Валерий Введенский

Мертвый час

Памяти родителей

Автор благодарит Ивана Скобеева и Наталью Мирскую за помощь, поправки и замечания

© Введенский В., текст, 2015

© Асадчева Е., иллюстрации, 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

Пролог

Путь из третьего Парголова, где начальник сыскной полиции Иван Дмитриевич Крутилин снимал для семьи дачу, до Большой Морской неблизок, потому по понедельникам, после единственного выходного, он приезжал в сыскное лишь к одиннадцати. А десятого августа 1870 года и вовсе явился в двенадцать – лошадь по дороге потеряла подкову, пришлось менять пролетку. Поприветствовав немногочисленный штат, Крутилин уединился в кабинете, чтоб ознакомиться с бумагами, поступившими от обер-полицмейстера.

Всем известно, что найденная подкова к удаче, а потерянная – наоборот. Примета сия не преминула сбыться. Сверху в папке лежала телеграмма с грозной резолюцией: «Принять меры к отысканию убийцы». Крутилин пробежался по строчкам и в сердцах отбросил депешу на самый край огромного стола.

Этого еще не хватало!

Крикнул, чтоб принесли чай, нервным движением протер очки, потом, не вставая, дотянулся до телеграммы и перечитал. На сей раз вдумчиво, медленно, даже не по слогам – по буквам.

Депеша изобиловала тчк, зпт, отсутствием предлогов и связующих частиц. Для ее дешифровки требуется особый навык, потому оригинальный текст опустим, изложим суть: в минувшую субботу на Николаевском вокзале Москвы[1] носильщик Мелентьев, перенося сундук, почувствовал характерный тошнотворный запах. Он сообщил о том кладовщику, тот вызвал полицейского. С разрешения оного сундук вскрыли и обнаружили внутри полуразложившийся женский труп, прикрытый платьями.

Получательница багажа, крестьянка Маланья Варфоломеева, опознала в покойной свою хозяйку Екатерину Мызникову, из дворян, известную театралам под сценическим псевдонимом Красовская. Причиной смерти актрисы стала огнестрельная рана от револьверной пули сорок четвертого калибра. Сундук был сдан самой Варфоломеевой двадцать пятого июля на петербургском Николаевском вокзале[2], прибыл в Москву двадцать седьмого и тогда же оставлен на временное хранение.

Иван Дмитриевич посчитал на пальцах. Однако! Шестнадцать дней прошло.

– Кажись, поторопился Федор Федорович с резолюцией, – сказал он себе. – Не наше это дело. Пущай москвичи расхлебывают. Вот ведь орлы. Лишь бы от себя отпихнуть. Нет, господин судебный следователь Барбасов (так была подписана телеграмма), не выйдет у вас сей фокус. Где сядете, там и слезете. Что-что говорите? Сундук в Питере сдали? А есть доказательства, что актрисульку именно тут пристрелили? Вдруг по дороге? Или в вашей Москве? Молчите? Что? Что? Ах, труп у вас сильно разложился. А про жару, батенька, позабыли? Зря! Больше месяца ужо стоит. Мой вам совет, голубчик Барбасов: не тратьте казенные деньги на глупые телеграммки. Допросите-ка лучше эту Варфоломееву построже да поподробней. Наверняка причастна. Наверняка!

Одержав воображаемую победу над провинциальным следователем, Крутилин со спокойной душой отложил телеграмму. Но, взяв из папки следующий листок, понял, что обер-полицмейстер грозную резолюцию наложил не с бухты-барахты, а следователь Барбасов дело свое знает и в советах Крутилина не нуждается: сразу после обнаружения страшной находки он задержал Маланью Варфоломееву, провел допрос и успел выслать с курьерским копию его протокола в Петербург.

Снова изложим суть: Маланья Варфоломеева, тридцати одного года, служила у Красовской более пяти лет. Последний раз хозяйку свою видела вечером 24 июля, после последнего в Петербурге спектакля. Следующее представление частной труппы антрепренера Кораллова, в которой Красовская числилась, должно было состояться лишь через две недели на ярмарке в Нижнем Новгороде. Паузу в гастролях актриса собиралась заполнить следующим образом: сначала посещением московской подруги, от нее отправиться в Курскую губернию, в имение, доставшееся актрисе после кончины супруга, оттуда обратно в Москву и уже из Первопрестольной по чугунке[3] в Нижний. Перевозить свои сценические костюмы вместе с декорациями Красовская-Мызникова не позволила: вдруг потеряют или попортят? Поэтому после спектакля Маланья их собрала, уложила в злосчастный сундук и перевезла из Озерков, где выступала труппа, в двухэтажный флигель по адресу: Артиллерийская улица, дом три, который на время гастролей снимала актриса.

Упоминание Озерков освежило память. Иван Дмитриевич припомнил, что Красовскую видел лично. Супруга его, Прасковья Матвеевна, изнывавшая от дачной скуки, в одно из воскресений потащила Крутилина в театр, где, помимо прочего, играли отрывки из «Гамлета»[4]. Начальник сыскной остался в недоумении: почему Офелию, юную девочку, играла дама этак под пятьдесят, а вот Гертруду, мать Гамлета, молоденькая барышня? После представления Прасковья Матвеевна попыталась втолковать мужу, что возраст в театре не важен, главное – талант, а его у Красовской-Офелии хоть отбавляй, но Крутилин не переубедился. По сей день считал, что тем актрискам надо было обменяться ролями.

Задержавшись на прощальном банкете, Красовская вернулась во флигель около одиннадцати вечера, приказала Маланье подать в спальню фрукты и бутылку бургундского, а затем велела служанке удалиться из дома на всю ночь.

Сей факт так удивил Барбасова, что он с предельной дотошностью выспросил у Варфоломеевой подробности. По словам Маланьи, хозяйка ее правил была строгих. Поклонникам и воздыхателям лишь улыбалась, с мужем жила душа в душу, ссорилась с ним, лишь когда тот намулындится[5]. И как в воду глядела – прошлым летом барин по пьяни утонул. В трауре Красовская блюла себя еще строже, даже на сцену выходила с плерезами[6], а ухажеров по-прежнему не подпускала. Однако, приехав в июне в Петербург, неожиданно отказалась проживать вместе с труппой в меблированных комнатах. Жилье подобрала и оплачивала сама, остановив выбор на двухэтажном флигеле с отдельным входом, в котором два раза в неделю ее посещал мужчина. Как его звали, Маланья не знает – ни разу не видела – Красовская перед свиданиями (они всегда происходили днем) отсылала ее, иногда с поручениями, иногда без. Всегда по возвращении Маланья находила в спальне хозяйки смятую постель, пустую бутылку из-под бургундского или шабли, два пользованных бокала и пепельницу с сигарным окурком.

Но на ночь ее отослали один-единственный раз – 24 июля. Получив от хозяйки полтора рубля на ночлег в меблированных комнатах, Маланья распорядилась ими по-своему: полтинник оставила на извозчика, а рубль истратила в ближайшем трактире: накупила селедок, фунт вареной колбасы, пирогов с печенкой да полуштоф[7]столового вина[8]для себя и милого дружка, ломового извозчика Дорофея Любого. Приглянулся он ей сразу по приезде в Петербург, когда вещи с вокзала перевозил. О сурьезных отношениях речь не шла, где-то в Калужской у Дорофея имелась жена с тремя детишками, да и у самой Маланьи обзаконенный супруг наличествовал. Все пять лет, что провела в услужении у Красовской, ни разу его не видала, потому была не прочь попутаться с Дорофеем, он с ней тоже.

Приехав нежданно-негаданно к полюбовнику, Маланья обнаружила в его комнатухе развеселую компанию: двух приятелей-ломовиков, одного гужбана[9] и четырех прачек с соседней улицы. Конечно, не так она представляла себе прощальную ночь, когда, прижав к груди пироги с водкой, летела к дружку на извозчике. Однако деваться было некуда, потому ревностной обиды своей не предъявила, просто присоединилась к компании. Гуляли до самого утра: завтрашняя суббота по причине праздника, Успения Богородицы, была нерабочей. Проводив гостей в семь утра, Дорофей с Маланьей рухнули на кровать без чувств и задрыхли.

Проснулась Варфоломеева от грохота адмиралтейской пушки. «Господи, 12 утра! Ей же барыню одевать». Та с самого утра собиралась отправиться с прощальными визитами. Уже через минуту Маланья мчалась в пролетке. Добралась в пять минут, а барыни-то дома и нет. Хорошо, у Варфоломеевой ключ был, не то пришлось бы в окно лезть, благо в спальне актрисы оно было открыто. Войдя во флигель, Маланья поднялась на второй этаж. Постель не разобрана, вино и фрукты нетронуты, дорожный костюм из кашемира войлочного цвета, что барыня в вагон собиралась надеть, висит в шкафу. А вот сафьянового ридикюля, в котором Красовская хранила три тысячи рублей сторублевыми купюрами, в спальне не оказалось.

Маланья призадумалась, что сие значит? Однако объяснение придумала быстро: ухажер с сигарой решил их последнее с Красовской свидание в своем жилище провести. А значит, барыня с минуты на минуту вернется.

Варфоломеева сходила за щепками, вскипятила самовар, выпила чаю. После бессонной ночи глаза слипались. Решила прилечь, всего на минутку… Вскочила в пять вечера от настойчивого стука в дверь. То Дорофей, как и было условлено, за вещами приехал. На вокзал пора.

Маланья засомневалась. Кто ж барыню переоденет? В целях экономии Красовская себе купила билет на одиннадцатичасовой курьерский, а служанке – на самый дешевый почтово-пассажирский, который отходит в восемь вечера. Если и дальше ожидать хозяйку, Маланья не успеет сдать вещи в багаж. Решила ехать на вокзал. Если барыня все же вернется, переодеться ей поможет дворничиха Дуня, если нет, она же перешлет дорожный костюм в Москву.

Муж Дуни, Тимоха, сильно выпимший, потому что праздновал с самого утра, вместе с Дорофеем погрузил вещи в телегу. Злополучный сундук показался мужикам чересчур тяжелым, за что они Маланью всяческими словами отругали. Но та решила, что подшучивают, ведь, кроме сценических нарядов, ничего туда не клала. Прибыв на Николаевский вокзал, Варфоломеева сдала вещи в багаж, получила квитанции, попрощалась с Дорофеем, нашла свой вагон третьего класса, успела занять место у окошечка, притулилась к нему и снова заснула.

Курьерский летит, словно птица сапсан, аж за двадцать часов путь преодолевает и прибывает в Первопрестольную в семь пополудни. Почтово-пассажирский плетется двадцать девять часов. Потому, выехав раньше курьерского на три часа, в Москву Маланья попала гораздо позже его, в час ночи. Поручила носильщику получить из багажного вагона вещи и погрузить на извозчика. Все, кроме сундука. Его, согласно указанию хозяйки, сдала на временное хранение.

Крутилин, хлебнув кяхтинского чая, призадумался: а почему вдруг Красовская, так дорожившая сценическими костюмами, решила их на вокзале хранить? Однако быстро отыскал резон: а зачем их взад-вперед, в Курскую и обратно, возить? Там они без надобности.

В третьем часу ночи Маланья добралась до Остоженки, где квартировала подруга Красовской, актриса Людмила Замшина, сценический псевдоним – Захаржевская. Ей долго не открывали, Варфоломеева даже взволновалась, вдруг адрес неверно запомнила? Но когда наконец заспанная кухарка впустила ее в дом, волнение Маланьи лишь усилилось. Красовская и здесь не появлялась.

Утром Маланья решила идти в полицию, чтобы заявить об исчезновении хозяйки. Однако Замшина-Захаржевская запретила сие категорически: «Катенька наконец свободная птичка. Покойный Мызников шагу ей ступить не давал, по всем гастролям таскался! Пусть хоть Катенька напоследок погуляет. Лет-то ей уже, страшно сказать. Наверняка в вагоне раззнакомилась. Небось сейчас за городом пирует, в «Яре» или «Стрельне». Не волнуйся, нагуляется – вернется».

Однако через пару дней забеспокоилась и Замшина. Дали телеграмму в курское имение, вскоре получили ответ: «Барыня не приезжала». С ним отправились в часть, но помощник пристава заявление не принял: «Делать нам, что ли, нечего, загулявших актрис разыскивать? Сама объявится».

В пятницу, 07 августа, к Замшиной неожиданно заехал антрепренер Кораллов. Она рассказала ему о таинственном исчезновении Красовской, что сильно его растревожило. Заподозрил даже, что ведущая актриса, давно мучившая его требованием поднять жалованье, переметнулась к конкуренту. В отчаянии (первый спектакль на ярмарке уже в понедельник) Кораллов предложил Замшиной ехать в Нижний вместо Красовской. Та с радостью согласилась. И повелела Маланье привезти ей сценические костюмы для примерки.

В субботу утром Маланья отправилась за сундуком на вокзал, где и была задержана.

Иван Дмитриевич потер руки. Чуйка, по-научному интуиция, и на сей раз его не подвела. Даже если вдруг Маланья не убийца, то точно соучастница. Хитрая какая тварь! Ловко как тело спрятала. И врет удивительно складно. Однако самоуверенна чересчур. Ей исчезнуть бы, испариться. Ан нет, полезла на рожон, задумала честное имя сохранить, непричастность свою разыграть.

«Уж я ей покажу!» – Крутилин погрозил пальцем зеркалу, к которому подошел, чтобы расчесать пышные бакенбарды.

Покойный Николай Первый растительность на лице считал признаком вольнодумства, потому категорически запретил дворянам и чиновникам ее носить. Сын его, реформатор Александр, сей запрет несколько ослабил, дозволив бакенбарды, которыми щеголял и сам.

Картина преступления великому сыщику была уже ясна. После спектакля Маланье поручили перевезти сундук с костюмами из Озерков на Артиллерийскую. Кого она наняла? Конечно же, полюбовника. Ехали медленно, в тоске, завтра – неизбежное расставанье навсегда. Дорофей осторожно спросил, много ли у барыни наличных? Маланья ответила, что куры не клюют. «Давай ее ограбим и убежим с тобой куда-нибудь далеко, где нас никто не знает. Купим трактир или постоялый двор, заживем как люди, ты мне мальчиков с девочками нарожаешь», – предложил Дорофей. Маланья колебалась, мол, поймают нас. Ломовик обнял ее, поцеловал страстно: «Не боись! Усе продумал. Две недели хозяйку твою искать никто не будет». Варфоломеева возразила: «А Захаржевская? А управляющий в имении?» Дорофей улыбнулся: «Телеграмму им дашь от ее имени, мол, поездка отменяется». Маланья в ответ: «Нет, Дорофейчик, нет! Подозрение на меня падет. Давай лучше так…»

И предложила свой план, который и претворили: выгрузив сундук, Дорофей спрятался в спальне. Когда туда вошла Красовская, вытащил из-за пазухи револьвер…

– Тпру! – скомандовал разогнавшимся мыслям Крутилин.

Револьвер 44-го калибра[10] в придуманную им картину ну никак не вписывался. Простолюдин Дорофей мог жертву удавить, пырнуть ножом, оглушить кастетом, кистенем приложить… Но вот выстрелить из «кольта» или «ремингтона», а именно они способны подобные дырки в теле проделать, нет, увольте. Штуки эти дорогие, не меньше пятнадцати рублей стоят. Потому российским злодеям пока не по карману. Ходят слухи, что в Штатах Североамериканских уже все разбойники такими обзавелись, но Крутилин глупым сплетням не верил: неужели заокеанские мазурики столь состоятельны?

А вдруг Дорофей офицера какого ограбил?

Предположение приободрило. Почему, собственно, нет? Но до конца не успокоило. Многолетний опыт гадко нашептывал: преступление – словно костюм от хорошего портного, должно подойти подозреваемому идеально. А ежели не налазит, ищи другого. Ухажера с сигарой. Сигары тоже недешевы, значит, и покупка револьвера ухажера не разорила бы.

Эх, неспроста кобыла подкову потеряла. Пакостное дело, пакостное. Красовская сделала все, чтобы сохранить ухажеру инкогнито. Где теперь его искать? Наверняка он из высших сфер. Если даже чудом каким разыщется, сыскарей на порог не пустит. «Как смеете подозревать?» Чтоб показания получить, придется обер-полицмейстера привлекать. А как эти показания проверить? В высших сферах у Крутилина осведомителей нет.

Ах, если бы не револьвер. А пусть бы и револьвер, кабы в сундуке нашелся. Самоубийства нынче в моде. Никто бы и не удивился. Но, увы, Красовская не покончила с собой – ее убили. И, вероятней всего, в ночь после последнего спектакля. Потому что на трупе платье из шелка лилово-сероватого отлива, в котором актриса блистала на прощальном банкете.

Крутилин вернулся к столу, сел, положил в рот кусочек колотого сахара, покатал, пока тот не распался на крупинки, сделал глоток чая. Ух, какое дело нехорошее. Хуже и не бывает. Личность убита известная, можно сказать, знаменитая, репортеры накинутся, что мухи на экскремент. Писать им летом не о чем – затишье, все, кому кошелек позволяет, на дачах или в Крыму. Вот и будут каждый день смаковать: «Загадочное убийство все еще не раскрыто», «Труп из сундука взывает к возмездию», «Чем занята полиция?»

Кстати, а что в газетах?

Новый чиновник для поручений, Арсений Иванович Яблочков, словно ждал команду их принести. Иван Дмитриевич быстро просмотрел криминальные колонки. Шило, конечно, утаить в мешке невозможно, в каждой газете имелась маленькая заметка о том, что в Москве найдена мертвой актриса Екатерина Красовская. Но без подробностей.

«Молодец Барбасов», – проникся уважением к московскому следователю Крутилин. – И расследование провел на ура, и протокол умудрился переслать, и репортерам лишнего не сболтнул».

Яблочков деликатно кашлянул.

– Шо тебе?

Крутилин, выбившийся в надворные советники с самых низов, когда с начальниками говорил – слова подбирал, а вот с подчиненными простецкий свой говор скрывать не пытался.

– Тимофей Саночкин, дворник с Артиллерийской, доставлен.

Крутилин нахмурил кустистые брови:

– Допрежь[11] меня прочел? – спросил он, указав на телеграмму.

– Простите, сдуру, – смутился под грозным взором Яблочков. – Курьер от обер-полицмейстера сообщил, что дело срочное, а вы, ваше высокоблагородие, задерживались. Но впредь ни-ни. Как лучше хотел…

– И впредь так поступай, – оборвал его Крутилин. – Мало ли где я задержался? Может, меня и на свете этом больше нету. Служба у нас, сам знаешь, – всякое может приключиться. А шо тебе не положено знать – в запечатанных конвертах приносят.

Окончательного мнения о Яблочкове Крутилин пока не составил. Из положительных качеств: умен, образован, с интуицией порядок (в сыщицком деле она ох как необходима), инициативен. Из отрицательных: желания Ивана Дмитриевича стремится предугадать. Что для розыска – беда. Сыскарей вечно подгоняют, начальству хочется более высокому начальству доложить о поимке убийцы-грабителя-насильника! Мол, хоть и допустили, уже исправили. Однако поспешность в розыске чревата. Чай, не блох ловим: которую задавил, ту и ладно. Преступника надо вычислить наверняка, иначе невиновного засадишь, а истинного злодея упустишь.

– Двоих агентов отправил за дворником, двоих за ломовиком, полюбовником Маланьи.

– Молодец, – похвалил Арсения Ивановича Крутилин. – Может, еще какие соображения имеются?

– Имеются, однако поперед целесообразно дворника с извозчиком допросить. Оба могли убить. И порознь, и вместе.

– Могли, – согласился Крутилин.

Дворника Иван Дмитриевич почему-то из виду упустил. А ведь подозрителен. Почему, интересно, пьян был с утра? На их службе злоупотребление не приветствуется. А вдруг потому, что деньгой разжился? Увидел ночью, как Варфоломеева из дома уходит, пробрался во флигель через открытое окошко, выстрелил…

Опять этот хренов револьвер. Откуда он, черт побери, у дворника?

Нет, но почему Красовскую не задушили?

Крутилин от злости сломал карандаш, который вертел в руке:

– Ты каучук не тяни. Излагай соображения.

Яблочков затараторил:

– В Нижний следует агента отправить, труппу опросить.

– Шо они могут знать? Жили от нее отдельно…

– Во-первых, личность ухажера. Наверняка и представления посещал, и цветы дарил.

– А вдруг их было несколько?

Яблочков закатил глаза. Не дай, как говорится… И продолжил:

– Во-вторых, почему именно ухажер? А вдруг кто-то из труппы Красовскую убил?

– С какой такой стати?

– Народец в театрах собран сумасшедший. Из-за выигрышной роли любую пакость друг дружке способны сделать. Даже убить.

– Шо ты говоришь, – не поверил Крутилин.

– Ей-богу, Иван Дмитриевич. Чего только актеры не вытворяют. И слабительное конкурентам подмешивают, и битое стекло в туфли запихивают…

– Откуда знаешь?

Яблочков покраснел:

– Мечтал об актерской карьере. Однако судьба распорядилась иначе.

– Жаль, актер бы из тебя вышел знатный.

В прошлую среду к Крутилину явился осведомитель. Опустившаяся личность, горюн[12] Степка по кличке Кобель. Пришел с обычной бедой – пропил сапоги. А сапоги для горюнов ценность исключительная. Траурные фрак и брюки им старосты выдают, а вот сапоги надо иметь свои. Пропьешь – из горюнов вон. Что со Степкой и приключилось. Пришел он к Крутилину просить на сапоги, а взамен шепнул, что в известном трактире на Лиговке, где нищие собираются, прячется варнак[13] Студеный, осужденный пару лет назад за убийство и грабеж.

Трактир, кроме парадного, имел множество невоскресных[14] входов, потому силами сыскного его не обыскать. А чтоб полицейский резерв привлечь, уверенность должна быть, что варнак и вправду там. А ее как раз и не было, словам оставшегося без сапог Кобеля доверять опасно.

Пойти в трактир самому, чтобы проверить, Крутилин не мог, его там в любом гриме узнают. Помощники Ивана Дмитриевича тоже люди в сих сферах известные. Все, кроме новенького, Яблочкова. Ему и поручили. Переодевшись в лохмотья, Арсений Иванович отправился к Знаменской церкви[15]. Туда его, конечно, не пустили. За тем, чтобы «сверхштатные» нищие «штатным» не мешали, сторож бдит. Яблочков, пристроившись у оградки, достал из кармана медные крестики на веревочках и образки на кисточках (купил у знакомого целовальника[16]) и, когда после службы народ повалил из храма, заверещал:

– Кому образки за алтын[17]? Кому крестики за грошик[18]?

Выторговал Арсений Иванович жалкий пятак, однако лишь площадь опустела, к нему подскочили двое:

– Эй, хлопец. У нас и без тебя перебор. Катился бы ты…

– Выпить хотите? – без предисловий взял быка за рога Яблочков.

Один из нищих усмехнулся:

– На пятак три стакана не нальют…

Арсений Иванович разжал кулак и продемонстрировал желтенькую депозитку[19]. Нищие переглянулись: человек, видать, сурьезный, достоин, чтоб выслушать.

Известный трактир был неподалеку, туда и пошли. Крутилин наблюдал за перипетиями из кареты с зашторенными окнами, остановившейся неподалеку. Задание у Яблочкова было простым – убедиться, что варнак Студеный и впрямь обитает в трактире. Но Арсений Иванович превзошел ожидания. Примерно через два часа вышел оттуда в обнимку со Студеным. Оба еле держались на ногах, попеременно падали и поднимали друг друга, однако, хоть и медленно, двигались вдоль Лиговского канала в сторону Кузнечной. Когда туда свернули, Крутилин скомандовал:

– Брать.

Варнак был столь пьян, что сопротивления не оказал.

Яблочков же наутро попросил у Крутилина в долг червонец. Угощая нищих, спустил остаток жалованья – осторожный варнак долго не показывался, однако, узнав, что в чистой половине всех угощает новенький, не выдержал и спустился. Быстро его напоив, Яблочков предложил Студеному пойти на «верное» дело – ограбить ювелирный магазин на Коломенской, где сторожем служит его кум. Забыв во хмелю осторожность, Студеный покорно поплелся за Арсением Ивановичем.

– Спасибо за комплимент, Иван Дмитриевич, – улыбнулся Яблочков.

– Комплименты я дамам высказываю. А подчиненным – оценки. В трактире проявил себя орлом. Того же жду и в этом деле.

– Рад стараться, – по-военному щелкнул каблуками Яблочков.

– Отыщи обер-кондуктора курьерского поезда. Надо выяснить, уезжала ли Красовская из Петербурга?

– Слушаюсь.

– Телеграмму в Москву отбей, пусть Варфоломееву поскорей этапируют! И вещи Красовской пусть перешлют. Вдруг письма какие найдутся? Надо же выяснить, с кем роман крутила.

Яблочков снова сказал:

– Слушаюсь.

– Распоряжения запомнил? – спросил Крутилин.

– Так точно.

– Иди исполняй. А ко мне дворника пусть приведут. Что не ясно?

– В Нижний кого отправить?

– Фрелих пущай прокатится.

Глава первая

Княгиня Тарусова приступила к расследованию убийства Красовской гораздо раньше сыскной полиции. Но сперва знать не знала ни про актрису, ни про ее смерть…

В субботу восьмого августа выдался прелестнейший вечерок. Такие в «карикатурах южных зим» большая редкость. Это в благословенном Средиземноморье воздух, накалившись за день, и после захода светила не теряет приятной теплоты, хоть купайся в нем. В родных же широтах все наоборот: продрогнув за ночь, природа и сама не успевает согреться за несколько часов дневного тепла.

Однако в ту памятную субботу погодка задалась, и князь Тарусов, экс-профессор Петербургского университета, а ныне присяжный поверенный, решил провести вечер с компанией друзей в веселом заведении на Черной речке. Последний раз подойдя к зеркалу, он отряхнул невидимые пылинки со смокинга, приладил в бутоньерку розу и черепаховой расческой поправил пробор, напевая: «Пора! Пора! Туда, где призывно зовут голоса…»

Фривольным куплетам неожиданно саккомпанировал дверной колокольчик.

Кого это нелегкая принесла? Входная дверь скрипнула:

– Добрый вечер! – услышал князь басок камердинера.

Однако вместо «как прикажете доложить?» Тертий чуть слышно сообщил посетителю, что Дмитрий Данилович в кабинете.

Кто-то из своих. Неужели Лешич за ним заехал? Как это мило…

Дверь в кабинет отворилась:

– Дорогой, пришлось срочно вернуться…

Предвкушение сладостного вечера на лице Дмитрия Даниловича сменилось раздраженным изумлением, которое его супруга, а это была она, поняла по-своему:

– Нет-нет, не волнуйся, дети здоровы, я тоже. Просто наткнулась на одно дельце, за которое непременно нужно взяться. Да что с тобой? На тебе лица нет. Дмитрий, тебе плохо? Сердце?

Тарусов, словно силясь прогнать нежданное видение, помотал головой. Видение не исчезло, напротив, безапелляционно заявило:

– Зачем обманываешь? Я же вижу. Немедленно ложись. Ну что за жизнь? Нельзя оставить даже на минуту. Я как предчувствовала…

Князь покорно прилег на любимый диванчик и застонал. Увы, не видение. Сашенька собственной персоной.

Не подумайте дурного – князь Тарусов обожал свою супругу. Семнадцать лет брака пролетели как один самый счастливый день. Просто Александры Ильиничны было много, чересчур много, с лихвой хватило бы на десяток Дмитрий Даниловичей.

Каждый божий день княгиня успевала переделать массу дел, в том числе и таких, где без ее вмешательства точно обошлось бы. В качестве примера: в прошлом месяце вдруг занялась расследованием убийства, в котором обвинялся тогдашний подзащитный князя Тарусова Антип Муравкин. Представляясь газетным репортером, опросила свидетелей, затем… Нет, всех перипетий той ужасной истории рассказывать не станем. Сообщим лишь, что только чудо спасло княгиню от неминуемой смерти. Ударь злодей посильней, трое детишек остались бы без матери. Но Господь ее уберег – Сашенька отделалась сотрясением мозга.

Впрочем, легко сказать, отделалась. После сотрясения Александру Ильиничну стали мучить головные боли. Семейный врач посоветовал ей подлечиться на морском воздухе. О каких-то дальних курортах речь уже не шла – август на дворе, старшим детям скоро по гимназиям, но вот на ближайшем взморье вполне еще можно отдохнуть.

Со свойственной ей энергией Александра Ильинична в два дня осмотрела курорты и остановила выбор на Рамбове. Потому что туда удобно добираться – ну, сами прикиньте, куда еще можно доехать и по чугунке, и в омнибусе, и на пароходе? И всего каких-то тридцать восемь верст от Петербурга. Диди (так по инициалам княгиня называла Дмитрия Даниловича) в выходной сможет их навещать.

День ушел на сборы. Кто бы мог подумать, что матроне с тремя детьми, гувернанткой и кухаркой понадобится целая телега вещей?

И вот, наконец, перрон Петергофского[20] вокзала. Посадочная суета (билеты, погрузка багажа, поиск вагона и мест) позади. Князь вытащил платочек, дабы взмахнуть непременно в миг, когда паровоз дернет за собой вереницу вагонов. Третий колокол! Ура! Они поехали. Наконец-то Тарусов сможет отдаться работе. А ее вдруг навалилось…

Непосвященным кажется, что адвокат гребет деньги лопатой. На самом деле гребут единицы, остальные ловят крошки с их стола. Им, бедолагам, даже проявить себя негде – кто, скажите на милость, пойдет за помощью к безвестному поверенному? Вот и приходится, сжав зубы, ждать своего часа, перебиваясь клиентами по назначению[21]. Но если в таких, из-под палки, делах адвокат себя проявит, следует ожидать, что появятся дела большие и денежные. Так и вышло у Дмитрия Даниловича, буквально на следующий день после процесса над Муравкиным к князю Тарусову потянулись клиенты.

Кстати…. Если кто вдруг не знает подробностей того дела, советуем с ним ознакомиться. Хотя бы в подшивках июльских газет за 1870 год. Однако хотим предупредить – всей правды там не сыщете, поищите другие источники[22].

– Что все-таки случилось? – уже смирившись с порушенными планами, спросил супругу Дмитрий Данилович.

– Помолчи, я пульс считаю, – зашипела Александра Ильинична, держа мужа за запястье. – Восемьдесят. Не аневризма ли? Надо за Лешичем послать.

Диди застонал. Лешич, вернее, Алексей Прыжов, семейный врач и друг, поди уже на Черной речке. Эх, надо было и самому князю выезжать пораньше.

– Не стоит.

– Как не стоит? Ты на себя посмотри. Точно переутомился. Думаю, тебе тоже не повредит морской воздух. Завтра же едешь со мной. На даче так чудесно.

– Так почему ты вернулась? – вырвалось у князя.

– Ты что, не рад? – шевельнулись первые подозрения у княгини.

– Как не рад? Очень рад, – спохватился князь. – Но все же?

– Чтобы спасти князя Урушадзе.

– Урушадзе? Впервые о нем слышу.

– Его обвиняют в краже.

– И что он украл?

– В том-то и дело, что ничего, – взвилась княгиня. – Урушадзе невиновен.

– Тогда почему его обвиняют?

– Все улики против него. Но он уверяет, что подброшены.

– Сашенька, дорогая, эта песня стара как мир. Все преступники так утверждают.

– Урушадзе не преступник. В его невиновности я уверена.

– Так и скажу на суде: улики ваши выкиньте, ибо Сашенька уверена! Вне всяких сомнений, этот аргумент станет решающим.

– Что ж. Ладно. Раз так, я сама. Сама найду виновного.

– Опять за старое? Ты же обещала…

Тем, кто проманкировал советом ознакомиться с делом Муравкина, вкратце объясним возмущение князя. Расследуя по собственной инициативе это преступление, Александра Ильинична несколько раз преступила закон. Не прояви начальник сыскной полиции Крутилин должного понимания и снисхождения, Дмитрий Данилович с треском вылетел бы из поверенных.

– Обещала. И слово держу, – потупила глазки Александра Ильинична. – Я имела в виду… хотела сказать… Если возьмешься за защиту Урушадзе, ты… ты ведь умный и самый талантливый… ты найдешь виновного…

– Дорогая, уже десять раз тебе объяснял: задача защиты – вовсе не поиск виновного и тем более не установление истины. Задача адвоката – добиться оправдания подзащитного, в девяносто девяти случаях из ста преступника, совершившего то, в чем его обвиняют. Ради спасения мерзавца от заслуженной кары нам, адвокатам, приходится придираться к мельчайшим недоработкам следователей, путать свидетелей, а потом, в конце, со всей горячностью убеждать присяжных, что белое – это черное. Sapristi[23]!

– Это так безнравственно…

– Согласен, самому противно, – признался князь. – С радостью поменялся бы ролями с прокурором. У кого, у кого, а у меня нестыковок не было бы! У меня негодяи строем шли бы на каторгу. Одно лишь «но» – доходы на порядок ниже.

– Диди, дорогой, если обстоит так… Мы, собственно, можем себе это позволить…

Князь Дмитрий Тарусов слыл большим оригиналом. Женившись на богатой, да не просто богатой, можно сказать, одной из самых богатых невест, отказался от приданого. Вернее, не отказался, договорился с тестем, купцом-миллионером Стрельцовым, что потом, еще более умноженное, приданое достанется их будущим с Сашенькой детям.

– Дорогая! Не начинай опять. Мы не взяли ни копейки в годы тяжелые, теперь же, когда Фортуна улыбнулась, не возьмем и подавно.

От приданого князь Тарусов отказался с двояким умыслом. Первый и самый главный: иначе будущий тесть Илья Игнатьевич дочку бы за него не отдал.

В отличие от большинства собратьев по коммерции купец первой гильдии Стрельцов своего крепостного-крестьянского происхождения не стеснялся и чванливую мечту породниться чрез детей с аристократами не лелеял. Князь Дмитрий Тарусов из знатной, но обедневшей семьи представлялся Илье Игнатьевичу банальным охотником за приданым. Категорический отказ от него заставил Стрельцова призадуматься и в конце концов отступить.

Вторым резоном, тоже немаловажным, был сам Дмитрий Данилович. Знал, что приданое лишит его всяких стимулов к работе. Ведь деньги, а с ними возможность не напрягаться, сгубили миллионы талантов. Свой же собственный, талант теоретика и преподавателя, Тарусов весьма ценил. Пять лет, проведенных в Сенате, где он занимался подготовкой к слушанию кассационных дел, Тарусов посвятил диссертации, защитив которую был принят профессором в Петербургский университет.

– В таком случае дело Урушадзе просто создано для тебя, – воскликнула Сашенька (вслед за мужем давайте называть ее так). – Тебе не придется здесь выдавать белое за черное. Все улики против князя косвенные и, не сомневаюсь, подкинуты настоящим преступником.

– Я и без того завален делами, – князь указал на стол, на котором пухлые папки лежали стопками.

Ну не лежала у него душа к этой краже.

– А Выговский? Разве не приступил?

Князь поморщился. Черт побери! Выговский с Лешичем наверняка уже пригубили шампанского и пялятся теперь на канканерок в кафешантане.

Антон Семенович Выговский совсем еще недавно верой и правдой служил Отечеству в сыскном отделении санкт-петербургской полиции. Но вера и правда у Отечества редко когда в чести, потому обер-полицмейстер заставил Антона Семеновича уйти в отставку. Дмитрий Данилович с радостью взял его помощником.

– Приступил, – вздохнул князь. – Однако работы все равно непочатый край. Только по делу Фанталова сотню исков надо подать…

– Ого! – воскликнула Сашенька.

– И я про то, – покачал головой Тарусов.

– А ты не думал нанять стенографиста?

Стенография – спутница либерализма. Где нет дискуссий, записывать нечего. Поэтому в Англии стенографисты появились в XVII веке – документировать речи в парламенте, а в России лишь после судебной реформы. Состязательные процессы, в которых прокурор и адвокат по очереди задавали вопросы свидетелям, а в конце обменивались многочасовыми речами с изложением прямо противоположных выводов, вызвали нешуточный интерес. Чтобы удовлетворить его, газеты печатали подробные протоколы судебных заседаний. Так стенография «завелась» и в России.

– Какая мысль, Сашич! – вскричал Дмитрий Данилович. – Ты – гений!

– Знаю, – без ложной скромности согласилась супруга. – А гениев надо слушаться. Потому немедля берись за защиту Урушадзе. Поверь, дело будет скандальным. Все газеты напишут.

– О краже? – удивился князь.

– Непременно.

– С ума сошла? Даже летом, когда писать не о чем, ни один репортер не поедет в Рамбов на слушание в мировом суде.

– Почему в мировом? Рассматриваться будет в Окружном. Кража-то со стрельбой, по-научному разбой. Да и украдено немало. На 40 тысяч пятипроцентных бумаг.

– О-го-го! Сорок тысяч. Значит, гонорарий Урушадзе заплатить в состоянии.

После первого успеха князь стал предпочитать дела с обеспеченным исходом. Или хотя бы гарантированным финансовым результатом для себя. Трое детей как-никак!

– Даже не мечтай. Повторяю еще раз: Урушадзе денег не крал.

– Но все улики против него.

– Да, – вздохнула Сашенька, – и самовидец[24].

– Самовидец?

Значит, ни обеспеченного исхода, ни гонорария. Потому князь сказал как отрезал:

– Нет, дорогая. Не проси. Разговор закончен.

Ему захотелось выпить. Поднялся, подошел к буфету, достал рюмку, графин с коньяком.

– Тебе лучше? – спросила супруга, пристально его рассматривая.

– Да, намного. Ты права, я переутомился.

– А почему в смокинге? Куда-то собирался?

– Нет, – чересчур поспешно ответил князь. – Переодеться не успел. Фанталов только-только ушел.

– Фанталов?

– Да-с. Фанталов. Дело его сложное. На миллион! Мы бесконечно встречаемся. Даже вечерами.

– А если у Тертия спрошу, был ли здесь Фанталов?

– Ты что? – возмутился Диди. – Не веришь мне?

– Не верю. Потому что Фанталов в Москву укатил.

Князь оторопел:

– Откуда знаешь? Это секрет.

– Только не от молочниц. Забыл, что у Фанталова усадьба в Рамбове? Их молочница этот секрет и разболтала.

– О боже!

– Так куда ты собирался?

– Дорогая…

– Да, дорогой. Кот на крыше, мыши в пляс? Правильно понимаю? И все эти разговоры о моей головной боли…

– Дорогая…

– А я-то, дура, спешила, мчалась, мечтала, что обрадуешься…

– Не то слово…

– Лучше помолчи…

– Мне что? – от отчаяния князь перешел из обороны в наступление. – В ресторан нельзя сходить? Развлечься нельзя?

– Почему сразу не признался?

– Ну… чтоб не подумала…

– Добился противоположного.

– Дорогая, – князь предпринял попытку обнять благоверную. – Это досадное недоразумение.

– Не трогай меня.

– Сашенька! Любимая! Я так скучал!

– Чую как. Благоухаешь аки клумба. И даже волосы набриолинил.

– Тебе не угодить.

– Я просто отлично знаю, что все это значит. Посему не смею задерживать.

– Сашенька! Сашенька!

Княгиня картинно отвернулась.

– Прости! Умоляю! – Дмитрий Данилович бросился на колени и стал теребить супруге юбку.

Сашенька процедила:

– Возьмешься за защиту Урушадзе?

Господи! За какие такие грехи послан Тарусову сей грузинский князь? Кабы не он, сидел бы Дмитрий Данилович сейчас на летней веранде. Канканерки, поди, уже закончили плясать и разошлись по столикам. Тарусов живо представил себе одну на коленях у Лешича, а другую – нежно целующую Выговского.

– Ладно. Излагай со всеми подробностями. – Тарусов поднялся и уселся в кресло.

– Ну уж нет. Кто утверждал, что страшно соскучился? – княгиня кинула на столик толстую тетрадку. В таких делах она вела дневник. – Завтра почитаешь. А сейчас…

Сашенька пристроилась мужу на колени.

– Может, шампанского? – пробормотал Дмитрий Данилович между поцелуями.

– Перебьешься, – отрезала княгиня.

После они отужинали и вместе устроились в Сашенькиной спальне. Но князю не спалось. То ли духота мешала, то ли давешний настрой. Дмитрий Данилович осторожно встал, зажег керосиновую лампу и открыл дневник.

– Не терпится? – раздалось с кровати.

«Какой же я слон, – обругал себя Дмитрий Данилович. – Таки разбудил Сашеньку».

– Извини, сейчас погашу свет.

– Читай-читай. Мне тоже не спится…

«Главное перед чугункой – отвести детей в уборную. И почему вагоны первого класса не имеют отхожих мест? За что рупь семнадцать дерут? Лично я купила бы во второй. Но у Диди – головокружение от наплыва клиентов, и он настоял на первом.

Вагоны по старой моде разделены на «дилижансы[25]». Повезло, что в наш никто не подсел. Еще курил бы всю дорогу. Ох уж эти времена, уж эти нравы! Теперь и разрешений у дам не спрашивают. Если установлена пепельница, значит, можно дымить. Да-с! Еще каких-то десять лет назад курить в публичном месте, даже на улице, было строжайше запрещено. Теперь же впечатление, что запрещено не курить.

Все, кроме меня, сели у окон. Гувернантка напротив Володи, Таня напротив Жени. Мы же с Обормотом устроились посередине. Когда прозвучал гудок, кот принялся орать и вырываться из корзины. Хорошо, что удалось его удержать – стены в вагоне отделаны красным деревом, занавески на окнах из голубого шелка, а коврики – из цветастого бархата. Не дай бог поцарапал бы или закогтил.

Но вот, наконец, оставляя за собой белый хвост дыма, машина[26] неторопливо почухчухала вдоль Митрофаньевского кладбища».

– Сашенька, где ты подобных слов понабралась? – оторвался от чтения Дмитрий Данилович. – Почухчухала…

– Сама придумала, – с гордостью призналась княгиня.

– Зачем? Почему не написать: машина двинулась, тронулась, на худой конец, полетела.

– Двинуться может что угодно. А полететь – любая птица. А вот чухчухать способна исключительно машина. Подумай и согласись: в русском языке каждый самодвижущийся предмет сопряжен с глаголом. Телега скрипит, коляска шуршит, тройка звенит. Значит, и машине такой глагол надобно подобрать.

– Пыхтит не подойдет?

– Пыхтит самовар. А машина ритмично издает чух-чух-чух, чух-чух-чух.

– Ерунда.

– Вовсе не ерунда, – разозлилась княгиня. – Стареешь, Диди, консерватором становишься. Шипишь на все новое.

– Вовсе нет. Я новое приветствую. Там, где уместно. Но в русском языке и без «чухчухать» слов предостаточно. Четыре тома, если верить Далю. Не следует его засорять.

– Ах так? Я язык засоряю? А Достоевский? Тоже засоряет? Взял, каналья, и придумал «стушеваться» [27]. А Салтыков-Щедрин? Что удумал, подлец? Головотяпство[28]!

– Ах вот чьи лавры не дают тебе заснуть.

– Заснуть не даешь мне ты.

Хлебнув коньяка, Дмитрий Данилович продолжил чтение:

«Каким бы великолепным ни был город, оканчивается он всегда помойкой. Петербург не исключение. Машина теперь тащится вдоль Горячего поля – отвратительного места, где одни отбросы копаются в других. Приличный человек сюда и носа не сунет, даже полицейские в одиночку не ходят. Потому что здесь в шалашах и землянках проживают самые опустившиеся, самые отчаянные, самые лихие.

Ладно, бог с ними. Мы едем на море.

«Море? Откуда в Петербурге море?» – удивится иной провинциал.

А вот откуда – именно из-за Балтийского моря затеял войну со шведами Петр Первый. И Петербург расположил на его берегу. Центр будущей столицы предполагался на Васильевском острове, омываемом главными рукавами Невы и Финским заливом. Но селился там люд неохотно. Виной тому каналы, которые Петр приказал прорыть (отсюда одно из прозвищ Петербурга – Северная Венеция), уж больно непривычно было передвигаться на лодках. Потому старались строиться на другой стороне Невы, ближе к материку. Так и вытеснили море на окраины Петербурга. В любом другом прибрежном городе морские набережные – главные места для променада, у нас же там свалки, заводы и верфи. И чтобы насладиться бризом, житель Петербурга вынужден ехать за десятки верст: либо на север, где залив тянется от Лахты до приграничного с княжеством финским Сестрорецка, либо на юг. На втором направлении ближе всех к столице Стрельна и Петергоф. Однако простым обывателям вход туда заказан: царские резиденции. Иное дело заштатный[29] Рамбов.

«Позвольте, – снова возмутится наш провинциал. – Где ваш Рамбов на карте? Ну-ка, покажите».

И тут окажется прав. Нет его на картах, нет!

Рамбовом город называют его жители. Официально же именуется он Ораниенбаумом. Знавал городок сей и величие, и забвение, сверкал и приходил в упадок. Сейчас в нем проживает пара-тройка тысяч жителей, однако летом их число возрастает многократно».

На этой строчке Дмитрий Данилович не выдержал и перелистнул несколько страниц. Как всякая мать, Сашенька старалась сочетать развлечение с познанием. Собираясь с отпрысками в путешествие (разве сорок верст не путешествие?), прочитала горку путеводителей и описаний, кропотливо выписав оттуда главное, чтобы не забыть. Поэтому последуем примеру Дмитрия Даниловича. А про Ораниенбаум узнаете в свое время.

И вот еще что. При всем уважении к Сашеньке она слишком эмоциональна, выводы ее поспешны, а характеристики поверхностны.

Поэтому, не умаляя достоинств княгини, изложим-ка историю своими словами.

Глава вторая

Мигрень, проклятая мигрень. Всегда внезапна, и, кроме покоя и сна, ничто от нее не помогает. Как же обидно – Сашенька такую лекцию про Ораниенбаум заготовила. Но вместо лекции перепуганным детям пришлось обмахивать мать веером и выводить под руки подышать на станциях. Однако от яркого солнца мигрень лишь усиливается.

Что за станция такая? Петергоф? Слава богу, следующая Ораниенбаум.

Там, на конечной, обер-кондуктор услужливо поинтересовался: не вызвать ли карету «Скорой помощи»?

Нет, только не в больницу. От царящих в них запахов Сашенька помрет еще быстрей. Скорей-скорей на дачу, в постель. Но сперва надо получить багаж. Господи! Где взять сил? Однако старшие дети уверили, что управятся сами. Забегая вперед, скажем, что сделали они это блестяще, ничего не потеряв. Что удивительно – ведь при всей Сашенькиной дотошности еще ни один переезд не обошелся без потерь.

В буфете первого класса, куда гувернантка завела княгиню, оказалось многолюдно и шумно, оттуда пришлось уйти. Перейдя привокзальную площадь, зашли в аптеку, где Сашеньке предложили кушетку.

«Как хорошо, – подумала она, растянувшись. – Вот бы еще аптекарь заткнулся!»

Но тот коршуном кружил вокруг несчастной: то полотенце, смоченное уксусом, поднесет, то предложит растереть виски камфорной мазью, то примется навязывать шарики из корня какого-то китайского растения.

– Попробуйте, ваше сиятельство. Одна здешняя дачница тоже маялась подобным безобразием – как рукой сняло.

В сей миг Сашенькино темечко пронзила толстая игла, она вскрикнула.

– Попробуйте, – участливо повторил аптекарь.

Похоже, единственный способ заставить его замолчать – купить эти проклятые шарики из шеньженя, или как его там?

– Стоят сколько? – прохрипела княгиня.

– Нисколько. Вдруг не помогут?

Такой неожиданный подход к коммерции столь удивил Сашеньку, что она даже приоткрыла глаза и попыталась рассмотреть аптекаря. Турок? Армянин? Нет! Неужто еврей? Господи помилуй! Откуда в Петербургской губернии еврей? Их дальше Житомира не пускают – черта оседлости.

– А вот ежели полегчает, зайдете и рассчитаетесь. Я всегда здесь, днем и ночью. Ну? Решились? – спросил, картавя, аптекарь.

Сашенька кивнула. И вправду захотела испробовать чудо-шарики. «Заплати, если поможет!» Какой больной на такое предложение не купится?

– И правильно. Старик Соломон дурного не присоветует.

Насчет старости аптекарь преувеличил, ему пятьдесят, не более. Еще каких-то полтора десятка лет, и самой Сашеньке стукнет столько же. И что, по-вашему, она старухой станет?

Проглотив горсть блестящих, похожих на капельки ртути горошин, княгиня закрыла глаза, но только опять прилегла, в аптеку вбежал сын Евгений с известием, что багаж получен и даже погружен на телегу:

– А еще мы наняли коляску с откидным верхом, чтобы вас, маменька, не раздражал солнечный свет.

– Мои вы умницы!

Спросонья княгиня не сразу смогла понять, где она? По незнакомым стенам, оклеенным дешевыми обоями, летали солнечные зайчики, за распахнутым настежь окном перебрасывались меж собой трелями птички, терпко пахло цветами.

А голова не болит. Ура!

Княгиня зашла за ширму и быстро переоделась.

Удивлены, что сама, без слуг?

Ну да, конечно, с турнюром или кринолином Сашенька в одиночку не управилась бы. Но на даче дозволено забыть о помпезных нарядах. Да здравствует строгая английская юбка с белой блузой днем и легкое хлопковое платье вечерами.

Вперед!

– Тобрый вечер, фаше сият-тельство.

Поразительно! Вот уже столетие немцы-колонисты живут в Петербургской губернии, а акцент у них не исчезает, передается из поколения в поколение.

Пригласила немцев в наши земли Екатерина Вторая, чтобы заселить пустовавшие Крым и Поволжье. Но столь далеко ее соотечественники ехать не пожелали, большая их часть осела по дороге. Жили замкнуто, колониями, за что и были прозваны колонистами. В быту сохраняли привычки и одежду, в брак вступали исключительно меж собой, на дарованных императрицей землях выращивали на продажу картофель, овощи и клубнику.

Чета Мейнардов, у которых расквартировалась Сашенька, давно отошла от дел, передав угодья в Стрельне[30] подросшим детям. Свой век старики решили скоротать в тихом Ораниенбауме, где купили домик с маленьким участком под огород. Но семь лет назад с открытием железной дороги число дачников, а стало быть, и стоимость аренды, резко подросли, и немецкая практичность взяла верх над желанием провести последние годы в покое. С мая по сентябрь старики домик сдавали, сами ютясь в сарае.

– Как фаше сдоровье? – осведомился Герман Карлович.

– Спасибо, лучше.

– Токда позвольте напомнит, что в отхошее место пакля нато кидат ф фетро. Ф тырку нельзя.

– Да-да, помню, – про это ведро Герман Карлович прожужжал Сашеньке все уши, когда договаривались.

– А почему, знаете? – раздался вдруг гнусавый баритон. – Потому что нашими фекалиями гансы свои грядки удобряют.

Сашенька спустилась с крылечка. Не спрашивая разрешения, в ее калитку вошел полноватый мужчина в пенсне с тонкими по-армейски подстриженными усиками на красноватом лице. Увидев его, Мейнард поморщился. Однако непрошеного гостя сие не смутило.

– Только вдумайтесь, княгиня: что же мы едим? За что платим на базаре? А вот за что: за собственные фекалии.

Приблизившись, баритон представился:

– Четыркин Глеб Тимофеевич, отставной капитан. Сосед ваш.

– Тарусова Александра Ильинична.

– Знаю, уже знаю, – капитан склонился над ручкой. – В нашей деревне инкогнитой не проживешь. Но позвольте про фекалии закончу. Вашему Герману Карловичу я строго-настрого запретил этакий индиферентум вытворять. Дышать было нечем, когда въехали. Но не зря говорят: «Хитер немец, обезьяну выдумал». Фекалии он все одно золотарям не сдает. Их по ночам забирает его сын. – И без всякой паузы Четыркин поинтересовался: – Падчерица моя у вас?

– Ваша падчерица? С какой стати? – удивилась Сашенька.

– С такой, что к вашим детям направилась. Во всяком случае, мне так сказала.

– А кто их представил? – еще более изумилась Сашенька.

Александре Ильиничне претили и чванство, и фанаберия[31], но титул супруга, его положение в обществе вынуждали и самой блюсти условности, и прививать их детям.

– Кто-кто? Тут вам не великосветский паркет. Дачи! Все друг с дружкой накоротке, знакомятся без представлений, к соседям заходят без приглашений. Аккурат как я сейчас. Мог ведь и не утруждать себя калиткой: вон она, канавка. – Глеб Тимофеевич показал на воображаемую линию в глубине сада. – Перепрыгнул – и уже у вас. Кстати, котик ваш так и поступил, а тут наша собачонка. Малепусенькая, но тявкает, что твой волкодав. Ваш рыжик с испугу на яблоню взбежал. Хе-хе… Так дети и познакомились.

– Фаша дочь гулять, – откуда-то из тени вмешался в разговор Герман Карлович, – с фаш сын…

– Как? Вдвоем? – заволновалась Александра Ильинична.

За Женей глаз да глаз нужен. Весь в Сашеньку – влюбчиво-романтичный. Только пока не понимает, что хищниц вокруг пруд пруди. А жених-то он завидный.

– Нет! Фсе фместе пойти. Фаш дочь, фаш сын два, их Нина и фрейлейн гувернантка.

– А фрейлейн хороша, – причмокнул Четыркин. – Ух, и хороша! У супруга вашего небось глаза разбегаются?

– Муж мой чрезвычайно занят на службе. Про всякие глупости ему думать некогда, – поставила наглеца на место Сашенька.

– Но раз он занят, значит, вы свободны, – отставной капитан весьма недвусмысленно схватил Сашеньку за локоток.

Она тут же его выдернула:

– Я тоже занята. Детьми. Их, если не заметили, трое.

– Дети! Ах, дети! Как они волшебны, когда свои. Мне вот чужих приходится воспитывать. Что ж, рад знакомству.

– Взаимно, – покривила душой Сашенька.

Нацепив канотье, которое весь разговор крутил в руках, Четыркин удалился восвояси.

Неприятный какой тип!

А вот его падчерица Нина Сашеньке понравилась. За вечерним чаем ее ротик не закрывался:

– Здесь так интересно! Вам крупно повезло, что сюда приехали. Кого с других дач ни спроси, все жалуются, скука там смертная. А в Ораниенбауме, наоборот, жизнь кипит. По четвергам и воскресеньям ходим в театр, по понедельникам на журфиксы к генеральше Остроуховой, каждый вторник у Журавлевых домашние спектакли, по средам играем в фанты у Фанталовых. Правда, смешно? Фанты у Фанталовых. По пятницам… По пятницам в Нижнем парке играет духовой оркестр и все гуляют там. Одни мы не ходим. Потому что чай пьем у Волобуевых. – Вздернутый носик на секунду сморщился. – Скучно у них…

Девушка замолчала. Евгений, не спускавший с нее влюбленных глаз, поспешил на выручку:

– Если скучно, зачем ходите к ним?

Нина передернула плечиками:

– Мать заставляет. Отчим с графом – армейские товарищи. Правда, после отставки долго не общались. Но в прошлом году, когда мы переехали в Петербург, случайно встретились и возобновили знакомство. Мы даже на Асину свадьбу приезжали.

– Ася? Это кто? – спросила Татьяна.

– Дочь Волобуевых, ныне княгиня Урушадзе. – И, понизив голос, чтобы не напугать Володю, Нина добавила: – Нынешним маем разрешилась от бремени мертвым младенцем. И не просто мертвецом, уродцем!

Несмотря на тщетную предосторожность, малыш заключительную фразу услышал. К удивлению Нины, не испугался, напротив, деловито поинтересовался:

– Заспиртовали?

– Кого?

– Уродца.

– Нет, – ошарашенно помотала головой девушка. – Похоронили. Там, у них в Грузии.

Интерес Володи к естественным наукам возник случайно. Как-то весной у гувернантки Натальи Ивановны случился выходной, Сашенька была чем-то занята, потому спровадила на прогулку с младшим сыном Дмитрия Даниловича. Князь повел отпрыска в Зоосад, но тот некстати оказался закрыт, и они направились в Кунсткамеру. Заспиртованные Рюйшем[32] уродцы Володю не ужаснули, наоборот, пробудили интерес к анатомии. Родители поначалу обрадовались: какой у них любознательный отпрыск растет! Но когда Володя в одном из атласов рассмотрел отличия между полами, приуныли. На вопросы, зачем и почему, Александра Ильинична смогла лишь объяснить назначение молочных желез, но то, что пониже, вызвало затруднение, и княгиня покраснела. Дмитрий же Данилович сунул сыну любимого Монтеня, считавшего в своем шестнадцатом веке, что отличий меж полами нет и окаянный отросток на самом деле у дам имеется, только втянут глубоко в живот. И стоит женщине пошире прыгнуть, как он неминуемо вывалится наружу.

Чтение Монтеня толкнуло юного естествоиспытателя на эксперимент, подопытными в котором стали сестра и гувернантка. На каждой прогулке Володя подстраивал им каверзу: то спрячется в кустах за канавой, то к луже подведет, которую не обойти. Барышни, подобрав юбки, покорно прыгали, но вывалившимися результатами не хвастались.

Пришлось подглядывать за ними во время мытья. Володя был уличен и примерно наказан.

– Но сейчас Ася здесь, на даче у родителей, – сообщила Нина.

– Супруг в Грузии остался? – уточнила Сашенька, наливая себе третью чашку чая.

Дома больше двух не пила, но здесь, на даче, да со свежим вареньем, на тенистой веранде, под милую беседу с детьми….

Впрочем, старшие уже не дети. Вон как Женя на Нину заглядывается! И ведь есть на что: фигурка – будто из мрамора точена, кожа светится белизной, а рыжие волнистые кудри обрамляют тонкое с милыми конопушками лицо, на котором не знают покоя озорные зеленовато-серые глазки и алые ниточки мягких губ. Красота!

Нина вопрос проигнорировала, вместо ответа спросила сама:

– А ваш Дмитрий Данилович сюда приедет?

– Непременно.

– Познакомите?

Перед сном Сашенька лениво размышляла: зачем это милой барышне понадобился Диди?

Загадка прояснилась на следующий день.

После обеда соседи Четыркины предложили Александре Ильиничне совместно прогуляться, пока дети под присмотром гувернантки играют в саду.

В отличие от экс-капитана его супруга Сашеньке понравилась. Про таких, как Юлия Васильевна, говорят: «Чудо как хороша!» Хоть и крупная, но удивительно пропорциональная, Четыркина в свои сорок все еще пребывала в эпицентре мужского внимания – редкий кавалер не провожал ее долгим смакующим взглядом. Широкий овал лица с высоким лбом, большие, чуть вытянутые серые глаза, а полукругом над ними – тонкие черные брови, изящный прямой нос и аккуратный, чуть приоткрытый, дабы похвастаться белизною зубов, рот.

Шли не торопясь, наслаждаясь легким ветерком с залива, без которого жара, не спадавшая которую неделю, была бы невыносима. От палящих лучей дам прикрывали зонтики, отставного капитана – неизменное канотье. Почти на каждом шагу старожилы Четыркины раскланивались со встречными и тут же знакомили их с Сашенькой.

– День-другой, и вы тоже будете всех знать, Александра Ильинична, – заверила княгиню Юлия Васильевна.

Дворцовый проспект, по которому совершался променад, делил город на две части: Нагорную, возвышавшуюся над морем почти на 15 сажень[33] от линии горизонта, и Нижнюю, спускавшуюся к заливу.

Говорят, что сперва Петр Первый хотел основать Северную Венецию именно здесь, но местный холмистый рельеф препятствовал устройству каналов, да и речушка Караста уступала по всем статьям полноводной могучей Неве. В итоге новая столица была заложена в ее дельте на плоских болотах. А эти земли император подарил другу и ближайшему сподвижнику светлейшему князю Меншикову. Александр Данилович в своих ингерманландских[34] владениях бывал часто, но до поры до времени жилищ тут не строил. Уж больно далеко от Петербурга.

Все переменилось в 1714 году, когда Петр стал обустраивать в Петергофе загородную резиденцию. Меншиков, во всем подражавший другу-монарху, тут же принялся воздвигать свою. Конечно же, в Ораниенбауме! Ведь отсюда до Петергофа рукой подать – девять верст[35].

Кстати, согласно легенде, название городку дал сам Петр. Заехав как-то к Алексашке, царь увидел в оранжерее померанцевые деревья, на каждое из которых садовник прибил табличку «Oranienbaum[36]». Петр Алексеевич развеселился и повелел впредь городок так и именовать.

– Парк уже осмотрели, ваше сиятельство? – поинтересовалась Четыркина.

– Пока нет. А что? Во дворец пускают?

– Нет, конечно! – всплеснула руками Юлия Васильевна. – Летом в него великая княгиня Елена Павловна[37] выезжает.

– Черт бы ее побрал, – тихо добавил Четыркин.

– Глеб, помолчи…

– Тоже мне, «Princesse la Liberte[38]».

– Умоляю…

– Нет! Ну кто ее просил? Крестьяне сами были против. Челядь в ногах валялась, умоляла не прогонять. А как их содержать, коль ни оброка, ни барщины? Эх, жаль, Михаил Павлович так рано ушел от нас[39]. Он бы им не позволил. Всыпал бы по первое число и супруге, и племянничку-освободителю.

– Да замолчи ты, наконец. С ума, что ли, сошел? – шипела на отставного капитана жена.

– Почему рот мне затыкаешь? Разве только я так считаю? У любого спроси. Да хоть у Александры Ильиничны…

– Боюсь, Глеб Тимофеевич, наши мнения не совпадут. Дед мой крепостным родился, – огорошила Четыркина Сашенька. – С превеликим борением выкупился у помещика.

– М-да, – отвел глаза Четыркин. – Простите…

– Простите его, ваше сиятельство, – подхватила Юлия Васильевна. – Глеб от реформы пострадал как никто другой. Имение его было маленьким, заложенное-перезаложенное…

История помещика Четыркина оказалась столь типичной, что подробности могли и не рассказывать.

К началу Великих реформ в залоге у государственных банков находилось почти две трети российских поместий. Причин тому несколько, но главная – крепостное право. Когда спину гнут задарма, результату грош цена. Свою лепту в разорение внесли и вороватые управляющие, ведь редкие из помещиков сами занимались своим имением. И вовсе не из-за лени – некогда было. По неписаным правилам[40] дворянин обязан был посвятить жизнь государевой службе, военной или гражданской. Вот и приходилось нанимать управляющих, часто абы кого.

Попадали имения в залог и по глупости: карточные долги, роковые женщины, кутежи, роскошные наряды…

Банки до поры до времени к должникам-помещикам относились лояльно: довольствовались уплатой процентов, основной долг требовали в случаях исключительных, а по истечении срока почти всегда соглашались на перезалог.

Но все изменилось в 1861 году.

Крестьян освободили без земли, однако государство предоставило им кредит для ее выкупа. Выдавался он не деньгами, а ценной бумагой, так называемым «выкупным свидетельством». Ими община рассчитывалась с помещиком, получала в собственность землю, а потом в течение сорока девяти лет должна была гасить долг банку, выплачивая ежегодно шесть процентов от суммы, указанной в свидетельстве. Банк, в свою очередь, эти проценты (за вычетом комиссионных[41]) перечислял владельцу выкупного.

Но у тех помещиков, чьи крестьяне до реформы находись под залогом[42], из этих процентов вычли сумму долга. Получили они сущие копейки.

– Пересчитав первую выплату, я расплакался. – Даже сейчас, по прошествии почти десятилетия, на глаза Четыркина навернулись слезы. – Подумал-подумал, продал остатки земли, чертовы свидетельства тоже продал, а вырученные средства пустил в оборот. Коммерсантом задумал сделаться. Счел, что занятие сие проще пареной репы: тут купил, здесь продал. Оказалось, нет. Там недоплатили, здесь обманули, что-то стухло, что-то прокисло… Одним словом: выпустили меня в трубу[43]. Попробовал жить куртажом[44], опять же прогорел. Кабы Юленька не зашла в полпивную[45], сгинул бы друг Четыркин.

– Куда она зашла? – переспросила Сашенька, решив, что ослышалась.

И без того недоумевала: что, простите, связывает красивую, статную, явно с достатком Юлию Васильевну и сомнительного Глеба Тимофеевича? И вот, здрасте, в полпивной они встретились. Что позабыл там Четыркин, понятно, горе заливал, но с какой целью туда зашла его будущая жена?

Юлия Васильевна рассмеялась:

– Вы не ослышались, Глеба Тимофеевича я встретила в полпивной. Однако искала там не его, а приказчика, что траченную молью шубу мне продал. И вдруг, в табачном дыму, прямо как в сказке, увидела свою девичью мечту. Когда-то в Брянске на первом своем балу влюбилась с первого взгляда в красавца-драгуна. Как он танцевал! Как строен был и хорош собой!

«Какая романтичная история», – решила Сашенька и тут же полезла с расспросами:

– А вы, Глеб Тимофеевич? Юлию Васильевну узнали?

– Ну… Не сразу. Она изменилась, лучше стала. Разве может отроковица сравниться со зрелой дамой?

– Рад видеть вас в добром здравии, – окликнул их мужчина, подымавшийся по лестнице в Нагорную часть.

– Волобуев, ты разве не в Петербурге? – раскрыл объятия Четыркин.

– Зуб заболел. Пришлось идти вырывать, – мужчина сухо расцеловался с Глебом Тимофеевичем, однако с видимым удовольствием облобызал ручку его жене.

– Сочувствую, это так больно, – посочувствовала Юлия Васильевна.

– Вовсе нет. Жид-дантист меня усыпил последним достижением современной науки, называется «хлороформ». Понюхал и заснул, – пояснил Волобуев. – А кто ваша прелестная спутница?

– Княгиня Тарусова, наша новая соседка, – засуетился Четыркин. – Граф Волобуев, мой друг.

– Припозднились вы, ваше сиятельство. Многие с дач уже съезжают, – заметил граф, целуя ручку.

– Пусть съезжают, нам больше места останется, – пошутила Тарусова.

Волобуев для своих пятидесяти с гаком выглядел замечательно. Строен, высок, даже шевелюра, редкая гостья в столь почтенном возрасте, и та в наличии.

– И кого из Тарусовых вы осчастливили? – спросил он Сашеньку с улыбкой.

– Дмитрия Даниловича, – снова встрял Четыркин. – Помнишь, в прошлом месяце громкое дело…

– Вот как? – усмехнулся чему-то своему Волобуев. – Княгиня, мы по пятницам принимаем, так что прошу.

– Спасибо, непременно.

– Как здоровье графини? – осведомилась Юлия Васильевна.

– Лучше, в сад сегодня вышла.

– Поклон передайте.

– И от меня. А что суд? Назначен? – спросил Глеб Тимофеевич.

– Назначен, – сквозь зубы бросил Волобуев, всем видом показав, как неприятен ему этот вопрос. – Простите, тороплюсь.

Быстро раскланявшись, граф ушел.

Глава третья

– Что за суд? – спросила Сашенька, когда Волобуев скрылся.

– Разве не слышали? – изумился Глеб Тимофеевич. – Только о нем и говорят.

– Дорогой, – словно глупого ребенка, позабывшего урок, укорила мужа Четыркина. – Позволь напомнить, что княгиня приехала вчера. Откуда ей знать? Это для Рамбова ограбление Волобуевых событие века, в Петербурге о нем и не слыхали.

– Тогда вам свезло. Из первых уст узнаете. Самовидцем оказался, – похвастался отставной капитан. – Случайно, конечно. Дело было так: в очередную пятницу…

– Постой, Глеб, постой. Не с того. Начни с предыстории. Иначе ее сиятельство не поймет.

– Ну, раз начальник штаба велит с предыстории, вынужден подчиниться, – Глеб Тимофеевич снял пенсне, подышал на стекла и протер их носовым платочком. – Значится, так. Анастасию Андреевну, дочь Волобуевых, красавицей не назовешь. Скорей наоборот.

– Что ты несешь? – фыркнула Юлия Васильевна. – Разве можно так про молодую женщину?

– Можно, ежели правда, – отмахнулся Глеб Тимофеевич. – Ася, без спору, приветлива, мила, но не красавица. Нет-с! От обоих родителей глаз не оторвать, а дочка, увы, не задалась. Потому и пришлось хлебнуть ей полной ложкой из моря разочарований. Шестнадцати годков в какого-то корнета влюбилась, письма ему слала со вздохами, а он, шельмец, их на балах камерадам[46] зачитывал, и перчаточкой на Асю указывал, мол, поглядите, экая лягушонка в меня втюрилась. Кто-то из подружек донес бедняжке, и на этой почве приключилась с Асей нервическая горячка. Руки пыталась наложить. Еле выходили. После чего родители попытались ей жениха подыскать, ведь любовное фиаско лечится исключительно крепким браком. Граф не поскупился, шестьдесят тысяч приданого пообещал. Понятно, что охотники тут же налетели. А Ася нос воротит. Мол, не в нее влюблены, а в эти деньги. Как ни уговаривали, как ни убеждали, ни в какую. Время шло, в семье стали смиряться, что Ася останется старой девой, как вдруг на катке она знакомится с неким Урушадзе. И с первого взгляда влюбляется.

– Что немудрено – Автандил волнующ! Как женщина женщине говорю, – шепнула Сашеньке Четыркина.

– А Урушадзе этот, не будь дураком, вокруг Аси юлой вьется. Обедает у Волобуевых каждый день, за ними в театры и даже в гости следует. Вскоре предложение сделал. Но ведь сами знаете: грузинские князья еще почище наших…

– Глеб, – Юлия Васильевна выразительно покосилась на княгиню.

– Что – Глеб? Так и говорю: не чета нашим, – молниеносно поправился Четыркин. – В Грузии коли ишак имеется, значит, князь. Гол как сокол оказался Урушадзе. Потому вкупе с предложением испросил авансик[47]. Само собой, радости от подобного женишка граф с графиней не испытали, однако союз сей благословили. Ибо боялись повторения у Аси горячки. И авансик Андрей Петрович выплатил, куда деваться? Однако про себя решил – целиком приданое не отдаст, будет выдавать частями, чтобы зятек одномоментно его не спустил. Потому вручил после свадьбы Автандилу лишь двадцать тысяч, с чем молодые и отбыли в Грузию.

В мае у них первенец родился. Увы, мертвенький. Похоронили они его и поехали сюда, остаток денег истребовать. А граф не отдает. Де, средства разместил в пятипроцентных облигациях, и чует его сердце, в будущий тираж одна из них непременно главный куш[48] сорвет.

– Глеб, миленький, что-то в горле пересохло. Сходи поищи лимонаду, – повелительным тоном произнесла Юлия Васильевна.

Четыркин огляделся. Ближайшая лавка находилась в ста шагах.

– Княгине тоже лимонаду возьми. А себе пива, – Юлия Васильевна протянула мужу рубль.

Услышав про пиво, Четыркин повеселел и припустился к лавке, а его супруга, понизив голос, сообщила:

– А я вот другое слышала. Что Волобуев сейчас такую значительную сумму выплатить просто не может. Якобы средства свои в какой-то прожект вложил. А прожект пока дохода не приносит. И облигации, отложенные когда-то на приданое, теперь его единственный доход. Сами прикиньте, верные две тысячи в год[49].

– Немного, – пожала плечами Тарусова.

– Но и немало. Дачу им снимать не надо, она у них собственная, прислуга вся из бывших крепостных, привыкла за харчи горбатиться. А за провизию лавочникам здесь можно годами не платить…

– А вот и я, – Глеб Тимофеевич подошел к ним с пенящимся бокалом, впрочем, уже ополовиненным.

Следом за ним поспешал мальчишка с двумя стаканчиками лимонада для дам. Кинув ему пятачок, Четыркин уточнил:

– На чем бишь остановился? Ах да, облигации. Урушадзе такой задержкой был недоволен. Но конфликт не затевал. Из-за Аси. У той после мертворождения снова нервическая горячка случилась, и лишь встреча с родными ее несколько успокоила. Но в ту злополучную пятницу Автандил будто с цепи сорвался. Обычно он за столом весел, кавказские тосты произносит, с женой нежен и предупредителен. А тут… Сидел насупившийся и к каждой мелочи придирался, будто повод искал поссориться.

– Я даже спросила бедняжку, что с ним? – поделилась своим впечатлением Юлия Васильевна, но Ася лишь плечами пожала, мол, письмо какое-то получил, с того момента сам не свой.

– И тут графу Андрею Петровичу телеграмму подают…

– Ну какую телеграмму? Письмо.

– Телеграмму.

– Ой! Откуда тебе знать! Ты к тому моменту лыка не вязал.

– И что с того? Каким бы ни был форте-пьяным, – Четыркин сделал паузу, чтобы княгиня смогла по достоинству оценить его шутку, – письмо от телеграммы завсегда отличу. Даже прочесть сумел: «Час ночи зпт «Донон», а вот подпись разглядеть не успел. Граф так обрадовался, что сразу велел карету закладывать, мол, важная встреча. И Автандилу этак по-семейному сказал: де, если сегодня выгорит, с тобой рассчитаюсь. Тот аж подпрыгнул: «Мы второй месяц здесь, каждый день завтра-завтра, а в вашем столе облигаций на сорок тысяч, их отдайте!» Андрей Петрович рассвирепел: «Молчи! Облигации тебя не касаются. А вякать будешь, вообще ничего не получишь». У Автандила глаза налились, кулаки сжались, того и гляди выхватит кинжал и на графа кинется. Ася его успокаивать, а он: «Молчи, женщина, когда мужчины говорят!» – выскочил из-за стола и побежал в дом. Мы с графом выпили, он уехал…

– Он-то уехал, а ты под стол упал! – с укором напомнила Четыркина.

– И правильно сделал. Если бы я не нафурыкался, грабителя не поймали бы. Однако по порядку… Итак, из-за того что я на ногах не стоял, графиня Мария Дмитриевна, добрая душа, оставила меня ночевать. Уложили меня в гостевой комнате на втором этаже. У Волобуевых все спальни там, наверху. Проснулся я в третьем часу ночи, сунул руку под кровать, а горшка-то и нет. Слуги нерадивые забыли поставить. Пришлось одеваться. Вышел в коридор, а там зги божьей не видать. Свечу-то прихватить не додумал, понадеялся на белые ночи. Иду себе тихонечко по стеночке, добрался до поворота и тут слышу – скрип. Кому, думаю, не спится? Выглянул аккуратно, вдруг графиня? Панталоны-то я напялил, а про сорочку позабыл. Присмотрелся – слава богу, не она, Автандил.

– В темноте его узнали? – удивилась Сашенька.

– Так он со свечой шел.

– Прямо на вас?

Вопрос задала с подвохом. Если человек двигался в противоположную от Четыркина сторону, лицо разглядеть нельзя.

Но Глеб Тимофеевич простодушно признался:

– Нет, не на меня. Наоборот.

– И как же вы его узнали?

– Как-как? По халату с павлинами. Ни у кого такого нет. Хотел было окликнуть, но почему-то… Увы, лишен я таланта описывать свои ощущения. Потому просто поверьте, милые дамы, почувствовал что-то недоброе, зловещее. И тихонько, чтобы, не дай бог, не скрипнуть половицей, двинулся за ним. Урушадзе повернул, и я следом, он в кабинет графа, и я туда же. Вошел, смотрю, а князь ящик письменного стола ломает, в котором облигации хранятся.

– Знали, где они лежат? – удивилась Сашенька.

– Знал, – подтвердил Четыркин. – Граф мой старый друг и всецело доверяет мне. Замок в том ящике весьма надежен, ни один мазурик ключ не подберет. Потому Автандил, не мудрствуя лукаво, его и сломал.

– Голыми руками?

– Нет же, отверткой. Но это после выяснилось. А в тот момент я закричал: «Что вы делаете?» Думал, испугаю, пристыжу. Куда там! Хорошо, что жив остался – Урушадзе выстрелил в меня.

– Выстрелил? – изумилась Сашенька. – Он был вооружен?

– Граф в том ящике «кольт» держит. Вот Автандил им и воспользовался. И ведь запросто мог в меня попасть. Но, благодаренье господу, промазал. Второго выстрела я ждать не стал, выскочил в коридор, дверь за собой захлопнул и как закричу на весь дом: «Грабят! Убивают!» В ответ слышу в кабинете грохот и звон разбитого стекла. Что такое? Приоткрыл дверь, заглянул осторожненько – а вдруг князь маневр хитрый задумал, чтоб выманить меня? Ан нет! Окно разбито креслом, а Автандила-то и нету. Исчез! Подбежал я к раме, глянул вниз, однако темнота, туман, ничего не разглядел. Тут и домашние подбежали. Графиня Мария Дмитриевна, Леонидик, Ася, слуги, наша Нина…

– Дочка тоже у Волобуевых осталась, – пояснила Четыркина.

– Даже Миша прикатил.

– А это кто? – спросила Сашенька.

– Как? Вы про Мишу не знаете? – воскликнули супруги хором.

Тарусова помотала головой.

– Старший брат Аси, калека, – пояснил Глеб Тимофеевич.

– В прошлом году, как раз на свадьбе Аси и Автандила, лошадь под ним понесла, а потом, сделав свечку, упала на спину и придавила молодого графа, – дополнила Юлия Васильевна. – Когда Мишу достали из-под кобылы, на ноги встать он не смог. Каким только докторам его Волобуевы не показывали, все без толку. С тех пор прикован к коляске.

– Давайте я про ограбление продолжу, – перебил жену Четыркин. – Все собрались в кабинете, спрашивают меня, что случилось, а я к Асе: «Где ваш муж?» Выяснилось, что из-за ссоры он лег отдельно от нее, в другой комнате, в которой раньше младший сын Волобуевых обитал, Николя…

– Он закончил этим летом гимназию и уехал в Москву, поступать в Пехотное училище, – опять дополнила мужа Четыркина.

– Я рассказал всем, чему стал свидетелем. Ася в крик, мол, спьяну мне причудилось. Стали осматриваться, а облигаций-то в ящике нет. А с ними и листок исчез, на котором на всякий случай их номера переписаны.

– Хранить такой листочек вместе с облигациями глупо, – заметила Тарусова.

– А он был спрятан совсем в другом месте, в томике Гоголя на книжной полке, – возразил ей Четыркин. – Что лишний раз доказывает вину Урушадзе. Только домашние знали, что сей листок существует и где спрятан. Прибыла полиция. Я повторил свой рассказ полицмейстеру Плешко. Ася опять в крик, де, муж ее спит. Стали стучаться в комнату Николя. Урушадзе не открывает. С разрешения графини Марии Дмитриевны полицейские выломали дверь. Знаете, что там увидели? Дверь на балкон распахнута, а с него спущена веревочная лестница…

– А князь Урушадзе? – спросила Тарусова.

– Его в комнате не было. Полицмейстер решил устроить в комнате засаду. Ждать пришлось долго. Лишь в одиннадцать утра Урушадзе забрался в комнату обратно. При обыске у него обнаружили «кольт». «Кольт» графа Волобуева! Его легко опознать, он с дарственной гравировкой.

– А облигации? – спросила Сашенька.

– Облигации подлец успел спрятать! А где – не говорит. Вообще не желает сознаваться, мол, гулял всю ночь.

– А как он объяснил свое отсутствие, «кольт» в кармане, веревочную лестницу?

– Вы будете смеяться, княгиня! По словам Урушадзе, лег он рано, девяти не было. Где-то в одиннадцать вечера проснулся. Было душно, ему захотелось прогуляться. Но дом ночью заперт, будить слуг князь не захотел. Он знал, что в шкафу хранится веревочная лестница – Николя в детстве любил играть в разбойников, нравилось ему тайком покидать дом и так же тайком возвращаться. Автандил спустил эту лестницу с балкона и пошел прогуляться. Потом якобы нашел стог сена, прилег на минутку, да так и проспал до десяти утра. А про ограбление он, видите ли, знать не знает! Представьте себе: был крайне возмущен, что смеют его обвинять. Как же, он ведь князь.

– А «кольт» как объяснил?

– Сказал, что в саду нашел, когда домой возвращался.

– Думаете, врет?

– Уверен в этом. На рассвете городовые тщательно обыскали сад и «кольт» не нашли. Зато нашли халат с павлинами, князь его в кусты черной смородины закинул.

– Зачем?

– В халате-то по городу не погуляешь.

– Странная история, – сказала Сашенька. – Очень странная. Мне кажется, князь Урушадзе невиновен.

– Как это? Я его видел…

– Вы видели его халат. Его мог надеть кто угодно!

– Кто, например?

– Пока не знаю. Сперва надо понять, как все произошло. Допустим, Урушадзе говорит правду: он проснулся, сбросил с балкона лестницу, спустился по ней и ушел. Прислуга Волобуевых спит в господском доме?

– Да, на первом этаже, – подтвердил Четыркин. – Как только я закричал, они прибежали наверх.

– Но все ли? Допустим, кто-то из них задержался в саду, увидел, как спускается по лестнице Урушадзе, и решил воспользоваться представившимся случаем. Забрался наверх, надел халат князя и направился в кабинет графа…

– А как он дверь в коридор открыл? Ключ-то от комнаты Николя нашли при обыске у князя Урушадзе.

– А дубликат?

– Все запасные ключи давно утеряны. Иначе не пришлось бы дверь ломать. Нет, княгиня, ограбление – дело рук Урушадзе. И полиция, и граф в этом уверены…

– Волобуев считает зятя виновным? – перебила Глеба Тимофеевича Сашенька.

– Да-с. Когда Андрей вернулся из Петербурга и узнал обстоятельства, сразу передал князю свою волю: Урушадзе избежит каторги в одном-единственном случае – если немедленно вернет облигации и подаст на развод с Асей, взяв на себя темную сторону[50].

– И что ответил Урушадзе?

– Сказал, что желает говорить с графом лично, с глазу на глаз. Но Волобуев наотрез отказался. А Урушадзе отказался выполнять выставленные ему условия. Андрей подал жалобу о возбуждении уголовного дела. Князя отвезли в «сибирку», где с тех пор и сидит, ожидает процесса. Впрочем, суд уже назначен, вы сами слышали.

– Выходит, князя будут судить за то, что украл собственные деньги?

– Такая вот у него c’est la vie[51].

– Все равно не понимаю, – взволнованно сказала Сашенька, – если Урушадзе грабитель, зачем ему лестница? Он ведь находился в доме. Надо было просто пройтись по коридорам и взломать ящик.

– Я согласна с княгиней, Глеб, – поддержала княгиню Четыркина. – Объясни!

– Ваше непонимание, дорогие дамы, лишний раз доказывает ограниченность женского ума.

– Глеб, умоляю, – схватилась за голову Юлия Васильевна. – Только не сейчас.

– Превосходство мужского ума доказано современной наукой…

Русские женщины были ограничены в правах. Даже дворянки не имели отдельного от мужа паспорта и вплоть до его смерти не могли распоряжаться общим имуществом. Про другие сословия и говорить не приходится: жена купца без его разрешения из дома выйти не могла, крестьянок вообще людьми не считали (в ревизские сказки заносили исключительно мужчин).

Но с началом Великих реформ встал и «женский вопрос».

