж, ты был лузером и задротом.

— Я благодарен, — безучастно кивнул Чемоданов.

— Не слышу!

— Спасибо тебе, Лера! — с чувством завопил Тимофей на весь магазин, — что ты осветила собой, как солнцем, мою никчемную жизнь!

Гулкое помещение ответило недоверчивым эхом.

— То-то. Признайся, Тимон, ты сох по мне, когда работал в холдинге.

— Было дело, сох.

— А что теперь произошло?

— Весь высох.

Лера почесала мужа за ухом, словно домашнего кота. Удивительно, но Тимофей не замурлыкал, а зашипел. Кобылкина не обратила на это внимания и продолжила, допекать супруга.

— А вот скажи мне, почему у Кандаурова деньги всегда есть, а у тебя их никогда нет?

— Деньги к деньгам.

— Почему? — округлила глаза Лера.

— Не знаю, поговорка такая. Последний покупатель был у нас три недели назад. Ещё месяц такой ударной, коммерческой деятельности, и можно смело сворачивать бизнес.

— Почему?

— Потому что мы разорены! — рассвирепел Чемоданов.

— Почему?

— Ты меня до белого каления доведёшь своим «почему»?! — заголосил Тимофей, — хотя бы потому, что ты всю последнюю выручку промотала на шмотки себе и будущему младенцу неизвестного пока пола!

— А что нам, голыми и босыми ходить?

— Ты слышала такие слова: аренда, реклама, налоги?!

— Слышала, — кивнула Кобылкина.

— Неужели?!

— Ты их по сто раз на дню повторяешь.

— Видимо, мало повторяю.

— А если будешь чаще повторять?

— Тогда, может быть, мне удастся втемяшить в твою головёнку, что нельзя переводить всю прибыль на дорогие тряпки.

— Почему?

— А-а-а! — взвыл Чемоданов, — я этого не вынесу!

— Почему?

— Потому что гладиолус! — взбеленился Тимофей, ловя себя на глубоко интимной мысли, что ему хочется покусать или даже задушить свою жёнушку.

Кобылкина от нечего делать принялась листать женский журнал. Вскоре она добралась до анкеты для мужей и приступила к допросу:

— Тимон, а ты по натуре победитель или проигравший?

— Я потерпевший.

— Такой графы тут нет, — затормозила Кобылкина.

— Так впиши.

— От руки?

— От ноги.

Лера помолчала, переваривая сказанное мужем, и аккуратно вписала в журнал: «патерпефший».

— Как слышится, так и пишется, — хмыкнул Чемоданов.

Кобылкина виновато шмыгнула носом и исправила «е» на «и», получилось — «патирпефший».

— Вот теперь ништяк, — одобрил супруг, — какой следующий вопрос?

Но Лера уже утеряла интерес к глянцу.

— Не ценишь ты меня, Тимон! А, между прочим, такие, как я, на дороге не валяются!

— Ещё бы, такие, как ты, вдоль неё стоят.

Лера, не оценив сарказма, вышла на улицу проветриться, а Тимоха решил звякнуть Кандаурову.

— Глеб Игоревич? Здравствуйте, я давно хотел вам сказать, что вы поступили со мной бесчестно.

— Да что ты говоришь, Чумоданов? — сыто икнул Кандауров, — и в чём же это выразилось?

— Кобылкина в качестве приданного получила убыточный магазин.

— До вашей, так называемой, хозяйственной деятельности он приносил прибыль в пятьсот процентов, — приукрасил свой свадебный подарок Кандауров.

— Не может быть, — не поверил Чемоданов.

— Торговать, надо уметь.

— Глеб Игоревич, возьмите меня к себе в холдинг, — попросился назад Тимофей, — всё равно магазин на ладан дышит.

— Увы, Чумоданов, я вынужден тебе отказать.

— ?

— У меня новый офис, новые сотрудники, новая любовница, — поделился сокровенным Кандауров, — и старые кадры мне ни к чему. Но ты, клюв не вешай, держи хвост морковкой, и всё со временем наладится.

— Последний вопрос. Скажите, Глеб Игоревич, как вам удалось заработать большие деньги?

— Мой юный друг Чумоданов, большие деньги можно только украсть.

— А заработать?

— А заработать можно только геморрой.

— Логично.

— Как там Лера? Всё также сорит деньгами и доводит окружающих своей тупизной?

— Всё также.

— Не понимаю, как ты мог на ней жениться? У неё же на лбу написано, что она дура набитая.

— Так у неё чёлка, — фыркнул Тимофей.

— И юмор у тебя, Чумоданов, стал какой-то висельный. А ведь ты же её любил, в отличие от меня и оппортуниста Буркакина, — упрекнул Кандауров, — любовь, она же, брат, о-го-го, она же двигает горы и поворачивает реки.

— Любовь ушла, — проскулил Чемоданов, — жена осталась.

Глава 26. Детство Вадима

На часах пробил полдень, когда чета Бурмакиных привела небожителей в свой пентхаус. Припекала и анчутки принялись обследовать родовое гнездо, а Переплут, не без ехидцы, одобрил помпезные апартаменты.

— Я смотрю, вы нехилую халупу на мой миллион прикупили.

— Респект вам и уважуха, Бог бухания, — поблагодарила Вера, — если бы не вы, мы бы так и ютились по съёмным клетушкам.

— Я бы и сам такие хоромы приобрёл, — напыжился Ваня, — с течением времени.

— Тебе столько не прожить, — хмыкнул Бог пьянства.

Иван обиженно засопел и принялся рыться в горе подарков для наследника.

— Вот, Вадик, смотри, это называется азбука, — Бурмакин стал показывать сыну книжку с картинками, — а это буква «А». Понятно?

— Понятно.

Через несколько минут малыш уже умел читать.

— Вот, сына, планшет, — продолжил обучение Иван, — смотри, какие у него есть функции. Понятно?

— Понятно.

Через четверть часа мальчик освоил новый дивайс в совершенстве. Переплут, Припекала и анчутки с интересом наблюдали за обучением крохи и не скупились на комментарии.

— Уйдите все! — заверещала вдруг Вера, — я его грудным молоком кормить буду!

— Я уже взрослый, мама, — потупился Вадик, — мне бы что-нибудь посущественнее.

— Как же так, сыночка? — всплакнула кормящая мать, — я тебя и питала-то всего два раза в жизни.

— Дай ему, маманя, ендову молочка из-под бешеной коровки, да блюдо медвежьих потрохов, — загоготал Припекала.

— Что ты себе позволяешь, кретин?! — в один голос закудахтали Бурмакины.

— Шучу я, шучу, — промямлил Бог любострастия, — вы, что шуток не понимаете?

— Вот, сынка, это жёсткий диск на два терабайта, — не унимался Иван, — в нём вся антология всемирной литературы. Тебе в первую очередь, необходимо питаться духовной пищей. Прочесть нужно всё: от «А» до «Я». Вот так, присоединяешь диск к планшету и читаешь.

— Хорошо, папа, — малыш уткнулся в планшет.

— Вадик, питаясь духовной пищей, смотри, не подавись, — посоветовал Припекала.

— Сынуля, сколько не читай, императором не станешь, — намекнул Переплут, — сам Мао Цзе Дун сказал.

— Утешение для ленивых и умственно отсталых, типа вас, ребята, — отбрил небожителей Бурмакин, — Вадим, учти, я лично займусь твоим воспитанием. На правах отца.

— Отстань от него, он ещё ма-а-аленький, — возразила Вера.

— Он уже большой, — стукнул кулаком по столу Иван.

