Николай Свечин

Московский апокалипсис

Глава 1

Побег

2 сентября 1812 года[1] арестант Пётр Ахлестышев проснулся рано. Свет в зарешёченном окне едва брезжил. Остальные узники ещё спали. В камеру, рассчитанную на двенадцать человек, набили почти тридцать. Люди лежали под нарами, на полу в проходе и даже возле порога. Вчера прошёл слух, что армия отступает, и Наполеон вот-вот придёт в Москву. Губернский тюремный замок — известная Бутырка — был переполнен. В замок свозили арестантов из других городских тюрем, а также из западных губерний, захваченных уже неприятелем. Опытные колодники разнюхали, что всех сидельцев Бутырки пешим ходом отправят не то в Рязань, не то в Нижний Новгород. Люди были возбуждены этими слухами; камера едва уснула под утро.

Ахлестышев тоже переживал. Неделя, как ему зачитали приговор и заковали в ножные кандалы. Столбовой дворянин, бывший геттингёнский студент, небогатый помещик и сибарит — теперь каторжник. Отверженный, вышвырнутый из общества и помещённый к отбросам. Шпагу над головой в суматохе сломать ещё не успели[2], не обрили голову и не наложили на лицо клейм — ну, так сделают это в Нижнем. Неужели всё? Так и помереть на этом зловонном дне? Или война вдруг перепишет судебные приговоры? Есть над чем подумать пропадающему человеку…

Арестант был молод — двадцати пяти лет от роду. Темноволосый, с короткой, начинающей отрастать бородой, он ничем не выделялся бы из толпы. Тонкое сложение при высоком росте выдавало бывшего барина. Глубокая складка между бровей указывала, что человек хлебнул лиха. Во всём остальном наружность Ахлестышева представлялась самой обыкновенной. Некогда холёное лицо выглядело сейчас вполне заурядно. Вот глаза были особенные: умные и сосредоточенные. Такие глаза встречаются у людей думающих и сильно чувствующих. И ещё виделась в этих глазах потаённая, ставшая уже привычной, тоска.

Неожиданно Пётр поймал на себе чей-то взгляд. От порога на него смотрел вчерашний новенький. Под вечер в камеру привели ещё двоих: его и неприятного надутого поляка. Рослый, русоволосый, с трёхдневной щетиной на чистом лице, этот человек назвался камере Василием Ивановым, клинским мещанином. Понимающие люди только хмыкнули. И манеры, и осанка выказывали в новичке бывшего офицера. Но если хочется его благородию называться мещанином — так и пусть. Видать, причины на то имеет… Однако уголовным новенькие — материал для жестоких забав, и Василия Иванова тут же взяли в оборот. Стёпка Дырявый, вор из свиты Лешака, не прождал и минуты. Подошёл к «мещанину», дёрнул его не авантажно за рукав и потребовал:

— Ну-кось, покажи, что у тебя в карманах-то. И кафтан сымай, не по чину он тебе.

— Зачем ещё? — нахмурился новенький.

— А обычай таков. По всем тюрьмам эдак, и все подчиняются, никто не ропщет. Потому, начнёшь роптать — хужее станет.

— Какой ещё обычай? Пошёл к чертям, дрянь-человек!

— Обычай знатный, — усмехнулся Стёпка беззубым ртом (выбили в драках). — Мы, фартовые, завсегда вас, чухлому, доить должны. На вроде как коров али коз. Так что зенками мне тута не крути, и шифтан[3] без разговоров скидавай, если бока твои тебе дороги. Говорю: обычай, по всем тюрьмам один. Попала собака в колесо: визжи, а бежи!

— По какому праву обычай? Ты сам его придумал, что ли?

— Э-э-х… Талдычишь тебе, талдычишь, а не в прок. Последний раз разъясняю, потому вижу, что неучёный. Слушай и запоминай. Мы — каторжная соль. А вы, которые сюда попали от сохи на время, у нас заместо прислуги. Захочу я тебя в порошок стереть, и не будет мне в том препятствий. Так, брат, тюрьма устроена. Вот. Сперва ты меня повози, а потом я на тебе поезжу. Выворачивай карманы, покудова моё величество не осерчало…

— Это я сейчас осерчаю, — ответил «мещанин», нимало не тушуясь. — Отец мой не кланялся и мне не велел. Пошёл отсель, пёсья лодыга, со своими обычаями!

— Ба, да мы гордые! — спрыгнул с нары военный дезертир Точилов. — И видать, в карманах чего есть, раз отдавать не хочет. Подержи-ка его, Стёпка, а я обыщу.