Сделав доступным – всего пятьдесят рублей в год! – среднее образование, правительство преследовало цели нравственные. Де, закончившая гимназию девушка из низших сословий не захочет идти на панель, а непременно изыщет возможность заработать на хлеб честным трудом. Однако выучившие два языка и алгебру с тригонометрией выпускницы вовсе не собирались трудиться гувернантками, горничными, экономками, etc. А желали наравне с юношами учиться дальше в училищах, университетах и институтах, а после иметь возможность работать по специальностям, ранее считавшимися мужскими: учителями, акушерами, врачами, телеграфистами, стенографистами…

В печати и правительственных кабинетах развернулись дискуссии. «Женский вопрос», как водится, принялись решать мужчины. Естественно, в свою пользу. Ведь эмансипация грозила перевернуть, уничтожить привычный им уютный мир, в котором женщина, кем бы ни была, от них зависела. Противники равенства полов изощрялись, придумывая аргументы: пугали общественность грядущим исчезновением семьи, деторождения, наступлением эпохи разврата. Но самым простым и популярным тезисом было отрицание у дам умственных способностей, которыми якобы наделены одни мужчины!

– Неужели наука научилась ум измерять? – язвительно спросила Юлия Васильевна.

– Представь себе.

– Раз способна измерить, значит, может сравнить. Вот ответь честно: кто из нас умней, я или княгиня?

– Я! – рассмеялся Четыркин. – Из вас двоих умней я.

– Прошу вас, не ссорьтесь, – вмешалась в перебранку Сашенька. – Глеб Тимофеевич, готова признать, что глупа, только объясните, зачем Урушадзе сбросил с балкона лестницу? Для меня сие загадка.

– А для меня, естественно, нет, – расплылся Четыркин. – План у князя был таким: пробраться ночью в кабинет графа, украсть облигации, разбить окно, выпрыгнуть в сад, обежать дачу, забраться по веревочной лестнице обратно, открыть дверь в коридор и присоединиться к домашним, которые неминуемо проснутся от звона разбитого стекла и соберутся в кабинете графа. Понятно?

– Теперь да. В этом случае на Урушадзе никто не подумал бы.

– Верно.

– Но тогда не ясно другое.

– Что именно? – снисходительно поинтересовался Четыркин.

– Почему Урушадзе отступил от плана? Окно разбил, в сад выпрыгнул, а обратно в дом взобрался лишь через десять часов?

– Э…

Глеб Тимофеевич поздно понял, что его, как глупого мышонка, загнали в ловушку.

Юлия Васильевна, еле сдерживая смех, спросила:

– Ну что, Глебчик? Утерли тебе нос? И всей современной науке заодно.

– Вовсе нет. Э… Урушадзе… Потому что…

– Все, Глеб, закончим. Сходи стаканчики отнеси.

– Мальчонке поручим. Вон, без дела мается.

– Сам сходи. Можешь пива еще взять.

Четыркин вздохнул, но пошел. Пива ему хотелось.

– Ваше сиятельство, Александра Ильинична, – как и в первый раз, Юлия Васильевна отослала Глеба Тимофеевича не без умысла. – Вижу по глазам, рассказ моего мужа заронил сомненья.

– Да нет, что вы, Юлия Васильевна.

– Не лукавьте. Если не Урушадзе, то кто?

– Кто?

– Глеб!

– Нет, что вы. Вы должны верить мужу.

– Должна. Однако слишком хорошо его знаю. Потому согласна с вами. Рассказ Глеба о событиях той ночи слишком противоречив. И еще… Почему он в тот день так быстро опьянел? Вдруг он лишь изображал из себя пьяного? Вдруг нарочно остался у Волобуевых?

Сашенька промолчала. Не хотела признавать, что и сама подозревает прежде всего Четыркина. Хотя нельзя сбрасывать со счетов и слуг. И домашних нельзя. За исключением калеки Михаила. Вряд ли тот способен сигануть в окно.

Решила в пятницу, во время чаепития, ко всем повнимательней приглядеться.

– Впрочем, гораздо больше Глеба меня волнует Нина, – огорошила Сашеньку Юлия Васильевна. – Вы, верно, внимания не обратили, Глеб упомянул это вскользь, Нина в ту ночь тоже ночевала у Волобуевых.

– Я отметила этот факт. Но что из того?

– Никогда ранее Нина там не оставалась. А тут вдруг придумала предлог. Мол, хочет вместе с Асей модный журнал изучить. Даже на почту сбегала, чтобы его получить. Я подписку на летние месяцы сюда на «до востребования» перевела.

– Это так естественно в ее возрасте – вместе со старшей подругой посмотреть новые фасоны…

– Конечно, естественно. Только вот модой ни до ни после того Нина не интересовалась. Я голову сломала над тем, что она позабыла у Волобуевых.

– Вы что, Нину подозреваете?

– Нет, конечно! Зачем ей эти деньги? Моя дочь обеспечена. Но почему она так озабочена судьбой князя Урушадзе? Постоянно твердит о его невиновности, ссорится на этой почве с Глебом! Подозреваю, что и с вашими детьми сдружилась неспроста. Еще на прошлой неделе, прочитав про процесс Муравкина, решила, что князю нужен такой защитник, как ваш муж. Спрашивала, как его нанять.

– Действительно, странно.

– Увы! Современные девицы не похожи на нас. Мы мечтали о браке и семье. У нынешней молодежи в голове прогресс, служение обществу. Любовь для них лишь физиологический акт, а брак – способ избавиться от родительской опеки. Не хочу пугать, но вашей дочке уже четырнадцать. В самом ближайшем будущем вам тоже предстоит все это пережить.

Глава четвертая

– Ух ты! – восхитил Володю Увеселительный дворец.

– Будто в воздухе парит, – воскликнула Таня.

Дав детям полюбоваться, Сашенька продолжила экскурсию:

– Расположив дворец на возвышенности, архитектор Шедель добился двух, казалось бы, взаимоисключающих эффектов. Он одновременно и воздушен, и монументален.

– На самом деле дворец маленький, каких-то сто саженей в длину[52], – Нина на правах старожила дополняла Александру Ильиничну.

Приехав в Ораниенбаум в самом начале вакаций[53], она успела облазить все окрестности, знала каждую тропинку и дорожку.

– Сами измеряли? – уточнил у девушки Евгений.

Нина нравилась ему больше и больше. Но вот беда – ответного интереса он не ощущал: ни тебе украдкой брошенных взглядов, ни невинного кокетства. Потому искал малейший предлог завязать разговор.

– Кто б меня пустил? – буркнула в ответ барышня. – В книжке прочла. Хотя совсем не прочь прогуляться по колоннаде. – Девушка указала на пристроенные дугой к двухэтажному дворцу крылья, каждый из которых замыкался павильонами, и завистливо вздохнула. – Там сейчас прохладно.

Жара мучила отдыхающих по-прежнему, зонтики и веера от нее не спасали.

– А кто живет в павильонах? – спросил Евгений.

– Понятия не имею, – пожала плечиками Нина.

Сашенька пустилась в объяснения:

– Один из них назван Церковным. Не сложно догадаться, что там устроена домовая церковь. Другой именуют Японским…

– Потому что там живут японцы, – высказал догадку Володя.

Все рассмеялись.

– Нет, там живут служители: лакеи, горничные…

– Ой! А что наверху? Смотрите, вертится! – воскликнул малыш.

– Это флюгер, простейший прибор, показывающий направление ветра, – пояснила Сашенька и с ходу задала вопрос: – Видите цифры на нем?

– Да, один, семь, пять и три, – перечислил Володя.

– Что они означают? У кого какие предположения?

Старшие дети промолчали, понимая, что вопрос к младшему. Но Володя, всегда соображавший быстро, на сей раз крепко задумался.

– Ну же, Володечка, ведь просто, – поторопила его гувернантка Наталья Ивановна.

– Понял, это задачка, – наконец изрек вундеркинд. – Надо между цифрами арифметические знаки расставить. – И гордо добавил: – Плюс, равно и опять плюс.

– Балда, – обозвала младшего брата Татьяна. – Это год постройки. Одна тысяча семьсот пятьдесят третий.

– А я думаю, Володя прав, – поспешил успокоить расстроившегося брата Евгений, а заодно снова попытался вывести на разговор свою обже[54]. – Меншиков умер в двадцать девятом. А вы, Нина, только что утверждали, что дворец построен при его жизни. Я не ослышался?

– Да, дворец закончили при Меншикове. И канал тогда же вырыли. А вот павильоны пристроили позже. Прокатимся на шлюпке?

На воде обдувал ветерок, сперва казавшийся приятным, однако к концу небольшого, в полверсты, путешествия всем пришлось из-за него укутаться в одеяла, предусмотрительно положенные на скамейки.

– Однажды Петр решил посмотреть, что это за дворец строит в Ораниенбауме его любимец Алексашка, – рассказывала Сашенька историю канала, усевшись на носу шлюпки. – Известил того письмом, что через три дня приплывет из Петергофа. Светлейший, получив послание, перепугался. И в мыслях не имел, что государь вздумает именно приплыть, а не подъехать. Что делать? Думал светлейший, думал, да и придумал. Пригнал девять тысяч солдат, и они за трое суток вырыли канал, приблизив, так сказать, дворец к морю. Царь приплыл, сказал, что канал, конечно, знатный, да вот только чересчур коштоватый[55]. Зато ему понравился сад, хотя в те времена мраморных скульптур, как сейчас, не было, стояли раскрашенные в белую краску деревянные. Понравились Петру и фонтаны, которые, увы, уничтожили по приказу Екатерины Второй. Говорят, она их не любила… К сожалению, не сохранились и оранжереи, в которых к столу светлейшего выращивали заморские фрукты: ананасы, персики, абрикосы, ну и, конечно, померанцы. Какой без них Ораниенбаум?

– А оранжереи зачем уничтожили? Екатерина Вторая не только фонтаны, но и фрукты не любила? – уточнила Татьяна.

– Оранжерей она уже не застала. Когда Меншикова отправили в ссылку, парк с дворцом конфисковали в казну, и без хозяйского ока все здесь быстро «пришло во всеконечное разорение», – процитировала княгиня старинный документ. – Местные жители разобрали оранжереи себе на постройки. Разобрали и уникальную Турецкую баню, которую венчала круглая стеклянная крыша. Меншиков очень любил там мыться. Кстати, при дворе светлейшего за глаза обзывали «чистюлей».

– Обзывали? – удивилась Татьяна. – Что плохого в гигиене?

– По тогдашним представлениям мылся он чересчур часто – аж раз в месяц.

– Раз в месяц? – воскликнула Нина, брезгливо поморщив носик. – Представляю, как от него воняло.

– А как воняло от тех, кто обзывался? – тут же встрял Евгений. – Они мылись еще реже.

– Вы шутите? – спросила Нина и, вот оно счастье, улыбнулась!

– Нет, аристократы в те времена мылись редко, очень редко, некоторые всего один раз в жизни, при крещении. И, чтобы заглушить запах пота, каждый день выливали на себя флакон духов.

– Думаю, не сильно помогало, – заметила Таня.

– Ну а волосы? – к радости Жени, Нина впервые задала ему вопрос. – Их тоже не мыли?

– А зачем? Мужчины носили парики.

– А дамы? Они носили прически. Ну, судя по портретам.

– Чтобы грязные волосы выглядели привлекательней, дамы присыпали их мукой.

– Мукой? – прыснула Нина.

Женя просиял:

– Из-за нее в волосах заводились мыши.

– Вы разыгрываете меня, Евгений?

Боже! По имени назвала!

– Что вы, Нина, не посмел бы. Скажу боле. Чтобы спасти прическу от грызунов, куаферы вплетали туда мышеловки.

Сашенька и сама не знала, правду говорит сын или самозабвенно придумывает на ходу.

Увы, увы, детали минувших эпох известны теперь лишь кропотливым исследователям. А ведь со времен Меншикова каких-то полтора столетия прошло. Неужели Сашенькины потомки будут удивляться керосиновой лампе и корсету, а значения обычных ныне слов: штрипки[56], серник[57], поставец[58] выяснять по словарям и мемуарам?

У Нины округлились глаза:

– А как же они спали с мышеловками на голове?

– Бедняжкам приходилось почивать сидя.

– Хорошо, что я родилась в просвещенном девятнадцатом веке, – воскликнула Нина.

– Даже не представляете, насколько хорошо. Иначе мы не встретились бы, – решился на намек и томный взгляд Женя.

Их высадили из шлюпки на берегу Финского залива.

– Мама, мама! Ты… Вы…

Володя еще иногда «тыкал» родителям, но постепенно переходил на «вы»:

– Вы сказали, Меншикова отправили в ссылку! Он что, грабителем был?

Если глава семьи – юрист, дети узнают об убийцах, ворах и прочих мазуриках чуть ли не с пеленок.

– Как тебе объяснить… После смерти Петра Первого престол заняла его жена, Екатерина Первая, до замужества Скавронская. Однако правил от ее имени Меншиков.

– Потому что был ее любовником, – ляпнула Нина.

Женя выпучил глаза, гувернантка покраснела, Сашенька сжала кулачки. Готова была за волосы оттаскать, нет, отлупить по заднице глупую отроковицу! Будь проклята чертова раскованность современных девиц, о которой вчера толковали с Четыркиной.

Хорошо хоть, что сама Нина к Евгению равнодушна. Но почему? Чем, извините, плох ее сын? Умен, красив, богат. Иначе, как чувствами к кому-то другому, такое пренебрежение не объяснишь. Неужели… Объяснение, похоже, одно: Нина путалась с Урушадзе. Потому и осталась ночевать в ту ночь у Волобуевых. А Автандил в свою очередь нарочно поссорился с женой, чтобы спать отдельно. Ночью спустился по веревочной лестнице из комнаты Николя, по саду дошел вокруг дома до окон Нины, забрался туда…

О времена, о нравы! В прежние времена ветреные натуры сперва выходили замуж и только потом начинали губить себя. Теперь же…

Как же объяснить Евгению, что вовсе не свежесть невинной красоты чарует его в Нине? А манит его тлетворный дух глубоко порочной натуры.

А как объяснить Володе слово «любовник»? Старшие начитанны и, несомненно, давно его знают, хотя в их доме подобные выражения под строгим запретом. Но Володя! Ему пять! Он очень любопытен и непременно потребует пояснения.

Но малыш будто читал Сашенькины мысли:

– Маменька, ты не думай, я давно взрослый. Уже знаю, кто такие любовники.

Господи, помилуй! Княгиня чуть не споткнулась от неожиданности. Хорошо, Наталья Ивановна поддержала ее за руку. Кто, интересно, рассказал? Наверняка Татьяна, с нее станется.

Дочь, похоже, тоже имела доступ к материнским мыслям, потому что тотчас напустила на себя недоумение:

– Любовники? А кто это, Володенька?

Права, ох права Четыркина. Скоро настанет Сашенькин черед мучиться с дочкой.

– Любовники живут как муж с женой. Но не женаты, – объяснил Володя.

Ну и ну!

– А что значит живут? – невинным тоном подначила Таня.

Ее тоже следует выпороть.

– То и значит. Ругаются, как мама с папой.

Молодежь весело рассмеялась.

Сашенька поспешила переключить всеобщее внимание на Меншикова:

– Екатерина Первая процарствовала всего два года. После ее кончины перед Меншиковым встал вопрос: кого сажать на трон? Кто столь же послушно, как Екатерина, будет выполнять его волю? Дочь ее, Елизавета? Нет, чересчур своенравна. Другая дочь, Анна? Но она замужем в далекой Голштинии. Выбор пал на малолетнего сына убитого по приказу Петра Первого царевича Алексея. Шел ему двенадцатый год.

– Если он малолетний, я тогда какой? – пробурчал Володя, давно считавший себя взрослым и любивший при случае вворачивать фразу «давным-давно, в далеком детстве…».

Сашенька дернула сына за ухо, чтоб не мешал.

– Меншиков обручил Петра Второго со своей шестнадцатилетней дочкой Марией. Теперь, казалось светлейшему, император целиком в его власти. Но мальчишка оказался хитрецом. Заручившись поддержкой Долгоруких, сбежал от Меншикова и тотчас отдал приказ его арестовать. Александра Даниловича лишили всех званий и титулов, конфисковали поместья, в том числе Ораниенбаум, и вместе с семьей отправили в ссылку, сначала в Раненбург[59], а потом и вовсе в Сибирь. Там некстати началась оспа, от которой первый владелец Ораниенбаума умер.

– Ну что, айда в Верхний парк? – предложила Нина.

– Нет, – заныл Володя, – хочу домой, к Обормоту.

– Значит, в Верхний парк сходим завтра, – решила Сашенька. – Там я вам расскажу про второго владельца Ораниенбаума. Согласны?

– А поехали завтра в Кронштадт. На пароходе, – неожиданно выпалила Нина.

Что за девка! Нет бы сперва посоветоваться. Вдруг у Сашеньки другие планы? Княгиня набрала воздух, чтобы настоять на своем, но не тут-то было.

– Давайте! – Вскричал Женя. – Кто «за»?

Все подняли руки. Сашеньке пришлось улыбнуться и пролепетать:

– Какая чудная мысль…

Всю прогулку Сашенька ждала, что Нина заведет разговор про Урушадзе. Ведь давешний вопрос про Дмитрия Даниловича был лишь затравкой к обстоятельной и серьезной беседе, в ходе которой многое, если не все, прояснится в таинственном ограблении графа Волобуева.

– Александра Ильинична, можно вас на два слова? – сказала Нина, прощаясь возле домика.

– Конечно.

– У меня просьба.

– Какая?

– Проведите меня в тюрьму, – огорошила княгиню Нина.

Сашенька не ожидала, что так сразу, не таясь, не извиваясь, девица признается в связи с арестованным князем.

– Но зачем? – спросила она вкрадчиво.

– Я несовершеннолетняя, одну меня не пустят. Только со взрослым.

– Князя Урушадзе желаешь навестить?

– Да.

– Зачем?

– Ася попросила.

«Лжет», – поняла Сашенька.

– Почему бы ей самой к нему не сходить?

– Ее не пускают.

– Кто? – удивилась Сашенька.

– Граф Андрей.

Вот дура! Врала бы, да не завиралась. Сказала бы лучше, что Ася приболела.

– По какому праву? Ася замужняя дама.

– Но бесхарактерная. Как прикажут – так и поступит. До ареста ею муж руководил, теперь отец. Вам уже рассказали про ограбление?

– Твой отчим.

– Небось хвастался? Рассказывал, какой герой? Ненавижу его.

Ух и девица! Разве можно так про родителя, пусть и приемного?

Однако рацей[60] читать Сашенька не стала. Не ее это дело порочную девицу воспитывать. Еще, не дай бог, разозлится, и тогда Сашенька ничего не узнает.

– Давай Глеба Тимофеевича оставим в покое. Объясни лучше, почему граф Волобуев запрещает дочери видеться с мужем? Это ведь абсурд.

– Почему? После суда их все одно разведут[61].

– Разведут? Вовсе не факт. Как сама Ася решит. Она вправе не расторгать брак. А захочет, так и в Сибирь за мужем последует.

– Кишка у нее тонка для Сибири. Хотя клянется, что любит его.

Вот оно! Проговорилась. Слышали бы, с каким уничижением произнесла. Точно соперница.

– А ты в том сомневаешься? – с улыбочкой хищника, загнавшего жертву в угол, спросила Сашенька.

– Еще бы! Любовь – это когда для избранника готова на все, даже на преступление. Разве не так?

– Ну…

Спорить с сомнительным тезисом Сашенька не стала. Потому что и сама недавно ради мужа преступила закон. Вместо спора продолжила допрос. Казалось ей, что осталось всего чуть-чуть до момента, когда Нина будет вынуждена признаться.

– Но почему ты согласилась выполнить просьбу Аси, раз к ее чувствам относишься с таким пренебрежением?

– А я и не соглашалась. Вернее, Ася не просила. Я соврала, – призналась вдруг Нина. Спокойно, буднично, будто это и не грех. – Сама иду в тюрьму, по своей воле.

«Ах так, значит, играешься со мной. Ну я тебе покажу, кто здесь кошка, а кто мышка», – подумала княгиня и спросила:

– Но зачем? Тюрьма – не место для прогулок. Ты, верно, любишь князя?

Ожидала, что Нина покраснеет, разрыдается, бросится на грудь, начнет сбивчиво оправдываться… Но барышня удивленно приподняла бровь:

– Кого?

– Урушадзе.

– Вы в своем уме?

Она произнесла это столь грубо, с таким неподдельным удивлением, что Сашенька сразу и безоговорочно ей поверила. Даже на хамство не обиделась. Сама виновата.

Нина, правда, тут же извинилась:

– Ой, простите, ваше сиятельство.

– Ладно, – в который раз сорвалось с Сашиных уст словцо, с головой выдававшее ее купеческое происхождение. – Это ты меня прости, что подозревала тебя в недопустимых чувствах. Однако, если их нет, что ты в тюрьме позабыла?

Нина вздохнула:

– Урушадзе в беде. Ему грозит каторга. Его родня далеко, родственники жены отвернулись, друзей настоящих в Петербурге не нажил. Кто-то ведь должен ему помочь? Вот и пытаюсь.

Какие благородные слова. Если, конечно, не лжет.

Нет, но почему она постоянно подозревает в чем-то Нину? Почему не верит этой милой девушке? Неужели потому, что та равнодушна к ее сыну?

– Но чем ты можешь ему помочь? – с искренним недоумением спросила Сашенька.

– Хочу уговорить князя нанять адвоката. Урушадзе наотрез от него отказывается. Хочет защищаться сам. Представляете?

– Необдуманное решение. Против него улики, самовидец…

– И я про то. Но мне его не убедить. Никак! Потому вас и позвала.

– Но мы даже не знакомы, – удивилась Тарусова.

– Вы старше меня, авторитетней, опять же, княгиня. Им, горцам, важно, когда на равных.

– А что означает не убедить? – зацепилась за предыдущую фразу Сашенька. Хоть и ругала себя за предубежденность к Нине, червь сомнений грыз по-прежнему. – Уже бывала в тюрьме?

– Да, – призналась Нина.

– С кем, раз без взрослых не пускают?

– Простите, опять соврала, – так же буднично, будто за пролитое молоко, извинилась барышня. – Смотритель тамошний за полтинник кого хочешь впустит. Я подумала… решила… вас подтолкнуть.

– С какой такой стати?

– Вы – жена адвоката. Хорошего, но начинающего. Вашему Дмитрию Даниловичу нужны клиенты. Разве не так? Значит, сами и уговорите.

Сашеньку в который раз накрыла волна возмущения. Нет, с этой беспардонной девицей дел иметь нельзя. Хоть самые страшные подозрения и не подтвердились, общаться с ней не стоит. Ни Сашеньке, ни ее детям. Какое счастье, что Нина индифферентна к Евгению. Влюбись и она, Сашеньке пришлось бы запрещать им встречи. Какой бы трагедией это стало для романтического Жени.

– Нет уж, уволь. У Дмитрия Даниловича и без твоего Урушадзе дел невпроворот. Мне пора.

– Позволите осудить невинного? – Нина схватила Сашеньку за рукав.

– Знать не знаю, виновен он или нет. Отпусти! Всего…

– Невиновен! Слышите?

Мгновение назад княгиня была готова пожертвовать рукавом, лишь бы вырваться. Однако последние слова Нины прозвучали всерьез. Слишком всерьез! Отмахнуться от них нельзя.

– Имеешь доказательства?

А вдруг-таки любовница?

Нина с прежней серьезностью призналась:

– Доказательств нет. Женская интуиция. Но когда женщина чувствует, значит, знает. Разве не так, Александра Ильинична?

Сашенька снова отмолчалась, хотя на сей раз была абсолютно согласна.

– Простите меня, – сказала вдруг Нина. – Я сдуру наговорила лишнего. Потому что не могу убедить Автандила. Он же погибнет. Понимаете? Погибнет потому, что я не смогла его спасти. Очень прошу…

Сашеньку раздирали сомнения. Уже не понимала, правду ли говорит Нина или снова обманывает? И тут княгиню кольнула мысль. Какие бы цели Нина ни преследовала, права в одном: Урушадзе в беде. И неважно, с кем он провел ту ночь, с Ниной или с другой. Честь не позволяет князю назвать ее. И ради сохранения тайны он готов идти на каторгу. Как это благородно!

– Ладно, пошли. Но об этом никто не должен знать.

– Конечно. Клянусь! Спасибо! Спасибо вам!

Тюрьма, вернее, съезжий дом располагался в обыкновенной избе. Как и обещала Нина, смотритель за полтинник дозволил им свидание с Урушадзе без всякого разрешения следователя.

Дворян держали отдельно от других сословий, потому в камере Урушадзе других арестантов не было. Белье на его постели выглядело чистым, пол был подметен, мыши и тараканы, к радости Сашеньки, не бегали.

– А вы кто? – спросил Урушадзе княгиню, когда смотритель удалился.

– Дачница, соседка Нины. Она упросила меня провести ее сюда.

– Звать как? – князь учтиво склонился к ручке, предварительно наградив посетительницу чарующим взглядом темных глаз.

– Княгиня Александра Тарусова.

– Простите, ваше сиятельство, но сесть только постель.

Князь был взрачен[62] и породист, как орловский рысак, по-русски говорил с небольшими затруднениями и сильным кавказским акцентом, что лишь усиливало его шарм.

– Ничего, я постою.

– Ася? – Урушадзе обернулся к Нине.

– По-прежнему больна, ваше сиятельство.

– Ты сказала, что я не крал?

Нина кивнула:

– Ася знает. Просила передать, что по-прежнему любит вас. Но граф Андрей требует развода…

– Козел его дери…

Первые же слова и взгляды, которыми обменялись князь с Ниной, окончательно убедили Сашеньку в том, что меж ними нет никакого романа.

– На той неделе суд, – напомнила девушка. – Ася умоляет вас нанять адвоката.

– Нет, я не крал и доказывать это не стану. А хоть и крал… Деньги мои.

– Вы правильно говорите, князь. Но в суде нужен адвокат, хороший адвокат. Против вас улики и самовидец, – повторила Сашенькины аргументы Нина.

– Какие улики? Халат – улики? Любой мог надеть.

– Но это ведь ваш халат? – не удержалась и таки встряла княгиня, заметив, что Нина пасует перед упертостью Урушадзе.

– Мой! И что? А если бы вор в Мишина коляска сел? Калеку обвинили?

Какая неожиданная версия. На калеку и вправду никто не думает. А вдруг этот Михаил только изображает немощного? Нет, чушь. А вдруг нет? Предположим, Михаил ограбление задумал, а осуществил его другой, кто-то из слуг? Эту идейку следует обдумать.

– Я правильно поняла вас, князь? – переспросила Сашенька. – Предполагаете, что вор пробрался в вашу комнату, надел халат и отправился в кабинет графа?

– Так и было.

– Хорошо, допустим. А где были вы?

– Гулял. Спал. Погода хороший. Белый ночь, – князь от волнения путал падежи и склонения.

– Свидетели тому есть?

– Стая воробьев. Слушай, Нина, – князь раздраженно повернулся к девушке. – Кого ты привел? Прокурор двадцать раз такой вопрос задает. Где был, кто видел? Везде был. Никто не видел. Воздух дышал. Верхний парк, Нижний парк.

– А «кольт» где нашли? – не унималась Сашенька.

– Княгиня, я вас не звал. С вами не знаком. Вы – не священник, я – не на исповедь. Прошу простить. Прощайте, дамы. Благодарю за визит. Нет, Нина, постой. Ответь как маме. Почему Ася не придет? Я люблю, скучал очень.

С кем же провел Урушадзе ту ночь? Как бы заставить его проболтаться, проговориться?

Эврика! Кавказцы – эмоциональны. Надо вывести его из себя.

И, понимая, что Нина сейчас снова соврет про мнимую Асину болезнь, Сашенька выпалила:

– Асю к вам не пускают.

И добилась своего:

– Кто? – зарычал князь – Кто? Это мой жена!

– Ее отец, – с напускным равнодушием сообщила Тарусова.

– Подлый шакал!

– Я слышала, он готов забрать жалобу. При…

– Так пускай забирает. Пускай не позорит семья!

– Я не договорила. Он готов забрать жалобу при двух условиях: первое – вы возвращаете облигации; второе – разводитесь.

– Я отвечал. Никогда! Ася люблю.

– А облигации? Их готовы вернуть?

– Вы глухой?

Урушадзе от переизбытка эмоций всплеснул руками, и Сашенька отшатнулась, решив, что он хочет ее ударить.

– Русский язык говорю – не крал!

– А кто крал?

– Не знаю, – по-детски пожал плечами Урушадзе и присел в изнеможении на кровать.

Ярость закончилась. Увы, на ее пике он так и не проболтался.

Сашеньке стало жаль князя. По-женски. По-матерински. Почти ребенок! Года двадцать два, не больше. Как же ужасно сложились обстоятельства: отправился к любовнице, а грабитель воспользовался спущенной им веревочной лестницей.

Кто он, грабитель?

Четыркина подозревает мужа. Сашенька тоже. Так-так! Прикинем… Допустим, Четыркин притворился пьяным, чтобы остаться у Волобуевых. Дождавшись, когда все уснут, прокрался в кабинет, сломал ящик, спрятал в карман облигации, достал пистолет, выстрелил в дверь, поднял кресло, выбил им окно… И стал ждать разбуженных шумом обитателей. Никому и в голову не пришло его обыскать. Утром Четыркин отправился на прогулку, выкинул «кольт», а Урушадзе на свою беду его нашел.

Версия хороша. Но не без изъяна. Который умножает ее на ноль. Если бы халат нашли под окном, Четыркину не отвертеться. Но его обнаружили по другую сторону дома в кустах смородины. Значит, грабитель все-таки выпрыгнул из окна, на бегу скинул халат и зашвырнул куда подальше. Четыркин этого сделать не мог, оставался в кабинете.

Как же помочь Урушадзе? После длительной паузы Сашенька произнесла:

– Соглашусь с Ниной и вашей супругой – вам нужен адвокат. Если, конечно, не мечтаете очутиться на каторге.

Урушадзе вскочил с кровати:

– Какой каторга? Я – князь! Мой род, знаешь, какой древний?

– Закон теперь един для всех. А факты против вас.

– А слово? Слово князя? Неужели оно ничто не значит?

– Боюсь, нет. Присяжные вас осудят.

– Хрен с ними. Царь не утвердит приговор[63]! Я потомок древний род! Заслуженный род.

– Вынуждена огорчить. По статистике, в подавляющем числе случаев император утверждает подобные приговоры. Поверьте, я знаю, о чем говорю. Мой муж – профессор права.

– И очень известный адвокат, – добавила некстати Нина.

– Ах вот что! Дело ищешь? А ну вон…

– Послушайте…

– Уходи…

– Мой муж не нуждается в клиентах. Фанталова знаете?

– Да!

– Мой муж – его поверенный. Сами понимаете…

Князь не ответил. Но и прогонять перестал.

– Я пришла помочь, – зашла на второй круг Сашенька.

– Адвокат не нужен. Взять адвокат – что признаться. Но раз помочь хотите… Передайте записка?

– Кому?

– Тесть.

– Хорошо, я назавтра приглашена к нему.

– Сейчас пишу.

Схватив со стола листок, Урушадзе чиркнул несколько фраз, согнул бумагу пополам, протянул Сашеньке.

– Конверт нет. Прощайте!

– Не грызи ногти, – скомандовала по привычке Александра Ильинична и тут же себя одернула.

Нина ей не дочь, хорошим манерам пусть ее учат мать с Четыркиным. Из уст же чужого человека подобные замечания вызывают одно раздражение. Впрочем, уже вызвали. Ишь насупилась! Думает? О чем? А вдруг это она украла облигации? А что? Интересная версия. Ведь и Нина ночевала у Волобуевых. Проведем реконструкцию – Нина пробралась в кабинет, туда следом за ней зашел ее ненавистный отчим, она в него выстрелила, потом выпрыгнула в окно, сняла халат, зашвырнула в смородину, обежала дом, забралась по веревочной лестнице…

Халат! Нина на две головы ниже Урушадзе. Да и фигуры не перепутаешь. У князя – мужская, соблазнительно мужская: плоский живот, восхитительный треугольник из мощных плеч и боков, длинные мускулистые ноги. У Нины фигура тоже хороша, но, естественно, женская. Мягкие округлые линии, развитый не по годам бюст, округлый зад.

Нет, Четыркин не мог принять ее за Урушадзе.

Почему же Нина уверена в невиновности князя? Интуиция, говоришь? Нет, голубушка. Потому что ты знаешь истинного…

Нет!

Ну, конечно! Как просто! Нина просто знакома с дамой, с которой Урушадзе провел ту ночь.

Сашенька стала прикидывать, как бы вывести Нину на разговор. Но так до самого дома и не придумала. Дойдя до калитки, девушка сухо попрощалась.

Глава пятая

Той ночью никто не мог сомкнуть глаз…

Евгений мучился проблемами нравственными. Еще весной лишь мечтал о любви, настоящей любви, что с первого взгляда и до гробовой доски. И вот однажды, в самом начале лета, в их квартире раздался звонок. Кухарка Клаша куда-то отлучилась, и Женя сам пошел открывать. И сразу понял: ОНА!

– Вы, верно, князь Евгений? Здравствуйте. А я ваша новая гувернантка Наташа. – И смущенно поправилась: – Наталья Ивановна. Почему молчите?

А Евгений не знал, что сказать. Преклонить колено и признаться? Но так не принято – сначала, говорят, надо сватов заслать.

Но кто ему, гимназисту, позволит жениться?

Однако, к ужасу Жени, пронзивший его заряд электричества Наталью Ивановну совершенно не задел. И своего Ромео она разглядела не в нем, а в их семейном докторе – Алексее Прыжове. В душе Евгения закипели шекспировские страсти, чуть было не окончившиеся шекспировской трагедией: Женька даже собирался вызвать Прыжова на дуэль, руку тренировал утюгом…

Как вдруг на обеде у деда был пронзен Амуром вторично. Маленького росточка, с умопомрачительной, как у балерины, талией, насмешливыми серыми глазами на фарфоровом личике и вьющимися пепельными волосами – Анечка Буржинская походила на фею. К тому же оказалась ровесницей и богатой невестой, ее отец – какой-то важный чин в Твери. И главное: Анечка сразу признала его своим Ромео. Не то что какая-то гувернантка. Весь обед строила глазки, а выходя из-за стола, обронила платок, да так, что лишь Евгений смог поднять. Когда подал его, Анечка задержала ладонь юноши в своей.

В тот же миг Наталья Ивановна была отправлена в отставку.

С тех пор Евгений каждый день получал от Буржинской письмо и тут же писал ответ. Пока позавчера не увидел Нину. Снова барабанный бой сердца! Снова разряд электричества! ОНА! Вся из сплошных достоинств!

Но как? Опять ОНА? ОНА ведь уже есть! Анечка Буржинская.

Но что значит есть? Здесь ее нет. И никто не знает, что Анечка в своей Твери вытворяет. Кому еще платки роняет? А вдруг Анечка круглая дура? Очень на то похоже – все ее письма заполнены описаниями нарядов: собственных, сестер, матери и подруг.

А вот Нина! Красива и умна.

А еще…

Еще в ее глазах хочется утонуть!

В размышлениях, сколь избита и пошла сия фраза, Евгений беспокойно заснул.

Обормот лишь притворялся спящим, чтобы таки поймать мышонка. Хитрый серенький разбойник каждую ночь выбирался из норки в поисках еды, а котенок каждую ночь его караулил, да вот беда, набегавшись за день, в самый ответственный момент засыпал.

Крутилась и Татьяна, боясь предстоящей качки. Столько про нее читала и вот завтра, о ужас, придется испытать. А вдруг срыгнет? Да на глазах у всех? Как это неприлично.

Володя тоже был взбудоражен предстоящим плаванием. Глеб Тимофеевич (Четыркины зашли к ним после ужина выпить белого виноградного на веранде) объяснил ему устройство парохода. Оказалось, что это большой самовар на колесиках. Но если в самоваре пар бесполезен и даже опасен, особенно для Обормота, который вечно сует в него нос (а кухарка, чтоб не обжегся, бьет его тряпкой), то у парохода, напротив, пар идет в дело. Именно он вращает колесики, а те своими широкими лопастями гребут воду, как матросы в шлюпках, только много сильнее. На всякий случай у парохода и паруса имеются, но распускают их только при попутном ветре. Вот интересно, какой будет завтра?

Сашенька ворочалась, переживая за Урушадзе. Как ему помочь? Как найти его любовницу, а главное, как заставить ее подтвердить алиби?

Только заснула, как подскочила от ужасной мысли, ранее не посещавшей: даже найдись эта гипотетическая любовница, князя с Асей все равно разведут. В этом случае за измену. Волобуев подобное признание не упустит.

Но почему граф добивается развода?

В пять утра княгиня проснулась от другой мысли. Если Урушадзе столь крепко любит жену, какого черта шлындрает по любовницам?

Из-за этих беспокойных мыслей и проспала. Когда разлепила глаза, дети уже щебетали на улице. Сашенька выглянула в окно. Вчетвером, вместе с Ниной, они стояли у калитки и что-то горячо обсуждали. Вернее, говорили старшие, Володя лишь слушал. Закончив, сложили руки одна на одну и выкрикнули: «Один за всех и все за одного!» Не участвуй в этом мушкетерском рукопожатии Нина, Сашенька только улыбнулась бы. Когда-то и они с братом Коленькой и воспитанником отца Лешей Прыжовым так играли. Однако Нина тот еще мушкетер. Самая настоящая миледи Винтер. Что еще она задумала? В том, что заводила именно Нина, сомнений не было – после рукопожатия, явно в благодарность за предстоящее содействие, поцеловала в щечку своих друзей. Сначала Володю, потом Таню, а под конец и Женьку. Сквозь тюлевую занавеску Сашенька увидела его счастливые глаза. Бедный! Такой же глупенький, каким был д’Артаньян! Не догадывается, как беспардонно и вероломно, играя его чувствами, миледи Нина использует его в гнусных планах.

Знать бы в каких…

Княгиня быстро умылась и оделась, наспех поела. И вместе с ожидавшей ее гувернанткой выпорхнула из домика.

– Здравствуйте, маменька, – сказали дети хором.

Старшие подхватили ее с двух сторон под руки:

– Пора на пристань, – напомнил Евгений.

– Вдруг билетов не хватит? – поддакнула ему Таня.

И заговорщически улыбнулись друг дружке.

– Доброго всем дня, – откуда-то из-за угла вынырнул Глеб Тимофеевич.

Увидев Четыркина, дети почему-то сникли, а Нина снова принялась за ногти.

– Здравствуйте, Глеб Тимофеевич, – поздоровалась Сашенька.

– А не прокатиться ли мне с вами? Чай, не помешаю?

– Ой! – произнес Володя и тут же зажал себе рот двумя руками.

– Что с тобой, Володечка? – испугалась Наталья Ивановна.

Малыш смотрел на нее вытаращенными глазами.

– Наверно, муху проглотил, – предположил Женя.

А Таня подхватила:

– Муху, муху! – И, как показалось Сашеньке, подмигнула младшему брату.

Володя сразу разлепил рот и показал туда указательным пальцем:

– Муха! Ам!

– Приятного аппетита, – улыбнулся Четыркин. – Так не помешаю?

– Конечно, нет, присоединяйтесь, дети будут рады. Вы так интересно рассказываете, – перспектива целый день провести с Глебом Тимофеевичем Сашеньку не радовала, но и отказывать оснований не было. Тем более едут с его падчерицей.

– А что дочка скажет? – спросил Четыркин.

– Я вам не дочка, – грубо ответила Нина.

Все замолчали. Казалось, даже птички перестали чирикать. Сашенька не знала, что и сказать. Да и зачем? Сами пусть разбираются.

Четыркин, чему-то ухмыляясь, смотрел на Нину. Та внимательно разглядывала свои туфли.

– Ну раз дочь брать в вашу компанию не желает, планы менять не буду. Поеду, как и собирался, на уженье[64].

В отличие от охоты, любимого развлечения во все времена, рыбалкой до поры до времени занимались исключительно как промыслом или ради пропитания. Однако с появлением дач она быстро вошла в моду. Особенно у мужчин! Пейзанская идиллия на дачах им быстро надоедала. Потому что в городе от семейного содома – кричащих детей и назойливой жены – можно спрятаться в кабинете. Но на дачах они не предусмотрены. В гости к соседу тоже не отправишься – у того свои жена и дети. Махнуть на охоту? Смеетесь? Здешние леса давно повырублены. А в тех, что чудом уцелели, охотиться можно лишь на дачников, что ищут грибы, лакомятся ягодами и устраивают на полянках пикники. Махнуть куда-нибудь подальше, в глушь, где вовсе нет дач? Но там нет и железных дорог. А трястись по старинке сотню верст в телеге или таратайке – нет уж, увольте!

Да и ружье, в отличие от удочки, не всякому по карману.

Так и пристрастились дачники к рыбалке. Кто в одиночку, кто в узкой, исключительно мужской, компании. Закинул поплавок и сидишь себе, наконец-то отдыхаешь. Тут же в речке и водочка охлаждается. И никто не подсчитывает, сколько рюмочек ты опрокинул. Красота!

– Глеб Тимофеевич! Гав! Глеб Тимофеевич! Гав! Гав! Гав! – раздалось откуда-то из сада.

Через несколько секунд гавкающий голос материализовался в лице кухарки Четыркиных Макриды, которая в одной руке несла удочку, а под мышкой другой прижимала маленькую собачонку:

– Удочку позабыли, Глеб Тимофеевич. И Тузика.

Шавка дополнила ее возмущенным лаем:

– Гав! Гав!

– Да не нужен мне Тузик, – разозлился Четыркин. – Всю рыбу тявканьем распугает.

– Да как же? Юлия Васильевна велели.

– Гав! Гав!

– Скажи, что не догнала. – Глеб Тимофеевич достал из жилетки серебряные часы, взглянул на циферблат и заохал. – Так и опоздать недолго. Извозчик! Извозчик!

Ожидавший в тенечке «ванька» тут же подкатил.

– А удочку?

– Гав! Гав!

– Удочку давай.

– Гав! Гав!

– Как же не догнала, раз удочку взяли?

Попрепиравшись еще немного с Макридой, которая так и норовила впихнуть Тузика, Четыркин уехал в сторону Петергофа.

Четверо детей, как один, вздохнули и снова заулыбались.

Что все это значит?

– Если поторопимся, успеем на пароход, который отплывает в девять, – сказала Татьяна, когда они, наконец, подошли к пристани.

– А по какому времени в девять? По ораниенбаумскому или кронштадтскому? – уточнил Володя.

Век девятнадцатый или век железный, как его называли, взвинтил скорости на порядок. До строительства железной дороги путешествие из Петербурга в Москву занимало неделю, после – лишь сутки. Однако по прибытии в Первопрестольную путники по-прежнему переводили стрелки часов на полчаса вперед, потому что каждый город, как и в старину, жил по солнечному времени. И в расписаниях поездов и пароходов всегда указывалось, по каким часам оно составлено.

– По петербургскому. Здесь время везде одинаковое, – ответила Володе княгиня.

– А почему?

Эти его «почему» Сашеньку выводили из себя. Рано научившийся азбуке, Володя читал все, что попадалось: газеты, расписания, беллетристику, юридические труды из библиотеки отца, учебники брата и сестры. А потом методично выяснял значения незнакомых слов и требовал объяснить то, что не понял. А Сашенька и сама многого не знала, а что и знала, то позабыла, поэтому частенько отправляла младшего сына к старшему. Евгений учился на «отлично», обладал хорошей памятью, к тому же ему нравилось покровительственным тоном давать Володе пояснения.

– Спроси у Жени, – княгиня подтолкнула малыша к брату.

Покупая билеты, она краем уха услышала, как Евгений втолковывает Володе, что теоретически (что такое теоретически?) солнечное время в Кронштадте и Ораниенбауме, конечно же, отличается от петербургского. Но расстояния между всеми этими населенными пунктами (чем-чем?) слишком малы, потому разница в солнечном времени составляет секунды. Потом Евгений ответил еще на кучу вопросов: а с Киевом какая разница, а с Парижем, а с Семипалатинском (где, интересно, такой?). Какая же у него феноменальная память на цифры! Отвечал, не задумываясь.

Как приятно, что дети, твои дети, такие умные!

Но даже самый умный ребенок – все равно ребенок. Страсть к проказам в любой момент может одолеть в нем разум. Глаз да глаз нужен за пятилетним. На миг оставить нельзя.

Пока Сашенька устраивалась с детьми в их семейной каюте, Наталья Ивановна пошла в свою, для слуг, причесаться. Княгиня понадеялась на гувернантку, гувернантка – на княгиню, в итоге Володя исчез.

Сначала искали вместе, потом разделились. Женя отправился на камбуз – вдруг Володя успел проголодаться? Нина вызвалась сходить к сходням. Татьяна осталась на нижней палубе, около каюты, на случай если Володя вернется сам. Наталья Ивановна побежала в носовую часть, к своей каюте, убедиться, что он не отправился туда. Сашенька же поднялась на верхнюю палубу, служившую гульбищем для пассажиров. А их там собралось немало, человек пятьдесят. И все оживленно разговаривали, стремясь перекричать чаек, удары колокола и паровую машину, – пароход отчаливал.

– Володя, Володя! – стала звать Сашенька.

Сразу пять мужских голосов с разных сторон ответили:

– Что угодно, сударыня?

– Спутника ищете? Не подойду? – один из Володей, обтирая платком струившийся пот, попытался жуировать[65].

– Сына ищу. Пять лет, одет в матроску.

– Пардон-с. Не видел-с.

Прокладывая дорогу локтями, Сашенька пробилась к корме.

– Мальчика не видели? – обратилась она к старухе в шелковом кринолине.

– Не видела, – презрительно оглядев Сашеньку в лорнет, ответила та и повернулась к спутнику, мужчине в черном костюме, моложе ее лет на сорок. – Вот поэтому и не хочу ребенка. Выносишь, выродишь в мучениях, а потом какая-то гувернантка его потеряет.

– Совершенно согласен, Лили. Зачем тебе ребенок? У тебя есть я.

– Какой вид! Чисто Швейцария! – восхитился стоявший в двух шагах от них стриженный под гребенку брюнет, одетый в длинный летний шерстяной сюртук, той же материи брюки и жилет, по которому извивалась змейкой цепочка часов.

– Мальчика не видели? – обратилась к нему Сашенька.

– Мальчика? – брюнет внимательно осмотрел Сашенькино простое платье из легкой летней ткани и пришел к тому же выводу, что и старуха, – гувернантка. Потеряв интерес, он ответил с иронией, тонко рассчитанной на соседку: – Видел. На берегу. Калачами торговал.

Старуха громко засмеялась. Но Сашеньке было не до шуток:

– Да нет же, здесь, на пароходе, пяти лет, одет в матроску.

– И такого видел. Аккурат здесь, – чуть картавя, продолжил издевку брюнет. – Минуты три назад. Стоял на вашем месте.

Сашенька оглядела низенькое ограждение, за которым пенилась вода. От ужаса у нее задергался глаз:

– А сейчас где?

– Не могу знать, – прищурился брюнет. – Чайками любовался, не углядел.

– Он… Он не упал?

– Говорю же, не знаю, – отмахнулся брюнет, краем глаза наблюдая за Сашенькиными муками.

– Ох! – схватилась она за сердце и тихо, потому что на громкость не хватало сил, сказала: – Надо остановить пароход. Немедленно. Спустить шлюпку.

Услышали ее лишь ближайшие соседи.

– Вот еще! Не хватало опоздать из-за этой курицы, – словно в тумане донесся до Сашеньки голос старухи в кринолине.

– С какой стати, Лили? – удивился ее моложавый спутник.

– Ты что, не слышал? Ее воспитанник выпал за борт.

Ноги Сашеньку уже не держали, она схватилась за поручень. Старуха невозмутимо продолжала:

– Жорж! Ну что ты стоишь? Стоишь и куришь. Ты должен этого не допустить.

– Чего, Лили?

– Остановки парохода. Проторчим тут весь день. Пока выловят тело, дождутся полицию, составят протокол…

Тело? Это ведь не про Володю? Нет! Нет!

– Пароход не остановят. Точно знаю, – поспешил успокоить старуху брюнет. – Прошлым летом я возвращался в Петербург последним рейсом. Со мной на палубе стоял мужчина, явно бывший кавалерист, только они еще носят эти безобразно большие усы с подусниками. Кавалерист еще до парохода изрядно набрался. Однако все ему было мало, постоянно прихлебывал из фляжки. И мне совал, – брюнет скорчил брезгливую физиономию. – А я не пью-с, желудок, знаете-с, слабый. А потом вдруг спрашивает: «А почему небо зеленое?»

– Вот чем закончится твоя страсть к лисабончику[66], Жорж, – назидательно произнесла старуха.

Брюнет продолжал:

– Супруга кавалериста фыркнула, мол, допился до чертей. Тот в ответ резкость, она разволновалась до аффектации и ушла в каюту. А кавалеристу все нипочем, еще хлебнул, потом еще, затем вдруг покачнулся, схватился за сердце и плюх через перила.

Сашенька чуть не последовала за ним.

– А дальше? – с нескрываемым интересом и к брюнету, и к его рассказу спросила старуха.

– Подозвали матроса, тот доложил капитану. Однако останавливаться не стали. Все одно в море труп не найти.

– Вы меня успокоили, молодой человек, – обрадовалась старуха и улыбнулась, обнажив беззубый рот.

Улыбочка эта совершенно не обрадовала Жоржа:

– Лили, идем в каюту. У меня от воздуха голова раскалывается.

– Глупости, Жорж, – прервала его стон старуха. – Морской кислород полезен. А голова твоя болит от сигары. Выкини немедленно.

– Так гаванская…

– И больше не кури.

Сашенька понимала: секунда-другая – и она упадет в обморок. Только бы не в воду. Ведь… Даже если… Все равно надо жить дальше. Ради Жени, Тани, Диди… Нет, без Володи… Но почему она верит этому мерзкому брюнету? Володя не мог упасть. Он умный, осторожный, он просто где-то бегает. Надо успокоиться, собраться с мыслями, и Володя сразу найдется…

– Я еще не закончил, – манерно расстроился возможному уходу старухи брюнет. – Вы не представляете, как убивалась жена кавалериста. «И миленький, и хорошенький!» Что ж, спрашивается, раньше не ценила?

– И Жоржик меня не ценит, – пожаловалась карга.

Ее спутник заскрипел зубами. Мечталось ему выкинуть брюнета туда же, за борт. Но мерзавец продолжал как ни в чем не бывало:

– Выяснилось, что супруга кавалериста – актриса.

– Какой ужас![67] – пролепетала старуха.

– Фамилия ее – Красовская.

– Как? Красовская? – удивилась старуха.

– Вы ее знаете?

– Да что вы? Конечно, нет.

Сашенька совершила усилие и таки оторвала руки от поручня. Теперь надо открыть глаза… И вперед на поиски Володи.

– Мама, мама! – послышалось сзади.

Сашенька обернулась. Не послышалось ли? Нет, слава богу! Володя, живой и невредимый, за руку с Женей.

– Мама? Я думала, гувернантка, – разочарованно процедила старуха.

– Разве гувернантка не может быть матерью? – резонно спросил Жорж.

– Матерью может быть кто попало, – пошутил брюнет, ближе и ближе придвигавшийся к старухе. – Позвольте представиться…

Сашенька позволила себе в буфете рюмку коньяку – нервы успокоить, после пережитого руки-ноги тряслись, как у марионетки. Ругаться на Володю не было сил. Спасибо, что живой.

Дети же умяли блюдо посыпанных корицей и сахарной пудрой булок, напились лимонада и заели все это вишнями.

Ну вот! Самое время про Кронштадт рассказать. Вперед, на палубу!

– А Нина где? – спросила Наталья Ивановна.

И вправду, где?

Сашенькины дети равнодушно пожали плечами. Даже Евгений! Вчера глаз с Нины не спускал, а сейчас ни на капельку не разволновался ее исчезновением.

В который раз за день Сашенька спросила себя – что все это значит?

– Мы пойдем, поищем ее, – встала Татьяна.

Евгений радостно закивал головой и тоже поднялся. И даже обжора Володя слез со стула, положив обратно которую по счету булку.

– Нет, дружок, ты останешься со мной, – велела ему Сашенька. – Никуда тебя от себя не отпущу. Во всяком случае сегодня.

Женя с Таней ушли на поиски, Володя принялся за булку.

– И где ты был? – спросила у него княгиня.

– Прятался. Ящик на палубе красный, а в нем песок. Туда и залез.

Сашенька два раза пробегала мимо пожарного ящика, над которым висела лопата. Почему не заглянула? И вдруг поняла. Да потому что без посторонней помощи Володя в этот ящик залезть не мог. В сей миг кусочки смальты, которые никак не хотели стыковаться, склеились в общую картину. Каждая деталь нашла свое объяснение. И неожиданное предложение Нины поехать сегодня в Кронштадт, и мушкетерское рукопожатие у калитки, и даже ужас в глазах детей, когда Четыркин решил отправиться вместе с ними.

Ох уж эта Нина! Голову ей следует открутить. Собственные дети тоже хороши. Ну, она им покажет.

Княгиня приступила к допросу:

– А как ты в ящик забрался? Он ведь высокий. Крышка небось тяжелая?

– Ага, – сказал, слизывая пудру с пальцев, Володя. – Женя еле открыл.

– То есть спрятаться тебе Женя помог?

Малыш от испуга снова закрыл рот руками. Потом отвел глаза и пробормотал:

– Женя еле открыл, когда нашел.

– А кто залезть помог? – рассердилась на наглое вранье княгиня.

– Никто! Сам.

– Лучше правду скажи. Чуть с ума не сошла, чуть не поседела. Понимаешь, что натворил? Официант, ну-ка, еще коньяку.

Видя, что княгиня на взводе, что готова сорваться, схватить Володю и вытрясти признание, Наталья Ивановна сама обратилась к нему:

– Володечка, ты ведь знаешь – врать плохо. Мальчики, что врут, вырастают негодяями. Ты же не хочешь превратиться в негодяя?

Володя обиженно помотал головой.

– Тебя Женя спрятал?

Малыш кивнул.

– Зачем?

Молчание.

– Я вам скажу зачем, Наталья Ивановна, – произнесла Сашенька, глотнув коньяка. – Это их Нина подговорила. Чтобы незаметно покинуть пароход. Разве не так? Что молчите, князь?

Если Сашенька обращалась к отпрыскам на «вы» и по титулу, значит, жди расправы. Дети это знали.

– Да, – тихо подтвердил Володя. – Нине надо князя Уружадзе спасать! Его в темнице держат. Если Нина не поможет, его пошлют на ка…

Мальчик от волнения не мог вспомнить куда. Не на казнь, но слово очень похоже.

Сашенька подсказала:

– На каторгу?

– Да, – обрадовался Володя. – А что хуже: казнь или каторга?

– У отца спросишь… Когда расскажу про ваши художества…

– Не надо, мамочка, не надо.

Наталья Ивановна положила свою руку на Сашенькину. Мол, успокойтесь.

– Нину ее родители никуда не пускают. А ей надо. Чтобы Уружадзе спасти, – принялся объяснять Володя. – Мы решили помочь. Ведь друзьям надо помогать. Во всех книжках так написано.

– А в книжках не написано, что надо чтить родителей, быть послушными и честными?

Наталья Ивановна тихонько шепнула княгине:

– Александра Ильинична, можно вас на пару слов?

Они пересели.

– Не ругайте Володю. Он не виноват. Наоборот, горд собой. Ведь старшие взяли его в компанию и доверили тайну. Разбираться надо с ними.

Княгиня медленно допила рюмку:

– Вы правы. Я просто не могу успокоиться. Не владею собой. Чуть не умерла. И все из-за какой-то Нины. Как они посмели?

– Они дети. Им еще сложно просчитать последствия своих поступков.

– Тоже мне, дети. Женьке в будущем году в университет.

– Они хотели помочь несчастной Золушке, у которой пусть не мачеха, а отчим, но такой же злой и отвратительный. Ущипнул меня вчера, словно кухарку. Не ругайте Таню с Женей. Этим лишь оттолкнете их от себя. Попробуйте объяснить деликатно.

– Вы что? Тоже с ними в заговоре?

– Нет, что вы. Нина не рискнула бы меня вовлекать. Понимает, что я старше, что я не позволила бы…

– Простите. И спасибо за поддержку. Согласна, мне надо успокоиться и даже сделать вид, что ничего не знаю. И при случае вывести их на разговор. Но как же тяжело. Сейчас станут врать, что Нина отстала. Случайно отстала. Как это мерзко…

Сашенька не ошиблась.

Дети вернулись с озабоченными лицами:

– Матрос, что проверял билеты, сказал, что девушка, похожая на Нину, сошла на берег. Искала ребенка, – заявил Евгений.

– И на пароход не возвращалась, – добавила Татьяна.

Дети замолчали, ожидая реакцию Сашеньки.

Та натужно улыбнулась:

– Значит, приедет на следующем пароходе. Мы ее на пристани подождем.

Таня с Женей переглянулись.

– Ну, а теперь на палубу, – поднялась с венского стула княгиня. – Расскажу про Кронштадт.

– А на кроватях попрыгать? – возмутился Володя.

Спальные места в каюте были двухъярусными, таких малыш еще не видел.

– Потом, – пообещала Сашенька.

Володя насупился.

– Вы, конечно, помните, что Меншиков и до строительства своего дворца часто бывал в Ораниенбауме. Но зачем?

Старшие молчали в пользу Володи, но тот был обижен (двухъярусные кровати куда интересней!) и ответить не соизволил.

Пришлось Сашеньке:

– Петр Первый, заложив город в дельте Невы, быстро понял, что тот уязвим с моря.

– Карамзин, кстати, считал Петербург «бессмертной ошибкой великого преобразователя», – ввернула Таня.

Сашенька порадовалась. Дочь не пустышкой, не ветреной барышней растет. Книжки умные читает. А что с норовом да с характером – так и сама была такой.

– Согласна с Карамзиным, – сказала княгиня. – Найти такое неудачное для города место надо было постараться. Но Петр Первый, отдадим ему должное, быстро понял свою ошибку и в первую же зиму повелел возвести крепость, способную защитить город с воды. Для ее строительства выбрал остров Котлин. Кто знает, что значит Котлин?

– Чухонского не изучал, – рассмеялся Евгений.

– Это не по-чухонски.

– Шведский тоже.

– Шведы, между прочим, сей остров называют Ретузари, – едва не сломав язык, выговорила Сашенька. – Когда Петр решил его завоевывать, он отправил туда большой отряд солдат. Небольшой шведский гарнизон, охранявший остров, завидев русские лодки, перепугался и в спешке ретировался. Даже котел бросили, в котором уху варили. Петр, про то узнав, повелел остров впредь звать Котлиным, а на гербе нарисовать котел. Зимой 1704 года тут началось строительство крепости, руководил которым Александр Меншиков. Вот почему он так часто ездил в Ораниенбаум. Оттуда по льду залива до Котлина всего пять верст. Строили крепость, вернее первый форт Кроншлот, следующим способом: прямо на льду сколачивали ряжи, внутри которых рубили проруби, а потом засыпали их камнями. Шведы, открыв весной 1704 года навигацию, неожиданно обнаружили в родном для себя Финском заливе вражеский форт, закрывший им проход к Невской губе.

Вокруг Сашеньки полукольцом стала собираться публика, даже ее собственных детей попытались оттеснить.

– Лили, какое интересное нововведение, теперь во время морской прогулки нас развлекает чичероне, – удивился Жорж, которому никак не удавалось избавиться от брюнета и вернуть к себе внимание старухи. – Давай послушаем.

– Возьми лорнет. Это все та же глупая мамаша со своими глупыми детьми.

– Неужели? Увы, Лили, ты права. Я ведь говорил: у меня раскалывается голова. Срочно в каюту.

– Петр Первый часто инспектировал Кронштадт, – продолжала Сашенька. – Трехэтажный дворец, выстроенный для его визитов, увы, не сохранился, но вот домик, подобный домику возле Петропавловской крепости, цел по сию пору. Мы обязательно туда сходим. А в 1720 году царь повез в Кронштадт, что с немецкого переводится «венец города[68]», шведского посланника, присланного известить о восшествии на престол их нового короля. Показав ему крепость, император заметил: «Я сэкономил вашему правительству много денег, которые вы раньше тратили на лазутчиков, можете их больше не посылать».

Петр не успел закончить крепость. Но его дело продолжили потомки. В царствование Николая Первого были сооружены циклопические форты, мимо которых мы как раз проплываем. Вон форт «Петр Первый», чуть подальше «Меншиков» и «Павел Первый». Обошлись они столь дорого, что Николай в сердцах воскликнул: «Дешевле было выстроить их из серебра, чем из гранита!»

Увы, форты эти оказались никудышной защитой. В Крымскую войну пришлось снова, как во времена Петра, засыпать фарватер камнями, иначе эскадра Непира неминуемо прорвалась бы в Петербург. Поэтому, сразу после заключения мира, генерал Тотлебен составил новый план укреплений. Работы вот-вот будут закончены. Ну что, кажется, будем причаливать? Продолжу на берегу.

Слушатели наградили Сашеньку аплодисментами. Княгиня смутилась. Всего-то делов – путеводитель пересказать.

А Володя разрыдался:

– А попрыгать?

Когда малыш успокоился, Сашенька отправила его с Натальей Ивановной в Петровский парк. Пусть погуляет, пока она со старшими выяснит отношения.

Да и история Петровского парка, которую она решила рассказать в назидание, была не для его ушей.

– На месте парка когда-то было обширное болото. В царствование Николая его осушили и превратили в плац-парадную площадь. Здесь наказывали провинившихся солдат. Знаете, как это происходило?

Таня с Женей который раз переглянулись. Солнце начинало припекать. Как бы увести отсюда маменьку? Как бы аккуратней ей сообщить, что Нина ни следующим, ни каким другим пароходом не приедет?

– Солдат выстраивали в две шеренги, в руке они держали шпицрутены – пруты из березы или ивы, которые предварительно вымачивались в уксусе, а потом кипятились в соленой воде, дабы приобрести гибкость и упругость. Солдата, присужденного к наказанию, раздевали по пояс и привязывали его руки к дулам двух ружей. За эти ружья преступника вели меж двух шеренг. С левой стороны от них шел командир и следил, чтобы каждый солдат ударил наказуемого по спине изо всей силы. С правой стороны шел доктор. Обычно на двухсотом ударе провинившийся лишался чувств, и тогда доктор говорил: «Довольно». Наказание прерывалось; несчастного отвозили в госпиталь, там залечивали его спину и снова вели на плац-парад дополучить недоданное число шпицрутенов. А приговорить могли и к тысяче ударов, и к трем тысячам, и даже к шести! Однако обычно более пятисот ударов никто не выдерживал. Юридически смертной казни у нас в империи не было, фактически была[69]. И отменили шпицрутены совсем недавно, всего шесть лет назад. Плац-парадная площадь стала не нужна, здесь высадили деревья, превратив ее в парк.

Сашенька замолчала, искоса наблюдая за детьми. Тех рассказ и ужаснул, и встревожил: вдруг неспроста мать завела разговор про наказания? Догадалась, или Володя нечаянно проболтался?

Почву рискнула прощупать Таня:

– Мама, а вдруг Нина не поехала следом за нами в Кронштадт? Вдруг до сих пор ищет Володю на пристани?

– Нина – человек ответственный и, надеюсь, понимает, как я волнуюсь за нее.

– Мы тоже надеемся… Но я скоро сварюсь, – упавшим голосом сказала Татьяна.

– Скажи спасибо, что не позволила надеть тебе длинное платье, – заметила княгиня.

Длинные до туфлей платья барышни начинали носить после шестнадцати. До того юбки прикрывали их ножки чуть ниже колен.

Конечно же, четырнадцатилетняя Татьяна стеснялась выставлять напоказ панталончики и правдами-неправдами стремилась надеть свое единственное из розовой тафты[70] с оборками и рюшами[71] платье, пошитое для торжественных случаев.

– Мы же не будем здесь стоять целый день? Это глупо, – вступил в разговор Женя.

– Если ваша приятельница не приедет, пойдете гулять с Натальей Ивановной, а я вернусь в Ораниенбаум и пойду к Четыркиным домой, удостовериться, что Нина там.

– Нет, мама, – закричали дети хором.

– Это еще почему?

– Мы… Мы ее отпустили, – признался Женя.

– Отпустили? Вы? – Сашенька сделала паузу, чтобы прочувствовали. – Позвольте узнать: на каком основании?

Молчание.

– Позвольте тогда узнать – куда?

– Не знаем, – выдавила из себя Татьяна.

– Нина сказала, что секрет, – с сожалением произнес Женя.

– Нина знает человека, который подтвердит алиби князя Урушадзе. Но не может назвать его имя, – снова вступилась Татьяна.

– Или ее имя, – добавил Женя.

Сашенька возликовала. Значит, не ошиблась. Нина знакома с женщиной, которую в ночь ограбления посетил Урушадзе.

– Вот мы и решили помочь, – заявил не без вызова Евгений.

– Едва не отправив меня в могилу, – укоризненно сказала Александра Ильинична.

Потом были слезы, извинения, нравоучения. В итоге Сашенька, конечно же, их простила, и они вместе отправились в Петровский парк. Оттуда уже с Володей и гувернанткой пошли в Андреевский собор, потом осмотрели домик Петра, лютеранскую и реформаторские церкви, etc…

Предложение пройтись по Рыбным рядам Татьяну возмутило:

– Фи, ненавижу запах рыбы.

– Нет там никакой рыбы, – рассмеялась Сашенька. – Рыбным рядом в Кронштадте именуют местный Гостиный двор. В отличие от нашего, петербургского, здесь гораздо больше иностранцев: купцов, шкиперов и матросов, потому все приказчики свободно изъясняются на английском, немецком и голландском.

После Рыбного ряда заглянули в крохотную деревянную церковь Святой Екатерины, затем отправились на Вал. Полюбовавшись панорамой, спустились в низину с забавным названием Палы. Дети с гувернанткой изрядно повеселились, обсуждая, кто именно здесь пал: шведская армия или дворник с крыши? Сжалившись, Сашенька объяснила, что слово Палы произошло от впалости, иначе – низменности.

Пройдя берегом, вышли к Петербургским воротам, где зимой начинается ледовая дорога на столицу. Путь туда неблизкий, сорок пять верст, поэтому на льду – он столь крепок – строят трактиры и даже постоялые дворы.

Детей поразил рассказ про буера:

– Они похожи на лодки, только к днищу прикреплены три железных полоза: два на полную длину, а третий, короткий, под рулем. Внутри лодки ставят мачту с парусами, а вокруг нее скамейки. Пассажиры садятся на них, матросы поднимают парус – и все, полетели. Говорят, буера способны преодолеть сорок пять верст до Петербурга за час с четвертью!

– Хочу на буера! – заорал Володя.

– И я! И я! – подхватили старшие дети.

– Ладно, так и быть, во время зимних вакаций, – пообещала Сашенька.

В гавани Володя начал капризничать. Шел туда, чтобы посмотреть на военные корабли, а их не оказалось – эскадра ушла в море. Зато рядом, в купеческой гавани, от судов рябило в глазах. Кронштадт – крупнейший торговый порт империи, за навигацию здесь успевают выгрузиться полторы тысячи кораблей. В столицу привезенные ими товары доставляют уже на мелких суденышках, способных пройти в мелководье Невы.

Вслед за Володей раскапризилась и Татьяна, тоже устала. Да и Евгений начал жаловаться, что ноги стер. Пришлось вести всех в Английскую гостиницу и поить чаем, ведь до отхода парохода оставалось добрых два часа.

Когда дети с наслаждением уплетали ромовые бабы, раздался знакомый голос:

– Разрешите?

Ребята повскакали с мест. Дедушка!

– Что ты тут делаешь? – спросила Сашенька, по-купечески прикоснувшись губами к его руке и подставив для поцелуя лоб.

Ответ был привычен:

– Дела. А вы что позабыли? Нешто Рамбов так быстро надоел? Сюда, значит, перебрались?

– Нет, мы на экскурсии, – ответил Володя, не стесняясь набитого рта.

– Тогда оставайтесь на ночь. Сниму вам номер.

– Увы, – Сашенька развела руками. – Приглашены вечером к соседу, графу Волобуеву.

– Волобуеву? – удивился Илья Игнатьевич. – Не знал, что ты с ним знакома.

– Я и не была. Нас представили позавчера.

– И он тут же пригласил тебя? Странно.

– На дачах так принято, Волобуевы как раз по пятницам принимают.

– Давай-ка отсядем, – предложил отец.

Сашенька с отцом переместились в глубь зала.

– У меня с Волобуевым трения, – приватно сообщил Илья Игнатьевич.

– На какой почве?

– На финансовой, конечно. История малопонятная. Помнишь, я рассказывал, что заполучил концессию на строительство дороги в Малороссии?

– Помню, конечно.

– Граф Волобуев тоже на нее претендовал.

В царствование Александра Второго длина железнодорожных путей каждый год прирастала на полторы тысячи верст![72] Строили их частные подрядчики, однако государство предоставляло им кредиты под самый низкий процент, устраняло административные барьеры, а после сдачи дороги передавала ее во временное пользование на выгодных условиях. Нетрудно догадаться, что за железнодорожные концессии шла ожесточенная борьба, ведь каждая из них гарантированно превращала счастливчика в миллионера. Так, например, неприметный юрист фон Дервиз заработал на строительстве дороги Москва – Козлов десять миллионов рублей[73] всего за два года.

– Что странно, ведь моя победа заранее была согласована с «кальянщиками», – похвастался Илья Игнатьевич. – Поэтому никто из сильных конкурентов инда[74] не подал заявки.

Император страдал запорами, во время поездки на Кавказ ему рассказали про местный способ ослабить кишечник – кальян. С тех пор каждый день после утренней прогулки Александр шел в нужник, спускал штаны, садился на горшок и закуривал кальян. По другую сторону ширмы собирались особо доверенные лица, призванные развлечь монарха во время столь важного занятия: флигель-адъютанты, министры, генералы. А заодно решить важные государственные вопросы, в том числе и концессии. Хотя формально, конечно, проводились конкурсы, на которых сравнивалась стоимость строительства, проработанность проекта, опыт подрядчика и его инженеров, выигрывал концессии тот, кто мог договориться с завсегдатаями царского нужника.

– А Волобуев подал. Я решил, что он просто дурак. Ну или за его спиной кто-то посильней «кальянной партии»!

– Кто, например? – поинтересовалась Сашенька.

– Графиня Долгорукая, любовница императора. Однако «кальянщики» заверили меня, что это не так. И не ошиблись, конкурс я выиграл. Однако через неделю получил письмо от графа с завуалированными угрозами. Мол, если не компенсирую ему расходов, получу неприятности. Я навел справки. Знаешь, что выяснилось? Волобуев – родственник прокурора Петербургского военного округа. Вроде и невелика птица, но нагадить может как бегемот. Пришлось мне встретиться с графом. Думал предложить ему тысяч сто, ну двести. А он затребовал миллион. Вот и не знаю: послать куда подальше или заплатить? А тут выясняется, ты к нему приглашена. Случайно ли?

– Конечно, случайно.

– А вдруг нет? Держи-ка ухо востро…

Глава шестая

– Где вы договорились встретиться с Ниной? – спросила княгиня старших, выйдя с ними на верхнюю палубу подышать морским воздухом.

Володя неистовствовал в каюте, прыгая как макака вверх-вниз по кроватям. Приглядывать за ним оставили Наталью Ивановну.

– Нина будет ожидать нас на пристани, – сообщил Женя.

Отлично, там Сашенька ей и выскажет. Сразу! Без просмотра представления, которое, несомненно, заготовила дерзкая барышня.

А может, все-таки его поглядеть? И сперва притвориться, что поверила? Пусть Нина успокоится, расслабится, и вот тогда-то Сашенька и поставит ее перед дилеммой: либо пусть раскрывает личность любовницы Урушадзе, либо княгиня доложит Юлии Васильевне о ее выходках.

Да! Так Сашенька и поступит.

– Не говорите Нине, что я знаю про ваш заговор, – велела она детям.

Те понуро кивнули. Спорить не стали, стыдно было…

До случайной встречи с Ильей Игнатьевичем дело Урушадзе интересовало Тарусову из одного любопытства, но теперь, когда выяснилось, что на кону большие деньги, княгиня решила заняться им всерьез. Сразу и новая версия появилась: а не инсценировал ли ограбление сам Волобуев? По словам Четыркиной, денег у графа нет, все вложил в некий проект, теперь понятно какой. А еще назанимал. Возможно, кредиторы стали нервничать, не исключено, что долгушей[75] пригрозили… Кража облигаций, несомненно, дала графу передышку – при таких обстоятельствах самый бесчувственный ростовщик согласится на отсрочку.

Завидев Тарусовых на палубе, Нина запрыгала, захлопала в ладоши, а когда те спустились, схватила Володю, обняла, по щекам даже слеза прокатилась:

– Милый! Любимый! Как я волновалась. Все щели осмотрела, все углы обежала. Всех-всех расспросила. Где ты был?

Володя ответить не успел.

– Мы тоже рады, Ниночка, что с тобой все в порядке, – поддержала ее игру Сашенька. – Но зачем ты сошла на берег?

– В поисках Володи. Одна дама сообщила, что видела мальчика в матроске, который сбежал вниз по сходням, громко рыдая, потому что потерялся. Я решила, что это Володя. Стала спрашивать матросов, которые проверяют билеты. Они отмахнулись, мол, не видели никакого мальчика. Но Володя ведь маленький, могли и не заметить, как шмыгнул мимо них. Потому и сошла, вдруг он к кассе вернулся? Но там его не оказалось. А обратно на пароход я не успела. Вот!

– И что дальше? Домой пошла?

– Нет, так на пристани и сидела. Пароходы встречала. Ведь не знала, на каком вернетесь.

– Почему домой не вернулась?

Нина покраснела и прикусила губу. Видимо, ответ на этот вопрос заранее не продумала.

Ан нет! Продумала! Просто ответ требовал смущения:

– Маман все утро прихорашивалась. Не хотела ей мешать, – сказала Нина Сашеньке на ушко, чтобы никто не слышал.

– Мешать чему? – ответила ей княгиня нарочито громко.

– Тише, неужто не понимаете? Я поехала в Кронштадт, Четыркин – на рыбалку, кухарка ушла на базар… Теперь понятно?

Сашенька в ярости чуть не сорвала с Нининой головы шляпку из английской соломки. Какая гадость, какая беспринципная изворотливость. Это ж надо – оклеветать родную мать.

– Не говорите ей, что знаете, – Нина молитвенно сложила ладошки. – Маман скрывает свой роман, ей будет неприятно, что я догадалась.

– Поговорим об этом позже, – отрезала княгиня.

Конечно же, Сашеньке хотелось высказаться здесь и сейчас. Но место для столь серьезного разговора было неподходящим – слишком людно. Привокзальная площадь летом стихийно превращалась в базарную – окрестные колонисты торговали здесь молоком и сметаной, мясом и овощами, ягодами и яблоками. Тут же продавали свой улов рыбаки.

Одна из их покупательниц, выбирая товар, вошла в такой раж, что перегородила Тарусовым путь:

– Что значит, не поймал? Ты ведь, козлиная борода, обещал, – укоряла баба в ситцевом фартуке парня в телогрейке и высоких сапогах.

– Темный ты человек, Маланья Сидоровна, хоть и кухарка. Разве сиги при восточном ветре клюют? Только при северном. А при восточном – одни ерши. На вон, посмотри, каких вытащил, – и рыбак сунул бабе оцинкованное ведерко с буковкой «М», жирно выведенной масляной краской на боку.

– На кой мне ерши, Дорофей? Чай, не кота, барина кормить с супругой. А еще к ним сегодня племянник пожалуют. Из Ревеля. Телеграмму отбил.

– Так ершики да в сметане – благодать, – попробовал переубедить кухарку Дорофей.

– Тьфу! – произнесла в ответ Маланья и окликнула другого рыбака. – Силантьич! Силантьич! У тебя-то сиги есть?

– Только для тебя, Маланьюшка, – крикнул тот.

– У него дороже, – в отчаянии схватил покупательницу за фартук Дорофей.

– Зато завсегда. А у тебя лишь при северном ветре.

Расстроенный Дорофей повернулся к Сашеньке, терпеливо дожидавшейся окончания перепалки:

– Барыня, купите, не пожалеете. Часа не прошло, как словил, – и обиженно ткнул пальцем в сторону Маланьи. – Обещала закупать тока у меня, если скидку хорошую дам. Я поверил. На второй же раз обманула.

Сашенька плохо разбиралась в рыбе, но даже ей было понятно, что плескавшиеся в ведре три ерша с окунем и вправду годились разве что коту.

– Нет, спаси…

Договорить она не успела, опять закричала Маланья:

– За кого меня принимаешь? Сам жри вчерашнюю рыбу.

Дорофей улыбнулся:

– Я же говорил, сиги лишь при северном.

Сашенькин взгляд внезапно уперся в аптеку.

Господи! Как она могла забыть? «Рассчитаетесь, если поможет». А ведь помогло.

– Зайдем-ка, – решила она.

Нина почему-то скривилась, а Володя вдруг заныл:

– Малины хочу.

– И я, – поддержала брата Татьяна.

Сашенька достала из ридикюля кошелек, вытащила несколько монеток и сунула их Наталье Ивановне.

– Купите им ягод. А я загляну в аптеку.

Кроме неоплаченного лекарства, мучил вопрос – как еврей умудрился открыть торговлю в Ораниенбауме?

Евреи, рассеянные по свету уже девятнадцать веков, в Российскую империю попали недавно, каких-то сто лет назад. До того въезд им сюда был строжайше запрещен. Народ-богоносец ненавидел соплеменников своего Бога столь истово, что даже Ветхий Завет на русский перевели не с иврита, а с греческого. При захвате польских городов Иван Грозный евреев топил, чуть позже более милосердный Алексей Михайлович просто выгонял их за пределы страны.

А в Польшу евреев со всей Европы пригласил король Казимир Третий Великий, правивший в XIV веке. Мудрый монарх спас их от погромов и костров инквизиции, приобретя взамен верных и трудолюбивых подданных, немало поспособствовавших процветанию его государства. Однако к концу XVIII века Речь Посполитая ослабла, и ее поделили соседи. Вот так и очутилась в Российской империи самая большая в мире еврейская диаспора. Утопить или прогнать жидов (тогда их так называли) Екатерина Вторая не могла. Чай, не XVI столетие! Однако дать те же права, что и остальным инородцам, побоялась – против евреев выступило не только духовенство, но и купечество.

Широка душа русская, не привыкла довольствоваться малым. Что за торговля, коли вложенный рубль двух не приносит? Еврейские же гешефтмахеры[76] за сумасшедшими прибылями не гнались, жили с оборота, потому торговали дешевле.

После долгих раздумий государыня просто-напросто запретила евреям пересекать старую границу с Польшей. Так появилась черта оседлости.

В правление внуков Екатерины положение евреев сильно ухудшилось. Александр Первый, дабы пресечь пьянство в малороссийских деревнях, виной которому, по его мнению, были евреи-шинкари, запретил иудеям проживать в сельской местности, а брат его Николай запретил им носить национальную одежду. Заодно отнял дарованную бабкой единственную привилегию – свободу от рекрутской повинности. Причем повелел призывать евреев не с двадцати лет, как русских, а с двенадцати.

Насильно согнанные в городки-местечки, лишенные возможности заниматься сельским хозяйством и торговлей, верные заповеди «плодитесь и размножайтесь»[77] евреи стремительно нищали. Если к началу правления Николая Первого недоимки с них в пересчете на человека составляли рубль, то к концу его царствования – все пятнадцать!

Вступивший на престол Александр Второй попытался улучшить положение полутора миллионов своих подданных. Первым его шагом было дозволение селиться вне черты оседлости купцам первой гильдии, лицам с высшим образованием[78], квалифицированным ремесленникам и отставным солдатам.

«Кто же Соломон? – гадала по дороге в аптеку Сашенька. – Купец первой гильдии? Вряд ли. С чего такому заводить аптечку в заштатном городке? Отставной солдат? Не похож он на служивого. Да и откуда у солдата деньги и необходимые для провизорской службы знания? Ремесленник? Тоже нет. Фармацевтика к ремеслам не относится. Остается высшее образование. Но как он исхитрился его получить? Неужели выкрест?»

Сменивших Бога презирали как соплеменники, так и обретенные единоверцы. «Жид крещеный, что вор прощеный», – говорили они. Но до недавнего времени покреститься – был единственный способ выехать за позорную черту.

Но если выкрест, почему его зовут Соломон?

Аптекарь встретил Сашеньку любезно, но без показного подобострастия, присущего купцам из славян. С достоинством поклонился и коротко поприветствовал:

– Очень рад, ваше сиятельство. Был уверен, что увижу вновь. Ну что? Помогли мои шарики?

– Да, спасибо. Сколько должна?

– Рубль, – коротко ответил аптекарь.

– Так дорого?

– Не удивляйтесь. Женьшень везут из самого Китая.

– А в Петербурге их можно купить?

– Увы, пока лишь у меня. Но через пару лет, когда мой старший закончит Медико-хирургическую академию, аптеку передам ему, а сам стану дрогистом[79]. Вот тогда чудо-шарики будут везде, в любой аптеке.

– Простите за любопытство. Вы тоже Медико-хирургическую академию заканчивали?

– Что вы, что вы! В мои времена сие было невозможно. Не принимали нас.

– А как же стали фармацевтом? – поинтересовалась княгиня.

– О, это длинная история…

– Я не тороплюсь.

– Родился я в Житомире, в довольно богатой по местным меркам семье: отец мой был ювелиром. Однако талантов родителя своего я не унаследовал, и когда окончил гимназию, покойный папа сказал откровенно: «Соломон, ты наш с Руфочкой первенец. И дело мое по закону должно отойти тебе. Однако руки у тебя растут не оттуда, где обычно, ты даже стрекозу из глины вылепить не способен. А вот десятилетний Лейба не мальчик, а гений. Посмотри, какую брошку выковал. Будет правильно, если лавка отойдет ему. А взамен я готов оплатить твою учебу. Ребе говорит, у тебя отличная голова. Езжай-ка в университет. Поверь, сынок, головой можно заработать много больше, чем руками». Как было не поверить родному папе? Потому пошел за паспортом к полицмейстеру, чтобы отправиться в Петербург. По слухам, один наш мальчик уже умудрился окончить тамошний университет[80]. Но полицмейстер лишь посмеялся, даже брошка Лейбы не раздобрила его жирное сердце. «Нечего тебе там делать, жиденыш, – сказал он мне, – езжай в Киев». Я взял сундук и поехал. Окончил курс с отличием, затем получил степень, начал карьеру преподавателя, но в один прекрасный день получил письмо от отца. «Соломон, ты что, забыл, что, кроме вас с Лейбой, есть еще Самуил и Изя? Их тоже пора учить. А денег на всех у меня не хватит. Срочно возвращайся и зарабатывай их».