— Испортите вы мне Вадика, — покачал головой Переплут, — ох, испортите. Садитесь поближе, родственнички, посудачим, побалакаем.

— О чём?! — вскипел Бурмакин, — о том, что он Полубог?! Это противоречит здравому смыслу! В первую очередь, Вадим мой сын! И он будет делать, то, что я скажу!

— Вадим мой сын! — повысила голос Вера, — а вы оба просто мимо проходили!

— Надоели вы мне, зануды, хуже горькой редьки! Убирайтесь в Навь! — рассвирепел Бог пьянства, провёл рукой перед носом зарвавшихся родителей и отправил их в минувшие века.

Бурмакины застыли, зачаровано глядя в стену.

— Бесы, слушай мою команду! — повелел Переплут, — будете первыми учителями Вадика. Если он на вас пожалуется, берегитесь. Такую баню вам устрою, Пекло Ирием покажется. Усекли?

— Усекли, — вытянулись во фрунт анчутки, — не извольте беспокоиться, ваше превосходительство, сделаем всё в наилучшем виде.

— Вот вам переноска с миллионом рублей, встречаемся в полночь, не раньше. А мы с Припекалой к встрече с Дивой подготовимся.

Анчутки, навьючили Вадика сумкой с деньгами и начали строить грандиозные планы.

— Первым делом нужно прибарахлиться, — предложил Еря, — сколько можно без приличного кафтана шастать? Лично мне стыдно голым ходить.

— Мне тоже. Пойдём в бутик? — поинтересовался Спиря.

— Конечно, в бутик. Нам нужно выглядеть соответственно занимаемой должности, а Вадюха так быстро растёт, что ему всё равно.

— Что мы ему возьмём? — Спиря посмотрел на кипу детской одежды, наваленную на диван.

— Шорты и сланцы. Брать ему много барахла не имеет смысла, пацанёнку уже к вечеру будет двадцать пять лет.

— Он же замёрзнет, — возразил Спиридон, — сентябрь на дворе.

— Не перебивай, сам знаю. Мы ему шинель возьмём, на вырост.

— Шинель ему не заготовили.

— Ладно, что-нибудь придумаем, потом. Пихай шлёпки, майки и шорты в переноску, — скомандовал Ермолай.

— Не лезут, может, часть денег выкинуть?

— С ума сошёл?

— Вы долго ещё копаться будете? — проворчал Припекала, выпроваживая за дверь анчуток и Вадика.

В лифте бесы начали стоять на ушах: они скакали по стенам и потолку, дрались, нажимали на все кнопки подряд, пока лифт не застрял. Лишь через полчаса их вызволил злющий с перепою лифтёр. Он, никого не видя в кромешной тьме, начал разоряться:

— Что, ушлёпки, решили, лифт ухайдокать?! Сейчас я вам ухи-то надеру!

Анчутки мигом взобрались на пропойцу и уселись ему на плечи.

— Больной, у вас выраженный синдром выгорания, — нудно-просветительским голосом поставил диагноз Еря, — вам нельзя работать лифтёром, вам надобно лечиться.

— Я бы с вами поспорил, коллега, — возразил Спиря в той же тональности, — у пациента банальная белая горячка, вызванная дешёвыми суррогатами алкоголя.

— Ва-а-а! Ва-а-а! — дурниной завыл лифтёр, чувствуя на своей шее ледяные лапки с коготками.

Он рухнул на колени и пополз к выходу.

— Что вы пьёте, больной? — продолжил допрос Еря, крутя лифтёру левое ухо, — отвечайте, как на духу.

— Ва-а-а! Пиво и водку. Ва-а-а! Больше ничего. Ва-а-а!

— А-а-а, «сказки Ершова», — хохотнул Спиря, выкручивая лифтёру правое ухо, — любимый расейский коктейль.

Мужик на четвереньках выполз из подъезда и устремился за угол. Анчутки спрыгнули на ходу и отвесили лифтёру по пендалю. Еря, довольно потирая пузцо и хихикая, распорядился:

— Вадюха, ты меня держись, я тебе плохому не научу.

— Хорошо, дядя Ермолай.

— Всё-таки приятно, когда тебя дядей называют, а не бесом или доможилом, как некоторые, — умилился анчутка.

— А кто вас так называет? — поинтересовался мальчик.

— Да есть тут грубияны, не будем называть их имён. Кстати, Вадюха, ты можешь звать меня гувернёром № 1.

— Почему это ты гувернёр № 1, я не я? — возмутился дядя Спиридон.

— Потому что, я раньше тебя это сказал.

— Дядя Ермолай, я е-е-есть хочу, — захныкал малыш.

— Не ной.

— Дядя Спиридон, я пи-и-ить хочу.

— Не хнычь. Ты же мужик, Вадюх. Ты мужик или не мужик?

— Мужи-и-ик.

— Значит, терпи.

— Дядя Ермолай, мне майка и шорты малы, — пожаловался мальчуган, — и шлёпанцы жмут.

— На тебя, касатик, не напасёшься, всё, как на огне, горит. Вымахал-то, — неприятно поразился дядя Ермолай, задирая голову, — прямо, акселерат, дылда, верста коломенская.

— Держи, — дядя Спиридон протянул мальчику новые шорты, майку и сланцы.

Майка и шорты были чересчур велики, а оба шлёпанца оказались разного размера и на левую ногу.

— Сойдёт, — не стали расстраиваться анчутки.

Малыш переодел майку, шорты и всунул ноги в левосторонние шлёпки. Горделиво оглядывая своего подопечного, дядя Ермолай забеспокоился.

— Вадюх, надень панаму, сейчас же, не то голову напечёт.

— У меня нет панамы, — развёл руками малыш, — а на небе не видно солнца.

— Действительно, — посмотрел на хмурое небо гувернёр № 1, — кажется, дождь собирается.

— Зачем же ты заговорил о панаме? — удивился гувернёр № 2.

— Положено. Сколько я видел мамаш с детьми, столько они пытались нахлобучить чадам головной убор.

Парнишка уселся на скамейку перед подъездом и, поёживаясь от холода, принялся изучать антологию всемирной литературы.

— Вадюх, много не читай, глаза испортишь, — распорядился Спиря.

— Хорошо, дядя Спиридон, — Вадик отложил планшет в сторону.

— Двигай к нам, лучше займёмся подвижными играми, — предложил гувернёр № 1.

— А можно я ещё почитаю?

— Нельзя, глаза нужно сызмальства беречь, — предупредил дядя Ермолай.

— А я в детстве любил читать, — приврал гувернёр № 2, — до посинения читал — водой отливали.

— Ты в бане, что ли читал? — поразился Еря.

— А где же ещё? Я же банный анчутка.

— А я — саунный, — приосанился дядя Ермолай.

— Иными словами, ты столбовой боярин, а я чмошник в предбаннике?!

— Заметь, ты сам это сказал.

— Заткнись, задавака, урою.

— Рискни.

Бесы опять сцепились, Вадик, не обращая на них внимания, глотал страницу за страницей.

— Ты сейчас какого писаку читаешь? — пропыхтел дядя Ермолай, сидя верхом на дяде Спиридоне и отвешивая ему сочные тумаки.

— Бальзака.

— То есть на букву «А» ты уже всех писак прочёл? — прохрипел дядя Спиридон, пытаясь спихнуть с себя драчливого брата.

— Прочёл, — кивнул Вадик.

— Молоток, — похвалили мальчика воспитатели и принялись вновь кататься по траве, словно дзюдоисты на показательных выступлениях.

Примяв всю траву в радиусе двадцати метров, бесы вспомнили об экипировке. Вадика решено было оставить на скамейке, а самим идти в бутик «Четвероногий друг», находящийся в цокольном этаже их новостройки.