Дырявый схватил упирающегося новичка за плечи, а Точилов достал маленький арестантский нож — жулик. Однако «мещанин» оказался не из пугливых. Ударом сапога в причинное место он опрокинул дезертира на пол, а Стёпку, изловчившись, сильно хватил спиной об печь. Озадаченные отпором, уголовные побежали в соседнюю камеру за подмогой и вскоре вернулись уже вчетвером.

— Вот, ребята, энтот вельзевул добро не даёт, — указал на смельчака Дырявый. — Тих, да лих! Надо его на куски порвать. Наука чтоб.

Положение новичка сделалось безвыходным. Он прижался к стене, выставил кулаки, но с четверыми как совладать? И Ахлестышев, которому понравилась храбрость незнакомца, скомандовал из своего угла:

— Отошли от человека!

Уголовные недовольно оглянулись: откуда там защитник выискался? Только-только веселье начинается…

— Слышь, барин, — оскалил гнилые зубы один из жиганов, — ты бы не лез в чужую похмель. Неровён час, что случится.

— А он не барин, его лишили! — радостно пояснил Точилов. — Теперя такой же каторжный, как и мы.

— Ну, — рассудительно пробурчал второй жиган, — значит, и спрос, как со всех. Бери его в оборот, ребята!

Саша-Батырь за спиной Ахлестышева приподнялся и тихо спросил:

— Пора?

Пётр молча кивнул. Огромный детина спрыгнул с нары и подошёл к уголовным. В камере сразу стало темно и тесно. Казалось, гигантская фигура Саши заполнила собой всё свободное пространство. Драчуны тут же притихли… Батырь взял двух пришлых за грудки и просто выкинул наружу, словно котят. Потом ухватил зачинщиков, посмотрел на Ахлестышева:

— Петь, а с этими что делать? В парашку макнуть стервецов?

— Не надо; всю камеру завоняют. Поучи дураков, как на чужие карманы зариться. Только не калечь…

Получив по паре увесистых затрещин, вор с дезертиром убежали от греха подальше в коридор. А новенький поклонился своим заступникам и каждому церемонно сказал:

— Благодарю!

— Старайтесь не отходить от нас далеко, — посоветовал ему Пётр и отвернулся к стене. После приговора он почти не разговаривал, и уж точно не хотел ни с кем заводить знакомств.

Вечер завершился без происшествий. Фартовые, получив трёпку, вернулись лишь перед отбоем. Напуганные, они не стали трогать и поляка. Тот держался особняком, не представился соседям и вообще глядел волком. На ночь староста камеры велел ему располагаться возле параши, а смелого мещанина положил к порогу. Согласно арестантским законам, вновь прибывшие получают самые плохие места. Потом, по мере выслуги превращаясь в старожилов, они станут передвигаться с пола на нару и от двери к окну. Лучшие места в камере — у окна возле печи, сейчас их как раз занимали Ахлестышев и Саша-Батырь. Василий Иванов, или как его там, безропотно положил голову на порог и скоро уснул. Вот молодец, подумал Пётр: и храбр, и нервы в полном порядке, а тут…

Поймав теперь взгляд новичка от двери, он вдруг сообразил, что тому холодно и неуютно, и махнул приглашающе рукой:

— Перебирайтесь сюда.

Мещанин, осторожно перешагивая через лежащих, приблизился. Ахлестышев подвинулся, освобождая ему место на нарах.

— Садитесь. Следующую ночь спать будете здесь. Если не угонят… Саша, конечно, медведь, но зато не холодно. Поместимся как-нибудь.

— Спасибо.

— Не обижайтесь на меня, что я давеча отвернулся. Настроение ни к чёрту. В каторгу идти без греха… Ну да ладно. Давайте знакомиться: Ахлестышев Пётр Серафимович. Лишён прав состояния и приговорён к двадцати годам каторжных работ за убийство отставного бригадира Повалишина с супругой и слугами. Чего я, разумеется, не совершал… Здесь каждый скажет вам, что он не убивал и не грабил, а сидит зазря. Но в моём случае это правда. А вы кто будете?

— Василий Иванович Иванов, клинский мещанин, — ответил новичок с едва заметной запинкой.

— Да неужели? — усмехнулся Пётр. — А по-моему, вы офицер. И сюда помещены военным начальством. Видимо, вам поручено остаться в Москве, когда в неё придут французы.

— Для чего же?

— Чтобы вести разведку.