Это был мудрый, очень мудрый совет. До меня евреев-аптекарей в Житомире не было. И в открытое мной заведение выстроилась очередь. Дела шли так хорошо, что я не только помог родительской семье, но и обзавелся собственной.

Однако надо знать евреев. Разглядев мой успех, все, кто мог, поехали учиться на аптекаря, и теперь в Житомире на каждом углу еврейская аптека. Доходы мои упали. Я не знал, что делать, как вдруг наш новый царь решил приподнять злосчастную черту. Как же хорошо, что я получил ученую степень[81]. Я сразу отправился в Петербург. Но в столице открыть аптеку не рискнул. Местное население настроено к евреям враждебно, а их самих в Петербурге и тысячи не наскрести. Осматривая окрестности, заглянул в Ораниенбаум и решил тут остаться. Хоть и маленький, но городишко, значит, аптека положена, а ее как раз и не было, а до Петергофа, где ближайшая, девять верст, неудобно. Подал прошение. Знакомые подсмеивались, городок, мол, никудышный, разоришься. Но я-то знал – сюда ведут железную дорогу. И успел купить дом напротив будущего вокзала. И вот, процветаю! Местные колонисты к евреям относятся без предубеждения, а дачникам некуда деваться. В самом деле, не ехать же за касторкой в Петергоф?

Следом за мной приехал Самуил. Он дантист[82], ремесленникам тоже выезд за черту разрешен. Его кабинет здесь, на втором этаже. Еще у него не были? Обязательно, обязательно посетите. У Семушки золотые руки, прямо как у Лейбы. Его коронки десен не царапают.

– Непременно. Нате вот рубль. Нет, – княгиня передумала, опустила монету обратно и вытащила красненькую. – Дайте-ка мне ваших шариков на червонец, про запас.

– Пожалуйста. Хотя, надеюсь, в таком количестве они вам не понадобятся.

– Спасибо за рассказ. Всего хорошего…

– Ваше сиятельство, – окликнул ее Соломон почти у выхода. – Хочу посоветоваться. Не знаю, как и поступить. Как бы беды не случилось. Однако боюсь и другого: вдруг скажут, что нос свой жидовский сую куда не надо…

Заинтригованная, Сашенька вернулась к прилавку.

– Внимательно вас слушаю. Не волнуйтесь, пойму правильно. – И улыбнулась самой располагающей улыбкой, на которую была способна.

– Очень на это надеюсь. Вы ведь ездили в Кронштадт, не так ли?

– Да, – удивилась вопросу Сашенька.

– Вместе с Ниночкой, дочкой Юлии Васильевны?

– Да, – уже не так уверенно произнесла княгиня.

– Понимаете, в чем дело. Нина уже ездила в Кронштадт. Дней этак двадцать назад…

– Ну и что?

– Вместе с Пржесмыцкими. Слыхали о таких? Снимали у Мейнардов аккурат до вас. Но на прошлой неделе Анна Францевна ногу переломала, пришлось им съезжать. Так вот… В тот раз при посадке на пароход младший из Пржесмыцких спрятался в ящике с песком.

– Что? – Сашенька схватилась за сердце.

– Все ринулись его искать, а Нина, решив, что маленький Густав остался на пирсе, сошла на берег. Пароход так и уплыл без нее.

– Что было дальше? – у княгини перехватило дыхание.

– Нина встретила Пржесмыцких по возвращении из Кронштадта и заверила Анну Францевну, что весь день ждала их на берегу. Я самолично это слышал – на обратном пути они зашли сюда за глазными каплями для Софийки, закадычной Нининой подружки. Девушки хором умоляли Анну Францевну ничего не рассказывать Юлии Васильевне. Мол, та разозлится, и Нине попадет. Анна Францевна, добрая душа, согласилась.

Сашенька в волнении присела на кушетку, на которой возлежала в день приезда.

– Вам плохо? – забеспокоился аптекарь. – Ой! Не надо было рассказывать… Зря не послушал Эстер…

– Нет! Вы поступили абсолютно правильно, – тяжело дыша, заверила его Сашенька.

– Принесу-ка я вам воды, – покачал головой Соломон. – Только, умоляю, не уходите. Мой рассказ не окончен, ваше сиятельство.

Господи, что еще? Сердце и так стучит, словно телеграфный аппарат.

– Так вот, – продолжил Соломон, когда вернулся со стаканом. – Увидев сегодня, что ваше семейство вместе с Ниной идет к пристани, я запер аптеку и пошел следом за вами. Но так, чтобы Нина меня не заметила. Дорогой размышлял: предупредить ли вас? Я ведь тоже отец и могу представить, что вы пережили, когда Володя спрятался.

– Было ужасно…

– Но не решился. Простите меня. Зато кое-что выяснил.

– Что же?

– Убедившись, что пароход уплыл, Нина побежала на вокзал и купила билет.

– Она ездила в Петербург?

Соломон пожал плечами:

– Знаю лишь, что села в вагон второго класса. Но куда отправилась, в Петербург или в Лигово[83], – не знаю. Следить возможности не имел.

– Жаль…

– Но если это так важно, выясню вечером, когда Осип Митрофанович зайдет за мазью.

– Это еще кто?

– Обер-кондуктор девятичасового поезда. Он наверняка запомнил Нину. Не каждый день барышни столь юного возраста путешествуют в одиночестве.

Сашенька задумалась: «С ума, что ли, Нина сошла? Хорошо, что хоть невредимой вернулась. А если бы, не дай бог, с ней что-нибудь случилось? Как бы я смотрела Юлии Васильевне в глаза?»

Соломон в свою очередь растерялся. Ждал совета, но княгиня, внимательно выслушав его откровения, ушла в себя. Аптекарь подождал чуть-чуть, вздохнул и напомнил просьбу:

– Ваше сиятельство, посоветуйте, как поступить. Докладывать Юлии Васильевне или не стоит?

Если бы не князь Урушадзе, Сашенька сама побежала бы к Четыркиной. Загвоздка в том, что Нина знает любовницу Урушадзе. И лишь та может, если, конечно, захочет, подтвердить его алиби. Нина обещала Жене с Таней, что отправится сегодня к ней. Но поехала в Петербург. Неужели обманула?

Да нет же! Просто ветреная особа уже съехала с дачи, вот и пришлось Нине тащиться в столицу. Ну да! Раз любовник попал в острог, что ей здесь делать? Или… Конечно! Любовница сломала ногу! Анна Францевна Пржесмыцкая!

Теперь все встало на свои места. Интересно, смогла ли Нина уговорить ее выступить на суде? Сие, без сомнения, зависит от семейного положения Анны Францевны. Если дети в наличии, значит, и супруг когда-то имелся. Но ведь мог и умереть. Или бросить, учитывая ее ветреность.

– Муж Пржесмыцкой в добром здравии? – уточнила Сашенька.

У аптекаря отвисла челюсть. Ждал совета, а не странного вопроса. Однако, будучи человеком вежливым, ответил:

– Увы. Три года назад скончался. Сердечный приступ.

– Слава богу! – вырвалось у Сашеньки.

Соломон смотрел на нее уже с сомнением:

– Простите, ваше сиятельство. Как вас понимать?

От объяснений княгиню спас Володя. Ворвался в аптеку с криком:

– Мама! Мама! Какать хочу!

– Володечка, следует говорить: хочу в отхожее. Столько раз повторять…

– Извини, забыл. Потому что какать хочу!

Сашенька вскочила с кушетки:

– Спасибо вам, господин Бяльский. И за шарики, и за рассказ про Нину. Вот мое мнение: Юлии Васильевне сообщать о проделках Нины не стоит. Девицы в таком возрасте часто совершают странные поступки. Поверьте, сама была девицей.

– Мама!

– Я попробую по-дружески Нину вразумить…

– Как я вам благодарен. Камень с души сняли.

– Скорей! – не унимался Володя.

– Наталья Ивановна! Наймите тарантас! Володе надо в уборную! Евгений с Татьяной едут с вами.

– Но мама… – старшие испуганно переглянулись.

Не хотелось им оставлять подругу на растерзание.

– Нам есть о чем поговорить, не так ли? – Сашенька повернулась к Нине, чтобы посмотреть ей в глаза.

Та не смутилась:

– Как скажете.

– Мы никуда не пойдем, – заявил Евгений.

– А ну быстро…

– Мешать не будем, – поддержала брата Таня. – Подождем в сторонке.

– Из-за вас Володя сейчас обделается. А ну марш домой. Умыться и переодеться. Через час идем в гости.

Женя с Таней опять меж собой переглянулись. Защитить подругу от горячей материнской руки – конечно, благородно. Но попасть под нее вместо Нины? Нет уж, увольте.

– Не беспокойтесь за меня, – улыбнулась им Нина. – Спасибо. И тебе, Танюша, и тебе, Жако.

Господи, ну что за прозвище? Евгений ведь не попугай.

– Где ты была? – вопросила княгиня, когда дети уехали и они остались наедине.

– Где была, там уже нету.

– Шуточки прибереги для сверстников. Советую говорить откровенно, – оборвала Нину княгиня.

– Откровенно уже отвечала: весь день проторчала на пристани.

– Что ж, раз упорствуешь, продолжаешь врать, придется все, подчеркиваю, все рассказать твоей матери.

– Рассказывайте. Никаких преступлений я не совершила. Подумаешь, опоздала на пароход. В конце концов, я не виновата, что ваш сынок спрятался.

– Так уж не виновата?

– Ни капельки, нисколечки, – упиралась Нина.

– А кто его подговорил? – не отставала Александра Ильинична.

– Откуда мне знать?

– Зато знаю я. Ты!!!

– Вы перегрелись?

Княгиня от такой наглости остановилась, даже сделала шаг назад, чтобы эмоции не взяли вверх. Руки так и чесались огреть паршивку зонтиком. Чтобы успокоиться, стала считать про себя до десяти.

Лучший способ, кто не знает.

«Пять… шесть…»

На миг показалось, что в пролетевшем мимо экипаже с закрытым верхом сидит Четыркин. Нет! Вряд ли… Не преминул бы остановиться.

«Семь… восемь…»

– Вы, кажется, говорить со мной желали? Или уже закончили? – сбила Сашеньку со счета Нина.

– Нет, не закончила. Не хочешь говорить правду, скажу ее я. Двадцать дней назад ты тайком съездила в Петербург. И сегодня тоже. Девятичасовой машиной, в вагоне второго класса.

И чудо свершилось. Нина смутилась! Главное теперь – не останавливаться. Ковать железо, пока горячо.

– И я знаю к кому. Ты ведь не в первый раз пытаешься ее уговорить? Так ведь? Анна Францевна Пржесмыцкая! Любовница князя Урушадзе!

Нина взирала на Сашеньку с таким изумлением, будто та сбежала из лечебницы для душевнобольных.

Неужели в рассуждения вкралась ошибка?

Господи! Вот ведь… Ах, как верна пословица: Поспешишь – людей насмешишь. В первый раз Нина ездила в Петербург двадцать дней назад, задолго до ограбления. И никак не могла навещать Пржесмыцкую. Потому что та в тот день путешествовала с детьми в Кронштадт, а Нина от нее сбежала.

– Да, я ошиблась, – выдавила из себя княгиня.

Нина кивком подтвердила.

– Тогда кто она? Кто любовница Урушадзе?

– Не знаю, – у Нины внезапно задрожали плечи. – Мне следует, то есть даже хочется, во всем признаться. Вы никому не скажете?

– Такого обещания дать не…

Нина не дослушала, разрыдалась.

– Что с тобой? – княгиня обняла ее.

– Я ездила к жениху. Теперь уже к бывшему. Застала с другой…

Пришлось идти в парк, чтобы спокойно поговорить на скамеечке.

– Он вдруг пропал… – сквозь всхлипы рассказала Нина. – Последний раз мы виделись две недели назад. Он был простужен, очень простужен. С тех пор от него не было известий. Я сходила с ума, вдруг скончался? Подговорила ваших ребят и поехала. А он… он… Оказалось, пока болел, эта дрянь за ним ухаживала. От смерти якобы спасла. Лучше бы он сдох.

– Нельзя так говорить.

– Не хотел в квартиру пускать, мол, не прибрано, а я уже все поняла. Захожу, а она возлежит на софе. И глаза такие наглые.

– Уверяю, все образуется. Возможно, меж ними и нет ничего, а она нарочно изображала их близость, чтобы заронить в твою душу сомнение, пробудить ревность. Женщины часто используют этот прием для устранения соперниц. Так понимаю, желаемого твоя соперница добилась – ты наверняка наговорила жениху дерзостей, хлопнула дверью…

– А что? Надо было расцеловать?

– Надо было показать ей, кто в доме хозяин. Нельзя было поддаваться на провокации, нельзя. Следовало успокоиться и выгнать ее.

– Он… Он сказал, что как честный человек обязан на ней жениться!

Сашенька прикусила губу. А потом решительно встала с лавочки:

– Ну и плюнь! Если перед первой встречной не устоял, стоит ли грустить? Радуйся, что сие случилось до, а не после вашей свадьбы.

– Я умом понимаю… Но сердцем нет.

– Ваша помолвка тайной была? Юлия Васильевна не знает?

– Нет. Никто не знает.

– Вот и отлично. Ведь брошенных невест потенциальные женихи побаиваются. Вдруг бросили не зря, а по причине? Вдруг ущерб какой имеется?

– Меня чураться не станут. Я – невеста богатая. Папенька, как предчувствовал, все мне отписал. Мама лишь опекун…

– Прости, не поняла, что твой папенька предчувствовал?

– Что года не пройдет, как маман выйдет за другого. Ненавижу ее за это. Потому и замуж рвусь. Избавиться хочу от опеки…

– Нина, я понимаю, тебе сейчас не до этого. Но если ты знаешь любовницу Урушадзе…

– Нет, увы, – покачала головой Нина.

– Но Тане с Женей сказала, что едешь…

– Проболтались?

– После пыток, – пошутила Сашенька.

Нина кисло улыбнулась.

– Я не так им сказала… Просто не могла признаться Жако, что еду к жениху. Ведь он в меня влюблен!

– А ты?

– До сегодняшнего дня я любила другого.

– Ладно, пойдем!

Ниточка, на которую так надеялась Сашенька, оборвалась. И кто любовница Урушадзе, по-прежнему неизвестно.

Как бы оградить от Нины Жако… тьфу, Женю? И Таню тоже.

Глава седьмая

Назвать жилище Волобуевых дачей язык не поворачивался. Настоящая загородная усадьба – дом с башенкой, балкончиком и эркерами, сад с заросшим прудиком, тенистыми аллеями и беседками. В Первопрестольной такие называют «подмосковными».

В древней нашей столице «загородные дворы» появились еще при Рюриковичах. Для знатных бояр подмосковные дачи были и местом отдохновения, и источником исправления всяких бытовых нужд, как то: сена, дров, хлеба, всякой живности, овощей и фруктов; да и доход немалый приносили, так как излишки продавались на сторону. Перебравшись по самодурству Петра Первого на берега Невы, аристократы сильно тяготились отсутствием там загородных хозяйств. И царь пошел навстречу, принялся раздавать им окрестные земли. Наделы вдоль Петергофской дороги из-за близости царской резиденции считались самыми престижными. Однако строить там хоромы Петр запретил. Задумав Петербург копией восточного Амстердама, его окрестности пожелал скопировать с берегов голландской реки Вехт, застроенной величественными особняками во французском стиле. «Загородные дворы» под Петербургом, которые стали именоваться «приморскими дачами», можно было передавать по наследству, однако продавать, закладывать и дарить их было запрещено. Да и отобрать могли: если боярин в немилость впал или в названные царем сроки не возвел построек.

Неудивительно, что многие аристократы искренне желали Петербургу поскорей уйти под воду.

Почти так и вышло…

Петр Второй, избавившись от Меншикова, переехал в Москву. И Петербург тут же обезлюдел. В «предумышленном», по выражению Достоевского, городе жить никто не желал. Но случайная болезнь свела юного царя в могилу. Снова, уже в третий раз за пять лет, встал вопрос: кого сажать на трон? Земский собор, избравший в 1613 году царем Михаила Романова, постановил, что и каждого последующего самодержца надо выбирать. Но то решение давно было позабыто. Будущего правителя опять стали искать в «романовской колоде». Правившим тогда Долгоруким приглянулась Анна, дочь Ивана Пятого, брата и соправителя Петра Первого. Двадцать лет назад дядюшка-император сослал ее замуж на самые задворки тогдашней Европы, в Курляндию[84]. Предложение Долгоруких для Анны Иоанновны было и неожиданным, и лестным, она легко согласилась на предложенные ими условия. Однако после восшествия на престол с той же легкостью разорвала подписанные ею «Кондиции»[85]. И, к всеобщей неожиданности, править решила из Петербурга. Боярам пришлось возвращаться в брошенные было городские усадьбы и приморские дачи.

Прилагательное «приморские» постепенно забыли. «Известное пространство загородной земли, данное от государя», стали называть просто дачами. А вот в Москве, наоборот, потерялось слово «дача», пригородные усадьбы именовали просто «подмосковными».

Однако на этом приключения слова «дача» не закончились. Через столетие после Анны Иоанновны, в царствование Николая Первого, население Петербурга сильно увеличилось, и город пришлось перестраивать – приземистые уютные строения с огородами и палисадниками постепенно уступили свои места доходным домам. Количество зелени уменьшилось, в столице стало нечем дышать, особенно летом, и за город в жаркие месяцы стали выезжать не только богатые аристократы, но и все, кому позволял доход: офицеры и чиновники, купцы и священнослужители. Спрос опережал предложение, горожане снимали в окрестностях любое жилье, хоть и избу, однако даже ее именовали гордым словом «дача».

Графиня Мария Дмитриевна с хозяйской гордостью показала Сашеньке первый этаж, где располагались столовая, кухня, гостиные, бильярдная:

– А на втором этаже только спальни да кабинет графа.

– Хотелось бы и там осмотреться, – попросилась Тарусова.

Графиня горестно вздохнула, но перечить гостье не стала. Взбираясь за хозяйкой по лестнице, Сашенька поняла причину печали: подъем дался Марии Дмитриевне нелегко.

– Тяжело взбираться. Сердце у меня больное. Вниз подумываю переехать, – переведя дыхание, пожаловалась графиня, сделав перерыв между пролетами. – А ведь и пятидесяти еще нет.

Тарусова удивилась – Мария Дмитриевна выглядела много старше названных ею лет. Как же старит людей болезнь.

Дверь в злополучную комнату с балконом отсутствовала.

– Николя, мой младшенький, это его комната, нынче в Москве. Потому слуги и не торопятся ставить дверь обратно, – отдышавшись после лестницы, пояснила Мария Дмитриевна. – Придется Петюне поручить. Хоть и молод, а самый расторопный.

– А в ночь ограбления комната была заперта? – уточнила княгиня.

– Да, моя дорогая. Потому и пришлось дверь выламывать. Ключ-то от нее лишь один, остальные Николя растерял.

– Снаружи или изнутри была заперта дверь?

– Кто его знает? Замок – врезной, и так и сяк можно. Полиция считает, что Автандил запер снаружи, а князь уверяет, что запер ее изнутри, перед тем как с балкона спуститься. – Мария Дмитриевна неожиданно всхлипнула, на глаза ее навернулись слезы, она достала платочек, чтобы их утереть. – Четыркины о нашей беде разболтали?

– Да.

– Терпеть их не могу…

– Мне почему-то кажется, – медленно, подбирая нужные слова, начала Сашенька, – что князь Урушадзе не крал облигации.

– Я тоже так считаю, – снова вздохнула графиня.

Ах вот оно как! Выходит, Мария Дмитриевна в виновность зятя не верит. Надо расспросить ее поподробней.

– Но Андре меня не слушает, – пожаловалась Мария Дмитриевна. – Почему он верит Четыркину? Разве можно? Глеб Тимофеевич страдает алкоголической болезнью. Ему не только Автандил, бесенок с рогами мог привидеться. Да и вообще, что сам-то Четыркин позабыл ночью в кабинете Андре?

– Полностью с вами согласна, – закивала головой Сашенька. – Но как объяснить револьвер? Как он оказался у вашего зятя?

– Автандил же объяснил – подобрал его в саду на дорожке.

– Очень неубедительно…

– Почему? Если бы Авик совершил кражу, у него не только револьвер нашли бы, но и облигации. Но их-то не обнаружили.

– Мог спрятать.

– А револьвер позабыл? Авик, конечно, диковат и необразован, но вовсе не глуп. Если бы спрятал облигации, спрятал бы и револьвер. Нет, Авик ни при чем. Не будь Андре таким упертым… Ай, да что говорить…

Сашенька с позволения графини вошла в комнату.

На стенах, обклеенных дорогими обоями, висели «кабинетки»[86] с портретами графа, графини, Аси и Михаила. Вдоль стены стояла узкая кровать, за ней, ближе к балкону, – письменный стол, заваленный учебниками по физике, химии и начертательной геометрии.

«Какие необычные интересы для пехотного офицера», – подумала Сашенька.

Мария Дмитриевна словно мысли ее прочла:

– Николя мечтал выучиться на инженера. Просил у отца позволения перейти из классической гимназии в реальную. Но Андре не разрешил. Сказал, что там учат на нигилистов.

Гимназическое образование в Российской империи было излишне гуманитарным. Из точных наук изучалась лишь математика, остальные часы в классических гимназиях были отданы языкам (русскому, латыни, греческому и французскому), Закону Божьему и истории с географией. Передовые умы того времени отлично понимали, что этих предметов недостаточно для подготовки будущих врачей, инженеров, агрономов, etc… Поэтому еще в пятидесятых годах XIX столетия возникли так называемые реальные гимназии, где вместо древних языков преподавались естественные науки. Но выпускники таких заведений в отличие от обучавшихся в классических гимназиях не могли без экзаменов (все та же латынь) поступить в университеты. Попытки министра народного просвещения Головнина уравнять в правах оба вида гимназий была в штыки воспринята консерваторами: по их мнению, естественные науки отрицали религию и воспевали материализм.

После покушения Каракозова[87], когда выяснилось, что революционные идеи популярны среди учащихся, Головнина отправили в отставку. Его преемник оказался из консерваторов. Он еще больше понизил статус реальных гимназий, переименовав[88] их в училища. Свидетельства об их окончании с той поры лишь «принимались в соображение» при поступлении в высшие специальные заведения.

– Андре запретил Николя поступать в университет. Сказал, что все Волобуевы были офицерами. И раз Николя носит его фамилию, значит, не имеет права прожигать науками жизнь.

– А почему Николя уехал в Москву? Военных училищ и в Петербурге предостаточно, – поинтересовалась княгиня.

– Подальше от отца. Сильно на него зол. А у меня из-за этого отъезда сердце еще больше болит. Как он там? Пишет редко, всего раз в неделю и всегда одно и то же: не волнуйтесь, маменька, все хорошо.

Мария Дмитриевна снова достала платочек и промокнула слезинку.

– Не расстраивайтесь, – поспешила ее успокоить Сашенька.

– А ваш старший? Куда планирует? – спросила графиня из вежливости.

– Евгений решил пойти по стопам отца. На юридический.

– Да, юристы нынче в моде. И зарабатывают недурно. Мой крестный брат тоже юрист. Нынешней зимой отличное имение в Орловской прикупил. Ну что, к столу?

Чай был сервирован в беседке, обвитой диким виноградом. Легкие закуски, графинчики с красным и столовым винами, серебряный самовар, сушки, плюшки, пирожные и непременно варенье. Какое без него чаепитие на даче?

Наскоро насытившись, Сашенькины дети вместе со старшим сыном Волобуевых Михаилом (несчастный молодой человек хоть и передвигался в коляске, управлял ею очень ловко) отправились на конюшню смотреть лошадей. Нина составила им компанию. За столом остались Сашенька, чета Четыркиных, граф с графиней, их дочь Ася и еще один гость, видимо, сосед, представили которого необычно – Леонидиком. Согласитесь, престранное имя для пятидесятилетнего мужчины. Да и сам он был престранным. Ручку Сашеньке не поцеловал, даже не кивнул, лишь хрюкнул что-то под нос и тут же уселся за стол. Ел с аппетитом, но участия в разговоре не принимал. Украдкой наблюдая за ним, княгиня пришла к выводу, что Леонидик не в себе. Ну разве станет нормальный человек раскладывать пасьянс из печенья, прежде чем его съесть?

Видя, как шокирована Тарусова, графиня Волобуева попыталась отвлечь ее разговором:

– Раньше, до всех этих трагедий, у нас по пятницам собирался здешний бомонд…

Когда Леонидик дожевал пасьянс из печенья, он принялся выкладывать домик из шведских спичек, при этом замурлыкав мелодию. Очень и очень знакомую.

– Бетховен? – узнала княгиня. – Первая соната?

Леонидик, не прекращая мурлыкать, кивнул, мол, да, она.

– Андре, – обратилась Мария Дмитриевна к мужу. – Леонидик по-прежнему исполняет первую сонату. Вы говорили с полицмейстером?

– Нет, Мари, – усмехнулся Волобуев, вышедший сегодня к гостям в дорогой чесучовой[89] паре. – Решил, что вы шутите.

– Какие могут быть шутки? – И Мария Дмитриевна пояснила гостям: – Оказывается, в ту ночь, когда нас ограбили, Леонидик видел в саду разбойника. Не смейтесь, Юлия Васильевна.

– Я просто поперхнулась, – подняла бровь Четыркина, которая села рядом с мужем, чтобы тот не напился.

Но Глеб Тимофеевич все равно исхитрялся каждые пять минут порадовать себя стопочкой столового вина.

– Очень вас прошу, Андре, – графиня вновь обратилась к мужу. – Сообщите о разбойнике полицмейстеру. Завтра же.

– Боюсь, услышав про разбойника, он тоже поперхнется, – пошутил в ответ граф и, наклонившись к Сашеньке, пояснил: – Мой шурин не совсем нормален. То бишь совсем не нормален.

– Не смейте так говорить, Андре, – возмутилась графиня. – Леонидик здоров. Просто не такой, как все.

– Таких и считают ненормальными, – напомнила Четыркина.

Граф посмотрел на нее с благодарностью, графиня – с ненавистью.

– Леонидик не способен лгать, потому что фантазия у него отсутствует, – объяснила Мария Дмитриевна. – И если говорит, что видел разбойника, значит, так и было.

– Давайте тогда уточним подробности. Во что разбойник был одет? – спросил хмельной Четыркин.

– Понятия не имею, – с раздражением ответила графиня. – Вы же знаете, Леонидик неразговорчив, если скажет пару слов за неделю, уже хорошо. Андре! Я все-таки настаиваю на вашем визите к полицмейстеру. Авик не виноват…

– Вы опять за свое, Мари? – вспылил граф. – Я же сказал: вопрос закрыт! Раз и навсегда.

И стукнул кулаком.

Наступила пауза. Если, конечно, не брать во внимание мурлыканье Леонидика.

– Ваш брат – музыкант? – спросила у графини Сашенька, чтобы прервать неловкую паузу.

– Да, – подтвердила Мария Дмитриевна, теребя в волнении салфетку в руках. – Но необычный. У брата изумительная музыкальная память. Помнит наизусть все произведения, что слышал хотя бы раз. Каждую оперу, каждую симфонию. Может воспроизвести партию любого инструмента, я проверяла. Но на музыкальных инструментах, увы, не играет, только мурлыкает под нос. Родители пытались обучить его игре на фортепиано, однако Леонидик отказался, заявив, что у него и так внутри целый оркестр.

Волобуев хмыкнул, Четыркин крякнул, Юлия Васильевна улыбнулась краешками губ. Глеб Тимофеевич, опрокинув очередную рюмашку, обратился к уникальному Леонидику:

– Друг мой, хватит с нас неметчины. Спой что-нибудь наше, патриотическое, «Кума Матрена, не подвёртывайся», знаешь?

Юлия Васильевна покраснела, остальные сделали вид, что не расслышали. А Четыркин вдруг запел сам, но не про Матрену, а про козла, что пошел в огороды. На припеве:

Чибирики, чок, чибирики,

Комарики, мухи, комары

Волобуев не выдержал:

– Заткнись, Глеб. И ты заткнись, Леонидик.

И тут сдали нервы у Аси, до той поры помалкивавшей:

– Папенька! Умоляю! Простите Авика!

– Так, – граф перевел взгляд с жены на дочь. – Вы нарочно этот разговор затеяли?

– Да, – не стала юлить Ася. – Без гостей вы нас не слушаете.

– Что ж, в полном вашем распоряжении. – Граф, до того сидевший вразвалочку, выпрямился на спинке стула.

Тон его ничего хорошего не предвещал.

Ася пробормотала:

– Авик не способен украсть. Даже если буду с голоду помирать, чужого не возьмет.

– С этим согласен, – неожиданно сказал граф. – Ради тебя он и муху не задавит. Потому что ему плевать на тебя.

– Неправда, Авик любит меня.

– И не только тебя. Кого только не любит твой Авик. Ни старуху, ни молодуху не пропустит. Знаешь, почему у тебя мертвец родился? Потому что твой Авик заразил тебя сифилисом.

– Вы с ума сошли, Андре, – возмутилась Мария Дмитриевна. – Как можно, при гостях…

– Сами при них захотели, – парировал Волобуев.

У Аси затряслись руки, по щекам потекли слезы:

– Папенька…

– Хватит, Ася, хватит. Высказала что хотела, а теперь ступай.

– Ее нельзя отпускать одну, – забеспокоилась Мария Дмитриевна. – Вдруг опять…

– Отправь с ней человека…

– Я могу… – попытался встать Четыркин.

Супруга его удержала.

– Петюня, – крикнула графиня.

Будто из-под земли в беседке возник розовощекий крепыш-блондин.

– А кучер здесь что позабыл? – возмутился граф.

– Помогал на стол накрыть, теперь ждет, когда закончим, чтобы убрать, – объяснила ему супруга и ласковым тоном дала поручение кучеру: – Проводи, дружок, княгиню в спальню.

– Слушаюсь.

– И Леонидика уведи, – велел князь.

– Андре, оставьте моего брата в покое. Он никуда не пойдет.

– А я говорю, пойдет.

– Андре, опомнитесь, – одернула мужа графиня. – Мы сами здесь гости, – и пояснила изумленной княгине: – Мои родители оставили дачу Леонидику. Андре всего лишь опекун.

– Тогда уйду я, – Волобуев поднялся со стула. – Александра Ильинична, не составите компанию? Еще раз прошу прощения, – граф предложил Сашеньке руку, и они двинулись по аллее.

– За что, ваше сиятельство?

– За безумного родственника, за нервную супругу, за упрямицу дочь…

– Асю можно понять. Она защищает супруга. Почему бы вам и вправду не проявить великодушие?

– И вы туда же?

– Меня просили передать вам письмо, – перевела разговор Сашенька.

Волобуев удивился:

– Неужели ваш батюшка?

– Вы разве знакомы? – изобразила изумление Сашенька.

– Да так, дела-делишки, – улыбнулся граф. – Сделал ему интересное предложение. Теперь жду ответа.

Княгиня вытащила из ридикюля конверт, в который заранее положила записку Урушадзе, и молча подала. Граф сорвал печать, достал листок и нацепил очки. Дочитав, порвал записку и выкинул ее обрывки в кусты:

– Откуда у вас эта гадость?

– Вчера я навещала вашего зятя…

– Зачем? – у Волобуева вытянулось лицо.

– Муж мой – адвокат. Начинающий. Ему нужны клиенты, – повторила княгиня вчерашние слова Нины, хотя и понимала, что выглядит круглой дурочкой.

– И что Автандил? – спросил с некоторым беспокойством Андрей Петрович. – Согласился?

– Пока что думает.

– Советую и вашему мужу крепко подумать. Мой зятек нищ. Гонорарий выплатить не сможет.

– Вы нарочно так говорите. Верно, боитесь, что мой Дмитрий Данилович выиграет дело, – очень жеманно, продолжая играть роль дурехи, протянула Сашенька.

– Ха-ха-ха, – рассмеялся Волобуев. – Ни один адвокат это дело не выиграет. Против Автандила улики и свидетель, которого он едва не застрелил.

– Ваш свидетель – горький пьяница.

– И что? Четыркин такой же подданный его величества, как и все остальные. Ваше сиятельство, давайте о чем-нибудь приятном. Например, о вас. Вам говорили, что вы – очаровательны?

– Когда-то давно…

Сашенька редко возражала против легкого флирта. Всегда приятно, когда нравишься.

– Говорили, что способны вскружить голову? Даже такую седую, – граф приподнял шляпу и продемонстрировал тронутые серебром волосы. – Давайте-ка свернем, там вдалеке уединенная беседка, хочу вам ее показать.

Сашенька забеспокоилась. Они и так забрались в самый дальний угол сада. Если граф станет приставать, что, судя по похотливой улыбочке, весьма вероятно, кричи – не кричи, никто не услышит.

– В другой раз.

– Как говорили в нашем драгунском полку, не стоит откладывать на завтра ту, что можно полюбить сегодня, – граф обнял княгиню за талию и притянул к себе.

Вот нахал! Ведь Сашенька, кто не знает, самых строгих правил! Уже набрала воздуха, чтобы произнести резкость, как услышала крик:

– Мама! Мама!

Боже, Володя! Что стряслось?

В эту секунду младший выбежал на аллею, где стояли Сашенька и граф, и, увидев мать, ринулся со всех ног. Подбежав, стал взахлеб рассказывать:

– Мама! Мама! Лошадь просилась в уборную. Но никто ее не понял. И не отвел в отхожее. И она… – Володя задумался. Так и не подобрав слова, вытянул вверх запачканный ботинок. – Вытри, пожалуйста, а то Наталья Ивановна будет ругаться.

Сашенька вытащила платок из ридикюля, чтобы обтереть ребенку обувь.

– А вот и гувернантка, – грустно произнес Волобуев, увидав, что на аллее появилась запыхавшаяся от поисков Наталья Ивановна. Склонившись к уху Сашеньки, он прошептал: – Завтра, в двенадцать, в салоне Копосовой.

Глава восьмая

Адюльтерам препятствовала не столько мораль, сколько женская одежда. Тридцать три крючка на ботинках, чулки на подвязках, шнуры на корсете, двадцать две пуговицы на лифе… Ни раздеться, ни одеться без посторонней помощи приличная дама не могла. Конечно, распаленный кавалер мог попросту задрать ей юбку, ведь нижнего белья тогда не носили, но вряд ли подобное свидание могло удовлетворить. С крючками же, пуговицами и шнурками мужчины справиться даже не пытались: пока возлюбленную разденешь – весь пыл пройдет. Да и как потом ее одеть?

Решение пикантной проблемы придумали модные магазины. Дам там раздевали на законных основаниях – для примерки нарядов. Многие мужья и не догадывались, что обновление гардероба можно совместить с интрижкой.

Непристойное предложение встретиться в модном салоне Сашеньку взбесило. Лишь появление Натальи Ивановны спасло Волобуева от заслуженной пощечины. Каков наглец! Ведь ни малейшего повода не дала. И всячески пыталась уклониться от ухаживаний. Но, пожилой таскун настолько глуп, что даже не понял, как он Сашеньке неприятен.

Подумать только: обвиняет зятя в супружеской измене, разводит из-за этого с дочерью, а сам… Княгиня готова биться о заклад, что и сам Волобуев ни старуху, ни молодуху не пропустит…

Стоп!

Эти слова Сашенька уже слышала.

От кого? Где?

Как раз у Волобуевых Андрей Петрович их и произнес. Но не про себя, про зятя.

Интересно, откуда про измены Урушадзе знает? Вряд ли тот ему исповедовался.

А вдруг они столкнулись в салоне этой самой Копосовой?

Сашенька, нежившаяся после сна в постели, вскочила. Последние дни мучилась загадкой – как отыскать любовницу Урушадзе? И вот оно, решение. Надо идти в салон.

Но сможет ли она хоть что-нибудь там узнать? Вряд ли. Хозяйка наверняка дама тертая, десятки раз сталкивалась и с обманутыми мужьями, и с разъяренными женами. Лишь улыбнется загадочно и промолчит. И никакими деньгами ее не купишь. Не станет она рисковать собственным делом ни за сто, ни даже за тысячу рублей.

Сашенька дернула за сонетку, чтобы кухарка помогла ей причесаться и одеться.

А если заказчицей прикинуться? А вот это идея! Чтобы пошить платье, Сашеньку придется обмерить. Хозяйка этим не занимается, значит, поручит белошвейке. Покамест та будет ее раздевать, княгиня заведет разговор о посетителях. Несколько монет или даже купюр освежат белошвейке память. Фамилию любовницы она вряд ли знает, но даже описание внешности резко сузит поиски.

– Нет, легкое летнее не подойдет, – отвергла княгиня принесенное платье.

В таком в салон не пустят – дешевка. А вот загородное из шамберийского газа с цветочками из золотого шнура, в котором Тарусова вчера красовалась у Волобуевых, вполне устроит. Выйдя из моды, платье целых шесть лет пылилось в сундуке, пока вдруг шамберийский газ не вернул себе популярность. Конечно, пришлось перешивать из кринолина в турнюр, но это в разы дешевле, чем пошив нового. Что очень важно, ведь до того, как Дмитрий Данилович стал присяжным поверенным, Тарусовым приходилось экономить. Да и теперь не легче. Нет, доходы, конечно же, возросли, но и расходы за ними потянулись: прислугу наняли (раньше за все про все отвечала старая Клаша), Сашенька с детьми поехала на курорт, квартиру придется менять на более просторную…

Нет, обновку княгиня себе позволить пока не может. И идейку заказать платье в салоне Копосовой, увы, придется отвергнуть.

И как же быть?

Ах, жаль, что Дмитрий Данилович не в Рамбове. Они с Сашенькой могли бы прийти в салон вместе, изобразить влюбленную парочку и…

Дать мужу телеграмму, чтоб немедленно выезжал?

Нет, узнав причину, страшно разозлится: Сашенька дала клятву никогда больше не лезть в его дела. Но как не лезть, если невинного человека судят за разбой? А потерпевший – преотвратительный субъект, который вымогает деньги у Ильи Игнатьевича и делает непристойные предложения Сашеньке.

Но… Диди за защиту Урушадзе пока не брался. Значит, и дело еще не его. Посему можно смело утверждать, что княгиня клятву держит.

– Ну, барыня, сегодня вы красавица, – закончив туалет, сказала кухарка.

– А вчера уродиной была?

Матрена с ответом не нашлась.

– Подавай на стол, – распорядилась Сашенька.

– Так уже подала.

Тарусова подняла бровь. Как? Без ее команды?

– Алексей Иванович с машины голодными пришли-с. Вот и подсуетилась. А детишки увидели и тоже захотели. Вы уж не серчайте, барыня.

Сашенька и не собиралась.

Алексей Иванович! Лешич! В отсутствие Диди – лучший кандидат для похода в салон.

С Алексеем Прыжовым княгиня выросла под одной крышей – Илья Игнатьевич Стрельцов взял бедного сироту на воспитание. Когда Сашеньке стукнуло пятнадцать, влюбилась в него. Но семнадцатилетнего Прыжова тогда волновали женщины постарше, волнующе доступные, умевшие сводить с ума. Сашенька от отчаяния попыталась отравиться. Отроковицу откачали, но объект ее обожания от греха подальше отправили в Москву, где Алексей и закончил образование. Когда доктором медицины вернулся в родной город, Сашенька уже была замужем. Чувства к Прыжову, увы, у нее прошли. А вот у Алексея к ней неожиданно вспыхнули. Глаз не мог отвести, заикался, когда разговаривал. Сашенька торжествовала – как в любимом ею романе, незадачливый герой к финалу прозрел. Готовилась холодно выслушать и гордо, хоть и со слезой, отказать. Однако Лешич с признаниями не спешил, лишь вздыхал и смотрел душераздирающе. Что любит – княгиня не сомневалась, женщины без всяких признаний сие знают. Сперва злилась, потом привыкла, а с какого-то момента эту невысказанную любовь стала ценить. Всегда приятно, когда обожают. Бескорыстно, безмолвно, безнадежно…

Верный Лешич на правах друга и семейного врача часто у них бывал. Но даже наедине с ней был безупречен. Княгиня настолько свыклась, что, кроме мужа, есть еще и воздыхатель, что известие о прыжовской женитьбе стало громом средь ясного неба. Конечно, за Лешкину неустроенность Сашенька сильно переживала. Как-никак тридцать семь ему… Но все больше на словах, отпустить от себя уже не могла, вроде и не нужен, а без него – никак.

И невеста ей не нравилась. Нет, как гувернантка Наталья Ивановна княгиню устраивала. Но какая из нее, скажите на милость, Лешичу жена? Это просто смешно. Они не пара. Лишь испортят друг другу жизнь.

Попытка сие объяснить Прыжову окончилась неудачей. Лешич неожиданно поставил вопрос ребром: или он, или Диди! Пришлось смириться. Диди она обожала и бросать из-за собственнических чувств к Прыжову не собиралась.

Черт! А ведь Лешич приехал не к ней, а к невесте. Как же отодрать их друг от друга и отвести экс-воздыхателя к модистке?

– Рад тебя видеть, – Лешич, неотразимый в новом белом костюме, выпорхнул ей навстречу.

– А как рада я! Представить себе не можешь, – в ответ на касание Прыжова к ручке Сашенька чмокнула его в щечку.

И кинула взгляд на гувернантку. Ага! Ревнует. Ну-ну. Привыкай.

Лешич от внезапного поцелуя смутился, пробормотал:

– Садись, оладьи чудо как хороши, – и отодвинул венский стул, чтобы Сашенька смогла занять свое место за круглым столом.

Княгине налили чай с молоком. Взяв вилку, она потянулась за оладушками.

– Мамочка! Дядя Леша согласен. И мы пойдем купаться. Ура! – поделился радостью Володя.

Хорошо, что вилки из железа делают. А то княгиня ее переломила бы. Смолоду плавать неприученная, Сашенька и детям не позволяла. Но те, приехав в Ораниенбаум, рвались на залив, и, чтобы запрет не выглядел капризом, придумала отговорку: мол, купальни-то раздельные, отдельно для женщин, отдельно для мужчин, за Таней, понятно, Наталья Ивановна приглядит, а вот за Володей некому – Женя еще молод, вдруг отвлечется, вдруг недоглядит? Дети так расстроились, что пришлось подарить слабую надежду: вот приедет папа…

– Вы не против, мамочка? – уточнил на всякий случай Евгений и, не дождавшись ответа, выпалил: – Я уже сбегал к Четыркиным, пригласил Нину.

Татьяна забила последний гвоздь в этот гроб:

– По дороге мы зайдем за Михаилом.

Что? Ну и кавалера себе нашла. Только калеки им не хватало.

– Он в коляске будет плавать? – не сдержалась княгиня.

– Мишу будут купать слуги.

– А коты любят плавать? – спросил младший.

Зашел издалека, но гувернантка его затею сразу раскусила:

– Нет, Володечка. Нет. Обормота не возьмем. Коты боятся воды.

– Ну вот, – расстроился мальчик. – Все пойдут парами: Таня с графом Михаилом, Женя с Ниной, Наталья Ивановна с дядей Лешей, лишь я буду один-одинешенек!

– Ты пойдешь с мамой, – улыбнулась Наталья Ивановна.

Как показалось Сашеньке, издевательски. Ишь, с Лешичем она пойдет. Ну уж дудки! Прыжов, заметив Сашенькино раздражение (знал ее хорошо), попробовал разрядить обстановку комплиментом:

– Как же тебе идет это платье, Сашич.

Сашич и Лешич. Так они звали друг друга в детстве.

– Ты думаешь? – обрадовалась она. Не комплименту, нет. Теме разговора. Та, что надо. – А мне, представь, надоело. Хочу заказать новое. Говорят, в Рамбове неплохой салон имеется. Так что на купальни – без меня.

– Придется брать кота, – вздохнул младший.

– И тебе новый костюм к лицу, – продолжила так удачно начавшийся разговор с Прыжовым Сашенька.

– Спасибо.

– Только, уж прости, фасончик сей давно вышел из моды.

Боковым зрением заметила, как вскинулась бровь у Татьяны. Дочь следила за парижскими новостями и точно знала, что костюм Прыжова из самых что ни есть последних журналов.

Лешич расстроился:

– Меня уверили, что этого сезона.

– Они всегда так говорят. Надо же избавляться от старья. Но, умоляю, не переживай. Очень-очень тебе идет…

– И я так считаю, Алексей Иванович, – нагло перебила ее гувернантка.

– На твоем месте… – Сашенька сделала паузу, чтобы гувернантка вспомнила свое место. Та сразу покраснела, а удовлетворенная княгиня повернулась к Лешичу, – на твоем месте я заказала бы другой.

– Наверно, ты права, – озабоченно произнес Лешич.

Свадьбу-то несколько дней играть. В один из них планировал этот костюм надеть. А он, подлец, из моды вышел.

– Хочешь, пойдем к модистке вместе? – предложила Сашенька.

Наталья Ивановна на миг оцепенела, но Лешич вежливо отклонил приглашение. Гувернантка выдохнула и улыбнулась ему.

Княгиня же отказу не огорчилась. На столь скорую победу и не рассчитывала. Знала, что сперва Прыжов откажется. Но потом, когда согласится, этот предлог ему пригодится.

Но как же увести Лешича? Рассказать правду? О, нет! Начнет голосить, что как лечащий врач рекомендовал ей морской курорт для поправки здоровья, а вовсе не для того, чтобы она подвергала себя смертельным опасностям… Диди номер два. Такой же зануда. Нет! Причину похода расскажет ему по дороге. Тоже нет! Еще бросит на полпути… Только в салоне. И только тогда, когда выяснит у белошвейки про любовницу Урушадзе.

И тут Лешич сам пришел ей на помощь:

– Сашич, а после модистки придешь на купальни? Мне с тобой переговорить надо.

Последнее слово Сашеньку обнадежило. Раз Лешичу «надо», значит, можно выдвинуть встречные условия:

– Давай вечером…

– Не могу. Собираюсь уехать дневной машиной.

Еще одна обнадеживающая новость. Та отходит в три часа. Если удастся увести Лешича в салон, с детьми на купальни не успеет.

– Значит, переговорим в другой раз, – с нарочитым равнодушием произнесла княгиня.

– А если после завтрака? Удели мне десять минут, пожалуйста.

– Три. Очень тороплюсь.

И не спеша принялась за очередной оладушек.

Они вышли в сад.

– Как ты знаешь, я сделал Наталье Ивановне предложение, а она его приняла, – начал Лешич.

Опять двадцать пять. Опять про свой брак.

– Покороче…

– Я – чиновник. И должен получить согласие на женитьбу от начальства.

– Но это формальность.

Сашеньку эти разрешения всегда веселили. Почему лишь на женитьбу? Надобно и на обзаведение младенцами разрешения ввести. И на право покинуть этот мир. А то помирают когда хотят, никакого порядка.

– Не скажи. Я советовался с коллегами. Не советуют упоминать, что будущая супруга работает, да еще в услужении.

– Почему?

– По мнению начальства, это недопустимо. Мне наверняка откажут.

– С какой стати? – возмутилась Сашенька.

– Негоже состоящему на коронной службе жениться на прислуге.

– А если бы Наташа не в гувернантки, а в содержанки пошла?

– Тогда препятствий не было бы.

– Получается, телом торговать почетно, а вот честным трудом зарабатывать ни в коем разе?

– Выходит, так.

– Пошли их к черту, Лешич. И выходи в отставку.

Сашенька от возмущения даже про салон Копосовой забыла.

– Но..

– Что ты на государевой службе забыл? Тебя ведь кормит частная практика.

– Да… Но…

– Что «но»?

– Я морг свой не меньше Наташи люблю. Как мне без трупов? Любопытно ведь, от чего умерли, насильственно или нет? А частных врачей к трупам не подпускают.

– Тогда выбирай: или Наталья, или трупы.

Прыжов промолчал. А Сашенька едва не запрыгала. Как славно! Взяла Лешича за руку и вкрадчиво сказала:

– Не беспокойся. В тот момент, когда ты дезавуируешь помолвку, я буду с ней рядом. Постараюсь утешить.

– Ты не поняла, – выдернул руку Лешич. – Помолвку разрывать я не собираюсь. И в церкви оклик сделали, и венчание уже назначено. Если вопрос ребром станет – выйду в отставку. Им же хуже. Таких, как я, еще поискать. Крутилин вон через день посылает за мной, потому что полицейским врачам не доверяет.

– Чего ж ты хочешь?

– А вот чего. Идейку подсказали. Написать в прошении, что Наташа не гувернантка, а твоя компаньонка. Или приживалка.

– Что? Что? – в недоумении спросила княгиня.

– Родственница якобы дальняя. Вы с Диди взяли ее к себе из жалости.

Сашенька идейку оценила сразу. Однако и свою припомнила – пойти вместе в салон Копосовой. Потому наигранно возмутилась:

– С ума сошел?

– Послушай, Наташа, кроме вашей семьи, нигде не служила. Да и у вас всего второй месяц. Точно поверят.

– А вдруг проверят? И выяснят, что так называемая приживалка каждый день гуляет с ребенком.

– Да, гуляет. Потому что очень его любит. И в благодарность за вашу милость помогает его воспитывать. Абсолютно бескорыстно.

– Значит, жалованье ей можно больше не платить?

– Имей совесть, Сашич! Ты же знаешь – Наташа с матерью очень стеснены в средствах, а гордость не позволяет им брать деньги у меня. Во всяком случае до свадьбы.

– Она их матери отдает? А я думала, на приданое копит.

– Хватит твоих шуточек. Давай серьезно. Ты согласна?

– Дай подумать. Боже! Нет. Мы же в околоток сведения подали.

– За то не беспокойся. Ваш околоточный лечится у меня от подагры. Уже все исправил.

Сашенька и не беспокоилась, про околоточного знала.

– А Диди? Он до болезненности законопослушен. На такой подлог не пойдет.

– С Диди я тоже договорился. Коли в должности останусь, ему еще пригожусь, – подмигнул княгине Прыжов.

Алексей Иванович заведовал анатомо-патологическими экспертизами во Врачебном Отделении Губернского Правления. Кабы не его наблюдательность, брел бы сейчас Антип Муравкин по тракту в Сибирь…

– Тогда и я не против…

– Спасибо, моя дорогая. – Лешич склонился к Сашенькиной ручке.

– Если, конечно, поможешь мне…

– Весь твой.

– Как приятно слышать. Значит, купание отменяется…

– Но Сашич…

– Да, Лешич. Мы идем в салон…

– Я детям пообещал. Твоим детям! Неужели из-за платья…

– Таков мой каприз.

– Давай к модистке сходим завтра.

– Как завтра? Ты ведь уезжаешь на дневной машине.

– А завтра вернусь… Хотя…

Читатель, конечно же, помнит, что тем субботним вечером Прыжов, Диди и его помощник Выговский собирались смотреть канкан на Черной речке. И Алексей Иванович резонно предположил, что завтрашним утром голова его будет раскалываться.

– Нет. В салон сходим в понедельник.

– В понедельник? А как же твоя служба?

– Я сам себе начальник. Вот сегодня[90] решил, что до зарезу нуждаюсь в консультации профессора Бруса из Медико-хирургической академии, и на службу не пошел, поехал к вам. А в понедельник решу, что с Тоннером надо посоветоваться.

– Илья Андреевич в Петербурге?

– Да, вынужден был покинуть Париж из-за войны с германцами…

– Поклон ему от меня.

– Значит, договорились? Дети вон из окна выглядывают…

– К модистке идем сегодня, – топнула ножкой Тарусова.

И Прыжов понял, что придется уступить. Похоже, Сашенька уперлась. А он теперь ее должник. Но и детей обманывать нельзя. Так они обрадовались, даже Евгений прыгал до потолка. Значит, придется менять собственные планы. Так-так… На Черной речке они договорились встретиться около полуночи. Следующая, после дневной, машина отходит из Ораниенбаума в девять вечера. Черт! Придется ехать в Новую Деревню[91]прямо с Петергофского вокзала. Помыться и переодеться он не успеет. Зато накупается вволю!

– Как долго пробудем в салоне?

– Как повезет, – честно призналась Сашенька. – Хотя…

В полдень туда припрется Волобуев. С ним сталкиваться нельзя.

– В двенадцать закончим. Успеешь вернуться на дачу и перекусить перед дорогой.

– А где салон находится? – уточнил Прыжов.

С детьми ведь и на пристани можно встретиться. Важно лишь знать время, когда туда сможет прийти. А Сашенька вдруг поняла, что не знает адреса, граф не назвал. У кого бы выяснить?

– Дай мне пять минут.

Четыркина, всегда с иголочки одетая, наверняка в курсе.

Эх, Лешич, Лешич… Мог бы и у калитки подождать. Так нет, вернулся к невесте. Пришлось Сашеньке в дом за ним заходить. Из-за этого в прихожей споткнулась и едва не упала. Какого черта ведро поставили на проходе?

Схватив его за ручку, она ворвалась на кухню к Матрене:

– Убить меня хочешь?

– Что вы, барыня. Отдать приготовила. Вчерась Глеб Тимофеевич Обормоту рыбки в нем принес. Три ершика и окунька. Самолично выудил. Эх! И не лень же такому барину цельный день комаров кормить.

Сашенька швырнула ведро об пол. Что такое? На его боку масляными буквами выведена буква «М»! Сашенька это ведро уже видела. Вчера. У рыбака Дорофея. Как раз три ершика с окунем в нем и плескались.

Несмотря на выволочку, Матрена решилась на вопрос:

– А вы, барыня, к Четыркиным заходили?

– Твое какое дело?

– Так узнать, дома ли Глеб Тимофеевич? Лично в руки просил ведро вернуть.

– Нету его. В Петербург уехал. Мануфактурную выставку осматривать.

А вот где Четыркин был вчера? Если на рыбалке, то почему улов на базаре купил? Застыдился признаться, что не поймал ничего? Ну да. Мужчины своих неудач не признают.

– Выяснила адрес? – спросил Лешич, когда Сашенька зашла в столовую.

Он вместе с детьми сидел на оттоманке.

– Салон расположен на Еленинской, – сообщила княгиня.

– Оттуда до пристани пятнадцать минут пешком, – перевел расстояние во время Евгений

– Значит, встречаемся на пристани в четверть первого, – постановил Лешич.

– Ура! – закричал Володя.

– Иду предупредить Михаила, – сообщила Таня.

– А я Нину, – сказал Женя.

– Я только что от Четыркиных. Сообщила твоей Нине, что купание отменяется, – разозлилась Сашенька.

– Не отменяется! Переносится! – закричал Евгений и выскочил в сад.

Княгиня скрипнула зубами. Как же ее провели! Лешич решил пожертвовать и предложенным обедом, и возможностью провести время с ней, Сашенькой. Вместо этого тащит детей на залив. Ну и мерзавец!

– Мамочка, а ты точно придешь на купальни? – засомневался Володя.

– Точно-точно, – заверил его Лешич. – А Наталья Ивановна научит маму плавать.

Сашеньке захотелось ударить его по голове чем-нибудь тяжелым, например толстой книгой. В детстве, когда злилась, так и поступала. Но сейчас просто хлопнула дверью.

Алексей Иванович вылетел из дома вслед за ней.

– Саквояж забыл, – буркнула Сашенька, когда он ее догнал.

С медицинскими инструментами Прыжов никогда не расставался. Но в купальни решил их не брать. До девяти, когда отходит следующая машина, успеет вернуться и забрать. Но попытка объяснить это Сашеньке не удалась. Разгневанная княгиня говорить с ним не желала. После нескольких попыток заткнулся и Лешич.

Войдя в салон, Сашенька сразу догадалась, куда она попала. Наряды здесь висели лишь для отвода глаз, все они были пошиты задолго до крестьянской реформы. Салон, видать, давно предпочел побочный доход основному.

– Ты хочешь платье здесь заказать? – поразился Лешич.

Ответить Сашенька не успела. Из боковой двери выскочила щербатая хозяйка.

– Месье, мадам! Счастлива вас лицезреть, и, уверена, вы тоже будете здесь счастливы. Наше обслуживание безупречно. Конфиденциальность и чистое белье – мой девиз. Прейскурант желаете?

– Сашич… – зашипел Лешич Сашеньке в ухо.

Та, сделав вид, что его не слышит, ответила Копосовой:

– Ознакомьте в двух словах.

– Пять рублей за час. Шампанское за отдельную плату.

– Это не салон… – продолжил шипеть Лешич.

– Ты будешь шампанское, дорогой? – спросила его Сашенька.

Жаль, рисовать не умеет – вытянувшееся в изумлении лицо Прыжова достойно было запечатления.

– Значит, шампанское в другой раз, – объявила Сашенька хозяйке.

– Как прикажете, – Копосова позвонила в колокольчик.

Из той же боковой двери выбежали заспанная девка в цветастом сарафане и неуклюжий парень в подпоясанной навыпуск красной рубахе и шароварах.

– Прошу вас, мадам, на примерочку. Марта вам поможет. – Копосова пальцем показала Сашеньке на дверь и повернулась к Лешичу. – А вас обслужит Ганс.

– Что это значит? – уже громко, не стесняясь, спросил Лешич.

– То, что я жду тебя, дорогой, – чмокнула его в щечку княгиня и упорхнула вслед за Мартой.

Пусть распалится, пусть помечтает, пусть пофантазирует. С каким удовольствием она охладит его пыл. Никакое купание не понадобится.

Шагнув за Мартой в боковую дверь, Сашенька раскрыла ридикюль. Сейчас сунет ей несколько монет, девица все расскажет, и Сашенька потихонечку удалится. Пусть Лешич ждет ее до морковкина заговения. Ишь, каков! Детям, видите ли, обещал. А обещал, между прочим, опасное баловство.

Марта была опытна, княгиня и не заметила, как та расправилась с крючками на лифе.

– Нет-нет! – встрепенулась Сашенька и подала полтинник. – Раздевать не надо.

– Danke schön[92], – сделала книксен Марта и принялась за корсет.

Княгиня вынуждена была сделать шаг вперед, чтоб та не могла расшнуровывать:

– Знаешь князя Урушадзе?

Девица, не задумываясь, шагнула вслед за ней:

– Ja, ja, Frau. Schnel! Fünf minut[93].

И снова принялась за шнуровку.

– Нет, – отпрянула Сашенька.

– Nein? Warum?[94]

– Говоришь по-русски?

– Русски? Nein! Warum?[95]

И вправду, warum?

Что ж, следует признать, здешняя хозяйка ой как неглупа. Дабы избежать сплетен о клиентках, наняла прислугу, не знающую русского языка.

Вот незадача. Немецкий-то Сашенька за полной ненадобностью позабыла.

– Князь, – Сашенька пальцами изобразила у себя на лице пышные усы Урушадзе.

– Ja, ja, – Марта показала на дверь. На другую, не ту, в которую вошли.

– У-ру-шад-зе, – произнесла Сашенька по слогам.

Марта пожала плечами. И в третий раз попыталась разобраться с корсетом.

– Nein! Nein! – закричала Сашенька. – Князь!

Девица скорчила гримасу, мол, как хотите, и открыла дверь, на которую только что показывала. Примерочная тут же наполнилась табачным дымом.

– Княсс! Bitte![96] – Марта жестом показала, что Сашенька может войти к своему «князю», и удалилась.

– Битте-дритте, фрау-мадам, входи, – крикнул Лешич.

Придерживая лиф рукой, Сашенька шагнула в узкую с окном до потолка комнату. Большую ее часть занимала огромная кровать. По самому ее центру, прикрытый лишь простыней, возлежал Лешич.

– И что сие значит? – вопросил он строго.

– Ничего. Шутка.

Объясняться не хотелось.

– Так давай дошутим ее до конца. Я лично готов!

И Лешич указал глазами на центр простыни. О боже! Его желание ее приподнимало! Сашенька покраснела:

– Я позвала тебя не за этим.

– А зачем? Что за князь Урушадзе?

– Подслушивать неприлично.

– Лежать голышом перед чужой женой тоже!

– Значит, мне пора уходить.

– Тогда скажи Копосовой, чтоб зашла. Не пропадать же добру, – и снова показал на простыню.

Сашенька вскинулась:

– Ты в своем уме?

– Шутка.

– Дурак!

Княгиня медленно, чтобы не споткнуться, попятилась к двери – повернуться к Лешичу спиной не могла, чтобы корсет не увидел.

– Денег не вздумай платить, Копосова до сих пор за лечение мне должна, – велел Прыжов.

Сашенька остановилась:

– За какое лечение?

– От триппера. Бланковой была. Из дорогих, что с собственным выездом. В Спасской части промышляла. Видать, прикопила деньжат, салоном обзавелась…

Глаза княгини загорелись:

– Почему молчал? Почему сразу не сказал?

– Видит бог, пытался. Но ты слушать не хотела. «Будешь шампанское, дорогой?» – передразнил Лешич Сашеньку.

– Отлично.

– Что, прости?

– Что Копосову знаешь. Узнай у нее…

– …Про князя Урушадзе?

– Да. Бывал ли здесь и с кем?

– Зачем?

– Любопытно.

– С чего вдруг? Неужели он – твой любовник? – съязвил Лешич.

– Глупости не говори, – отмахнулась Сашенька.

– Или снова что-то расследуешь?

– А чем заняться, если воздыхатель ведет под венец другую?

– Причина веская. Хватит шутить, садись и рассказывай.

– Ну, Лешич…

– Иначе расспрашивать Копосову не буду…

– Диди ни слова.

Сашенька мелкими шажками подошла к кровати и села вполоборота, чтобы не видеть простыню, потому что помимо ее воли княгиню мучило желание. Видимо, стены здешние к блуду располагают. Почему нет? В намоленных церквях хочется каяться, в доме свиданий – грешить.

Как и предполагала, Лешич пришел в бешенство:

– Сашич, оставь в покое криминальный мир. Умоляю тебя! Пусть преступников ловит Крутилин, это его долг, а Диди их защищает. В прошлый раз тебя чуть не убили.

– Потому что ловила убийцу. А сейчас всего лишь расследую грабеж. Вернее, его инсценировку. Будь другом, расспроси Копосову.

– Ладно, – сдался Прыжов.

Глава девятая

Выйдя на Еленинскую, Сашенька зажмурилась от яркого солнца и открыла зонтик.

– И как вам? – окликнули ее сзади.

Княгиня обернулась. Четыркина! Любопытство ее привело или просто шла по дороге из церкви, куда, по ее словам, собиралась?

Сашенька поморщилась:

– Лучше бы я не ходила по такой жаре. Одна сплошная ерунда.

– А я вам говорила, Александра Ильинична, – Четыркина вдруг перешла на шепот, хотя улица была пустынна. – Говорят, этот салон совсем для другого…

– Весьма вероятно, – оборвала ее Сашенька, всем видом показав, что не настроена продолжать беседу.

Однако Юлия Васильевна так обрадовалась встрече, что уходить не собиралась:

– A propos[97], княгиня, дети таки отправились на купальни.

– Знаю.

– А ваши умеют?

– Только Евгений.

– А моя плавает как рыба, – похвалилась Четыркина.

Как бы ее прогнать? Сейчас ведь Лешич выйдет.

– Вы, кажется, торопитесь?

– Нет, что вы.

– А я, простите, очень.

Сашенька решила хотя бы отойти от салона. Если медленно-медленно идти по Еленинской, то Лешич, выйдя из салона, ее заметит и догонит. Только вот в какую сторону пойти, чтобы с Четыркиной было не по пути? Юлия Васильевна подошла к салону с левой стороны, значит, Сашеньке туда:

– Всего доброго, – быстро попрощалась княгиня.

– Нам по дороге.

Вот ведь прицепилась, зараза!

Не прошли и десяти шагов, как хлопнула дверь, Лешич вышел. Догадается пойти следом? Однако Четыркина неожиданно обернулась и воскликнула:

– Ой, да это Алексей Иванович, вашей гувернантки жених.

– И вправду он, – с тоской согласилась Сашенька.

Растерявшийся Лешич закурил папиросу.

– Не решается подойти. Давайте его позовем, – с противным смешком предложила Четыркина.

– Алексей Иванович, – помахала Сашенька зонтиком.

Лешич нерешительно двинулся к ним.

Откуда Четыркина его знает?

– Какая неожиданная встреча, – сказала княгиня надменно-безразличным тоном, когда Прыжов приблизился.

Словно и не знакомы всю жизнь, словно Лешич – лишь жених ее гувернантки.

Прыжов игру подхватил:

– Очень рад-с снова-с вас лицезреть, ваше сиятельство-с. Вас тоже, Юлия Васильевна, – и, приподняв шляпу, раскланялся.

– Обновку выбирали? – предположила Четыркина.

– Да-с! К свадьбе-с! Наталья Ивановна в этом салоне платье присмотрела.

– Какой у нее тонкий вкус, – не преминула съязвить Сашенька.

Лешич наградил ее многообещающим взглядом, а Юлия Васильевна всплеснула руками:

– И ее сиятельство только что оттуда. Как вы умудрились не встретиться?

Прыжов, чтобы скрыть замешательство, полез в карман за папиросами и серниками, забыв, что уже дымит. Пришлось выворачиваться Сашеньке:

– Я зашла лишь на секунду. Мне сразу не понравилось. Возможно, для Натальи Ивановны тамошние платья самое то. Но мне? Извините!

– А я, видно, в тот момент панталоны мерил, – наконец-то придумал ответ Лешич. – Вот и разминули-с.

– Вам, собственно, куда, Юлия Васильевна? – потеряв терпение, уточнила Сашенька.

– В кассы театра, – ответила та. – Хочу билеты взять на вечер.

Театр напротив вокзала. Пристань – за вокзалом. Придется идти вместе.

– А вам, Алексей Иванович? – словно невзначай спросила Сашенька.

– К пристани-с.

– Значит, всем по пути. Я в аптеку, – соврала княгиня, чтобы иметь возможность пойти вместе с Лешичем.

Узнав, что Прыжов – доктор, Юлия Васильевна принялась расспрашивать его, правильно ли лечат ее врачи. Сашенька знала, что Лешич подобные разговоры обычно пресекает: по его мнению, коли пациент не доверяет доктору, должен обратиться к другому, а не проверять его назначения. Однако сейчас Прыжов терпеливо выслушал Четыркину и уже перед самым театром посоветовал какую-то мазь от экземы.

Юлия Васильевна горячо его поблагодарила:

– Большое спасибо. Сейчас куплю билеты на вечерний спектакль и зайду к Соломону. Так что, Александра Ильинична, не прощаюсь, встретимся в аптеке.

Вот ведь привязалась!

– Я сперва на купальни, детей проведаю.

Сашенька с Лешичем медленно, благо время позволяло, шли к пристани.

– Четыркина у салона случайно появилась? – спросил Прыжов.

– Думаю, нет. Я у нее адрес узнавала. Видимо, решила выяснить, с кем у меня свидание.

– Из собственного окна могла увидеть. Мы ведь вместе выходили.

– А вдруг совпало? Вдруг нам было по пути? Кстати, а откуда она тебя знает?

Лешич засмущался:

– Ну, мы утром с Наташей… вышли в сад… поздороваться…

– То бишь поцеловаться?

– Ну не при детях же? Нашли укромное место под вишней. А Четыркина, оказывается, под соседней сидела, на стульчике, фотографические карточки разглядывала. Пришлось представиться.

– Понятно.

– Господи, а вдруг Четыркина Наташе про нас и про салон расскажет? Что она подумает?

– Опереди ее. Расскажи сам, – посоветовала Сашенька.

– Нет, ни в коем случае. Не поверит.

– Если Наталья тебе не верит, зачем ты на ней женишься? Ладно, меня это не касается. Что ты выяснил у Копосовой?

– Ровным счетом ничего. Урушадзе в салоне ни разу не был.

– Врет.

– Икону целовала, я ведь ей тоже сперва не поверил, врачебно-полицейским комитетом грозил. А она ни в какую. Мол, с таким видным мужчиной сама бы не прочь…

– Значит, Копосова с ним знакома?

– Волобуев их как-то на улице представил.

– Вот как…

– Твой похотливый граф – постоянный клиент.

– Кто бы сомневался…

– А вот его зять туда так и не заглянул.

– Выходит, верный муж и примерный семьянин…

Сашеньке вспомнилась невзрачная Ася. Что такой красавец в ней нашел?

– Не думаю. Копосова однажды видела князя у местного борделя…

– Адрес борделя выяснил?

– Ты не просила…

– А сам не догадался? Я разве ясновидящая? Я считала, Урушадзе с благородной путается. Выходит, нет. Впрочем, и лучше. Благородную попробуй уговори прийти в суд. А проститутке чего стесняться?

– Стесняться и вправду нечего. Только вряд ли вспомнит, кто с ней был две недели назад.

– Вспомнит как миленькая. Если уж Копосова заглядывалась…

– В борделе каждая девица за ночь обслуживает десяток клиентов. И фамилий у посетителей не спрашивает.

– Значит, пригрозишь военно-полицейским комитетом…

– Я? – оторопел Лешич.

– Ну а кто? Меня в бордель и на порог не пустят.

– А я туда не пойду.

– Как это?

– Мне еще за салон с Натальей объясняться.

– Лешич, умоляю…

– Вон, дети твои ждут, – Лешич издалека помахал им рукой.

– Извинись перед ними, скажи, что планы поменялись…

– Ага! Мне срочно захотелось проститутку. Так и скажу…

На всех парах к ним летел Володя:

– Мама! Мамочка! Я знал, что ты придешь. Потому что Обормота не поймал. Он с перепуга на крышу залез.

Сашенька прижала сына:

– Наталья Ивановна объяснила тебе, что коты не купаются.

– А ты?

– И я.

– Значит, ты – кот? Мамочка, ну пойдемте.

– Нет, дорогой. Я зашла лишь проведать вас. А купаться не пойду…

– Но почему?

– Это платье сложно снять…

– В нем и купайся.

– И дядя Леша не пойдет…

– Я пойду, еще как пойду. Мамочка шутит, – бесцеремонно перебил Сашеньку Прыжов. – Айда в море.

– Ура!

И где прикажете искать бордель? Вывески на них запрещены. По занавешенным окнам?[98] Так из-за яркого солнца в половине домов сегодня зашторены.

Сашенька огляделась. Ну да, так и есть. Лишь в аптеке Соломона нет занавесок.

Соломон! Он-то и поможет. Проститутки ведь тоже болеют: ангиной, насморком, почечуем, не говоря про сифилис и триппер. Следовательно, покупают лекарства. И значит, Соломон их в лицо знает.

Ушла от него Четыркина или нет?

Сашенька подождала чуть-чуть на площади. Заметив горничную, выскочившую от Соломона с пузырьком в руках, подошла к ней:

– В аптеке много покупателей?

– Дык никого, барыня.

Соломон обрадовался:

– Жду вас с самого утра, ваше сиятельство.

Сашенька посмотрела с изумлением. С какой стати?

– Удалось вам поговорить с Ниной?

Ах да! Столько событий с их вчерашней встречи произошло…

– Да, конечно. Нина все поняла и впредь так поступать не будет.

– Очень хорошо. Очень. Теперь я спокоен. Кстати, Осипа Митрофановича я расспросил…

Княгиня с трудом припомнила:

– Обер-кондуктора?

– Его самого. Сказал, что Нина до самого Петербурга ехала.

– Я знаю.

– Вас что-то беспокоит, ваше сиятельство? Не печень ли? Не из-за нее ли круги под глазами?

– Нет, печень моя в норме. Однако, вы правы, предмет для беспокойства имеется.

– Слушаю вас.

– Не знаю, как и сказать… – замялась Сашенька.

– Я тоже вчера не знал, как открыться. А вы подбодрили: «Смелее, Соломон!» И все разрешилось. Теперь моя очередь: «Смелее, ваше сиятельство!»

– Дело крайне деликатное…

– Только с такими ко мне и приходят. Потому что все в Ораниенбауме знают: Соломон не человек, а могила. Никому про чужой геморрой не разболтает.

– У меня геморрой такой: ко мне приехал в гости родственник, мужчина сорока лет. Неженатый.

– Брак – непростое решение, ваше сиятельство. Особенно в Петербурге. Больно жизнь там дорога. Семью прокормить сложно.

– Но отсутствие супружеских отношений его нервирует.

– Так можно понять. Брат мой Самуил тоже страдает. Но где тут найти еврейку?

– А мой несчастный родственник постоянно испытывает… как бы это обозвать? Острое желание, постоянную потребность в женщине… Понимаете?

– Кажется, да, княгиня, – пробормотал Соломон, от души сочувствуя доктору Прыжову.

Тот зашел в аптеку утром, осведомиться, как найти дом Мейнардов, где проживает его невеста. Кто бы мог подумать, что несчастный доктор страдает таким редким и очень осложняющим жизнь расстройством?

– Боюсь, ваше сиятельство, порошки и мази от подобной хвори пока не изобретены.

– Знаю, но имеется естественный способ…

– И? – Соломон не мог понять, чего от него хотят.

– Где найти в Ораниенбауме…

– Вот о чем речь. Помогу. Знаю несколько особ, этим промышляющих. Только не подумайте дурного. Эти дамы… мои покупательницы. Городок наш невелик, все обо всех знают…

Сашенька вспомнила Четыркину. Если разболтает про салон, весь город будет знать про подвиги, которых княгиня не совершала.

– Могу предложить на выбор: двух прачек, трех белошвеек, одна вдову…

– Не хочется, чтобы родственник путался с кем попало. От девиц без билета[99] легко заразиться. Присоветуйте солидное заведение.

В Петербурге, где большую часть населения всегда составляли холостые мужчины, продажная любовь процветала с самого основания. Петр Великий, сам блуду не чуждый, никак тому не препятствовал. Однако его племянница Анна Иоанновна придерживалась более строгих правил, потому запретила и публичные дома, и содержание «непотребных девок» при трактирах. Но с запретом заведений проституция не исчезла, просто стала тайной. И в самом начале правления Екатерины Второй привела к эпидемии «франц-венерии»[100]. Новая императрица решительно пошла на карательные меры. За «беспорядочное поведение» женщин штрафовали, помещали в смирительные дома и даже ссылали на Нерчинские рудники. Но все было тщетно. Мужская похоть по-прежнему требовала свое, а спрос, как известно, подталкивает предложение. И, проявив присущую ей мудрость, Екатерина отступила, освободив от наказаний блудниц, согласившихся на периодический медицинский осмотр. Впрочем, содержание борделей так и осталось под запретом.

Указы Екатерины оставались в силе аж до середины сороковых годов XIX века[101]: де-юре за «непотребство» грозило уголовное наказание, но де-факто состоявшие под врачебным надзором проститутки от него освобождались. В отсутствие легальных публичных домов процветали тайные. Заглянувшего туда клиента могли и убить, и ограбить. И в 1843 году после долгих споров было решено по примеру европейских стран разрешить maison de tolerance[102], или, как их еще называли, бордели.

Николай Первый обожал все регламентировать. Бордели исключением не стали. Открыть его могла лишь женщина в возрасте от тридцати пяти до пятидесяти пяти лет, причем в своем заведении она была обязана проживать. Ближайшие церкви и гимназии должны были отстоять от борделей на сто пятьдесят саженей[103]. Заниматься проституцией разрешалось с шестнадцати лет. Все девицы, работавшие в публичном доме, должны были иметь так называемый «желтый билет» – особую книжку, которая выдавалась полицией в обмен на паспорт. Кроме медицинских и паспортных сведений там размещались правила поведения для публичных женщин. Блудница в любой момент имела право прекратить свой постыдный промысел и обменять обратно билет на паспорт. Контроль за публичными домами был возложен на врачебно-полицейские комитеты. Всех девиц два раза в неделю осматривал доктор. Эти же комитеты при содействии исполнительной полиции разыскивали тайные притоны, выявляли женщин, занимавшихся проституцией незаконно, и осуществляли контроль за так называемыми «бланковыми»[104].

Выйдя от Соломона, Сашенька пошла обратно в Нагорную часть. Именно там, на Михайловской улице, находился единственный в Рамбове публичный дом для солидной публики.

Как ей представиться? Как объяснить, чего добивается? Способны ли понять ее благородные порывы женщины, лишенные нравственности?

Никакого сочувствия и жалости к ним Сашенька не испытывала. Одно глубокое презрение. Любая здоровая баба всегда способна заработать трудом честным: устроиться прачкой, кухаркой, горничной, etc… Или выйти замуж, составить счастье и себе, и достойному человеку. Так нет же – эти предпочли торговать собой, разносить дурные болезни, губить душу и тело.

Сашеньку передернуло. Несмотря на жару, она почувствовала озноб и легкую головную боль. Около поворота на Еленинскую притормозила, осторожно выглянула за поворот – не дожидается ли ее Волобуев? Нет! Однако свернуть не решилась, хотя нужная ей Новая улица, с год назад переименованная в Михайловскую, начиналась именно от Еленинской. Пошла дальше вверх до следующего перекрестка и только там завернула на параллельную улочку. По ней и дошла до Михайловской.

И вот он – двухэтажный неприметный домик. Подойдя к двери, княгиня позвонила в колокольчик.

Со второго этажа раздался в ответ недовольный женский голос:

– Кого в такую рань?

– Не боись, Анютка, не к тебе, – ответили ей из соседнего окна. – К тебе лишь по ночам, когда хари не видать.

– Заткни хавальник, Монька, не то зубья перещитаю.

Тут дверь и открылась.

– Вам кого, барыня? – удивилась пожилая тетка в сарафане и фартуке, в руке державшая половую тряпку.

– Дозволите войти?

– Звиняйте, только для господ, – тетка попыталась захлопнуть дверь, чего Сашенька не допустила, перешагнув через порог.

– Я знаю.

Баба оторопела:

– И чаво?

– С хозяйкой надо поговорить.

– А-а-а, – протянула баба, придирчиво осмотрев Сашеньку с головы до ног. – Не старовата ли будешь?

Сашеньке захотелось вырвать тряпку и отхлестать бабу по физии. Она с трудом сдержалась:

– Не твое дело. Доложи, княгиня Тарусова к ней.

Баба засмеялась, обнажив беззубый рот:

– Ишь ты, княгиня.

И исчезла в глубине коридора, дав Сашеньке войти внутрь. Маленькая шинельная с вешалкой в углу, справа лестница на второй этаж, слева гостиная с мягкой мебелью и фортепиано, в углу которой буфет с рюмками и стаканами. Подойдя к нему, Сашенька открыла створки буфета. Ну и ну! Бутылки с ликерами, виноградными и столовыми винами.

Увы, запрет на продажу в борделях спиртного повсеместно нарушался.

– Хотите выпить? – раздался голос сзади.

Сашенька повернулась. Если бы эту даму в строгом черном платье, с тщательно уложенными черными с проседью волосами, с лорнетом на шейной цепочке она встретила на улице, приняла бы за классную даму или супругу небольшого чина в отставке. Но никак не за хозяйку борделя.

– Нет, спасибо, – пробормотала Тарусова.

– Гостям мы горячительного не подаем. Для себя держу, – и, ловко отодвинув Сашеньку, хозяйка закрыла створку буфета на ключ. – Прошу ко мне в кабинет.

Коридор был полон девиц. Всем хотелось поглазеть на новенькую:

– Гляди, Монька, платье…

– Пятьсот рублев…

– Выше бери, тыща.

– А точно княгиня?

– А сама не видишь?

Сашеньку девицы разочаровали. Самые обычные. Ни красоты, ни печати разврата на лице. Чуть постарше Тани с Ниной. Все в ночных рубашках, не чесанные с ночи. Хозяйка на них цыкнула:

– А ну живо белье менять.

Девиц сдуло.

Они зашли в кабинет, вполне обычный для делового человека: шкаф, заставленный папками с тесемочками, письменный стол в бумагах. Хозяйка села в кресло, показав Сашеньке на стул сбоку:

– Ласточкина Домна Петровна, титулярного советника вдова.

– Княгиня Тарусова Александра Ильинична.

– Если вина не желаете, может, чаю?

Сашенька помотала головой.

– Кофе? Лимонад? Оршид? Нет? Тогда к делу. Билет при вас?

– Ваша прислуга меня не поняла…

– Так и подумала. Потаскушка или нет, различаю сразу, по глазам, – объяснила Домна Петровна. – Тогда что желаете? Только покороче. Расчетные книжки надо заполнить.

В публичных домах содержательницы нередко обманывали своих работниц, потому правительство обязало их вести расчетные книжки, подобные фабричным.

– Мой муж – присяжный поверенный. Он будет защищать князя Урушадзе. – Сашенька тоже владела искусством читать по глазам и сразу поняла, что произнесенное имя Домне Петровне знакомо. – Он ведь заходил к вам?

– Паспортов не спрашиваем.

– Молодой, высокий, очень красивый мужчина кавказского типа. Его невозможно забыть. Бывал такой?

– Не помню.

– Но как же…

– А что ваш кавказец натворил?

– В том-то и дело, что ничего. Но его тесть, граф Волобуев, обвинил его в ограблении…

– Что вы говорите? Я сочла это шуткой. Так Волобуеву и надо. Должен мне бурун денег.

– Значит, знакомы? И с ним, и с Урушадзе?

Ласточкина промолчала. Но ведь молчание – тоже согласие. И Сашенька ринулась в атаку:

– Припомните, пожалуйста, заходил ли князь в ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое июля. Это важно.

Ласточкина внимательно на нее посмотрела:

– Насколько важно?

– Князю грозит каторга.

– Бедолага, – и Домна Петровна раскрыла какую-то книгу.

Может, Лешич ошибается и учет посетителей все-таки ведется? Нет! К Сашенькиному разочарованию, книга оказалась табель-календарем.

– В ночь с пятницы на субботу?

– Да.

– Кажется, заходил.

– Кажется?

– Должна уточнить.

– Я подожду.

– Давайте сперва договоримся. Насколько я поняла, требуется дать показания в суде?

– Вы очень умны, Домна Петровна.

– Мои показания должна подтвердить девочка, с которой князь провел ночь…

– Ночь? Вы уверены? – вскочила Сашенька, но тут же села обратно.

Голову словно мечом рассекли. Опять мигрень!

– Повторюсь, мне надо уточнить, – испытующе посмотрела на княгиню Домна Петровна Ласточкина.

– Умоляю! Если вы выступите на суде – князь спасен.

– Обязательно выступлю.

– Не знаю, как отблагодарить вас.

– Пустяки, каких-то двести рублей.

У княгини округлились глаза:

– Так дорого?

– Да, ваше сиятельство. Нелегко признать публично, что занимаешься непотребством…

– Но двести рублей…

– Хорошо, сто пятьдесят.

Княгиня чувствовала, что аппетиты Домны Петровны можно уменьшить еще, однако голова болела так, что продолжить разговор не могла.

– Я должна посоветоваться с мужем…

– Понимаю. Буду ждать. Позвольте проводить.

Пришлось брать экипаж с закрытым верхом. До дома еле доехала. Велела подать пилюли из женьшеня. Несмотря на возражения, Матрена ее раздела. Мелькнула мысль, что с Лешичем надо отправить Диди письмо. Пусть приезжает. Пора подписывать соглашение с Урушадзе. Дело-то раскрыто.

Вернее, не раскрыто, но невиновный, считай, оправдан. А оправдание и есть задача адвоката. Сколько раз Диди ей повторял: «Меня не интересует кто преступник? Моя задача – оправдать клиента!»