— А давай, мы комбинезоны одинаковой расцветки купим, — осенило дядю Ермолая.

— Давай. Мне розовые комбинезоны нравятся.

— Я и не знал, что ты девочка.

— Я ма-а-альчик, — возмутился дядя Спиридон.

— Тогда тебе должны нравиться суровые таёжные цвета. На худой конец чёрный или коричневый.

— Синий подойдёт?

— Синий — да, голубой — нет.

Анчутки зашли в бутик. Спиридон восхищёно взвизгнул, оглядывая ряды комбинезонов для собак и кошек.

— Берём вот эти синие, с копюшончиками? А на копюшончиках ушки.

— Я всегда говорил, что ты недотёпа. Зачем тебе комбез с ушками?

— А нравится.

Тут гувернёр № 1 увидел на полке байкерские сапоги для котов.

— Позырь, Спирька, какие чоперы! Как у карачунов! — пришёл в восторг Еря, — такие же хочу!

— А, вон, секи, какая шапочка с помпончиком! — подпрыгнул Спиря.

— Шапочка с помпончиком, — передразнил его гувернёр № 1, — чую я, брательник, с ориентацией у тебя не всё в порядке.

— Ты на что намекаешь?! — вспыхнул гувернёр № 2.

— Правильному пацану должен нравиться чёрный кожаный комбинезон, чёрные кожаные сапоги и солнцезащитные очки.

На шум из подсобки вышла Лера, она не спеша, приблизилась к бесам и приготовилась, выслушать их пожелания.

— Девушка, а девушка, а как вас зовут? — прикололся Еря, справедливо полагая, что за этим последует женский визг или глубокий обморок.

— Лера, — невозмутимо представилась Кобылкина.

— А меня дядя Ермолай. А почему вы не визжите?

— А зачем мне визжать?

— Ну, не знаю, — пожал плечами Спиря, — все визжат. Даже лифтёры, и те вопят, как резаные.

Кобылкина недоуменно перевела взгляд с Ери на Спирю и поинтересовалась.

— Вы что-то купить хотите?

— Нет, мы здесь поезд ждём, — сострил дядя Спиридон.

— Какой поезд?

— На Воркуту.

— Здесь такого нету.

— А на Ашхабад?

— Тоже нету.

Кобылкина недоуменно уставилась на анчуток. Последовала минута молчания, наконец, дядя Ермолай признался.

— Милочка, точнее, Лерочка, я с вас торчу.

— Я тоже, — согласился с ним дядя Спиридон.

Кобылкина продолжала хлопать ресницами.

— Лера, — задушевно молвил гувернёр № 1, — мне кажется, что в Индии вы были бы очень уважаемы, если не сказать — священны.

— Почему?

— Вы знаете, какое животное в Индии священно?

— Нет.

— Вадю-ю-юха! — запищал во всё горло Еря, — иди сюда! Какое животное в Индии священно?

— Корова.

— Правильно. Ну, и что тебе дало это знание? Ничего не дало. Лишние знания только вредят и отягощают жизнь. Слышишь меня?

— Слышу, — кивнул мальчик, не отрываясь от планшета.

— Кого сейчас читаешь?

— Шопенгауэра.

— И как?

— Скучновато.

— Так брось.

— Не могу. Папа Ваня наказал прочесть от «А» до «Я», уже немного осталось.

— Тьфу, на него, на твоего папу Ваню. Что он тебе сделает? Вот с папой Переплутом, с тем, нужно ухо востро держать. Вот, у того, действительно, не забалуешь.

— Вы будете, что-нибудь покупать? — скорчила гримаску Кобылкина.

— Будем. Берём два шпионских комплекта, — постановил дядя Ермолай, — держи бабло, тетя Лера, вспоминай нас добрым словом.

Анчутки и Вадик вышли из магазина, а Кобылкина так и осталась стоять с разинутым ртом и переноской, полной денег и детских шлёпанцев.

Глава 27. Отрочество Вадима

Вырядившись в чёрные кожаные комбинезоны, чоперы и тёмные очки, анчутки устроили шпионские игры. Они прятались за стволами деревьев, крадучись, скользили среди кустов, а потом выскакивали из них, как ужаленные.

— А знаешь, как я могу?! — запищал Спиря.

— Как?

— А вот так!

Спиря сделал кувырок через голову и приземлился в палисадник.

— Фигня, — ухмыльнулся Еря.

Он разбежался, подпрыгнул и, сделав сальто, врезался в траву рядом с братом.

— А вот так сможешь?!

Спиридон забрался на дерево и в прыжке сделал заднее сальто. Увы, мастер класс не удался, и анчутка пропахал пятачком все близлежащие кусты.

— Ха-ха-ха, — зашёлся Ермолай, — учись, остолоп, пока я жив!

Он забрался на самую макушку ясеня, и, оттолкнувшись, сиганул вниз. Еря сделал целых три сальто, но из-за слишком большой траектории, вылетел за пределы палисадника и угодил на проезжую часть. Раздался визг тормозов и недовольный бубнёж.

— Во, блин, кажись, кошака задавил.

Из огромного чёрного «лексуса» вылез солидный дядька, он заглянул под передние колёса и увидел кожаный комбинезон.

— Домашний был котяра, жалко. Кажись, околел.

Ерька быстро вскочил, состроил мужику рожу и запищал.

— А вот и не убил! А вот и не убил!

У хозяина «лексуса» отвалилась челюсть, а глаза сделались величиной со спелые баклажаны.

— Не пил же! Не пил! — заверещал он, — месяц уже обсыхаю, а мне до сих пор черти мерещатся!

— Афанасьич? Какими судьбами? — Еря распахнул объятия, — иди ко мне, дружище, дай, я тебя облобызаю.

Ростислав Афанасьевич, а это был он, резво дунул к машине. За рулём уже сидел Спиря, он крутил баранку и фырчал, изображая крутого гонщика.

— Здорово, Афанасьич. Как сам?

— Вас нет, и быть не может! — завопил сугубый трезвенник Ростислав Афанасьевич.

— Нехорошо, дружище, старых друзей чураться, — укорил его Спиридон, — я смотрю, ты круто поднялся. Покатаешь?

— Не-е-ет! — загундел проклятый собственник, — не для того я «лексус» покупал, чтобы чертей развозить!

— Жадина-говядина, — оскорбился Еря, — значит, не покатаешь?

Ростислав Афанасьевич отрицательно помотал головой.

— Ты хорошо подумал?

Афанасьич кивнул. Тогда Спиря нажал на клаксон и принялся крутить баранку в разные стороны, а Еря втопил копытцем педаль газа. «Лексус» рванулся с места и понёсся навстречу головоломным приключениям. Хозяин машины попытался схватиться за руль, Еря тут же нажал на тормоз — машину занесло. Афанасьич принялся сучить конечностями, пытаясь отстранить анчуток от управления транспортным средством. Те, в ответ, начали кусаться, лягаться и царапаться, попутно нажимая на газ, тормоз и дёргая за рулевое колесо. «Лексус» понесло на встречку, когда до неё оставались считанные сантиметры, Вадик на секунду отвлёкся от планшета и выставил вперёд ладони — машина остановилась, как вкопанная. Ростислав Афанасьевич обессилено растёкся по сидению.

— Цени, обалдуй, я тебе жизнь спас, — похвастался Спиря.

— Не ты, а Вадюха, — поправил Еря.

— Немножко он, но, в основном, я.

— Не трынди.

— Чёрт бы вас побрал, демоны, — просипел Афанасьич, — ещё бы секунда и, абзац.