«Мещанин» покраснел и огляделся украдкой по сторонам — не слышит ли кто их разговора. Но все вокруг ещё спали. Понизив голос до шёпота, он сказал:

— Прошу вас никому не высказывать вашу догадку. Неужели это так заметно?

— Для того, кто умет думать и наблюдать — да.

Офицер помолчал, потом пояснил виновато:

— Всё делалось в такой спешке… Никто не предполагал, что Москву отдадут. А что именно, позвольте узнать, меня выдало? Может быть, мне удастся это изменить…

— Вы теперь должны постоянно держать в голове ваши манеры. Не забывать о них ни на секунду. А выдают вас, во-первых, прямая спина и уставный шаг.

— Это я могу! Ссутулюсь и начну семенить ногами. А во-вторых что?

— Во-вторых, у вас повадка человека с чувством собственного достоинства. А у мещан это не очень принято.

Разведчик долго молчал, обдумывая услышанное, потом сказал:

— Извините, Пётр Серафимович, что я не могу назваться вам настоящим именем.

— Понимаю. Ну, пусть будет то, что вам присвоили.

— У французов всюду шпионы. Поляк, что пришёл со мной, возможно, один из них. Паспорт у него фальшивый.

Ахлестышев повернулся к параше, прислушался.

— Кажется, спит по-настоящему.

— Дай бог… Вот ещё что хочу сказать. Завтра… точнее, уже сегодня, вас поведут этапом в Нижний…

— Говорили, что в Рязань.

— В Нижний. Всех арестантов Бутырского замка. Из долговой тюрьмы и рабочего дома велено отпустить, а серьёзных приказано отослать из Москвы. Я же останусь здесь — обо мне сделано смотрителю секретное распоряжение. И… прошу меня простить, но сейчас я ничего не смогу для вас сделать. Война.

— Что вы имеете в виду?

— Пересмотр вашего дела. Не до этого сейчас начальству, а у меня задание, из которого и живой могу не вернуться. Но ежели вернусь, то обещаю…

Пётр, не дослушав, перебил собеседника.

— Я от вас, милейший, и не жду ничего! Мне конец, дело решённое. Там так поработали, что ничего уж не переменить.

— Кто?

— Мои недруги. И улики подбросили, и самовидцев нашли. Всё сходится так, будто это я дядюшку придушил, чтобы наследство получить.

— Мне очень жаль. Не сомневаюсь, что вы говорите правду. Но сейчас война, понимаете?

— Конечно.

— Как только…

— Василий Иванович или как вас там! — резко, уже второй раз, оборвал офицера Ахлестышев. — Вы словно оправдываетесь. Тут не ваша вина и не ваше дело. Оставим этот разговор!

— Ну, хорошо, — примирительно сказал собеседник. — А кто тот силач, что давеча мне помог?

— Саша-Батырь. Подстражный[4]. Из уголовных, в Волчьей долине кистенём промышлял. Но при этом приличный человек. Как говорят в народе: не из таких, чтобы грабить нагих. Бывший наш крепостной.

— Он при вас, кажется, на вроде оруженосца?

— Саша мой товарищ, — серьёзно ответил Ахлестышев. — Мы дружим с детства. Я, сколько себя помню, всегда с ним. Игры, рыбалки, озорство — всё вместе делали. А когда он стал парнем, влюбился в старостину дочку. Фамилия его была на деревне уважаема, и Саша надеялся на положительный исход. Неожиданно староста его избранил, отказал и выгнал. А там чувства! Саша ночью полез к любимой в окошко, объясниться хотел. Видать, нашумел… Отец услыхал, разбудил двух сыновей, взяли они рычаги и ворвались. Состоялась драка. Вы вчера парня в деле видели и должны догадаться, чем кончилось.

— Побил?

— Как есть. Всех троих. Отцу голову зашиб сгоряча, а сыновей просто помял. Ну и… Папенька велел Сашу заковать и отдать не в очередь в рекруты.

— И вы ничего не могли, видимо, поделать…

— На коленях умолял! Но мне было сказано, что староста отменно ведёт наше скромное хозяйство, и благополучие семейства зависит от его усердия. Поэтому нанесший ему такую обиду должен быть наказан.

— Так Батырь — дезертир?

— Нет, забрить лоб ему не успели. Нам с Сашей тогда было по шестнадцати лет, и я не мог предать друга. Ночью залез через крышу в конюшню, где его держали. Сбил колодки, отдал все деньги, что у меня были скоплены, и благословил в дорогу… Беглеца искали и не нашли. А четыре месяца назад я угодил сюда. Пока шло следствие, содержался в Полицейской башне, в дворянской камере. А как лишили меня прав состояния и перевели в общий корпус, тут и началось…

— Уголовные? То, что со мной вчера?