Как жаль, что Сашенька не может сама представлять интересы князя. Российский закон отказал дамам в праве быть судьями, защитниками и даже присяжными. Опять придется прятаться за спину мужа. Да и пусть. Сашенька не честолюбива.

Глаза ее смежились.

Купание вошло в моду недавно. Еще в Сашенькину молодость занятие это считалось неприличным, в особенности для женщин, поэтому княгиня и не умела плавать. Ныне же каждое лето только в Петербурге открывалось несколько десятков купален. И на Неве, и на Фонтанке. Доступны они были практически всем, цена редко превышала гривенник. За отдельную плату желающие могли взять напрокат простыню и полотенце, воспользоваться душем.

Но те, кому позволяли время и доход, предпочитали купальни морские. Ораниенбаум как раз ими славился. Устроены они были так: довольно далеко от берега на сваях устанавливали большие деревянные платформы, к ним прокладывали узкие длинные мостки. С платформы в воду уходила лестница. Купальщик, спустившись по ней, оказывался по пояс в воде, под его ногами пружинил мягкий морской песок.

Финский залив очень мелок, из-за жары хорошо прогрелся, потому пребывание в воде было комфортным, вылезать из нее никому не хотелось. Купание завершили лишь к шести вечера. По дороге, проголодавшись, зашли в кондитерскую, заказали кофе по-венски со штруделем и мороженым. Что может быть вкуснее?

Как и предполагал Володя, все разбились на пары: Женя сидел с Ниной, Таня с Михаилом, Наталья Ивановна с Лешичем. И лишь Володя был один. Чтобы не скучал, гувернантка сунула ему «Трех мушкетеров», которые прихватила на всякий случай. Ребенок быстро увлекся романом, даже штрудель ел с книжкой в руках. Хозяин кондитерской был изумлен. Совсем еще малыш, а читает такую толстую книжку. И принес ему дополнительную порцию мороженого. Володя был горд собой и очень доволен.

После кондитерской проводили Михаила. Татьяна, попрощавшись с ним, пошла впереди всех. Наталья Ивановна, которая вместе с Лешичем вела за руки Володю, буркнула им:

– Я сейчас, – и догнала ее.

Отношения между барышнями не были простыми. Потому что предыдущий кавалер Натальи Ивановны приглянулся Тане. И она была счастлива, когда гувернантка предпочла ему Прыжова. Но, получив отставку, Юра-студент исчез. Татьяна сильно горевала, пока гувернантка по секрету не рассказала ей, что не любви тот искал, а вынуждал шпионить за Дмитрием Даниловичем для Третьего отделения. Чувства к Юре-студенту тут же у Тани прошли.

– Михаил тебе нравится? – спросила Наталья Ивановна, догнав девушку.

– Нет, мне просто его жаль. После падения с лошади к нему как к живому трупу относятся. Друзья забыли, невеста разорвала помолвку. У его матери роман с кучером, ей не до него.

– Таня, что ты такое говоришь?

– Михаил так сказал. И у графа Андрея тоже роман на стороне. Возможно, что не один. Ему тоже нет дела до старшего сына. Брата Николая, с которым Миша был близок, услали в Москву, у сестры Аси нервическая болезнь, князь Урушадзе в тюрьме. Лишь идиот Леонидик иногда заходит к Михаилу. Ужасно, не правда ли?

– Хуже не придумаешь, – согласилась Наталья Ивановна. – Надо спросить у Алексея Ивановича, вдруг есть способ помочь Михаилу?

– Есть! Михаил списался со швейцарской клиникой. Они обещали поставить его на ноги…

– Как здорово.

– Но стоит это сумасшедших денег. Граф Андрей в них отказал. Де, все вложил в какое-то дело. Может быть, через год, через два, когда деньги вернутся. А Михаил ждать не может. Говорит, год в коляске стоил ему десяти. Сказал, что если не достанет денег, руки на себя наложит.

– Как же бессердечен его отец. Деньги можно одолжить, по подписке собрать… Мир не без добрых людей.

Княгиня проснулась от детских голосов в столовой. Повернув резко голову, посмотрела на часы – половина девятого. Как же долго она спала. И вдруг поняла, что голова не болит. Какое счастье! Вскочила, надела халат и вышла к детям.

– Как себя чувствуешь? – сразу спросил Лешич.

– Спасибо, лучше, – холодно ответила Сашенька.

Обида на него так и не прошла.

– А ты что, решил у нас заночевать? Извини, свободных комнат нет, – соврала княгиня.

Пусть-ка побегает, поищет жилье на ночь глядя.

– И не надо. Уеду девятичасовой машиной.

– Что ж, скатертью дорога, – Сашенька села к столу.

Какая же она голодная, словно год не ела. Взяв ложку, набросилась на свекольник. Съев, попросила добавку.

– Раз аппетит проснулся, значит, на поправку идете, ваше сиятельство, – похвалила ее Матрена.

Сил действительно прибавилось. Хоть мешки ворочай. А почему бы и ей не уехать девятичасовой машиной?

– Дети! Вынуждена вас огорчить, – обвела их взглядом княгиня.

Все поскучнели. Какой прелестный выдался день. Неужели маман решила его испортить?

– Я уезжаю с дядей Лешей. У меня срочные дела. Однако завтра вернусь. И обещаю, что привезу вашего отца.

Лешич чуть за голову не схватился. Что Сашич за человек? Ему день исковеркала, теперь решила испортить вечер Диди. Как тот мечтал о холостяцкой вечеринке!

– Как врач я не советовал бы… Езжай завтра, – пробормотал Прыжов.

– Если тебе неприятна моя компания, возьми билет во второй класс.

– Ты не поняла. Как врач…

– Я думала, ты – друг. Оказалось, просто врач.

Что же делать? Первой пронеслась мысль дать телеграмму Диди. Но вдруг она запоздает, вдруг разминется с Диди и ее получит сама Сашенька? Нет, лучше поступить по-другому: как галантный кавалер он, Лешич, сопроводит ее до Сергеевской. Если Диди окажется дома, беды не случится. Если нет, он отправится той же пролеткой на Черную речку, предупредить Тарусова. Тот уж придумает, как отговориться. Например, встречался с клиентом в ресторане.

– Хорошо, едем вместе, – решительно сказал Прыжов.

Сашич смерила его уничижительным взглядом. Не могла простить, что не пошел с ней в бордель.

И потому всю дорогу до Петербурга молчала, лишь карандашом поскрипывала – княгиня по привычке записывала сегодняшние события в дневник. Прыжов не переживал. Знал, что княгиня не злопамятна, покипятится малость и успокоится.

Подъехав к их дому, он помог Сашеньке спуститься, проводил до парадного подъезда, угостил дворника Ильфата папироской, поинтересовался, дома ли Дмитрий Данилович.

Слава богу, да.

Подумав-подумав, велел извозчику ехать на Черную речку. Что ж вечеру пропадать?

Отсмотрев выступление для всех, они с Выговским пригласили двух кокоток в отдельный кабинет для приватного танца. Девочки сплясали зажигательно, однако после потребовали самого дорогого шампанского, устриц, креветок… Алексей Иванович переглянулся с Антоном Семеновичем, и решили воздержаться. Эх, если бы Дмитрий Данилович был с ними. У того теперь денег куры не клюют.

Часа в три ночи поехали по домам.

Антон Семенович жил в Литейной части, его завезли первым. Он долго стучал дворнику, но тот, видимо, был мертвецки пьян. Так и не открыл, шельмец. Шальную мысль заявиться к Тарусову Выговский отверг, будить патрона в столь поздний час неприлично. Догонять Лешича тоже не захотел. Квартирка у того маленькая, придется почивать в коридоре на сундуке.

А не пойти ли ему в публичный дом по соседству? Про отставку Антона Семеновича там пока не знают, значит, скидку дадут прежнюю. Да и чресла после канкана следует успокоить.

Малышка Жаклин, любимица Выговского, оказалась свободна. Поднялись в ее комнату. Девица сразу подбежала к шкафу:

– Тохес! Полюбуйся, какое я платье прикупила!

– Сколько же ты на него копила?

Платье было из голубого бархата, с вышивкой и кружевами. Словно для царицы пошито.

– Представь, за сорок рублей сторговала.

– Не может быть.

– Может. Актриса одна флигелек тут снимала неподалеку. Недавно съехала, а наряды, что надоели, в подвале бросила. Вот дворничиха ими и торгует.

– Повезло тебе. Но бог с ними, с нарядами. Иди ко мне. Весь горю, – сказал Антон Семенович, скидывая панталоны.

Напомним самым забывчивым, что именно в ту субботу 8 августа на Петербургском вокзале в Москве в сундуке было обнаружено тело актрисы Красовской.

Глава десятая

Последние страницы дневника, что были писаны в вагоне, Дмитрий Данилович разбирал чуть ли не час – буквы прыгали, налезали друг на друга, не желали читаться.

Закончив, Тарусов пробормотал:

– Да уж!

Если бы супруга не заснула, показал бы где раки зимуют.

Чтобы унять нервы, князь прокрался в собственный кабинет, на ощупь отыскал в буфете заветную бутылочку и, плеснув себе в рюмку коньяк, уселся в любимое кресло. Сделав несколько жадных обжигающих глотков, Тарусов раскурил сигару.

«Что она себе вообразила? Тоже мне, ищейка. Считает, раз повезло с Муравкиным, то и дальше будет везти? Да и то… Кабы не мой аналитический ум, лежала бы на кладбище. А убийца жил бы не тужил. Как же мудро поступили законодатели, отказав женщинам в праве заниматься юридической практикой. А все из-за того, что чересчур эмоциональны, доверяют не фактам, а чутью. А чутье и обмануть может.

Чем бы Сашеньку занять? Полезным для семьи и безопасным для жизни?»

Проснулись в половине девятого. Ссориться за завтраком Дмитрий Данилович не собирался, потому раскрыл вчерашнюю газету и сделал вид, что углубился в чтение. Александра Ильинична удивилась этакой отстраненности супруга – и это после вчерашней-то страсти – и осторожно заметила:

– Если поторопишься, успеем на одиннадцатичасовую машину.

Дмитрий Данилович промолчал. Прием пищи в родительской семье был священнодействием, ритуалом, во время которого серьезные разговоры, тем более конфликты, исключались. Однако привить сие правило собственной супруге никак не удавалось. Вот и сейчас, не дождавшись ответа, княгиня снова заговорила:

– Я детям пообещала, что вернусь утром. Причем с тобой.

– И очень зря. Я, к твоему сведению, приглашен сегодня на обед, – сквозь газету процедил князь.

– К кому?

– Как обычно, к твоему отцу.

– Какая ерунда. Пошли записку с извинением. Мол, неотложное дело. Илья Игнатьевич поймет.

Не дождавшись ответа и на эту тираду, Сашенька предложила:

– Я и сама могу батюшке написать.

Дмитрий Данилович чертыхнулся про себя и отложил газету. Оттянуть неприятный разговор не получилось. Что ж, придется ссориться за завтраком:

– Не надо. В Ораниенбаум я не поеду. Ни сегодня, ни завтра. А вот ты, если поторопишься, вполне успеешь на свою машину.

– Как тебя понимать? – приняла воинственную позу Александра Ильинична.

– А очень просто. Главная твоя обязанность – заниматься детьми. Нашими детьми. А из того, что я тут вычитал, – князь указал на дневник, – следует, что они предоставлены сами себе, заводят неподходящие знакомства, в то время как их мать играет в Пинкертона[105]…

– Я, оказывается, играю? Да я всю работу за тебя сделала, поднесла результат на блюдечке…

– Ах, на блюдечке? Давай тогда рассмотрим его содержимое. Первое – князь Урушадзе не хочет, чтобы я представлял его на суде…

– Когда объявишь ему, что способен оправдать, тут же согласится.

– Но я не в силах спасти его от каторги.

– Что ты несешь? Я нашла свидетельниц…

– Лживых тварей из борделя?

– Что? По-твоему, если женщина из-за нужды и голода торгует телом – она тварь? Вспомни Сонечку Мармеладову! Она тоже тварь? Не ожидала от тебя…

– Род их занятий совершенно ни при чем, Мария Магдалина, между прочим, тоже была проституткой.

– Тогда за что ты их припечатал?

– Перечитай свою беседу с Ласточкиной, сама поймешь.

– Отлично помню разговор…

– А помнишь, что ты даже не спросила, когда Урушадзе в последний раз посещал бордель? И сама назвала дату.

– Да.

– Сама рассказала про ограбление…

– Ну и что?

– …обозначив тем самым причину, по которой надо засвидетельствовать присутствие в ту ночь Урушадзе в публичном доме.

– Я лишь освежила Домне Петровне память…

– Ты подкинула ей идею, как срубить деньжат. Неужели не понимаешь?

Сашенька задумалась. Очень и очень серьезно. Даже по детской привычке мизинец в рот положила. Дмитрий Данилович наблюдал за ней. Как же хороша!

– Ты прав, я – дура, – вынуждена была признать княгиня.

– Ну, наконец-то…

– У меня голова разболелась…

– …потому что предыдущая твоя игра в Пинкертона закончилась ударом по затылку. Все, милая. Тебе нужен отдых и покой. Никаких расследований. Точка.

– Не будет мне покоя, если не спасешь Урушадзе. И, позволю напомнить, вчера ты обещал…

– Не зная обстоятельств. А после их изучения говорю: нет! Да пойми ты: глупо тратить время на бесперспективное и безденежное дело. Time is money[106], как говорят англичане. Если выиграю иск Фанталова к Восточно-Каспийскому банку, мы отправимся по Европам. Представь – Прага, Париж, Рим у твоих ног! Останавливаться будем в самых лучших отелях…

Дмитрий Данилович потянул за цепочку жилетные часы, открыл циферблат и посмотрел на стрелки. Настало время проявить твердость:

– Тертий!

В столовую вошел камердинер.

– Крикни Ильфату, чтоб нашел извозчика. Княгине пора на вокзал.

– Нет, Тертий, я никуда не еду, – тут же дезавуировала распоряжение мужа Сашенька.

– Тебя дети ждут.

– А я, представь, по батюшке соскучилась… К детям отправлюсь вечером. Тертий, дай телеграмму в Рамбов.

Спроси в тот момент княгиню, кой черт ее понес в отчий дом, с ответом она затруднилась бы.

Чутье!

Воскресные обеды у Стрельцовых Сашенька не жаловала – слишком уж редко они случались чисто семейными. Илья Игнатьевич, имевший интересы везде, где можно заработать, вынужден был приглашать на них деловых партнеров: важных, а потому нужных сановников; приехавших по делам в Петербург иногородних и иностранных купцов, а в последние годы на эти обеды правдами-неправдами стремились попасть семейства с дочерьми на выданье, ведь Сашенькин брат считался одним из лучших в городе женихов. И то правда – хорошо воспитан и образован, что для купеческих сынков редкость, пригож собой, в кутежах и безобразиях не замечен, а самое главное – наследник несметных миллионов. Невест в дом приводили всяких: из дворянских семей и купеческих; блондинок, брюнеток, шатенок и рыженьких; раскормленных и, словно шотландские гончие, поджарых. Николай Ильич со всеми был любезно галантен, весело шутил и целовал ручки, однако с кем пойти под венец, пока не выбрал.

Обед начался, как обычно, с легкого «перекуса» в гостиной, дабы гости смогли перезнакомиться и пообщаться.

Ольга Ивановна, супруга Ильи Игнатьевича, по-прежнему лечила почки на германских водах, и Сашеньке пришлось играть роль хозяйки – стоять подле отца и приветствовать гостей.

Настроение ее испортилось сразу – встретить свекра здесь она не ожидала.

Их нелюбовь была взаимной. Данила Петрович, по мнению Сашеньки, был столь никчемен, что приходилось удивляться, как от него уродился Диди. Никакими занятиями, кроме вкусно поесть и поволочиться за актрисами, свекор себя не утруждал, а немалое состояние проел и прогулял.

Данила Петрович имел свои основания не жаловать Сашеньку. В свои семьдесят пять он по-прежнему был полон желаний, которые небольшая пенсия за беспорочную службу в департаменте, где он бывал лишь по двадцатым числам каждого месяца, когда выдавали жалованье, удовлетворить не могла. А растяпа Дмитрий зачем-то отказался от приданого, принялся изнурять себя преподаванием, а потом и вовсе стал пописывать статейки за жалкие гроши. Вину за это Данила Петрович, конечно же, возложил на невестку.

– Вы, как всегда, пг’елестны, дочь моя, – произнес Данила Петрович, придирчиво разглядывая Сашеньку через лорнет.

С прононсом говорил всегда, считая грассирование главным признаком аристократа.

– Я тоже г’ада вас лицезг’еть, – передразнила его Сашенька.

Обменявшись поклонами с Ильей Игнатьевичем и Николаем, Данила Петрович двинулся к столовой, на двери которой повар Борис вывесил «минью».

– Зачем тут это чучело? – раздраженно спросила Сашенька.

– А кто знал, что ты явишься? – ответил Илья Игнатьевич. – И потом… Надо же родственника привечать… хоть изредка.

– Тоже мне, родственник. Про внуков даже не спросил…

– Давай я спрошу, – перебил сестру Николай. – Ты их одних в Рамбове бросила?

В колкости язычка брат не уступал ни Сашичу, ни Лешичу, потому что, хоть и моложе, рос вместе с ними.

– Заткнись, – оборвала его Сашенька.

– Дмитг’ий, ты уже изучил меню? Какая пг’елесть! Port-au-feu![107] – разносился по гостиной голос Данилы Петровича. – Сто лет его не ел. Надо поваг’а допг’осить, не забыл ли подлец тмину положить.

– Статский советник Вигилянский Анатолий Кириллович, – возвестил нового гостя лакей.

Илья Игнатьевич прошептал сыну:

– Слава богу, пришел!

Видимо, сию особу ждали с нетерпением. И гость это знал. Раскормленное тело внес важно, поприветствовал Илью Игнатьевича снисходительно.

– Позвольте, ваше высокородие, познакомить вас с сыном и дочкой, – произнес Стрельцов.

Николай был удостоен короткого кивка жирной украшенной «Анной»[108] шеи, Сашенька – касания ручки, которую для этого ей пришлось высоко-высоко приподнять.

– А муж ваш здесь? – неожиданно спросил ее Вигилянский.

– Вы знакомы? – удивилась княгиня.

– Играли в детстве. Но потом родители поссорились, с тех пор не видались.

– Вот же он, в двух шагах от нас. Беседует с отцом.

– Ба! Так и Данила Петрович здесь?

Последовали объятия, воспоминания…

Сашеньку так и подмывало узнать, что за гусь этот Вигилянский, никогда о нем не слыхала, но выяснить сие удалось лишь после обеда, когда статский советник с Ильей Игнатьевичем уединились в курительной комнате для особо важных гостей.

– Толик ныне важная птица, – начал объяснять Дмитрий Данилович.

– Стг’анно, что ты пг’о то не знал, – вмешался в разговор супругов Данила Петрович. – Ведь вы оба юг’исты.

– Он – военный, я – штатский, нам негде пересечься, – попытался объяснить Диди. – Конечно, я слышал фамилию Вигилянский, но никак не мог ее сопоставить с Толиком. Считал его Масальским.

– Масальским? Что ты! Толику пг’осто повезло. Его г’одители, поп с попадьей, замег’зли в снежной буг’е.

– Ничего себе везение, – пробормотала Сашенька.

– И мальчика взял на воспитание крестный отец, который владел селом, где в церкви служил отец Вигилянского, – все так же грассируя, продолжил Данила Петрович. – Ах, какие генерал Масальский давал обеды! Жаль, мы рассорились из-за одной кокотки.

– Без подробностей, папа.

– Сын мой, помнишь какое filet de boeuf braise[109] готовил повар Масальских? Даже в «Кюба[110]» его делают хуже.

– Как же, помню. Одно время мы часто ездили к ним в Царское…

– В Царское? – удивился князь Данила. – Сын мой, как ты умудрился стать профессором? В отличие от меня ничего никогда не помнишь. У Масальских дача в Рамбове.

– В Рамбове? – удивилась Сашенька.

– Да, дочь моя.

– А этот Масальский жив?

– Нет, конечно. Уж как пару лет дуба дал. А следом и супруга. А сынок их, хе-хе, дурачок. Днями напролет песенки поет. Муж сестры взял над ним опеку.

– Как его фамилия? – спросили хором Сашенька с Дмитрием Даниловичем.

– Ой, не помню…

– А только что памятью хвастались, – не преминула уколоть свекра Сашенька.

– Какая-то живодерская…

– Волобуев?[111] – опять хором выпалили супруги.

– Точно, граф Волобуев.

После кофе и коньяка гости разошлись. Все, кроме Данилы Петровича. Пришлось дать ему с собой бутылку бургундского, пармской ветчины и кастрюльку с остатками port-au-feu, иначе князь не желал расставаться с любимыми родственниками.

Выпроводив его, расположились в курительной для особых гостей. Николай с Дмитрием Даниловичем дымили сигарами, Илья Игнатьевич посасывал трубку.

– Помнится, в пятницу ты собиралась к Волобуеву. Спрашивал про меня? – поинтересовался у Сашеньки отец.

– Вскользь. Сказал, что ждет ответ на его предложение…

– И ответ готов: пошел-ка он подальше!

– Визит Вигилянского как-то связан с этим решением? – рискнула задать вопрос Сашенька.

Илья Игнатьевич с ехидной улыбочкой посмотрел на Николая:

– Зря считаешь, что женщины лишены ума. Во как сестра твоя соображает!

– Из каждого правила есть исключения. Увы, редкие, – отозвался Николай.

– Значит, и Лопарёвой от ворот поворот?

– Безусловно.

На сегодняшнем обеде среди прочих присутствовал купец первой гильдии Лопарёв с женой и дочерью, дородной девицей с круглым румяным лицом.

– Эх! Такие тузы породниться хотят, что не знаешь, как и отказать. Не скажешь ведь миллионщику, что дочь его дура.

– Лопарёв и сам про то знает, – пожал плечами Николай.

– Но в отличие от тебя считает сие достоинством.

– Вот пусть с ней и живет.

– Э-э… Развел я демократию… Щас как тресну кулаком да как велю жениться…

Сам же первым и рассмеялся. Илья Игнатьевич грозен был лишь для подчиненных, в детях души не чаял.

– Папенька, мы от Волобуева отвлеклись, – отсмеявшись, напомнила Сашенька.

– Коли настаиваешь, расскажу. Но попрошу: все, что услышите, строго между нами.

– Конечно-конечно, – кивнул Диди.

– Граф подал заявку на получение концессии. Но проиграл, нам она досталась. После чего я получил от него письмо с угрозами. Прочитав, решил пригласить его на ужин. Волобуев явился взвинченным, нервным, разговор не получился. Я так и не понял, что конкретно он про наши дела знает, но его аппетиты меня поразили: потребовал ни мало ни много миллион. А в случае отказа пообещал, что разотрет меня в порошок. Я навел справки и выяснил, что у Волобуева есть высокопоставленный родственник, Вигилянский, который действительно может нас обеспечить неприятностями. В Петербургский округ, где он прокурорствует, мы много чего поставляем: муку, крупы, сукно…

– В некоторые полки и овес, – дополнил отца Николай.

– А справочные цены[112] в этом году низки, как никогда, товар высшего качества по ним не отгрузишь. Вот и повод завести на нас дело. Потому мы с Николаем крепко задумались: а не отдать ли истребованный миллион?

– А вдруг Волобуев блефовал? – вырвалось у Сашеньки.

– Всегда жалел, что не мальчишкой уродилась, – улыбнулся отец. – Точно так же подумал.

– И решил спросить прокурора напрямую? – предположила Сашенька.

– Ну, не напрямую, конечно. Исподволь, обиняками. Однако ответ получил вполне конкретный. К делам Волобуева Вигилянский никакого отношения не имеет. Тот связался с неким пройдохой, Гюббе его фамилия, который и уговорил графа подать заявку на концессию. Выманил деньги, якобы на взятки, и с ними скрылся. Вигилянский в свое время предупреждал Волобуева, что Гюббе пройдоха, но тот отмахнулся. Конечно, Анатолию Кирилловичу горько осознавать, что семья, в которой он рос и всем обязан, фактически разорена – по слухам, Волобуев не только свои деньги вложил, но и в опекунские суммы залез. Вигилянский, конечно, окажет посильную помощь крестной сестре и ее больному брату, но к требованию выплатить миллион отношения не имеет.

– А не врет? – спросил Николай. – Помнишь историю, что я раскопал?

– Что за история? – заинтересовалась Сашенька.

– Волобуев двадцать пять лет тому назад обвинялся в растрате и убийстве, могли и в рядовые разжаловать, и в Сибирь отправить в кандалах. Спас его тогда аудитор полка, в котором он служил, Вигилянский.

Аудиторы, по замыслу Петра Первого, должны были представлять закон в войсках, сочетая функции следователя, прокурора и судьи. Должность поначалу считалась офицерской, однако после смерти первого императора право вершить суд вернули отцам-командирам, и обязанности аудитора сузились до подготовки бумаг к разбирательству. Офицеры этим заниматься не желали, пришлось назначать аудиторами фельдфебелей, вахмистров и даже военных писарей. Уровень их подготовки был очень низким, и в 1832 году для подготовки военных юристов открыли специальное учебное заведение – Аудиторскую школу. За казенный кошт[113] там обучали кантонистов[114], за собственный – детей дворян, разночинцев и купцов первой гильдии.

Сашенька накинулась на мужа:

– А я ведь говорила, что Волобуев – подлец. Теперь сомнений больше нет: он сам организовал ограбление…

– Ты о чем? – спросили Стрельцовы.

Сашенька принялась рассказывать. Когда сообщила об украденных облигациях, отец и брат меж собой переглянулись, а как только княгиня закончила, Илья Игнатьевич обратился к зятю:

– Дмитрий Данилович, а если я попрошу вас взяться за защиту Урушадзе?

– Простите…

– Оплачу расходы и гонорарий…

– М-м-м… Но зачем?

– Пока не знаю. Но уверен, чутье меня не подводит.

– Но, Илья Игнатьевич, – Дмитрий Данилович нервно затянулся, – спасти князя Урушадзе я не могу.

– Если вы бессильны, значит, и никто не сможет. Но вы хотя бы попробуете.

– Ставите меня в безвыходное положение. Вам отказать не могу.

– Вот и славно. Кстати, мелкая просьба. Если вдруг на суде или в ходе ваших поисков всплывет украденный список с номерами облигаций, не сочтите за труд скопировать.

Николай вышел проводить их до коляски. Предложив сестре ручку, тихо сказал:

– Есть обстоятельство, от которого отец отмахивается. Мол, не может быть. Однако сведения из надежных источников.

– Говори…

– Именно Вигилянский свел гешефтмахера Гюббе с Волобуевым.

В вагоне Дмитрий Данилович признался Сашеньке, что в юности был влюблен в Машу Масальскую:

– В свои пятнадцать она была прелестна. Я влюбился с первого взгляда. Увы, наши отцы поссорились, и больше я ее не видел. Но как же тесен мир. Вчера, читая твой дневник, я и не подозревал, что ты пишешь о ней, моей первой влюбленности.

– Девочек с именем Маша на свете очень много. Ничего удивительного, что ты ее не узнал, – прокомментировала Сашенька.

– Да, конечно.

– А вот почему не узнал Леонидика? Вряд ли есть другой такой дурачок.

– Масальские его стеснялись и к гостям не выпускали. Конечно, я слышал от отца, что у Машеньки есть брат. Очень больной. Но даже имени не знал.

Глава одиннадцатая

Отвергнув предложение Сашеньки заплатить за свидание с Урушадзе надзирателю, Тарусов отправился в Петергоф к уездному прокурору.

Тот разве что не расцеловал Дмитрия Даниловича:

– Давненько вас поджидаю. Удивлены? Зря. Уезд наш маленький, в одном углу чихнешь, из другого «Будь здоров!» кричат. Уже осведомлен, что будете Урушадзе защищать. Чему, признаться, очень рад. Когда такой матерый адвокат за дело берется – внимание прессы обеспечено. А значит, и начальство про мою персону наконец вспомнит. А то в министерстве поди позабыли, что Петергофский уезд существует. Тих потому что до неприличия. В соседних уездах каждый день что-нибудь приключается: то грабеж, то разбой, нет-нет и смертоубийство произойдет. Но здесь словно заколдовали. А ежели и случится какое происшествие, выть хочется от скуки. Нате вот, полюбуйтесь, – Михаил Лаврентьевич протянул князю лежавшую перед ним папку, – вдова статского советника Кулебякина заявила на бывшую горничную, что та, недовольная суммой расчета, украла у нее две серебряные ложки. Горничная же твердит, что хозяйка сама их подарила на Пасху, да по дряхлости ума позабыла. Или вот… – Прокурор достал из ящика другую папку с набранным крупным шрифтом заголовком «Дело». – Крестьянин Митька Черепко обвиняет своего кума Ивашку Подкорытова в мошенничестве. Мол, продал тот ему перину. Уверял, что из гусиного пера, однако, когда стали ее сушить, выяснилось, что из куриного. Подкорытов же божится, что обо всем честно предупреждал, но кум при совершении сделки был сильно пьян.

– Сочувствую, Михаил Лаврентьевич, – проникновенно произнес Дмитрий Данилович.

– Дело Урушадзе того же поля ягода, – прокурор достал из стола очередную папку. – Тесть с зятем приданое не поделили. Анекдот-с. Полистать не желаете?

– С преогромным удовольствием, – сказал Тарусов.

Его не покидало ощущение, что прокурор не так прост, как хочет казаться, только зачем-то комедию ломает.

– Однако теперь об этом анекдоте все газеты напишут. На поверенного Тарусова репортеры слетятся, как мухи на… – Михаил Лаврентьевич было запнулся, однако с ходу нашелся: – На варенье. После дела Муравкина от вас одних сенсаций ждут: вдруг опять истинного преступника суду предъявите.

– Где ж его взять? – развел руками Дмитрий Данилович.

– Знаем мы вас, хитрецов, – погрозил шутливо пальцем прокурор. – Поэтому хочу предостеречь. По дружбе, так сказать. Со мной этакий фокус не пройдет.

– Не понимаю, о чем вы?

– Шутка. Читайте-читайте, не буду мешать.

Когда Тарусов закончил, задал вопрос:

– А какие-то иные версии следствие рассматривало?

– Нет, Дмитрий Данилович. Зачем? Все и так ясно.

– Но дача Волобуевых не охраняется, даже собаки ночью не бегают. Что стоит какому-нибудь бродяге перемахнуть через забор, забраться по веревочной лестнице…

– Речь ваша, так понимаю, уже готова. Что ж, буду счастлив схлестнуться в суде. Однако свои аргументы пока попридержу.

– Тогда не буду злоупотреблять вашим гостеприимством. – Тарусов привстал. – Разрешение на свидание где получить?

Прокурор позвонил в колокольчик. Дверь приоткрылась, и в кабинет протиснулась скрюченная канцелярской службой фигура, напомнившая князю вопросительный знак.

– Разрешение на свидание с Урушадзе князю Тарусову. Живо! Дмитрий Данилович, присядьте, не спешите. У меня ведь тоже к вам просьба. Не возьмете ли Урушадзе под поручительство? За пять тысяч ассигнациями прямо сейчас выпущу[115]. А то ораниенбаумский полицмейстер меня замучил. Арестное помещение у него маленькое, всего две комнаты, из-за Урушадзе весь поганый народец пришлось в одну затолкнуть[116]. А в среду другая морока предстоит – князя в Окружной суд везти. В уезде и без того перерасход средств…

Тарусов задумался. Риск, конечно, велик – а вдруг скроется обвиняемый? Однако свобода, хоть и на два дня, может стать решающим аргументом в переговорах с Урушадзе, который до сего дня от адвокатов отказывался.

Дворник с Артиллерийской Тимофей Саночкин держался без робости, отвечал спокойно, уверенно, о Красовской отозвался с уважительной теплотой: добрая барыня, за три месяца, что флигелек арендовала, четыре раза одарила его серебряными полтинниками.

– Почаще бы такие флигель сымали. А то кой с кого даже на Пасху гривенника не допросишься.

– А на прощанье полтинник дала? – поинтересовался Крутилин.

– Нет, вашеродь. Пропустил я ейный отъезд.

– Как так?

– Праздник на ту субботу выпал, супруга с утра в церковь поволокла. А ахтриса в сей момент – бац – и укатила. Пришлось ейный сундук безо всякой для себя пользы грузить. Ух и тяжелый! Одна радость – Маланья напоследок расцеловала.

– Кто такая? – Крутилин сделал вид, что про прислугу Красовской слышит впервые.

– В услужении у ахтрисы. Ух, и девка, доложу. Титьки такие, что зашибить ими может. Кабы я без супруги в Питере куковал, гулял бы Дорофейка мимо.

– А это что за зверь?

– Дорофейка? Ломовик с Лиговки, ейный полюбовник.

– Значит, блудлива Маланья?

– Нет. Кого попало не подпустит. Тока людей сурьезных, вроде меня. Ну или Дорофейки.

– А Красовская? Тоже блудлива?

– Не знаю, вашеродь, ахтрисы нам не по чину.

– Да я не про тебя толкую. Господа к актрисе хаживали?

– Хаживали. Но токма это секрет, вы, вашеродь, не выдавайте, что сболтнул…

– Ты что? Забыл, где находишься? Чай, не в кабаке сплетничаешь, а на опросе у начальника сыскной полиции.

– Простите, вашеродь.

– Описать кавалеров можешь?

– Никак нет.

– Это еще почему?

– Не видел-с.

– Но уверен, что хаживали. Что-то ты темнишь…

– Никак нет. Потому что стеснялась ахтриса. Года не прошло, как муженек ейный гигнулся. Не положено еще шуры-муры разводить. Поэтому, когда хахаль ожидался, даже Маланью из дома спроваживала. Ну и я, раз такое дело, подальше от флигеля мел.

– Это еще почему?

– Полтинники, вашеродь, просто так с неба не падают.

– Тьфу, дурак.

– Да и болтлив я апосля третьей рюмки, потому лишнего стараюсь не знать.

Крутилин рывком вскочил, подбежал к несгораемому шкафу, открыл ключиком замок и вытащил недопитый полуштоф. Вылив остатки чая из своего стакана на пол, Иван Дмитриевич наполнил его до краев водкой и протянул дворнику:

– Пей.

– Благодарствую. Токма в одиночку не положено. Уважьте, вашеродь!

– Я тебя щас в Литовский замок уважу. А ну пей!

Тимофей крякнул и медленно, не поморщившись, выкушал стакан. Занюхав рукавом, улыбнулся:

– Справочку тока для супруги выдайте, ведь не поверит, что в полиции напоили.

Крутилин начал закипать:

– А кто сказал, что домой отсюда пойдешь?

– Ежели так, наливай еще. – И Саночкин сунул Крутилину стакан.

Иван Дмитриевич в сердцах замахнулся на него, но сдержал себя, не ударил. Чтобы успокоиться, отошел к столу, вынул из коробки папироску, продул и закурил, наблюдая, как дворник доходит до нужной кондиции – члены Саночкина постепенно расслаблялись, щеки и нос порозовели, глаза затуманивались.

Каким бы вопросом огорошить?

Сделав по кабинету круг, Крутилин внезапно остановился около Саночкина:

– Где револьвер взял?

Саночкин испуганно заморгал:

– К-кто?

– Ты!

Саночкин икнул:

– Нигде.

– А Дорофей?

– Об ентом без понятия.

– Дорофей актрису застрелил?

– Че? Ее заст-стрелили?

После десятка вопросов Иван Дмитриевич от злости бросил папиросу на пол и раздавил сапогом. Первый из подозреваемых, увы, невиновен. Оставалось еще двое: Дорофей и Маланья. Если и они ни при чем, дело Красовской превратится в сущий кошмар. Месяц за месяцем Крутилина будут шпынять, тыкать носом, могут и очередной чин, что вот-вот ожидался, не присвоить.

Рука потянулась к сонетке, но Иван Дмитриевич вовремя вспомнил о бутылке. Схватив ее со стола, запер обратно в шкаф.

– Ахтрису точно убили? – спросил вдруг Саночкин.

– Да, в твоем флигеле. И мне надо выяснить кто.

– Слухай сюда, начальник, – подозвал Крутилина дворник. – Это не Дорофей. Мухи не обидит, такой вот человек.

– А кто?

– Кабы Маланька с Африкашкой путалась, я бы не сомневался. Африкашка – душегуб, каких свет не видывал.

– Что за Африкашка?

– Как же! Известная личность.

– Адрес! Адрес!

– Ныне и во веки веков – Сибирь. Уже три года там. Алку Стогову утюгом огорошил.

Крутилин дернул сонетку так, что лишь чудом не вырвал.

– Как проспится, отправьте домой, – велел он удивленным агентам.

– Вроде трезвым был, – сказал один из них другому.

Иван Дмитриевич отвернулся, сделав вид, что не слышит.

– Сам-то сможешь идти? – спросил дворника второй агент. – Где ты так надрался?

– Тсс… – Саночкин приложил палец к губам. – Хороший, братцы, у вас начальник.

– Миллион двести тысяч раз говорил: не нужен адвокат, – заявил Урушадзе, угрожающе жестикулируя перед самым носом Тарусова. – Сеньке с «грязной» половины нужен. Семеро детей, кормить нечем, украл хлеб. Ему помогай!

– Ваше сиятельство, прокурор обвиняет вас в разбое по статье 1634 «Уложения о наказаниях исправительных и уголовных», то есть в похищении чужого имущества, учиненное с оружием, которое сопровождалось покушением на убийство. Согласно статьям 1634, 1459 и 1458 вам грозит лишение прав состояния и ссылка в каторжные работы на срок от восьми до двенадцати лет. Но так как, слава богу, Четыркин остался жив, с учетом статьи 115-й наказание будет более мягким, от одной до трех степеней ниже. Но даже самое минимальное наказание будет достаточно сурово – от четырех до шести лет каторжных работ на заводах.

– Без вас знаю.

– А я знаю, как вас спасти.

– Хуже адвокат только врачи, что у кровать умирающий обещают вылечить.

– Спорить не стану, среди адвокатов попадаются мошенники. Но я не из них. Вот доказательство.

– Я свободный? – спросил Урушадзе, быстро пробежав глазами распоряжение прокурора выпустить его под поручительство.

– Да, но есть ряд условий: вы дадите мне честное слово, что не скроетесь.

– Вот мой рука. Наш род, знаешь, какой древний? Никогда не обману.

– Также дадите согласие, чтобы я представлял вас на суде.

– Сколько стоит?

Тарусов задумался. Сказать правду, что за защиту платит Илья Игнатьевич? Нет, нельзя. Гордый кавказец не согласится стать пешкой в чьей-то игре.

– Нисколько. В вашем деле выступлю по назначению…

– Думаешь, Урушадзе нищий? Есть, есть деньги.

И князь Автандил вытащил из сапога пачку ассигнаций.

Дмитрий Данилович озадачился. Получать за дело двойную оплату – незаконно. И потом… Откуда у Урушадзе деньги? Неужели таки он ограбил Волобуева? Впрочем, какая разница?

– Поймите, я пришел не из-за денег, а по велению души. – Тарусов знал, что не умеет врать, потому отвернулся. – Я и сам однажды попал в безнадежную ситуацию, и на помощь мне пришли добрые совестливые люди. Теперь мой черед.

Урушадзе снова протянул ему руку, но теперь в его темных очах блестели слезы.

– Спасибо, князь. И прости. Пойду, хочу к жене.

– Подождите. Надо обсудить стратегию защиты. Позволите присесть?

Урушадзе указал на застеленную кровать.

Дмитрий Данилович устроился с края, князь Автандил опустился на табурет.

– Итак, где вы были той ночью?

Урушадзе вскочил:

– Вам зачем?

– Я ваш адвокат. Какой бы ужасающей, компрометирующей ни была правда, я сохраню ее в тайне.

Автандил Урушадзе долго смотрел на Дмитрия Даниловича, потом усмехнулся и произнес:

– В парк гулял.

У Тарусова сжались кулаки. «Вот упрямец!»

Но уточнил, будто поверил:

– В Ораниенбауме их два: Верхний и Нижний. В каком из них?

Урушадзе пожал плечами:

– Не помню.

– И оба ночью закрыты. Так где же были?

Автандил вскочил опять:

– Не ваш дело…

– И на суде так заявите? Ой, не советую. Восстановите против себя присяжных. Лучше промолчите, имеете на то полное право.

– Тогда молчу. Где я был, к ограблению не относится.

– Еще как относится. Это ваше алиби.

Князь Урушадзе помотал головой.

– Ну, если так… – развел руками Дмитрий Данилович, – вам придется признать вину.

– Что? – в третий раз подпрыгнул Урушадзе.

– Сядьте. Если бы имелось алиби, мы отрицали бы вашу вину, утверждая, что Четыркин обознался. Но алиби нет. А присяжные Четыркину поверят, точно вам говорю. Потому предлагаю сознаться…

– Но я…

– …чтобы заставить прокурора изменить обвинение на менее тяжкое. Заявите, что в кабинет графа пришли безоружным, а револьвер, что обнаружили у вас при обыске, нашли в ящике, когда его взломали. Тогда Михаилу Лаврентьевичу придется снять обвинение в разбое, заменив его кражей и покушением на убийство. Это понятно?

– Убийство? Все равно каторга. Зачем тогда адвокат?

– Каторги не будет. Заявим, что выстрел случился самопроизвольно. Револьвер в ящике лежал с взведенным курком, когда взяли его в руки, он выстрелил. Доказать обратного прокурор не сможет. Ну а с обвинением в краже поступим так: насколько мне известно, тем вечером вам доставили письмо…

– Нет!

– Запоминайте, что говорю. В тот вечер вы получили письмо от родных, узнали об их тяжелом материальном положении, разнервничались и в который раз потребовали от тестя выплатить приданое. Волобуев снова отказал, вы с горя напились и перестали контролировать себя. В пьяном угаре вас посетила мысль самому забрать эти облигации. Не присвоить, нет, а просто поставить графа перед фактом, что расчет произведен. Думаю, присяжные проникнутся к вам сочувствием и признают вас по этому обвинению невиновным.

Тарусов видел, как внимательно Урушадзе его слушает, как отторжение и неприязнь сменяются непростыми размышлениями – что делать? Настаивать на своей невиновности и очутиться на каторге или признать вину и выйти на свободу.

– Гарантий не дам, но почти уверен, что наказание, если и случится, будет символическим. Арестантские роты или другая какая ерунда.

– Ты умный человек, князь, – подвел наконец черту под раздумьями Урушадзе. – Поступлю как скажешь. Теперь к жене…

– Постойте, в доме Волобуева вам появляться нельзя.

– Там Ася. Я жить без нее не могу!

– Ваше появление спровоцирует новый конфликт между вами и графом.

– Жаль, что он мой тесть. Иначе выпустил бы ему кишки. Не человек – шакал.

– Этого я и боюсь. Давайте я сам схожу к вашей супруге, сообщу, что вы на свободе. Если она согласится, снимете номер в гостинице…

– Опять ты прав…

– А пока пообедайте. Компанию вам составит мой помощник.

Как только Дмитрий Данилович вышел от прокурора, он телеграммой вызвал в Ораниенбаум Выговского.

– Спасибо.

– Извините, князь, последний вопрос. Деликатный. Вы больны сифилисом?

– Дозвольте, Иван Дмитриевич, самому допрос провести, – попросил Арсений Иванович, доложив, что Дорофей Любый доставлен на Большую Морскую.

– Валяй.

Похоже, не его сегодня день. А вдруг у Яблочкова получится?

Городовые втолкнули ломовика. Средних лет, высокий, крепкий, глаза серые, волосы густые каштановые, скулы широкие, уши оттопыренные.

– Доброго дня, – по-крестьянски поклонился полициантам Любый.

– Садись, – Яблочков показал Дорофею на стул, на котором десять минут назад сиживал Саночкин. – Знаешь, за что задержан?

– Нет, ваше благородие.

– За убийство.

– За какое убийство? – оторопело переспросил Любый.

– Значит, не одно совершил?

– Ваше благородие, ей-богу! – Любый упал на колени и, крестясь, пополз к Яблочкову. – Кроме скотины, никого не резал. Разрази меня гром.

Арсений Иванович со всего размаху въехал ему ногой под ребра:

– Не богохульствуй, сволочь.

Иван Дмитриевич постучал карандашиком по столу. Мол, не рукоприкладствуй.

Выбитым показаниям он не доверял. От боли и нестерпимого унижения любой может оговорить себя, а уж другого – за милую душу. Но следствию от этого пользы нет, наоборот, потеря драгоценного времени. Ведь пока выяснишь, что подследственный из-за хлипкости натуры чужую вину на себя взял, настоящий преступник и скрыться может, и новое злодеяние учинить.

Любый восстановил дыхание, кряхтя, поднялся и вновь уселся на стул.

– Рассказывай, как актрису убивали, – велел ему Арсений Иванович.

– Не было такого…

– Хватит баки вколачивать![117] Маланья твоя созналась. Но утверждает, что стрелял в актрису ты.

– Врет.

– Вот и мы не верим. Потому что не похож ты на душегуба. Расскажи, как дело было, облегчи душу.

– Знать не знаю.

– Зубов у тебя сколько? – неожиданно для Крутилина спросил Яблочков.

– Как положено, тридцать два.

– Хочешь ополовиню? – Арсений Иванович поднес к лицу Дорофея кулак, в который демонстративно вложил кусок свинца.

– Помилуйте, ваше благородие.

– Тогда признавайся.

– Не в чем! Про убийство знать не знаю. Маланью полмесяца не видал.

– Полмесяца?

– Ей-богу.

– День тот хорошо помнишь?

– Какой?

– Не прикидывайся дураком. Когда сундук из Озерков везли.

– Помню, ваше благородие. Как вчерась было. Сундук, хоть и велик, легким оказался, сам его в их флигель занес. Но на следующий день мы с Тимохой, это дворник тамошний, еле его подняли. Маланья еще смеялась: мол, пить меньше надо…

Любый подробно рассказал то, что и без него было известно.

– Скажи-ка, Дорофей, – впервые подал голос Крутилин, – а могла Маланья сама убить хозяйку?

– Нет, что вы! Привязана к ней была. Да и платила актриса хорошо.

– А вдруг повздорили? Вдруг хозяйка Маланью в воровстве уличила?

– Нет, ваше… не подскажете, как величать? Чина вашего не знаю…

– Высокоблагородие.

– Маланья – баба богобоязненная. За три месяца воскресную службу ни разу не пропустила.

– Богобоязненная, говоришь? – ехидно улыбнулся Крутилин. – Почему тогда с тобой путалась? У нее ведь муж имеется.

– Так пять лет его не видала. А баба-то молодая. Хочет, аж пищит! Понимать надо.

– Ты тоже пищишь?

– Я тоже человек. А жену свою раз в году тискаю. Остальное время на заработках. Жизнь наша такая…

Обвинить Любого было не в чем, но и отпускать никак нельзя. А вдруг виновен и после допроса скроется?

– У нас пока побудешь, – решил Крутилин. – Вдруг чего вспомнишь…

Как только городовые увели Любого, Яблочков предложил:

– Давайте Щеголя к нему подсадим.

Крутилин кивнул, мол, молодец, хорошую идейку внес.

Карманный воришка Костя Щеголев орудовал неподалеку, на Невском, опустошая карманы зевак-провинциалов. Ловили его часто, однако в суд не передавали. Потому что кроме искусного щипачества обладал Щеголь и другим даром: без вазелина к любому в душу влезть, чем сильно помогал сыскной полиции.

– Отправь за ним. Да прикажи экипаж заложить. Пора нам на Артиллерийской осмотреться.

– Митенька! Каким солидным вы стали. Встретила бы на улице – не узнала.

Дмитрий Данилович чуть было не ляпнул, что тоже проскочил бы мимо. От запечатленной в памяти пятнадцатилетней волшебницы, увы и ах, ничего не осталось, даже агатовые глаза, пленившие когда-то его неопытное сердце, и те потускнели.

Смущенно пробормотал:

– Вы все так же прелестны, графиня.

– Машенька! Для вас я по-прежнему Машенька. Признайтесь, что были влюблены. Ну?

– Я и сейчас у ваших ног, – покраснел от вранья Тарусов.

– Помните моего брата? – графиня указала в глубь беседки, где в кресле раскачивался Леонидик.

– Нет, увы.

– Уверены? Вдруг позабыли? Впрочем… Покойные родители не выпускали его, когда приходили дети.

– Но почему? – изобразил удивление Дмитрий Данилович.

– Мой брат необычен. Слишком необычен. Погружен в себя, говорит редко, зато всегда что-то напевает. Слышите?

Диди кивнул.

– А дети жестоки к тем, кто на них не похож. Дразнят, обижают. Вот родители и оберегали брата. Леонидик, Леонидик! Это князь Тарусов. Помнишь, я о нем рассказывала?

Леонидик, не переставая напевать, почесал рукой макушку.

– Как не помнишь? – пожала плечами графиня. – Ты даже прозвище ему дал – Серый Волк.

На этот раз Леонидик кивнул головой, но на Тарусова так и не взглянул.

– Почему Серый Волк? – удивился Дмитрий Данилович.

– Ну, – смутилась графиня, – помните мою шляпку с красными шелковыми лентами…

– Отлично помню, очень вам шла.

– Из-за этой шляпки Леонидик звал меня Красной Шапочкой. Когда я рассказала ему про вашу влюбленность… Уж простите! Хотелось похвастаться. Все равно он ничего не понял.

– Почему?

– Потому что лишен чувств. Любовь, ненависть, ревность, дружба для него – пустой звук.

– Как это?

– Я же говорю, Леонидик другой, не такой, как мы с вами. Зато очень талантлив. Может воспроизвести любую мелодию, что когда-то слышал. Или наизусть рассказать книгу, которую прочел двадцать лет назад.

– Он и читать умеет?

– Не считайте его сумасшедшим. Он очень много читает. Правда, беллетристику терпеть не может, там ведь про чувства и эмоции, зато обожает словари и энциклопедии, где только факты. А еще любит криминальные романы. Особенно Габорио[118]. В них ведь тоже лишь факты и умозаключения.

– И все же, вы так и не объяснили, почему он окрестил меня Серым Волком?

– Я пыталась ему втолковать, что такое любовь: что влюбленные сначала встречаются, потом играют свадьбу, а затем девушка навсегда покидает отчий дом. Вот Леонидик и решил, что вы меня хотите украсть.

Тарусов рассмеялся и предположил:

– А затем это прозвище перешло к вашему мужу? Так?

– Нет, Андре он зовет Тараканом. Ой! Не вздумайте сказать графу.

– Ну что вы…

– Но согласитесь – и вправду похож.

– Мы не знакомы.

– Что вы говорите? Это надо исправить, – графиня схватилась за колокольчик, но, что-то вспомнив, звонить в него не стала. – Увы, Андре нет дома. У вас, мужчин, вечно дела.

– Очень жаль, – сказал Дмитрий Данилович, на самом деле обрадовавшийся.

Возможно, в отсутствие отца Ася согласится на встречу с мужем.

– По пятницам мы принимаем, – сообщила графиня.

– Супруга говорила…

– Ваша Сашенька – ангел. Я ею очарована…

– Спасибо, передам.

– В эту пятницу ждем вас вместе. Тогда и познакомлю.

– Увы, как правильно заметили, мы, мужчины, постоянно заняты. В Ораниенбаум я заехал буквально на пару часов…

– Как жаль.

– …чтобы повидаться с подзащитным, князем Урушадзе. В среду буду его представлять в суде.

– Ах, вот зачем пожаловали. А я-то, дура старая… Что ж, рада, что Авик наконец выбрал заступника. Надеюсь, сумеете ему помочь. А теперь прошу удалиться. Дальнейший разговор вызовет недовольство супруга. Всего хорошего.

– Хотел переговорить с вашей дочерью.

– Исключено. Прощайте, князь.

– Всего хорошего, графиня. Прощайте, Леонид Дмитриевич. Рад был познакомиться.

Тарусов не ожидал, что Леонидик, ни разу на него не посмотревший, подойдет попрощаться. Дмитрий Данилович подал ему руку, но Масальский, вместо того чтобы ее пожать, крепко схватил, вывел князя из беседки и повел к дому. Через минуту-другую они вошли внутрь, миновали гостиную, поднялись по лестнице на второй этаж и, сделав десяток шагов по коридору, остановились у одной из дверей. Леонидик в нее постучал.

– Да, войдите, – раздался женский голос.

Анастасия Урушадзе сидела у окна и смотрела в сад.

Дмитрий Данилович кашлянул:

– Позвольте представиться – князь Тарусов, адвокат вашего мужа.

Ася повернула голову:

– Простите, думала – слуги… Очень приятно, княгиня Урушадзе.

– Муж ожидает вас в привокзальном ресторане.

– Авика освободили? – Радость с надеждой прозвучали в голосе и засветились в заплаканных глазах.

– Нет, выпустили на пару дней под мое поручительство.

– Вы оправдаете его?

– Буду с вами честен. Шансы есть, но их мало.

– Помогите ему, заклинаю. Авик не виноват. Облигации украл разбойник. Леонидик его видел. Леонидик, расскажи!

Тарусов повернулся к Масальскому. Но тот уставился на трещину в потолке и на просьбу племянницы никак не отреагировал. Князь, выждав несколько секунд, снова обратился к Асе:

– Боюсь, история с разбойником нам не поможет. Присяжные в нее не поверят.

– Но Леонидик не врет. Он просто не умеет.

– Митенька, оставьте мою дочь в покое, – в комнату, тяжело дыша, зашла графиня.

– Маменька, – кинулась ей навстречу Ася. – Присядьте.

– Еле забралась. Сердце у меня больное, – объяснила графиня Тарусову. – И если не желаете моей смерти, очень вас прошу, уходите.

– Но, маменька… Князь обещает спасти Авика, – горячо возразила Ася.

– Я сама его спасу. Я почти убедила Андре… Почти! Граф уже и сам не рад. Понял, что погорячился. Но вы, мужчины, так упрямы. Вам легче застрелиться, чем признать свою ошибку.

– Даже если граф отзовет жалобу, суда не избежать, – возразил Дмитрий Данилович. – Кроме кражи, князя Урушадзе обвиняют в покушении на убийство…

Договорить не успел – Леонидик схватил его вновь, в этот раз за рукав, и потянул в коридор. Дмитрий Данилович сопротивляться не стал, а то, не дай бог, фрак попортит. Сделав по коридору десяток шагов, они снова остановились у одной из дверей. В нее Леонидик стучать не стал – просто распахнул. Дмитрий Данилович осторожно заглянул вовнутрь. Какая огромная комната! По бокам книжные шкафы, у окна дубовый письменный стол. Наверно, кабинет графа.

– Простите, Леонид Дмитриевич, но в отсутствие хозяина осматривать его кабинет я не имею права.

Леонидик подтолкнул Диди.

– Нельзя, – закричал Тарусов.

– Входите. Не бойтесь, – послышался сзади голос Аси. – В этом доме хозяин – он, Леонидик. Мы лишь гости.

За княгиней Урушадзе подошла и графиня:

– Леонидик, я тебя прошу, не надо. Андре страшно разозлится. И тогда мне не удастся спасти князя…

Леонидик, пожав плечами, переступил порог. Сделав шаг, развернулся и указал Тарусову на дверной косяк.

– Он хочет, чтобы вы дырку от пули осмотрели, – догадалась Ася.

Диди осторожно заглянул в кабинет и увидел в дверном косяке пулевое отверстие. Но что толку? Пистолеты, револьверы, гильзы, пули и дырки от них были Тарусову столь же непонятны, что и геометрия Лобачевского. Леонидик, почувствовав непонимание, пошел к письменному столу, взял какой-то предмет и принес Дмитрию Даниловичу. Какая изящная вещь – складная линейка из слоновой кости!

– Английская работа. Покойный отец ее очень любил, – сказала с чувством Мария Дмитриевна.

Тарусов пожал плечами, не понимая, зачем сумасшедший сунул ему линейку? Леонидик в ответ подтащил к двери стул. И тут князь понял – ему предлагают измерить диаметр отверстия. Встав на стул, он развернул линейку и приложил к косяку – ноль целых двадцать две сотых английского дюйма. Значит, стреляли из оружия двадцать второго калибра. Но как это возможно? У Урушадзе был изъят револьвер другого, сорок четвертого калибра – Дмитрий Данилович всего лишь час назад читал о том в протоколе обыска.

– Пуля двадцать второго калибра была выпущена из «кольта» 1860 года. Вы это хотели показать? – уточнил он у Леонидика.

Тот с выражением блаженства на лице замурлыкал какую-то мелодию.

– Боже, какая радость! – воскликнула Мария Дмитриевна. – Фантазия ре минор. Ну наконец-то. Не знаю, как и благодарить вас, Митенька. Я так устала от Первой сонаты.

– Я ничего не понимаю, – призналась Ася.

– Почему полиция не извлекла пулю? – вместо объяснений спросил ее Диди.

Его так и подмывало обрадовать Асю, но он сдержался. Граф Волобуев не должен знать, что появился шанс оправдать его зятя вчистую.

– Полицмейстер сказал, что доказательств и без того предостаточно.

– Надо исправить его ошибку.

– Нет-нет, – запричитала Мария Дмитриевна. – Если расковыряем дверь, Андре узнает, что мы заходили в кабинет.

– Пуля сидит неглубоко. Смогу вытащить ее щипчиками для сахара.

– Сейчас их принесу, – Ася, поняв, что князь нашел что-то важное, побежала за ними на первый этаж.

– Бедная девочка. Очень за нее переживаю, – сказала вслед дочери графиня. – Потому и не знаю, что делать. Андре, конечно же, прав – Автандил ей не пара. Увы, мы поздно это поняли. Урушадзе глуп, груб, неотесан, вдобавок заразил Асю сифилисом. Но она его любит. Вот в чем проблема. Вдруг не переживет развода?

– Я как раз хотел спросить…

– Что, что? Леонидик, будь добр, отойди к окну, из-за твоей «Фантазии» не слышу князя. Так о чем вы, Митенька?

– Прочитав показания вашего мужа, я удивился. Судя по его словам, графа не столько ограбление волнует, сколько возмущает этот сифилис.

– Что в том удивительного? Сифилис убил нашего внука.

Графиня достала платочек и вытерла глаза.

– Но князь Урушадзе заверил меня, что сифилисом не страдает.

– Разве можно ему верить? Любой врач, осмотрев его, сие опровергнет.

– Хорошая мысль, спасибо. А у кого лечится Анастасия Андреевна?

– Ни у кого. Разве сифилис лечится? Тише, князь, Ася возвращается.

И действительно, в кабинет вошла княгиня Урушадзе.

– Подойдут? – спросила она, подавая Тарусову щипцы.

– Надеюсь, – Дмитрий Данилович снова залез на стул, после нескольких попыток ухватил торчавший из дерева кончик пули, потянул на себя. – Вуаля!

– И что? Этой пуговкой можно убить человека? – недоверчиво спросила Ася, увидев вытащенный Дмитрием Даниловичем кусочек свинца.

– Не только человека, слона можно уложить. – Князь положил пулю на ладонь и протянул ее дамам. – Внимательно осмотрите. На суде вам обеим придется подтвердить, что я в вашем присутствии извлек ее из дверного косяка.

– Но я не собираюсь в суд, – возмутилась графиня.

– А мне отец запретил, – виновато произнесла Ася.

– Придется вызвать вас повестками. Что ж, разрешите откланяться. Прощайте, графиня. Рад был познакомиться, княгиня. Спасибо за помощь, Леонид Дмитриевич.

Леонидик, не прекращая напевать, кивнул. А Тарусов, близорукий с детства, понял, что не видит его лица.

«Придется менять очки», – с грустью подумал Дмитрий Данилович.

Черт побери!

Четыркин носит пенсне! Князь обратил на это внимание сегодня утром, когда Глеб Тимофеевич зашел познакомиться.

«Раз ходит в пенсне, значит, близорук, как и я!»

– Мария Дмитриевна, пожалуйста, припомните. В ночь ограбления, когда все прибежали в кабинет, на Четыркине было пенсне?

– Спросите что попроще.

– Анастасия Андреевна, вдруг вы помните?

– Не было.

– Асенька! Не придумывай, как ты могла это запомнить?

– Не знаю почему, но помню очень отчетливо. Четыркин был без пенсне.

Глава двенадцатая

И на первом, и на втором этажах флигелька окна были тщательно зашторены. Почему? В такую-то жару? Может, владелец дома не сумел сдать его в аренду после отъезда Красовской и, чтобы обои не выгорали, задернул драпри?

– Эй, Саночкин! – окликнул Крутилин дворника, которого они с Яблочковым прихватили с собой.

Тимоха стоял посередь улицы, пытаясь понять, где, собственно, находится.

– Ммм…

– Флигель пустует?

– Нет, сдан.

Крутилин еще раз посмотрел на драпри. Выходит, новые жильцы что-то скрывают от посторонних взглядов. Интересно, что? Сейчас и узнаем. Позвонив в колокольчик, Иван Дмитриевич прислонил ухо к двери. Внутри послышались быстрые шаги:

– Кто? – спросили не открывая.

– Начальник сыскной полиции Крутилин, – грозно представился он.

После небольшой паузы тот же женский голос, но уже с испугом пообещал:

– Сейчас… сейчас доложу.

Еще через несколько секунд в доме раздался сдавленный вопль:

– Полиция!

– Арсений Иванович, – скомандовал Крутилин чиновнику для поручений, – беги на противоположную сторону. Сейчас из окон станут выпрыгивать. Саночкин! Саночкин, мать твою, дуй в свисток.

Дворник, чтоб не шатало, прислонился к стенке, однако трель выдал столь знатную, что Крутилин вздрогнул. Достав револьвер, Иван Дмитриевич встал к двери бочком – вдруг распахнут и стрельбу откроют? А Яблочков, обогнув в пять секунд дом, занял позицию на углу, контролируя сразу обе стороны.

Крутилин не ошибся: и на первом, и на втором этажах открывали шпингалеты. Черт! Если преступники вооружены, им с Яблочковым несдобровать. Одно из окон поддалось, еще секунда и раскроют. Эх, была не была!

– Дом окружен! Стрелять будем без предупреждений! – крикнул Арсений Иванович как можно громче.

От окна тут же отпрянули, спрятавшись за драпри. Яблочков услышал шепот. Разговаривали двое или трое. Наверное, совещаются. Дай бог, чтоб поверили и сдались. Если задумают прорыв, они с Иваном Дмитриевичем покойники.

– А ну заткнись, Тимоха, – раздался вдруг из соседнего двора зычный бабий голос. – Где тебя черти носят? Заткнись, говорю. Околоточного чуть кондрашка от твово свистка не хватила.

Свист умолк.

– Смитье[119] не убрал, воду не разнес, сейчас я тебе задам, – продолжала верещать грузная тетка в грязном сарафане, ближе и ближе приближаясь к кустам, в которых обосновался Яблочков.

Когда она поравнялась с ним, Арсений Иванович высунулся и махнул «ремингтоном»:

– Сыскная полиция. Живо за околоточным. Во флигеле банда.

Но баба, вместо того чтобы бежать за подмогой, встала как вкопанная. Вот беда! Если из флигеля стрелять начнут и ее положат, и его.

И чтобы вывести бабу из оцепенения, Арсений Иванович выстрелил сам.

– Убивают! – заорала дворничиха и со всех ног побежала в ту сторону, откуда пришла. – Убивают!

Саночкин тут же задул в свисток снова. А из дома раздался крик:

– Не стреляйте! Сдаемся!

Закончив с обедом, Выговский потягивал пиво, а Урушадзе красное вино. Присоединившийся к ним Тарусов заказал себе селянку на сковороде и водку.

– Полюбуйтесь-ка на пулю, что извлек в кабинете графа, – Дмитрий Данилович развернул платочек и бережно поднял кусок свинца.

Опытный Антон Семенович, кинув лишь взгляд, выдал вердикт:

– Двадцать второй калибр. Бьюсь об заклад, пущена из «Смит-Вессона» номер один. Этот револьвер весьма компактен и потому очень популярен. А зачем вам эта пуля?

– По версии следствия, вор стрелял из армейского «кольта» образца 1860 года, – объяснил помощнику Дмитрий Данилович.

– Как? Это невозможно! Эй, сиятельство, – Выговский, умевший быстро сходиться с людьми, по-свойски толкнул князя Урушадзе, – погляди-ка. Похоже, ты спасен.

– Я спасен? – уточнил тот у Тарусова.

– Если скажете, где провели ту ночь…

– Нет-нет. Где Ася?

– Ваша жена плохо себя чувствует…

Урушадзе ударил кулаком по столу.

– Но, будьте уверены, она любит вас и сильно переживает. Вы увидите ее на суде, обещаю, – заверил подзащитного Тарусов. – А теперь давайте решим, где вы остановитесь на эти два дня.

– Я хочу Ася…

– Сожалею… И предлагаю разместиться у меня. Семья моя на курорте, так что в вашем распоряжении будет отличная комната, ванна, ватерклозет…

– А еще отличный повар, – поддакнул начальнику Выговский.

– Антон Семенович составит вам компанию.

– Мы согласны, – тут же выпалил помощник.

– Боитесь, что сбегу? – с насмешкой спросил Тарусова Урушадзе.

– Нет, вы дали слово. Опасаюсь, что наделаете глупостей.

– И чтобы точно их избежать, предлагаю отплыть прямо сейчас, – сказал Выговский. – Пароход отходит через десять минут.

– Но я… – растерялся Дмитрий Данилович.

– Вашу селянку прихватим с собой. Откушаете на палубе. На воздухе вкуснее.

– …я с семьей хотел побыть. А вернуться собирался вечерней машиной.

– Простите…

– Но вы езжайте, я дам Тертию телеграмму.

– Тогда, ваше сиятельство, по коням, – Выговский ткнул Урушадзе локтем в бок.

– Пароход на Васильевском причаливает? – остановил их Дмитрий Данилович.

– Да, – подтвердил Антон Семенович.

– Заскочите-ка на 5-ю линию к Прыжову, от пристани это недалеко. Пусть осмотрит князя: страдает он сифилисом или нет?

– Я же сказал, нет, – с вызовом произнес Урушадзе.

– Суду понадобится заключение эксперта.

Наслаждаясь легким бризом с залива, князь Тарусов не спеша отобедал, выкурил сигару, расплатился и направился на телеграфную станцию, которая размещалась тут же, в здании вокзала. Увидев перед входом объявление о наборе на курсы телеграфистов и стенографистов, хлопнул себя по лбу. Как же он мог забыть замечательную идейку, которую подкинула супруга? И, не откладывая в долгий ящик, отбил не одну телеграмму, как собирался, а две. Первую – своему камердинеру о скором приезде Выговского и Урушадзе, вторую – в «Столичные ведомости», чтобы завтра же разместили объявление о найме стенографиста.

Пристав 3-го участка Литейной части майор Сицкий долго жал Крутилину руку:

– Я ведь как рассуждал, Иван Дмитриевич? Сыскная полиция – пустое отвлечение средств. Всю работу, как и раньше, делать будем мы, полиция наружная, однако чины с орденами потекут теперь к вам. А сегодня убедился, что не прав. Мои бестолочи каждый день туда-сюда мимо шлындрали, а «мельницу»[120] и не приметили. Зато ваша агентура сразу засекла. Вот что значит профессионализм. Позвольте засвидетельствовать мое почтение.

Большинство задержанных пришлось отпустить – утверждали, что зашли случайно и карт в руки не брали. Однако хозяйку «мельницы» ломберные столы в количестве десяти штук и карты, разбросанные во всех комнатах, изобличили безоговорочно. Жаль, что одним штрафом отделается. Три тысячи рублей для нее – что слону дробина. А что поделать? Божится, что ни разу за содержание игорного дома не привлекалась. А проверить, правда или нет, невозможно. Велика Россия, потому единого судебного архива до сих пор нет.

– Полноте, Афанасий Григорьевич, дифирамбы мне распевать, – растрогался словами уважаемого полицианта Крутилин. – Во флигель я зашел случайно, совсем по другому делу…

– По какому другому? – схватился за сердце Сицкий.

– Разве газеты не читаете?

– Читаю, конечно. Однако вечером, после службы…

– Зря.

– Раньше бывало день с них начинал. Как в участок приходил, так и раскрывал. Но мая третьего дня застукал меня за сим занятием обер-полицмейстер. Ворвался в кабинет с криком: «Ты, сукин сын, газетки почитываешь, а у тебя драка на Фурштатской!» С тех пор ни-ни, даже не касаюсь. Так что здесь приключилось, уважаемый Иван Дмитриевич?

– Про актрису Красовскую слыхали, Афанасий Григорьевич?

– Да, она снимала этот флигель.

– В субботу в Москве нашли ее труп с огнестрельной раной.

– Господи!

– Но убили Красовскую здесь, в этом флигеле…

– Вы сказали, в Москве…

– А потом уже сундук с ее телом отправили в Первопрестольную. Эй, Саночкин!

– Слушаю, ваше высокоблагородие.

Дворник протрезвел после того, как жена, та самая голосистая баба, окатила его из ведра.

– Где сундук стоял? – спросил Иван Дмитриевич.

– В гостиной.

– Пошли, покажешь.

Они вошли в дом. Миновав шинельную, оказались в просторной гостиной.

– Тут на ковре, – пояснил дворник.

– А ну, сверни его, – приказал Иван Дмитриевич.

Однако паркет под ковром оказался чистым.

– Кто после отъезда убирался?

– Женушка моя.

– Зови.

Дуся Саночкина побожилась, что ни крови на полу, ни гильз от револьвера не находила. Крутилин заметил, что глазки у дворничихи бегают, подозрительно бегают, но причину не выяснил – отвлекся, увидев слезы на щеках пристава 3-го участка Литейной части.

– Что с вами, Афанасий Григорьевич?

– На этом вот самом месте я Красовской букет вручил. У кого же рука поднялась на такой талантище?

– Постойте, постойте, Афанасий Григорьевич. Вы к Красовской с визитом приходили?

– Да-с, поблагодарить за удовольствие, три раза в Озерки на спектакль ездил. Красовская сама дверь открыла. Потому что прислугу в тот день отпустила.

Крутилин чуть не подпрыгнул от радости. Неужели визит пристава совпал с одним из таинственных свиданий?

– А кроме Красовской в доме кто-то находился?

– Да. Прямо с порога почувствовал запах гаванского табака. Я, знаете-с, разбираюсь.

– Стало быть, мужчина. Видели его?

– Нет. Оценив пикантность ситуации, я сразу ретировался…

– Черт!

– Простите…

– Это и был убийца. Опросите-ка своих городовых. Мужчина с сигарой приезжал сюда несколько раз. Вдруг кто-то его видел? Яблочков, Яблочков, что там наверху?

Со второго этажа раздался голос Арсения Ивановича:

– Ничего интересного.

Сашенька была зла. Очень зла.

За завтраком дети заныли, что хотят на залив. Княгиня была против – опять купаться? – так и простудиться можно. Но Дмитрий Данилович отпрысков поддержал, заявив, что и сам спасается от жары ежедневным купанием у Литейного моста. Княгиня накинулась с возражениями: купание – бесполезное времяпрепровождение, не дает пищи для ума, а вот прогулка по Верхнему парку, которую столько раз откладывали, очень познавательна.

– Скоро похолодает, тогда и будете гулять, – оборвал ее Диди. – И пользы будет много больше – когда свежо, знания усваиваются лучше. А на жаре мозги плавятся. Правда, дети?

– Да!!!

Сашенькину попытку отправить ребятишек купаться с Натальей Ивановной, а самой увязаться за мужем Дмитрий Данилович тоже пресек.

– Ты зачем сюда ехала? Правильно! Морским воздухом дышать. Вот и дуй на залив. Нет, со мной в Петергоф ты не поедешь. Раз вынудила взяться за дело Урушадзе – будь любезна, не мешай.

Пришлось плестись на берег и несколько часов сидеть под зонтиком. Что еще делать на пляже? Книга и та не читалась – жарко.

– Сашенька, Сашенька, – раздался голос мужа.

Княгиня подняла голову, увидела приближавшегося Дмитрия Даниловича и демонстративно отвернулась.

– Дорогая, нужна твоя помощь.

Открыв томик, давно дремавший у нее на коленках, Александра Ильинична сделала вид, что погружена в чтение.

– Ну раз тебе неинтересно, что в Четыркина стреляли из другого револьвера, – оценил мизансцену Диди, – иду купаться.

– Нет, – подскочила из плетеного кресла Сашенька.

Внимательно выслушав, задумалась. Как бы похитрей Четыркина подловить?

– Ты размышляй, а я в море. Сама-то не хочешь?

Если честно, освежиться Сашеньке хотелось, и уже давно. Но признаться в этом было не в ее характере. А когда через полчаса Дмитрий Данилович вернулся, идейка у Александры Ильиничны уже появилась.

– Это чересчур, – отклонил ее предложение Диди. – Даже не театр, балаган какой-то.

– Вот увидишь, сей эксперимент во все учебники по адвокатскому делу войдет.

– Если получится, – сказал с сомнением князь.

Но после раздумий таки согласился.

Потом вместе с детьми они пили кофе на привокзальной площади, неспешно дошли домой, где снова уселись за стол – ужинать.

В полдесятого опять же всей семьей двинулись к станции – провожать Дмитрия Даниловича.

– Итак, улик мы не нашли, – подытожил результаты поисков во флигеле Крутилин. – О чем это говорит?

– Что Красовскую убили вовсе не там…

– Или же следы были уничтожены еще до возвращения Маланьи. Думаю, господин с сигарой заранее продумал убийство – тело спрятал в сундук, а кровь замыл.

– Считаете Варфоломееву непричастной?

– Окончательно это выяснится завтра после ее допроса. Спасибо следователю Барбасову, который без всяких наших запросов отправил Маланью в сопровождении двух агентов курьерским поездом.

– Позвольте мне ее допросить.

Крутилин скривился. Яблочков сильно его разочаровал с Дорофеем.

– Допрошу ее сам. А вас, голубчик Арсений Иванович, попрошу заняться делом более важным. Вместе с Варфоломеевой в Петербург прибудет гроб с останками Красовской. Так вот… Прямо с утра отвезите его Прыжову и попросите хорошенечко в нем поковыряться.

– Ох, и незавидная у него работенка, – подмигнул Крутилину Яблочков.

Начальник сыскной полиции от этакой фамильярности разозлился:

– Вот и поддержите Алексея Ивановича, рядом постойте.

Белые ночи закончились, и казалось, что вагоны несутся между звезд.

Тарусову повезло – в купе он ехал один, никто не мешал докучливыми дорожными разговорами, ничто не отвлекало от размышлений.

Защиту Урушадзе можно выстроить двумя взаимоисключающими способами. Первый уже предложен обвиняемому: признать вину, чтобы переквалифицировать обвинение, после чего добиться у присяжных снисхождения. Второй: вины не признавать, утверждать, что в момент кражи Урушадзе на даче не было. Бесспорным доказательством тут послужит найденная пуля. Возможно, поможет эксперимент, придуманный Сашенькой.

Но какой из способов выбрать, князь пока не решил. Оба с изъянами. Первый не гарантирует благоприятного исхода: присяжные могут не согласиться с защитой и отправить Урушадзе на каторгу за покушение на убийство. Второй упирается в вопрос, на который обвиняемый категорически отказывается отвечать.

– Подъезжаем, – сообщил мелодичным баритоном обер-кондуктор.

Осип Митрофанович мучился всю дорогу – рассказать, о чем знает, адвокату князя Урушадзе (новость, что Тарусов взялся за его защиту, разлетелась по Ораниенбауму быстро) или нет? Но не осмелился. Еще, как полицмейстер Плешко, обругает, мол, лезешь не в свое дело.

Но кошки на душе Осипа Митрофановича продолжали скрестись. Потому решил обсудить сию проблему с аптекарем Соломоном. Человек он мудрый, даром что иудей.

Когда все в доме улеглись, Александра Ильинична обошла детей, пожелала каждому спокойной ночи и погасила олеиновые лампы, переделанные рачительным Густавом Карловичем в керосиновые. Обычно последним в этом обходе случался Володя, самый маленький и самый любимый. Но сегодня княгиня намеренно изменила маршрут, оставив под конец Татьяну. Надо было переговорить с ней, да так, чтобы никто не помешал.

Выслушав мать с открытым ртом, дочь разве что в ладоши не захлопала. Ей предстоит настоящее приключение! Она изобличит лжеца, а может статься, что и вора.

– Только никому ни слова, – повторила Сашенька. – Особенно Михаилу.

– Зря вы так, маменька. Мише можно доверять. Он очень переживает за князя Урушадзе и отказывается понимать отца. Да вся их семья против этого суда – никому не нужный позор.

– И все же – никому. Слышишь? Просьба папы.

– И Женьке не говорить?

– Да. Не сомневаюсь, это указание ты выполнишь с особенным удовольствием.

Между погодками – братом и сестрой – всегда шло соперничество.

– Отец прав. Женька влюблен в Нину и обязательно ей разболтает. Чтобы отбить у соперника.

– У какого соперника? – удивилась княгиня.

– Ой! – заорала на весь дом Татьяна. – Ты же не знаешь…

– Тише-тише…

– Вчера мы возвращались в Нагорную часть по лестнице, что начинается от Кронштадтской улицы. На второй площадке Женька остановился и сказал: «Ой, глядите, третий крестик появился!»

Татьяна взяла столь длинную паузу, что Сашенька вынуждена была признаться:

– Не поняла.

– Так и я не поняла. И никто не понял. А все оказалось просто. Ты же знаешь, Женька постоянно что-то подсчитывает. Сколько воробьев на телеграфном столбе сидит, сколько шагов до вокзала, сколько ступенек на лестнице. Никто, кроме него, и не замечал, что на перилах с правой стороны вырезаны перочинным ножом два маленьких крестика. А вчера появился третий. Наталья Ивановна принялась объяснять Володе, как плохо поступают вандалы, что портят городское имущество, а Нина вдруг вспомнила, что забыла в кондитерской носовой платок. И решила вернуться. Женька попытался увязаться, но она ему запретила. Наталья Ивановна сказала Нине, что мы ее подождем. Но та разозлилась, заявила, что не надо, что Володя устал и вообще она пойдет другой дорогой. С этого момента Женька сам был не свой. Постоянно оглядывался, нервничал. Когда пришли домой, отказался от обеда и заперся в комнате. Я тоже заявила, что не голодна и что хочу, мол, посидеть в саду. Но сама, понимаешь, пошла обратно.

– Понимаю, – пробормотала Сашенька.

Увы, дочь такая же любопытная, как и она. Княгиня тоже не удержалась бы. Безусловно, следует Таню отругать… Но не станешь же ругаться с зеркалом!

– Каким путем ни возвращайся, Александровской улицы не миновать. Потому я пришла туда, осмотрелась и спряталась за широким дубом, что в двух шагах от перекрестка с Народной. Пришлось вертеть головой в обе стороны, пока наконец не увидела, что Нина пересекает Александровскую по Елимовской. И не одна! С кавалером. А в руках несет букет белых роз. Вот этот.

Таня указала на прикроватную тумбочку, где Сашенька еще вчера вечером заметила вазу с цветами. Спрашивать, кто подарил, не стала, и так было понятно, Михаил. Оказалось, нет.

– Но как он попал к тебе? Неужели Нина подарила?

– Нет, конечно. Я пошла ее догонять, но куда там. Ивановская от Елимовской далеко. Около Веринской улицы я нашла этот букет в придорожных кустах. И не удержалась, забрала. Не ругайся на меня, пожалуйста!

– Даже не собиралась. Наоборот, рада, что не от Михаила.

– Не волнуйся, мы всего лишь друзья, – поспешила успокоить Сашеньку дочь.

– Так всегда говорят, когда не хотят расстраивать родителей.

– Разве я похожа на дуру? Зачем мне связывать судьбу с калекой?

– Что ж, рада твоему здравомыслию. Спокойной ночи.

– Комнаты внаем сдавать не собираетесь, Дмитрий Данилович? – спросил Выговский, когда Тарусов вошел в столовую. – Я бы въехал на полный пансион. Ваш повар – чудо.

– А где Урушадзе?

– В отведенной комнате. Приехал в хорошем настроении, вина собирались выпить, а прочел газету – и словно столбняк на него напал. Лежит, уставившись в одну точку. Изредка фотографию свадебную достает, посмотрит-посмотрит и заплачет.

– Сами газету посмотрели?

– Да. Предполагаю, его разволновала вот эта заметка: «В Грузии стоит аномальная для августа погода, по ночам заморозки, урожай под угрозой». Странный он человек. Ему каторга грозит, а он про урожай беспокоится.

– Может, что-то другое его взволновало? – предположил Дмитрий Данилович.

– Не думаю. Здесь еще про события во Франции, убийство актрисы Красовской…

– Господи!

– А вы поклонник? – удивился Выговский.

– Я – нет, но вот батюшка ни одного спектакля не пропустил, даже дачу снял в Озерках. Откуда вот только деньги взял?

– Кстати, забыл доложить. Поручение ваше мы выполнили, Лешич князя осмотрел. Ни сифилиса, ни триппера.

– Справку дал?

– Я попросил Прыжова выступить в суде.

– Правильно, – кивнул Дмитрий Данилович.

Глава тринадцатая

Детство и отрочество Лизы Фаворской прошли счастливо: любящий отец, уважаемый всем Ставрополем частный доктор; заботливая мать, без устали хлопотавшая над пятью отпрысками; лучшее в губернском городе учебное заведение – Ольгинская гимназия, где Лиза считалась первой ученицей – в ее жизни было все, о чем многим приходится лишь мечтать.

Счастье рухнуло за считаные дни. Отец заразился от больного какой-то инфекцией, следом за ним слегла мать. Все тяготы, связанные с лечением родителей, пали на Лизины плечи – ее старший брат Борис уже учился в Петербурге. Девушка сразу приняла верное решение – ни в коем случае самой не приближаться к родителям и не подпускать младших, ведь злосчастный пациент, ставший первопричиной их бед, уже покоился на кладбище. Отца и мать пользовали самые опытные доктора, круглосуточный уход осуществляли лучшие сиделки, но все оказалось тщетно.

Прибывший на похороны Борис бросать из-за младших братьев и сестер учебу в Медико-хирургической академии не пожелал и очень обрадовался, когда кузина их покойной матери Вера Никитична согласилась взять на себя опеку.

Однако после отъезда старшего брата она, до того милая и улыбчивая, превратилась в алчную и жестокую мегеру. Про лучшую в городе гимназию велено было забыть, мол, мальчикам для поступления в семинарию достаточно церковно-приходской школы, а девочкам вообще довольно умения читать и писать. Преподавателям гимназии удалось отстоять лишь Лизу – ей, как лучшей ученице, было дозволено закончить последний класс за казенный кошт.

Набожная сама, тетка и племянников заставила молиться с утра до поздней ночи, приговаривая, что их родителей господь покарал за атеизм. Отчаянные письма малышей старшему брату положения не изменили. Борис ответил, что сильно нуждается, вынужден на харчи и квартиру зарабатывать уроками, просил потерпеть.