— Вадюха, греби сюда! — бесы стали наперебой звать мальчика.

Вадик подошёл к автомобилю, за последний час он опять здорово вымахал.

— Я бы чего-нибудь поел, — шмыгнул носом паренёк, — очень уж кушать хочется.

— Хрумк, хрумк, хрумк, — передразнил его Спиря, — сколько можно жрать, приятель?

— Я ещё ни разу не ел! — оторопел Вадик.

— А почему на тебе шорты трещат? — прищурился Ростислав Афанасьевич.

— Растёт пострелёнок, — успокоил его дядя Ермолай, — говорил я, что ему нужно шинель на вырост брать. Афанасьич, у тебя шинели нет?

— Нет, шинели нет, плащ есть.

— Давай его сюда.

Хозяин машины достал с заднего сидения плащ и протянул его Вадику.

— Спасибо.

Парнишка примерил плащ, полы и рукава были ему непомерно велики и волочились по земле. В этом наряде Вадик напоминал подпаска в отцовском армяке.

— Великовата кольчужка, — заметил Ростислав Афанасьевич, — тебе такой плащ, оголец, лет через десять впору будет.

— А спорим, что через пару часов плащ будет ему мал, — предложил пари Еря.

— Спорим, — кивнул Афанасьич, — на что?

— На твою бибикалку.

— Годится. Но если, говорящие хорьки, вы проспорите, будете дачу мне сторожить.

— Забились.

— Говорящих хорьков ни у кого нет, — размечтался Афанасьич, закуривая, — вся округа от зависти сдохнет.

— Сам ты хорёк толстомясый. Прекращай нам салон прокуривать! — взъерепенился Спиря.

Ростислав Афанасьевич вылез из машины, побродил, помялся и спросил:

— Я могу своему наркологу позвонить?

— Да, ты имеешь право на один звонок.

Афанасьич затарахтел в трубку:

— Док, мне опять чёртики мерещатся. Правда, теперь они не гладко-зелёные, а серебристо-волосатые.

— Осень в России, — хмыкнул Спиря, — кому охота мёрзнуть?

— Я целый месяц обсыхаю, а мне опять черти мерещатся, — попенял пациент лечащему врачу, — может, меня не взяло твоё кодирование, а? Приезжай срочно, док! Любые деньги отдам за визит! Любые!

Через десять минут возле «лексуса» затормозил замызганный мотороллер. Ростислав Афанасьевич поскакал к наркологу вприпрыжку:

— Док, мне опять хорьки мерещатся.

— Так хорьки или чёртики?

— Кто их разберёт.

Еря и Спиря забрались на капот «лексуса» и приветливо замахали лапками.

— О-о-о, похмето-о-олог. Кого мы видим. Сколько лет, сколько зим. Как тебе наша новая тачка? Нравится? Зацени, какая приёмистая, не то, что твой мопед.

Нарколог быстро заморгал, потом зажмурился и принялся считать у себя пульс.

— Нет, в натуре, — обиделся Еря, — ещё скажи, что, и ты нас не знаешь.

— Не знаю, — отрёкся нарколог, не разжимая век.

— А кто нам воду для ванн грел?

— Не я.

— А кто?

— Не знаю.

— Э-э-э, док, — прищурился Афанасьич, — да у тебя у самого проблемы. «Колёса» что ли втихаря подъедаешь?

— Ничего я не подъедаю. Уже доказано, что галлюцинации могут возникать в результате длительного переутомления.

Врач открыл глаза и безумным взглядом уставился на анчуток.

— Чего думаешь по поводу этих глюков, док? — Афанасьич толкнул нарколога локтем.

— Галлюцинация — это мнимое восприятие, возникновение ощущений без соответствующих раздражителей, — бесцветным голосом пробубнил нарколог, — проще говоря, галлюцинация — это обманчивое ощущение каких-либо явлений, не существующих в действительности.

— Во, Вадюха, смотри, что бывает с умными кроликами, — Еря предостерегающе поднял лапу, — не бери пример с дяди, бери пример с нас.

Доктор стал смотреть на Вадика, на мальчугане, в отличие от бесов, его взгляд мог немного отдохнуть. Однако дядя, Ермолай снова пристал, как банный лист:

— Ну, что, похметолог, как твои делишки?

— Никак, — набычился доктор.

— Признайся, часто твоим пациентам черти мерещатся?

— Всё реже и реже.

— Укор нам, — Еря хлопнул Спирю по плечу, — нужно навёрстывать упущенное.

— Алкогольные психозы отражают реалии современного времени, — поведал нарколог, — это раньше мерещились черти и домовые. Сейчас засилье зомби и вампиров из американских ужастиков.

— Вурдалаков, — поправил Ермолай, — на Руси испокон веков были упыри и вурдалаки. Мы же патриоты, мы вампиров не изображаем, только вурдалаков.

— А упырей?

— И упырями можем.

Анчутки тут же обернулись двумя огромными чудовищами с белыми глазами и трясущимися головами.

— Это зомби, — расстроился доктор, — классический зомби из голливудских фильмов.

— Да ты что?! А так?

Бесы превратились в двух вампиров из фильма «Сумерки».

— Совсем охренели?! — рассердился нарколог, — голливудскую галиматью мне изображать! Вы Вия смотрели?! Старый фильм или хотя бы новый?!

— Не-е-ет, — анчутки вернулись в исходное состояние.

— Какие же вы, блин, патриоты?! — вскипел нарколог, — вы проводники западного образа мысли!

— Тс-с-с, — прижал палец к пятачку Еря, — а то ещё Переплут услышит, он тогда задаст нам жару. Слышь, Вадик, ты папе про зомби и вампиров не рассказывай. Ладно?

— Ладно.

— Слышь, Афанасьич, — сменил тему Спиря, — как же ты так быстро поднялся? Когда мы последний раз виделись, ты был голь перекатная.

— В России, или пить, или работать, — вздохнул Ростислав Афанасьевич, — других развлечений нет. А я, ни бухать, ни горбатить, спустя рукава не умею.

— Как в анекдоте, — рассмеялся нарколог, — в России, если не пить — будешь богатым. А если пить — счастливым.

Глава 28. Юность Вадима

1. Главное — просветление

Стемнело.

— Сколько можно читать? — Еря с разбегу прыгнул на планшет и скатился по нему на колени Вадику.

Полубог, не отрываясь от чтения, почесал анчутку за рожками, погладил упитанное пузцо.

— Мурлыкать не буду, — сразу предупредил гувернёр № 1, — даже не проси.

Спиря тоже запрыгнул к Вадиму на колени и попытался, закрыть собственным телом экран планшета.

— Этих писателей развелось, как собак нерезаных. Когда же они закончатся?

— Уже закончились. Здесь WI FI есть, я прямо из Интернета информацию качаю.

— Смотри, не лопни, — посоветовал дядя Ермолай.

— И нас не обрызгай, — предупредил дядя Спиридон.

Раздался треск рвущейся ткани, это плащ Ростислава Афанасьевича стал расползаться на Вадиме под напором молодецких мышц.

— Ё-моё! — взревел Афанасьич, показывая пальцем на юношу, — что деется-то, оголец и взаправду вырос!

— Ничего удивительного, — изрёк нарколог, — чужие дети растут быстро, а свои ещё и жрут много.

— Ничего удивительного?! — пациент уставился на лечащего врача, — парень за два часа вымахал так, что плащ, в котором он мог, утонуть, сделался, ему мал.

— Получается, что эти бравые чертенята тебя уже не тревожат, зато быстро растущий пацан приводит в замешательство?