— Да. Здесь свои порядки. Бутырским тюремным замком правит «иван» по кличке Лешак. «Иваны» среди уголовных — высшая аристократия, на вроде столбовых дворян. Они всем заправляют, и их приказы исполняются быстрее распоряжений смотрителя. Лешак же знаменитая личность, из самого цвета преступного сообщества. Весь в крови! Был на Волге атаманом разбойничьей шайки. Попался, приговорён к каторге на Иркутской суконной фабрике. Бежал. Три года гулял по Московской губернии, живых свидетелей старался не оставлять. Опять попался и находится теперь под следствием, которое ловко затягивает. Лешак жуткая личность, даже тюремная стража боится его, как огня. А тут явился барин… Не битый, не пуганый. Для уголовных это большое развлечение. Не знаю, что бы они со мной сделали, знаю, что сделал бы я. Удавился бы, не выдержав унижений. Но этого не случилось. Только лишь варнаки начали меня задирать, как из соседней камеры случайно появился Саша-Батырь. Обнял друга так, что чуть скелет не сломал! Это был подарок судьбы… Благодаря Саше я ещё жив.

— Один человек сдержал всю шайку Лешака?

— Драться с Батырем дураков нет. Были сначала, да быстро повывелись. Он запросто может отлупить десяток крепких мужиков! И никого не боится. А смелость в тюрьме самое главное.

— Понятно. Но почему вы не в цепях, если вас приговорили к каторге? И голова не обрита…

— Обрить пока не успели, а цепи навесили. Но Саша их снимает.

— Как снимает?

— Руками. Звено разгибает, и всё! Дважды в день опять надевает, на утреннюю и вечернюю поверку. Там начальство ходит, следит… А днём на этаже только надзиратели, они молчат.

Постепенно за разговорами наступило и утро. В коридоре послышались шаги, повернулся ключ в замке и в дверь просунулась лохматая морда стражника:

— Подъём! Оправка! Через полчаса построение!

Арестанты, с трудом отходя ото сна, стали подыматься. Началось обычное тюремное утро. Дежурные потащили парашу, кто-то крестился (в каждой камере на стене есть икона), кто-то бранился. Ложный мещанин, следуя совету Ахлестышева, держался рядом с ним и его могучим приятелем. Втроём они сходили в отхожее, кое-как умылись из глиняного рукомойника. Батырь одним движением плеча раздвинул очередь желающих освежиться. Пётр пояснил новичку, что без участия Саши воды на них не хватит…

Затем раздалось «на поверку». Арестанты вытянулись в три шеренги во весь коридор. Ахлестышев с Сашей, в наспех подвешенных кандалах, заняли свои места. Старосты пересчитали по камерам, доложили старшему старосте, тот — коридорному надзирателю, последний — помощнику смотрителя. У всех получилась одна цифра — 627 человек. Смотритель всё не шёл. Толпа гудела вполголоса, рассуждая о предстоящем этапе.

— Вон, смотрите, — Пётр тронул соседа локтем. — В строю первой камеры высокий детина с седой бородой. Это и есть Лешак.

Офицер всмотрелся в «хозяина Бутырки». Один глаз с бельмом, выражение второго очень уж нехорошее. Словно человек прикидывает, как бы ему половчее тебя удавить… Вокруг «ивана» толпилось до дюжины варнаков с отчаянными физиономиями — свита. Вели они себя развязно, но стражники их не одёргивали.

Наконец прозвучала команда, и шеренги застыли. Быстро вошёл смотритель замка, плешивый колченогий поручик. Крикнул от дверей:

— Трубочисты есть?

— Есть, — ответили из строя.

— Выходи!

Три человека выступили вперёд.

— В распоряжение следственного пристава Яковлева!

«Мещанин» вдруг увидел, как у Ахлестышева самопроизвольно сжались кулаки, а по лицу пробежала судорога.

— Что случилось? — спросил он шёпотом.

— Яковлев… — процедил Пётр сквозь зубы. — Это он фабриковал моё дело…

— О нём идёт молва как о большом мошеннике.

Ахлестышев молчал, с ненавистью глядя в угол. Там высокий господин лет тридцати, безвкусно одетый, что-то объяснял трубочистам. Потом отослал их движением руки и пошёл вдоль строя. Поравнялся с Петром, остановился и злобно осклабился.