На выпускной бал Лиза надела мамино выходное платье голубого шелка с плиссированными воланами и бантами.

– Как вы прелестны, дитя, – восхитился ею член попечительского совета купец первой гильдии Горностаев.

По совету преподавателя словесности Алексея Алексеевича Реева Лиза поступила на стенографические курсы:

– Данная профессия словно нарочно придумана для девиц. Ума не требует, лишь внимательности и усидчивости. Ну и знания русского языка. А с этим у вас, Фаворская, полный порядок.

Девушка и раньше подозревала, что Алексей Алексеевич к ней неравнодушен. А после окончания гимназии он перестал это скрывать, встречал ее после курсов, угощал мороженым и сельтерской водой, провожал домой.

Вера Никитична ухаживаний Реева не одобрила:

– Твою красоту, Лизка, можно продать и дороже.

На день ангела, пятое сентября, Реев подарил девушке серебряную брошь. Лиза была так тронута, что даже чмокнула его в щечку. Оба смутились. Домой шли молча. Девица ожидала признаний, а может, и предложения руки с сердцем. Но Алексей Алексеевич так и не решился.

Войдя в дом, она увидела, что обеденный стол заставлен яствами, дорогими фруктами и вином. Лиза удивилась. Вера Никитична экономила на всем, дети питались чуть ли не объедками. А тут вдруг этакое угощение.

– Где шлялась, лахудра? – вместо поздравлений накинулась тетка. – Ждали тебя, ждали, а потом взяли и укатили.

– Кто ждали?

– Кто-кто? Гервасий Потапыч Горностаев собственной персоной. Хотел тебя, потаскушку, поздравить…

– За что, тетушка, такими словами обзываете?

– За то, что с нищим училкой амуры крутишь. А здесь предложение от уважаемого лица.

– Какое предложение?

Тетка усмехнулась:

– Какое девкам делают.

– Как так? Ведь Гервасий Потапович женат.

Вера Никитична расхохоталась:

– И чему вас в гимназиях учат? Женятся-то на деньгах. А для бесприданниц счастье, коли в содержанки позовут.

– Белены объелись?

– Дело говорю. И тебе счастье, королевой будешь жить, и мне облегчение. Каждое утро мучаюсь, чем вас, оглоедов, накормить? Лишний ты рот, Лизунчик.

– Вы пенсию нашу получаете, – напомнила девушка.

– А ты чужие деньги не считай. Свои пора зарабатывать. А Гервасий тебя не обидит. Собирайся, давай, скоро за тобой заедет.

– Нет.

Лиза думала, что тетка примется ругаться. Но, к ее удивлению, кротко сказала:

– Ну как знаешь.

Через полчаса деликатно постучала в дверь Лизиной комнаты:

– Младшие тебя поздравить хотят и угощений горностаевских отведать. Слюньками изошлись. Али выкинуть прикажешь?

Братьев и сестренку Лиза очень любила. А таких вкусностей они уже с полгода не ели. Вряд ли взбешенный отказом Горностаев потребует их обратно.

Нацепив новую брошь, Лиза вышла в столовую. Петя, Юра и Машенька кинулись ей на шею:

– С днем ангела.

– Винцо откроем? – подмигнула Вера Никитична, любившая пропустить рюмочку.

– Нет. Небось дорогое. Вино мы вернем.

– Давай тогда за твое здоровье моей клюквенной пригубим.

Лиза удивилась, тетка никогда раньше не предлагала. Может, потому что раньше Лиза маленькой была, а теперь вот восемнадцать лет.

От клюковки закружилась голова, Лиза едва со стула не упала. Тетушка захлопотала вокруг нее:

– В первый раз со всеми так. Приляг.

Обняв за плечи, отвела ее в комнату.

Очнулась девушка в чужой огромной постели, застеленной шелковым бельем. Лиза приподнялась на подушках, окинула взглядом невероятных размеров помещение с высокими потолками, уютно обставленное мебелью карельской березы и objets d’art[121], которое освещали несколько бронзовых подсвечников. Откинув одеяло, поняла, что нагая. Где ее платье? Фаворская вскочила, и тут раздался голос, обладатель которого сидел в глубине комнаты и с кровати был невидим.

– Уже проснулись, Лизавета Андреевна? Удивительно! Обычно после опия девушки спят целые сутки.

Лиза схватила одеяло, чтобы прикрыться.

– Полноте, Лизавета Андреевна. После того что меж нами вышло, стесняться поздно.

Девушка огляделась и, к ужасу своему, увидела, что простыня испачкана.

– Вы… вы надругались надо мной?

– И не раз.

– Это… преступление!

– Что вы, помилуйте! В моем возрасте это подвиг.

– Я в полицию заявлю…

– Прямо сейчас? Советую обождать до утра. Полицмейстер по своему обыкновению уже напился. Если разбудить – осерчает и арестует вас за нарушение общественного порядка. Поверьте старику, мы с ним дружим тридцать лет.

– Хотите сказать, у вас все куплено? И полиция, и даже губернатор.

– А вы умны.

– Я убью вас…

– Значит, не умны. Задумайтесь, прежде чем схватить канделябр. Ведь вас на каторгу отправят. Да-да! Полтора десятка лет проведете в кандалах среди воровок и потаскух. И даже если минует вас чахотка, здоровье будет подорвано, красота увянет, молодость пройдет. Никому не нужная будете доживать свой век где-то в Сибири, питаться с помоек и молить бога, чтоб поскорее вас прибрал. Уверяю: сто тысяч раз проклянете свой глупый детский порыв ударить доброго старичка его собственным канделябром. Потому что старичок добра вам желает, одевать готов как куколку, дарить подарочки дорогие, баловать словно родное дитя. В модном магазине мадам Пиксайкиной… Знаете такой?

Лиза угрюмо кивнула. Каждый день проходила мимо его зеркальных витрин, завидуя дамам, которые могут себе позволить там одеваться.

– Можешь завтра же заказать нарядов на две тысячи рублей, – Гервасий Потапович, почувствовав слабину, сразу перешел на «ты». – Это, так сказать, единовременно. Потом каждый месяц еще на тысячу. Питаться будешь из ресторана, который выберешь сама. Ну и мелочи: собственный выезд – пара отличных серых рысаков, две горничные, тысяча в месяц на шпильки, ну, и подарки. Посещать тебя буду два раза в неделю, увы, здоровье больше не позволяет, остальное время делай что захочешь. Хошь на курсы свои ходи, хошь гостей принимай. Одно условие – будь верна, срамную болезнь подцепить не желаю. Ну, по рукам?

– Подите вон.

– Ты права. Пора мне домой, к супруге под бочок делать баиньки. И ты поспи. Утро вечера мудренее.

Горностаев встал.

– Где мое платье? – спросила Лиза.

– В чистке. Горничная утром вернет. И вот что… В ящике бюро найдешь тысячу рублей. Опять же единовременно за потерю невинности.

– Я вас ненавижу.

– Если предложение мое не примешь, зла держать не стану. Наоборот. Небольшое приданое дам, коли Алексей Алексеевич предложение тебе сделает.

Терпение у Лизы лопнуло. Сбросила одеяло, которое так и сжимала у груди, схватила подушку и запустила ею в Горностаева.

Тот, несмотря на возраст, ловко увернулся, оглядел ее и цокнул:

– Фея!

Остаток ночи Лиза проплакала. Утром ей принесли платье, помогли одеться. В гостиной был накрыт завтрак. От злости она хотела скинуть его вместе со скатертью, однако голод – почти ведь сутки не ела! – пересилил. Села и с аппетитом позавтракала.

Что делать? Как поступить?

Единственная надежда была на Реева. Ведь он ее любит! Да как – из скромного учительского жалованья выкроил деньги на брошь, что вчера подарил. Но идти к нему домой неудобно, в гимназию тем более. Пришлось тащиться на курсы, вдруг встретит после них?

Алексей Алексеевич явился с белой розой в петлице и с огромным букетом таких же в руках.

– Господи, помоги, – прошептала Лиза.

Худой, высокий, с заостренным носом и ямочкой на подбородке, он очень ей нравился. Да и все Лизины одноклассницы были в него влюблены, даже первая красавица Оленька Ламанская, дочь вице-губернатора, сохла по Алексею Алексеевичу.

Реев пригласил ее в самую дорогую кондитерскую. Лиза растерялась. Никогда там не бывала. Гимназисткам туда вход воспрещен, а когда учебу окончила, не стало денег.

– Я люблю вас, – патетично сказал учитель, как только официант, принесший кофе с пирожными, удалился. – Вчера не посмел. Потому что не тешу себя надеждой. Вы так прекрасны. Что бедный учитель может вам предложить?

– Но рука с сердцем у бедного учителя имеются? – впервые за сутки Лиза улыбнулась. – Их и предлагайте!

– Вы разве любите меня?

– Люблю! Стать вашей – моя мечта.

– Я самый счастливый человек. Позвольте, закажу шампанского?

– Да, но сперва выслушайте. Вы должны знать.

К удивлению Лизы, Алексей Алексеевич вел себя спокойно, лишь длинные пальцы, которыми он «исполнял» по скатерти гамму, выдавали его волнение. Не вскакивал, не восклицал, только серел лицом. Окончив рассказ, Лиза заплакала. Но Реев утешать ее не кинулся. Не спрашивая разрешения, закурил папиросу.

На полусогнутых к их столику подошел артиллерийский штабс-капитан:

– Мадам! Мне больно видеть ваши слезы. Одно ваше слово – и я выкину отсюда штафирку[122], что смел вас обидеть.

Лиза заметила, что у Реева задрожали руки, и заступилась за него:

– Никто меня не обижал. Вы пьяны. Подите прочь!

Штабс-капитан, повернув к своему столику, крикнул:

– Эй, человек! Еще коньяку.

– Зачем вы вмешались, Фаворская? Этого мерзавца следовало бы проучить, вызвать на дуэль, – возмутился Реев, когда штабс-капитан удалился на расстояние, с которого Алексея Алексеевича услышать не мог.

– Какого мерзавца? Горностаева?

– Что вы, это против правил. Горностаев – купец, а я потомственный дворянин. Меня уважать перестанут. Я про штабс-капитана.

– Горностаев приданое обещал, если мы поженимся.

– Вот скотина! А власти закрывают глаза на подобные безобразия. Знаете почему? Потому что куплены горностаевыми с потрохами. Словно Акакий Акакиевич, я унижен и оскорблен. Средь бела дня у меня украли мечту, украли любовь, счастье украли. И ничего, ничего нельзя поделать. Гервасий Потапович – член попечительского совета. Если возмущусь, меня выпрут из гимназии.

– Так вы отказываетесь от меня?

– Мне жаль… Искренне жаль. Не представляете как. Но я мечтал о девице. О счастливых днях, о совместных детях. Теперь это невозможно-с.

– Уходите! Я не желаю…

– Вы несправедливы, Фаворская! А все потому, что наша гимназическая программа, заботясь о нравственности, стыдливо пропускает биологические подробности. В 1815 году английский граф Мортон случил, уж простите за вульгарность, свою гнедую кобылу с самцом зебры. После рождения полосатого жеребца Мортон продал кобылу, а ее новый владелец спарил ее с черным арабским скакуном. К его удивлению, все родившиеся жеребцы были полосаты. И с кем потом эту кобылу ни спаривали бы, рождались исключительно зебры. Наука, изучающая этот биологический закон, называется «телегонией». Теперь вам понятно, Елизавета Андреевна, почему, испытывая нежные чувства к вам, я дезавуировал свое предложение? Простите, но воспитывать детей Горностаева не желаю. Надеюсь, мои объяснения исчерпывающи, обиды держать не станете…

– Убирайтесь вон!

Реев поднялся с обидой на физиономии:

– Вы правы. В обществе камелии учителю гимназии быть не пристало…

Жаль, кофе успел остыть, а то к испачканному сюртуку добавился бы ожог.

– С ума сошли, Фаворская?

Платить за кофе с пирожными пришлось Лизе. Хорошо, что после долгих мучений и угрызений взяла-таки тысячу. Невинность все одно не вернуть, а деньги в любом случае пригодятся.

По дороге к родительскому дому Лизу нагнал экипаж. Из него вывалился пьяный штабс-капитан из кондитерской и пропел, размахивая руками:

Разрешите, мадам, заменить мужа вам,

Если муж ваш уехал по делам.

Лиза ответила серьезно:

– Желаете предложение сделать? Если да, я согласна. За меня и приданое дадут. Мерзавец, что обесчестил. Если нет – идите к черту.

Штабс-капитан на миг задумался, а потом велел извозчику:

– Вези ее, куда скажет. А я, мадам, по указанному вами адресу.

Вера Никитична даже на порог не пустила:

– Опозорила семью, над могилкой родителей надругалась, а теперь назад захотела? Этому не бывать. Через мой труп!

И захлопнула дверь.

Извозчик словно предчувствовал подобное развитие событий и никуда не уехал. Лиза вернулась в экипаж и назвала адрес квартиры, которую снял для нее ненавистный Горностаев.

Но довольно скоро она изменила мнение о купце. Умный, циничный, щедрый, знающий жизнь и людей, стал не только любовником, но и наставником:

– На лаврах не почивай. Мужская любовь скоротечна.

– Вы меня бросите?

– Непременно. Даже самое изысканное блюдо набивает оскомину. Так что время не теряй, смотри по сторонам, знакомства заводи.

Следуя неожиданному совету, Лиза абонировала ложу на весь сезон и каждый вечер ходила в театр. Дамы, не стесняясь, разглядывали ее в лорнеты и шептались, обсуждая наряды, украшения и неприличную связь с Горностаевым. Мужчины наперебой звали в буфет, угощали шампанским и шептали на ушко милые дерзости. Однако толщина их кошельков Лизу не вдохновляла. Она быстро поняла, что Гервасий Потапович – самая крупная рыба, что можно выудить в захолустном Ставрополе. А чтобы словить кого пожирнее, надо ехать в столицы, наши или европейские.

Лиза наняла преподавателей и стала совершенствовать французский с немецким и изучать с нуля английский и итальянский. Возобновила и занятия на курсах стенографии – кто знает, что в жизни пригодится? Узнав от знакомого офицера, что жена полковника Козлова, недавно переведенного из Петербурга, насмехается над ее гыкающим говорком, наняла актрису из гастролировавшей труппы, когда-то блиставшую в Александринке.

– А ты молодец, Лизунчик, – похвалил ее Горностаев. – Предыдущие пассии изнывали от скуки, только и делали, что пили, ели да пытались меня обмануть. А ты – словно муравей из басни.

– Я братьев с сестренкой хочу навестить, гостинцев свезти…

– Разве запрещаю?

– Вера Никитична не пускает, бранными словами ругается.

– Ее приструню.

В этот раз тетушка встретила Лизу словно богатую родственницу, которая долго отсутствовала. Обнимала, целовала, охала и ахала. А потом принялась клянчить деньги:

– Ты вот ветчину лопаешь, конфектами закусываешь, а нам хлеба не на что купить.

– Денег не дам, тебе свои девать некуда. А будешь голодом детей морить – Гервасию нажалуюсь.

Тетка насупилась, но никогда боле (а Лиза с этого дня навещала братьев с сестричкой каждую неделю) денег не просила.

Гервасий Потапович и сам внес лепту в Лизино обучение, привезя однажды перевязанную бечевкой стопку книг. К удивлению Фаворской, все они оказались на французском языке, которого купец не знал. Но, раскрыв, поняла, зачем купил. Книги эти повествовали об искусстве телесной любви, о всяких приемах и способах доставить мужчине наивысшее удовольствие, каждая была богато иллюстрирована.

Первая же демонстрация кунштюков, почерпнутая из пикантных книг, вызвала у Гервасия Потаповича неописуемый восторг:

– Вот уж ублажила старика. О таком и мечтать не смел. Эх, жаль, что женат. А то бы посватался.

Нагая Лиза встала, медленно прошла вдоль кровати, наслаждаясь взглядом, которым смотрел на нее Горностаев:

– А и в самом деле? Не пора ли Пелагее Сидоровне на кладбище?

– Она и меня, и тебя переживет. Здоровья в ней на десятерых.

– Так и здоровые помирают. Неужели пьесу «Отелло» господина Шекспира не смотрели?

Гервасий переменился в лице:

– Ты, девка, языком своим поганым не болтай. Никого, тем более старицу свою, убивать из-за тебя не буду. И на носу заруби – счастье на крови не построишь.

Сказал и уехал. Лиза опасалась, что больше не появится. Однако Горностаев явился, как обычно, в следующую пятницу. Нотаций более не читал, но с того дня ежемесячное содержание увеличил вдвое. На Рождество купец подарил ей бриллиантовую брошь, на Пасху серьги с изумрудами.

Дни текли, неотличимы друг от друга. Занятия, занятия, занятия, вечером театр.

В мае гастролировавшая в Ставрополе труппа собралась уезжать. На прощание бывшая этуаль Александринки сказала Лизе:

– Теперь, милочка, вас никто от петербурженки не отличит.

Фаворская стала подумывать об отъезде: Горностаев явно охладел к ней, посещал уже не два раза в неделю, а один. Отношения их двигались к финалу, но сама прекратить связь Лиза боялась. Кто знает, сложится ли в Петербурге?

Развязка наступила после выпускных экзаменов в гимназии:

– Помнишь Тоню Аркатову? – спросил ее следующим вечером Горностаев.

Лиза кивнула.

– Отец ее совсем спился, уступил девку за два ведра самогона. Так что, Лизавета, неделя тебе на сборы и тыщенка на прощание.

У Фаворской, хоть и ожидавшей развязки, навернулись слезы:

– Ну, как всегда, одно и то же: сначала силком не заманишь, потом выгонять приходится. Что вы бабы за люди? Ладно, помогу. Товарищ прокурора о тебе спрашивал. Мол, не пойдешь ли на содержание…

– Нет-нет, спасибо, Гервасий Потапович.

– И правильно. Жадюга, каких свет не видывал. А может, за Реева тебя выдать? Прикажу – никуда не денется.

– Рехнулись?

– А-а! Поняла, от какой дряни спас?

– Я в Петербург поеду.

– И правильно. Большому кораблю – большое плаванье. Когда министра заарканишь, про меня не забудь. Замолви словечко, чтобы подрядик выписал старичку. А я процентик тебе верну, не сомневайся.

– Да с чего взяли, что министра словлю?

– Насквозь тебя вижу. На меньшее не согласишься.

Горностаев словно читал Лизины мысли: долго ли красота ее с молодостью продлятся? Лет пять, не больше. За эти годы надо обеспечить себя до конца жизни. И, значит, размениваться на ерунду не следует.

Только вот как с ним познакомиться, с министром?

Надежды возлагались на Нюшу Слынько, когда-то одноклассницу, а ныне графиню Елаеву, супругу директора департамента в министерстве государственных имуществ. Прибыв курьерским из Москвы в Петербург, Лиза надела лучшее платье и прямо с вокзала отправилась к Нюше. Но та не приняла. Передала через горничную, что купеческим подстилкам в их доме не место.

Вся в слезах, Лиза покатила к брату, которого даже не известила о приезде.

Глава четырнадцатая

– Вместо судебного следователя пожаловали? – после взаимных приветствий поинтересовался Прыжов. – По закону это он обязан присутствовать на вскрытии.

– Обязан, – вздохнул Яблочков, – да еще не назначен.

– Как так? Об убийстве Красовской газеты взахлеб пишут, а выходит, никто его не расследует?

– Мы расследуем, сыскная полиция. Только вот место преступления установить пока не можем. Потому следователи и отпихиваются. Вся надежда в этом вопросе на вас, Алексей Иванович. Вдруг во время вскрытия какую зацепку подкинете?

– Тогда вперед, в прозекторскую, – решительно сказал Прыжов. – Сюртук с панталонами советую снять. И исподнее тоже. Труп несвеж, амбре непередаваемое. Если одежда впитает, от вас, Арсений Иванович, лошади будут шарахаться.

– Голышом предлагаете остаться? А я не замерзну?

Прыжов улыбнулся:

– Помилуйте, Арсений Иванович. Нас ожидает почтенная дама. Вскрывать ее голышом неприлично. Санитары снабдят вас халатом и фартуком. Ну а пока переодеваетесь, я вскрою свинцовый гроб с вашего разрешения.

Когда Яблочков вошел в прозекторскую, покрытое темно-зелеными пятнами вспученное тело уже лежало на мраморном столе. От тошнотворного запаха перехватило дыхание, Арсений Иванович был вынужден прикрыть рот рукой. Прыжов, поняв, что сыщика мутит, тут же предложил:

– Давайте начнем вскрытие согласно Уставу уголовного судопроизводства, то бишь с осмотра одежды покойной. В моем кабинете это делать удобней, окна там шире, чем здесь, потому светлее.

Яблочков с благодарностью кивнул. Его и вправду одолевали спазмы. Войдя в кабинет, Прыжов плеснул в рюмку спирт и поднес сыщику:

– А вы?

– А я привычный. Уже не замечаю.

Через несколько минут санитары принесли из прозекторской платье из шелка лилово-сероватого отлива, которое, разрезав на спине, сняли с Красовской.

– Что за гербарий? – удивился Яблочков, приметив на подоле прилипшие лепестки.

– Согласно протоколу осмотра сундука, сделанного в Первопрестольной, под останками был обнаружен завядший букет чайных роз, – объяснил Лешич. – Убийца-то наш не без юмора, попрощался с покойницей, как положено, цветами.

– От улики он избавлялся. Мы с Иваном Дмитриевичем подозреваем, что преступление совершил ухажер Красовской. Убийство задумал заранее, но чтобы не вызывать у жертвы ненужных беспокойств, явился с букетом. Ну а потом, чтобы отвести подозрения…

– Мотив преступления известен?

– Пока устанавливаем. Наверно, как обычно, из-за денег. А может, Красовская на замужестве настаивала, а он не желал.

– Помилуйте. Жениться заставляют на девицах или беременных, а нашей покойнице за полтинник.

– Ну и что? Давеча читал, в Мексике старушенция в семьдесят родила.

– Вашу версию мы проверим.

– А что это за пятна? – спросил Яблочков, ткнув пальцем в разводы на юбке.

– Эти-то? Самые обычные. В процессе гниения под воздействием образующихся газов труп раздувается, в какой-то момент кожа не выдерживает, лопается, и внутренние жидкости вытекают наружу, – объяснил Прыжов.

– Не уличная ли грязь?

– Что вы, нет. Подобных пятен я повидал немало. К тому же… Нет! От выводов воздержусь. Согласно Уставу их должны делать вы. Лишь обращу ваше внимание на обувь жертвы и отсутствие шляпки.

– Значит, Красовскую убили в помещении? Знать бы в каком…

– Обратили внимание на позу покойной?

– Скрючена в три погибели, – отозвался Яблочков.

– Именно. О чем это говорит? Сундук не гроб. Тело пришлось изгибать. Но сделать это можно, лишь пока оно не окоченело.

– А сундук в ночь исчезновения Красовской находился во флигеле на Артиллерийской улице, – подхватил мысль Яблочков.

– Вот вам и место преступления.

– Но никаких следов мы там не нашли.

– А что собственно искали? Две недели прошло. Кровь давно замыли, да и, судя по платью, ее почти не было. Пулю? Она в лопатке застряла.

– То есть мы в тупике?

– Не отчаивайтесь. Давайте закончим осмотр, приступим к вскрытию. Авось что-нибудь наковыряем. Так-так… Левый лиф. Аккуратная круглая дыра с вогнутыми краями и следами пороха вокруг. Значит, стреляли из револьвера, потому что неизбежный при выстреле из пистолета или ружья пыж оставил бы иную геометрию краев.

– И что это нам дает? – риторически спросил Яблочков.

Прыжов лишь пожал плечами и продолжил по привычке наговаривать будущий протокол:

– Стреляли не в упор, в этом случае остался бы сильный ожог и на ткани, и на коже, да и следов пороха было бы много больше. А это что за дыра на правом рукаве?

– Наверно, платье порвалось, когда с трупа снимали… – предположил сыщик.

– Почему тогда края обуглены? Так-так-так… Погодите минутку, сбегаю на труп взгляну.

Лешич стремглав выскочил из кабинета. Когда вернулся, был доволен, словно пес, нашедший спрятанную другой собакой кость:

– Так и есть, на правом плече ожог и следы пороха.

– Ничего не понимаю, – признался Яблочков.

– Преступник стрелял дважды. В первый раз промазал, пуля прошла по касательной, лишь царапнув Красовскую.

– Выходит, вторая пуля осталась во флигеле.

– Если убийца ее не отыскал и не забрал с собой. Советую внимательно осмотреть стены, потолок и двери.

– Тотчас поеду.

– А вскрытие?

– Надеюсь, справитесь без меня.

Урушадзе вышел к завтраку в том же подавленном настроении, в котором Дмитрий Данилович застал его вчера. Разговор за столом не поддержал, ел без аппетита, а когда Тертий принес утренние газеты, не спрашивая разрешения у Тарусова, схватил их и убежал к себе.

– Как за урожай переживает, – посочувствовал Выговский.

Дмитрий Данилович промолчал. Странности в поведении клиента все больше его тревожили.

– Ну-с! Помолясь, приступим, – сказал Антон Семенович, вынимая салфетку.

– Да, пора, – согласился Тарусов. – Занимайтесь фанталовскими исками, а я напишу завтрашнюю речь и подготовлю вопросы к свидетелям.

Но лишь засучили рукава, раздался звонок в дверь.

– Новый клиент? – предположил Выговский.

– Как некстати, – вздохнул Тарусов и прижал палец к губам, чтобы слышать разговор в прихожей. – Дама. Какая-нибудь вдова коллежского асессора с копеечной тяжбой по наследству сестры. Только время отнимет, курица глупая.

– Как плохо вы думаете о женщинах, Дмитрий Данилович.

– Я о них вообще не думаю. Женат потому что. Вот женитесь, и тоже думать о них перестанете.

Стук в дверь.

– Да-да, – обреченно сказал Дмитрий Данилович.

Как же не хочется терять целый час на асессоршу.

– Фаворская Елизавета Андреевна, – доложил камердинер.

– Тертий, голубчик, отвадьте посетительницу, не до нее. Пусть послезавтра придет, а лучше к кому другому направьте. Скажите, ерундой не занимаемся.

– Она не посетительница, – возразил Тертий. – Пришла по объявлению. О найме стенографиста.

Дмитрий Данилович растерялся. Его взгляды на женский труд были консервативны.

– Стенографиста решили нанять? – обрадовался Выговский.

Тарусов уныло кивнул.

– А Фаворская молода? Красива? – уточнил у камердинера Антон Семенович.

Тертий почему-то смутился и чуть слышно пролепетал:

– Весьма.

– Значит, зови, – распорядился Антон Семенович.

– Алексей Иванович? Какими судьбами? – удивился Яблочков.

Волосы его были испачканы мелом, в руке он держал обрывок обоев. Прыжов, войдя в гостиную, полез в карман и бережно раскрыл портсигар:

– Пулю извлек, глядите, какая красавица. Хочу с сестричкой сравнить. Нашли уже?

Яблочков развел руками:

– Нет. Каждую щель, каждую дырочку через зажигательное стекло осмотрел. А потому вдруг выяснил: эти черти обои в гостиной переклеили, – Арсений Иванович указал на дворника Тимофея Саночкина и его жену Дусю.

– Не по своей воле, ваше благородие. Жильцы новые велели, – пробурчал бородатый дворник, стоявший на стремянке.

– А я велел сдирать их поживей. Хорошо, что хоть одни на другие поклеили. Шанс найти пулю остается.

– В окно вылететь не могла? – осмотрелся Лешич.

– Кто знает? Если в момент выстрела оно было распахнуто, то запросто.

– Каженый день там мету, отродясь никаких пуль, – уверил дворник, лениво отрывая обои.

– Шальная ваша догадка про беременность не подтвердилась, Арсений Иванович, – доложил результаты вскрытия Прыжов. – Однако обнаружилось нечто иное. Представьте себе: сифилис. Свежая язва. Значит, заразилась им Красовская недавно.

– Сифилис? А ты, пьянь, руку ей целовал, – накинулась на мужа Дуся Саночкина.

– Так за полтинник благодарил, – стал оправдываться Тимофей.

– Все, к себе больше не подпущу. Никогда. Спи на полу.

Сифилиса народ боялся не меньше холеры. Ведь заразившийся на отхожих промыслах мужик способен был заразить всю деревню – в банях мылись вместе, ели из общей посуды, да и нравы не были патриархальными. Масштабы бедствия усиливало невежество. Из-за постыдности заразившийся скрывал болезнь от родных, а когда правда вылезала наружу, уже они скрывали ее от соседей. Если заболевший был холост, его срочно женили, чтобы не остался бобылем. За помощью к врачу обращались редко, лечились у знахарей или народными средствами, самым «надежным» из которых считалось половое сношение с беременной.

– Ну и хрен с тобой. Не больно-то и хотелось. Ой, вашеродь! – Саночкин, содрав очередной кусок обоев, увидел дырку. – Не ее ищете?

Яблочков тут же согнал его со стремянки, поднялся вверх, достал из сюртука лупу, внимательно оглядел отверстие, засунул в него зубочистку и поковырялся.

– Что-то твердое внутри.

– Давайте лучше я. У меня пинцет с собой, – предложил Прыжов, раскрыв докторский саквояж.

Через пару минут пуля была извлечена. От удара она здорово сплющилась, но диаметр совпал с той, что Лешич обнаружил в теле Красовской.

– Вот спасибо. Помогли, очень помогли, Алексей Иванович, – рассыпался в благодарностях Яблочков. – Теперь мы сдвинемся с мертвой точки. А то парадокс: труп есть, а где убит, неизвестно.

– Можем идти? – спросила Дуся.

Увидев сегодня Арсения Ивановича, она почему-то занервничала, но, как ни пытался он ее разговорить, причину ее беспокойства не уяснил.

– Нет, постойте, – к удивлению Яблочкова, остановил дворника и его супругу Прыжов. – Давайте-ка определим местоположение убийцы и жертвы в момент преступления.

– Да разве сие возможно? – изумился Арсений Иванович.

– В данном конкретном случае – да. Судя по ожогам на платье и на теле, оба выстрела были сделаны с одинакового расстояния. То есть с вероятностью девяносто девять процентов, можем считать, одновременно. Это и позволит нам произвести реконструкцию. Сперва по наклону отверстия определим траекторию пули. Эй, дворник, встань-ка на стремянку.

Саночкин, кряхтя, снова поднялся по ступенькам. Лешич привязал к зубочистке белую шелковую нить, катушка которой всегда лежала в его саквояже для хирургических целей, и протянул дворнику:

– Вставь в дырку строго по наклону. Теперь вы, господин Яблочков, натяните нить под этим же градусом. Ну, а вас, мадам, – Лешич подозвал Дусю, – я сперва измерю.

– Нет, мы только пулю подписались искать. Про измеряться уговора не было.

– Да не боись, кусок сала не отвалится, – подначил жену Саночкин.

– Гляди, чтоб от тебя не отлетел, – показала ему кулак Дуся.

– Кончай базар, – прикрикнул Яблочков, достав «ремингтон». – Ну, быстро подошла к доктору, иначе стреляю.

– Ой!

Дворничиха подбежала к Прыжову. Тот, достав из саквояжа другую катушку ниток, размотал ее, продемонстрировав Яблочкову сделанный ранее узелок:

– После вскрытия я измерил расстояние от ступней Красовской до ожога на плече. – Лешич приложил к дворничихе нитку с узелком. – Звать-то тебя как?

– Дуся.

– Пониже Красовской будешь…

– Конечно, пониже. С шести лет тружусь, вот к земле и прибило. А барыням ни забот, ни хлопот, потому и растут в потолок.

– Красовской пуля чиркнула по плечу, тебе, Дуся, аккурат бы по виску прошлась, – отмахнулся от философских рассуждений дворничихи Лешич. – Надо найти точку пересечения нитки, которую держите вы, Арсений Иванович, с виском нашей Дуси. Там-то и стояла Красовская.

Яблочков, размотав катушку до пола, оборвал нить и прижал ее кончик сапогом.

– Теперь, Дуся, иди. Не торопись. Стоп! – скомандовал Прыжов. – Красовская стояла здесь. Теперь определим, где стоял убийца. Дайте-ка ваш «ремингтон». – Лешич с оружием наперевес медленно пошел вдоль нити по направлению к Арсению Ивановичу. – Увы, мы не знаем рост преступника. Если предположить, что совпадает с моим, значит стрелял отсюда. Если пониже – уже из шинельной.

– А если убийца выше вас?

– Нет, тогда бы он находился ближе к Красовской. И ожог получился бы сильнее, и следов пороха нашли бы много больше.

Отпустив супружескую пару, Яблочков расцеловал доктора:

– Вы – настоящий волшебник, Алексей Иванович. Теперь понимаю, за что ценит вас Крутилин. Поспешу к нему с докладом.

Девица была совершенна, словно статуя Дафны итальянского скульптора Бернини, фотографическим изображением которой князь часто любовался. Те же густые, убранные в незатейливую прическу, волосы, миндалевидные глаза, римский нос, круглый рот с сочными губами.

Справившись с охватившим волнением, присяжный поверенный пробормотал:

– Тарусов Дмитрий Данилович.

Дафна улыбнулась, отчего сердце князя забилось еще сильней, и звонко представилась:

– Лиза, Лиза Фаворская.

И протянула ручку. Дмитрий Данилович почтительно склонился. В голове его зазвучала дурацкая песенка:

Лиза, Лиза, Лизавета,

Я люблю тебя за это,

За конфеты, за духи,

За высоки каблуки!

Девушка повернулась к Выговскому:

– Антон Семенович, – вскочил тот.

Ему тоже протянули ручку.

Дмитрий Данилович, кинув неодобрительный взгляд на Выговского, пояснил с пренебрежением:

– Помощник мой.

– Очень приятно, – Лиза окинула Антона Семеновича оценивающим взглядом, от чего тот неожиданно для себя покраснел.

– Давайте присядем, – в необъяснимом волнении произнес Дмитрий Данилович, опустился в кресло, но тотчас вскочил. – Хотите чай?

– Пожалуй, – опять улыбнулась Дафна.

– Тертий! Три чая! – громко крикнул Тарусов и снова сел.

Куплеты так и продолжали звучать:

Лиза, Лиза, Лизавета,

Я люблю тебя за это,

И за это и за то,

Что целуешь горячо!

Господи! Хотелось выгнать всех и тут же ее обнять. И за это и за то.

Выговский, заметив замешательство шефа, поспешил на помощь:

– Где выучились стенографии?

– На курсах.

– Сложная наука?

– Для меня нет. Гимназию окончила с отличием.

– Что вы говорите? – всплеснул руками Выговский. – И я с отличием. В Вологде. Я оттуда.

– А я из Ставрополя, – призналась Лиза, глядя при этом вовсе не на Антона Семеновича, а на князя.

– Столицу приехали покорять?

Тарусов с Лизой, не отрываясь, уставились друг на друга. Замолчал и Выговский, почувствовав себя лишним. Выручил Тертий, который внес самовар, а чтоб хозяин внимание обратил, кашлянул.

– Ну-с, прошу к столу, – не без труда вышел из оцепенения Дмитрий Данилович.

– Погодите, князь, чашки принесу, – шепнул ему камердинер.

– Итак, вы жили в Ставрополе, – начал наконец разговор Тарусов. – Почему приехали сюда?

– Родители умерли, средств для существования не имею. А на службу в провинциальных городах девушек не берут. Прослышала, что в Петербурге иначе…

– Конечно, иначе, – опять вскочил Дмитрий Данилович. – В столице взгляды другие. Прогресс, знаете ли. Я с радостью вас возьму. Если, конечно, согласитесь.

И замолчал. Сердце его стучало от волнения.

Выговский еле слышно подсказал князю:

– Жалованье…

– Ах да! Конечно! Признаться, пока не размышлял над ним. Видите ли, моя адвокатская практика началась недавно. Много платить не смогу. Рублей семьсот в год вас устроит?

Выговский присвистнул. Ему платили ту же сумму.

– Но это пока, – не обратил внимания на возмущение помощника Тарусов.

– Я согласна, – улыбнулась Лиза. – Вот и убедилась. В столице все по-другому.

После чая Дмитрий Данилович надиктовал Лизе завтрашнюю речь. Следующие полтора часа ушли у нее на расшифровку. Просмотрев аккуратно исписанные мелким, но очень понятным почерком листы, князь пришел в восторг:

– Вы чудо, Елизавета Андреевна. Великолепно! С вами производительность моего труда повысится вдвое. Нет, втрое! Ведь мой почерк ужасен: напишу, а потом два часа бьюсь, чтобы разобрать собственные каракули.

Урушадзе от обеда отказался. За стол сели втроем – Тарусов, Выговский и Лиза. В честь нового сотрудника Дмитрий Данилович приказал подать лучшего вина. Он был весел, травил анекдоты и постоянно кидал на барышню многозначительные взгляды. Антон Семенович по-прежнему чувствовал себя лишним. Да и несоразмерность назначенного Лизе жалованья глубоко его задела. Потому, когда князь в конце обеда попросил его отправиться в Ораниенбаум, охотно согласился:

– Друг мой. Утром меня посетила мысль. Задуманный нами маскарад увенчается успехом, если Четыркин не будет знать, что дочь моя тоже укатила с дачи. Если тотчас поплывете в Рамбов, прибудете туда к семи вечера и успеете вместе с Татьяной вернуться вечерней машиной.

– С удовольствием, Дмитрий Данилович.

– Тогда пишу записку супруге.

После обеда Тарусов пытался диктовать Лизе бумаги по делу Фанталова, однако ничего путного не вышло: слова не строились в фразы, предложения в абзацы, абзацы в страницы. Князю мешало вожделение. Хотелось сорвать с Лизы дорогое платье и тут же на столе…

Не будь в доме слуг и Урушадзе, князь не сдержался бы. Да и Лиза была не прочь, всячески подчеркивала свой интерес. То посмотрит призывно, то дотронется невзначай, то случайно тугой грудью упрется в плечо.

Князь злился, нервничал, извинялся:

– Вы уж простите, Елизавета Андреевна, не привык я диктовать.

– А вы не волнуйтесь, ваше сиятельство, все у вас получится. Просто успокойтесь и попробуйте.

Но князь не решился ответить даже на столь откровенный призыв.

А ровно в шесть Лиза поднялась:

– Мне пора. Иначе брат будет волноваться. Во сколько завтра прийти?

Дмитрий Данилович задумался. Утром домой заявится Сашенька. Если застанет в кабинете обольстительную девицу, может, не разобравшись, скандал закатить. Надо ее подготовить. Мол, ты сама идею со стенографистом подкинула. А что стенографистка, а не стенографист – тоже твоя вина. Не ты ли убеждала, что женщины столь же способны к интеллектуальному труду, как и мужчины?

– Приходите к двенадцати в Окружной суд, – решил князь. – Будете вести стенограмму. Вдруг апелляцию придется подавать?

Лично проводил Лизу до дверей. Когда целовал на прощание ручку, ее пальцы быстро сжали его ладонь. У Дмитрия Даниловича дыхание перехватило от счастья.

– До завтра, – прошептал он.

Лиза ответила ему взмахом своих чудных ресниц.

Когда Выговский с Таней уехали, к Сашеньке зашел Соломон.

– Что-то случилось? – спросила она, увидев его обеспокоенность.

– Нет. То есть да. Я осмелился привести Осипа Митрофановича, обер-кондуктора. Имеет сообщить что-то крайне важное.

– И где же он?

– На улице.

– Матрена, пригласи господина обер-кондуктора…

– Ваше сиятельство, лучше бы вам самой выйти. Разговор больно деликатный, – Соломон еле уловимым движением указал на Нину, которая чаевничала у Тарусовых.

Неужели опять что-то натворила?

Осип Митрофанович, ужасно стесняясь, посетовал:

– Я и к прокурору ходил, и к полицмейстеру. Оба прогнали, сказали, что спьяну мне почудилось. Али день перепутал. Но я ведь не ярига[123] какой. Этими вот глазами видел…

– Что? – потеряла терпение от столь долгой преамбулы княгиня.

– Не что, а кого! Князя Урушадзе. Двадцать четвертого июля он ехал в Петербург последней машиной, а утром двадцать пятого самой ранней вернулся.

Княгиня, не веря свалившейся с небес удаче, спросила:

– Уверены?

– Вот те крест! Навсегда запомнил тот день. Внучка потому что родилась. Не скрою, подмениться пытался, уж больно хотелось отпраздновать. Но не получилось. Однако радость меня переполняла, вот и хвастался пассажирам. Я ведь многих знаю. Урушадзе меня даже по плечу похлопал, а у самого слезы на глаза навернулись. Ихний-то ребенок помер, князь до сих пор из-за этого в себя прийти не может. Душевный потому что человек. Детки-то, они у всех помирают. У меня из десяти лишь трое выжили…

– Сможете завтра выступить на суде? – спросила княгиня.

– Завтра-то? Смогу. Как раз выходной.

– Спасибо. Огромное вам спасибо.

Жаль, телеграф закрыт, Диди не сообщить, не обрадовать. Ничего, узнает завтра.

С Четыркиными Сашенька столкнулась в купе первого класса.

«Как же умен и прозорлив Диди, – подумала она. – Иначе Глеб Тимофеевич увидел бы Таню, и эксперимент завершился неудачей».

– Ну-с! И какие испытания приготовил мне Дмитрий Данилович? – то ли в шутку, то ли всерьез спросил Глеб Тимофеевич, заняв место в купе.

Неужели у него дар предвиденья? Как бы лишнего не сболтнуть!

– Я в дела мужа не лезу, – улыбнулась Сашенька.

– Однако суды с его участием не пропускаете, – шутливо погрозил пальцем Четыркин.

– Я и позабыла про суд. К модистке еду на примерку.

– А Юленька, чтоб не кататься взад-вперед, модистку в Рамбове нашла. Хотите вас с ней сведет? Салон на Еленинской, Копосова фамилия.

Нина хмыкнула, Юлия Васильевна покраснела.

– Почитал бы ты лучше газету, Глеб, – с раздражением произнесла она. – Княгиня, наверно, подремать хочет, а ты с разговорами лезешь.

– Боже мой, боже мой, – запричитал Четыркин, раскрыв позавчерашнюю газету, которую купил на вокзале.

– Что такое? – поинтересовалась Юлия Васильевна. – Неужели немцы Париж взяли?

– Какой Париж? Катерину убили. В Москве нашли труп…

– Какую Катерину?

– Какую-какую? Красовскую. То бишь Мызникову. На вон, почитай. – Глеб Тимофеевич сунул газету супруге.

– Господи помилуй, – перекрестилась Юлия Васильевна.

– Как убили? – ужаснулась Нина. – Я ведь разговаривала с ней. Совсем-совсем недавно. Помните, она зашла, а вас не было…

– Да-с, к сожалению, разминулись, – горестно сказал Четыркин.

– Вы были знакомы? – удивилась Тарусова.

– Шапочно, – сказала Юлия Васильевна, возвращая мужу газету.

– Это ты шапочно, я знал ее преотлично. Во времена драгунской молодости Волобуев едва на Катеньке не женился. Но в итоге она вышла замуж за другого нашего приятеля, Юру Мызникова. Бедняга погиб в прошлом году. Так нелепо…

– Между прочим, из-за пьянства, – заметила Четыркина и пояснила для Сашеньки: – Возвращаясь с Асиной свадьбы, упал с парохода за борт.

– Точно, – чуть не вырвалось у Сашеньки, мучавшейся вопросом, где же она слышала фамилию Красовская. И вот вспомнила – на кораблике в Кронштадт противный брюнет рассказывал страшную историю про выпавшего пассажира, женатого на актрисе.

– Вот и Катерина за ним последовала. – На глазах Глеба Тимофеевича появились слезы.

– Все там будем, – снова перекрестилась Юлия Васильевна.

Нина разрыдалась:

– За что? За что ее убили?

– Наверно, любовник приревновал. Актрисы – они такие потаскушки, – с какой-то непонятной злостью предположила Юлия Васильевна.

– Неправда, – заявила девушка. – Красовская не потаскушка!

– Тебе откуда знать?

– Мы целый час с ней проговорили. Обо всем: о ее семье, о нашей, я даже фотографии показала…

– Семейные фотографии? – удивился Четыркин. – А почему я их ни разу не видел?

Юлия Васильевна пожала плечами.

– А знаете, Красовская предчувствовала, что ее убьют, – заявила Нина. – Сказала, что ей угрожает опасность. Смертельная опасность.

– Не сочиняй, – покачала головой Юлия Васильевна.

– Так и было.

– Почему об этом нам не рассказала?

– Забыла, – соврала Нина.

– А кто? Кто ей угрожал? – спросил Глеб Тимофеевич.

– Она не сказала.

Диди встретил жену с возмущением:

– Сашенька! Я опаздываю. Урушадзе с Выговским давно ушли.

– Почему не отправился с ними?

– Потому что должен знать точно: состоится маскарад или нет? На нем строится вся защита.

– Как видишь, состоится.

– Тогда я пошел.

– Нет, подожди…

– Не могу, до суда пятнадцать минут.

– Внизу пролетка, я попросила извозчика обождать. Осип Митрофанович, войдите.

Князь, выслушав обер-кондуктора, вскричал:

– Ура! Победа! Сашенька, ты умница, молодец, я тебя обожаю. Князь Урушадзе спасен. Знаешь, он ведь словно на казнь отправился. Не верит, что его спасу. Да я и сам не верил. Скорей, Осип Митрофанович, дорогой, поехали.

– Секунду, Диди, – опять остановила его Сашенька. – Знаешь, почему задержалась? Подумала, а вдруг маскарад не удастся?

– Теперь это не важно.

– Не скажи. Слово Четыркина окажется против слова Осипа Митрофановича. Один видел Урушадзе в Ораниенбауме, другой видел, как он ехал в Петербург. Кому поверят присяжные?

– Да, ты права. Сие непредсказуемо.

– Надо найти извозчика, которого Урушадзе нанял от Петергофского вокзала. Не пешком же он шел?

– А кто его вспомнит через две недели? Представь, сколько кавказских князей, одетых в венгерку, посещают Петергоф с Ораниенбаумом.

– Нельзя ли отложить слушание? Хотя бы до завтра? Выговский с Урушадзе съездили бы на вокзал…

– Постой… Князь оставил у нас свой свадебный фотографический портрет. Сашич, милая, вернись на вокзал. Покажи извозчикам…

– Я? Шутишь?

– В конце концов, кто меня втянул в эту историю?

– Мне надо переодеться, отвезти Татьяну. Я не успею, – оправдывалась Сашенька.

– Таню в суд отвезет Тертий. А ты, как оденешься, езжай на вокзал. Умоляю.

– Гонорарий пополам.

Глава пятнадцатая

Из стенографического протокола Елизаветы Фаворской:

Князь Дмитрий Тарусов, присяжный поверенный: Ваше высокоблагородие, вы извлекли пулю из дверного косяка?

Плешко Василий Иванович, полковник, полицмейстер города Ораниенбаума: Нет, конечно.

Поверенный Тарусов: Почему?

Полицмейстер Плешко: А зачем? Только интерьер графу портить. Когда мы этого мо́лодца (показывает рукой на Урушадзе) обыскали и нашли револьвер, без пули стало все понятно. Спросил лишь: «Ты в Четыркина стрелял?» (Многозначительно.) И Урушадзе повинился.

Барон Константин Оскарович Рауш Фон Третенберг, председатель суда: А почему в протоколе сие не отражено?

Полицмейстер Плешко: Потому что в протоколе одни слова. А слов-то и не было. Молчал Урушадзе.

Судья фон Третенберг: Простите, Василий Иванович, не понимаю…

Полицмейстер Плешко: Русская пословица, господин барон, гласит: Молчание – знак согласия. Посему выходит, что князь сознался.

Судья фон Третенберг (пожимая плечами): Думаю, защита с вами не согласится.

Полицмейстер Плешко: Потому что не закон, а мазуриков защищает.

(Шум в зале)

Судья фон Третенберг (звонит в колокольчик). Тишина! Защита, есть вопросы к свидетелю?

Князь Дмитрий Тарусов: О, да! Вы разбираетесь в оружии, господин полковник?

Полицмейстер Плешко: А как же. И в холодном, и, так сказать, в горячем.

Князь Дмитрий Тарусов: Пулю, что держу в руке, можно выпустить из изъятого вами револьвера? (Указывает на стол с вещественными доказательствами.)

Полицмейстер Плешко: Ну, конечно.

Поверенный Тарусов: А пулю двадцать второго калибра?

Полицмейстер Плешко: Смеетесь?

Поверенный Тарусов: Что вы… Просто я человек штатский, в оружии не разбираюсь. Кстати, и среди присяжных штатских большинство…

Полицмейстер Плешко: Во-во, судят, а сами ни в зуб ногой.

Судья фон Третенберг: Выбирайте выражения, полковник.

Полицмейстер Плешко: Хорошо, объясню для штафирок: пулю двадцать второго калибра выпустить из револьвера 44-го калибра нельзя. Вопросы исчерпаны?

Поверенный Тарусов: Позвольте еще парочку. Цитирую по протоколу: «В кустах смородины был найден халат Урушадзе, в кармане которого обнаружен ключ от комнаты, где князь в ту ночь якобы ночевал».

Полицмейстер Плешко: И каков вопрос?

Поверенный Тарусов: Как, по-вашему, халат очутился в кустах?

Полицмейстер Плешко: Разве непонятно? Князь Урушадзе выпрыгнул из окна, от погони решил спастись бегством, халат ему мешал, он снял его и закинул в смородину.

Поверенный Тарусов: А из окна кабинета халат можно закинуть в кусты?

Полицмейстер Плешко: Теперь ясно, куда клоните… С больной головы на здоровую мечтаете переложить. Мы с прокурором сие предвидели…

Прокурор Михаил Лаврентьевич Гаранин: Василий Иванович, не раскрывайте наших карт. Отвечайте лучше на вопрос.

Полицмейстер Плешко: Михаил Лаврентьевич? Неужели не видите? Адвокат выгораживает мерзавца.

Судья фон Третенберг: Это прямая обязанность поверенного. Отвечайте на вопрос, Василий Иванович.

Полицмейстер Плешко: Ну хорошо… Будь по-вашему. Из того окна в смородину ни халатом, ни чем другим попасть нельзя. Потому что куст с другой стороны дома растет.

Поверенный Тарусов: Ветер мог туда халат переместить?

Полицмейстер Плешко: Нет.

Поверенный Тарусов: Вопросов больше нет.

Полицмейстер Плешко: Правильно в народе говорят: «Адвокат – проданная совесть»!

Граф Волобуев Андрей Петрович, потерпевший: Где я провел ту ночь? А вам какое дело?

Поверенный Тарусов: Я намерен доказать, что ваш зять к ограблению не причастен. Оно совершено другим, не установленным следствием лицом. Пока не установленным. Поэтому необходимо выяснить местонахождение всех причастных.

Волобуев: Вы что? Меня подозреваете?

Поверенный Тарусов: Что я подозреваю – неважно, важно: где были вы?

Волобуев: А то не знаете? Ужинал с вашим тестем.

Поверенный Тарусов (удивленно): Где? Во сколько?

Волобуев: У «Кюба». С полвторого до трех ночи. Потом ночевал в гостинице «Лондон».

Поверенный Тарусов: (Указывает на стол с вещественными доказательствами.) Ваш револьвер?

Волобуев: Да, на нем дарственная гравировка. Друзья подарили на именины.

Поверенный Тарусов: Где он хранился?

Волобуев: В столе, ящик я всегда запирал на ключ…

Поверенный Тарусов: …который, насколько мне известно, существует в единственном экземпляре?

Волобуев: Так точно.

Поверенный Тарусов: (Указывает на стол с вещественными доказательствами.) Какого калибра ваш револьвер?

Волобуев: Сорок четвертого.

Поверенный Тарусов: Отлично. Теперь спрошу о другом. Вы заявили на следствии, что ваш зять, князь Урушадзе, страдает сифилисом. Откуда вам сие известно?

Волобуев: Но это… Это очевидно. Внук родился мертвым…

Поверенный Тарусов: И что?

Волобуев: …Уродцем!

Поверенный Тарусов: И какая, позвольте, связь между этим прискорбным событием и сифилисом?

Глеб Тимофеевич Четыркин, свидетель ограбления: Да, я сразу узнал князя. Решил, что он тоже направляется в ретирадник[124], потому за ним и увязался. Я ведь ночевал в доме впервые, где сортир, не знал.

Поверенный Тарусов: Правильно ли я понял, что в коридоре вы видели грабителя только со спины?

Четыркин: Правильно.

Поверенный Тарусов: Но все же умудрились опознать! Каким образом?

Четыркин: Ну… Рост, фигура, халат…

Поверенный Тарусов: То есть решающим фактором был халат?

Четыркин: Разумеется.

Поверенный Тарусов: (Встает, подходит к столу с вещественными доказательствами, берет в руки халат, показывает его зрителям и присяжным, надевает на себя и поворачивается к свидетелю спиной.) Как можно убедиться, халат сильно скрадывает фигуру. А в свете свечи определить рост затруднительно…

Четыркин: Забываете про походку.

Поверенный Тарусов: А вы про нее не говорили. Выходит, по походке грабителя опознали?

Четыркин: Выходит – да. Нет… Я уже в кабинете лицо разглядел…

Поверенный Тарусов: С какого расстояния?

Четыркин: Примерно пять саженей[125].

Поверенный Тарусов: Запомните эту цифру, господа присяжные. Мы к ней вернемся. А сейчас обсудим вот что. Грабитель в вас выстрелил, не так ли?

Четыркин: Меня только что об этом спрашивал прокурор.

Поверенный Тарусов: Но он почему-то не спросил главное. В момент выстрела ящик, где лежал револьвер, был уже сломан?

Четыркин: Ну, конечно. Как иначе?

Поверенный Тарусов: То есть вы видели, как грабитель достал из ящика револьвер?

Четыркин: Не помню. Может, и видел. Все произошло так быстро…

Поверенный Тарусов: Господа присяжные, внимание! Прошу запомнить и это обстоятельство. Потерпевший не уверен, что в него стреляли из того самого револьвера, который обвинение представило в качестве вещественного доказательства.

Прокурор Гаранин: Протестую. Свидетель лишь сказал, что не видел, как обвиняемый достал револьвер из ящика.

Судья фон Третенберг: Протест принят.

Поверенный Тарусов: Последнее утверждение прокурора содержит две ошибки. И одну из них я сейчас объясню. Как видите, свидетель носит пенсне. Постоянно носит пенсне! Потому что близорук и плохо видит вдаль.

Четыркин: Ерунда.

Поверенный Тарусов: В момент, когда в вас выстрелили, на вас было пенсне?

Четыркин: По-моему, да…

Поверенный Тарусов: А свидетели, что прибежали в кабинет князя на ваш крик, уверяют, что нет.

Четыркин: Ах да, точно! Вспомнил. Спросонья его не нашел…

Поверенный Тарусов: Потому что накануне были выпимши?

Четыркин (неохотно): Самую малость.

Поверенный Тарусов: Малость? Говорят, валялись без чувств. Слугам пришлось вас, словно куль с мукой, нести.

Четыркин: Признаться, не помню…

Поверенный Тарусов: Господа присяжные, отметьте тот факт, что обвинение против моего подзащитного строится на показаниях близорукого свидетеля, который видел грабителя будучи с похмелья и без пенсне.

Прокурор: Протестую. Адвокат пытается вызвать у присяжных недоверие к свидетелю.

Судья фон Третенберг: Это его право.

Четыркин: Похмелье к тому времени прошло.

Поверенный Тарусов: А близорукость? (Обращается к судье.): Ваше высокоблагородие, позвольте маленький эксперимент…

Прокурор Гаранин: Протестую.

Судья фон Третенберг: Против чего? Вы даже не выслушали князя. Протест отклонен. Эксперимент разрешаю.

Поверенный Тарусов (Четыркину): Свидетель, снимите пенсне, повернитесь лицом к залу. (В седьмом ряду встает женщина, которая зашла в зал во время показаний Четыркина.) Узнаете эту даму?

Четыркин: Конечно. Ваша супруга, Александра Ильинична.

Поверенный Тарусов: Наденьте пенсне.

Четыркин: Боже, ваша дочь. Не может быть! В этом платье Александру Ильиничну я видел утром.

Поверенный Тарусов: Господа присяжные, как только что вы смогли убедиться, свидетель Четыркин, когда без пенсне, узнает людей, находящихся от него на расстоянии пяти саженей, исключительно по одежде. Любой мужчина, надев халат господина Урушадзе, мог в ночь ограбления быть принятым Четыркиным за князя.

(В зале шум.)

Судья фон Третенберг: Тишина!

Поверенный Тарусов: Вопросов больше нет.

Как раз в эту секунду в зал вошла Сашенька. Вернее, не вошла, влетела! Разве что не визжала от счастья, потому что отыскала извозчика, который вез в ту ночь Урушадзе. «Красненькая»[126] убедила возницу отправиться вместе с нею в суд.

Пользуясь паузой, Сашенька подошла к мужу и сунула записку с именем извозчика. Князь положил ее в карман. Уже был уверен в победе. Бросил взгляд на Урушадзе. Почему он так апатичен?

Обстоятельно поговорить перед заседанием двум князьям, Тарусову и Урушадзе, не удалось – Дмитрий Данилович приехал в суд впритык.

– Мы нашли свидетеля, который видел вас в полночь на дебаркадере Петергофского вокзала.

– Но…

– Теперь вы не обязаны отвечать, где и с кем провели ту ночь. Ведь никакая сила не могла перенести вас к половине второго в Ораниенбаум. Машины в это время не ходят. Уверяю, князь, все подозрения будут с вас сняты.

В ответ Урушадзе достал монету, подкинул, посмотрел – орел или решка?

– Будь по-вашему, Дмитрий Данилович.

– Отлично.

– А сколько надо время на заграничный паспорт? Хочу уехать. За границу. Навсегда. С Ася. Там хочу новая жизнь.

– Если хорошо заплатите, то паспорт выправят мигом, – уверил Урушадзе Тарусов.

Оставшиеся свидетели обвинения, слуги Волобуева и городовые, были допрошены быстро. Никто из них ничего нового не сообщил.

Подошел черед свидетелей защиты.

– Ваше высокоблагородие, – поднялся прокурор Гаранин. – Если помните, перед началом заседания присяжный поверенный попросил заслушать свидетелей, которых он в установленное законом время не заявил.

– А вы дали согласие, – напомнил ему Третенберг.

– Однако новые свидетели есть и у обвинения.

– Вот как? Вызывайте, – разрешил судья. – Надеюсь, Дмитрий Данилович возражать не посмеет.

Тарусов улыбнулся:

– Конечно, нет.

– Я хочу их вызвать после свидетелей защиты, – внезапно заявил Михаил Лаврентьевич.

– Это против правил, – воскликнул Третенберг.

– В свое время станет понятно, почему я так поступил.

– Что скажет защита? – наморщил лоб барон Третенберг.

Тарусову, безусловно, не хотелось сюрпризов. Но прокурор пошел ему навстречу, значит, и он обязан. Отказ будет не этичным, судья и присяжные воспримут его негативно. Потому Дмитрий Данилович благодушно кивнул.

Сашенька заерзала на стуле. Оказывается, прокурор не так уж прост и свой камуфлет[127] тоже приготовил. Вот они издержки славы – обвинение теперь не столь беспечно, как в прошлом деле.

Лизе было интересно, очень интересно. И тяжущиеся стороны, и главных свидетелей знала давно. Правда, с чужих слов. Теперь удалось составить и свое впечатление. Граф Волобуев, как и предполагала, оказался напыщенным болваном; Четыркин – дураком, каких мало. Совсем не понравилась Лизе княгиня Тарусова. Не ожидала столь решительного взгляда у купеческой дочки. Такая и отшвырнет, и по стенке размажет. Жаль! Роль Дмитрию Даниловичу отведена важная – ввести Лизу в общество. Придется искать кого-то другого. Или рискнуть?

Урушадзе уповал лишь на чудо. Еще до начала процесса они с Выговским столкнулись в коридоре с Прыжовым. Тот рассказал по секрету, что вчера сыщики установили дом, в котором была убита Красовская. Теперь и Автандил это понимал, полиции оставалось лишь найти извозчика, который вез его с вокзала.

Из стенографического протокола Елизаветы Фаворской:

Поверенный Тарусов: Взгляните на этот предмет, графиня. Видели его раньше?

Графиня Волобуева (жена потерпевшего и теща подсудимого): Да, эту пулю вы извлекли из двери в кабинете моего супруга.

Поверенный Тарусов: Когда?

Графиня Волобуева: Позавчера.

Поверенный Тарусов: Кто при этом присутствовал?

Графиня Волобуева: Я, моя дочь и мой брат.

Поверенный Тарусов: Прошу суд приобщить данную пулю к вещественным доказательствам.

Судья фон Третенберг: Обвинение не возражает?

Прокурор Гаранин: Возражает. Полицмейстер подробно объяснил насчет этой пули. Я вообще не понимаю, зачем ее надо было извлекать и тем более приносить сюда.

Судья фон Третенберг: Возражение отклоняю.

Княгиня Урушадзе: Да, я видела, как вы извлекли пулю.

Поверенный Тарусов: Вы страдаете сифилисом, княгиня?

(Шум в зале)

Граф Волобуев (с места): Это возмутительно!

Судья фон Третенберг: Тишина! Отвечайте на вопрос, Анастасия Андреевна.

Княгиня Урушадзе: Нет, я вчера посетила врача, он меня… осмотрел… (Всхлипывая.) Нет у меня сифилиса.

Поверенный Тарусов: Назовите свою должность.

Прыжов (сведущий эксперт, привлеченный защитой): Эксперт по анатомо-патологическим и анатомическим исследованиям Врачебного Отделения Губернского Правления.

Поверенный Тарусов: Вы часто сталкиваетесь с огнестрельными ранами?

Прыжов: Да.

Поверенный Тарусов: Умеете определять диаметр пули?

Прыжов: Конечно, это входит в мои обязанности.

Поверенный Тарусов: Эта пуля извлечена в кабинете потерпевшего. Что скажете?

Прыжов: Двадцать второй калибр.

Поверенный Тарусов: Уверены?

Прыжов: Абсолютно.

Прокурор Гаранин (вскакивая с места): Ваше высокоблагородие…

Поверенный Тарусов (перебивая): Я не закончил.

Судья фон Третенберг: У прокурора будет возможность задать эксперту свои вопросы.

Поверенный Тарусов: Алексей Иванович, вы проводили врачебный осмотр подсудимого?

Прыжов: Да.

Поверенный Тарусов: Он болен сифилисом?

Прокурор Гаранин (снова вскакивая с места): Мы не за сифилис Урушадзе судим.

Судья фон Третенберг: Михаил Лаврентьевич, голубчик, держите себя в руках.

Прыжов: Никаких внешних признаков этой болезни мной не обнаружено.

Прокурор Гаранин: Насколько вы компетентны в этом вопросе?

Прыжов: Более чем! Несколько лет служил во врачебно-полицейском комитете, каждый день осматривал проституток, выявил более двадцати пяти больных.

Поверенный Тарусов: Вопросов больше нет.

Прокурор Гаранин: Позвольте теперь мне! Правда ли, что вы с князем Тарусовым родственники?

Поверенный Тарусов: Протестую. Никакого отношения к делу это не имеет.

Судья фон Третенберг: Отклоняю.

Прыжов: Да, я крестный отец его дочери.

Прокурор Гаранин: Спасибо, теперь суду все понятно…

Судья фон Третенберг: Говорите за себя, Михаил Лаврентьевич.

Прокурор: Извиняюсь… Но попрошу присяжных запомнить, что все представленные защитой свидетели либо родственники подсудимого, либо родственники адвоката.

Судья фон Третенберг: И что?

Прокурор Гаранин: Они нарочно вводят суд в заблуждение, потому что заинтересованы…

Поверенный Тарусов: Да как вы смеете? Свидетели приняли присягу.

Прокурор Гаранин: Чуть позже я ознакомлю вас, господин барон, с методами, которые использует наш адвокат.

Судья фон Третенберг: Вопросы к эксперту еще есть?

Прокурор Гаранин: Разве это эксперт?

Поверенный Тарусов: Если прокурор не согласен с его выводами, буду ходатайствовать о приглашении другого эксперта…

Судья фон Третенберг: Не надо другого. Дайте-ка я сам на вашу пулю взгляну.

Поверенный Тарусов (подносит пулю к судейскому столу): Пожалуйста.

Судья фон Третенберг: Двадцать второй калибр, Михаил Лаврентьевич. Так что попрошу намеки на кумовство прекратить. Сами не доработали. Подогнали факты под версию.

Поверенный Тарусов: Кем служите, Осип Митрофанович?

Печенюк (свидетель защиты): Обер-кондуктором на Петергофской железной дороге.

Поверенный Тарусов: Обвиняемый вам знаком?

Печенюк: Конечно, его сиятельство князь Урушадзе. А вот имени-отчества не знаю.

Поверенный Тарусов: Как вы познакомились?

Печенюк: Когда старые Масальские померли, года три назад сие случилось, вместо них Волобуевы поселились, за Леонидом Дмитриевичем доглядывать. Дочка ихняя, Анастасия Андреевна, в Петербург на моей машине стала ездить (пальцем показывает на Анастасию Урушадзе, сидящую в зале). Сначала одна, потом вместе с князем, когда встречаться начали. Я и в церкви на их свадьбе присутствовал.

Поверенный Тарусов: Когда вы видели князя Урушадзе в последний раз?

Печенюк: Вечером 24 июля и утром 25 июля. Туда-обратно ехал моей машиной.

Поверенный Тарусов: Я правильно вас понял: в половине первого ночи 25 июля Урушадзе высадился на дебаркадере Петергофского вокзала?[128]

Печенюк: Все верно. А в восемь утра опять сел там в вагон и поехал в Ораниенбаум.

Поверенный Тарусов: То есть можно утверждать, что князь ту ночь провел в столице?

Печенюк: Думаю, да.

Поверенный Тарусов: А мог князь к половине второго ночи вернуться в Ораниенбаум?

Печенюк: Никак невозможно-с. Никакие лошади за один час тридцать восемь верст не одолеют. А машины столь поздно, сами знаете, не ходят.

Поверенный Тарусов: У меня вопросов нет…

Прокурор Гаранин: Зато у меня вопросов вагон и маленькая тележка. Какая, однако, у вас память, Осип Митрофанович. Помните, когда кто ездил. Удивительно!

Печенюк: Тут две причины. Первая: в тот день внучка родилась. Вот и хвастался пассажирам. Вторая: вечером 25 июля узнал, что Урушадзе арестован. Якобы графа ночью ограбил..

Прокурор: А господин Урушадзе про свою поездку на следствии не упоминал.

Князь Урушадзе: Потому что никто не спрашивал. Заладили, как попугай, признавайся да признавайся…

Судья фон Третенберг: Подсудимый, помолчите.

Прокурор: И сколько же вам, Осип Митрофанович, заплатили за столь неожиданные воспоминания?

Печенюк: Нисколько, Михаил Лаврентьевич. А воспоминания вовсе не неожиданные. Помните, я и к вам с ними приходил, но вы…

Прокурор Гаранин: Прекратите врать, Печенюк.

Печенюк: Хотите, крест поцелую?

Поверенный Тарусов: Расскажите о пассажире, которого посадили вечером 24 июля на Петергофском вокзале.

Погорелый (свидетель защиты): Так вон сидит (показывает на обвиняемого).

Поверенный Тарусов: Как его зовут?

Погорелый: А я знаю?

Поверенный Тарусов: Почему его запомнили?

Погорелый: Потому что везти не хотел. Это ж надо: за тридцать копеек медью до Артиллерийской с заездом к цветочнице. Чайных роз они-с хотели-с купить…

Поверенный Тарусов: А почему все-таки повезли?

Погорелый: А некого было. Обычно с машины человек двести сходит, а в тот день – пятьдесят. Вот и пришлось почти даром… да и то потому что Артиллерийская мне по дороге, я на Выборгской стороне живу.

Поверенный Тарусов: Почему дату запомнили?

Погорелый: Праздник был, Успение Богородицы. Все пили, а я, словно нехристь, работал. Нехорошо-с!

Поверенный Тарусов: А зачем работали, если праздник так важен для вас?

Погорелый: Отец велел. Сказал, раз жениться задумал, нечего деньгу в кабаках просаживать. Иди, мол, зарабатывай. Против батьки разве попрешь?

Прокурор Гаранин: И сколько тебе заплатили, мил человек?

Погорелый: Как договорились, тридцать копеек. Хотя на букет чайных роз кавказец целый рубль потратил. Мог бы поменьше их купить, тогда и со мной сполна рассчитался бы.

Прокурор Гаранин: Я не о том. Сколько сегодня заплатили, чтобы ты в суд пришел?

Погорелый: Запросил две десятки, сговорились на одной.

(Шум в зале)

Прокурор Гаранин: С кем сговорились?

Погорелый: С дамой, вон в третьем ряду сидит.

Прокурор Гаранин: Привстаньте, пожалуйста, представьтесь.

Княгиня Тарусова (встает): Княгиня Тарусова, Александра Ильинична.

Прокурор Гаранин: Наслышан про вас. Присаживайтесь пока. Вернемся к тебе, Погорелый. Итак, за червонец ты согласился соврать, что вез этого господина?

Погорелый: Соврать? Нет, я его вез, истинный крест!

Прокурор Гаранин: Точно его?

Погорелый: А что не он, вашеродь?

Прокурор Гаранин: Тут спрашиваю я.

Погорелый: Вроде похож… Кто их разберет, вашеродь? Был бы наш, православный…

Прокурор Гаранин: После так называемого свидетеля (смех в зале), как и обещал, представлю своего, который прольет свет на методы, кои использует светило нашей адвокатуры князь Тарусов. Итак, Домна Петровна Ласточкина!

Прыжов, услышав про Артиллерийскую и чайные розы, сразу все понял. Взглянул на Урушадзе. Тот побелел, прикрыл лицо рукой, руки его заходили ходуном. Лешич прикинул оставшееся до окончания заседания время – минимум час: полчаса займет обвинительная речь прокурора, примерно столько же будет выступать Диди. За этот час он, Лешич, успеет доехать до Большой Морской и вернуться оттуда с Крутилиным и городовыми.

Когда прокурор вызвал Ласточкину, Прыжов, благо сидел в самом конце, покинул зал. Его уход никто не заметил. Никто, кроме Урушадзе.

Хозяйка борделя неспешно прошла к свидетельскому месту. Михаил Лаврентьевич ободряюще ей улыбнулся, секретарь суда привел к присяге.

Из стенографического протокола Елизаветы Фаворской:

Прокурор Гаранин: Род ваших занятий?

Домна Петровна Ласточкина (свидетель обвинения): Вдова титулярного советника.

Прокурор Гаранин: А поточнее?

Ласточкина: Содержу дом терпимости.

(Шум в зале)

Прокурор Гаранин: Подсудимый вам знаком?

Ласточкина: Видела пару раз на улице. Городок наш, сами знаете, маленький.

Прокурор Гаранин: В ночь с 24-го на 25 июля он заходил в ваше заведение?

Ласточкина: Нет.

Прокурор Гаранин: Однако вам, Домна Петровна, предлагали деньги, если на суде вы заявите обратное?

Ласточкина: Да, господин прокурор, предлагали.

Прокурор Гаранин: Сколько?

Ласточкина: Сто пятьдесят рублей.

(Шум в зале)

Прокурор Гаранин: Кто именно?

Ласточкина: Княгиня Тарусова. В третьем ряду сидит.

(Шум в зале)

Прокурор Гаранин: И вы согласились?

Ласточкина: Да, но лишь затем, чтоб вывести ее на чистую воду. Сразу пошла к полицмейстеру.

Прокурор Гаранин: Благодарю вас, Домна Петровна, за помощь следствию.

Ласточкина: Всегда рада услужить, Михаил Лаврентьевич. Могу идти?

Судья фон Третенберг: Вряд ли. Думаю, у адвоката к вам вопросы.

Ласточкина (с недоумением смотрит на прокурора): Не поняла…

Прокурор Гаранин (Ласточкиной, разводя руками): Порядок такой….

Судья фон Третенберг: Или у защиты нет вопросов?

Такого удара от глуповатого Михаила Лаврентьевича Тарусов не ожидал. Сидел пыльным мешком прибитый. С трудом понял, что к нему обращается судья. Понурив голову, встал и пробормотал:

– Вопросы есть. Конечно, есть.

Дмитрий Данилович понимал, что должен сейчас растерзать Ласточкину, иначе прощай значок присяжного поверенного. Только вот голова, словно барабан, была пуста. Необходимо успокоиться, взять себя в руки, собраться с мыслями, составить план допроса:

– Прошу перерыв.

Судья усмехнулся в усы, Гаранин нервно замахал:

– Возражаю.

– Будьте великодушны, Михаил Лаврентьевич. Проявите милость к павшим, – с той же ухмылкой произнес барон Третенберг. – Да и душновато здесь.

Глава шестнадцатая

Как только извозчик Погорелый упомянул Артиллерийскую, Автандил посмотрел на Волобуева – у того заиграла на устах усмешка. Неужели знал? Почему тогда…? Перевел взгляд на Прыжова: тот ерзал на стуле. А потом, улучив момент, ускользнул из зала.

Урушадзе понял, что пропал. Оставалось одно – молиться, что князь и делал, а показания Ласточкиной даже не слушал. И бог ему внял. Внезапно объявили перерыв. Автандил встретился глазами с Асей и указал на выход.

– Не волнуйтесь, – схватил его за руку расстроенный Тарусов. – Мне просто надо подумать, проиграть в голове допрос этой Ласточкиной. Я понимаю, для вас лишние полчаса – дополнительная пытка…

Урушадзе хотелось прибить этого глупого ишака. Почему не предупредил об извозчике? Однако он лишь скрипнул зубами. И нашел силы улыбнуться:

– Все хорошо. Позвольте мне с женой…

– Да-да, конечно. Антон Семенович, – окликнул Дмитрий Данилович помощника. Когда тот подошел, наклонился, чтобы, не дай бог, не услышал Урушадзе: – Найдите цветочницу, у которой Автандил покупал чайные розы. Из-под земли ее достаньте. Иначе меня лишат практики.

– Дозвольте совет? – решил прийти на помощь выбитому из седла шефу Выговский. – Допросите Александру Ильиничну.

– Зачем?

– Она ведь не предлагала Ласточкиной деньги.

– Конечно же нет. Но кто поверит?

– Разве слова содержательницы борделя весомей слов княгини Тарусовой? Вопросите в заключительной речи присяжных: «Кому вы верите? Матери троих детей или содержательнице дома терпимости?»

– Отличная мысль, – уныло похвалил помощника Дмитрий Данилович и пошел к выходу.

Сашенька чувствовала себя гадко. Будто дегтем вымазали, вываляли в птичьих перьях и выставили на потеху.

– Прости, – сказала она мужу, когда оба вышли из зала.

– Что теперь говорить? Ладно, будем бороться. Мне придется вызвать тебя на допрос.

– Конечно…

– Расскажешь, как было. А про извозчика объяснишь, что десятку обещала не за вранье, а в качестве компенсации….

– Поняла. Выйдем на улицу? Здесь так душно.

– Нет. Мне надо подумать. Ты иди…

Ася удивилась, что отец, перед заседанием не отходивший от нее, выбежал из зала вслед за Четыркиным. Зато наконец смогла обнять любимого. Тот после длительного чувственного поцелуя огорошил:

– Надо бежать. Сейчас. Немедленно. Иначе каторга. Ты со мной?

– Я ….

– Да или нет?

– Зачем бежать? Дмитрий Данилович вытащит тебя…

– Тарусов все испортил. Я люблю тебя!

– Я иду с тобой.

Убедившись, что княгиня Тарусова удалилась, Лиза подошла к Дмитрию Даниловичу и осторожно взяла под руку. Тот, погруженный в мысли, от неожиданности дернулся, но, узнав стенографистку, обрадовался и улыбнулся:

– Богатой будете. Не сразу и узнал вас сегодня.

– Я вас разочаровала?

– Что вы, нет. Совсем наоборот. Одевшись скромно, вы поступили мудро… Жаль, что станете свидетелем моего Ватерлоо. Боюсь, моя адвокатская карьера завершена. Причем бесславно. И вам придется искать новое место.

– Свое место я уже нашла. Так что не смейте сдаваться. Я могу чем-то помочь?

– Нет-нет. Погуляйте.

– Куда ты припустился, Четыркин? – спросил Андрей Петрович, догнав приятеля в коридоре.

– Куда-куда? В сортир.

– Со страху прихватило? Да ты не бойся. Я не в обиде. Жаль, конечно, что не удастся Авика засадить. Похоже, его отпустят…

– Нет, ни в коем разе. Ты же слышал – свидетели защиты куплены, прокурор это докажет…

– Нет, Глеб. Извозчик с обер-кондуктором не врут. Авик в ту ночь в Питере находился.

– Откуда знаешь?

– Сам его видел на Артиллерийской.

– А почему тогда…?

– Отомстить хотел. Очень! До зубовного скрежета! Ни о чем другом думать не мог, из-за этого Стрельцову глупостей наговорил, ночью глаз не сомкнул. Вернулся домой, а там ограбление. И все улики на Авика указывают. Ловко ты на него вину свалил.

– Ты что, меня подозреваешь?

– Не подозреваю – точно знаю. И сразу знал. Ну кому еще могла прийти мысль меня ограбить? Только старому другу Четыркину, – Волобуев похлопал Глеба Тимофеевича по плечу.

Тот смотрел на графа с изумлением:

– Волобуев! Христом Богом… не я. Клянусь… видел Урушадзе…

– Ой, не ври. Иль боишься, что сорок тысяч стребую? Ты ведь знаешь, я человек порядочный. Верни двести рублей – и мы в расчете…

– Двести рублей?

– Хочешь сказать, что сверху и снизу облигаций не было? Ну ты жук. Хрен с тобой, прощаю. Жаль, рожу твою не видал, когда ты тесемочки развязал…

– Волобуев! Послушай. Ей-богу ни при чем…

– А ты артист почище Катерины. Хоть «браво» кричи.

Глеб Тимофеевич, услышав про Красовскую, осекся. Тихо спросил:

– Ты разве не знаешь?

– О чем? – удивился граф.

Четыркин, достав из портфеля газету, ткнул пальцем в нужную заметку. Андрей Петрович нацепил очки, прочел и схватился за сердце:

– Господи! Катенька!

Армейские друзья прошли в буфет, сели за столик, взяли графин водки.

– Царствие небесное тебе, Катерина. Как говорится, все там будем, – дежурно произнес Глеб Тимофеевич, разлив по рюмкам.

Выпили. Помолчали. Граф Волобуев Четыркина не уважал, считал подлым и никчемным. Случись рядом кто другой, откровенничал бы с ним. Но, как назло, рядом оказался лишь Глеб Тимофеевич.

– Ее одну и любил, – признался граф.

– Кого? Катерину? Почему тогда на Масальской женился?

– Сам-то как думаешь? Из-за двух болтунов, Четыркина и Мызникова. Ну кто вас за язык тянул? Зачем рассказали, что нолик к векселю пририсовали?

– Господин полковник велел…

– Вот господин полковник меня враскорячку и поставил: или деньги возвращай, или под суд. А тут как тут Вигилянский с предложеньицем: женись, мол, на дочери его крестного отца. Будущий тесть и долг покроет, и приданым не обидит. Одна лишь деталь – невеста с брюхом. И ребеночка надобно своим признать. Смалодушничал я, предал Катерину. Испугался: вдруг каторгу за растрату присудят?

– Так Миша не твой?

– Миша как раз мой. С бастардом я схитрил. Когда пришло время рожать, отвез Марию в имение, которое в качестве приданого получил. Как только мальчонка вылез из утробы, велел кормилице в Воспитательный дом его отвезти, а женушке сказать, что помер. Даже могилку в парке соорудил, – Волобуев рассмеялся. – Плакать туда ходила, свинья блудливая. Как же я ее ненавижу! А Катерину забыть так и не смог. Двадцать четыре года не видел, но каждый день вспоминал. В прошлом году, когда тебя повстречал…

– На балу у князя Стоцкого?

Волобуев кивнул.

– Мария Дмитриевна предложила вас с Юлией на свадьбу пригласить, мол, как же без армейских друзей? Под эту сурдинку я с Мызниковым и написал. Боялся лишь, что разочаруюсь. Годы редко кого улучшают. Ан нет! Катерина еще интересней стала.

– И?

– Что и…? Свадебку ту помнишь?

– Захотел бы, не забыл, – поддакнул Глеб Тимофеевич.

– Сначала Михаил с лошади упал. Потом Мызников с парохода… Объясниться с Катериной не удалось. А сразу после похорон она укатила. Пробовал писать ей, но в имении, как оказалось, она не бывает. Хорошо, ты у нас театралом оказался..

– Это Ниночка. Дочка афишку приметила…

– Ниночка, дочка, – передразнил Четыркина Волобуев. – Слюньками не подавись. В гроб пора, а все на девочек заглядываешься. Она ведь падчерица твоя, стыдись!

– По-отечески и люблю… А дальше-то что?

– Как про гастроль узнал, поехал на спектакль, зашел в гримерку с букетом, а Катерина… Разрыдалась и на шею бросилась. Стали встречаться. Но тайно! Де, у ней траур. Сразу надо было догадаться, что врет, но я, ослепленный вспыхнувшей вновь любовью, пошел на поводу. Мы заранее уговаривались о дне и времени встречи, Катерина отпускала служанку, а я приезжал на извозчике. Ты же знаешь, мой кучер, мало того что супругу тараканит, так еще и шпионит за мной.

– Марии Дмитриевне докладывает?

– Ну а кому? И был я счастлив с Катериной, пока не обнаружил типун на причинном месте.

– Типун? Сифилис, что ли?

– Ну да… На кого было думать? Бордели полгода не посещал, потому что денег этой Ласточкиной должен…

– А Мария Дмитриевна? Вдруг от нее? То бишь от кучера?

– Мы век друг друга не касались. Вот и подумал на Катерину. Решил, что вся ее конспирация лишь для того, чтобы с другим любовником я не столкнулся. Приехал, высказал, поссорились. Катерина кричала, что после Мызникова никого к себе не допускала, только со мной, что не она, а я ее заразил. Вмазал по лицу и ушел. Прошла неделя, другая. Я остыл, убедил себя, что виноват сам – вспомнил, что в начале лета была еще одна интрижка… Но поехать к Катерине не решался, боялся, что не простит. И кабы в ту злосчастную пятницу с тобой не наклюкался, так бы все и закончилось. Но пьяному, сам знаешь, море по колено. Получив телеграмму от Стрельцова, рванул в Петербург заранее, чтоб к Катерине успеть. Вышел у ее дома, случайно бросил взгляд на второй этаж, там у Катерины спальня. Ба! А служанка стол накрывает: бутылку вина ставит и два бокала. Но мы ведь не договаривались. Значит, прав я был. Отпустил Петюню, спьяну-то прямо на нем прикатил, а сам за угол спрятался. Решил узнать, с кем Катерина путается? Подозревал актеришку, что Ромео играл.