— Я этим бравым чертенятам свой «лексус» проспорил! — взвыл Афанасьич.

— Зачем тебе в «дурке» «лексус»? — философски рассудил доктор, — там материальные блага без надобности, там главное — просветление.

— А давай в одну палату попросимся? — просветлел пациент.

— Давай.

Ерька довольно потёр лапки и подмигнул Афанасьичу, гони, мол, ключи от машины. Спирька по-хозяйски пнул скат и побибикал. Неподалёку, по дороге в их подъезд, прошмыгнула щебечущая стайка девушек, вторая, третья, четвёртая.

— А ведь где-то гуляют, аспиды, — позавидовал дядя Ермолай, — креста на них нет.

— Я даже могу назвать точный адрес, — скривился дядя Спиридон.

— Не может быть, — Еря задрал голову, — то-о-очно, наши куролесят. Вот сатрапы, как нам — так гувернёрство, а как самим, так — симоны-гулимоны.

— Что такое симоны-гулимоны? — Вадик оторвался от планшета.

— А в Интернете разве не написано? — смухортил рожицу дядя Ермолай.

— Нет.

— Грош цена тогда твоему Интернету! — взбеленился дядя Спиридон, — вот гадство, опять вечеринку профукали!

— Это они так Диву встречать, готовятся, — подлил масла в огонь Еря, — зашибись. Я бы с удовольствием им помог.

— Чувствуется, времени они зря не теряют, — покачал рожками Спиря, — не то, что мы. И завалить туда раньше полуночи не получится, Переплут строго настрого запретил.

— А мы скажем, что Вадюхе одёжка и обувка стала мала, — осенило гувернёра № 1.

Он посмотрел на ноги Вадима. Парень оказался босым, а два крошечных шлёпанца на левую ногу сиротливо валялись возле урны.

— И давно ты босиком ходишь?! — грозно осведомился дядя Ермолай.

— С обеда.

— Ну, это не долго, — успокоил дядя Спиридон, — а сейчас сколько времени?

— Двадцать часов двадцать минут, — оповестил Афанасьич.

— Выходит, ты весь день босиком провёл?

— Выходит так.

— Ты только Переплуту не говори, а то он с нас семь шкур спустит. Его мёдом не корми, только дай анчуток ремнём отходить.

— Не скажу.

— Короче, так, — распорядился гувернёр № 1, — ты, Вадюха, иди домой и поводи жалом. Если там все рассолодели, маякнёшь нам, мы тут же подоспеем.

— А мы? — заблеяли доктор с пациентом.

Точнее, уже два пациента.

— А вы прыгайте на мопед и дуйте в «дурку», — посоветовал гувернёр № 2, — за просветлением.

2. Гульбарий в пентхаусе

Роскошный пентхаус кипел, бурлил и утопал в пороке. По его покоям текли шампанские реки, росли марихуановые берега и плавали кокаиновые айсберги. Полуголые девицы водили хороводы и разносили в пух и прах мещанский уют, созданный четой Бурмакиных. Переплут с Припекалой чувствовали себя, как два братка, откинувшихся с зоны и откисающих на всю катушку.

— Может, Ивашку разбудим? — предложил Припекала в образе Брэда Питта, — пусть возрадуется, холоп.

— Не заслужил, — отрезал Леонардо ДиКаприо, — только и знает, что мне палки в колёса вставлять. И на Вадика он дурно влияет.

— Забей.

— Ну, ладно, — смягчился Бог пьянства, — Вань, отомри.

Иван открыл глаза.

— Что это было? — Бурмакин встряхнул одурманенной головой, — сон, кошмар?

— Навь. Как тебе девочки?

— Я верен своей законной жене Вере, — напыжился Иван и рявкнул, — а она, почему ещё спит?!

— Я же говорил, не надо будить этого святошу, — буркнул Переплут, — от него один дискомфорт.

— Бормота закончилась! — донеслось из соседней комнаты.

— Ничего себе бормота, — проворчал Бог пьянства, — французское шампанское, по семьсот евро за бутылку, совсем зажрались. Сейчас принесу!

Он заглянул в тёмную кладовую и протянул руку к выключателю, руку кто-то крепко накрепко схватил и дёрнул на себя. Переплут, и оглянуться не успел, как оказался лежащим на полу, а на его горло наступила чья-то нога. Послышался убедительный девичий голос:

— Лежи смирно, насекомое.

— Я, вообще-то, Переплут, Бог пьянства.

— Да ну?

— Просто напомнил.

— А я — Дива, Богиня охоты. Ты не против?

— Конечно, нет. Я к тому, что с нами, с Богами нужно поответственней, мало ли что.

— Ты мне угрожаешь? — процедила Дива, надавливая ногой сильнее.

— Как можно?

— Тогда лежи и не рыпайся, — Богиня охоты включила свет.

Она была упакована в короткое кожаное платье, как ладонь в тесную перчатку. За спиной у неё болтался лук и колчан со стрелами, на боку висел кнут. В комнату заглянул Брэд Питт.

— Леонардо, ну, ты где?

Дива сделала короткую подсечку, и Припекала грохнулся рядом с собратом. Богиня и ему наступила на горло.

— А-а-а, курощуп. Вот так встреча.

— Дива, солнышко, — прохрипел Припекала, пытаясь оторвать голову от пола, — сними божественную ножку с моей выи. Мне бобо.

— Бобо ему, видите ли. Поделом тебе, кобелина.

— Сними ножку, Дивушка. В память о нашей прежней любви сними, ну, пожалуйста.

— Что ты знаешь о любви, забабенник?

— Всё, что нужно и даже немножко больше.

Припекала попытался, перевести разговор на глубоко личное:

— А твой муженёк, Святобор, всё по лесам шастает?

— Угу.

— Всё так же с луком и стрелами?

— Угу.

— Зачем ему оружие? У него же рога нехилые есть, он ими кого хочешь, забодает. Дивушка, а давай, любиться, как раньше? Дев разгоним, а сами в опочивальне уединимся. Дава-а-ай.

— У тебя только одно на уме.

— Нет, правда. Забабахаем ребёночка, а то у Велеса чадо есть, у Переплута есть, у Ивашки есть. Даже и Тимохи, и то будет, правда, от соседа. А у меня нет.

— А воспитывать чадо кто будет?

— Я. Не Святобору же такое ответственное дело поручать. Пусть этот мужлан неотёсанный по чащам да буреломам шастает, лосихам хвосты крутит. А я сына всем премудростям любви обучу, тонкий вкус ему привью, неотразимость…

— Непостоянство, любвеобильность, коварство, — продолжила Богиня охоты, — а если у нас девочка народится?

— Хочешь, сама воспитывай, — сдался Припекала, — я же не против. Ну? Идём в опочивальню?

— Балбес.

— Ну, Дивушка, ну, солнышко.

— Я не какая-нибудь там блудница, и, вообще, я на задании, — вспомнила Богиня охоты, — мне надлежит вернуть вас в Пекло и доставить Велесу бесовское чадо, зачатое в грехе и пороке.

— Где?! — оторопели Боги.

— В грехе и пороке, — неуверенно повторила Дива.

— Ну, вам там, в Ирии мозги-то промыва-а-ают, — поразился Бог любострастия, — надо же, даже каким-то христианским духом потянуло: блудница, грех, порок. Вы что там все с ума, что ли посходили? Мы же языческие Боги, мы же не подвластны никакой пропагандистской трескотне.

— В Ирии уже целый месяц все земные каналы под запретом, — разоткровенничалась Дива, — остался один канал — местный. СПК называется — Самый Праведный Канал.