— Ахлестышев? Почему не в Сибири? И голова не обрита. Эй, поручик!

Подбежал смотритель тюрьмы.

— Так что, не успели пока, — пояснил он. — Палач захворал один, а второй запил. Ведь у меня таких семь сотен! Тут ещё Бонапарт… Но в Нижнем Новгороде обязательно обреем и клейма наложим!

Пристав скривился.

— Под личную ответственность! И учтите: это опасный убивец. Самый строгий надзор! В Нижнем долго не держать, немедля услать в Нерчинск, о чём рапортом доложить московскому обер-полицмейстеру.

— Слушаюсь.

— Смотри у меня, каналья! — Яковлев погрозил Петру кулаком. — Ты на особой заметке!

И пошёл дальше. Поравнялся с Лешаком, взял его за рукав и отвёл к окну. Там сыщик и уголовный о чём-то долго разговаривали. «Мещанин» с удивлением заметил, что общались они весьма дружески. Лешак даже, смеясь, похлопал пристава по животу. Наконец Яковлев кивнул собеседнику и ушёл. Лешак же вальяжно вернулся в строй и сказал своим что-то такое, отчего варнаки одобрительно загудели.

Поверка закончилась, и арестанты вернулись в камеры. Ахлестышев был бледен и задумчив. Он отвернулся от расспросов, лёг на нары лицом вниз и долго молча лежал. Саша-Батырь осторожно снял с него цепи и пошёл к майданщику за чаем. До двух часов пополудни никакой еды сидельцам не полагалось. Узнав об этом, офицер дал Саше двугривенный, и тот принёс три кружки с подслащённым чаем и три больших булки. А ещё новости.

— Слышь, Пётр, — тронул он своего бывшего помещика за плечо. — Лешак, бают, в Москве остаётся.

— Как в Москве? — сразу же сел Ахлестышев. — Нас всех этапом, а он при французах квартировать?

— Ага. Яковлев так велел. Будто бы по приказу самого генерал-губернатора Москвы графа Ростопчина.

— Вот это любопытно. А с какой целью?

— Кто же скажет, — пожал могучими плечами налётчик. — Особый урок[5] у них, говорят. Секретный.

— Ха! Сейчас мы их секреты в два счёта разгадаем. Трубочистов ведь тоже Яковлев увёл?

— Он.

— А скажите-ка мне, господин клинский мещанин, — обратился Пётр к разведчику, — для чего полиции в день бегства понадобились вдруг трубочисты? Печь где-то засорилась?

Тот подумал секунд тридцать, потом ахнул.

— Боже мой, неужели? Но ведь это же невозможно!

— Отнюдь! На Ростопчина очень даже похоже.

— Тщеславный безумец! Он же весь город спалит!

Батырь недоумённо слушал этот диалог и, наконец, рассердился.

— Эй, ваши благородия, так-растак! Объясните простому человеку, чего вы поняли!

Ахлестышев наклонился к приятелю и сказал вполголоса:

— Трубочисты, скорее всего, нужны для закладки в печи взрывных зарядов.

— Да ну! А пошто?

— Чтобы дома загорелись.

— Не могёт быть!

— Могёт, Сашка, ещё как могёт. Ты только представь: огромный город. Пустой. Власти все убежали. Дома стоят без прислуги, лавки без сторожей. И полиции нет.

— Ух ты! — впечатлился налётчик. — Меня бы туда!

— …Придут французы, среди них тоже полно всякого сброда. Такое начнётся! И никто ни у кого отчёта потом не потребует — война! А тут Лешак со своими людьми. Чуешь, чем пахнет? Полагаю, власти оставляют уголовных для диверсий.

— То-то этот гад бельмастый попользуется, — с завистью сказал Саша. — Уж он не растеряется, пограбит на совесть. Будет им диверсия!

— Кому, французам? — рассердился офицер. — Там вояки такие, что всю Европу в повиновение привели. А уж вашего Лешака… Это получится диверсия против мирных обывателей!

— А Ростопчину всё равно, для него люди быдло, — пояснил Ахлестышев. — Лишь бы вышли беспорядки. Глядишь, и из французов кого зацепят. А так, конечно, своих обчистят. Сгорит полгорода, и множество людей погибнет, а графу — патриотический поступок!

— Пётр Серафимович, я правильно понял ваши догадки? Ростопчин дал задание полицейским чиновникам устроить в Москве партизанскую войну. Руками уголовных. Так?