– Слащавый такой…

– Помнишь, как пялился на Катерину? Хотел, если появится, проучить. Стою, поджидаю, вдруг подъезжает пролетка, а из нее Авик собственной персоной с букетом чайных роз. Меня аж столбняк прихватил от такой наглости. А Урушадзе в дверь звонит, Катерина открывает, принимает цветы и приглашает внутрь.

Тут и понял, почему у Аси мертвяк выродился. Из-за сифилиса! Урушадзе сперва Асю заразил, потом Катерину, а та уже меня. Хотел ворваться, разобраться с ними, но как представил… Ну врежу я Автандилу, он вызовет меня на дуэль. И вся столица будет ржать: это ж надо! Тесть с зятем актриску не поделили. Решил, что как-нибудь по-другому отомщу. Утром вернулся в Ораниенбаум. А там бах – твое ограбление. Но все на Авика указывает. А он, галантный кавалер, молчит. Ну, думаю, погоди…

– В зал пора, – напомнил графу Четыркин.

Идейка подкинуть сверток пришла внезапно, позапрошлой ночью, после неожиданного свидания с любимым… Бывшим любимым… Одним движением руки спасти Урушадзе и засадить на каторгу ненавистного Четыркина. Ведь maman заворожена Глебом Тимофеевичем. Он улыбается ей, льстит, целует ручку и тут же ворует деньги, ложки, драгоценности и, что самое ужасное, домогается ее дочери. То ущипнет, то прижмет, то потискает. Попытки пожаловаться заканчиваются всегда одной и той же фразой: «Не придумывай!»

Сегодня ночью Нина пробралась в гостиную, открыла портфель, разрезала подкладку и засунула под нее сверток. Но, вот незадача, к Тарусову перед судом подойти не удалось, потому что тот опоздал. В ходе заседания решила, что и слава богу, дело и без свертка завершится оправданием. Но в самом конце грянул гром, после которого на Дмитрия Даниловича страшно было смотреть.

Улучив момент, Нина подошла к князю.

– Я Нина Жвалевская, помните меня?

– Да, здравствуйте, Ниночка, – Тарусов всем видом дал понять, как ему некогда.

– Мне надо… я должна… Сегодня случайно заглянула к отчиму в портфель. За подкладкой нащупала сверток, вытащила, а там облигации.

– Ну и что?

– Четыркин до знакомства с мамой разве что окна не грыз[129]. Откуда они у него?

Все заняли свои места. Все, кроме подсудимого.

– Князь не видел жену две недели, видимо, они заговорились, – попытался загладить ужасающую безалаберность своего подзащитного Тарусов. – Не волнуйтесь, Урушадзе появится с минуты на минуту.

– Не нам – вам надо волноваться, Дмитрий Данилович. Поручились за него вы!

При этих словах прокурора дверь в зал распахнулась, и широким шагом вошли Крутилин, за ним Прыжов с Яблочковым, десяток городовых и Выговский с какой-то девкой. Дойдя до свидетельского места, начальник сыскной полиции громко спросил:

– Шо? Сбежал?

– Здравствуйте, Иван Дмитриевич, – с недоумением воскликнул Третенберг. – Как вас понимать?

– Про Красовскую читали? Это подсудимый ваш постарался. Давно он зал покинул?

– С полчаса, – выдавил из себя ошарашенный судья.

– Понятно. Яблочков, шоб к вечеру у каждого городового имелся словесный портрет, а в каждом участке – фотографический. На вокзалы отправь по три агента.

– Коли подсудимый скрылся, заседание откладывается… – договорить барон Третенберг не успел.

– Ваше высокоблагородие, – вскочил Тарусов, – разрешите вопрос Ивану Дмитриевичу?

Судья пожал плечами.

– Где и когда случилось смертоубийство Красовской?

– В ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое июля во флигеле на Артиллерийской улице.

– Что? – вскочил с места Волобуев и, перепрыгивая через сидящих, бросился к выходу.

– Куда вы, потерпевший? – удивился судья.

– Сам его убью, сам! – не оборачиваясь, крикнул граф.

Крутилин проводил Волобуева взглядом, а потом поинтересовался у Третенберга:

– Извозчик, что привез к Красовской князя Урушадзе, еще в зале?

– Да, – подтвердил судья и указал на Погорелого.

– А это, – Крутилин кивнул на девку, что за руку держал Выговский, – цветочница, она Урушадзе в ту ночь букет продала.

– Но Урушадзе не мог быть и здесь, и там, – заявил Тарусов. – Одно из двух: либо он Красовскую убил, либо ограбил Волобуева.

– Желаете оправдательный вердикт? – усмехнулся Третенберг. – Невозможно-с… Ваш подзащитный скрылся. Вам известно, господин поверенный, что присутствие обвиняемого в разбое в судебном заседании является обязательным?

– Известно, господин барон. Однако я намерен защитить свое честное имя и привлечь вдову титулярного советника Ласточкину за лжесвидетельство. Позвольте передопрос?

Председатель суда барон Третенберг, посовещавшись с двумя другими судьями, разрешил повторный вызов свидетельницы.

Тарусов явно пришел в себя:

– Правда ли, что существование вашего заведения зависит от расположения полицмейстера? – спросил он Домну Петровну. – Что росчерком пера, придравшись к любой мелочи, он может его прикрыть?

– Сие без спору.

– И вы, Домна Петровна, насколько возможно, пытаетесь быть полезной Василию Ивановичу?

– Протестую, – раздался возглас прокурора.

– Отклоняю, – не поддержал судья. – Отвечайте, Ласточкина.

– Все мы под богом ходим, все зависим от властей.

– Хорошо знаете мою жену? – уточнил Дмитрий Данилович.

– Нет. Только один раз и видела.

– Сколь долго продолжалась ваша беседа?

– Минут десять, может, пятнадцать.

– И какое впечатление произвела на вас моя супруга? Она умна?

– Несомненно.

– Тогда объясните: зачем взрослая умная женщина, которая знает вас всего десять минут, осведомлена про ваш род занятий и зависимость от полиции, предложила вам лжесвидетельствовать?

– Сама удивляюсь.

– Господа присяжные! Моя жена ведет дневник, в котором описывает, причем очень подробно, произошедшее с ней. Память у княгини феноменальная, случившиеся разговоры пересказывает дословно. Господин Крутилин, начальник сыскной полиции, может это подтвердить.

Иван Дмитриевич привстал с места:

– Так и есть.

– В перерыве я попросил судебного пристава вместе с моим камердинером съездить ко мне домой и привезти сюда дневник Александры Ильиничны, в котором среди прочих она описала встречу с вами, Домна Петровна. Зачесть или сами правду расскажете?

– Протестую, – возмутился прокурор.

– Против правды?

Гаранин смутился.

– Ну? – сделал театральный жест Диди.

– Княгиня денег не предлагала, – потупив глаза, призналась Ласточкина. – Это я их стребовала…

– А не получив, побежали к полицмейстеру?

– Да!

– Она врет, – закричал на весь зал полицмейстер Плешко.

– Тихо, – зазвенел в колокольчик судья. – Господин прокурор! Вам надлежит расследовать этот случай.

Гаранин кивнул.

Победа?

Увы! Тарусов этот процесс если не проиграл, то и не выиграл: подзащитный вместо грабежа обвинен в убийстве, сам Дмитрий Данилович едва-едва увильнул от серьезных обвинений. Если не предъявит суду прямо сейчас преступника, слава его померкнет. Потому рискнул воспользоваться сведениями, сообщенными Ниной.

– А теперь я желаю передопросить господина Четыркина, – заявил князь.

Михаил Лаврентьевич возражать не стал.

Глеб Тимофеевич вышел на свидетельское место, в руках, как и в прошлый раз, сжимая портфель. Тарусов указал на сей аксессуар:

– Позвольте полюбопытствовать, Глеб Тимофеевич, что в нем? Верно, нечто ценное, раз не доверили супруге или падчерице.

– Ну что вы. Всякие бумаги. После заседания собирался по делам, вот и прихватил…

– Попрошу показать содержимое.

Прокурор Гаранин удивленно перевел взгляд с Четыркина на Тарусова, потом посмотрел на судью, который тоже пребывал в замешательстве:

– Дмитрий Данилович, свидетелей в суде не обыскивают.

– Тогда после суда я попрошу это сделать начальника сыскной полиции. Мне известно, что в портфеле имеются облигации, возможно, имеющие отношение к рассматриваемому делу.

– Это так, господин Четыркин? – спросил судья.

Глеб Тимофеевич пожал плечами:

– Конечно же, нет.

– Тогда, может быть, удовлетворите любопытство защитника и покажете содержимое портфеля, – предложил Третенберг.

– Раз просите…

Четыркин щелкнул замком, достал газету, пачку папирос в жестяной коробке, коробку серников, черепаховую расческу и какие-то бумаги.

– Вот, все что есть….

– Дозвольте мне заглянуть, – попросил Тарусов.

Дмитрий Данилович быстро нащупал дыру в подкладке и вытащил пачку облигаций, перевязанных бечевкой, а также несколько листков, на которых были переписаны их серии и номера.

– Позвольте посмотреть, – увидев знакомые листки, встала с места Мария Дмитриевна.

Графиня вышла к свидетельскому месту:

– Это почерк покойного батюшки, генерала Масальского. Облигации принадлежали ему, а после его смерти перешли к моему брату. Мой муж всего лишь опекун.

– Я не знаю, как они попали в портфель. Мне их подкинули, – стал уверять ее Четыркин.

– Всегда знала, что вы негодяй, – оборвала его Волобуева.

Тарусов кинул победный взгляд на Лизу. Та поощряюще улыбнулась.

По окончании заседания Дмитрий Данилович принимал поздравления – как и предполагал прокурор Михаил Лаврентьевич, процесс с участием поверенного Тарусова вызвал интерес и у публики, и у прессы. В коридоре стайка репортеров и завсегдательниц Окружного суда облепила Диди со всех сторон. С довольным видом он отвечал на вопросы и раздавал автографы.

Сашенька всегда радовалась успехам мужа, но сейчас пребывала в смешанных чувствах. Да, победа, но какой ценой – подзащитный вместо грабежа подозревается теперь в убийстве. Нет! Подозревается – неудачное слово. Сбежав из суда, Урушадзе в нем расписался.

– Ваше сиятельство! – раздался сзади знакомый голос.

Княгиня обернулась – Крутилин.

– Рад вас видеть, – поприветствовал Сашеньку начальник сыскной полиции. – Скажите, Александра Ильинична, а князь Урушадзе курит сигары?

– Нет, он вообще не курит.

– Плохо, ой, как плохо.

– С ума сошли? Курить очень вредно. Диди вон как кашляет…

– Я не про здоровье. Плохо, потому что убийца Красовской, мы это знаем наверняка, курит сигары.

– Значит, Урушадзе не убийца?

– Узнаем, когда поймаем. Всего хорошего, княгиня.

– Постойте, Иван Дмитриевич, сигары курит тесть Урушадзе, граф Волобуев.

– Кто их только не курит…

– А вы знаете, что четверть века назад Волобуев хотел жениться на Красовской?

– Да вы что!

– Иван Дмитриевич, – к Сашеньке и Крутилину подбежал помощник Тарусова Выговский. – Кое-что вспомнил. Думаю, это имеет отношение к убийству.

Прокурор Гаранин даже не кивнул оппоненту. Нехорошо сверкнул карими глазами в его сторону и свернул в противоположную. Дмитрий Данилович нарочно его окликнул:

– Михаил Лаврентьевич.

Гаранин с презрением и брезгливостью повернул голову.

– Когда можно забрать мое поручительство? – с улыбкой спросил Тарусов.

– Шутите? – сквозь зубы процедил прокурор.

– Какие шутки? Мой подзащитный оправдан…

– Ваш подзащитный – убийца.

– Позвольте, – явно играя на публику, возразил Дмитрий Данилович. – Во-первых, сие не доказано, во-вторых – поручительство я внес по другому делу, которое вчистую выиграл.

– Завтра. Приходите завтра.

Когда поклонницы и репортеры разошлись, к Тарусову подошла Четыркина.

– Князь, мой муж арестован.

– Сожалею.

– Глеб не виноват. Говорит, что не крал…

– Господин прокурор во всем разберется…

– Смеетесь? Сами его целый день мордой об стол возили… Прокурор ни на что не годен. Прошу, нет, умоляю, станьте защитником мужа.

– Извините, не могу, это неэтично. Именно я поспособствовал его аресту.

– Заклинаю, возьмитесь. Гонорарий будет щедрым. Вот аванс.

Четыркина достала из ридикюля десять сторублевых купюр и протянула князю. Сумма была внушительной, и Тарусов дрогнул:

– Ладно. Все равно завтра ехать в Ораниенбаум.

Малышка Жаклин бросилась Выговскому на шею:

– Тохес! Так рано? Ой, и Иван Дмитриевич.

Крутилин покраснел.

– Вдвоем желаете? – уточнила вертихвостка.

– Нам поговорить, – строго сказал начальник сыскной полиции.

– Поговорить стоит столько же…

– Ты лучше сядь, Жаклинушка, – приказал Крутилин. – И расскажи, откуда у тебя этот кринолин.

– Приобрела по случаю. Актриса, что жила поблизости, съехала, а старые платья побросала…

Дуся Саночкина запросто могла отгавкаться от целого села. Потому запиралась долго, до очной ставки с Жаклин.

– Ах ты дрянь, – закричала, увидев проститутку, Дуся. – Бархатное тебе за сорок рублей уступила, а ты вон как благодаришь!

– Хватит, – оборвал дворничиху Крутилин. – Голова от тебя ужо болит. Сама актрису убила? Или с мужем?

Дуся вскочила и кинулась на Ивана Дмитриевича с кулаками:

– Ах ты чуваша проклятый! Да как твой рот поганый на такое открылся…

Мужика Крутилин приструнил бы боксом, но вот с бабой стушевался. Хорошо, Яблочков с Выговским бросились на помощь, схватили дворничиху и привязали к стулу.

– Говорят, не муж ее бьет, а она его, – прокомментировала сценку малышка Жаклин.

– А ты свободна. Езжай домой, – гаркнул на нее Яблочков.

– Какой невоспитанный, – поднялась девица. – До скорого, мальчики.

Выговский с Крутилиным, не поднимая глаз, кивнули.

Саночкина не унималась:

– Орлы, герои, старицу заломали…

– Ты убила? – съездил ей по лицу Яблочков.

Дуся притихла буквально на секунду, а потом заголосила:

– Простите дуру, не убивала, платья в леднике[130] нашла…

– Почему в полицию не заявила? – перекрикивая стоны и плач, спросил Крутилин.

– Я что, умалишенная? – с ходу успокоилась Дуся. – Вы их сами продали бы, без меня!

Помучив с полчаса, Саночкину отпустили. Вызвали Маланью Варфоломееву, которая признала платье, что купила Жаклин. В нем Красовская выходила на сцену в образе Джульетты.

– Итак, дело раскрыто, – подытожил Иван Дмитриевич. – Сомнений никаких. Урушадзе убил Красовскую, спрятал тело в сундук, кринолины мешали, вот он их в подвал и сбросил.

– Значит, отпустите? – с надеждой спросила Маланья.

– И тебя, и кавалера, – обрадовал ее Крутилин. – Антон Семенович, Урушадзе по-прежнему ваш клиент?

– Думаю, да.

– Если вдруг заявится к князю, пошли за мной. И задержи до приезда…

– Постараюсь, – пообещал Выговский.

Когда Антон Семенович распрощался и ушел, Крутилин многозначительно посмотрел на Яблочкова:

– Круглосуточное дежурство у дома? – понял Арсений Иванович.

Иван Дмитриевич кивнул.

Мария Дмитриевна предложила Сашеньке и Тане возвращаться в Ораниенбаум в ее карете. Всю дорогу графиня переживала из-за Аси. На подъезде к Ораниенбауму, уже у самых ворот, Татьяна задремала, и Мария Дмитриевна, перейдя на шепот, переменила тему:

– Если быть честной, смерти Красовской я очень рада. Поделом ей. Кабы бы не она, у нас с Андре сложилось бы по-другому. Но он, даже лаская меня, думал о ней и называл Катенькой, – не сдержала слез графиня. – Как только она смела явиться на Асину свадьбу!

– Вероятно, граф не знал, на ком… как звать того, что с парохода упал?

– Мызников, – напомнила графиня.

– На ком Мызников женат. Пригласил армейского товарища, а вышел конфуз, – предположила Сашенька.

– Все он знал. А Мызников та еще свинья… Это он напоил Мишину лошадь.

– Зачем?

– Мызникову поднесли бокал с шампанским, он пригубил, вкус ему, видите ли, не понравился, вот и вылил в ведро, из которого лакала кобыла. Не сомневаюсь, из-за этого и понесла.

Сашенька пожала плечами: лошади бокал шампанского – что слону дробина!

Мария Дмитриевна была столь добра, что довезла Тарусовых до самого дома. Женя с Володей выбежали встречать своих.

– Эй, барчук, – окликнул Евгения кучер Петюня. – Приглядишь за лошадьми? Я на минутку, с родителями поздоровкаюсь.

Евгений с гордостью взялся за уздцы, а кучер, к немалому удивлению Сашеньки, зашел в сад через калитку и направился к сараю, в котором жили Мейнарды.

– Как тесен мир, – сказала она Волобуевой. – Не знала, что Петюня их сын.

– Он им не сын, – строго произнесла графиня. – Мейнарды взяли его из Воспитательного дома.

Продажная любовь и внебрачные связи чреваты не только венерическими заболеваниями, но и нежеланными младенцами. Чтобы несчастные матери их не убивали, в царствование Екатерины Второй в Петербурге открылся Воспитательный дом, куда можно было анонимно сдать ребенка. Но таких детей было слишком много, персонала и помещений не хватало, потому воспитанников пристраивали в крестьянские семьи на откорм и воспитание за плату. Не брезговали подобным «промыслом» и немецкие колонисты…

Одетый в пестрый жилет с застежками доверху, Герман Карлович встретил приемного сына холодно, зато пожилая супруга его прослезилась, и на смеси русского с немецким предложила чай с Koffeekuche[131]. Кучер посмотрел на хозяйку, но Волобуева выказала на лице неудовольствие. Пришлось Петюне пирог забирать с собой.

В портфеле Глеба Тимофеевича вместо четырехсот облигаций было обнаружено всего две, остальные листы были вырезаны из бумаги. Однако номера обеих настоящих облигаций нашлись в списке, сделанном когда-то генералом Масальским. И полицмейстер Плешко решил провести у Четыркиных обыск, чтобы найти недостающие. Напрасно Глеб Тимофеевич умолял спросить об их судьбе графа Волобуева. Полицмейстер после фиаско в суде был зол и настроен решительно. Сашеньку и Матрену пригласили в качестве понятых.

Но ни в буфетах, ни в комодах, ни в платяном шкафу облигаций не нашли. Перед самым уходом городовые стали рыться в сундуке, что стоял в сенях.

– Ваше высокоблагородие, кажись, нашел, – воскликнул один из них, обнаружив на самом дне пачку бумаг, завернутых в газету и тоже перевязанных бечевкой. – Похоже, они.

– Это семейные фотографии, не трогайте, – разволновалась Юлия Васильевна.

– Ой ли, – покачал головой полицмейстер Плешко. – Ну-ка, посмотрим.

– Я сама, – оттолкнула его хозяйка дома.

Четыркина развязала веревку, развернула газету.

– Действительно, портреты, – разочарованно протянул Плешко.

Юлия Васильевна хотела тут же их убрать, но помешала Нина:

– Мама, дайте, давно их не видала. Заодно Александре Ильиничне покажу.

– Юлечка, принеси воды, что-то в горле пересохло, – попросил жену Глеб Тимофеевич.

Когда Четыркина вышла на кухню, он подошел к падчерице и заглянул через плечо:

– Ты эти фотопортреты Красовской показывала?

– А вам-то что?

– Экая ты грубиянка. – Глеб Тимофеевич ткнул пальцем в портрет, что сжимала Нина в руках. – Отец твой?

– Как вы догадливы.

– А это? – прервала спор Тарусова.

– Мамины родители и мамина сестра с мужем…

С чашкой воды из кухни вернулась Юлия Васильевна и, увидев, что супруг занят разглядыванием семейных портретов, возмутилась:

– Глеб! Нашел время картинки разглядывать. Давай вспоминай, где тебе облигации подкинули? Когда с Волобуевым поддавали, ты портфель из рук не выпускал? Чего молчишь?

– Думаю…

Глава семнадцатая

Сашеньку разбудил шум в саду – кто-то громко там ругался. Пришлось вставать и одеваться. Выйдя в сад, она поняла, что шум раздается от уборной, Герман Карлович распекает там барышень, Наталью Ивановну и Таню. Дочка спросонья позабыла, что газету после использования надо кидать в ведро, и бросила в дырку. Чтоб исправить досадное упущение, барышни стали кидать в нее камни, но проклятая бумаженция не хотела тонуть. За сим занятием и застал их хозяин дачи.

– Витите ветро? Я нарошно его поставил…

– Простите, Герман Карлович, больше не будем..

– А хто тостанет камен?

Барышни обреченно смотрели на грозного Мейнарда, не зная, что ответить.

– Я заплачу за это золотарям, – пришла на выручку Сашенька.

– Как-кое безобразие. Надо нак-казать.

– Согласна, – зевнула Сашенька. – Завтра их выпорю.

– Когта? – не понял шутки Мейнард. – Я буту убетится!

– Вы разве развратник, Герман Карлович? Девицы без панталон…

– Ошень карашо, – удовлетворился он. – Спокойной ночи!

Но, не пройдя и двух шагов, споткнулся.

– Тохлый кот, – сказал Герман Карлович и поднял за хвост безжизненного Обормота. – Нато закопат.

Сашенька с Таней кинулись к Мейнарду и вырвали трупик рыжего существа из равнодушных рук.

– Сердце бьется. Мама, сердце бьется!

– Паралич, – объяснил Герман Карлович. – Нато закопат!

– Идите спать, сами разберемся, – прогнала его Сашенька.

Обормота внесли в дом, положили на стол, стали осматривать. Он будто спал, но очень и очень крепко, попытки разбудить его ни к чему не привели.

– Может, и вправду, паралич? – предположила Таня.

– Я возьму его к себе в кровать, согрею. Вдруг отойдет? – с надеждой произнесла Сашенька.

«Можно ли жить, не повидав Нижнего Новгорода?» – задавался вопросом Теофиль Готье. Агент Петербургской сыскной полиции Фрелих ответил бы ему утвердительно. Однако начальство приказало ехать туда, а с ним разве поспоришь?

Ранним утром он выгрузился из курьерского поезда на дебаркадер Московского вокзала, с завистью прошел мимо синих вагонов[132], ведь ему по такой жаре пришлось трястись в желтом, вышел на привокзальную площадь, прикинул – не нанять ли извозчика, – но желание сэкономить куцые прогонные возобладало, и экономный Фрелих отправился в полицейское управление пешком.

И город его удивил. Такого вавилонского столпотворения сыскной агент не видел даже на масленичных гуляниях в столице. А Нижний, оказывается, тоже столица. Хотя бы на время знаменитой ярмарки. Шутка ли, пять миллионов человек на нее приезжают. Речь слышалась всякая, одежда, обувь, головные уборы и даже прически посланцев неведомых ему стран вызвали у него полнейшее изумление.

Дорога до Городского полицейского управления заняла всего пятнадцать минут. Внутри царила знакомая Фрелиху суета – младшие чины бегали вверх-вниз по лестницам-коридорам, старшие – непрерывно совещались в кабинетах. Агент отыскал приемную полицмейстера, представился его помощнику и принялся ждать. Приняли его относительно быстро, в два пополудни. Полицмейстер, не взглянув, указал на стул и углубился в прошение, которое собственноручно составил Крутилин.

– Как не вовремя, – дочитав, произнес он. – Вот бы после ярмарки. На ней личный состав занят круглосуточно. Который год испрашиваю в министерстве подмогу. И что? Присылают лишь вроде тебя, отвлекать понапрасну. Но Ивану Дмитриевичу отказать не могу. Так и быть, дам тебе человека. Извини, бестолкового, но, где театр, знает. До вечера управишься?

– Надеюсь.

«Бестолковый» оказался не столь бестолков, как считало начальство. Сразу заявил, что в театр сейчас ехать бесполезно, «аще отсыпаются актеришки», и предложил заскочить в адресный стол, выяснить, где они проживают. Оказалось, что в скромных номерах Молоткова на Гребешке. Туда прибыли аккурат к обеду и перед опросами подкрепились.

Кораллов, толстенький суетливый человечек с нездоровым румянцем, зачесанной лысиной и желтыми от табака зубами, был возмущен:

– Я все рассказал в Москве.

– А я из Петербурга, – весомо возразил Фрелих. – Придется заново…

– Какой абсурд. Ничегошеньки не знаю…

– Когда видели Красовскую в последний раз?

– На прощальном ужине в Озерках.

– А ее любовника?

– У Красовской его не было.

– Будет заливать, – не поверил «бестолковый». – Какая актрисулька без хахаля? Али страшненькой была?

– Молчать! Екатерина Захаровна была несравненной. Великой! Этуалью нашей труппы.

– Кем-кем? – аж привстал «бестолковый».

– «Этуаль» по-французски «звезда», – пояснил ему Кораллов.

– При чем тут звезда?

Антрепренер махнул на него рукой и наконец-то объяснил отсутствие у Красовской ухажера:

– Любовника не было, потому что замужем была.

– Но муж-то погиб, – напомнил антрепренеру Фрелих.

– Да-с! Ужасная трагедия, после которой Екатерина Захаровна, не снимая, носила плерезы. И никого к себе не подпускала. Даже с серьезными намерениями.

– А кто их имел? – зацепился за фразу Фрелих.

– Ну… – развел руками и почему-то опустил взор Кораллов.

– Вы?

– Представьте себе, да. Почему нет? Я холост, она вдова…

– Говоришь, не подпускала? – вскочил «бестолковый».

– По какому праву «тыкаете»? – возмутился Кораллов.

– Ты ее убил?

С трудом успокоив визжавшего Кораллова, Фрелих вывел напарника в коридор и прижал к стенке:

– Слушай сюда. Это мое расследование. Лучше помолчи. Я сам, что надо, спрошу.

Герой-любовник труппы Кораллова гордо представился Антуаном Эполетовым, хотя по паспорту значился Африканом Мацапурой.

– Любовник? У Красовской? Не смешите. Ей внуков давно было пора нянчить, а она Джульетт играла. Как-то ущипнул ее, ну в шутку, так по мордасам надавала…

– И за это ты ее убил? – опять не сдержался «бестолковый».

– Красовская – этуаль? Кораллов так сказал? – округлила голубенькие глазки девица Полькина, на юные упругости которой оба полицейских уставились прямо с порога. – Каков! Пользует меня, а Красовская, значит, этуаль. Ну я ему задам. Уже отыскали убийцу? Нет? Тогда подскажу.

Фрелих даже блокнот достал, чтоб записать.

– После гибели Мызникова, кстати, импозантный был мужчина, жаль, не просыхал, Красовской имение под Курском отошло. Кто его получит после нее, тот и убийца. Точно говорю. В романах всегда так.

Фрелих решил, что девица хоть и глупа, но мыслит правильно. Но записывать идейку не стал, в уверенности, что сию версию Иван Дмитриевич наверняка рассмотрел (сразу сообщим – не подтвердилась: наследник служил корнетом под Екатеринославлем и в момент убийства находился на маневрах).

Когда с Полькиной прощались, та вдруг вспомнила важную подробность:

– У Красовской старичок был, клакер[133]…

– Кто-кто? – снова удивился незнакомому слову «бестолковый».

Фрелих ткнул его локтем в бок, чтоб заткнулся.

– Клакер… Ну подсадной в публике. Первым вскакивает, громко хлопает в ладоши, кричит что есть сил: «Браво!»

– Сигары курит?

– Еще как. Даже во время спектакля из зубов не выпускал. А уж за кулисами…

– Звать как?

– А я знаю? Старичков не жалую. Еще помрут на мне, хи-хи…

Кораллов, снова увидев в своем номере сыщиков, замахал руками:

– Нет, больше разговаривать не стану. Сыт по горло вашими инсинуациями.

– Чем-чем? – не понял «бестолковый».

– Наветами, подозрениями, оскорблениями…

– Один лишь вопрос, – не обращая внимания на возражения, уселся на прежнее место Фрелих. – У Красовской был…

Вот, черт, не записал незнакомое слово, а оно бац – и вылетело.

– Квакер, – подсказал «бестолковый».

– Во-во, – обрадовался Фрелих. – Хотелось бы фамилию ква-ква этого.

– Во-первых, клакер, а во-вторых, неужели его подозреваете?

– Почему нет?

– Столбовой дворянин, – пояснил Кораллов.

– Но курит сигары…

– И что? Я тоже…

– Вот ты и сознался, – обрадовался «бестолковый».

– Помолчи, – взмолился Фрелих. – Назовите фамилию или, клянусь, арестую вас и отвезу в Петербург.

– Вот это по-нашему, – похвалил агента из Питера напарник.

– Князь Тарусов.

Дмитрий Данилович прибыл первой машиной и, не заходя к семье, отправился в арестный дом. На этот раз князь не стал утруждать себя получением разрешения, а, как и все, заплатил надзирателю.

– Сами сюда засадили, сами явились вызволять? – ехидно поприветствовал Тарусова Глеб Тимофеевич. – Какая выгодная у вас работенка, без куска хлеба никогда не останетесь. Помощники, часом, не нужны? А то я на подобные каверзы мастер.

Сидел Четыркин в той же комнатке, из которой три дня назад князь вызволил Урушадзе.

– Сам пока справляюсь. Надеюсь к вечеру и вас выпустить на свободу.

– Даже так? Неужели выяснили, кто облигации мне подкинул? Я-то теряюсь в догадках…

– Говорите, подкинули? Значит, вину не признаете?

– Пардоньте, не понимаю. Обещаете выпустить, а сами грабителем считаете?

– Я намерен объяснить ваши действия пьяным состоянием: не помня себя, пошли в кабинет графа, сломали замок, стреляли шутки ради из револьвера, выкинули из окна кресло, спрятали облигации…

– Как бы я умудрился? Кабинет графа и всех присутствовавших тщательно обыскали.

– Черт, об этом я не подумал. Ладно, ерунда. Главное, что все облигации на месте. Да-да, не удивляйтесь, их две и было.

Вчера после заседания Лиза переписала номера с листочков, найденных у Четыркина, а камердинер Дмитрия Даниловича отнес сей документ Сашенькиному брату Николаю Стрельцову. Уже вечером князь получил от него записку, в которой сообщалось, что триста девяносто восемь облигаций из списка были проданы еще в феврале.

– Так что ущерба никакого…

– Тогда меня в лжесвидетельстве обвинят.

– А вы скажете, что Урушадзе спьяну вам привиделся. Ну что? Готовы сделать признание? Я после завтрака иду к прокурору возвращать поручительство. Могу и ваше дело обсудить. Уверен, что после вашего признания его передадут в мировой суд. А там сразу отпустят.

– А мое честное имя?

Князь пожал плечами, мол, о глупостях беспокоитесь.

– Нет, спасибо, князь. Лучше здесь посижу, подожду, пока полиция выяснит, кто мне пачку резаной бумаги подкинул. Это ведь несложно. Достаточно допросить вас. От кого вы про нее узнали, а?

Дмитрий Данилович до начала разговора пребывал в уверенности, что грабителем является Четыркин. Но раз вину свою отрицает, следует переговорить с Ниной. А вдруг она сверток и подкинула? Однако Четыркину про падчерицу говорить не стал:

– Записку из зала получил.

– Надеюсь, не выкинули? Покажите-ка. Вдруг автора по почерку узнаю.

– Затерялась. Столько бумаг…

– Понимаю. Раз уж вы мой адвокат, позвольте вас просьбой обременить: загляните к Волобуеву, попросите его меня навестить. И чтоб побыстрее.

– Позволю напомнить, ваш предшественник по этой камере тоже искал встречи с графом. Но он так к нему и не зашел…

– Скажите графу, что дело важное. Очень важное. А если заупрямится, припугните, мол, иначе Глеб Тимофеевич наш с ним вчерашний разговор следователю перескажет.

– А мне перескажете?

– Возможно, но только после разговора с графом. Так что, как освободитесь от прокурора, заезжайте.

– Добрый день, – поприветствовал Дмитрий Данилович кухарку Четыркиных Макриду. – Хозяйка проснулась?

– Тише, князь, барыня спит. До полуночи лампу жгла, комнату шагами мерила, все за Глеба Тимофеевича переживает… Вот горе-то…

– Как проснется, передайте, что Четыркина я посетил. И еще раз к нему зайду. А вот завтрак Глеб Тимофеевич просил не приносить…

– Как? А я тут стараюсь…

– Говорит, не голоден. Зато коньячку был бы не прочь.

– Барыня не позволит.

– Значит, попрошу графа Волобуева, чтоб прихватил. Глеб Тимофеевич его очень ждет. Нина встала?

– Тоже нет. У барышни сон молодой, обычно до полудня не встает…

– Нет, я не сплю, книжку читаю, – отворилась дверь, и в кухню в халате вышла Нина, за ней, виляя хвостиком, проник Тузик.

– Здравствуйте, Нина, – поцеловал девушке ручку Дмитрий Данилович. – Хочу с вами поговорить.

– Слушаю.

Дмитрий Данилович выразительно покосился на Макриду. Та замахала рукой:

– Выйти не могу, булочки в печи. Сами в сад ступайте. И Тузика прихватите, не дай бог барыню разбудит.

Однако у Тузика имелись планы поинтересней. Загнав на яблоню Обормота, который проснулся как ни в чем не бывало, пес нырнул под забор и присоединился к стайке местных барбосов, бегавших по городку за лохматой шавкой.

Нина с Тарусовым уселись на скамейку, на которой обычно читал свои газеты Четыркин.

– Я защищаю вашего отчима…

– Чем страшно меня разочаровали, ваше сиятельство. До вчерашнего дня я вами восторгалась. Вы представлялись мне этаким Робин Гудом, спасителем несчастных, защитником обиженных, последней надеждой несправедливо обвиненных. А вы всего лишь алчный крючкотвор. За какую-то тысячу согласились обелить мерзавца…

– Нина, я знаю, отчима вы не жалуете…

– Ненавижу.

– Но даже Четыркин имеет право на защиту. И я, как его поверенный, обязан задать вам вопрос: это вы подложили ему облигации?

– Я обязана отвечать?

– По правде говоря, нет. Но этот же вопрос я задам вам в суде…

– Значит, там и встретимся…

– Нина…

Девушка, не оборачиваясь, ушла.

После завтрака в кругу семьи Тарусов отправился к Волобуевым. Проходя по их саду, он снова наткнулся на Марию Дмитриевну.

– Митенька, как славно, что заглянули. Вы не знаете, что с Асей, что с Авиком? – спросила с надеждой графиня.

Тарусов развел руками.

Мария Дмитриевна заплакала. Пришлось присесть к ней на скамейку.

– Авик Красовскую не убивал… – сказала она, утерев слезы платком. – Я знаю, кто это сделал.

– И? – спросил Тарусов с придыханием.

– Поклянитесь, что если Авику с Асей удастся скрыться, вы никому, слышите, никому не скажете…

– Клянусь.

– Красовскую убил мой муж. Подозреваю, что из-за сифилиса, которым та его наградила.

– Он вам признался?

– Нет, у нас не те отношения. Петюня сообщил. В вечер убийства Андре неожиданно отправился в Петербург, якобы на встречу с вашим тестем. На самом деле Петюня высадил его на Артиллерийской…

Евгений давно подметил, что Нина проявляет к нему интерес, лишь когда ей что-то нужно от него. Подобное отношение юношу задевало, но очевидный вывод и неизбежное решение он гнал от себя. Ведь Нина так ему нравится!

– Жако, милый, как я рада вас видеть, – вместо обычного «здравствуй» ласково, нараспев произнесла девушка.

– Здравствуйте, Ниночка.

– Давайте присядем.

Они прошли к скамейке.

– Жако, у вас, случайно, нет трех рублей?

– Случайно есть, – пошутил Женя.

– Одолжите. Очень-очень надо.

– Что-то хотите купить?

– Вам соврать или правду? Нет, вам врать не буду. Потому что вы – самый лучший, самый милый и хороший. Мне опять надо в Петербург.

– Как? Опять? Но мы договорились пойти в Верхний парк…

– Говорите потише! У maman в спальне открыто окно, вдруг услышит? Про парк помню, но… у меня обстоятельства изменились. Надо снова встретиться с тем человеком…

– С каким?

– Что в прошлый раз.

– Погодите. В прошлый раз вы ездили к даме, с которой… – Евгений смутился и опустил глаза, – с которой ночевал Урушадзе…

– Нет, я соврала.

– И к кому вы ездили?

– Жако, не спрашивайте. У женщины должны быть тайны. Женщина без тайн словно прочитанная книга. Ее, конечно, могут и перечитать, но, скорей всего, закинут на антресоль. В общем, мне надо ехать, а денег, как обычно, нет. Одолжите, умоляю… И побыстрей. Надо улизнуть, пока maman не проснулась.

– Но Юлия Васильевна будет вас искать…

– А вы поторопите своих, чтоб не рассиживались, чтоб быстрее выходили. А я скажу Макриде, что иду с вами. Хорошо?

– Но вечером все откроется…

– По дороге что-нибудь придумаю. Жако, ну, пожалуйста!

Противостоять Нине никогда не получалось. Женя покорно принес три рубля из тех, что перепадали на карман от деда. Девушка встала на цыпочки и поцеловала его:

– До вечера. Я пошла.

– А вот и Миша, – завидев возле калитки инвалидную коляску, воскликнула Татьяна. – Женька, бегом за Ниной.

Евгений отвернулся, чтобы сестра не догадалась, что он врет:

– Нина не хочет. Уже была там.

– Ну и пожалуйста. Не больно-то ее и хотелось.

Тарусовы и Наталья Ивановна вышли из дома, поздоровались с Михаилом и направились по тенистым улочкам к парку. Сашенька начала экскурсию:

– В 1740 году после десятилетнего правления Анна Иоанновна умерла…

– От старости? – уточнил Володя.

Считал, что смерть случается по двум причинам: от старости и убийства.

– Нет, ей и пятидесяти не стукнуло, – сообщила Сашенька.

– Пятьдесят – тоже старость, только не глубокая, – изрек пятилетний мыслитель.

– Перед смертью Анна Иоанновна назначила императором своего двухмесячного племянника Иоанна…

– Двухмесячного? Ему корону вместо чепца надевали? – округлил глаза Володя.

– Не перебивай, – шутливо погрозила пальчиком княгиня. – Между прочим, я рассказываю именно тебе, старшие и так знают…

– Постойте, – раздалось издалека.

Все обернулись, их, задыхаясь, догоняла Юлия Васильевна. Поравнявшись, она спросила испуганно:

– А где Нина? Макрида сказала – с вами ушла.

– Разве не дома? – удивилась Таня. – Евгений ее приглашал, но она отказалась…

– Нет. Куда же она пошла? – еще больше забеспокоилась Юлия Васильевна.

Все посмотрели на Евгения.

– Ну, князь Жако? Почему молчим? Где Нина? – не обещавшим ничего хорошего тоном спросила Сашенька.

– Она… она пошла…

– Куда? С кем?

– …Подругу навестить, – ляпнул первое пришедшее на ум Евгений.

– Подругу? – удивилась Юлия Васильевна. – Какую подругу? Нет у нее подруг…

– Случайно встретила. В гимназии вместе учатся, – Евгений придумывал на ходу, и выходило коряво. – А как навестит, пойдет в парк, нас искать. Вот!

В отличие от детей Александра Ильинична знала, кто вчера подсказал Тарусову про облигации. Судя по бегающим Женькиным глазкам, рыжая девица опять что-то затеяла. Может, снова в Петербург направилась? Пугать этаким предположением Юлию Васильевну не хотелось, у той и без того несчастье – муж в арестном доме, однако вечером, когда Нина появится, придется открыть Четыркиной глаза на выходки дочери.

– Что же делать? Где ее искать? Боже! Еще одна беда на мою голову. И так из-за Глеба всю ночь места не находила, лишь под утро в сон провалилась, – запричитала Четыркина.

После навязчивой встречи у салона Копосовой Сашенька переменила отношение к Юлии Васильевне с дружеского на прохладное. Но сейчас ей стало жаль несчастную женщину. Муж, какой бы ни был, – главный для женщины человек, а дочь – единственное сокровище. Пребывать в неведении, что с ними, в одиночку очень тяжко. Она обняла Четыркину:

– Не волнуйтесь. Дмитрий Данилович уверил меня в том, что к вечеру Глеб Тимофеевич окажется на свободе.

– Он так и сказал? Ой, как вы меня обрадовали, Александра Ильинична.

– Для вас просто Сашенька.

– Вот бы еще и Нина нашлась…

– Куда она денется? Раз обещала догнать, не сомневайтесь, так и будет.

– Я вся на нервах… С ума сойду, пока не вернется.

– Тогда идемте с нами. От нервов свежий воздух – первое дело.

– Пожалуй, вы правы. Все равно к Глебу не пустят…

Сашенька усмехнулась, решив после прогулки поведать Юлии Васильевне, как можно беспрепятственно посещать арестный дом.

– Пойдемте. Я как раз начала рассказ про царствование Елизаветы.

Дмитрий Данилович поднялся на второй этаж и прошел в кабинет графа. Кучер Петюня (Мария Дмитриевна поручила ему проводить князя к мужу) постучал, доложил и пригласил Тарусова зайти.

Волобуев сидел за столом и курил сигару.

– Проходите, Тарусов. Прошу извинить, но я не в форме. Вчера до вечера бегал по Питеру, пытался найти Урушадзе.

– Нашли?

– Увы! Вернулся последней машиной, напился дома до чертей… Не хотите похмелиться? Кажется, вы тоже вчера злоупотребляли?

Граф, человек в таких делах тертый, не ошибся. Князь вечером напился, причем в одиночку, и до сих пор не понимал, с радости или с горя.

Выговский после заседания куда-то исчез, Сашенька с дочкой уехали с Машенькой Волобуевой. Князь по Фурштатской направился к дому, но через несколько шагов приметил Лизу, сидевшую с книгой на скамейке. Она смотрела на него, улыбаясь той божественной улыбкой, которая всегда свидетельствует о глубоком чувстве. Тарусов ощутил давно забытое… Последний раз подобное волнение пережил из-за Сашеньки: любит – не любит? К сердцу прижмет – к черту пошлет?

Да быть того не может! Лиза просто рада встретить начальника. Князь подошел к скамейке, девушка встала. Дальше пошли вместе, обсуждая перипетии сегодняшнего заседания. Но Дмитрию Даниловичу хотелось говорить про другое, про главное, про то, что переполняло. Но не решался. И, надо признать, не из-за Сашеньки и детей. Опасался, что принимает желаемое за действительное, что у Лизы лишь юношеское восхищение его умом и талантом. Вдруг он признается, а выйдет конфуз?

Внезапно у какой-то меблирашки у Лизы подвернулась нога. Как назло, скамейки вокруг были заняты, пришлось зайти в заведение. Фаворская, вытирая слезы, пожаловалась, что боль такая, что сидеть не может, что надобно прилечь хотя бы на часок. Князь снял комнату на первом этаже. Лиза, опираясь на его плечо, с трудом до нее дошла.

Дальше все случилось само собой…

Так сладостно Тарусову еще не было. Хотя Лиза оказалась неопытной (призналась, что в первый раз), страсть вела ее, раскрывая на ходу тайны и умения. От восторга князь кричал, стонал, забыв про несвежую наволочку, грыз подушку. А потом обессиленный, крепко обняв обретенное сокровище, лежал и пускал кольцами дым, а возлюбленная нанизывала их на свои удивительно красивые пальцы.

Провожать себя запретила, сказав, что брат очень строг. А еще… Еще просила не волноваться, заверив, что любит бескорыстно и ни на что не претендует.

Князь предложил Лизе на завтра выходной – ведь сам он уедет на целый день. Но стенографистка отказалась, заявив, что дома ей невмоготу и она с удовольствием расшифрует сегодняшний протокол, а потом поможет Выговскому с другими делами.

Уже по дороге домой у князя засвербело на душе. Что он натворил? Как жить дальше? Он обесчестил невинную девочку. И глупышка любит его, а он без нее уже существовать не может.

Приказав Тертию разбудить спозаранку, Дмитрий Данилович заперся в кабинете, осушил без закуски бутылку виски и провалился в сон.

Граф разлил коньяк, мужчины, не чокаясь, выпили. Тарусов, к ужасу, заметил, что пальцы его дрожат.

– Будете и дальше защищать мерзавца?

– Простите, кого? – князь, ушедший в тяжелые раздумья, потерял нить разговора.

– Урушадзе, – уточнил граф.

– Не знаю, – признался Дмитрий Данилович.

– Прошу – не надо. Уж слишком вы замечательны, не дай бог вытащите Авика и из этого дела. Еще?

– Пожалуй, нет. Я ведь по делу.

– Слушаю.

– В сей момент я представляю господина Четыркина…

Граф рассмеялся:

– Юля наняла?

Тарусов кивнул. После рюмки стало легче, но хотелось еще и еще, в чем Дмитрий Данилович не осмеливался признаться даже себе.

– Чертовы бабы, – воскликнул Волобуев, Тарусов вздрогнул. – Как же они непоследовательны. Сперва плакалась, что она ошиблась, что хочет избавиться от этого ничтожества Четыркина, на шею вешалась… И на тебе! Лишь забрезжила возможность отправить Глеба куда следует, наняла ему лучшего адвоката. А не помочь ли мне несчастной? Решено! Передайте Четыркину, что если не вернет сорок тысяч, пойдет в Сибирь пешком.

– Нет, граф. Такая «помощь» у вас не получится.

– Это еще почему?

– Потому что сорока тысяч в вашем ящике не было по крайней мере с февраля.

Граф округлил глаза:

– Откуда знаете? Да, я расплатился ими с неким Гюббе, но об этом знали он и я.

– Навел справки, – не стал раскрывать свои тайны Тарусов.

– Я же говорю, вы лучший. И что в такой конфигурации грозит Глебу? Ничего?

– Если последует моему совету и скажет, что был сильно пьян, отпустят с миром. Ущерба-то вам никакого. Ни покушения не было, ни кражи. Четыркин, вероятно, сунул сверток в карман, а когда протрезвел и обнаружил, стало стыдно признаться.

– Как же везет этому подлецу!

– Однако моему совету Четыркин пока следовать не хочет.

– Почему? – удивился граф.

– Сперва желает переговорить с вами.

– Опять какую-то комбинацию затеял. Пошлите его подальше. Не хочу с ним видеться. Вчерашнего разговора хватило, до сих пор тошнит.

– Его, по-видимому, тоже. Потому что, если не явитесь, он грозит передать содержание вашего разговора прокурору.

После беседы с графиней Волобуевой Тарусов не сомневался, что Четыркин тоже знает о визите графа на Артиллерийскую.

Волобуев сощурил глаза, привстал, лицо его налилось кровью:

– Я ему голову откручу.

– И захватите коньяк. Он очень просил.

Глава восемнадцатая

– Помните дочь Петра Первого Елизавету? – продолжила экскурсию Александра Ильинична. – Она должна была занять трон сразу после смерти Петра Второго. Однако тогда Тайный совет счел ее слишком взбалмошной и непредсказуемой, и корона отошла к Анне Иоанновне, после которой, как я уже сказала, императором стал грудной Иоанн Шестой. Однако гвардейцы невзлюбили его регентшу-мать Анну Леопольдовну и через год после восшествия на престол младенца свергли. Дальнейшую жизнь несчастный ребенок провел в одиночной камере Шлиссельбургской крепости, а его родители умерли в ссылке.

– А почему их адвокат не освободил? – удивился Володя.

– Адвокаты в России появились недавно, можно сказать, одновременно с тобой, – объяснила ему мать.

По Швейцарской улице они дошли до Верхнего парка. Войдя в ворота, направились к дворцу Петра Третьего.

– Гвардейцы посадили на трон Елизавету Петровну. Но у нее, как и у Анны Иоанновны, не было детей. И, подобно предшественнице, Елизавета решила завещать трон племяннику, Карлу Петру Ульриху, герцогу маленького немецкого княжества Гольштиния. Мальчик рано потерял родителей и жил в семье двоюродного дяди. И хотя имел права сразу на два трона – русский и шведский, – его образованием почти не занимались, приставленные воспитатели вместо обучения издевались над Карлом Петром Ульрихом и даже избивали его. При первой их встрече Елизавета была поражена невежеством четырнадцатилетнего племянника. Забрав подростка от гольштинских родственников, она объявила его наследником русской короны. Летней резиденцией Петра Федоровича (так его стали именовать после перехода в православие) был назначен Ораниенбаум.

Будущий Петр Третий обожал все военное, поэтому здесь, в этом парке, построил настоящую военную крепость – Петерштадт. Она, конечно, была очень маленькой, но, как в самой настоящей крепости, в ней имелись казармы для солдат, жилые дома для офицеров, гауптвахта, ружейная и артиллерийская камеры и, конечно, ворота. Увы, лишь они от крепости и сохранились.

Экскурсанты подошли к широким Почетным воротам, которые архитектор Ринальди украсил изящной башенкой-фонариком, увенчанной высоким шпилем

– Как же здорово быть принцем, – вздохнул Володя. – У всех мальчишек солдатики игрушечные, а у тебя настоящие. И крепость своя.

– Только вот ни жизнь, ни трон она ему не спасла, – заметила княгиня.

Нина поднялась по лестнице с крутыми ступеньками на пятый этаж. Позвонила в звонок, с трепетом ожидая: кто откроет?

К двери подошел бывший возлюбленный, еще не забытый и не пережитый.

– Нина? Вот сюрприз. Как раз думал о тебе…

– Неужели?

– Проходи…

– А она?

– У нее есть имя…

– Какое? Мразь, паскуда, дрянь? Как прикажешь ее величать?

– Не смей, слышишь? Не смей так говорить о моей жене…

– Что? Ты же сказал, ваши отношения закончены?

– Соврал. Иначе ты рассказала бы обо мне на суде. Ты и без того там начудила. Ну кто, кто просил тебя подкидывать Четыркину облигации?

– Хотела спасти Урушадзе. И избавиться от Четыркина. Я тебе в воскресенье не успела рассказать… Отчим выследил меня в прошлую пятницу…

– Что?

– Следовал за мной до этого дома…

– Господи! Глеб Тимофеевич знает про меня?

– Нет, не знает, прочел табличку на двери «Борис Фаворский» и решил, что я приехала на свидание к нему. Теперь принуждает меня ему отдаться, иначе грозит засадить Бориса за совращение.

– Какая тварь! Хорошо, что его арестовали.

– Откуда ты знаешь? – удивилась Нина.

– Прочел в газете, – соврал ее собеседник.

– Его скоро выпустят, князь Тарусов уже поехал к прокурору…

– Его Тарусов защищает? Так вот зачем он отправился в Ораниенбаум.

– А про это откуда знаешь? Газеты про сие точно не писали.

– Лиза сказала, – признался юноша.

– А она откуда знает? – изумилась Нина.

– Мы… Лиза настояла, чтобы я поступал в Технологический. Но ведь надо на что-то питаться, правда? И она пошла на жертву ради меня, устроилась на службу…

– К Тарусову? Стенографисткой? – вчера Нина заметила в зале девицу в неприлично старом платье и нелепых очках, но счастливую соперницу в таком обличье не узнала.

– Ну да, я наткнулся на его объявление. А Лиза у себя в Ставрополе курсы стенографические окончила. Решили, что убьем двух зайцев. Выясним, что знает защита, заодно и источник доходов появится. Не можем же мы вечно объедать Бориса.

– Учиться на инженера тебе не суждено…

– Почему?

– Потому что вместо того, чтобы послать Тарусову анонимную записку, я сама подошла к нему и рассказала про облигации в портфеле. Боялась, что записке не поверит.

– Ты… Ты…

– Кто же знал, что он возьмется Четыркина защищать? Теперь Тарусов требует от меня правды…

– Что ты натворила! Нас посадят в тюрьму.

– Если уговоришь отца забрать жалобу…

– Я… Я не могу. У меня коленки дрожат, даже когда думаю о нем.

– А знаешь… Я ведь должна Лизу поблагодарить! Кабы не она, выскочила бы за тебя и всю жизнь мучилась бы с такой вот тряпкой.

– Как ты смеешь? – Николай Волобуев подскочил к ней, кулаки его сжались, он даже замахнулся…

– Ну ударь. Ведь хочешь. Вижу, что хочешь.

– Уходи…

– Пошли к графу вместе..

– Нет, – отрезал Николай.

– Тогда я иду к Тарусову.

– Не надо. Я сам. Завтра.

– Обещаешь?

Пройдя через Почетные ворота, экскурсанты подошли к строгому почти квадратному двухэтажному зданию, один из углов которого будто срезали, чтобы устроить вход.

– После смерти Елизаветы Петровны императором стал Петр Федорович. Как видите, его летний дворец очень скромен, совсем не похож на пышные Большой Петергофский или Екатерининский в Царском Селе. Здесь жил человек, любимым занятием которого были фрунт и муштра. Даже став императором, он не занимался государственными делами, а если и принимал какие-то решения, они вызывали гнев его подданных. К примеру, Петр Третий заключил с обожаемым им прусским императором Фридрихом Вторым крайне невыгодный для России мир, вернув завоеванную Восточную Пруссию. Стоит ли удивляться, что гвардейцы решили свергнуть и его? На трон они посадили жену Петра Третьего Екатерину. В этом самом дворце его и арестовали. Отсюда перевезли в Ропшу, где всего через неделю император скончался.

– От старости?

– Нет, он был молод.

– Значит, его убили? – понял Володя.

– Да, – подтвердила догадку ребенка Сашенька.

– Зря я ему завидовал…

– При государыне Екатерине Второй крепость Петерштадт была заброшена и разрушена, зато в парке достроили Катальную гору, к которой мы сейчас направимся.

Лиза расшифровала и переписала красивым аккуратным почерком вчерашнюю стенограмму и спросила у Антона Семеновича, чем ей заняться дальше.

– Можете идти, – не отрывая глаз от бумаг, предложил Выговский.

– А не хотите ли подиктовать? Уверяю, ваши иски будут написаны быстрее.

Лиза раздражала Выговского непомерным жалованьем и непонятным расположением шефа, но… интересовала как женщина. Антон Семенович догадывался, что не ее он поля ягода – уж больно красива, однако желание его не оставляло. А Лиза, наблюдая за жалкими потугами Выговского скрыть интерес, боялась одного – как бы не рассмеяться. Легкость, с которой она соблазнила Волобуева-младшего и князя Тарусова, убедила ее в собственной силе. Теперь Лиза была уверена, что любой, кого она пожелает, станет ее рабом. И это вселяло надежду на то, что ее грандиозные планы непременно воплотятся.

В дверь квартиры Тарусовых позвонили – требовательно, настойчиво, не давая колокольчику передохнуть до момента, пока Тертий не открыл.

– Почему так долго? Чем ты так занят? А вдруг мне надо в сог’тиг’? – раздался незнакомый Выговскому капризный с нарочитой картавостью голос.

– Добрый день, ваше сиятельство, – поклонился Тертий, хорошо знавший старого Тарусова по службе у Ильи Игнатьевича Стрельцова.

– Какой, к черту, добрый? Где кабинет этого бездельника? – Данила Петрович решительно двинулся по коридору и открыл дверь.

Увидев Выговского и Лизу, рявкнул:

– Что уставились? Деда не признали?

– Позвольте вам представить, – поспешил замять возникшую неловкость Тертий. – Антон Семенович Выговский, помощник вашего сына. Елизавета Васильевна Фаворская, служит здесь стенографисткой.

Представленные кивнули.

– Вы так прекрасны, мадемуазель, – обслюнявил Лизе ручку старый ловелас. – Но где же Дмитрий?

– Его сиятельство отбыли в Ораниенбаум, – обворожительно улыбнулась ему Лиза.

– Ну, как всегда… Отцу угрожает опасность, а Дмитрию плевать. Что он там забыл? Ах да! Эта… – князь не нашелся с эпитетом, подходящим к Сашеньке, – сняла там дачу…

– А что случилось? Может, я смогу чем-то помочь? – предложил Выговский.

Старый князь оглядел его с сомнением, но проблемой поделиться рискнул. И словно актер, сопроводил рассказ жестикуляцией:

– На лето я снял домик в Озерках. Маленький, всего из пяти комнат. Сижу сегодня на веранде, курю сигару, и вдруг врывается какой-то Персиков, говорит, что из сыскной полиции, и требует следовать за ним. Представляете? Я ему что, крестьянин? Или мастеровой? Если у полиции имеются вопросы, пусть приедет обер-полицмейстер, я все объясню. Подумаешь, одолжил пяток сигар. У графа Елаева их целая коробка, он сам предложил угощаться.

– Так Яблочкову и сказали? – уточнил Выговский, который сразу догадался, кто посетил князя.

– Спорить с подобными личностями ниже моего достоинства, молодой человек. Сообщил ему, что хочу в нужник, который у меня во дворе, и, не мешкая, сбежал. Надеялся, что Дмитрий дома и все уладит. Пусть, в конце концов, вернет графу эти сигары.

– Ваше сиятельство, сыскная полиция кражей сигар не занимается, – попытался объяснить Выговский. – Вероятно, случилось что-то более серьезное…

– На что это вы намекаете? И что прикажете делать? Вдруг меня арестуют? Домой нельзя, на дачу нельзя, здесь тоже оставаться нельзя – если примутся искать, то где, как не у сына? Эврика! Поеду-ка в Ораниенбаум, к невестке. Вдруг Дмитрия там застану? Быстро дайте пять рублей. Дмитрий вам вернет.

Выговский сделал вид, что фраза сказана не ему, Тертий – что разглядывает паутину на зеркале, а Лиза, усмехнувшись, встала, пошла за ридикюлем и вытащила из кошелька купюру.

– Спасибо, голубушка. А хватит на первый класс?

– Хватит. – И она снова ему улыбнулась.

– И напишите мне адрес в Рамбове. Тертий, поймай, дружок, извозчика.

Когда Данила Петрович наконец удалился, Выговский посмотрел на часы:

– Пожалуй, пора по домам.

– Кто из нас не любит зимой прокатиться с горочки? – процитировала риторический вопрос из путеводителя Сашенька. – Однако летом сие невозможно. А ведь хочется. Поэтому еще в царствование Елизаветы было решено устроить для увеселения публики искусственную горку. Однако строительство затянулось аж на пятнадцать лет, и только в 1768 году первые желающие смогли прокатиться. Кавалеры с дамами садились в катальные колясочки, которые были сделаны в виде гондол, колесниц или оседланных львов. Разогнавшись, они набирали огромную скорость, летели то вниз, то вверх. Ветер то и дело срывал шляпы и парики. Дамы визжали, кавалеры от страха хватались за сердце.

– А мы прокатимся? – с надеждой спросил Володя.

– Увы! Горка просуществовала недолго и за ветхостью была разобрана. Осталось лишь трехэтажное здание, с которого когда-то начинался спуск.

– Юлия Васильевна! Юлия Васильевна! – раздался крик.

Подхватив руками юбку, к ним бежала вся в слезах кухарка Макрида:

– Горе, горе какое! Глеб Тимофеевич руки на себя наложил.

Наталья Ивановна успела подхватить Четыркину, которая потеряла сознание. Несчастную усадили на скамейку, Сашенька сунула Юлии Васильевне под нос нюхательную соль, с которой из-за мигрени не расставалась.

Со службы Выговский и Лиза вышли вместе.

– Поймать вам извозчика? – из вежливости предложил Антон Семенович.

– Нет, хочу пройтись. Жара наконец спала, на улице так приятно.

Выговский приподнял шляпу:

– Тогда до завтра…

– Вам на Кирочную?

– Да, я там живу.

– Значит, нам по пути. – Лиза взяла Выговского под ручку. – Какой забавный у Дмитрий Даниловича отец…

Через пару десятков шагов молодые люди уже весело щебетали о Петербурге, о том, чем столица отличается от провинции, о Дмитрии Даниловиче и его семействе, о любимых книгах… Никогда дорога домой не казалась Антону Семеновичу столь короткой.

– Ну вот, я и пришел, – виновато промолвил Выговский.

– А этот новый роман Достоевского, о котором рассказывали….

– «Идиот».

– У вас есть? – заинтересованно спросила Лиза.

– Да, конечно.

– Дадите почитать?

– Завтра же принесу.

– А что я буду читать сегодня? – обиженно поджала губки Лиза.

– Хорошо! Сейчас сбегаю за ним…

– Я с вами…

– Но… – Выговский замялся.

– В чем загвоздка?

– Квартирная хозяйка… запретила барышень водить.

– Какая я ей барышня? Я – товарищ по службе, зашла на секунду за нужной книгой.

– У меня не прибрано…

– Я закрою глаза.

Дворник посмотрел неодобрительно, но смолчал, по-прежнему считая, что Выговский служит в полиции. Хозяйка отсутствовала, молодые люди зашли в комнату…

Кто кого притянул, Выговский так и не понял.

После преклонил колено и торжественно попросил руки. Лиза весело расхохоталась:

– Тоня! С ума, что ли, сошел? Как ты себе представляешь? Я буду жить в этой вонючей комнатке с кучкой детишек и ждать тебя со службы?

– Я честный человек и должен…

– Ничего ты не должен. Я приехала в Петербург, чтобы разбогатеть. И будь уверен, у меня получится. Увы, для этого придется ублажать всяких неприятных личностей, но что поделать? Однако в перерывах, для души, буду любить тебя. Обещаю! Потому что ты мне нравишься. Договорились?

Выговский кивнул.

– Только, чур, не ревновать. Ни к кому.

Арестный дом был оцеплен городовыми, даже Юлию Васильевну пустили не сразу. С ней просочилась и Сашенька, в прямом и переносном смысле поддерживавшая зареванную вдову.

Глеб Тимофеевич лежал лицом верх, волосы его были влажными, небольшая лужица окружала на полу его голову. Юлия Васильевна бросилась к мужу, встала на колени и завыла.

Бедная! Всего пару лет назад потеряла первого мужа, теперь и второго.

– А вы что здесь делаете? – строго спросил Сашеньку вошедший в помещение полицмейстер Плешко.

– Сопровождаю подругу, – объяснила княгиня, указав на Четыркину.

– Ждите снаружи.

– Простите, один вопрос. Глеб Тимофеевич повесился?

– Утопился, – произнес сдавленным голосом Волобуев, который вошел вслед за Плешко. – Я пришел, а он головой в нужнике…

Сашенька огляделась. Отхожее место находилось в углу и представляло собой ведро, закрытое снаружи деревянным коробом с крышкой.

– Как это возможно? – поразилась княгиня.

Никогда не слыхала, чтобы кто-либо сумел свести счеты с жизнью, опустив голову в ведро. Это ж какую силу духа надо иметь, чтобы удержать себя в этаком положении до самой смерти? Нет, это решительно невозможно.

Волобуев пожал плечами.

– Выясняем, – обронил Плешко. – Но если окажется убийством…

Фразу полицмейстер не докончил и почему-то нехорошо посмотрел на Сашеньку.

– Княгиня, подайте платок, вон на столе, надо лицо Глебу вытереть, – попросила Юлия Васильевна.

Сашенька обошла тело с правого бока, приблизившись к привинченному к полу столу, на котором белел платок. Взяла в руку и тотчас почувствовала неприятный явно химический запах. Поднесла к носу.

– Чем-то пахнет, – сказала она, протягивая платок полицмейстеру.

– Дайте-ка, – попросил Волобуев. – Кажется, мой.

Сашенька развернула, на платке и впрямь была вышита монограмма «АВ». Граф взял его и поднес к носу:

– Хлороформ. Точно. Мне недавно зуб удаляли, так чтобы больно не было, усыпили этой дрянью.

– Усыпили? – удивился Плешко.

– Да, жид-дантист назвал сие наркозом.

До середины XIX века хирургические операции делались без наркоза. В лучшем случае пациента опаивали спиртными напитками или «вырубали» ударом по голове. В 1844 году американский дантист Гораций Уэллз случайно узнал, что мужчине, которого беспокоила поврежденная нога, вдыхание закиси азота помогает унять боль. Уэллз попросил коллегу удалить ему зуб мудрости под действием этого газа, боли он не почувствовал. После этого смелого эксперимента ампутации, роды, лечение зубов, etc. стали безболезненными. Чуть позже для анестезии стали использовать и хлороформ[134]. Он оказался более удобным в применении – в отличие от закиси азота не требовался ингалятор. Однако у хлороформа обнаружился и недостаток: при длительном, более двух минут, вдыхании пациент мог отравиться и умереть.

– Все-таки убийство, – понял Плешко. – Так я и думал, но меня смутило отсутствие следов насилия. Однако теперь все понятно. Сперва князь его усыпил…

– Князь? Какой князь? – спросил Волобуев.

– Тарусов. Согласно показаниям этого мерзавца, – Плешко указал на надзирателя, собиравшего за посещения полтинники, – сегодня к Четыркину приходил только он. Примерно за пару часов до вашего визита.

– Рехнулись? – с гневом набросилась на полицмейстера княгиня.

– Подите вон! – указал ей на дверь Плешко.

– Вы ошибаетесь, полковник, – поддержал Тарусову Волобуев. – Какой у князя мотив?

– Это не важно. Лучше припомните, когда Тарусов стащил у вас этот платок?

От Выговского Лиза вышла в прекраснейшем настроении – иметь возле себя недоброжелателя ей не хотелось, и за каких-то полчаса она превратила его в союзника.

Барышня вышла на Кирочную и пошла было к стоявшему невдалеке извозчику, но ей преградили дорогу:

– Ах вот, значит, как.

– Дорогой, что ты тут делаешь? – округлила глаза Лиза.

Неужели следил?

– Приехал за тобой на службу…

– Но мы же договорились, что никогда…

– Нина приходила снова. Теперь грозится все рассказать Тарусову…

– Успокойся, мы все уладим. – Лиза погладила мужа по руке.

– Уладим? А что ты делала у того замухрышки?

Значит, следил. Плохо.

– Поднялась за книжкой…

– И где она?

«Идиота» Лиза брать не стала, потому что уже читала, и теперь не нашлась с ответом. За что получила по лицу.

– Что вы себе позволяете, молодой человек? – заступился за Лизу господин в котелке.

– Жену учу, – грозно ответил ему младший Волобуев.

– Тогда конечно. – И удовлетворенный ответом защитник удалился восвояси.

Поселившись у брата, Лиза поначалу удостаивала его приятеля лишь утренними приветствиями, хотя и заметила, как он на нее пялится. Но вчерашний гимназист, явно без денег, коли Борис приютил его из жалости, был ей неинтересен. Все изменилось в одну из пятниц, когда Николя под вечер получил телеграмму, а потом постучался к ней с просьбой передать Борису, что вернется лишь к утру. Брат явился из больницы, где стажировался, в полночь. Лиза передала, что велели, а Фаворский поинтересовался, зачем она взяла его «Смит-Вессон» 22-го калибра? Девушка рассмеялась, мол, зачем он ей?

– Неужели граф взял? Придется указать ему на дверь. Только воровства мне не хватало, – покачал головой Борис Фаворский.

– Какой граф? – удивилась Лиза.

– Николя! Представь себе, он граф, граф Волобуев…

– А ну поподробней…

За ужином Борис рассказал, что два последних года репетиторствовал с юным графом, ну не давалась тому латынь. Мальчишка мечтал выучиться на инженера, но его отец велел следовать семейным традициям и идти в офицеры. И тогда Николя решился батюшку обмануть. Отказался поступать в училище в Петербурге, мол, мечтаю учиться в Москве. На самом деле сошел на ближайшей от столицы станции и по предварительной договоренности поселился у Фаворского. Теперь раз в неделю бегает на Николаевский вокзал, дает кондуктору письмо и в придачу гривенник, чтобы тот отправил родителям из Москвы. Ясно, что рано или поздно махинация вскроется, но Николя надеется раздобыть денег и удрать за границу. Спрашивал Бориса, сколько стоят два фальшивых заграничных паспорта и как быстро можно их сделать?

В ту ночь Лиза не ложилась, ждала возвращения Николя. А тот явился лишь в полдень. Был сильно простужен, к вечеру начал бредить. Борис то и дело гонял Лизу в аптеку, ставил горчичники и банки, пичкал больного порошками и микстурами. Сменяя друг друга, девушка с братом провели у постели юного Волобуева трое суток, пока наконец не случился кризис, после которого болезнь начала отступать.

Очнувшийся пациент был счастлив, признав в милосердной сестре девушку, о которой мечтал столько дней. Несколько дней ушло на охи-вздохи, потом внезапная страсть… От руки и сердца Лиза не отказалась. Так, буквально за неделю стала титулованной дворянкой.

– Лиза, ты куда? – Николя бросился догонять жену, которая после удара по лицу развернулась и пошла в сторону Таврической. – А ну марш домой…

Лиза остановилась и повернула голову:

– Сам туда иди. И собери свои вещи. Чтоб завтра тебя там уже не было.

– Что ты такое говоришь?

– Квартиру снимает мой брат, но плачу за нее я. И тебя там видеть больше не желаю, – Лиза снова пошла вперед.

– Я твой муж. – Николя опять был вынужден вприпрыжку ее догонять.

– Муж? Я не стану жить с человеком, который бьет меня из-за гнусных подозрений, – на ходу сообщила молодому человеку его жена.

– Лиза! Прости. Не хотел. Умоляю!

– Не хватай меня. Слава богу, что я настояла на отдельном паспорте.

– Прости, больше не буду…

– Это точно. Потому что больше ничего и не будет.

Четыркина запихнули в труповозку – карету без окон. Как только она отъехала, на грязной скрипучей телеге в сопровождении городовых привезли князя Тарусова – его задержали в кабинете прокурора.

Проходя мимо Сашеньки, он остановился, чтобы обнять, поцеловать и шепнуть:

– Отбей депешу Крутилину. Пусть приезжает.

Сашенька кивнула, хотя сомневалась, что Иван Дмитриевич чем-то сможет помочь. Петербургская губерния, хоть и рядом, к столице отношения не имеет, расследование проводить Крутилин здесь не может[135]. Про себя княгиня решила завтра ехать в столицу, чтобы обратиться за помощью к коллегам мужа – Спасову или Стасовичу.

Когда Лиза убедилась, что муж ее не преследует, наняла извозчика и приказала нестись в «Европу». Сняла шикарный номер, заказала шампанское, чтобы отпраздновать свободу. Николя давно ей наскучил, все, что могла, – титул и дворянство – она от него уже получила.

Как бы осторожно поведать Тарусову, что именно Николя ограбил отца, чтобы отправить муженька на каторгу? Тогда развод и полная свобода.

Агенты Голомысов и Матузов с самого утра дежурили у дома Тарусова. Почти до вечера ничего не происходило. Около пяти в квартиру Дмитрия Даниловича прибыл хорошо одетый старичок, пробыл там недолго и отбыл на извозчике. Сразу после него из дома вышли Выговский с девицей-стенографисткой. Агенты посовещались и решили разделиться: Матузов остался на Сергеевской, а Голомысов увязался за парочкой.

И сразу понял, что не только он следит за ними. Молодой человек в гимназической тужурке, что последние часы сидел у окна в трактире напротив тарусовского дома, тоже последовал за Выговским и его спутницей. Когда те поднялись в квартиру бывшего сыщика, стал ходить кругами, курить одну папиросу за одной и поддавать со злостью валявшиеся во дворе предметы. Далее на Кирочной случилась семейная сцена: девушка получила по лицу. Голомысов за нее вступился, сумев выяснить, что молодые люди женаты. После ссоры барышня пошла в одну сторону, «гимназист» в другую. Встал вопрос, за кем следовать? Орел или решка? Потопал за кавалером. Тот дошел до Гагаринской, юркнул во двор и поднялся по черной лестнице на пятый этаж. Голомысов подошел к дворнику, показал запаянный в стекло жетон и поинтересовался личностью «гимназиста». Ответ огорошил:

– Граф Волобуев. Звать Николкой!

Голомысов знал девичью фамилию княгини Анастасии Урушадзе и порадовался, что брошенный на Кирочной жребий не подвел.

А через полчаса во двор вошла Ася, уточнила у дворника, где живет студент-медик Фаворский (от дворника Голомысов узнал, что именно с ним и его сестрой проживает Николенька Волобуев), и поднялась в квартиру.

Дворник был тут же отправлен на Большую Морскую за подмогой. А Голомысов остался караулить – вдруг помощь не поспеет?

Княгиня Урушадзе позвонила в дверь. Шаги. Показавшийся знакомым голос задал вопрос:

– К кому?

– Борис Фаворский здесь живет?

– Его нет дома.

Кто же ей отвечает?

– Позвольте обождать, мне срочно.

Дверь открылась:

– Николя?

– Ася?

Брат с сестрой бросились друг другу на шею.

– Как ты здесь оказался?

– Я не стал поступать в Пехотное. Ну представь меня в казарме? Эти нелепые упражнения, вонючие солдаты. И ради чего? Чтобы погибнуть на войне?

– Отец тебя прибьет.

– Знаю. Но как ты меня нашла?

– Я искала не тебя, а Фаворского. Помнишь, ты говорил, что он нигилист? Что может выправить заграничный паспорт? Были бы деньги. Деньги у нас есть. Нам с Авиком нужно бежать.

– Твой Авик убийца. Все газеты про это пишут. Лиза…

Николя запнулся. Про Лизу и ограбление рассказывать сестре не хотелось. Но Ася была слишком погружена в свои мысли и не обратила внимание на прозвучавшее имя:

– Авик не убивал. Но разве это докажешь? А Борис скоро вернется?

– Завтра утром, он на дежурстве.

– Значит, завтра и приду. Не хочу надолго оставлять Авика. Он места себе не находит, грозится руки наложить. Я так его люблю…

– Ася…

– До завтра, Николя, до завтра.

Ася вышла во двор, не обратив внимания на невзрачного господина в котелке, который увязался за ней. Княгиня вышла на Гагаринскую, подозвала извозчика:

– В Стрельну.

Голомысов крутил головой, но, как назло, ни городовых, ни дворника, ни извозчиков. Пришлось бежать до Пантелеймоновской, где наконец поймал пролетку.

Коляску с Асей нагнали только на Петергофском. Далее тащились следом за ней на некотором расстоянии, чтобы княгиня не заметила слежку. В Стрельне Ася вышла около какой-то дачи, прошла в полисадник, где ее встретил и обнял мужчина, одетый в венгерку.

– На станцию, – скомандовал извозчику Голомысов.

Телеграф уже закрылся, но телеграфист уйти еще не успел. Голомысов заставил его отбить депешу в сыскное.

Данила Петрович, помня о конфузе в квартире сына, вошел в сад не сразу. Сперва решил рассмотреть детей, которые там копошатся. Как назло, юношей было двое, а девиц так и вовсе три. Не вызывал сомнений лишь карапуз, но вспомнить, как его зовут, князь не сумел. Вот старшего точно звали Евгений. Неужели уже с усами? Как быстро время летит… Но почему в инвалидной коляске?

– Ваше сиятельство, – окликнули князя.

Он обернулся – невестка, забодай ее козел. На лице Дмитрия Ивановича нарисовалась радость:

– Дочь моя, на п’гироде вы особенно хо’гоши, – картавя еще больше обычного, произнес он и раскрыл объятия.

Сашенька от лобызаний уклонилась, просто подала руку. Зачем он сюда приперся?

– Чем обязаны этакому счастью?

– По внукам соскучился. Смотрю и не могу оторваться. А почему Женечка в коляске? Ножку сломал?

Пришлось знакомить деда с внуками. Старшие его когда-то видели, а вот Володя сильно удивился. Деда Илью он знал хорошо и очень любил, а что должен быть и второй дед, почему-то не задумывался.

– Нина, нам надо поговорить. – Сашенька движением головы пригласила соседку в глубь сада. – Ты что, опять ездила в Петербург? – спросила княгиня, когда они отошли достаточно, чтоб их не услышали.

– Где маман? – вопросом на вопрос ответила Нина.

– Ее увел к себе Волобуев.

– Почему не вернулась с вами?

– Потому что в убийстве твоего отчима подозревается мой муж.

– В убийстве? Четыркина убили? Ребята сказали, повесился…

– Его убили! Ты не ответила на мой вопрос…

– Извините, я к маме.

А ведь поднести Четыркину платочек с хлороформом мог кто угодно, даже щуплая девица! Нина отчима люто ненавидела, из-за этого и подсунула ему в портфель облигации. Вдруг и убила? Если завтра приедет Крутилин (а Сашенька дала ему телеграмму, как просил Дмитрий Данилович), она обязательно про Нину расскажет. Хватит ее покрывать.

Княгиня прошла в дом, где дети с внезапно обретенным дедушкой пили чай.

– Дочь моя, а где Дмитрий? Его помощник сказал, что здесь, на даче…

При детях говорить не хотелось, пришлось возвращаться в сад, на то же место, теперь уже с «обожаемым» тестем:

– Дмитрий арестован.

– Вот черт! Всегда знал, что этим закончится. Либеральные мысли не доводят до добра. Их надо гнать от себя. Гнать! Вот я…

– Дмитрий арестован по криминальному делу. Его подозревают в убийстве подзащитного…

– А что прикажешь делать мне? Я так надеялся на него. У меня страшная беда…

Выслушав про сигары, Сашенька развела руками:

– Придется вам выпутываться самому. Езжайте к этому графу, просите прощения…

– Кто? Я? Может, ты съездишь?

– Нет, Данила Петрович. И советую поторопиться, до отправления последней машины – полчаса.

– Ты меня прогоняешь?

– Ниночка, наконец-то, – воскликнула Мария Дмитриевна, увидев девушку, бежавшую по дорожке. – Юлия Васильевна вся из-за вас извелась.

– Она в доме?

– Да. Спит. Я настояла на снотворном. Не стоит ее будить. Оставайтесь у нас. Вам постелют в Асиной комнате, – на глазах графини снова появились слезы.

Дежурный агент принес телеграммы, когда Иван Дмитриевич ужинал. Первая, от Голомысова, очень порадовала. Крутилин прикинул, отправлять ли отряд для задержания Урушадзе прямо сейчас, но решил, что до утра потерпит. Чай, не белые ночи, не дай бог, преступник сбежит с дачи и спрячется в лесах.

Вторая телеграмма, от Сашеньки, сильно озадачила. Тарусов, в том Иван Дмитриевич не сомневался, не виноват. Но как вытащить его из лап коллег, задумавших отомстить адвокату? Крутилина к нему даже не пустят.

Хотя… Иван Дмитриевич вспомнил про сегодняшнюю депешу от экономного Фрелиха, которая сперва его поставила в тупик: «Кн. Д. Тарусов тире квакер Красовской тчк». Им с Яблочковым пришлось поломать голову, прежде чем удалось расшифровать и выяснить, что вовсе не Дмитрий Данилович хлопал в ладоши в театре в Озерках. Однако вот незадача: Данила Петрович оказался прытким старикашкой и сумел сбежать от Арсения Ивановича. Зато теперь телеграмму Фрелиха можно предъявить местному полицмейстеру, дабы обосновать допрос Дмитрия Даниловича. Он ведь тоже Д. Тарусов! Откуда Плешко знать, кто именно был клакером у Красовской.

Порадовавшись, что Стрельна по пути в Ораниенбаум и оба дела он успеет сделать за один день, Крутилин лег спать, наказав разбудить с рассветом.

Глава девятнадцатая

Рано утром сыщики окружили по периметру дачу, на которой Голомысов вчера видел подозреваемого. Яблочков постучался в дом. Обсыпанная мукой кухарка открыла ему дверь, Арсений Иванович схватил ее в охапку, чтоб с перепугу скалкой не огрела, а Голомысов зажал ей рот рукой. Агенты гурьбой ворвались в дом. Арендаторы дачи – коллежский асессор Суглобов с супругой – были обнаружены спящими в спальне первого этажа, супруги Урушадзе – в мансарде.

Пока князь под присмотром агентов одевался, Ася тщетно пыталась уговорить его открыться сыщикам. Автандил в ответ лишь мотал головой.

– Впустите, да впустите же меня, – растолкал толпившихся на деревянной резной лестнице агентов господин в драповом халате. – Что, черт возьми, тут происходит?

– Пропустить, – скомандовал Крутилин, догадавшись, что проснулся хозяин дома.

– По какому праву ворвались, разбудили семью и гостей? – накинулся он на Ивана Дмитриевича, с первого взгляда поняв, кто из непрошеных гостей главный.

– Начальник сыскной полиции Крутилин, – представился тот вместо объяснений.

– А мне плевать. Я человек добропорядочный. У меня тут не притон, чтобы врываться. Детей разбудили… Слышите, плачут?

– Гостей своих хорошо знаете?

– Отлично-с. Подруга жены по частному пансиону с супругом. Мы у них на свадьбе присутствовали в прошлом году. На их даче ремонт, вот и попросились на недельку…

– Газеты читаете?

– Что-что, простите?

– Газеты читаете? – повторил вопрос Крутилин.

– Безусловно. Каждое утро с биржевой хроники начинаю.

– Если не желаете быть зарезанным в собственной постели, сперва читайте хронику происшествий. Ваш гость князь Урушадзе находится в розыске, обвиняется в убийстве.

– Авик не убивал! Слышите? – бросилась к Крутилину Ася. – Авик, ну скажи…

Князь, не обращая внимания на заклинания супруги, присел на кровать и начал натягивать сапоги. Яблочков кивнул Ивану Дмитриевичу, мол, давайте выйдем, поговорим.

Они спустились в сад, закурили:

– Княгиню надобно допросить первой, – задумчиво произнес Арсений Иванович. – Что-то знает.

Крутилин скривился:

– Вряд ли. Ейный Авик, чтоб от себя не оттолкнуть, наплел ей гору небылиц. Княгиню вызовем завтра…

– Разве не арестуем?

– А за шо? Соучаствовать не могла, ту ночь в Ораниенбауме провела. Если и знала про убийство, доносить на мужа не обязана. Да… Вот что. Я в Петербург с вами не вернусь, дело в Ораниенбауме имею. Так что, Арсений Иванович, будешь в дороге за главного. Смотри за Урушадзе в оба. Тот еще князь! Из самого Окружного суда винта нарезал![136] Как вернетесь в сыскное, пошли за следователем, однако курьеру вели торопиться медленно. А сам в это время бери князя за жагу![137]

– Не беспокойтесь. Аки соловей запоет.

– Но-но. Без рукоприкладства. Все-таки князь. Говори ласково. Да и вообще с мордобитием закругляйся. Ломовику этому…

– Дорофею Любому…

– …чуть зубы не выбил. А он невиноватым оказался. А если бы выбил? Новые-то не отрастут. Ты, Арсений Иваныч, не озлобляй подозреваемых, наоборот, старайся расположить, разговорить по-свойски, словно книгу их «прочесть» от корки до корки. Иначе на суде конфузов не оберешься. Понял?