— Это пропага-а-анда, — хихикнул, заглядывая в кладовую, Ваня, — а я всё слышал. У вас там, стало быть, совсем, как у нас.

— С чего ты взял? — поразилась Дива.

— Раньше Ленин предписывал захватывать банки, телеграфы и мосты, а сейчас все в первую очередь оккупируют телеканалы. У кого СМИ под контролем, тот и царь горы.

Припекала принялся опять заговаривать зубы:

— А помнишь, солнышко лесное, как мы на сене любились?

Глаза Дивы потеплели.

— Святобор тебя на Суде потому и топил.

— Вот паскудник.

Хлопнула входная дверь, послышался басок Вадима и восхищённые женские повизгивания.

— Пап, мне вся одежда стала мала. Пап, ты где?

— Смотри-и-ите, какой красавчик! А как красавчика зову-у-ут?!

— Вадим. Не надо меня трогать.

— Краса-а-авчик, иди сюда!

— А мышцы-то, мышцы! Ты в «Планету фитнеса» ходишь, да?!

— Никуда я не хожу. Девушки, не стаскивайте с меня плащ, под ним ничего нет.

— Это же просто здорово!

— Чур, я первая с ним иду!

— Нет, я!

— Да уберите вы руки, бесстыдницы!

Вадим прорвался сквозь девичий строй и принялся обследовать квартиру. Дива сняла с пояса кнут и предупредила:

— Вадим не их, Вадим мой, и не советую никому мне мешать.

— Да пошла ты…, — Переплут вывернулся из-под ноги Дивы и вскочил.

Богиня Охоты ожгла Бога пьянства окочурным кнутом, и тот окаменел. Она вопросительно посмотрела на Припекалу.

— Дивушка, — кисло улыбнулся Бог любострастия, — ты же меня знаешь, я на амбразуру кидаться не буду.

— Скажи Ивашке, чтобы и он этого не делал. Если у Богов мой кнут вызывает временный паралич, то у простых смертных мгновенную смерть.

— А я всё равно буду защищать сына, — прохрипел Ваня.

— Окочуришься, — честно предупредила Дива.

— Пусть, — Бурмакин отважно пошёл на Богиню охоты.

— Как скажешь, — Дива щёлкнула кнутом.

Второй удар должен был прийтись по Ивану, но тут в кладовую вбежал Вадим и заслонил собой отца. Страшный удар кнута угодил юноше в область сердца, Полубог на секунду окаменел, потом, как ни в чём не бывало, покачал головой и предупредил.

— Больше так не делай.

— Ух, ты, — прибалдел Припекала, — твой кнут на него не действует.

Переплут сказать ничего не мог, но по его выпученным глазам было видно — он гордится сыном. Дива закрутила вокруг себя кнут и направила его конец Вадиму в висок, тот поймал окочурную бечеву и вырвал кнутовище из рук Богини охоты. Дива сорвала с плеча лук, быстро вложила стрелу, и тетива пропела Полубогу свою отходную песнь. Припекала и Иван зажмурились, Переплут не мог закрыть глаза, ему пришлось воочию увидеть смерть сына.

3. Так вот вы какие — Полубоги

Раздался звук упавшего тела и жалобный стон. Когда Иван и Припекала открыли глаза, то увидели, что Вадим чешет стрелой себе спину, а Дива лежит на полу спелёнатая собственным кнутом. Полубог подошёл к отцу и положил руку ему на плечо. Переплут вышел из ступора, взял у сына стрелу, внимательно рассмотрел и повернулся к Диве.

— Солнце моё, ты что-нибудь понимаешь?

— Теперь понимаю, — простонала Богиня охоты, — то-то Велес осклабился, когда посылал меня за Вадимом. Он заранее знал, ехидна старая, что Полубоги могущественнее Богов, как это ни странно.

— Велес зна-а-ал, — улыбнулся Переплут, — что Полубоги — это монстры, потому-то он так и скрывает своего Балду.

— Дивочка, пойдём в опочивальню, — загорелся Припекала, — давай, тоже какую-нибудь монстру настрогаем.

— В таком случае, мне не с тобой, мне с Бурмакиным надо в опочивальню идти, — отрезала Дива.

Глава 29. Великолепная дюжина

1. Забытые корни

Нарколог, наклонив голову, нарезал круги вокруг скамейки. Афанасьич и анчутки успевали только головами вертеть.

— Нет, всё-таки, на галлюциноз это не похоже, — задумчиво проронил врач.

— Обоснуйте, коллега, — Еря наморщил лоб, в надежде придать себе профессорский вид.

— Галлюцинация — это сугубо индивидуальное явление, а мы с Ростиславом Афанасьевичем видим, слышим и осязаем вас абсолютно синхронно.

— Какой напрашивается вывод? — Спиря поправил воображаемые очки и для солидности растопырил щёки.

— Вы недавно назвали себя анчутками. Могу я воспользоваться Интернетом? — доктор потянулся к планшету.

— Да, ты имеешь право на один клик.

Доктор покопался в Сети и зачитал:

— «Анчутки — чертенята. Маленькие, тридцати сантиметров длину, лысые, рогатые существа без пяток, могут становиться невидимыми или превращаться в людей. Анчутки боятся соли и железа, если злой дух схватит вас, то его нужно ткнуть чем-то железным, и тогда он вас тотчас отпустит».

Нарколог достал ключи и направил на доможилов.

— Полегче! — запищали бесы, — не замай! Убери эти вострые железяки!

— Выходит, они — настоящие! — ахнул Афанасьич.

— Да, — подтвердил доктор, — самые, что ни на есть, настоящие представители древнеславянской нечистой силы.

— Дурачины вы, простофили, — поставил диагноз Еря, — корни свои надо знать.

— Тогда и проблем с идентификацией нечистой силы не будет, — блеснул эрудицией Спиря, — а хотите, на славянских Богов позырить?

— Конечно, хотим?

— Может, не стоит их с собой тащить. Переплут нам задаст, — предупредил Еря.

— Вадюха отмажет, — отмахнулся Спиря.

2. Разные полюса одной батарейки

Первым делом Бог пьянства разбудил Веру и пригласил её полюбоваться сыном.

— Красавец, атлет, умница, но вот одёжа у тебя — срамота, — Переплут оглядел Вадима, — то, что тебе Ивашка планшет всучил, конечно, хорошо, но настоящие знания тебе дам я. Учись, сынку.

Он щёлкнул пальцами, и его льняной костюм вмиг превратился в чёрный смокинг. Вадим тоже неумело скастаньетил пальцами, и вместо плаща на нём оказались майка с Микки Маусом, шорты с зелёными попугайчиками и вьетнамки.

— Прошу прощения, — покраснел Вадим и щёлкнул вторично.

На этот раз он оказался в джинсах, толстовке и мокасинах.

— Вот так-то лучше, — согласился Переплут, — смотри, мать, какой добрый молодец получился. Будем надеяться, что анчутки были достойными наставниками.

В дверь позвонили, брат два пошёл открывать. На пороге стояли бесы в сопровождении просветлённой, окрылённой и отыскавшей свои корни дружины.

— Легки на помине! Кто, спрашивается, вас звал?! — вспылил Переплут, — до полуночи ещё три часа! А это ещё, что за два кренделя?!

— Вот…, — запнулся Спиря, — увязались за нами. Прошу любить и жаловать: похметолог и его пациент Ростислав Афанасьевич.

Переплут сменил гнев на милость.

— Похметолог, говоришь? А ведь мы с тобой злейшие враги, брателло, — присвистнул Бог пьянства.