— Очень похоже, что так. А Яковлев, сволочь, под шумок и сам пограбит. В свободное от партизанской войны время. Имея в подручных Лешака, и карт-бланш от правительства на вседозволенность. Представляете, что будет?

— Петь… — нерешительно начал Батырь. — А как бы и нам тоже… в этой… как её?

— В партизанской.

— Во! В партизанской войне поучаствовать. А? Такой случай! Заходи в любой дом и бери что хошь!

— Французы вот-вот явятся, недолго твоё счастье продлится.

— А! Французы — пустяк; я их не трону, а они меня. Москва большая, на всех хватит. Там такая суматоха! Васька Безносый сказал: драпает народ. Все заставы забиты. И баре, и дворня, и купцы с мещанами. Раненых страсть сколько в Москве оставили, так те пешком уходят, чуть не ползком. А пожарные ещё вчера сбежали, и трубы увезли.

— Трубы увезли? — поразился Ахлестышев. — Да… Я прав в своей догадке. Всё, конец Москве!

— Негодяй! Ему лавры Нерона покоя не дают! — вскричал «клинский мещанин» так громко, что на них стали оглядываться. — Из-за амбиции погубить Первопрестольную! Мне надо срочно доложить об этом военному командованию!

— Военные раньше всех смылись, — утешил его Саша. — Наскрозь Москву прошли, обывательские повозки растолкали — и ходу. Только пятки сверкали!

Офицер смутился. Пётр добил его окончательно.

— А вы сами-то, господин шпион, с какой целью тут оставлены? Почему вас просто не поселили на какой-нибудь квартире, в партикулярном платье? Зачем такие сложности?

— Ну… так решило начальство. Мне поручено смешаться с уголовными и вести наблюдение за обстановкой в городе. Среди обывателей французы подозревают наших агентов, а среди этого сброда предполагается, что не станут. У меня и бумаги с собою. Замешан в воровстве и прислан сюда из Клина на дознание.

— Это что же получается? — возмутился Саша-Батырь. — Все здеся остаются, одни мы в этап идём? Не, я так не согласный!

— Успокойся, Саша, мы тоже задержимся, — ободрил силача Ахлестышев. — Зачем мне в Нижний плюхать? Чтобы меня там обрили и клейма на лице выжгли? Чёрта с два!

— Так ведь нас Яковлев не благословил. И секретного распоряжения, как вот про их благородие, тоже никто не сделал. Как же мы задержимся? Закуют по четверо в ряд, караул с боков и марш-марш! Или мы с этапа убегём? Примером, с ночёвки?

— Бежать, Саня, надо в самую суматоху. Тогда никакой караул не уследит. Семь сотен арестантов! Ты сиди пока тихо и слушайся меня во всём. Я скажу, когда пора настанет. А из замка выйдем да по Москве двинемся, тут и спроворим.

Налётчик довольно осклабился.

— Вот такой разговор мне по душе! За твоей головой, Петь, я как за каменной стеной; во всём слушаться обещаю! Ну, пойду, ещё чего разнюхаю…

И ушёл. А офицер, осмотревшись в очередной раз, сказал чуть слышно:

— Позвольте теперь, Пётр Серафимович, представиться по-настоящему. Гвардейской артиллерии штабс-капитан Ельчанинов Егор Ипполитович.

Ахлестышев молча поклонился.

— Я слежу за вами со вчерашнего вечера и проникаюсь всё большим уважением. Без лести: у вас аналитический склад ума и большая наблюдательность. Как быстро вы раскрыли мою маскировку! А выводы насчёт трубочистов и шайки Лешака? Убеждён, что и здесь вы не ошиблись. Поступайте под мою команду, а? Мне нужны толковые помощники — один в поле не воин. Ваше же содействие армии в столь трудный для неё момент будет оценено. И даст вам право обратиться к государю с просьбой о помиловании и возвращении прав состояния.

Кровь бросилась арестанту в лицо.

— Просить о помиловании? В чём? В том, чего я не совершал?

— Но ведь вы уже осуждены! Я говорю лишь о формальной стороне дела.

— Да, государство обратилось со мной, как с ветошью. Ещё оно дало власть мошеннику Яковлеву и тому судье, что вынес облыжный приговор. Вы предлагаете мне теперь защищать такое государство?

— А вы не путайте государство с Отечеством. Идёт война, тут не до личных счётов. Страшный враг напал на нас и завтра будет в Москве. Прольётся много русской крови. Совесть вам ничего по этому поводу не подсказывает?