– Как не понять…

– Ваше высокоблагородие, – выскочил из дачного домика Голомысов. – Гляньте, что у князя в сапоге. Три тысячи сторублевками.

– Это же кредитки Красовской, – всполошился Яблочков. – Помните показания служанки? У актрисы в сафьяновом ридикюле тридцать «катенек» лежало…

– Помнить-то помню. Да как доказать, что те самые? – сокрушенно произнес Крутилин и потопал обратно на чердак, где князь Урушадзе обнимал на прощание жену.

Иван Дмитриевич деликатно кашлянул, чтобы привлечь к себе внимание, Автандил повернулся к нему, в его глазах блестели слезы:

– Деньги ваши? – спросил Крутилин.

– Авик, расскажи. Умоляю, – обхватила шею мужа Ася.

Князь поцеловал ее, разомкнул объятия и повернулся к Крутилину:

– Мои.

– Вынужден их изъять. Подозреваю, что ранее кредитки эти принадлежали Красовской.

Урушадзе ничего не ответил, еще раз обнял Асю и тихо ей прошептал:

– Прощай. Прощай навсегда.

– Нет, – зарыдала она.

Супруга коллежского асессора Суглобова кинулась ее утешать.

Когда полицейские расселись по пролеткам и готовы были тронуться в путь, Ася вдруг бросилась к экипажу, в котором в одиночестве расположился начальник сыскной:

– Господин Крутилин, постойте. Нельзя ли и мне с вами?

– Простите, сударыня. В экипажах, что возвращаются в столицу, мест нет. А я в Рамбов направляюсь. Туда не желаете?

– Нет, мне с князем Тарусовым надо встретиться.

– С Дмитрием Даниловичем? Он как раз в Рамбове. Ну шо, поехали?

На все попытки Крутилина завязать беседу Анастасия Урушадзе отвечала односложно, если вообще отвечала. А Иван Дмитриевич не настаивал, будучи уверен, что ничегошеньки княгиня не знает. И вдруг перед самыми въездными воротами она заговорила сама:

– Понимаю, к делу мои показания не пришьешь, что мой рассказ с чужих слов. Но я верю мужу, он самый благородный человек на свете. Все поступки Авика продиктованы не злодейскими намерениями, а лишь стремлением защитить честь нашей семьи и спасти от каторги моего отца.

– Вашего отца?

– Это он застрелил Красовскую.

Крутилин еле сдержался, чтоб не рассмеяться. Ну и фрукта они изловили. Вот уж ничего святого, собственного тестя под монастырь готов подвести.

Ася продолжала:

– Я прекрасно помню ту пятницу 24 июля. Днем мы отправились с Авиком на прогулку и зашли в кафе у вокзала, где встретили Красовскую.

– Были с ней знакомы?

– Она присутствовала на нашей свадьбе, а еще видели ее в театре… Случайно узнали от Четыркиных, что Красовская выступает в Озерках, Авик предложил туда съездить. Признаться честно – не хотела, но муж так настаивал…

– Почему? – спросил Крутилин.

– Потому что всячески пытался меня развеять. Вы ведь не знаете… У меня малыш умер…

– Примите соболезнования, княгиня, – дежурно произнес Иван Дмитриевич.

Ася отреагировала нервно и очень эмоционально:

– Нет! Не надо утешать. Я знаю. Все знаю. Господь забирает лучших из деток, чтобы превратить их в ангелов. Но я… Я до сих пор не могу это пережить.

– Останови-ка, дружок, – хлопнул возницу по спине Иван Дмитриевич.

Княгиню надо успокоить и вновь направить в нужное русло, для этого пешая прогулка подойдет лучше всего.

– Давайте-ка пройдемся. Говорят, полезно для здоровья. Где Тарусовы живут, знаете?

– Да, у Мейнардов.

Они медленно пошли вверх по лесенке, что вела в Нагорную часть от Кронштадтской. Экипаж Ивана Дмитриевича получил указание ехать к даче, что снимали Тарусовы, и ожидать там.

– Зачем Красовская в тот день приезжала в Ораниенбаум?

– Посетить могилу мужа, он в Мартышкино[138] похоронен. Мы вместе сели за столик в кафе. Стали болтать о всякой ерунде: о погоде, о будущих ее гастролях в Нижнем Новгороде, о найме жилья в Петербурге. Екатерина Захаровна возмущалась здешней дороговизной: флигель на Артиллерийской, дом три обошелся ей почти в триста рублей на два месяца! Так Авик узнал адрес Красовской.

– Думаете, нарочно завела эту тему?

– Нет! Про адрес спросила я…

– Зачем?

– Надо же о чем-то говорить. Авик постоянно твердил, что нельзя с отсутствующим видом сидеть за столом, что надо возвращаться к жизни, проявлять к людям интерес. Вот и проявила на свою беду… Потом стали вспоминать общих знакомых. Само собой, всплыли Четыркины. Обсудив Юлию Васильевну и Глеба Тимофеевича, Красовская спросила о моих родителях, посетовав, что свидеться с ними в этот приезд не довелось. Я тогда не знала, что она лжет, и жутко растерялась. Дело в том, что моя мать Красовскую терпеть не может, вот и запретила отцу ее принимать. Но такое ведь не скажешь в глаза. И я пустилась в объяснение, что мама очень больна, что лекарство, которое принимает, имеет побочное действие: у графини случаются видения, предметы меняют цвета, то небо кажется зеленым, то трава желтой…

– Что за лекарство такое? – уточнил Иван Дмитриевич.

– Дигиталин.

– Дигиталин? – удивился Крутилин. – Это ж яд!

– Как всякий яд, в терапевтических дозах он весьма полезен.

В 1775 году бирмингемский врач Уизеринг заинтересовался смесью из двадцати трав, которой местная знахарка успешно лечила сердечные боли. Проведя эксперименты, он выяснил, что только одна из трав, красная наперстянка, обладает целебной силой. Выделенный из нее экстракт Уизеринг назвал дигиталином и стал его применять в своей врачебной практике для усиления у пациентов сердечной деятельности. Однако быстро убедился в его небезопасности – при излишнем употреблении нового препарата случались отравления, зачастую смертельные. Несмотря на этакое побочное действие, дигиталин продолжили использовать, и не только медики. Преступники тоже оценили его – в отличие от давно известных мышьяка, цианидов и ртути химики выявить отравление дигиталином не могли вплоть до ноября 1863 года.

Тогда в Париже внезапно умерла некая вдова де Пов. Полиция сразу заподозрила неладное, потому что незадолго до скоропалительной кончины де Пов застраховала свою жизнь на очень крупную сумму в пользу любовника, молодого врача де ля Поммерэ. У того при обыске был обнаружен огромный набор ядов: стрихнин, аконитин, атропин, цианистая кислота, дигиталин…. Анализы полиция поручила химику Амбруазу Тардье. Тот сперва сумел доказать, что в предсмертной рвоте покойной содержится какой-то яд, а потом, проведя эксперименты над лягушками, определил, что им был дигиталин.

– Когда рассказывала про мамино лекарство, Красовская занервничала, словно кого-то увидела за моей спиной. Потом неожиданно вскочила, коротко попрощалась и ушла. Мы с Авиком допили кофе и не спеша отправились домой. Где-то часа через два, когда сидели в саду, пришел мальчишка. Я его знаю – сын аптекаря. Мальчишка спросил у Авика: «Это вы его сиятельство?» Авик рассмеялся и кивнул. Мальчишка сунул ему конверт и убежал. Муж вскрыл, прочитал и, ни слова не говоря, удалился. Я догнала, попыталась узнать, от кого письмо и что пишут? Но тщетно! Авик, мой Авик, который всегда мне все рассказывал, поджал губы и молчал. А вечером у нас произошла ссора. Пустяковая, но именно из-за нее Авик отказался ночевать со мной.

Дальше вы знаете: ночью произошло ограбление, подозрение пало на Авика, утром, когда он явился, у него нашли револьвер. Я пыталась убедить отца простить мужа, но тот словно озверел, даже навещать его запретил. Я не знала, что и делать, пребывала в отчаянии. Мать тщетно пыталась переубедить отца, и тут появился князь Тарусов…

– Эта часть истории мне известна. Расскажите, что произошло в ту ночь на Артиллерийской.

Ася достала из ридикюля листок бумаги:

– Вот текст письма, которое получил муж:

«Ваше сиятельство! Лишь крайние обстоятельства заставляют меня писать Вам. Нам угрожает опасность. СМЕРТЕЛЬНАЯ ОПАСНОСТЬ! И у меня имеется тому доказательство, которое хочу предъявить. Завтра я уезжаю из Петербурга, поэтому прошу приехать ко мне сегодня после полуночи. Служанку я отпущу.

Умоляю, для вашей же безопасности никому ни слова! Ваша Красовская».

– Это ее почерк? – уточнил Крутилин.

– Нет, мой. Записала со слов мужа.

– А где оригинал?

– Авик его порвал. Письмо изобличало отца…

– При чем тут ваш отец?

– Потому что письмо предназначалось ему, но мальчишка перепутал и отдал его не тому сиятельству. Увы, Авик это выяснил, лишь когда приехал на Артиллерийскую.

– Но раз ваш отец письма не получал, значит, к Красовской он не ездил и ее не убивал.

– Нет, ездил. Кучер признался матери, что высадил отца на Артиллерийской.

– Хм…

– Подъехав к флигелю, Авик сошел с пролетки и позвонил в дверь, Екатерина Захаровна открыла сама. Была крайне удивлена: мол, что привело вас в столь поздний час? Муж показал письмо, Красовская расстроилась. Сказала, что сегодня выяснила, что ее муж умер не своей смертью. Его убили! И она знает кто. И считает, что ей, Волобуеву и Четыркину тоже угрожает опасность.

– Вы знаете, что Глеб Тимофеевич убит?

– Как убит? Я видела его в суде.

– Четыркина убили вчера между десятью и двенадцатью утра. Чем в это время занимался ваш муж?

– Мы завтракали.

– Вместе с Суглобовами?

– Да, и их детьми.

– Рассказывайте дальше, – попросил Крутилин.

Его изначальная предвзятость начала отступать, с каждым словом он все больше и больше верил истории, которую Ася пересказывала со слов мужа.

– Красовская сказала Авику, что, распрощавшись с нами в кафе, отправилась к Четыркиным, чтобы поделиться своей догадкой с Глебом Тимофеевичем, но того не оказалось дома. И тогда она решилась написать отцу. Почте доверить побоялась – вдруг не успеют доставить? А где в Ораниенбауме сыскать «черных шапок»[139], Екатерина Захаровна не знала. Поэтому попросила передать письмо «его сиятельству лично в руки» сына аптекаря, не подумав, что, кроме отца, на даче еще два сиятельства, Авик и Миша. Красовская была в отчаянии, ведь завтра ей уезжать в Москву. Оставаться в Питере, чтобы искать встречи с графом, она не могла. И Авик, добрая душа, предложил рассказать про убийцу ему, пообещав слово в слово передать все графу. Красовская согласилась. Она поднялась в спальню, чтобы принести изобличающее преступника доказательство. Когда спускалась обратно, в дверь позвонили. Красовская забеспокоилась, вдруг это мой отец? Стала умолять Авика покинуть дом через окно в спальне – она призналась, что они с отцом любовники и, застав другого мужчину, граф ее взревнует.

– И ваш муж согласился выпрыгнуть в окно?

– Что ему оставалось? Но прыжок вышел неудачным, Авик расшиб колено. Из-за этого отойти от дома не успел. Потому и услышал крик Красовской: «Князь, помогите!» – а следом два хлопка. Невзирая на боль, Авик взобрался по водостоку до второго этажа и залез внутрь. Пересек спальню, вышел на лестницу… Внизу было темно, хотя пару минут назад там горела керосиновая лампа. Муж позвал Красовскую, никто не ответил. Авик вернулся в спальню, чтобы взять со стола свечку, но, услышав, что внизу хлопнула дверь, позабыл про нее и ринулся вниз по лестнице, желая догнать покинувшего дом, но в темноте споткнулся и упал. Пришлось возвращаться, чтобы все-таки взять свечу. Когда с нею в руке спустился, разглядел, обо что споткнулся – на полу в гостиной лежала мертвая Красовская, рядом с ней валялся револьвер. Авик поднял его и тотчас узнал по гравировке – то был револьвер моего отца.

– То есть самого графа он не видел?

– Нет, но револьвер отца полностью изобличает. Не так ли? Он всегда хранится в ящике, от которого ключ только у папы.

– Что было дальше?

– Авик не знал, как ему поступить…

– Как-как… Полицию надо было звать.

– Тогда Авика обвинили бы в убийстве. А скажи он правду, за решетку попал бы отец. И то и другое для мужа невозможно. На Кавказе какое бы преступление ни совершил твой родственник, а уж тем более отец, ты обязан молчать. И помочь запутать следы. В гостиной у стены стоял огромный сундук, ключ к которому был привязан веревкой. Авик открыл его, он доверху был набит платьями. И муж решил спрятать тело туда – вдруг завтра в суматохе отъезда служанка не заглянет внутрь? Отправит сундук на вокзал, сдаст в багаж, в результате тело найдут не сразу, а через несколько суток, когда опознать его будет невозможно.

– Будто в воду глядел.

– Нет, Авик вычитал нечто похожее в какой-то книге…

– Криминальными романами увлекается?

– Их обожает мой дядя Леонидик, за ним и Авик пристрастился.

– А я эти романы запретил бы. Невозможно из-за них следствие проводить. Преступники оттуда всю нашу методу узнают.

– Авик нервничал и торопился, потому наделал кучу глупостей. Зачем-то кинул в сундук букет, что принес с собой…

– А деньги зачем из сафьянового ридикюля забрал? Тоже торопился?

Княгиня потупилась.

– Ну? Что молчите? Может, из-за этих денег он и убил актрису? Заранее все продумал, стащил у тестя револьвер…

– Замолчите. Зря я… Знала, что не поверите.

– Нет, не зря. Ваш отец курит сигары?

– Да.

– Красовская успела показать вашему Авику доказательство, за которым поднималась в спальню?

– Нет. Когда спускалась по лестнице, Авик заметил у нее в руках какой-то листок. Но раздался звонок…

– А потом, когда осматривал труп?

– Листок исчез.

После сна вчерашние тревоги отступили. Данила Петрович с большим аппетитом позавтракал и теперь с нетерпением ждал, когда невестка отправится к Дмитрию. Ах, как некстати тот попал в тюрьму! Ведь давеча хвастался, что с самим Крутилиным на дружеской ноге.

Однако невестка ходила по дому нога за ногу: то с внуком поговорит, то с внучкой, то примется гладить рыжего кота. И все на часы поглядывала, будто ждет кого…

И дождалась. Упитанного господина в партикулярном платье с котелком на макушке и до отвращения несимпатичную девицу, которая с порога бросилась невестке на шею и разрыдалась.

Господин, сняв котелок, направился к князю, представился:

– Коллежский асессор Крутилин. – И подал руку.

У Данила Петровича подкосились ноги, хорошо, что за спиной стул стоял.

– Дедушка, что с вами? – подскочил к нему Володя.

– Дедушка? Данила Петрович? Вот так удача, – обрадовался Крутилин. – А мы вас по всему городу ищем.

– Я не крал, граф сам сигары предложил, – не сдерживая рыданий, завыл старый князь.

Опрос был продолжен на скамеечке в саду:

– Красовскую знали?

– Как же! Невероятный талант. Какая потеря для русского театра.

– Где находились в ночь с 24-го на 25 июля?

– Вы еще про царя Гороха спросите…

– Неужели не помните прощальный спектакль Красовской?

– Ах, тогда? После него, как и положено, состоялся банкет. Суп испанский с гренками, утка конфи, всякие пирожки, холодная осетрина, корюшка под галантиром, на десерт шоколадное суфле. Приготовлено недурно, но без блеска.

– Ушли оттуда во сколько?

– Часа в три ночи. У меня ведь рядом дача. Снял на лето…

– Чтоб на дорогу не тратиться? Говорят, ни одно представление не пропустили.

– Да-с… – Тарусов достал платочек, чтобы промокнуть глаза. – Как предчувствовал, что Катеньку больше не увижу.

– Сколько она вам платила? Не вскакивайте. И оскорбление с лица уберите. Вся труппа твердит, что подвизались у нее клакером.

– А что мне оставалось? Сын обо мне не заботится. Наплодил детей, а про отца забыл…

– На Артиллерийской бывали?

– Что я там забыл? Это очень далеко. Букет я забирал после спектакля.

– Зачем?

– Не каждый же день его покупать, – объяснил князь.

– У Красовской имелся любовник?

– Сам бы не прочь. Но Катерина была верна мужу.

– А когда тот умер?

– Так и я уже не тот рысак…

– Не про вас спрашиваю. Был у нее любовник или нет?

– Помилуйте, господин Крутилин. Я аристократ, а не сплетник…

– А я начальник сыскной полиции. И если будете препятствовать дознанию, перейдем к сигарам…

– Ну, хорошо-хорошо. Как-то после спектакля я вошел к Катерине в грим-уборную, а она там целуется. Да так страстно! Я букетик в охапку и удалился без оревуара, чтоб не мешать.

– И с кем целовалась?

– Не видел.

– Придется-таки вас арестовать.

– А если назову кавалера?

– Отпущу.

– Впопыхах я не свой букет схватил. И обнаружил в нем визитку.

– Чью? – привстал Крутилин.

– Как же… Опять не могу вспомнить. Зять покойного Масальского…

– Волобуев?

– Точно.

Крутилин разве что не расцеловал Данилу Ивановича.

После бесед с Александрой Ильиничной и ее свекром Крутилин решил телеграмму полицмейстеру не показывать, а сразу брать быка за рога. Хоть улики против Волобуева пока косвенные, Иван Дмитриевич был уже полностью уверен в его вине.

Плешко встретил Крутилина настороженно:

– По делам или отдохнуть?

– Увы, по делам. Пару часов назад в Стрельне задержал князя Урушадзе.

– Ура! – воскликнул полковник. – Камень с души сняли. Хоть моей вины и нет, это прокурор Урушадзе под поручительство выпустил, однако весь извелся. Это ж надо! Такой душегуб на свободе.

– Только что беседовал с его женой…

– Бедняжка. Очень ее жаль. Как ей повезло, что ребеночек помер. От такого злодея потомство заиметь – не приведи господи…

– После беседы с женой Урушадзе, – дав полицмейстеру высказаться, Иван Дмитриевич продолжил мысль, – пришел к выводу, что убийства Красовской и Четыркина совершены одним человеком.

– Нет. Не может быть. Подлец-надзиратель, что за денежку посетителей к арестантам пускал, икону вчера целовал, что, кроме Тарусова, к Четыркину никто не входил. И уж тем более Урушадзе. Надзиратель знает его как облупленного, две недели охранял.

– Я не Урушадзе имел в виду. У князя на вчерашнее утро крепкое инобытие.

– Хотите сказать, что Тарусов Красовскую застрелил? Вот тебе и поверенный. Сразу мне не понравился. Я вообще адвокатов терпеть не могу. Сколько из-за них злодеев отпустили. Как думаете, Иван Дмитриевич, не пора ли реформы сворачивать? Один от них вред.

– Не нашего ума это дело, Василий Иванович. А вот насчет Тарусова вы не правы. Знаю его прекрасно и исключительно с положительной стороны. А что преступников защищает, так на то и кот, чтоб мыши не зевали.

– Простите, не ослышался? Смеете утверждать, что Тарусова я по ошибке арестовал? Думаете, раз провинциал, щи лаптем хлебаю? Нет-с! У меня доказательства. Неопровержимые.

– Позволите их изучить?

Плешко призадумался. Конечно, вправе и отказать. Но Крутилин – фигура уважаемая, вхож в высокие кабинеты. Не мытьем, так катаньем своего добьется.

– Извольте, мне скрывать нечего.

Полицмейстер вытащил из ящика нужную папку. Иван Дмитриевич быстро пробежал глазами протоколы опроса свидетелей, допроса подозреваемого и осмотра места преступления.

– А где протокол вскрытия? – удивился он.

– Вскрытия? – пожал плечами Плешко. – Оно не проводилось.

– Это еще почему?

– Так некому, – по-простецки развел руками полицмейстер. – Жалованье у уездного врача, сами знаете, четыреста целковых в год. Обходимся без него.

– По уставу судопроизводства имеете право приглашать для исследований любого врача, даже военного.

– Но в данном случае причина смерти без врача понятна: Четыркина сперва усыпили хлороформом, затем окунули в парашу.

Плешко, конечно, не упомянул, что поначалу счел смерть самоубийством. Повезло, что жена обвиняемого платочек понюхала.

– А время смерти? – уточнил Крутилин. – У вас ведь два подозреваемых?

– Как два?

– Тарусов и Волобуев…

– Позвольте…

– Оба посещали убитого…

– Волобуев обнаружил труп…

– Это он так утверждает! Что, если Волобуев зашел к Четыркину, усыпил его, утопил, а потом выбежал со слезами на глазах?

– Неужели графа подозреваете? Из-за платочка с монограммой? Нет, невозможно-с. Я приехал в арестный дом через десять минут после обнаружения тела. И уверяю, оно было давно холодным. Уж в чем в чем, в трупах разбираюсь. Не одну войну прошел, тысячу смертей видел. А платочек нам нарочно подкинули, преступники любят такие фокусы.

– Тоже криминальные романы почитываете?

– Что значит тоже?

Крутилин не ответил.

– Как температуру тела измеряли?

– Руку на лоб…

– А вдруг ощущения вас обманули? Доктора надо было, доктора.

– Труп в морге, доктора сейчас вызовем.

– Окажите такую любезность. Только теперь точное время смерти он не установит. А Волобуева требуется допросить.

– Самолично займусь.

– Еду с вами.

Крутилин приказал остановиться у конюшни.

– Пройтись желаете, Иван Дмитриевич? – удивился Плешко.

– У Волобуева собственный выезд? – спросил Иван Дмитриевич.

– Да! Все как полагается. Хотя, говорят, дела у графа сейчас неважнецкие. Мясник с жалобой приходил, полгода Андрей Петрович по счетам не платят.

Иван Дмитриевич зашел в конюшню, где двое конюхов с ленцой чистили кобылам бока:

– Кто из вас барина возит?

– То Петюня, – ответили они хором.

– Где его сыскать?

– У барыни. – И оба прыснули от смеха.

Марию Дмитриевну нашли в саду. Полицмейстер поздоровался и представил Крутилина.

– Василий Иванович, зачем же вы Митеньку арестовали? – накинулась на Плешко графиня. – Ну какой из него убийца? Мухи не обидит. И Леонидик в его невиновности уверен. А он в преступлениях разбирается как никто другой.

– Не волнуйтесь, графиня, выясняем, – заверил ее полицмейстер.

– Нам с кучером переговорить бы, – перешел к делу Крутилин.

– Что Петюня натворил? – забеспокоилась Мария Дмитриевна.

– Надеюсь, ничего.

– Я должна знать. – Графиня требовательно посмотрела на Ивана Дмитриевича, но тот с женой подозреваемого откровенничать не собирался.

Плешко оказался деликатней:

– Кто вчера графа в арестный дом возил? Петюня?

– Ну, конечно.

– Хотим знать, что видел.

– Сама за него расскажу. Когда они…

– Благодарю, ваше сиятельство, – невежливо оборвал ее Крутилин, – однако с чужих слов опросы не проводим. Надо лично.

– Петюня! Петюня! – будто собачонку позвала графиня, и кучер тут же вынырнул из-за кустов.

– Тебя полицианты требуют.

Петюня поклонился. Крутилин пальцем поманил его в глубь сада. Когда отошли на недостижимое для ушей графини расстояние, Иван Дмитриевич спросил:

– Скажи-ка, дружок, вечером двадцать четвертого июля ты ездил с графом в Петербург?

Петюня, подумав, изрек:

– Спросите у барыни.

– Тебя спрашивают, дубина этакий. А будешь ваньку валять, в холодную посажу, – припугнул симпатичного, но туповатого Петюню Плешко. – Ездили или нет?

– Про так давно не помню. Про позавчера помню, куда ездили, а про июль спросите у барыни.

– Я спрашиваю про ту ночь, когда дачу ограбили, – попытался освежить память кучеру Крутилин.

– А-а-а! Ту помню.

– И шо? Ездили в Питер?

– А как же?

– По какому адресу? – задал главный вопрос Иван Дмитриевич.

– Спросите у барыни…

Крутилин не выдержал:

– Издеваешься?

– Не, ваше высокоблагородие. Просто барыня не велела говорить.

– Говори, мать твою, иначе в Литовском замке запру!

– На Артиллерийскую.

– Дом три?

– Он самый.

– Граф в дом заходил?

– Не знаю, не видел. Приказал: «В гостиницу езжай, ожидать не надо».

– Раз отпустил, значит, собирался пробыть там всю ночь?

– Этого не знаю…

– А раньше графа на Артиллерийскую возил?

– Нет, барин туда на извозчиках добирался.

– Откуда тогда знаешь?

– Извозчики и сообщили. Каженную неделю у Николаевского вокзала по три часа стоял. Со всеми сдружился.

– А что ты делал у вокзала?

– Барина ждал. Он у вокзала с меня на извозчика пересаживался.

– Зачем?

– Чтобы про Артиллерийскую я не знал и барыне не доложил.

Глава двадцатая

– Присаживайтесь, господа, – жестом пригласил граф. – Осмелюсь предложить коньячку. Давайте помянем невинно убиенных рабов божьих Глеба и Екатерину. – Волобуев разлил по рюмкам янтарный напиток, все, не чокаясь, выпили. – Когда уходят друзья юности, внезапно понимаешь, что и твой срок вот-вот настанет. Странно, правда? Вроде жизнь только началась, еще вчера ходил под стол, играл во дворе с мальчишками, смеялся над отцом, когда тот храпел в кресле. Жизнь казалась бесконечной, а теперь и сам храпишь, и та, что с косой, ближе и ближе. Еще по рюмке?

– Нет, мы на службе, – отклонил предложение Иван Дмитриевич. – У нас к вам вопросы.

– Взаимно. У меня к вам тоже, – слишком уж игриво для убийцы ответил Волобуев.

– Тогда начнем с ваших, – предложил Крутилин.

– Зачем арестовали Тарусова? Это нелепо. Он Четыркина знать не знал, никакого мотива не имел…

– А у вас, граф, мотив имелся?

Андрей Петрович усмехнулся:

– Мотив имелся у всех, кто с Глебом был знаком. Даже после кончины назвать Четыркина достойным человеком язык не поворачивается. Но я любил его, как любят беспутного родственника, который болен алкоголической болезнью, постоянно врет, иногда ворует, но все равно родная кровь. В каждой семье есть такой, не правда ли?

– Четыркин вас шантажировал?

– Нет, подобных людишек в свои тайны я не посвящаю.

– Но какую-то из них позавчера рассказали.

– О чем это вы?

– Сутки назад Четыркин попросил вас приехать к нему, в противном случае грозился пересказать ваш разговор полиции.

– Ах это! Глеб пошутил.

– Ой ли…

– Вы вместо Тарусова теперь меня подозреваете? Из-за платка с монограммой? Так у меня их несколько дюжин. И каждый год старые выбрасываю, а новые покупаю. Не там ищете, господа сыщики. Почему-то вы забыли про десяток негодяев, что содержатся в арестном доме. Кто-то из них вполне мог обойти избу, зайти в камеру к Глебу и его убить.

– Нет, это решительно невозможно, – занервничал Плешко. – Задержанные в арестном доме содержатся под замком.

– А вот и нет, господин полицмейстер, – парировал с ухмылкой граф. – Когда я туда приехал, все они грелись на солнышке.

– Вы приехали во время прогулки, Андрей Петрович, – заявил Плешко, стараясь не встретиться взглядом с Крутилиным, который с удивлением повернул к нему лицо. – И потом, откуда у задержанных хлороформ?

– Я тоже его не держу, – заявил граф.

Крутилин вернул разговор в прежнее русло:

– И все-таки, о чем позавчера вы говорили с Четыркиным?

Волобуев крепко задумался, взвесил pro и contra и решил-таки ответить правдиво. Вдруг кто их слышал? Мимо них с Глебом многие проходили, в том числе княгиня Тарусова:

– Мы говорили о Красовской. Глеб показал мне газету с некрологом. Я не знал про ее гибель. Поверьте, это тяжелая утрата для меня.

– Почему? – спросил Крутилин.

– В молодости едва на ней не женился. Катерина была прехорошенькой вдовой, я – лихим драгунским майором, оба кипели африканской страстью. Но… Увы… Не сложилось. Катерина тяжело переживала наш разрыв, с горя ушла на сцену.

– Ваши отношения прервались?

– Да, за прошедшие двадцать пять лет мы виделись лишь раз, на Асиной свадьбе.

– А этим летом? Ведь Красовская гастролировала в Петербурге.

– Нет, увольте, мне хватило встречи на свадьбе. Мы, мужчины, даже в старости сохраняем некий шарм, морщины с сединой нам к лицу. А вот дамы… увы… Лучше бы им умирать молодыми. Я не хотел видеть Катино увядание, потому не ездил на спектакли и не искал встреч.

– Неужели? Один уважаемый свидетель застал вас в гримерной у Красовской. Он утверждает, что вы с ней целовались.

– Свидетель ошибается. То был не я.

– А кто каждую неделю посещал Красовскую на Артиллерийской?

– Откуда мне знать?

– Свидетели утверждают, вы.

– Какие свидетели?

– Извозчики с Николаевского вокзала, – рискнул использовать неподтвержденные сведения Крутилин.

– Дьявол!

– Так посещали или нет?

– Да, только, умоляю, ни слова супруге. Вообще-то Маша не ревнива, но почему-то Красовская вызывает у нее приступы ярости. У супруги больное сердце. Врачи говорят, если случится приступ, он станет последним. – Волобуев плеснул себе из бутылки еще коньяка. – Поэтому прошу вас, господа, простить мне эту вынужденную ложь.

– Маленькая ложь, граф, рождает большие подозрения. Советую дальше говорить правду и только правду. В ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое июля вы посещали Красовскую?

– Нет, за пару недель до этого мы поссорились и разошлись навсегда.

– А вот кучер ваш утверждает, что довез вас до Артиллерийской и высадил у дома Красовской!

– Идиот!

– Вы или он?

– Что вы себе позволяете, господин асессор? – вскочил с места Волобуев.

– Сядьте, граф, сядьте. Думаю, пора вам признаться.

– Подите вон.

– Только вместе с вами.

– Я буду жаловаться.

– Сколько угодно! В камере вам подадут бумагу и перо.

– В камере? Я арестован?

– Пока просто задержаны по подозрению в убийствах.

– Но я никого не убивал.

– Разве? Красовскую застрелили из вашего револьвера.

– Не может быть.

– Еще как может.

– Его у меня украли. Точно! Вот и разгадка. Грабитель с убийцей – одно и то же лицо.

– Невозможно. Ограбление случилось в полвторого в Рамбове, а убийство в час ночи в Петербурге.

– Поверьте, я не заходил в ту ночь к Катерине.

– А зачем приезжали?

– Хотел попрощаться, извиниться за ссору.

– Красовская ждала вас?

– Нет, то был экспромт. Я подъехал, взглянув на окна, понял, что она ждет кого-то другого, и спрятался за угол. Через некоторое время подъехал Урушадзе с букетом, его впустили в дом. И все! Я ушел несолоно хлебавши.

– Свидетели?

– Я был в бешенстве, шел пешком до Большой Морской.

– Когда вы уезжали в Петербург, револьвер находился в ящике?

– Да.

Крутилин поднялся и подошел, чтобы осмотреть ящик.

– Его недавно чинили? – уточнил Иван Дмитриевич, увидев свежие, еще не покрытые лаком вставки.

– Да, после грабежа.

– Откройте-ка.

Граф достал из кармана связку, выбрал нужный ключ, провернул его в замке, потянул за ручку и обмер:

– Что это?

Крутилин достал из ящика склянку с притертой крышкой. В таких аптеки отпускают лекарства. Склянка была пустой, но, судя по надписи на этикетке и запаху, в ней когда-то содержался хлороформ.

Тарусов маялся от духоты и безделья. Заботливая Сашенька передала ему вчера связку книг, но, увы, одну беллетристику, которую князь не жаловал. Но пришлось читать, чтобы хоть на время забыть про кошмарный сон, в котором Дмитрий Данилович очутился.

Иван Дмитриевич, подъехав с Плешко к арестному дому, перво-наперво осмотрелся – избу, в которой помещались подследственные, окружал невысокий заборчик, через который ловкий человек легко перепрыгнет. Так-так-так! Вход в камеру для низших сословий находится в поле видения надзирателя, сидевшего у ворот, а вот вход в камеру для дворян ему не видать.

– Пойдемте, – поторопил его Плешко. – Надо извиниться перед князем.

– Идите, а мне позвольте полюбопытствовать, – и неожиданно для полицмейстера Иван Дмитриевич направился к подлым сословиям.

Плешко поплелся за ним. Его отношение к Ивану Дмитриевичу волшебным образом изменилось. Еще час назад он возмущался, ерепенился, но, убедившись в правоте начальника сыскной, поспешил переметнуться. Теперь разве что портфельчик не нес за Крутилиным.

Надзиратель отпер камеру. Крутилин вошел и сразу отпрянул обратно на воздух:

– Ну и парилка. Да еще совмещенная с отхожим местом. Зачем над людьми издеваетесь?

– Тяжелые условия помогают преступникам осознать тяжесть содеянного и встать на путь исправления, – глубокомысленно изрек Плешко, благоразумно прикрыв нос платком.

– Преступниками их еще не признали. А уже мучаете!

Иван Дмитриевич, задержав дыхание, снова вошел вовнутрь. И вот удача – обнаружил знакомца, банщика[140] по кличке Футляр.

– Ба! Иван Дмитриевич! Неужели сюды перевели? – приветствовал его фартовый.

– Здорово, Футляр! Ну-ка, давай выйдем, воздухом подышим.

Плешко взирал на питерского коллегу с недоумением. Сам он с задержанными беседовал исключительно зуботычинами, а Крутилин говорил с Футляром как с равным.

– Вам про те порядки, что вчера, али что теперь? – переспросил он Ивана Дмитриевича.

– Про вчерашние.

– Понимаю. Ищете, кто фраера макнул.

– Может, подскажешь?

Футляр пожал плечами:

– Точно не фартовые. Иначе бы мне шепнули.

– Пройти сюда было трудно?

– Был бы пятачок. Пускали всех, кто хотел. Но к дворянам прейскурант дороже, полтинник.

– Камеры на ключ закрывали?

– Что вы? До сего дня таких издевательств не было. Все по-человечьи. Двери были нараспашку. Сами ведь убедились, когда закрыты – пот ручьем и нечем дышать. Само собой, давали дядьке[141] слово, что виры[142] не допустим.

– А мог посетитель заплатить пятачок, будто в вашу камеру идет, а сам отправиться к дворянину?

– Почему нет? Никто за ними не следил. Но…

– Что «но»?

– Одет должен был не по барски. Иначе полтинник.

– У вас, смотрю, не забалуешь.

Крутилин расстроился. Если к Четыркину заходили только двое – Тарусов и Волобуев, – один из них точно убийца. И сомнений кто – никаких. Но если мог зайти любой обладатель пятачка, доказать вину Волобуева будет ой как непросто.

Выпущенный с извинениями из арестного дома Дмитрий Данилович пригласил Крутилина отобедать. Отца на даче уже не застал – тот, выпросив у Сашеньки на дорогу десять рублей, отправился в Озерки. Ася, дожидавшаяся Тарусова с самого утра, узнав об аресте отца, хотела уйти домой, чтобы поддержать мать, но Александра Ильинична настояла, чтобы она тоже села за стол.

Когда мужчины перешли к коньяку, а дети к десерту, княгиня Урушадзе осторожно поинтересовалась у Ивана Дмитриевича:

– Авика отпустят?

– Нет, увы. Попытка сокрытия трупа и кража денег – тоже весьма серьезные преступления, – объяснил Крутилин. – Не исключаю и того, что следователь предъявит вашему мужу обвинение в соучастии в убийстве.

Ася всхлипнула, положила вилку, которой ковыряла пирожное, и выбежала в сад.

– Как ее жаль, – расчувствовалась Александра Ильинична. – Она так любит своего Авика!

– А он любит ее, – поддакнул Дмитрий Данилович.

– Да уж, нечасто встретишь подобную взаимность, – вздохнул Крутилин, у которого собственный брак трещал по швам. – Ну разве что у вас, господа Тарусовы.

Дмитрий Данилович чуть не поперхнулся. С самого освобождения искал предлог, чтоб побыстрей отсюда уехать. Словно мотылек, что не может не лететь на пламя, князь Тарусов рвался к Лизе.

– Ты будешь и дальше защищать Авика, дорогой? – спросила мужа Сашенька.

– Разве у меня есть выбор? – усмехнулся Тарусов. – Ты все равно заставишь. Однако, предупреждаю, процесс предстоит сложный. Защитник Волобуева примется утверждать, что раз никто не видел, как граф входил в дом, он невиновен.

– А убийство Четыркина? От него графу не отпереться, – воскликнула Сашенька.

– Тоже не уверен, – покачал головой Диди. – Уж слишком нарочито. На месте преступления найден платок с монограммой, в письменном столе – склянка из-под хлороформа. Защитник Волобуева будет доказывать, что улики подкинуты.

– Неужто и вы криминальные романы почитываете, Дмитрий Данилович? – в третий раз за день задал этот вопрос Иван Дмитриевич.

– Есть такой грех, – признался князь, вспомнив чепуху, за которой провел утро.

– В этих романах преступники всегда умны и расчетливы, а мы, зухеры[143], сплошь простаки. В жизни оно наоборот. Преступник в момент злодеяния всегда нервничает и потому совершает ошибки. Глупые ошибки! По ним злодеев и вычисляем.

– Тогда вычислите, уж пожалуйста, грабителя, выкравшего у Волобуева облигации, – подначил Крутилина Дмитрий Данилович. – Четыркин так яростно отрицал свою вину, что, признаться, ему поверил. И теперь мучаюсь над этой загадкой.

– Придет время – вычислю, – улыбнулся Крутилин.

– Я знаю, кто их украл, – раздалось от двери.

Все вздрогнули. За разговором и не заметили, как в столовую вошла Нина.

– И кто? – спросил Крутилин.

– Здравствуй, Ниночка, проходи, – пригласила барышню Сашенька, чуть не указав на Асино место. Хорошо заметила, что и княгиня Урушадзе стоит у двери. – Асечка! Как я рада, что ты вернулась.

– Это я ее привела, – пояснила Нина, – чтобы знала, кто причина ее бед.

– И кто? – повторил вопрос Иван Дмитриевич.

– Ограбление графа Волобуева задумала я, – выпалила Нина.

– Не может быть, – прошептала Ася.

– Дети, марш в сад, – скомандовала Сашенька отпрыскам.

Никто из них не шелохнулся.

– Мы тоже хотим знать, – заявил Евгений.

– А ну быстро.

Таня фыркнула и вышла первой, Володя, схватив в каждую руку по бутерброду, поплелся за сестрой. Евгений надеялся, что ему, как старшему, позволят остаться, но мать была неумолима.

– Сперва все хорошенько обдумайте, Нина, – попытался предостеречь девушку от необдуманных заявлений Дмитрий Данилович. – Иван Дмитриевич при исполнении и не сможет сохранить услышанное в тайне.

– Потому и пришла.

Присаживаться Нина не стала. Рассказывала стоя:

– Отец в завещании отписал мне оба имения на Брянщине, все акции и облигации, большую часть денежных вкладов. Маме досталась лишь небольшая сумма, впрочем, вполне достаточная для скромной жизни. Но, по условиям завещания, я стану богатой лишь после замужества. До того всем распоряжается опекун, конечно, под наблюдением Опекунского совета.

– Опекун – ваша мать? – предположил Крутилин.

– Да. Должна признать, последняя воля отца сперва показалась мне странной. Почему он оставил все состояние мне, а не матери? Но не прошло и года с его смерти, как я его поняла. Батюшка опасался, что мама снова выйдет замуж и нашим имуществом станет распоряжаться ее новый супруг. И потому решил подстраховаться на случай, если тот окажется проходимцем. Как в воду глядел! До сих пор не понимаю, как после отца, настоящего русского помещика, умного, доброго, справедливого, на похоронах которого рыдали сотни наших бывших крепостных, мать вышла замуж за спившегося, дурно пахнувшего, необразованного похотливого урода.

– Ниночка! О покойных так не говорят, – попыталась сделать внушение Сашенька.

– Про негодяев только так, – парировала девушка. – После их свадьбы мы перебрались в Петербург, по словам матери, ради моего образования. Я чувствовала, я знала, что на ее чувства Глеб Тимофеевич отвечает лишь внешне, а в глубине своей подлой души он maman ненавидит и жаждет избавиться от нее. Вижу на ваших лицах скепсис. И понимаю почему! Разве можно верить падчерице, возмущенной тем, что ее мать вышла замуж вторично? Как вы ошибаетесь! Была бы счастлива, если бы новый мамин муж оказался достойным ее. Но Четыркин… Знаю, так говорить грешно, но я рада, что он убит. Ведь он… Нет, все равно не поверите.

– Ты говори, мы разберемся, – буркнул Крутилин.

Монолог девицы был сумбурным и затянутым, а Ивану Дмитриевичу хотелось побыстрей узнать про грабителя, не вникая в чужие семейные дела.

– Четыркин собирался убить маму. Да-да, не смейтесь. Как-то в их спальне среди белья в шкафу я обнаружила книгу, описывающую действие разных ядов. Зачем он ее изучал? Зачем на кухне прятал склянку со стрихнином?

– Сообщали об этом матери, мадемуазель? – спросил Крутилин.

– Да. Она в ответ рассмеялась. Мaman плохого про Четыркина слушать не желает. Сколько раз я жаловалась, что Четыркин не дает мне прохода, все время пытается коснуться, погладить, потискать. Мать в ответ, де, я преувеличиваю и что Четыркин теперь мне отец, а значит, вправе проявлять свои чувства.

Не дождавшись от нее защиты, решила действовать сама: выйти замуж и избавиться от опеки. Но за первого встречного не хотелось. Мечталось по любви, чтоб до гроба. В прошлом году нас пригласили сюда на свадьбу, и я познакомилась с Николя Волобуевым. Вы ведь не знакомы с ним? Он похож на старшего брата, только еще более красив. Мы стали встречаться. Раз в неделю он провожал меня из гимназии до дома. Я попыталась открыться матери, сказала, что влюблена, но она в ответ закричала, что Николя мне не пара и она костьми ляжет, но не допустит нашего брака. Потому мы и скрывали наши чувства. У Николя тоже не все складывалось гладко. Он хотел поступать в Технологический на инженера, но граф Андрей настоял, чтобы тот шел в офицеры. И мы решили действовать. Николя заявил отцу, что поедет в Москву поступать в Пехотное училище. Граф удивился, но возражать не стал. На самом деле Николя не уезжал из Петербурга. Поселившись у приятеля, стал ждать от меня сигнал.

– Какой сигнал? – не понял Иван Дмитриевич.

– Нам нужны были деньги. Ведь вступить в наследство сразу не удастся: всякие нотариусы, проволочки, вдруг мать оспорит наш брак? А адвокаты стоят дорого. И я предложила Николя позаимствовать средства у его отца.

– Это называется украсть, – дал юридическую формулировку намерениям Нины Дмитрий Данилович.

– Нет, позаимствовать. Я все вернула бы, и с процентами, когда получила бы наследство.

– Расскажите про ваш план поподробней, – попросил Иван Дмитриевич.

– Николя должен был пробраться в кабинет отца и взломать ящик. Это возможно лишь ночью при условии, что граф в отъезде, потому что спит он в кабинете. Мне предстояло выяснить, когда Андрей Петрович останется на ночь в Петербурге. По словам Николя, такое, хоть и нечасто, случалось. Чтобы быть в курсе событий, я сблизилась с Асей. Прости меня, дорогая, за этот гадкий поступок.

– Я… я прощаю! Я понимаю тебя и рада, что у Николя будет такая смелая и решительная жена, – вымолвила княгиня Урушадзе.

Нина горько улыбнулась:

– Нам не суждено соединиться.

– Почему?

Вместо ответа на этот Асин вопрос Нина продолжила признания:

– Но весь июль, как назло, Андрей Петрович ночевал дома. Мы с Николя сходили с ума от ожидания. Рискуя быть узнанным, он пару раз приезжал в Ораниенбаум, чтобы со мной повидаться. О прибытии Николя я узнавала по зарубкам, которые он оставлял на лестнице, что ведет с Кронштадтской в Нагорную часть. Каждое утро я там спускалась и, если видела свежую отметину, бежала в Верхний парк, где Николя меня ждал на скамейке. Однажды и мне удалось вырваться в Петербург.

– Когда обманула Пржесмыцкую? – уточнила Сашенька.

– Да, так и было. Мы с Николя погуляли по набережным и даже поцеловались. И вот двадцать четвертого июля я совершенно случайно узнала, что у графа Волобуева в полночь назначено свидание в Петербурге. Сразу пошла на телеграф и дала Николя телеграмму.

– Откуда узнала про свидание? – перебил девушку Крутилин.

Нина сцепила губы, судя по ее мимике, отвечать на этот вопрос она не собиралась.

– Ну же, ну, – поторопил ее Иван Дмитриевич. – Снявши голову, по волосам не плачут. Если признаваться, то во всем.

Девушка смотрела в пол.

– А давай угадаю. Письмо Красовской прочла? Правильно?

И снова чуйка Крутилина не подвела. Его смелая догадка подтвердилась

– Как вы узнали? – ошарашенно спросила Нина.

– Анастасия Андреевна, дайте-ка мадемуазель ваш листок, – попросил Крутилин, Ася торопливо достала записанный ею со слов мужа текст письма Красовской. – Оно? То самое?

Нина пробежала листок глазами:

– Текст – да, но почерк другой.

Ася кинулась Нине на шею, закричав Крутилину:

– Убедились? Авик не врет. Никогда не врет.

Крутилин и сам был доволен.

– Хотелось бы узнать, мадемуазель, – обратился он к Нине, когда закончились объятия, – при каких обстоятельствах вам удалось узнать содержимое письма, которое вам не предназначалось.

Нина, потупив взор, стала рассказывать:

– В тот день, 24 июля, maman с Четыркиным куда-то ушли, я сидела дома одна, читала. Вдруг заходит Красовская и спрашивает Глеба Тимофеевича. Я предложила ей обождать, хотя знала, что мои вернутся не скоро, ведь они только что ушли. Потому что мне хотелось пообщаться с великой актрисой. Я видела Красовскую на сцене – это незабываемо, волшебно, гениально. Макрида растопила самовар, мы с Екатериной Захаровной сели пить чай. Я принялась рассказывать, что мы с отцом тоже ставили спектакли в имении.

– Любительские? – уточнила Сашенька.

– Губительские, так называла их маман. Мол, только пьесы портим. Но мы с отцом эти постановки обожали. Привлекали соседей, строили декорации, накладывали грим. Я даже наши фотографические портреты вытащила, показать себя в гриме. Но Красовская меня почти не слушала, думала о чем-то своем. Выпив чаю, попросила принести листок бумаги, перо и чернильницу. Я заодно прихватила протекучку. Абсолютно новую!

До середины XIX века в письменные наборы непременно входила песочница, потому что чернила на бумаге высыхают не сразу. Исписанный лист сворачивали или складывали лишь тогда, когда насыпанный на него речной песок впитывал излишки чернил.

Но однажды на одной английской бумажной фабрике допустили небрежность – целлюлозу забыли пропитать клеем, отчего бумага получилась слишком рыхлой и шершавой, писать на ней было нельзя, зато она превосходно впитывала чернила. Такую бумагу в России называли по-всякому: и промокательной, и промокаткой, и промокашкой, и даже протекучкой.

– Написав письмо, Екатерина Захаровна его тщательно промокнула и вложила в конверт. Заклеив, попрощалась и ушла. А я стала разглядывать протекучку и узнала, что она приглашает Андрея Петровича к себе в полночь.

– Постой-постой, разве в письме было указано имя? – насторожился Крутилин.

Если так – Урушадзе врет. А коли врет, он и убийца.

– Нет, но Красовская обмолвилась, что пишет Андрею Петровичу. Я даже предложила передать ему в руки, но она почему-то не захотела. После ее ухода я сразу побежала на телеграф и дала Николя телеграмму. Весь вечер потом волновалась, получил граф письмо или нет? Потому что он спокойно сидел за столом, выпивал и ехать никуда не собирался. И наконец ему принесли конверт…

– Телеграмму моего отца, – пояснила Сашенька, помнившая тот эпизод со слов Четыркина.

– …и граф сказал, что отправляется в Петербург. Но тут возникла другая проблема – князь Урушадзе. По нашему плану я должна была ночью пробраться в комнату Николя (он дал запасной ключ), открыть балкон и спустить веревочную лестницу. В детстве Николя любил играть в разбойников и пиратов, по этой лестнице он лазил на «абордаж» воображаемого корабля…

– Точно! Мы даже звали его разбойником, – вспомнила Ася.

– Так вот кого в ту ночь видел Леонидик, – догадалась Сашенька.

– Нам повезло, что никто из домашних не вспомнил это старое прозвище, а Леонидик не большой охотник что-то объяснять, – сказала Нина.

– Давайте-ка вернемся к событиям той ночи, – предложил Крутилин.

– Пробраться в комнату Николя я не могла, там ночевал князь Урушадзе, – продолжила свой рассказ Нина. – По этой причине спать я не ложилась, сидела у окна возле керосиновой лампы – вдруг Николя меня увидит и поймет, что план срывается. Но лестницу ему, сам того не зная, спустил Авик.

– Позвольте уточняющий вопрос, – перебил Нину Дмитрий Данилович. – Откуда у Николя револьвер двадцать второго калибра?

– Одолжил у Бориса, приятеля, с которым вместе живет.

– Зачем?

– Сказал, на всякий случай. Ночь, все такое… Утром у нас была назначена встреча в Верхнем парке, на нашей скамейке. Я пришла, а Николя сидит там и дрожит. По его словам, остаток ночи он провел в каких-то кустах, потому что боялся погони. Николя спросил, убил ли он Четыркина? А если не убил, не узнал ли тот его?

Как выяснилось позже, в кустах юный граф не ночевал – с дачи он отправился в бордель госпожи Ласточкиной. Однако девица попалась с простудой, от нее и заразился.

– Я успокоила любимого, посетовав на то, что из-за халата подозрения пали на Урушадзе. Николя заявил, что надел его с умыслом, вдруг встретит кого в коридоре? Похвастался, что, несмотря на внезапное появление Четыркина, выкрал и облигации, и листок с их номерами, с гордостью достал пачку. Но когда мы развязали веревки, обнаружили, что облигаций только две. Остальное – резаная бумага. Надо было видеть наше отчаяние…

Сашенька еле сдерживалась. Не зря считала Нину исчадием ада. Откуда только такие берутся? Вроде и родители обеспечены, и сама в гимназии учится, а вот тебе, самая что ни на есть закоренелая преступница: наглая, циничная, без тени сомнений.

Все! С этой секунды она запрещает детям всякое общение с Ниной! Вдруг преступные наклонности заразны, как скарлатина?

Нина тем временем продолжала:

– Николя не мог поверить в то, что его отец продал облигации. Ведь они принадлежат не ему, а Леонидику. Я как могла успокаивала его, но он дрожал все больше и больше. Поняв, что любимый болен, я велела ему ехать в Питер в надежде на то, что его приятель Борис, который учится на врача, сможет его вылечить. Пакет с лжеоблигациями так и остался у меня.

И все! После этой встречи Николя пропал. Напрасно я каждый день спускалась к Кронштадтской, напрасно два раза, скопив мелочь, давала телеграммы. Я боялась худшего – что у Николя развилась пневмония и он умер. А еще терзалась из-за того, что из-за нас обвинен Авик. На мое счастье, мадам Пржесмыцкая сломала ногу, съехала с дачи, и туда заселились вы, Александра Ильинична. И через пару дней решили плыть в Кронштадт.

– Нет, это была твоя идея, – напомнила Сашенька.

– Обманув Александру Ильиничну, я приехала на Гагаринскую. Но встретила там совсем другого Николя. Он мне не обрадовался. Признался, что полюбил другую и мы должны расстаться. Не знаю, как удалось не разреветься. Велела ему немедля идти к отцу и признаваться, ведь иначе Урушадзе сгинет на каторге. Николя что-то промямлил, мол, подумает. Я ушла, сказав на прощание, что если не признается, сама открою правду на суде. Не помню, как добралась до вокзала, из-за слез ничего не видела вокруг. Потому и не заметила, что за мной следит Четыркин.

Оказалось, Пржесмыцкая наябедничала Глебу Тимофеевичу, что я не ездила с ними в Кронштадт. И когда я вновь собралась туда поплыть, он решил за мной проследить. Поехал якобы на рыбалку, а на самом деле добрался на извозчике в Петергоф, спрятал где-то удочки и сел в машину.

На мое счастье, Четыркин был глуп. Не стал опрашивать дворников, просто поднялся следом и прочел на латунной табличке, что в квартире проживает студент-медик Борис Фаворский.

Князь Тарусов вздрогнул. Какое совпадение! Лиза носит ту же фамилию, и у нее тоже брат студент-медик. Чего только в жизни не бывает!

– Кстати, его сестра Лиза, ставшая теперь графиней Волобуевой, служит у Дмитрия Даниловича стенографисткой.

Тарусов покраснел. Все уставились на него, а он не знал, что сказать. Ему казалось, что все, включая Сашеньку, уже знают про его отношения с Лизой.

– Дорогой, ты нанял на службу графиню Волобуеву? – уточнила Сашенька.

– Видимо, да. Но этого знать не знал, она представилась Фаворской. И даже не упоминала, что знает кого-то из Волобуевых, – пролепетал Дмитрий Данилович.

– Надо немедленно ее уволить. Мошенница и обманщица.

– Конечно-конечно.

Тарусов боялся выдать себя, поэтому возражать не пытался. Но сердце его разорвалось на части. Выгнать? Он ведь любит ее! А она… Неужели обманула? Зачем?

Нина продолжала:

– С того дня я больше не искала зарубок на лестнице, Николя просто повезло, что в воскресенье мы шли там и Жако заметил свежую отметину. Я пошла в Верхний парк и увидела на скамеечке Николя, в руках он держал букет роз. Зачем явился? Уговорить не открывать на суде правду. В тот миг я не знала, что они с Лизой уже обвенчались, а он самозабвенно врет: мол, его любовь к Лизе прошла, что была она мимолетной, словно насморк, а чувство ко мне – смертельная болезнь, которая не отпустит его никогда. Он на коленях умолял простить и не выдавать. Иначе жизнь его пойдет под откос – раз отец не простил Урушадзе, не простит и Николя.

– И ты ему поверила? – удивилась Сашенька.

– Я… Не знаю. Я люблю его. Любила… Очень хотелось поверить. А потом… Я боялась, что и меня привлекут к ответственности. Потому подсунула сверток, который Николя украл, в портфель Четыркина. После моей поездки в Питер Глеб Тимофеевич стал меня шантажировать, требовал вступить с ним в связь…

– Какой негодяй, – воскликнул Крутилин.

– Я призналась ему, что невинна, – у Нины потекли слезы. – А он в ответ: «Еще и лучше!» Ни матери, ни Макриды дома не было. В последний момент сообразила сослаться на регулы. Четыркин усмехнулся: «Ничего! Год ждал, недельку как-нибудь потерплю!»

Глава двадцать первая

Крутилин несколько раз порывался встать и распрощаться, но любопытная Сашенька удерживала его вопросами. Ей было интересно все: и как задержали Волобуева, и как удалось отыскать князя Урушадзе, и что рассказала с его слов Ася.

Когда сыщик упомянул про побочное действие дигиталина, Сашенька сразу припомнила, что недавно слышала про зеленое небо. Но где? Как назло, ее дневник в Петербурге, в квартире на Сергеевской. Решив, что княгиня отвлеклась, Иван Дмитриевич схватился за трость и приподнялся со стула:

– Что ж, мне пора. Спасибо за прекрасный обед.

– Постойте! Вспомнила, – закричала Сашенька. – Про зеленое небо слышала на дымучке[144]. Один препротивный брюнет рассказывал. Мол, в прошлом году его попутчик жаловался жене, что предметы поменяли цвета. А потом поскользнулся, упал за борт и утонул…

– Вероятно, этот несчастный тоже принимал дигиталин, – с грустью предположил Тарусов.

– Женой этого утопленника была Красовская! Они возвращались с Асиной свадьбы!

– Да ты шо! – Крутилин от волнения снова уселся на стул. – Теперь понятно, почему Красовская, услышав от Аси про зеленое небо, так разволновалась.

– Она поняла, что ее мужа отравили, – воскликнула княгиня.

– Верно, – согласился сыщик. – Завтра же дам Прыжову урок[145] сделать эксгумацию этого Красовского.

– Мызникова, – поправила Сашенька. – Красовская – сценический псевдоним.

– Да, верно, я и позабыл…

– Эксгумация ничего не даст, – покачал головой Тарусов. – Я внимательно слежу за достижениями современной химии и, увы, знаю, что наука по-прежнему неспособна отыскать следы дигиталина в человеческих тканях и костях. А провести исследования по методу Тардье не получится: за год желудок покойного вместе с содержимым разложился.

– Жаль! Убийство Мызникова все объясняет, – сокрушенно произнес Крутилин.

– Что, например? – спросил князь.

– Думаю, дело было так: увидев Красовскую на свадьбе, Волобуев понял, что по-прежнему ее любит. Но актриса хранила верность супругу (все свидетели это подчеркивают). Из ревности Волобуев подсыпал Мызникову в водку, или что они там пили, дигиталин. Тот погиб. Проходит год. У Красовской с Волобуевым в самом разгаре роман, и вдруг она узнает, что ее муж был отравлен. Актриса требует от графа объяснений, а тот, боясь разоблачения, ее убивает. Четыркин, их старый знакомец, знал про их связь. И когда нашли труп актрисы, Волобуев испугался, что приятель придет к тем же выводам, что и мы с вами…

– Насчет меня – торопитесь, Иван Дмитриевич. Я с вами категорически не согласен, – перебил начальника сыскной полиции адвокат. – Уж извините, но ваша версия противоречит фактам: Красовская написала в письме, что смертельная опасность грозит и ей, и Волобуеву. Значит, подозревала не графа, а кого-то другого.

– Готов спорить, Дмитрий Данилович. А что бы вы написали Волобуеву на месте Красовской? «Я знаю, вы убили моего мужа!» Нет, она решила заманить графа в ловушку, предъявить свое доказательство – жаль, что листок этот исчез, – и получить признание.

– Отпустить служанку и пригласить в дом убийцу? Это же верная погибель.

– У них был роман. Ей и в голову не пришло, что граф ее убьет.

– Я знаю, кто отравил Мызникова, – заявила вдруг Сашенька.

Оба спорщика с изумлением на нее уставились.

– Графиня Волобуева. Это она подсыпала Мызникову дигиталин, – уверенно произнесла княгиня.

– Зачем? – спросили хором Крутилин и Тарусов.

– Месть за Мишу. Мария Дмитриевна считает, что лошадь ее сына понесла из-за шампанского, которым Мызников ее напоил. Сама мне об этом сказала.

– Ладно, допустим, – обдумав неожиданную версию, произнес князь. – Но убить Красовскую графиня не могла – находилась в ту ночь в Ораниенбауме.

– А вот Екатерину Захаровну убил ее муж. Красовская предъявила ему свое доказательство – например, какое-то письмо от Марии Дмитриевны с проклятиями Мызникову – и Волобуеву пришлось любовницу пристрелить. Не мог он допустить, что мать его детей отправят на каторгу.

– Абсурд, – скривился Тарусов.

– Почему? – дернула от возмущения плечами Сашенька.

– Машенька не способна на убийство.

– Любая мать ради ребенка способна на что угодно. Поверь!

– Мне пора, – Иван Дмитриевич снова встал. – Дмитрий Данилович, может, все-таки вместе поедем?

– Нет, я останусь с семьей, – обнял жену Тарусов. – Отправлюсь завтра первой машиной.

Он хотел хорошенько все обдумать, тщательно взвесить каждую мелочь перед встречей с Лизой. А вдруг она не виновна, вдруг это случайное совпадение?

Однако и следующим днем князь уехал не сразу – когда завтракал, прибыл Петюня с запиской от Марии Дмитриевны. В ней содержалась просьба обязательно ее посетить.

Графиня приняла его в будуаре:

– Митенька! Как хорошо, что откликнулись, – воскликнула она, с трудом привстав. – Знала, что не бросите в беде. У меня новое несчастье. Боюсь, что его мое сердце точно не выдержит. Слышите, как дышу? Обычно подобный свист – когда поднимусь по лестнице. Но сегодня лишь перебралась с кровати на стул.

– Вы приняли лекарство?

– Ну конечно.

– Какое, если не секрет?

– Дигиталин. Если бы не он, меня бы уже не было.

– Говорят, он небезопасен…

Конечно же, Сашенькина версия Тарусова не убедила. Что за ерунда? Однако на всякий случай, раз он сюда попал, решил выяснить, как хранится дигиталин, насколько возможно кому-то из домашних или посторонних им воспользоваться.

– Знаю. Доктор все уши мне прожужжал. Не больше двадцатой части грана[146] за раз, а в день только четыре горошины.

– Дигиталин надежно спрятан?

– Спрятан? Жить без него не могу. Всегда при мне, – графиня вытащила из кармана аптекарскую склянку и потрясла горошинками. – И во всех комнатах, где бываю, по пузырьку. Не дай бог приступ.

Князь присвистнул. Выходит, по всем дому раскиданы пузырьки с ядом. Воспользоваться им не составляет никакого труда. Пять горошин, каждая из которых содержит двадцатую часть грана, способны вызвать отравление, а десять или пятнадцать – смерть.

– Митенька! Прошу, нет, умоляю, вызволите Андре из тюрьмы, – прервала размышления князя графиня.

– Кто? Я? Это невозможно.

– Но почему? Понимаю, вы его недолюбливаете. Из-за чувств ко мне. Но я вас очень прошу. Какой ни есть, Волобуев мне муж. А вы великий адвокат. Что вам стоит?

– Нет, при всем моем уважении к вам графа я защищать не стану.

– Неужели мои слезы больше не трогают вас, Митенька? – протянула к нему руки графиня.

Мария Дмитриевна от волнения и расстройства говорила как героиня бульварных романов, от чего Дмитрия Даниловича передергивало. Зря он откликнулся на ее просьбу прийти.

– Мария Дмитриевна, Машенька, ну поймите. Я тоже подозреваемый. И если сумею убедить присяжных, что граф не виноват, окажусь на его месте. Кроме того, я дал согласие Анастасии Андреевне представлять ее мужа. За сокрытие трупа и кражу денег князю Урушадзе грозит каторга…

– Значит, зря я на вас надеялась. Придется дать телеграмму Анатолю, – поникла Волобуева.

– Вигилянскому?

– Да. Как думаете, он сможет вытащить Андре?

– Вряд ли. Вигилянский служит в другом ведомстве.

– Ну и что? У него всюду связи. Петюня! Езжай на телеграф…

– Подождите. Напишите Вигилянскому письмо, а я передам лично в руки. Мне как раз надо с ним встретиться.

Письмо от Волобуевой пришлось кстати. Тарусов второй день ломал голову, под каким же предлогом заявиться к Вигилянскому и задать вопросы, которые волновали его тестя Илью Игнатьевича. А тут такая удача.

Мария Дмитриевна с благодарностью ухватилась за предложение, и письмо через пятнадцать минут лежало у князя в кармане.

Тертий не перепутал, привез именно то траурное платье, которое Сашенька решила надеть на похороны. Детей с собой не взяла – не хотела, чтобы виделись с Ниной.

Проводить Глеба Тимофеевича в последний путь пришли лишь соседи-дачники. От Волобуевых присутствовал один Михаил – графа Андрея вчера вечером увезли в тюремной карете в столицу, а Мария Дмитриевна похорон всячески избегала.

Гроб погрузили в катафалк, запряженный четверкой черных лошадей, и процессия медленно двинулась в сторону Мартышкино. Через час подъехали к лиственной роще, в глубине которой пряталась маленькая часовня, где Глеба Тимофеевича отпели.

Первоначально сей лесной погост служил последним приютом умершим в окрестных госпиталях, но потом дозволили хоронить и местных жителей. Четыркин, конечно же, им не был, но в прошлом году, прощаясь здесь с другом Мызниковым, изъявил волю и самому упокоиться тут. Небольшое пожертвование от Юлии Васильевны позволило ее исполнить.

Из часовни гроб вынесли на руках к свежевырытой могиле. Прощальную речь произнес сосед, с которым покойный пару раз играл в шахматы. Кроме Юлии Васильевны, рыдали нанятые в деревне плакальщицы, остальные стояли молча. После речи гроб опустили в могилу и закопали, присутствовавшие кинули по горстке земли и направились к экипажам.

Сашенька сочла своим долгом в эти тяжелые минуты оказать поддержку вдове и пошла с ней рядом. Юлия Васильевна утирала слезы и поминутно оглядывалась на рыхлый холмик с крестом.

– Скорблю вместе с вами, – начала разговор Сашенька, ради которого и потащилась сюда.

– Спасибо, ваше сиятельство. Вы были рядом в самые трудные минуты. Я так вам благодарна!

Александра Ильинична решила, что реверансы сделаны, и перешла к делу:

– Мызников здесь же похоронен?

– Да.

– Могилку покажете?

– Вон она. Всего год назад живой, здоровый Глеб, полный сил и планов, стоял здесь и плакал. Теперь… Говорят, Екатерину Захаровну тоже тут похоронят.

Дамы перекрестились.

– Вы хорошо помните свадьбу Аси? – спросила Сашенька.

– Конечно.

– Говорят, Мызников вылил бокал с шампанским в ведро Мишиной лошади, потому она и понесла. Так ли это было?

Юлия Васильевна пожала плечами:

– Я ничего не видела. Может, Ниночка заметила? Спросите у нее.

С Ниной Сашенька так крепко вчера поругалась, что дальнейшее общение вряд ли было возможным. Княгиня задумчиво посмотрела на девушку. Та шла, толкая перед собой коляску с калекой.

– А где Евгений с Татьяной? – спросил у Нины Михаил.

– Александра Ильинична запретила им приходить.

– Почему?

– Из-за меня.

– Что вы натворили?

– Неужели Ася не рассказала?

– Слово в слово. И должен признать: я вами восхищен.

– Шутите?

– Николя совершил величайшую глупость, отвергнув вас. О такой решительной и умной жене можно лишь мечтать.

– Звучит как признание.

– Оно и есть. Просто до сего дня я не смел. Из-за Николя. Знал, что встречаетесь.

– Я считала, вам нравится Татьяна.

– Нет, мы всего лишь друзья. У Тани не любовь ко мне, а жалость. Но она очень-очень хорошая. Обещала выпросить у деда денег на мою операцию.

– Операция поставит вас на ноги?

– Бессилен что-то сделать, – прочитав письмо Волобуевой, развел руками Вигилянский.

– Я пытался объяснить сие Марии Дмитриевне, – признался Тарусов, – но она не хочет слушать. Потребовала передать вам письмо.

– Не оправдывайтесь. Все понимаю. А кто будет защищать графа? Вы?

– Нет, я представляю его зятя, здесь конфликт интересов. Марии Дмитриевне придется искать другого адвоката.

– А мне придется ему платить, – вздохнул Вигилянский.

– Неужели дела графа настолько плохи?

– Они ужасны. Некий мошенник по фамилии Гюббе втянул Волобуева в аферу с железнодорожной концессией. Граф потратил все свои средства на разработку проекта и какие-то взятки, которые якобы раздал этот Гюббе. И теперь Андрей Петрович вчистую разорен. Даже если его оправдают насчет убийств, все равно попадет в тюрьму. В долговую. Назанимал и даже в опекунские залез.

– Можно вопрос, Анатолий Кириллович?

– Конечно.

– Вы говорите, виноват Гюббе…

– Так и есть. Сия концессия предназначалась вашему тестю. Гюббе про то отлично знал…

– Почему тогда облигации, переданные графом господину Гюббе, продали в банке не он, а вы?

Вигилянский нервно расстегнул верхнюю пуговицу на мундире, вытер пот со лба:

– Как вы узнали?

Тарусов пожал плечами, мол, какая разница?

– Вы адвокат, значит, тайны хранить умеете?

Дмитрий Данилович кивнул.

– Поклянитесь, что ничего из сказанного мной не используете в суде.

Тарусов покачал головой:

– Боюсь…

– К вашим убийствам эта история отношения не имеет. Просто не хочу, чтобы считали меня вором. Я лишь стремился спасти хоть что-нибудь для Маши и Леонидика. Вы с ним знакомы? Его считают душевнобольным, но это верно лишь отчасти. Он много читает, великолепно знает музыку, однако плохо понимает общественные отношения, не имеет представления о деньгах и имуществе, лишен человеческих чувств…Таким уж уродился. Родители не захотели отдавать первенца в лечебницу и изо всех сил старались вписать его в современную жизнь. Но их усилия было тщетны, Леонидик не менялся: не играл с детьми, почти не говорил, целыми днями читал книги или листал ноты.

Потому, когда в отрочестве у него вдруг проснулись мужские желания, генерал Масальский и его жена очень обрадовались и стали всячески поощрять его упражнения с дворовыми девками. Но как-то раз, когда старики уехали в гости, Леонидик залез в постель к пятнадцатилетней Маше. Та была настолько наивна и невинна, что ничего про отношения между полами не знала. Таково тогда было воспитание! Маша считала, что детей приносит аист. Предложенная Леонидиком забава очень ей понравилась. Родители ни о чем не догадывались, пока девица не пожаловалась, что перестали приходить месячные истечения. Машу увезли к какой-то дальней родственнице, чтобы не прознала дворня, и срочно стали подыскивать жениха. Генерал поручил это мне.

– Не понял… Генерал велел вам жениться на Марии Дмитриевне?

– Нет, я его крестный сын, это невозможно. Он попросил меня найти подходящего кандидата в Драгунском полку, в котором я тогда служил аудитором. Задача представлялась мне архисложной. Я не знал, к кому с таким недостойным предложением обратиться, чтобы не получить по лицу. Как вдруг выяснилось, что майор Волобуев, занимавшийся в полку ремонтом[147], подделал вексель, пририсовав к нему нолик. История эта длинная, рассказывать ее смысла нет. Граф долго отрицал свою вину, однако его приятели, Четыркин и Мызников, дали против него показания. Волобуеву грозила тюрьма иль даже каторга… Но полковник Навроцкий готов был дело замять и уволить графа без прошения об отставке, если тот уплатит недостающую по векселю сумму, восемнадцать тысяч. Это избавило бы полк от скандала, а карьеру полковника Навроцкого от пятен.

– И вы предложили Волобуеву жениться на Маше?

– Да, генерал Масальский пришел в восторг от кандидатуры будущего зятя. Титулованный дворянин, офицер. Они ударили по рукам. Граф получил неплохое приданое – поместье в тысячу душ и сто тысяч ассигнациями.

– Значит, первенец Волобуевых – сын Леонидика?

– Нет, бастарда граф сдал в Воспитательный дом, хотя тестю клятвенно пообещал признать своим. С большим трудом Масальским удалось разыскать этого мальчика и пристроить в семью колонистов.

– К Мейнардам?

– Как вы догадались?

Тарусов снова пожал плечами. Слишком уж непонятным было отношение графини к конюху.

– Да, Петюня – сын Маши и Леонидика. К сожалению, умом и способностями не блещет, учиться в гимназии не смог. Потому, когда подрос, Масальские взяли его на конюшню, чтобы был на глазах. Маша до поры до времени о Петюне не знала и даже удивлялась, как трогательно родители относятся к мальчику-конюху.

Последние годы жизни генерал Масальский мучился проблемой – кого назначить опекуном Леонидика после своей смерти. Очевидный вариант – дочь и зятя – отверг. Маша ничего не понимает в финансах и целиком доверяет мужу, а тот оказался никудышным хозяином. Еще до реформ разорил полученное имение, оставшиеся крохи спустил в Баден-Бадене, куда уехал после продажи выкупных свидетельств. Примерно за год до смерти крестный вызвал меня и огласил свою волю: опекуном Леонидика буду я, также мне предстояло заботится о Петре Мейнарде.

– У Леонидика всего один ребенок? Как дворовым девкам удалось не понести от него?

– После истории с Машей Леонидика кастрировали. На всякий случай. Вдруг еще кого изнасиловал бы? Однако высказанную мне волю генерал внезапно изменил… Перед смертью он впал в детство, ухаживать за ним приехала Машенька с семьей. Графу удалось убедить плохо соображавшего старика изменить завещание. И опекуном Леонидика стал Волобуев. Он сразу пустился во все тяжкие: гулял, пил, играл. У меня душа разрывалась, глядя на то, как тот сорит деньгами. И я решил действовать. Иначе Леонидик остался бы нищим. Зная, что граф облизывается на концессии, подослал к нему Гюббе. Тот многим мне обязан: кабы не я, сидел бы в тюрьме или катал тачку. Я попросил его «ощипать» графа. Конечно, часть денег отошла Гюббе за труды, но остальное досталось мне. Теперь посох и сума Леонидику не грозят, докормлю и его, и Машу, а остаток денег оставлю Петюне.

Поймите, князь, я всем обязан этой семье, и допустить, чтобы Маша с Леонидиком оказались без крова, без куска хлеба, просто не мог. Опять же, надо мной довлело чувство вины, ведь именно я «отдал» Машеньку Волобуеву.

– Графиня знает, что Петюня – ее сын?

– Да, я сказал ей об этом после похорон генерала.

– Хлороформ у вас продается? – спросила Александра Ильинична у Соломона после взаимных приветствий.

– Частным лицам? Нет, что вы. Отпускаю его лишь в больницы, практикующим хирургам и дантистам.

– Где же его взял Волобуев?

– Никому не скажете? – спросил Соломон заговорщически и показал взглядом на потолок. – Помните, я упоминал, что на втором этаже этого здания практикует мой брат Самуил. Очень хороший дантист, но слишком безалаберный. Потому не сразу заметил, что на прошлой неделе у него из шкафа исчез пузырек хлороформа. Подозреваю, что именно его нашли у графа.

Одна загадка, кажется, прояснилась. Сашенька перешла ко второй:

– Вы знали Красовскую?

– Актрису, о которой пишут газеты? Нет.

– Но ваш сын бегал по ее поручению, относил письмо на дачу Волобуевых.

– Так то была Красовская? Знал бы, попросил расписаться в книге почетных покупателей. Помню ее отлично. Зашла в пятницу около двух пополудни. Такая бледная, что я сразу достал нашатырь, решил, что вот-вот упадет в обморок. Но она стала расспрашивать про дигиталин… Не знаю зачем… Затем уточнила адрес Четыркиных и ушла. Однако через час вернулась с вопросом, где найти рассыльного? Я позвал Изю, мальчик постоянно клянчит на мороженое, так пусть заработает. Дама попросила его сходить на дачу Волобуевых и отдать письмо лично его сиятельству…

Домой Дмитрий Данилович шел как на казнь. Никаких иных объяснений Лизиным поступкам, кроме обмана и мошенничества, он так и не придумал. Настраивал себя, подыскивал слова, репетировал предстоящую сцену…

Подчиненные шумно его поприветствовали. За два дня его вынужденного отсутствия Лиза с Выговским нашли общий язык, больше не глядели друг на друга букой, наоборот, хвалили один другого.

– Лиза – просто чудо, – воскликнул Выговский, докладывая шефу о проделанной работе. – Не понимаю, как мы без нее обходились.

– Завтра поймете, – со значением произнес князь.

– Мы куда-то с вами завтра поедем, Дмитрий Данилович? – водя пальчиком по столу, спросила Лиза и вскинула глазки на князя.

Тот поспешно отвел свои:

– Нет, графиня. Просто вы здесь больше не служите.

– Кто графиня? – удивился Выговский.

– Позвольте представить вам, Антон Семенович, – с издевательским пафосом произнес Тарусов, – графиню Волобуеву, супругу младшего сына Андрея Петровича и Марии Дмитриевны.

– Как вы узнали? – искренне удивилась Лиза.

– Это неважно, прощайте.

– Я все объясню. Я не решилась сказать про супруга, потому что замужних на службу не берут…

– А про то, что вы родственница моего подзащитного, почему не упомянули? – спросил с издевкой князь.

– Знать этого не знала. С родственниками мужа не знакома. Мало ли на свете Волобуевых, – Лиза пыталась извернуться, хотя отлично понимала – бесполезно.

Ах, как же быстро все открылось. Еще пара недель – и она объявила бы князю, что беременна. Тарусову пришлось бы разъезжаться с женой… Как раз и осень бы наступила. А с ней балы, маскарады, спектакли, Лиза завела бы так нужные ей знакомства. Зря она так рано бросила Николя. Верно, с горя поехал в Ораниенбаум плакаться папочке с мамочкой…

– Вы ведь знали, что Урушадзе не виновен, – продолжал обличать князь, – знали, что графа Андрея Волобуева ограбил ваш муж.

– Что вы такое говорите? – схватилась за сердце Лиза.

Выговский вскочил, чтобы броситься к ней на помощь, но Тарусов не позволил:

– Не извольте беспокоиться, Антон Семенович. Это всего лишь театр.

Князь ненавидел себя в эту минуту. Он наотмашь бил женщину, которой всего пару дней назад клялся в любви. Да, она порочна, глубоко порочна. Но не это ли его влекло?

– Я не успела вам рассказать, Дмитрий Данилович, – потупила глаза Лиза, – мужа я бросила. По известным вам причинам.

– Понятия не имею, о чем вы. Повторяю: вы уволены. Убирайтесь.

Лизино лицо изменилось: исчезла манившая Тарусова доверчивая распахнутость глаз и ласковость взгляда, взамен появились презрительная усмешка и досада.

Девица пошла к двери. Выговский знаками пытался показать князю, что надо бы с ней рассчитаться за отработанные дни.

– Постойте, – окликнул Лизу Тарусов. – Должен вам за службу. Вот десять рублей.

Лиза обернулась:

– Что вы, князь? Разве я гулящая? Ласкать ваше сиятельство было для меня честью. Не вы – я вам должна. И будьте уверены, рассчитаюсь.

У князя сжались кулаки. Он крикнул камердинеру:

– Тертий! Проводи. И больше не пускать.

Когда дверь на лестницу захлопнулась, Тарусов принялся мерить ногами кабинет. На втором или третьем круге Антон Семенович кашлянул:

– Мне, пожалуй, пора…

– Что? Нет! То есть конечно. Но сперва выпьем. Заодно расскажу про мой арест…

От дома Тарусова Лиза пошла на Фурштатскую, зашла в меблирашки, где случилась их с Тарусовым любовное свидание, отыскала коридорного, что открывал им комнату, и спросила:

– Красненькую хочешь? – и для убедительности показала ассигнацию.

Коридорный в ответ облизнулся.

В «Европе» Лизе нравилось, но жить там постоянно было не по карману. Потому она сняла на Кирочной двухкомнатную квартирку (вчера они с Выговским отпраздновали там новоселье). Поужинав наскоро в кухмистерской, Лиза пришла домой и от отчаяния завалилась спать. Около полуночи ее разбудил настойчивый звонок. Кутаясь в шаль, она подошла к двери и спросила:

– Кто?

– Тоня, – ответили заплетающимся языком.

Лиза открыла. Выговский едва держался на ногах.

– Доброй ночи, ваша светлость.

– Где ты так надрался?

– С Тарусовым. Заливали его горе.

– Это горюшко не горе. Горе у него случится завтра. Заходи.

К обеду некстати явился Данила Петрович. И всю трапезу мешал Дмитрию Даниловичу думать над сложным оборотом в исковом заявлении. Покончив с десертом, младший Тарусов поднялся из-за стола и невежливо намекнул:

– Прости, отец, но мне надо работать.

– Но ты даже не выслушал меня.

– В другой раз.

– А где милая мадемуазель, твоя помощница?

– Она оставила службу.

– Как жаль. Такой цветочек. Счастье тому, кто его срежет, – Данила Петрович подмигнул сыну, тот отвернулся. – Ба! А я ведь ей пять рублей должен. Точно. Надо вернуть. Говори адрес.

– Знать не знаю.

– Бедная девочка! Наверняка та пятерка была у ней последней. Иначе зачем бы ей служить? Надо разыскать ее и вернуть.

– Вот и займись.

– Непременно. Но сперва дай пять рублей, иначе что я ей верну? Ты ведь знаешь мои стесненные обстоятельства…

Дмитрий Данилович со вздохом полез за портмоне.

– И красненькую прибавь. Придется ехать в адресный стол…

– Помилуй, справка стоит копейки.

– А извозчик туда-сюда? А вдруг несчастное дитя живет в каких-нибудь Тайцах? Так что не торгуйся.

Выговский взялся проводить старика до двери и в коридоре шепнул ему адрес – ведь Лиза лишь вчера сдала паспорт старшему дворнику, вряд ли ее данные добрались до адресного стола. Тарусов-старший в благодарность пожал ему руку.

Вечером, когда Антон Семенович ушел, принесли два письма. В первом Тарусов обнаружил копейку и крохотный листок с надписью: «Оцени себя и пришли сдачу».

Сразу отлегло от души. Считал Лизу умной, тонкой, а она… Обычная провинциальная мещанка с пошлыми шуточками.

Во втором… Сперва Тарусов прочитал исписанный неграмотными каракулями листок, подписанный коридорным меблированных комнат, что на улице Фурштатской, Иваном Нестеровым. Тот сообщал «дарагой книгине» о визите в их заведение влюбленной парочки, случившемся в среду. Несмотря на вопиющую орфографию, было понятно, что письмо диктовал человек грамотный и не чуждый стилю. Парочка была превосходно описана и легко узнавалась. Далее Нестеров сообщал, что «галупки» пробыли в заведении два часа и, судя по следам на простыне, занимались… Вероятно, предложенное Нестеровым крепкое словцо настолько понравилось Лизе, что было вставлено в письмо. Однако здесь его не приводим, так как в сочинениях, дозволенных цензурой, оно недопустимо.

У князя задрожали не только руки, задергались и заходили ходуном все части тела. Отложив письмо Нестерова, князь из того же конверта вытащил второй листок. Там было одно слово, написанное рукой Сашеньки: «Прощай!»

Глава двадцать вторая

Наступил сентябрь, и природа перед долгим морозным сном затеяла обычный свой карнавал: набивший за лето оскомину зеленый цвет словно в калейдоскопе сменился на желто-красный, рябины надели алые сережки, а боярышник – пурпурные, крепыши-боровики затеяли прятки с грибниками, а легкий ветерок – танцы с шуршащими листьями, на ветках озабоченно обсуждали путь на юг птицы, а солнышко, будто застенчивая невеста, то и дело скрывалось за тучи.

Дачников в Ораниенбауме поубавилось. Поубавились и цены: что на продукты, что на жилье. Карл Густавович Мейнард, обрадовавшись, что Сашенька остается на сентябрь, скинул ей аренду вдвое.