— Давайте спокойно, без эмоций, обсудим сложившуюся ситуацию, — опасливо промямлил доктор.

— Моя задача напоить людишек, твоя — протрезвить, я ввожу их в запои, ты — выводишь из них, я навязываю беспробудное пьянство, ты — беспросветную трезвость.

— Не будет вас, не будет и меня, — пропыхтел нарколог, — мы разные полюса одной батарейки.

— А мы, бедолажки, мечемся посередине, — влез Афанасьич.

— Никто вам, бедолажкам, не мешает прибиться к полюсу трезвости, — наставительно заметил доктор.

— Да как прибьёшься-то? — крякнул Ростислав Афанасьевич, — не бросать же Родину на произвол судьбы. Слышали эти стихи?

Засучай края манжет.

Что поделаешь, бюджет

Состоит на треть из водки.

Как вам нравится сюжет?

Жизнь идёт как бы вчерне.

Вечно топчем по стерне:

Водку пить — вредить здоровью,

А не пить — своей стране.

— Славянское пьянство неистребимо, — расхохотался Переплут.

— Не угадали, Небожитель, — сообщил нарколог, — чем больше времени нация употребляет спиртные напитки, тем больше у неё ферментов, расщепляющих ацетальдегид. Тем быстрее и легче проходит похмелье, и нет причин уходить в «штопор». Лет эдак через триста проблема российского алкоголизма сойдёт на нет.

В разговор вмешался Вадим.

— Пап, обещай мне, что ты никогда никого не будешь спаивать. Зачем людям эта проклятый алкоголь, пусть они радуются солнцу, небу, цветам, деревьям, траве.

— Сынок, я же Бог пьянства, а не Бог садоводства, — оторопел Переплут, — хотя одну замечательную траву я, всё-таки, знаю.

— Пап! — возмутился Вадим, — у тебя одна конопля на уме!

— В кого ты только такой принципиальный уродился?

— В папу Ваню.

— Это Ваньша-то принципиальный?! — рассердился Переплут, — да на нём пробы ставить негде!

— И что же, похметолог, ты внушаешь болезным, чтобы их от бражки отучить? — Припекала и Дива заинтересовались диалогом.

— Действую от обратного. Опытный нарколог никогда не скажет своему пациенту: «Не пейте водку». Наоборот, он подбодрит: «Пейте, хлещите её изо всех сил, глушите её, родненькую, вёдрами. Литруху водки в день выпиваете? Мало. Выпивайте две. Две пачки сигарет выкуриваете? Слабо. Курите четыре. Ни в чём себе не отказывайте. Вы хозяин своей жизни, никто вам не указ. Всё здорово, круто и в кайф. Однако не забудьте написать завещание, чтобы после вашей смерти разночтений не было». Аксиома: сильно пьющие особи быстро выбывают из жизненной круговерти, поэтому самые грамотные из них, время от времени, завязывают. Так что, наша главная задача — разбудить в пациентах инстинкт самосохранения.

3. Наше оружие — вежливость

В дверь позвонили, на этот раз открывать, пошёл Бурмакин. На пороге стоял тот самый плюгавый работник санэпиднадзора с портфелем.

— А вам что нужно?! — изумился Ваня, — нам здесь только вас не хватало!

— От жителей подъезда на вас поступила жалоба, — отчитался коротышка, — дескать, вы устраиваете несанкционированные сборища. Оголённые барышни выскакивают на лоджию и на лестничную клетку. Из квартиры доносятся крик, визг, топот, стук копыт, нарушающие общественный порядок. Шабаш, да и только. Я должен увидеть обитателей квартиры и всех переписать, поимённо.

— Мужик, у тебя что, крыша поехала?! — раздухарился Иван, — ты посмотри, в каком доме я живу?! Ты знаешь, кто я такой?! У тебя давно проблем не было! В таком пентхаусе простые люди не живут! Брат два, иди-ка сюда, сотри этого деятеля в пыль!

— Это Велес, — обомлел подошедший Переплут.

— Какой ещё велес?! — не унимался Ваня.

— Тот самый, — одними губами прошелестел Бог пьянства, сразу утративший весь апломб.

— Люблю грубиянов казнить, — проворчал Бог Тёмных Сил, превращаясь из клерка в зловещего старца, — сначала убогим прикинусь, а потом самых борзых в расход пускаю. Помнишь, Вань, тех пьяных хулиганов, кто меня в пиво окунул?

— Помню.

— Утонули, соколики. Два раза нырнули, один раз вынырнули.

— Я больше не буду, — сдавленно просипел Бурмакин.

— Почему-то, я тебе верю.

— Велес, — к Богу Тёмных Сил обратилась Вера, — а могу я всех шалашовок разогнать?

— Это твой дом, волхвица, что хочешь, то и делай.

Вера, осознав свои паранормальные возможности, стала невидимой и принялась таскать за волосы, раздавать зуботычины и затрещины девушкам лёгкого поведения. Те, с визгом, устремились к выходу.

— Так их, профурсеток, — поддержала Веру Дива, — неплохо бы им кнута моего ввалить.

— Не вздумай! — в один голос завопили Переплут и Припекала, — вдруг ещё пригодятся?

4. Бей учителей — они гадюки

— А Вадим-то, я гляжу, вступил в наши ряды, — восхитился Велес, — как же вы ухитрились не кормить его до заката?

— ?

— Если малыша хотя бы раз покормить человеческой пищей в течение первого дня, он останется простым смертным. Его можно питать только материнским молоком или держать на голодном пайке, — пояснил Велес, — помните у Пушкина, князь Гвидон в бочке ничего не употреблял, кроме грудного молока. Как же Вадим-то у вас остался голодным?

— Легко, — усмехнулся Переплут.

— Что значит легко?! — вышла из себя Вера, — Вадик, неужели эти рогатые гномы тебя так ни разу и не покормили?!

Вадим промолчал.

— Ах вы, пигмеи гладкошёрстные! — Вера вперила материнский взгляд в анчуток.

У бесов внезапно задымились, а потом и вспыхнули кончики хвостов.

— Ай-яй! — взвизгнул Еря, — итишь твою мать! Горю! На помощь!

— Ой-ёй! — запищал Спиря, — помогите! Люди добрые! Потушите меня! Хоть чем-нибудь!

— Что, доможилы, красный петух в задницу клюнул?! — Переплут пододвинул им стакан с водой.

Бесы сунули туда хвосты, однако в стакане оказался чистый спирт. Вспыхнул синий факел, анчуток охватило голубоватым пламенем, и они заверещали с новой силой.

— Гори-и-им! Гори-и-им!

— Теперь вас синий петух клюнул, — пояснил Бог пьянства, — я вам наказывал Вадика пуще глаза беречь?

— Ай-яй! Наказывал! Ай-яй!

— Я обещал, что в противном случае не пощажу.

— Ой-ёй! Обещал! Ой-ёй!

— Ну, так и не обессудьте.

Доможилы заметались по столу двумя синими горелками. Три Бога и Дива стали давиться смехом, их изрядно развеселили скачущие огоньки. Вадим слегка подул на анчуток, однако, этого хватило, чтобы сбить пламя и пригвоздить бесов к стене. Обгоревшие, в саже и копоти, они шлёпнулись на пол и принялись утирать слёзы. Вадим дунул на них ещё раз — доможилы приобрели прежний лоск. Переплут грозовой тучей навис над ними.

— Куда, казнокрады, денежное довольствие растратили?! Признавайтесь!

— Мы…, — зашмыгали пятачками анчутки, пригибаясь, — мы…

— Байкерский прикид себе справили? — понимающе усмехнулся Переплут, — а Вадик, значит, босиком и в плаще на голое тело весь день прошастал? Словно он не Полубог, а маньяк какой-нибудь, да?