— Эх, штабс-капитан… — горько вздохнул Ахлестышев. — Какая может быть совесть у каторжного? Меня лишили её вместе с дворянством. И знаете, за что? Всего лишь за любовь.

— На каторгу — за любовь? Вы что, действительно убили? Из ревности?

— Нет, никого я не убивал. История моя самая заурядная; не знаю, зачем я её вам рассказываю. Но уж начал говорить, так слушайте.

Я безумно любил одну женщину. Впрочем, почему в прошедшем времени? Я и сейчас её люблю. Ольга Барыкова… Как музыка… И она, представляете, отвечала мне взаимностью! Мы довольно быстро выяснили, что жить друг без друга не можем. Казалось бы — рай на земле! Ан нет.

— Вы имеете в виду Ольгу Владимировну Барыкову? Из миллионного рода?

— О! Вот вы сразу и догадались! — желчно воскликнул Пётр. — Тоже имеете аналитический склад ума? Да, Ольга Владимировна из того самого рода. Единственная наследница. Двадцать тысяч душ крепостных, чугунолитейные заводы… Мне-то до этого не было дела, я любил Ольгу не за богатство. Но до него было дело князю Шехонскому.

— Шехонский? Которого выгнали из конногвардейцев за нечестную игру?

— Тот самый.

— Встречал его в Петербурге: редкий проходимец.

— В самую точку сказано. Так вот, сей картёжник решил поправить свои дела женитьбой. Чтобы было чего спускать за зелёным столом, а то уж поиздержался… И начал осаждать дом Барыковых. А ему говорят: есть уже у барышни жених, Пётр Ахлестышев. Не богатый, но из хорошей фамилии, и скоро свадьба! Я, так вышло, устраивал родителей Ольги. Капиталы мои их не интересовали, у самих денег куры не клюют. Зато привлекали родственники в столице: один — сенатор, другой — прокурор. А у Барыковых с их бесчисленным имениями всегда имелось в судах несколько тяжб, и они надеялись на новое свойство[6]. Так что, с помолвкой затруднений не возникло: наша любовь совпала с их расчётом. И чуть было мы не обвенчались, как вдруг Владимир Матвеевич скоропостижно скончался от удара. Понятно, свадьбу на год отложили: траур. Тут-то и началось. Шехонский нанял вот этого самого Яковлева, а тот привлёк уголовных. Они все у него на ладони и рады услужить… Интрига против меня развивалась скоротечно. Работали профессионалисты. А я ничего не подозревал… И лишь торопил календарь, чтобы скорее прошёл этот год. Наивный дурак! И вот однажды за мной пришли. Прямо туда, на Остоженку, в особняк Барыковых. Я ж там все дни проводил… И увезли, у Ольги на глазах. Я сначала думал — чья-то злая шутка. Потом — ошибка. Вот-вот разберутся, и я побегу опять к ней. А кончилось всё лишением прав состояния и двадцатилетней каторгой. Матушкин брат, отставной бригадир Повалишин, был зарублен топором в собственной постели. С ним вместе погибли его супруга и ещё три человека дворни. Всё это исполнил Лешак, которого вы наблюдали утром…

— Лешак? «Хозяин Бутырки»? Но откуда это вам известно?

— Тюрьма всё знает. Да «иван» и не скрывал, сам бахвалился. И потом, вы же видели, какая у них с Яковлевым дружба!

— То есть, множество людей извещены, что вы не убийца, что вас обвинили ложно — и молчат?

— Да. Но кому, кроме меня, есть до этого дело? А тут дали большие деньги, и колесо закрутилось. Сработали Яковлев с Лешаком чисто: и улики подготовили, и свидетелей. В той бойне «спасся» лишь лакей — и показал на меня! Всё было, как в кошмарном сне… Помню, когда я впервые услышал обвинение — рассмеялся. Это было в кабинете обер-полицмейстера Ивашкина. Стою, смеюсь, ушам своим не верю… Тут Яковлев погано так улыбается, достаёт из кармана платок, разворачивает и показывает. А в платке — тётушкино ожерелье из розового жемчуга. Найдено у меня в бюро, в присутствии понятых! Что я после этого мог доказать, скажите, что?