С развитием железных дорог жители европейских столиц сменили городские квартиры на дома в предместьях – возросшие скорости позволяли теперь главам семейств каждый день ездить на службу и обратно. Но в Петербурге подобному переселению воспрепятствовал климат: суровые снежные зимы требовали разорительных расходов на отопление, а из-за постоянных заносов поезда то и дело отменяли: так и в присутствие, неровен час, опоздаешь, да и простудиться на продуваемых всеми ветрами деревянных станциях немудрено.

К началу занятий Евгений и Татьяна вернулись в петербургскую квартиру к отцу. Наталья Ивановна тоже уехала в столицу, взяв перед предстоящей свадьбой расчет. В Рамбове остались лишь Сашенька с Володей, Обормот да кухарка.

Возвращаться к мужу княгиня не собиралась. Ее любовь была безжалостно растоптана. Как он мог? О чем думал? Сашенька считала Диди идеалом, разве что не молилась на него, а он…

К княгине зачастили парламентеры: отец, брат, Лешич… Мол, что поделать – такова она, мужская натура, надо смириться, хотя бы ради детей. Евгений и Татьяна, навестившие маменьку в одно из воскресений, тоже осторожно коснулись этой темы.

Княгиня в споры не вступала, в объяснения не пускалась, слушала пару минут, разворачивалась и уходила. Старалась вообще о будущем не думать. Слава богу, она обеспечена, за кусок хлеба бороться не надо. А что пустота внутри… Ко всему человек привыкает… А может – чем черт не шутит? – пустота и заполнится.

Сашенька с Володей много гуляли, ездили по окрестностям. Однажды, дело было в субботу, младший сын попросился в Нижний парк:

– На лодочке покататься, – объяснил он свое желание.

По дороге к причалу Сашенька по обыкновению затараторила познавательное:

– После смерти Екатерины Второй дворцы и парки в Ораниенбауме снова пришли в упадок, и лишь когда их владельцем стал великий князь Михаил Павлович, здесь снова забурлила жизнь. Впрочем, сам великий князь больше любил Павловск, зато его жена Елена Павловна прикипела душой к Ораниенбауму. Благодаря ей дворцы были облагорожены и перестроены, а парк разбит заново.

– Это она? – перебил маменьку Володя, указав на статную барыню, шествовавшую по аллее.

– Володя! Разве можно пальцем? – с укором спросила мать.

Но великая княгиня уже заметила неосторожный жест и благосклонно улыбнулась хорошенькому малышу. Тот учтиво поздоровался, Александре Ильиничне пришлось представиться. Елена Павловна вспомнила (не без усмешки) Сашенькиного тестя, Данилу Петровича. Наслышана была и о Диди:

– Говорят, ваш муж – многообещающий юрист.

– Да, папа очень умный, – подтвердил Володя, – только мама с ним поругалась.

Великая княгиня рассмеялась и пригласила Сашеньку посетить завтра музыкальный вечер у нее во дворце. Александра Ильинична поблагодарила, но прийти, увы, не смогла. Как это часто бывает, после небольшого затишья события вдруг завертелись-закружились, и именно в то воскресенье княгиня узнала разгадку всех тайн.

Однако обо всем по порядку.

Сперва о юридических перипетиях дела Урушадзе – Волобуев.

Судебный следователь 5-го участка Гнусарев с версией начальника сыскной полиции Крутилина не согласился и объединять дела Красовской и Четыркина не стал. Более того, обвинение так и не определило, кто именно – Урушадзе или Волобуев, а может быть, оба в сговоре – застрелил актрису. В обвинительном акте была выражена надежда, что виновника смертоубийства определит суд присяжных. Если им признают Волобуева, его приговорят к каторге на срок от двенадцати до пятнадцати лет, князь Урушадзе в этом случае отделается арестантскими ротами за кражу кредиток. Если же виновным в смерти Красовской окажется Автандил, на каторгу сошлют его, но на гораздо более длительный срок все из-за той же кражи денег, а вот Андрей Петрович будет полностью оправдан.

Впрочем, Волобуеву предстоял еще один процесс, по делу Четыркина. Потому его адвокат Михаил Семенович Александрович из кожи лез вон, шел на всякие уловки и хитрости, лишь бы добиться оправдательного вердикта – это давало шанс выиграть и следующий суд. А вот князь Тарусов (Сашенька составила о том суждение из прочитанных в газетах стенограмм и рассказов Аси) вел себя вяло и, похоже, вчистую проигрывал.

Дмитрий Данилович ненавидел это дело. Понимал, что не прав, что клиент не виноват в его семейных невзгодах. Каждое утро пытался настроиться на борьбу, но, войдя в зал, видел Лизу с неизменной усмешкой на устах, и руки его опускались. Тарусову хотелось уйти, забиться в угол и забыться. Что и делал вечерами. Вошедшая в привычку после расставания с Сашенькой бутылка в этом помогала.

Пару слов о самой Лизе.

Данила Петрович, заявившейся к ней с синенькой[148], тут же был взят в оборот. Они оказались созданы друг для друга: старичок обожал дорогие рестораны, великосветские салоны и балы, ему нравилось появляться там с молоденькой красивой графиней, якобы дальней родственницей, которая за все платила и вдобавок баловала любимыми сигарами. Лиза тоже была довольна – Данила Петрович в кровать особо не лез, болтовней не докучал, а иногда и советы хорошие давал: с кем стоит иметь дело, а с кем категорически нет. Лизины успехи впечатляли – ее расположения на сей момент добивались один великий князь, два миллионера-промышленника, три министра и пять их товарищей[149]. Оценив открывающиеся возможности, Лиза телеграфировала Горностаеву, и тот срочно выехал из Ставрополя.

Мария Дмитриевна долго терзала адвоката Александровича требованием немедленно развести младшего сына. Поверенному пришлось терпеливо и доходчиво разъяснять графине, что отсутствие благословения вовсе не отменяет заключенный брак, а лишь грозит молодым людям наказанием: согласно статье 1566 Николя приговорят к тюремному заключению от четырех до восьми месяцев, а Лизу – к такому же по длительности заточению в монастыре. Графиня скрепя сердце согласилась оставить все как есть.

Лиза, в свою очередь, была раздосадована тем, что Андрей Петрович написал заявление о примирении с сыном. В отличие от зятя сына он пожалел, хотя и был на Николя очень зол, даже на свидание к себе ни разу не позвал. Прокурор, конечно, мог предъявить Николя обвинение в разбое с покушением на убийство Четыркина, но понимал, что такой адвокат, как Александрович, легко объяснит присяжным, что молодой человек, находившийся ночью в кабинете собственного отца, мог принять неожиданно вошедшего туда Четыркина за преступника и с перепуга выстрелить. И закрыл дело.

После неожиданной встречи с великой княгиней Сашенька с Володей еще долго гуляли, катались на лодках, ели мороженое, а когда вернулись домой, обнаружили в саду Асю, которая зашла рассказать о сегодняшнем заседании Окружного суда. Процесс шел уже третий день и должен был нынешним днем завершиться, но заболел извозчик Погорелый, и Дмитрий Данилович неожиданно для всех настоял, чтобы заседание отложили до понедельника.

– Я не понимаю, что с ним? – воскликнула Ася, описав в подробностях, как напорист Александрович, а князь Тарусов опять просидел все заседание, уставившись в одну точку.

– С кем? С вашим мужем? – уточнила Сашенька.

– С вашим мужем! Публика уверена в виновности Авика, я сама слышала, как это обсуждают в коридоре. Все говорят, что Тарусов проиграл. Как так? Почему Дмитрий Данилович молчит?

Ну разве признаешься, что у князя сплин из-за ухода жены? Сашенька принялась объяснять, что Дмитрий Данилович, видимо, избрал отличную от Александровича тактику: не суетится и не заискивает с присяжными. А главные свои козыри предъявит в заключительной речи, в которой со свойственной ему убийственной логикой докажет, что Урушадзе не виновен – Красовскую не убивал, труп спрятал из благородных побуждений и даже кредиток у покойницы не забирал, а привез их из Тифлиса.

– Вы уверены? – с недоверием спросила Ася.

– Да, – соврала Сашенька.

Проводив несчастную, княгиня взяла было в руки роман, но тотчас бросила. Вязание тоже не увлекло.

Зная мужа, понимала – тот раздавлен. И мучилась, не зная, чем помочь. Вернуться и простить? Нет! Тогда оставшуюся жизнь Диди будет вытирать об нее ноги. Плюнуть и забыть? Увы, не получается.

А еще Ася… Жаль ее! Они с Авиком доверились Диди.

Как бы его встряхнуть? Размышляя, она крутилась всю ночь, но решение так и не пришло.

Оно приехало утром!

Княгиня проснулась от мужских голосов в столовой. И скривилась – Лешич! Снова будет уговаривать прийти на свадьбу. В прошлый его визит Сашенька категорически в том отказала, потому что шафером Прыжов пригласил Диди.

Княгиня опустила голые стопы на пол, схватила халат, торопливо его накинула и была готова мегерой ворваться в столовую, как вдруг сообразила, что голосов-то два. Пришлось звонить в сонетку и звать кухарку, чтоб помогла одеться. Когда та явилась, спросила, кто пожаловал? Маланья пожала плечами.

Заинтригованная, Сашенька вошла в столовую, где застала Лешича в компании пожилого мужчины. Где она его видела?

– Не признали? Неужто так постарел? – усмехнулся он. – Доктор Тоннер!

– Илья Андреевич! – обрадовалась Сашенька и протянула ручку для поцелуя.

Именно доктор Тоннер поспособствовал ее появлению на свет, а когда она подросла, спас от самоотравления на почве неразделенных чувств к Прыжову.

– Какими судьбами? Говорят, в Парижах обитаете?

– Да, но там война. Пришлось вернуться. Надеюсь, временно. А к вам меня привела эта газета.

Тоннер достал ее из кармана и положил на стол:

– Прочитав вчера за завтраком сию стенограмму, я, не допив кофе, помчался в Окружной суд. И успел вовремя. Как раз опрашивали убийцу.

– Волобуева? – уточнила княгиня.

– Волобуев с Урушадзе не виновны, – встрял Прыжов. – Илья Андреевич вычислил истинного убийцу.

Что за бред? Сашенька ущипнула себя. Вдруг не проснулась?

– Преувеличиваете, Алексей Иванович, – подняв вверх ладонь, Тоннер потряс указательным пальцем. – Не вычислил. Просто знаю! Честно говоря, чистая случайность.

– И кто? Кто убийца? – спросила Сашенька, убедившись, что не спит.

– Сперва пару вопросов к вам. Будет лучше, если вы ответите на них, не зная моей версии.

– Лучше дай Илье Андреевичу твой дневник, – предложил Прыжов.

Илья Андреевич углубился в тетради, княгиня с Прыжовым вышли в сад.

– Очередная твоя уловка? – задала вопрос Тарусова.

– О чем ты?

– Не притворяйся. Шито белыми нитками. Отлично знаешь, чем меня заинтриговать. Пока Тоннер будет читать, а я не сомневаюсь, сие продлится до позднего вечера, ты будешь пить мне кровь. Потому точки над «i» ставлю сразу: на свадьбу не пойду, к Диди не вернусь.

– Между прочим, я на твоей свадьбе присутствовал…

– А вот я подобным истязаниям подвергать себя не хочу.

– Бог тебе судья. Теперь про Диди. У вас трое детей…

– А Диди о них думал, когда кувыркался с этой шлюхой?

– Сашич…

– Евгений с Татьяной уже взрослые. Сами решат, с кем из родителей им жить. А вот Володя останется со мной. Так и передай Диди.

– А Обормот? – высунул голову из куста смородины младший сын.

Княгиня набрала побольше воздуха, чтоб рявкнуть.

– Не надо, – схватил ее за руку Лешич.

Княгиня сжала кулачки, закрыла глаза, сосчитала до десяти, чтоб успокоиться:

– Володечка, дорогой, сколько раз повторять: подслушивать нехорошо.

– Я не подслушивал! Ты так кричишь, что на вокзале слышно.

– Иди, родной, поиграй. Обормот, конечно же, останется с нами. Ты так его любишь.

– А папу люблю еще больше, – заявил, поджав губу, отпрыск и убежал в слезах.

Когда Володя скрылся, разрыдалась и Сашенька:

– Все, вы все против меня. Все защищаете Диди. А на меня всем плевать. Никого не волнует, что со мной. Как мучаюсь, как схожу с ума. Даже ты… Тоже мне, влюбленный рыцарь! Ждал-ждал и в самый неподходящий момент женишься. Будто нарочно! Будто назло!

– Сашич!

– А может, ну ее, твою свадьбу? Уедем к теплому морю, купим домик на берегу…

Княгиня прикрыла глаза и протянула руки. Прыжов отпрянул:

– Но почему? – спросила Сашенька, не дождавшись ответа на свой призыв.

– Потому что ты любишь Диди.

Княгиня хотела сказать, что «Диди моей любви не достоин», но осеклась. Лешич прав. Она любит Тарусова. И от этого еще больней.

– Все. Уезжай.

– Илья Андреевич не дочитал…

– Забирай дневник…

– Как скажешь. Только позволь еще пару слов. Вчера мы с Ильей Андреевичем заехали к Диди рассказать про убийцу. Но он был столь пьян, что ничего не понял. Татьяна говорит, что отец не просыхает. Сашич, только ты сможешь вернуть его к жизни. Благодаря Тоннеру Тарусов выиграет и это дело…

– Так это не розыгрыш? Да как такое возможно? Илья Андреевич – врач, он не сыщик.

– Э-э-э… Тут ты ошибаешься. Сыщик, да еще какой! В его времена сыскной полиции не было, преступления расследовали разве что не будочники[150]. Какой с них спрос? Вот и приходилось судебному медику Тоннеру заниматься розыском самому[151]. Между прочим, его весьма ценил тогдашний начальник Третьего отделения граф Бенкенштадт.

– Очень сомнительный комплимент.

– Тише! Тоннер идет.

Илья Андреевич, опираясь на трость, медленно шел к скамейке, где расположились Сашенька с Прыжовым. Приблизившись, он протянул княгине дневник:

– Спасибо! Очень мне помогли. У вас удивительная способность оказываться в нужное время в нужном месте. Подобными способностями обладал мой покойный друг Денис Угаров. Удивляюсь, что вы сами не вычислили убийцу. Согласен, не знаете мотив. Но разве он важен, когда у убийцы нет алиби? Сон в гордом одиночестве им не является.

– И кто убийца? – не желая более слушать старческую болтовню, перебила доктора княгиня.

Илья Андреевич вынул из кармана и подал Сашеньке старинный фотографический портрет, вернее, дагерротип:

– Узнаете?

Княгиня разглядывала его с изумлением:

– Откуда он у вас?

– Память о нераскрытом деле.

Глава двадцать третья

– Надеюсь, сегодня закончим? – адвокат Михаил Семенович Александрович, высокий брюнет с нафабренными усами, приветственно пожал Тарусову руку.

– Тоже надеюсь.

Дмитрий Данилович был взволнован. Почти не спал, обдумывая новые факты и обстоятельства. Вроде все сходится. Но вдруг?

Окинул зал, усмехнулся, заметив, что явилась не запылилась Лиза и, по обыкновению, уставилась на него. Перевел взгляд на Сашеньку. Господи! Как хорошо, что вернулась. Как хорошо, что она у него есть и в который раз помогла.

Ага, вот и Выговский – в четвертом ряду крайний справа. А крайнее левое место в том же ряду занял Яблочков. Убийца теперь зажат между ними и скрыться под шумок не сможет.

И Крутилин пришел. Ему вчера отбили телеграмму на дачу, чтобы не лишать удовольствия присутствовать при развязке этой запутанной истории.

Свое место за столом занял бритый наголо прокурор Матюшин – одной рукой вытирал платочком затылок, другой доставал из портфеля бумажки.

Ждали судей. Наконец явились и они. Председатель суда Немилов, стукнув молоточком, продолжил прерванное в субботу заседание.

По очереди ввели обвиняемых. Следом за ними в зал вошел извозчик Погорелый, был приведен к присяге, после чего повторил известную читателям историю, как вез князя Урушадзе за тридцать копеек с Петергофского вокзала на Артиллерийскую.

Дмитрий Данилович слушал его вполуха, размышляя, что не зря, ох не зря настоял на переносе слушания. До сих пор не мог объяснить себе, почему так поступил? Ведь разум диктовал наоборот: поскорей покончить с этим кошмаром. Вот уж воистину «надейся на Господа всем сердцем и не полагайся на разум твой[152]»!

– Вопросы к свидетелю? – спросил судья и выразительно уставился на Тарусова.

Дмитрий Данилович привстал:

– Скажите, Погорелый: на Артиллерийской или окрестных улицах вы видели прохожих?

– Не помню. Давно дело было.

Князь задумался. Судья Немилов его поторопил:

– Еще вопросы?

– Нет. Увы, нет. Раз свидетель никого не видел, вопросов больше не имею.

– Тогда переходим к прениям, – решил судья, наградив Тарусова уничижительным взглядом, мол, стоило из-за такой ерунды затягивать дело.

– Подождите, ваше высокородие. Прошу выслушать еще одного свидетеля.

– Протестую, – воскликнул прокурор Матюшин. – И так из-за вашего упрямства лишний день с этим делом возимся.

– Не возимся, а исследуем доказательства ради установления истины, господин коллежский асессор, – поставил прокурора на место судья и спросил Тарусова: – Почему не заявили свидетеля как положено?

– К сожалению, узнал о нем лишь вчера, ваше высокородие.

– Возражаю, – заявил Матюшин, с тревогой поглядев на часы.

– Отклоняю! Правосудие торопиться не должно, – заметил Немилов. – Однако выражаю надежду, что этот неожиданный свидетель окажется более полезен, нежели господин Погорелый.

Ответом был смешок в зале.

– Даже не сомневайтесь, ваша честь. Велите судебным приставам пригласить в зал Тоннера Илью Андреевича.

– Тоннера? – Немилов с интересом посмотрел на Дмитрия Даниловича. Видимо, что-то про Илью Андреевича знал.

Пока доктора приводили к присяге, зрители вполголоса обсуждали, что не зря, оказывается, пришли – уже списанный со счетов Тарусов преподнес сюрприз. Интересно, что расскажет этот импозантный старичок?

Для начала Илья Андреевич извинился:

– Прошу прощения у судей, присяжных и публики за то, что рассказ мой будет длинным. Хочу предупредить, что поначалу он покажется не относящимся к делу. Уверяю, сие не так. Также прошу извинения у графа Волобуева, что мне придется раскрыть детали, которые он предпочел бы хранить в тайне.

– Однажды вы сохранили мне жизнь и свободу, Илья Андреевич, – перебил старого доктора Волобуев, – и раз считаете, что те тайны имеют отношения к этим, валяйте, рассказывайте.

За месяц, что граф провел в Съезжем доме Литейной части, он сильно изменился – постарел, сгорбился, осунулся. И хотя по-прежнему на людях выказывал князю Урушадзе неприятие – не здоровался и не прощался, отношение его к зятю переменилось. Андрей Петрович не мог не оценить ту самоотверженность, с которой князь пытался отвести от него подозрения. И если бы вопрос, кто из них отправится на каторгу, не стоял ребром, давно протянул бы руку и по-отечески обнял.

Из стенографического отчета, опубликованного на следующий день в газете «Время»:

Свидетель Тоннер: В сентябре 1845 года я прибыл в Полтаву по поручению одного влиятельного лица. Выполнив его, я принял любезное приглашение местного губернатора погостить у него несколько дней. В один из них, когда мы завтракали на веранде, прибыл курьер из городишка Прилуки. В присланном письме тамошний городничий извещал начальство об ужасном происшествии – в местной гостинице произошло аж два смертопреступления.

Дело было так… Помещик из Воронежской губернии Зятюшков, прибывший накануне, следующим утром был найден мертвым в лучшем номере местной гостиницы. Труп обнаружили его слуга и коридорный, когда попытались Зятюшкова разбудить. Вызванного в гостиницу полицмейстера не смутила обильная рвота зеленоватого цвета, случившаяся у покойника перед смертью, он пришел к заключению, что смерть наступила по естественным причинам. Преступление осталось бы даже не зафиксированным, кабы не случайность. День выдался жарким. Чтобы утолить жажду, полицмейстер налил себе воды из стоявшего в номере кувшина и выпил. Выйдя на улицу, он пожаловался городовому на боли в животе. Тот почтительно посоветовал начальству проверенное домашнее средство – водку с перцем, полицмейстер поблагодарил его за совет и тут же, упав на колени, опорожнил на мостовую желудок, а следом испустил дух. Здесь даже туповатый городовой уловил связь между кувшином и двумя трупами. Выбежавшему из гостиницы портье он велел немедленно запереть в кладовой злосчастную посудину и послать за городничим Цехмистренко.

Тот прибыл через четверть часа, осмотрел покойников и немедля написал губернатору с покорнейшей просьбой прислать в Прилуки сведущего в ядах эксперта, а также полицианта, способного раскрыть убийства, ибо оставшиеся в распоряжении Цехмистренко городовые на то неспособны.

Прочитав вслух данное письмо, губернатор выразительно уставился на меня, зная, что я не только изучал, но и преподавал судебную медицину в Медико-хирургической академии и имею за плечами множество исследований мертвых тел. Знал и то, что всегда меня интересовало не только как, но и кем был убит человек.

Конечно, тащиться сто верст по пыльным малороссийским дорогам мне не хотелось, но и отказать гостеприимному губернатору я не смог. Так как официальным лицом я не являлся, со мной выехал его чиновник по особым поручениям Хоменко, на местные власти одна его должность напускала страх.

Прибыв поздним вечером в Прилуки, я тотчас приступил к порученному делу. Первым делом исследовал покойных. Зеленоватый оттенок предсмертных рвотных масс четко указывал на мышьяк, что и подтвердилось при вскрытии. В кувшине с водой я также его обнаружил. А вот кто и когда туда мышьяк подсыпал – это мне и предстояло выяснить.

Для опроса свидетелей час был неподходящий, все уже спали, и я, расположившись на ночлег в номере покойного Зятюшкова, принялся изучать его бумаги. И уже к утру наметил подозреваемых – офицеров расквартированного в Прилуках Драгунского полка – майора Волобуева, капитана Четыркина и поручика Мызникова. Выяснилось, что коннозаводчик Зятюшков прибыл в Прилуки по их души – полтора года назад эти ремонтеры рассчитались с ним подделанным векселем – к двум тысячам, на который тот был выписан, пририсовали нолик.

Сразу разъясню вопрос, почему Зятюшков приехал разбираться с мошенниками лишь через полтора года. Четыре месяца он ждал, пока истечет срок, на который купец Важенин выдал вексель. Предъявив его к оплате, коннозаводчик неожиданно выяснил, что Важенин скончался. Его наследники долго не могли разобраться меж собой, кто должен оплатить сей вексель, потом еще несколько месяцев проверялись учетные книги. В общем, лишь через год после получения векселя Зятюшков узнал, что тот поддельный. Сразу написал Волобуеву. Граф в ответ: мол, сам учел[153] его за двадцать тысяч. А вексель-то походил по рукам, передаточных надписей[154] десять штук имелось. Пришлось Зятюшкову списываться со всеми, выяснять, кто и за какую сумму его учел. И, лишь окончательно убедившись, что вексель подделал Волобуев, коннозаводчик выехал в Прилуки. Вернее – это очень важно, – по дороге завез беременную супругу свою на Брянщину к ее родителям, а уже оттуда отправился к графу.

Утром у портье я выяснил, что в последний свой вечер Зятюшков ужинал в ресторации «Пальмира». С чиновником по особым поручениям Хоменко мы отправились туда и опросили офицьянта, что прислуживал ему в кабинете. Тот поведал, что компанию Зятюшкову в тот вечер составили драгунские офицеры Волобуев, Четыркин и Мызников. Также в кабинете находилась возлюбленная Волобуева, вдова титулярного советника Екатерина Аннина.

Князь Тарусов встал, чтобы сделать пояснение:

– Через год после этих событий Екатерина Аннина стала выступать на сцене. Мы знали ее под псевдонимом Красовская.

Приподнялся со стула и Матюшин:

– Мне кажется, что рассказ достопочтенного свидетеля слишком далек от нашего дела…

Илья Андреевич посмотрел на него из-под стекол очков и строго сказал:

– Когда кажется, следует перекреститься.

Матюшин возмущенно сжал кулаки, однако сел.

Тоннер, откашлявшись, продолжил.

Из стенографического отчета, опубликованного на следующий день в газете «Время»:

Свидетель Тоннер: Разговор в кабинете офицьянту дружеским не показался, офицеры с помещиком кричали друг на друга, однако причину их трений он не понял, так как не знает французского. Зятюшков пробыл в ресторации недолго и ушел оттуда весьма и весьма раздраженным.

Из «Пальмиры» мы с господином Хоменко отправились к командиру Драгунского полка Навроцкому. Коротко изложив суть дела, я попросил разрешения опросить вышеназванных офицеров. Он не возражал. Кроме самого Навроцкого, на разговорах с офицерами присутствовал аудитор полка Анатолий Вигилянский.

Сначала опросили капитана Четыркина. Тот подтвердил, что полтора года назад на деньги, выданные им на закупку лошадей, они с Мызниковым и Волобуевым приобрели первостатейный вексель. Причина? Хороший дисконт. Этим векселем они рассчитались с Зятюшковым, которого майор Волобуев хорошо знал. Четыре дня назад коннозаводчик неожиданно прибыл в Прилуки и предложил офицерам отужинать с ним в ресторации. Те с радостью согласились. За ужином Зятюшков огорошил драгун сообщением, что вексель оказался подделкой, однако тотчас заверил, что виновными господ офицеров не считает и прибыл лишь затем, чтобы получить их показания, заверенные нотариусом. Без этого, по его словам, нельзя уголовно преследовать черниговского купца Михеенко, у которого Волобуев со товарищи приобрели вексель. Зятюшков, наскоро отужинав, вернулся в гостиницу, сославшись на усталость после дороги. А друзья-офицеры еще немного покутили.

Такие же слово в слово показания дали Мызников и сам Волобуев. Но документы, найденные мной в бумагах покойного Зятюшкова, противоречили их словам. Коннозаводчик действительно собрал со всех владельцев злополучного векселя показания, заверенные нотариусом, в том числе и с Михеенко. Тот рассказал любопытную подробность – драгуны долго выбирали, какой из имевшихся у него векселей им купить, и выбрали тот, в котором передаточных надписей оказалось больше всего. Кстати, продажу купцом Михеенко этого векселя за две тысячи рублей подтвердили его приказчики, присутствовавшие при сделке.

Я предложил полковнику Навроцкому посадить офицеров на гауптвахту и каждый день учинять им опрос по новой. Командир полка выхватил саблю и чуть было не покрошил меня в винегрет. По какому праву я подозреваю его офицеров и смею сомневаться в их словах?

Но меня неожиданно поддержал аудитор Вигилянский, объяснивший полковнику, что ремонтеры, как ни крути, совершили должностной проступок: не имели они права на казенные деньги покупать ничего, кроме лошадей и фуража, поэтому отправка их на гауптвахту юридически правильна и обоснованна. Навроцкий был вынужден согласится. Чиновник по особым поручениям Хоменко, знакомый с полицейским делом, внес предложение содержать офицеров раздельно – де, лишенные товарищеского плеча, они начнут нервничать, подозревать друг друга в предательстве и рано или поздно кто-то из них сознается в подделке векселя, а может, и в убийстве Зятюшкова.

Полковник, скрипя зубами, согласился и с этим предложением.

Распрощавшись с Навроцким и Вигилянским, мы с Хоменко вернулись в гостиницу. Я уже был абсолютно уверен, что именно Волобуев со товарищи отравил Зятюшкова. И сделал очевидный вывод: кто-то из них должен был зайти в тот вечер в гостиницу, проникнуть в номер и подсыпать мышьяк. А значит, коридорный или портье обязаны были его заметить. Однако в ходе их опроса выяснилось, что никто из подозреваемых в тот день в гостиницу не заходил.

Выходит, решил я, у офицеров имелся сообщник. Но кто? Коридорный, портье, слуга Зятюшкова или один из постояльцев?

Коридорный и портье были опрошены более подробно. Выяснилось следующее. Зятюшков поселился в три пополудни и до выхода в ресторацию номера не покидал. Ровно в девять вечера он вызвал сонеткой коридорного, посетовал, что его слуга куда-то запропастился, и попросил помочь ему с туалетом. Когда они вместе вышли из номера, коннозаводчик запер его на ключ. Примерно через час он вернулся и поинтересовался, явился ли наконец его слуга? Коридорный покачал головой. Зятюшков разозлился, потому что немедленно хотел лечь спать. Коридорный предложил ему свои услуги – расстелил постель и помог раздеться. Перед уходом осведомился, не сбегать ли за вином или табаком, но Зятюшков сказал, что не курит, а ночью пьет только воду. Коридорный, выходя из номера, слышал, как коннозаводчик запер за ним дверь изнутри.

Я спросил про кувшин: кто и когда принес его в номер? Выяснилось, что кувшин «прописан» там постоянно, однако каждое утро во время уборки коридорный тщательно его моет, а потом заново заполняет родниковой водой.

То бишь, сделал я вывод, Зятюшков – жертва не случайная, собирались убить именно его.

После коридорного и портье мы опросили слугу Зятюшкова, Варфоломея. Тот рассказал следующее. После заселения в гостиницу хозяин отправил его с запиской к графу Волобуеву. Андрей Петрович, прочтя ее, разволновался и принялся расспрашивать Варфоломея, где они с хозяином остановились, и только после этого черкнул пару строк в ответ. Вернувшись в гостиницу, набегавшийся в поисках Волобуева слуга налил в стакан воды из кувшина и выпил. Далее барин с холопом занимались каждый своим делом – Варфоломей разбирал и укладывал в шкап вещи, Зятюшков писал письма жене и другу в Киев. Часов примерно в семь слугу послали в лавку за конфетками, однако возле гостиницы он нечаянно столкнулся с братьями-столярами Богданом и Степаном. Выяснилось, что все они земляки. Такую радость новые друзья решил обмыть. Варфоломей, зная суровый нрав Зятюшкова, собирался ограничиться рюмочкой, но в трактире быстро потерял им счет. Потому знать не знает, почему утром проснулся где-то на окраине под плетнем.

Посовещавшись с Хоменко, я приказал городовым арестовать Варфоломея и посадить в ледник, дабы добиться признания. Ведь факты свидетельствовали против него – раз он пил из кувшина, значит, до его возвращения от Волобуева вода в нем отравленной не была, Зятюшков покидал номер лишь на час и провел его в компании с драгунскими офицерами. Выходит, те подсыпать яд в кувшин не могли. Да и никто другой не мог – номер был закрыт на ключ. За исключением коридорного, у которого имеется запасной. Но тот как раз тоже отсутствовал – другой постоялец, купец Кнестяпин, сразу после ухода Зятюшкова отправил его за вином. Следовательно, именно Варфоломей, подкупленный Волобуевым при их встрече, подсыпал в кувшин мышьяк. Однако при агонии барина присутствовать не решился, да и подозрения от себя решил отвести. Потому и пьянствовал всю ночь.

На этой ноте завершился первый день моего расследования.

Проснувшись следующим утром, я приказал привести Варфоломея. Тот дрожал от холода, в его бороде медленно таяли сосульки, однако с завидным упорством он твердил, что барина не убивал. Я распорядился дать ему горячий чай и в ледник больше не сажать. А то, не дай бог, простудится и до суда не доживет.

А вот господа-офицеры оказались менее стойкими. Самый молодой из них, Юрий Мызников, заговорил. Признался, что полтора года назад по пути в Воронеж троица ремонтеров попалась карточным шулерам. Те обобрали драгунов почти до нитки. За оставшиеся у них две тысячи рублей табун лошадей было не купить. Желая выкрутиться, капитан Четыркин предложил комбинацию: купить первостатейный, но недорогой вексель и пририсовать к нему нолик, благо сумма прописью в них не ставится. Волобуев загорелся этой идеей. Мызников поначалу сомневался, но страшная сумма в шесть тысяч, которую каждый из них должен был внести, чтобы покрыть растрату, грозила вчистую разорить его родителей. И как единственный из них рисовальщик Мызников и произвел подделку. Зятюшков, хорошо знавший Волобуева, ничего не заподозрил.

Когда возвращались в полк, Мызников спросил майора:

– Что будем делать, когда афера раскроется?

Тот усмехнулся:

– Не раскроется! Вот увидишь, господь в беде меня не оставит.

Следующие полтора года Мызников постоянно мучился кошмарами. Но Зятюшков их почему-то не тревожил. И вдруг, как «здрасьте!» среди ночи, прибыл в Прилуки и пригласил в ресторацию. Шли будто на Голгофу. Почуяв недоброе, с ними увязалась и Екатерина Аннина.

Пару слов о ней. В те времена она была молода и красива, многие в полку по ней сохли, в том числе и Мызников, впоследствии ставший ее мужем. Но в период описываемых мной событий Аннина любила одного Волобуева. Даже называла себя его невестой, но майор лишь подсмеивался над этим в усы. Потому что среди достоинств у Анниной имелся и недостаток, причем существенный, – была бедна. Финансы графа тоже находились вдалеке от авантажа – поместье его отца было заповедным[155] и отошло старшему брату. В полку не сомневались, что жгучая любовь скоро пройдет и Волобуев бросит Аннину ради партии с хорошим приданым.

В ресторации Зятюшков предъявил драгунам собранные доказательства. Волобуев пробовал возражать, мол, сделал в векселе надпись «без оборота на меня», что освобождает его от претензий при непогашении векселя. Коннозаводчик лишь усмехнулся, посоветовав приберечь нелепые оправдания для командира полка, с которым встретится завтра же, если не будут возвращены деньги. Волобуев предложил от каждого из офицеров векселя на сумму в шесть тысяч (двадцать за минусом двух, что Зятюшков получил от наследников Важенина) со сроком погашения через год. Помещик отказал, заявив, что без того ждал полтора года, вдобавок истратил кучу средств на сбор доказательств, и, если через сутки ему не вручат восемнадцать тысяч, пойдет к Навроцкому.

С этими словами коннозаводчик ресторацию покинул. Сперва пили молча, потом захмелевшие Четыркин с Мызниковым принялись обсуждать планы, где достать деньги, один фантастичней другого. Вариант занять у товарищей-офицеров отпадал, все в полку были стеснены в средствах, жалованья еле хватало на пропитание и обмундирование. Выгодной женитьбе мешало отсутствие в Прилуках богатых невест. Жиды-ростовщики столько не ссудят, даже за сто процентов в год. Ограбить почтовую карету невозможно из-за отсутствия тракта. Четыркин предложил вызвать всем троим Зятюшкова на дуэль, мол, обвинением в мошенничестве он их сильно задел. Мызников напомнил, что право выбора оружия останется за коннозаводчиком, а тот отлично фехтует.

– А давайте его отравим, – вдруг предложил Волобуев, до того молчавший

– Отличная идея, – поддержал друга Четыркин.

Аннина, которая почти не пила, резонно заметила, что убивать Зятюшкова бессмысленно. Наследники, разбирая бумаги, непременно наткнутся на вексель, и тогда к обвинению в мошенничестве неминуемо добавится подозрение в убийстве. Волобуев усмехнулся.

Дальше пили молча. Как Мызников добрался до квартиры, он не помнил. Проснулся на следующий день поздно, около полудня, и лишь потому, что к нему вломились в радостном возбуждении вчерашние собутыльники:

– Я же говорил, господь меня не бросит, – кричал Волобуев. – Дуба дал Зятюшков!

– А вексель не забыл забрать? – спросил Мызников, холодея при мысли о том, что сотворил ночью его старший товарищ.

– Ты что, щенок? Думаешь, это я его отравил? Да будет тебе известно, Волобуев – потомственный дворянин, а не беглый каторжник.

– И я потомственный, – поддакнул Четыркин.

– Однако насчет бумаг ты прав, Мызников. Надо их из гостиницы забрать, – подумав, сказал Волобуев.

– А вдруг их уже прочли? – с ужасом предположил поручик.

– Кто? Полицмейстер из того же кувшина хлебнул. Сразу и преставился. А городовые поди и читать-то не умеют. Вечером зайдем в гостиницу, якобы попрощаться с другом Зятюшковым, заодно и бумаги заберем.

Однако выяснилось, что в ожидании высоких чинов из Полтавы номер опечатан, а у двери выставлен часовой. Четыркин с Мызниковым приуныли. Волобуев их приободрил: мол, полтавский полицмейстер ему знакомец и за небольшую мзду закроет глаза на злосчастный вексель.

Но вместо обер-полицмейстера приехал ваш покорный слуга и с ходу посадил офицеров на гауптвахту. Проведя там ночь, Мызников решил покаяться.

Сашенька украдкой наблюдала за Ниной. Девица сидела неподвижно, уставившись в одну точку, лишь покусывание губ выдавало ее нервическое состояние.

Из стенографического отчета, опубликованного на следующий день в газете «Время»:

Свидетель Тоннер: Полковник Навроцкий пришел в ярость. Мошенничество – да разве такое возможно для русского офицера?

Я деликатно заметил, что мошенничество тут меньшее из бед. А вот хладнокровное убийство офицерами дворянина – это нечто неслыханное! Навроцкий накинулся на меня, будто это я виновник бед, обрушившихся на вверенный ему полк. Кричал, что я предвзят, что являюсь агентом всеми презираемого ведомства, и поэтому должен немедленно убраться с глаз долой.

Так я и сделал – отправился к городничему и вместе с ним и чиновником Хоменко устроил обыск на квартире Волобуева. Пузырек синего стекла с тщательно завернутым замшей горлышком мы нашли на подоконнике. В нем обнаружили мышьяк. По наклейке без труда нашли аптеку, в которой тот был куплен. Однако фармацевт заверил, что приобрел его не Волобуев, а какой-то неизвестный приезжий купец, долго выспрашивавший лучшее средство от крыс.

Аптекарю я не поверил. Слишком уж стар. Тогда, в свои сорок пять, искренне считал, что после семидесяти с памятью у людей беда.

С найденной склянкой мы вернулись в полк, где я потребовал допросить Четыркина и Волобуева.

Когда Глебу Тимофеевичу сообщили о признательных показаниях Мызникова, он бросился на колени и стал умолять о снисхождении. Навроцкий с брезгливостью на лице велел ему подняться, налил рюмку коньяка и предложил рассказать все как на духу. Однако Четыркин лишь повторил рассказ Мызникова про подделку векселя и разговор в ресторации. События после ужина он не помнил, так как тоже сильно набрался. Как и Мызников, Четыркин в убийстве Зятюшкова подозревал Волобуева, однако тоже не имел тому доказательств.

И вот наконец пред нами предстал граф. Все отрицал, пока Навроцкий не оборвал его:

– Хватит вилять, майор. Нам все известно.

Волобуев грязно выругался на своих подельников, а потом свалил вину на них, заявив, что до встречи в ресторации знать не знал о подделке векселя. Де, Четыркин с Мызниковым купили бумагу без его ведома, а что пририсован нолик, Волобуев даже не догадывался. Впрочем, это не снимает с него вины – как старший по званию, майор готов нести ответственность за их проступок. Он тотчас напишет старшему брату и попросит одолжить ему восемнадцать тысяч, чтобы оплатить долг наследникам Зятюшкова.

Навроцкий со слезами на глазах обнял майора. Я же достал из саквояжа склянку, найденную в квартире у Волобуева. Граф разве что не рассмеялся. Заявил, что окно, на котором ее нашли, закрывается лишь на зиму и любой прохожий мог ее там оставить.

Когда Волобуева увели, Навроцкий, многозначительно играя желваками, спросил у городничего:

– Другие подозреваемые имеются?

Тот подобострастно ответил, что, да, слуга господина Зятюшкова, вот только еще не признался, шельмец.

– Так почему штаны протираете? Идите и выбейте признание, – велел полковник городничему.

Тот многозначительно кивнул на меня.

– А с господином Тоннером я переговорю. Наедине, – добавил зловеще Навроцкий.

Вигилянский и Хоменко покинули кабинет вслед за Цехмистренко.

Мы остались вдвоем. Я с удовольствием опустил бы следующую сцену, однако, увы, полковник Навроцкий имел глупость ею бахвалиться. И его бравада обернулась трагедией.

Вот что заявил Навроцкий:

– Растрата офицерами казенных денег, покупка ими в нарушение всех правил векселя и его подделка – несмываемый позор для полка. И для его командира.

– Ваши офицеры обвиняются не только в подделке векселя, но и в убийстве, – напомнил я.

– Они сие отрицают. И у них есть алиби. Мызников с Четыркиным на ногах в тот вечер не стояли, денщики с трудом доволокли их из ресторана. А граф провел ночь с любовницей.

– Согласен. Никто из офицеров яд в кувшин не кидал. Волобуев подкупил слугу Зятюшкова, тот и совершил убийство. Через денек-другой он признается.

– Вот и отлично. Я рад, что вы поняли: я не позволю пачкать честь полка. Обещаю, граф и его товарищи будут строго наказаны. Выгоню их со службы.

– Нет, полковник, ни убийцу, ни заказчиков я покрывать не стану.

– Заказчиков? Вы не сможете это доказать! Что стоят слова какого-то холопа против слов драгунских офицеров?

– Докажу.

– Не советую!

– Не советую мне угрожать, полковник.

– Разве это угрозы? Всего лишь предупреждение. А вот еще одно: говорят, по дороге на Полтаву опять завелись разбойники. Против них даже граф Бенкенштадт бессилен. Все! Свободны, Тоннер. Честь имею!

Угрозы я слышал не раз. Но никогда против правды не шел. Если бы обнаружил улики, свидетельствующие против Волобуева и его сотоварищей, скрывать бы их не стал. Однако дальнейшее расследование доказало полную непричастность офицеров к убийству.

В расстроенных чувствах я вернулся в гостиницу, где меня с нетерпением ожидал коридорный. Он вспомнил нечто любопытное. И его показания перевернули ход расследования.

Помните купца Кнестяпина, который, как только Зятюшков направился в ресторацию, послал коридорного за вином? В гостинице Тит Мартынович Кнестяпин поселился за пару дней до приезда коннозаводчика. Причем сперва снял злосчастный лучший номер. Но, прожив в нем лишь сутки, неожиданно попросил перевести его в номер попроще, мол, поиздержался. А вот выехал Кнестяпин из гостиницы за несколько часов до обнаружения трупа! Я попросил коридорного описать Тит Мартыновича. Точь-в-точь купец, что приобрел мышьяк у аптекаря.

Не мешкая, я отправил чиновника Хоменко обойти местных слесарей, узнать, не заказывал ли Кнестяпин дубликат ключа? А городничему Цехмистренко поручил срочно разыскать столяров Богдана и Степана, с которыми пьянствовал Варфоломей. Так уж ли случайно он с ними столкнулся? Оказалось, нет. С уроком напоить Варфоломея вусмерть их нанял некий купец, описание которого опять же совпало с описанием Кнестяпина.

Через пару часов вернулся Хоменко, притащив за собой в дом городничего слесаря Семиряшко, который по заказу Кнестяпина изготовил дубликат ключа.

После выяснения этих обстоятельств сомнений в вине купца у меня не осталось, о чем я и поспешил сообщить Навроцкому. Полковник похлопал меня по плечу и обозвал молодцом. Попытки его убедить, что к озвученным выводам я пришел вовсе не из-за его угроз, успеха не имели.

Насколько мне известно, граф Волобуев сдержал слово и покрыл растрату, после чего был уволен по третьему пункту[156].

– Да, так и было, – подтвердил со скамьи подсудимых Волобуев.

Из стенографического отчета, опубликованного на следующий день в газете «Время»:

Свидетель Тоннер: Капитан Четыркин и поручик Мызников также были уволены со службы без прошения, их признательные показания Навроцкий уничтожил.

Интуиция подсказывала мне: следы Кнестяпина исчезнут на ближайшей яме[157]. Я не ошибся. Ямщик Загоруйко, разысканный после месячных поисков, рассказал, что купец Кнестяпин нанял его в Чернигове для поездки в Киев через Прилуки. Прибыв в сей городишко, Тит Мартынович поселился в гостинице, определив Загоруйко на постоялый двор. Пить строго-настрого запретил, приказал быть готовым к отъезду в Киев в любую минуту. На третий день вечером Кнестяпин заявился на постоялый двор и велел подать бричку завтра в шесть утра. Он вышел из гостиницы в означенное время, но, прежде чем покинуть город, приказал заехать на минутку к приятелю. Однако в дом к нему почему-то не вошел – пройдя сквозь палисадник к окну, что-то поставил на подоконник и вернулся. Приехав в Киев, Тит Мартынович щедро рассчитался с Загоруйко, и больше ямщик его не видел.

В адресных столах Киева и Чернигова я выяснил, что купец второй гильдии Кнестяпин ни по какому из адресов в означенных городах не прописывался. На запрос по месту жительства в Тамбовскую губернию был получен ответ: купец Кнестяпин с год назад утерял паспорт, в сентябре сорок пятого года никуда не выезжал из-за тяжелой болезни.

Во все уголки империи был разослан словесный портрет убийцы: возраст – сорок лет, тип лица европейский, рост средний, волосы длинные темные, борода окладистая, рыжая, лоб широкий, густые сросшиеся брови, глаза овальные, серые. Но, сами понимаете, под такое описание подходит каждый третий, поиски не дали результата.

Через полгода после этих событий ко мне на прием в Петербурге явился некто Сергей Евстафиевич Пузанков, брянский помещик. Выглядел настолько паршиво, что с ходу предложил ему лечь в больницу, без всяких обследований определив пневмонию. Сергей Евстафиевич наотрез отказался, заявив, что лечиться у меня не собирается, а явился добиться правды и покаяния. Оказалось, старшая его дочь была замужем за Затюшковым. Помните, я упоминал, что по дороге в Прилуки коннозаводчик завез супругу в поместье родителей? Там несчастная Нина Зятюшкова и узнала о гибели мужа. От горя у нее случился выкидыш, осложнившийся кровотечением. Местный коновал оказался бессилен, она умерла. Следом за любимой дочкой последовала ее мать – не выдержало сердце. Сергей Евстафиевич несколько раз ездил в Прилуки, беседовал с городничим Цехмистренко и полковником Навроцким, встречался с офицерами полка. Вероятно, кто-то из них знал об угрозах, высказанных мне, и сделал предположение, что я, испугавшись, снял обвинения с Волобуева, подсунув полиции для безуспешного розыска вымышленного купца. И Пузанков в это поверил! Он кричал, умолял, грозил, плакал. Видя его невротическое состояние и учитывая пневмонию, которую он подцепил по дороге, я умолял его сперва подлечиться, а потом встретиться вновь и переговорить обстоятельно. Но мои усилия были тщетными. Не добившись от меня признаний в подлоге, он ушел, бросив мне даггеротип, сделанный на свадьбе Зятюшкова:

– Пусть вас мучают кошмары, Тоннер! Смерть моих близких на вашей совести.

Через пару дней я узнал, что Пузанков скончался в гостинице. А оставленный им портрет так и остался у меня. Я хочу вам его показать, господа судьи!

Зал замер. Илья Андреевич сделал несколько шагов и положил картонку с приклеенным изображением на стол. Немилов, нацепив монокль, начал внимательно рассматривать пожелтевшее изображение четвертьвековой давности. Жених во фраке, невеста в фате, по бокам довольные родители, а на переднем плане девочка лет двенадцати-тринадцати.

– Узнаете? – спросил Тоннер у судьи.

Тот поднял глаза и посмотрел на Юлию Четыркину. Та встала:

– Да, это я убила Красовскую. И Четыркина тоже я!

Публика с ужасом смотрела на богато одетую даму, с которой многие раскланивались в перерывах.

– Предлагаю заново допросить… – Тарусов запнулся.

Хотел назвать свидетельницей, но язык не повернулся.

– …госпожу Четыркину. Ее показания важны для оправдания подзащитных.

– Поддерживаю, – встал Александрович.

– Не возражаю, – произнес изумленный прокурор Матюшин.

Из стенографического отчета, опубликованного на следующий день в газете «Время»:

Четыркина: Я осталась круглой сиротой в пятнадцать лет. Слава богу, мой опекун, ставший затем моим мужем, оказался самым замечательным человеком на свете. Но даже счастливые годы, прожитые с незабвенным Иваном Осиповичем, не погасили месть, что пылает в моей груди. Супруг пытался убедить меня, что виновных накажет господь. Я соглашалась, но лишь на словах. Каждый вечер, засыпая, представляла расправу над врагами: Волобуевым, Четыркиным, Мызниковым, Навроцким и Тоннером.

Но только после смерти Ивана Осиповича смогла приступить к мщению. Год, что носила траур, ушел на поиски. Когда выяснила, что один из моих врагов, Четыркин, не женат, решила стать его супругой, чтобы подобраться к остальным, не вызывая у них подозрений.

Глеба Тимофеевича я нашла в полпивной на окраине Нижнего Новгорода, объяснилась в любви и предложила жениться на мне. Однако после свадьбы выяснила, что троица бывших ремонтеров давно рассорилась: Волобуев, полностью заплатив за подделанный вексель, начал требовать с подельников компенсации, а те платить отказались из-за отсутствия средств.

Пришлось зайти с другого бока. Мы переехали в Петербург, где правдами-неправдами я стала добиваться приглашений на балы в надежде на случайную встречу с Волобуевым. И она произошла!

Время загладило старые обиды, и граф так обрадовался встрече с армейским приятелем, что пригласил нас на предстоящую свадьбу дочери. Уже потом я поняла истинную причину приглашения: под эту сурдинку он позвал и Красовскую.

Так или иначе три главных моих врага собрались вместе.

Начать решила с Мызникова – из-за жены он постоянно на гастролях, когда еще судьба занесет его в Петербург? По выходе молодых из церкви подвернулся удобный случай – гостей стали угощать шампанским, Мызников свой бокал выпил залпом, я подала ему другой, в который успела всыпать стрихнин. Но Мызникову вдруг захотелось драгунского куража, он вылил шампанское в ведро, из которого поили лошадь.

Так моей первой жертвой стал несчастный Михаил Волобуев[158]. Я очень расстроилась, потому что не желала ему зла. Да и яда не осталось, от волнения и неопытности израсходовала весь. Как быть? Упустить Мызникова я права не имела. «Выручила» графиня Мария Дмитриевна. После падения сына с ней случился сердечный припадок. Дворня бросилась на поиски дигиталина, который хранится у Волобуевых без всякого присмотра, пузырьки раскиданы по всей даче. Один из них я и нашла. Когда перед отъездом Мызников попросил слуг наполнить его фляжку коньяком, мне хватило секунды, чтобы всыпать туда яд.

На следующее утро, узнав о его гибели, я испытала смешанные чувства: враг мертв, и меня никто не заподозрил – это обрадовало; но я не видела предсмертных мук, не лицезрела ужас в глазах, Мызников умер слишком легко – это огорчило.

Подобное ощущение испытала и от убийства генерал-майора Навроцкого. Мы навестили его с Глебом, и я всыпала старику дигиталин в чай. И снова не присутствовала при агонии – смерть настигла Навроцкого ночью, после нашего ухода.

Потому в дальнейшем решила использовать револьвер. Даже мне, хрупкой женщине, он предоставляет возможность насладиться, высказать обвинение, увидеть животный страх у жертвы.

Чтобы не вызвать против себя подозрений, убийство Волобуева и Четыркина я задумала обставить любовной драмой. Мол, муж приходит домой, застает жену с любовником, завязывается потасовка, любовник выхватывает револьвер, убивает соперника, а потом, ужаснувшись, себя! Вуаля! Но для исполнения подобного плана надо соблазнить Волобуева! Увы, этой зимой он не бывал в Петербурге. Пришлось ждать курортного сезона. Не скрою, это далось нелегко. Руки так и чесались прикончить Четыркина. Мало того что пил, воровал деньги, заразил меня любострастной болезнью – только представьте! – эта сволочь приставала к Ниночке! Я так и не рискнула оставить ее с ним в Петербурге, чтобы укатить в Париж, где хотела навестить доктора Тоннера. Жаль, не знала, что он вернулся в Россию.

И вот наступило лето, я сняла дачу в Ораниенбауме. На всякий случай подобрала такую, с которой можно незаметно улизнуть: окна нашей с Четыркиным спальни выходили на склон, по нему не составляет труда спуститься на шоссе.

Соблазнить Волобуева удалось довольно легко. Ох, и велико было искушение воплотить мой план на первом же свидании! Но придумать предлог, чтобы граф прихватил с собой револьвер, я не сумела. Пришлось позволить ему надругаться над моим телом. Когда после он нежился в постели, я исхитрилась сделать слепок с ключа от ящика, в котором Андрей Петрович держит оружие.

Прыжов вчера обошел всех ораниенбаумских слесарей и таки нашли того, что сделал по этому слепку ключ. На случай если бы Четыркина стала запираться, уговорил слесаря приехать сегодня в Окружной суд.

Из стенографического отчета, опубликованного на следующий день в газете «Время»:

Четыркина: Следующее свидание я задумала провести на моей даче – ведь в салоне Копосовой, где проходило первое, устроить двойное убийство затруднительно. Все было продумано: Макриду я решила услать в Петербург с поручением, Нину – с соседями Пржесмыцкими гулять, Четыркина собиралась заранее напоить до беспамятства. Теперь представьте: заходит Волобуев, снимает штаны, я навожу револьвер и произношу обвинительную речь, а потом стреляю, спасибо Ивану Осиповичу, научил. Затем убиваю Четыркина и жду испуганных выстрелами соседей.

Но граф от повторного рандеву уклонялся. Я вызвала его на разговор. Волобуев объяснил свое поведение бесхитростно и цинично, де, на гастроли приехала Красовская, меж ними вспыхнула старая любовь, которая отнимает все его мужские силы. Дважды в неделю посещать ее на Артиллерийской – все, на что он теперь способен. В утешение граф намекнул, что, как только гастроли закончатся, он ко мне вернется. В чем я не сомневалась – с Марией Дмитриевной у него давно уже нет отношений, а денег на бордели Андрей Петрович попросту не имел.

Любая другая на моем месте заехала бы графу по наглой физии. Но я лишь улыбнулась. И стала ждать. Уж больно мне нравился мой план. Я даже его улучшила в процессе ожидания. Вдруг пьяный Четыркин некстати проснется в самый неподходящий момент? А вот если его усыпить хлороформом… Про эту замечательную жидкость поведал сам Волобуев после того, как местный дантист вырвал ему зуб. Я тоже сходила к нему на прием и стащила флакончик. На всякий случай провела эксперимент с котом княгини Тарусовой…

И вот настала пятница, последний день гастролей труппы Кораллова. С самого утра мы отправились с Четыркиным на купальни, а Нина почему-то не захотела и осталась дома. По несчастливой случайности князь и княгиня Урушадзе встретили в кафе Красовскую. Ася рассказала ей про осложнения, которые вызывает дигиталин, и актриса поняла, что ее муж был отравлен. Решив поделиться этим открытием с Четыркиным, она пришла к нам на дачу.

Любовь к театру Нина унаследовала от отца. Потому, увидев на пороге известную актрису, дочка обрадовалась и, святая простота, принялась рассказывать о наших домашних спектаклях и даже показала семейные фотографии. После свадьбы с Четыркиным я спрятала их от греха подальше, боялась, что он увидит снимки, сделанные на свадьбе сестры, и узнает Зятюшкова. Но Нина, увы, знала, где они лежат. Красовская взглянула, узнала меня и догадалась, кто убийца.

Слава богу, она торопилась на спектакль, потому к Волобуеву не побежала, решила вызвать его письмом. Нину подала ей перо, бумагу и свежий промокатель, благодаря которому я и узнала содержание.

В своей смерти Красовская виновата сама. Изначально она не входила в список жертв. Спросите, почему? Ведь при расследовании в Прилуках Красовская лжесвидетельствовала: подтвердила, что Волобуев провел ночь с ней и не отлучался в гостиницу. Но ее вина казалась мне слишком ничтожной. К тому же, по моему мнению, Красовская имела веские причины так поступить: она собиралась стать женой графа, а супруги не должны свидетельствовать против друг друга. Я надеялась, что Екатерина Захаровна полна раскаяния за этот грех – ведь Волобуев отплатил ей черной неблагодарностью, женившись на другой. Предполагала, что прощальный роман, который у них случился, Красовская затеяла с целью получить сатисфакцию, убедиться, что подлец несчастен в браке и готов ползать у ее ног.

Повторюсь: я не хотела ее убивать. Она меня вынудила.

Убийство на Артиллерийской я решила тоже обставить любовной драмой: стареющий жуир на последнем свидании с возлюбленной внезапно понимает, что не выдержит новой разлуки, и убивает ее и себя.

Но под каким предлогом мне отлучиться на ночь?

На выручку пришла Нина, которая неожиданно захотела ночевать у Волобуевых. Туда же я «определила» и Четыркина, подсыпав ему в водку снотворное. Кухарка Макрида давно просилась на побывку к семье, я отпустила ее на целые сутки, велев прихватить Тузика.

После отъезда с дачи графа я проникла в его кабинет, открыла дубликатом ключа ящик, забрала револьвер и припустилась домой.

Я, кажется, упоминала о том, что незабвенный Иван Осипович обожал домашние спектакли, в которые вовлекал не только нас с Ниной, но и всех соседей. Шились костюмы, подбирался грим, надевались парики. Однажды я играла старую купчиху и так удачно наложила грим, что никто меня не узнал. Спасибо Ивану Осиповичу, что научил меня этому нехитрому ремеслу. Оно той ночью мне пригодилось. Загримировавшись и надев наряд сценической купчихи (его, конечно же, возила с собой), я вылезла из окна нашей спальни и спустилась по склону на шоссе. Там поймала извозчика и покатила в Петергоф – садиться на машину в Ораниенбауме побоялась, а вдруг кто узнает?

Доехав до Петербурга, приказала извозчику отвезти меня на Надеждинскую в меблированные комнаты Суровешкина, дабы устроиться на ночлег – не шляться же мне всю ночь по улице?

Сняв комнату, пешком отправилась на Артиллерийскую. Уединенный флигель идеально подходил что для любовных свиданий, что для убийства. Позвонила в дверь. Долго ждала, прежде чем впустили. Из-за предстоящего свидания Красовская отпустила служанку (что спасло ей жизнь), потому дверь открыла сама. В руке она держала даггеротип, который украла у меня на даче. Я навела на нее револьвер. Руки у Красовской задрожали, глаза сузились от страха, она стала медленно отступать в глубь флигеля. Я велела: «Позови графа, тогда останешься жива». Соврала, конечно, но она про то знать не знала. Красовская стала уверять, что граф не пришел, мол, произошла ошибка, ее письмо попало к другому. «Какая трогательная любовь», – подумала я и взвела курок. Актриса закричала: «Князь, на помощь, убивают!» Я усмехнулась, решив, что Красовская со страху перепутала, кто из любовников сейчас наверху. Актрисы такие ветреные, никому не отказывают.

И спустила курок. Однако Красовская дернулась, и первая пуля лишь оцарапала ее. Пришлось стрелять во второй раз. На этот раз актриса упала замертво. Перешагнув через нее, я прошла к лестнице и поднялась на второй этаж. В спальне никого не оказалось, однако окно было распахнуто. Я услышала какой-то шум и поняла, что с улицы в дом кто-то лезет. Неужели граф? Не староват ли он для таких гимнастик? На всякий случай спустилась вниз, погасила керосиновую лампу на столе и спряталась за шкап, но так, чтобы иметь возможность наблюдать за лестницей. Через пару минут на нее вышел мужчина. В свете свечи, что освещала спальню, я увидела: это не Волобуев, а его зять! Если бы Урушадзе спустился, мне пришлось бы убить и его. Но князь вернулся в спальню за свечой. Этого мгновения мне хватило, чтобы бросить револьвер и покинуть флигель.

Я надеялась, что Урушадзе, обнаружив на месте преступления револьвер тестя, вызовет полицию – граф надул его с приданым, князь его ненавидел. Но Авик зачем-то спрятал труп, а Волобуев вместо благодарности обвинил его в разбое.

Юлия Васильевна закашлялась, ей принесли воды. Она жадно выпила и продолжила рассказ:

– Граф сдержал слово, предложив после «отъезда» Мызниковой возобновить наши отношения. Мы снова стали встречаться, но воплотить мой план я опять не могла, револьвер графа находился у следователя. Конечно, можно было приобрести другой, но вдруг эта покупка вызовет у полиции подозрение? Не проще ли подождать неделю-другую? После суда над Урушадзе револьвер должны были вернуть. Да, кстати, Александра Ильинична…

Четыркина с ехидной ухмылкой обернулась в зал:

– Помните нашу встречу у салона Копосовой? Я просто хотела предупредить вас, что граф болен сифилисом. Это ведь не Красовская, я его им наградила. Но, слава богу, вы были в салоне не с графом, а с господином Прыжовым. А то Дмитрия Даниловича заразили бы. А он бедную Лизу… – Четыркина перевела взгляд на Фаворскую, – а та вообще пол-Петербурга.

Сашенька опустила голову, понимая, что Диди уставился на нее. Князь долго вчера вымаливал прощение. Похоже, сегодня ее очередь объясняться.

Из стенографического отчета, опубликованного на следующий день в газете «Время»:

Четыркина: Дальше вы знаете: на суде у Четыркина нашли украденные у Волобуева облигации. К нам на дачу нагрянула с обыском полиция, нашли те самые фотографические портреты. Глеб успел их рассмотреть. По его глазам я поняла – он все понял!

Рано утром, пока Нина спала, а Макрида стряпала, я снова загримировалась купчихой, выбралась через окно и спустилась по склону. По дороге в арестный дом встретила крестьянку, которая несла арестованному супругу чугунок с картошкой. За небольшую плату уговорила доверить кормление ее мужа мне. Пока тот завтракал, я вышла якобы по нужде, обогнула дом… Четыркин как раз заканчивал разговор с князем Тарусовым. У меня замерло сердце. Вдруг откроется? Однако пронесло… Как только князь ушел, я вошла в камеру. Не давая опомниться, приложила к лицу негодяя намоченный хлороформом платок. Глеб обмяк. Я подтащила его к ведру с помоями и утопила. Уходя, на столике оставила платочек, который стащила у Волобуева, вдруг подумают на него? Но полицейские оказались слишком глупы. Пришлось добавить «доказательств». В ту ночь я ночевала у Волобуевых. Когда граф отлучился во двор, проникла в кабинет и подложила в ящик пузырек от хлороформа.

– Увести, – приказал судья приставам.

– Постойте! – вскочил Волобуев. – Я хочу, чтобы… – он указал на Четыркину, не в силах вымолвить имя, – она узнала правду.

– Какую правду? – горько усмехнулась Юлия Васильевна. – Правду мошенника и убийцы?

– Говорите, – разрешил судья Андрею Петровичу.

Тот жестом попросил своего адвоката подать ему пожелтевший конверт, лежавший на столе:

– Сие письмо я хотел зачесть в заключительном слове, дабы присяжные осознали свою ответственность за предстоящее решение. Слишком уж часто на этой скамье оказываются невиновные. Это письмо тому доказательство.

Граф нацепил очки, открыл конверт и достал оттуда страничку, заполненную убористым почерком:

– Я получил его два года назад.

«Ваше сиятельство!

Мы не знакомы. Вы никогда обо мне не слыхали. Однако именно я причина ваших несчастий. Сделал я это с умыслом, желая обмануть будущее следствие. Искренне рад, что Вы не пострадали. Однако другие меры предосторожности, также мной предпринятые, оказались не столь тщетными, и следователь из Петербурга все же остался с носом.

Но на том поводы для радостей моих исчерпаны. Цели, ради которой решился на убийство доброго друга своего Зятюшкова, я не достиг, а мой поступок стал причиной многочисленных несчастий в семье, которую я любил. Всю жизнь, как могу, пытаюсь я загладить вину свою. Удалось ли – скоро узнаю, ибо недалек час, когда предстану перед Всевышнем.

Исповедоваться сельскому священнику не стану, пьяница чересчур болтлив, а ехать к другому нет сил. Знаю, грехов не отпустите, но хоть душу облегчу раскаянием своим.

Итак…

После смерти незабвенных родителей мне пришлось оставить службу, дабы заняться оставшимся после них маленьким поместьем на Брянщине. Обладая характером легким и беззлобным, я коротко сошелся со всеми соседями и всегда был у них желанным гостем, особенно в усадьбах, где имелись дочки на выданье. Одна из них мне приглянулась. Сказать, что Нина Пузанкова была прелестна, значит не сказать ничего. Дышать боялся, когда видел ее. Но из-за своих тучных форм и седых уже волос, видимо, представлялся ей стариком, иначе как по имени-отчеству она меня не называла. Я стеснялся обозначить свой интерес, убедив себя, что Нине еще рано замуж, что еще годик надобно обождать, пока не наступит уставленный законом возраст. Однако охватившее вожделение не давало покоя мне, и, поразмыслив, принял я решение отправиться в путешествие. Посетил родных в обеих столицах, а потом махнул в Воронеж, к своему закадычному армейскому другу Зятюшкову, ставшему к тому времени богатым коннозаводчиком.

Вернувшись домой, обнаружил, что Ниночка похорошела еще больше. Каждый день давал я себе слово объясниться с ее родителями, но все не решался, опасаясь почему-то отказа. И вдруг заявился Зятюшков с ответным визитом. Я устроил прием в его честь. И Нину с родителями пригласил. К моему ужасу, Зятюшков тоже в нее влюбился. Хоть мы и ровесники, благодаря каждодневному катанию верхом он сохранился много лучше и сразу вызвал в Ниночке ответное чувство. Свадьбу сыграли через две недели.

А потом они уехали.

На меня напала хандра. Я похудел, осунулся. Соседи сочли меня неизлечимо больным и распустили слух о скорой кончине. Прознав про то, заявился кузен Базиль, которого я ненавидел сызмальства, такой он был беспардонный. Ощущая себя уже хозяином, Базиль начал третировать дворню, избил управляющего. Я решил: «Ну уж нет, Малаховка тебе не достанется». Встал с постели, вытолкал его взашей и начал возвращение к жизни. Что мне удалось! Я почти забыл про Нину и связанные с ней волнения. Даже партию наметил – некрасивую, зато богатую невесту. Собирался делать предложение ей после поездки в Киев, к одной из тетушек. Старушка собиралась оставить мне свои небольшие, но так необходимые в хозяйстве средства, однако до нее тоже дошли слухи о моей неминуемой кончине. Чтобы тетушку разубедить, я задумал ее навестить и отправился в путь.

Но на тракте столкнулся с каретой Зятюшковых. И снова увидел Нину. Беременность сделала ее еще краше. Как же она очаровательна, как красива! Сердце мое вновь затрепетало. Зятюшков уговорил меня отложить поездку на сутки, и я вернулся в поместье, куда вечером примчался и он пообщаться за рюмкой-другой. Коннозаводчик шумно и подробно рассказывал о семейном счастье своем, а я желал его убить. Зятюшков сам подсказал, как это сделать. Дело, по которому приехал в наши края, касалось Вас, Андрей Петрович, и подделанного вами векселя. План убийства созрел прямо за столом.

Здесь придется отвлечься, дабы разъяснить пару обстоятельств.

Я всегда был страстным поклонником Мельпомены, со свойственной мне страстью и энергией устраивал в нашей глуши постановки всяких пьес. Потому располагал целым гардеробом костюмов, различных париков и накладных бород.

Обстоятельство второе: в предыдущей своей поездке на одной из станций под скамейкой я нашел паспорт на имя купца Кнестяпина. Смотритель был пьян, оставлять ему документ было небезопасно. Я решил отправить его владельцу почтой, как только приеду в столицу. Но, закружившись в радостных встречах, позабыл и обнаружил документ лишь недавно. Посылать его было уже неудобно, и я отложил паспорт в сторону, решив поразмыслить, как с ним поступить. Теперь стало ясно.

Следующим утром я снова отправился в Киев, прихватив с собой купеческую одежду, накладной парик, бороду, усы и паспорт Кнестяпина.

Прибыв в мать городов русских, наказал кучеру своему остановиться на постоялом дворе, где ожидать от меня указаний. А сам заместо тетушкиного дома отправился в третьеразрядную гостиницу, снял номер, переоделся, предупредил, что несколько дней не буду ночевать, и отправился уже под именем Кнестяпина на перекладных в Чернигов.

Зятюшков собирался в Прилуки лишь через неделю, потому я не торопился и, используя имевшийся гандикап, запутывал следы. В Чернигове нанял ямщика с собственной бричкой и лошадьми и уже следующим утром прикатил в Прилуки. Как и предполагал, городишко оказался убогим, с одной лишь гостиницей, в которой и поселился, потребовав лучший номер. Заполучив ключ от него, сделал дубликат и на следующий день переселился в другой, рассудив, что Зятюшков непременно захочет остановиться именно в этом. Так и произошло.

К тому моменту я уже знал, где Вы, граф, снимаете квартиру, а в местной аптеке купил мышьяк, который по глупой оплошности не прихватил с собой.

Когда вечером Зятюшков отправился на встречу с Вами, его слуга моими стараниями уже пьянствовал в трактире, коридорного я послал за вином… Никем не замеченный, я прошел в лучший номер и щедро насыпал мышьяка в кувшин с водой.

В три часа ночи зашел туда вновь. Если бы Зятюшков к тому времени не испил отравы, я перерезал бы ему горло отпущенным[159] кинжалом. Но мой друг-соперник был мертв. Утром, расплатившись за гостиницу, я сел в бричку и покатил к вашему дому, где поставил на подоконник склянку с остатками мышьяка. И только потом отправился в Киев.

Погостив и успокоив тетушку, я вернулся в поместье. К тому времени туда пришло известие о гибели Зятюшкова. К моему ужасу, вслед за этим случилось непоправимое: Нина выкинула ребенка и померла от кровотечения. Следом преставилась ее мать. После чего отец Нины обезумел. Ездил в Прилуки, Полтаву, Киев, пытаясь заставить власти наказать убийц его зятя, коими считал Вас и ваших товарищей. Но следствие пришло к другим выводам. Тогда он отправился в Петербург, чтобы вывести на чистую воду доктора Тоннера. Но по дороге простудился и скончался.

Согласно завещанию Пузанкова я был назначен опекуном его младшей дочери».

– Нет! Не верю! Не верю! – закричала Четыркина.

Эпилог

Ошарашенные присяжные оправдали обвиняемых, «простив» Автандилу сокрытие тела и кражу денег. Князь и княгиня Урушадзе вернулись в Грузию, вторая беременность Аси разрешилась крепким здоровым малышом.

Нина Жвалевская, вступив в наследство, оплатила Михаилу Волобуеву лечение в швейцарской клинике, после чего юный граф обрел способность передвигаться, хоть и с палочкой. Вернувшись в Россию, молодой человек сделал Нине предложение, которое она приняла.

Князь Тарусов наотрез отказался защищать Четыркину, в суде ее интересы представлял Александрович. Его стараниями Юлия Васильевна была признана невменяемой и помещена в клинику для душевнобольных. Нина ее не навещает.

Вигилянский получил опеку над Леонидиком. Вместе с ним на даче в Ораниенбауме доживают свои дни граф и графиня Волобуевы. Их сын Николай учится в Технологическом. Профессора уверяют, что юноша очень талантлив.

Графиня Елизавета Волобуева по-прежнему пользуется успехом у влиятельных мужчин. С мужем она не живет.

Объяснялись Тарусовы бурно – разбили любимый сервиз. Но в итоге простили друг друга. Объяснился Дмитрий Данилович и с Лешичем. Помирившиеся друзья хотели сие обмыть, но Сашенька категорически запретила.

Когда на свадьбе Прыжовых после сытного обеда заиграл оркестр и начались танцы, Илья Андреевич Тоннер пригласил княгиню на вальс.

– Должна признаться, мне жаль Четыркину. Погубить столько безвинных душ и вдруг выяснить, что в ее бедах виноват человек, которого она любила, – посетовала Сашенька.

Тоннер ответил ей стихами:

С своей пылающей душой,

С своими бурными страстями,

О жены Севера, меж вами

Она является порой

И мимо всех условий света

Стремится до утраты сил,

Как беззаконная комета

В кругу расчисленном светил.

– Пушкин? – узнала слог Сашенька.

Тоннер кивнул.

– Вы знали Александра Сергеевича?

– Виделись пару раз. Мы ведь с ним почти ровесники. Только вот Пушкин давным-давно умер, а я зачем-то задержался…

– Знаю зачем – разоблачить Четыркину.

Примечания

1

Ныне Ленинградский.

2

Ныне Московский.

3

Железная дорога.

4

До середины 70-х годов XIX века играть пьесу целиком имели право лишь государственные труппы. Частные на своих спектаклях были вынуждены играть отрывки из разных произведений.

5

Напьется (простореч.).

6

Легко спарываемые нашивки белого цвета на рукава и воротник, носили их в знак траура.

7

Бутылка емкостью 0,6 литра.

8

Водка.

9

Легковые извозчики, перевозившие пассажиров.

10

11 мм

11

Прежде (простореч.).

12

На похоронах с фонарями в руках сопровождали катафалк.

13

Сбежавший из Сибири каторжник.

14

Черных.

15

Церковь на пересечении Невского проспекта и Лиговского канала (ныне засыпан), разрушена в 30-х годах ХХ века.

16

Продавец в питейных заведениях, давший обязательство (целовавший крест), что будет торговать только казенной водкой.

17

Три копейки.

18

Полкопейки.

19

Бумажный рубль.

20

В 1872 году, когда с этого вокзала стали ходить поезда в Ревель, был переименован в Балтийский.

21

При отсутствии у подсудимого денежных средств на защитника государство его назначало и оплачивало из казны.

22

Лучший из них – роман Валерия Введенского «Приказчик без головы».

23

Ей-богу! (Фр.)

24

Свидетель.

25

Каждое купе с отдельным входом с платформы.

26

Поезд.

27

Ф. М. Достоевский использовал его в повести «Двойник» (1843).

28

М. Е. Салтыков-Щедрин употребил слово «головотяпство» в «Истории одного города» (1860).

29

То есть город, не являющийся центром уезда.

30

Одна из немецких колоний под Санкт-Петербургом, недалеко от Петергофа.

31

Снобизм.

32

Голландский ученый Фредерик Рюйш (1638–1731) изобрел состав, liquor balsamicus, который позволял бальзамировать трупы. Петр Первый приобрел у Рюйша его анатомическую коллекцию, которая стала основой первого в России публичного музея – Кунсткамеры.

33

Одна сажень равняется 2,13 метра.

34

Первоначально Ингерманландской называлась Петербургская губерния.

35

Одна верста равняется 1,06 км.

36

Оранжевое дерево (голл.).

37

Супруга младшего брата императоров Александра Первого и Николая Первого Михаила Павловича, Елена Павловна (1806–1873).

38

Принцесса свободы (фр.) – так прозвали Елену Павловну в обществе после освобождения крестьян в 1861 году, в котором она сыграла важную роль.

39

Скончался в 1849 году, за 12 лет до отмены крепостного права.

40

До 1762 года, когда вышел «Указ о вольностях дворянства», это правило было законом.

41

Полпроцента из шести.

42

Объектом залога была не сама земля, а «крещенная собственность», крепостные крестьяне.

43

Разорили.

44

Жить на комиссионные.

45

Питейное заведение, в котором подавалось полпиво – малоалкогольный напиток на основе пива. В отличие от пивных туда пускали женщин.

46

От французского camarade – товарищ.

47

Часть приданого могла по соглашению сторон быть выплачена заранее.

48

Двести пятьдесят тысяч.

49

Пять процентов от сорока тысяч.

50

Для развода требовалось веское основание, как правило, супружеская измена. Сторона, в ней уличенная, больше в брак вступать права не имела.

51

Такова жизнь (фр.).

52

213 метров. На самом деле дворец в длину чуть меньше, чем сто саженей, а именно 210 метров.

53

Каникулы.

54

Предмет обожания.

55

Дорогой.

56

Тесемки, охватывающие ступню под обувью.

57

Серные спички.

58

Невысокий шкаф для хранения посуды.

59

Ныне город Чаплыгин Липецкой области.

60

Назидательные речи.

61

Супруги осужденных на каторжные работы имели право на развод.

62

Красив.

63

Приговоры дворянам, чиновникам, священнослужителям и лицам, имеющим ордена и знаки отличия, утверждались монархом, если суд лишал их всех прав.

64

На рыбалку.

65

Ухаживать.

66

Португальский портвейн.

67

Женитьба на актрисе влекла за собой увольнение из армии.

68

Krone (нем.) – корона, Stadt (нем.) – город.

69

Княгиня Тарусова ошибается: за некоторые преступления, в том числе и военные, она была, но применялась до конца семидесятых годов XIX века очень редко.

70

Глянцевая плотная ткань полотняного переплетения из туго скрученных нитей шелка или хлопка.

71

Рюш (фр. ruche) – полосы материи или ленты, сложенные складками, примыкающими одна к другой для украшения женских платьев, мантилий, шляп, чепчиков и других частей туалета.

72

Для сравнения: к началу царствования общая длина российских дорог не превышала тысячи верст.

73

В год окончания строительства этой дороги Россия продала Америке Аляску за двенадцать миллионов рублей.

74

Даже.

75

Долговая тюрьма.

76

Дельцы.

77

Бытие 1:22.

78

До 1879 года была необходима и ученая степень.

79

Торговец аптекарскими и химическими товарами.

80

В 1844 году первым из иудеев Петербургский университет окончил Леон Иосифович Мандельштам (1819–1899), переводчик и публицист. До 1857 года служил в министерстве просвещения в должности Ученого еврея, которую ввели в 1844 году для проведения школьной реформы в черте оседлости.

81

Для того чтобы селиться вне зоны оседлости, евреям надо было не просто иметь высшее образование, но и иметь ученую степень.

82

До начала ХХ века зубоврачебная деятельность считалась ремеслом наподобие парикмахерского. Для получения разрешения надо было пройти обучение и сдать экзамен, врачебного диплома не требовалось.

83

Поезд на пути между Петербургом и Ораниенбаумом делал остановки на станциях Лигово, Сергий, Стрельна, Новый Петергоф и Старый Петергоф.

84

Ныне Западная Латвия.

85

Договор между ею и Верховным тайным советом, по которому все полномочия монаршей власти фактически переходили к Долгоруким.

86

Модный в те года формат фотографий, 10 × 16 см.

87

Дмитрий Владимирович Карако́зов (1840–1866) – революционер-террорист, совершивший 4 апреля 1866 года неудачное покушение на Александра II.

88

В 1871 году.

89

Ч е с у ч а – плотная ткань полотняного переплетения из шелка дикого дубового шелкопряда, обычно имеет естественный кремовый цвет.

90

Суббота в Российской империи была рабочим днем.

91

Местность, где протекает

Черная речка.

92

Большое спасибо (нем.).

93

Да-да, сударыня! Быстро! Пять минут! (Нем.)

94

Нет? Почему? (Нем.)

95

Зачем? (Нем.)

96

Пожалуйста (Нем.)

97

Кстати (фр.).

98

Согласно правилам окна в домах терпимости должны были быть всегда занавешены.

99

Официальные проститутки имели специальное разрешение, так называемый желтый билет.

100

Сифилис.

101

Павел Первый обязал было блудниц носить желтые платья. Но после его внезапной кончины это решение отменили.

102

Дом терпимости.

103

320 метров, одна сажень равна 2,13 метра.

104

Проститутки, работавшие индивидуально, вне публичного дома, но с тем же «желтым билетом».

105

Алан Пинкертон (25 августа 1819 – 1 июля 1884) – американский сыщик и разведчик, известен как основатель детективного «Национального агентства Пинкертона» (1850).

106

Время – деньги (англ.).

107

Суп портофе – говядину варят в керамическом горшке пять-шесть часов, постепенно добавляя овощи (морковь, репу, порей, сельдерей, картофель) и пряности (перец, лавр, тмин, гвоздику и чеснок), подают бульон в суповых чашках, мясо – на отдельном блюде au naturel или «огарниренным».

108

Орден Святой Анны 2-й степени.

109

Говяжье филе, тушенное в жирном бульоне с добавлением петрушки, лука, каперсов, перца и анчоусов.

110

Знаменитый ресторан французской кухни, располагался по адресу: Большая Морская, 16.

111

Волобуй – забойщик волов.

112

То есть цены, выше которых закупать на нужды армии нельзя.

113

Счет.

114

Солдатских детей.

115

В случае выпуска обвиняемого под залог сумма вносилась сразу, если по поручительству – только в случае неявки на суд.

116

Дворян, а также чиновников содержали отдельно от остальных заключенных.

117

Врать (воровское арго).

118

Эми́ль Габорио́ (1832–1873) – французский писатель, один из основателей детективного жанра, автор романов о сыщике сыскной полиции Леккок.

119

Мусор, навоз.

120

Нелегальное заведение для азартных игр.

121

Предметами искусства (фр.).

122

Штатского.

123

Пьяница, бездельник.

124

Отхожее место.

125

10 метров 65 см.

126

Десятирублевая банкнота.

127

Здесь: подвох, неожиданность.

128

Здесь имеется в виду Петергофский вокзал в Петербурге (ныне Балтийский).

129

Милостыню не просил.

130

В подвалах домов устраивали ледники для хранения скоропортящихся продуктов.

131

Традиционный кофейный пирог, очень высокий, посыпанный сверху смесью сахара, масла и муки.

132

В синий цвет окрашивали вагоны первого класса, в желтый – второго.

133

От фр. claque – хлопок ладонью.

134

Ранее он использовался как растворитель каучука.

135

Губернской полиции в ту пору не было, полиция любого уезда была самостоятельным подразделением, подчинявшимся губернатору.

136

Нарезать винта – сбежать (воровское арго).

137

Брать за жагу – напирать при допросе (воровское арго).

138

В те времена деревушка между Ораниенбаумом и Петергофом.

139

Рассыльные.

140

Вор, орудовавший на вокзалах, крал исключительно ручную кладь.

141

Тюремный надзиратель (тюремное арго).

142

Побег из тюрьмы (тюремное арго).

143

Сыщики.

144

Пароход.

145

Задание.

146

Аптекарская мера веса, 1 гран – 62,2 мг.

147

Закупкой лошадей

148

Пятирублевый кредитный билет.

149

Заместителей министра.

150

Для охраны порядка на улицах города устанавливали будки, в которых сидели стражи порядка. Нередко там же они и жили вместе с семьей.

151

Подробнее о расследованиях И. А. Тоннера рассказано в романах Валерия Введенского «Старосветские убийцы» и «Сломанная тень».

152

Притчи Соломона, глава третья.

153

Приобрел

154

Вексель заменял деньги при расчетах, в этом случае при переходе от одного владельца к другому в нем делалась запись.

155

Неделимым после смерти владельца, аналог английского майората.

156

Без прошения, что лишало возможности получить при увольнении очередной воинский чин и лишало прав на получение пенсии.

157

Почтовая станция.

158

Стрихнин действует на лошадей возбуждающе. Во второй половине XIX века часто использовался как допинг на скачках.

159

Заточенным.

Content

Валерий Введенский
Мертвый час

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Эпилог

Примечания