— Они хорошие, — вступился за бесов воспитанник.

— Добрый ты, — расстроился Бог пьянства, — а они тебя даже не покормили.

— Если бы они меня покормили, не быть мне Полубогом, — возразил Вадим.

— С глаз моих долой! — цыкнул на бесов Переплут.

Анчуток, как ветром сдуло, опасаясь расправы, они укрылись в стиральной машине. Бог Тёмных Сил отсмеялся, вытер ладонью слёзы и уставился на Бога пьянства.

— А ты знаешь, Переплут, почему на Землю ни поступило ещё, ни одного сигнала из космоса?

— Велес, если тебе нужны пришельцы, — Бог пьянства кивнул на стиралку, — ты знаешь, где их искать.

— Я серьёзно. Инопланетные цивилизации ждут, когда же люди, наконец, поумнеют. А человечество, напротив, готовится к третьей мировой войне, и она, судя по всему, не за горами. Мы должны её предотвратить.

— ?

— Вы, — Велес сделал паузу, — команда спасения человечества, состоящая из двенадцати членов, перечисляю по старшинству: 1. Полубог Балда; 2. Полубог Вадим; 3. Богиня Дива; 4. Бог Переплут; 5. Бог Припекала; 6. Волхвица Вера; 7. Бес Ерька; 8. Бес Спирька; 9. Лекарь Пилюлькин; 10. Купец Обиралкин; 11. Холоп Бурмакин; 12. Холоп Чемоданов.

— Я не Пилюлькин! — возмутился нарколог.

— А я не Обиралкин! — поддержал его Ростислав Афанасьевич.

— Цыц! — рявкнул на них Бог Тёмных Сил, — поговорите мне ещё!

— Чемоданов?! — поинтересовался Иван, — я не ослышался?!

— Чемоданов, — кивнул Велес, — он как раз едет к нам на лифте, хочет выброситься из окна.

— ?

— Кобылкина за полчаса спустила на шмотки весь миллион, оставленный анчутками. И теперь Чемоданов хочет свести счёты с жизнью.

— Тоже мне, воротила с Уолстрита, с небоскрёба бросаться, — хмыкнул Ваня, — но почему этот лузер решил, именно, из нашего окна выкинуться?

— Он пытался, выброситься с крыши, — пояснил Велес, — но на чердаке оказался замок.

— А нашей команде спасения человечества точно нужен такой член? — ухмыльнулся Припекала.

— Велес кивнул.

— В голливудских фильмах, — растолковал Переплут, — первым погибает, или негр, или какой-нибудь задрот. Ничего не попишешь — закон жанра.

— Исходя из твоей логики, вторым покойником должен быть я, — пробурчал Иван.

— Как ты догадался?

— С Чемодановым в лифте едет мой сын Балда, — предупредил всех Бог Тёмных Сил, — через несколько секунд вся команда будет в сборе.

В дверь позвонили.

Послесловие

Существует несколько теорий, откуда в Советской России взялось такое беспробудное пьянство. Мы живо обсуждали этот вопрос с Владимиром Вольфовичем Жириновским и пришли к аналогичному мнению. После сталинских лагерей и Великой отечественной войны бывшие солдаты и зеки не могли выпить по сто грамм, отвернуться к стенке и мирно уснуть. Они, пройдя все ужасы камер и окопов, должны были упиться вусмерть, рвать рубаху на груди и проклинать «поломатую жисть». Советская власть методично вырубала под корень трактиры и кафе, где люди могли в спокойной обстановке выпить спиртное и плотно закусить. Бульканье переместилось в подворотни и на скамейки, где, озираясь и закусывая плавленным сырком или занюхивая грязным рукавом, мужики соображали на троих. Такого, кстати, не было ни в одной стране мира. Времена изменились, но привычка укоренилась. Посмотрите вокруг — лишь жалкое меньшинство сидит в кафе и ресторанах за бутылкой вина и хорошей закуской, где средний чек тянет на сто долларов. Большинство, по-прежнему, покупает на сто рублей двухлитровую баклажку пива и сосёт её до одурения. Всё безобразие происходит на оккупированной скамейке, без малейших признаков закуски и на радость спящим соседям. Пока наши люди не перестанут пить на улице и в закоулках, закусывая «курятиной» проблема всеобщей алкоголизации, уверяю вас, не стронется с места.

Content

Александр Крыласов
Запойное чтиво № 1

Запойное чтиво № 1

Юный курильщик

Курильщик со стажем

Никотиновые мифы

О пользе и вреде никотина

О времена, о нравы

Препарат «Торпедо»

Моя классификация

Фомы Неверующие

Неопытный экспериментатор

Экспериментатор с научной степенью

Переговорщики

Беглецы

Исключения из правил

Венценосные особы

Шалуны

Торопыжки

Несгибаемые ветераны

Милые лжецы

Лже-подкаблучники

Жертвы произвола

Чудилы

Отдыхающие

Спортсмены-физкультурники

Ползком

Месть

Барыши, так барыши

Ремонт, продажа — результат

Потомственный кузнец

Попутчик

Обычная история

Проклятье рода Копыловых

Дежурство

Наказ бывалого охранника

Советы бывалого охранника

Нежданная слава

Утренняя дрожь

Белочка

Эпиприпадок

Самый надёжный способ похудеть

Квартирка у моря

Переплут и Бурмакин

Часть первая Самоволка

Глава 1. Явь, похожая на сон

Глава 2. Иваны, не помнящие родства

Глава 3. Интернациональное счастье

Глава 4. Диалектика и власть

Глава 5. Припекала

Глава 6. Анчутки

Глава 7. Волхв Велеслав

Глава 8. Задутая электричка

Глава 9. Битва в урочище

Часть вторая Детская неожиданность

Глава 10. Чудеса в решете

1. Вера

2. Бесовская баня

3. Обознатушки

4. Подвал

5. Переплут и Бурмакин

Глава 11. Карьерная лестница

1. Чекалдыкнутый вагон

2. Переплут и Хоттабыч

Глава 12. Порядочное приданое

1. Лера

2. Переплут и Кандауров

Глава 13. Офисные будни и офисные праздники

1. Чемоданов и Зайнетдинов

2. Негаданный праздник

Глава 15. Зелёные чёртики

1. «Голливудские шалости»

2. Чокнутый бомжик

3. Пропитушка и чёртики

Глава 16. Расплата

2. Горе экспериментатор

3. Нарколог

4. Синдром выгорания

Глава 17. Ночной клуб

Глава 18. Карачуны

Глава 19. Тени славянских предков

1. «Пришельцы»

2. Наши национальные особенности

3. Забвение и бессмертие

Глава 20. Прощание «Славянки»

1. Славянские имена

2. Нежданное отцовство

3. Отходная речь

Часть третья Правь

Глава 21. Чиновник и отщепенец

Глава 22. Суд Высшей Стражи

Глава 23. ПУП (Пункт Управления Пеклом)

Часть четвёртая Вадим

Глава 24. Роддом

1. Особенный младенец

2. Разнос

3. Весёлая семейка

Глава 25. Превратности семейной жизни

Глава 26. Детство Вадима

Глава 27. Отрочество Вадима

Глава 28. Юность Вадима

1. Главное — просветление

2. Гульбарий в пентхаусе

3. Так вот вы какие — Полубоги

Глава 29. Великолепная дюжина

1. Забытые корни

2. Разные полюса одной батарейки

3. Наше оружие — вежливость

4. Бей учителей — они гадюки

Послесловие