Ахлестышев в ярости хватил кулаком о стену, охнул и затряс отшибленной рукой. Потом, несколько успокоившись, продолжил:

— Они продумали до мелочей, и была круговая порука. Лакей Повалишина, мой камердинер — все были куплены. Камердинер потом удавился, или от него избавились, как от опасного свидетеля. Было заявлено, что я нуждался в деньгах для свадьбы, просил у дяди в долг, но тот отказал. И тогда я-де и зарубил старика, поскольку являлся его наследником и знал смысл завещания. Знатная родня в столице, сенаторы с прокурорами, сразу отвернулась. Пальцем о палец никто не ударил! А матушка, как узнала об аресте и страшном обвинении — слегла. Она умирает сейчас в симбирской деревеньке, в тоске за сына. Когда ей сообщат о приговоре, это убьёт её окончательно. А Ольга… Ольгу взяли в крепкий оборот. Как только следствие объявило мою вину доказанной, Шехонский явился на Остоженку. Торжественный и важный. Заявил, что пришёл спасти Ольгу Владимировну. Её репутация погублена — она чуть не обвенчалась с убийцей. И неизвестно ещё, до чего у нас с ней дошло… Но князь благородно не интересуется этим щекотливым вопросом и, так и быть, готов взять опозоренную барышню в жёны. (А скандал, действительно, получился ужасный). Я полагаю, на Ольгу был произведён серьёзный натиск. Родственники стали заодно: или стыд на весь белый свет, или делайся княгиней. Чего, мол, тут выбирать? Выбор ясен. И… месяц назад они повенчались. А теперь скажите, Егор Ипполитович: до Отечества ли мне сейчас?

Ельчанинов сочувственно кивнул:

— Извините, я не знал ваших обстоятельств. То, что вы рассказали — ужасно. Я не знаю, как вам помочь…

— Снова вы одно и то же! Никто не сможет мне помочь. Жизнь поломана безвозвратно. Но и в каторгу не пойду! Завтра мы с Сашей сбежим. В суматохе откроется момент, когда будет не до нас — и зададим лататы. Как выражаются люди моего нового общества… Там расстанемся. Саша пойдёт грабить, а я — на Остоженку. Хоть подышу тем воздухом, которым дышала она… А потом исчезну. В Москве будет полный бедлам; беглый каторжник никого не заинтересует. Доберусь до Симбирска, повидаюсь с матушкой, если успею. Дальше пока не знаю. Может, подкараулю Шехонского и убью его, как собаку. Дуэль с ним для меня теперь невозможна — значит, прикончу без секундантов. Потом запишусь в полк солдатом, под чужим именем. Хоть умру за Божье дело…

На этом беседа закончилась. Арестанты слонялись туда-сюда, этаж гудел, как растревоженный улей. Ельчанинов старался не выходить из камеры. Вчерашний поляк, наоборот, где-то постоянно пропадал. Он нашёл нескольких своих соотечественников, и те, видимо, дали новичку защиту.

Неожиданно на пороге возник Саша-Батырь и громко заявил:

— Скоро уходим! Сведения точные. Похарчимся, и в поход!

Все сразу засуетились, начали собирать жалкий арестантский скарб. Прибежал майданщик[7], нанимать носильщиков для своих запасов. Штабс-капитан отправился разыскивать смотрителя — ему пора было освобождаться из тюремного замка. Вернулся он быстро и растерянный.

— Ничего не понимаю! Надзиратель отказался звать начальство, и грубо меня прогнал. Вероятно, секретное распоряжение передали из острога в конвойную команду. Как станут выводить — разыщу его там.

Ахлестышев при этих словах лишь покачал с сомнением головой.

Вскоре выяснилось, что никакого обеда не будет. Старосты торопливо разносили по камерам сухари. Арестанты, взволнованные и угрюмые, сидели на котомках и ждали. Наконец прозвучала труба. Тюремные стражники встали в Сборном корпусе в две шеренги с саблями наголо. Сидельцы мимо них камера за камерой выходили на улицу. Перед Фланкированными башнями они выстраивались в одну длинную шеренгу. Вокруг редкой цепью с ружьями наизготовку рассыпались пехотные солдаты вперемешку с ратниками.

Ахлестышев радостно обратил на них внимание Саши-Батыря:

— Смотри! Крестьянские парни, рекруты бестолковые. Какие из них караульщики? Настоящих-то солдат и трёх десятков не наберётся. Это команда из ополченского полка!

— Я сейчас объяснюсь и заберу вас с собой, — пообещал Ельчанинов и сделал шаг из строя. К нему со свирепым лицом кинулся седоусый унтер.

— Назад, мазура! Приклада захотел?

— Отставить! — рявкнул штабс-капитан так, что служака тут же вытянулся во фрунт.

— Я офицер, с секретным заданием, — понизив голос, сказал ему Ельчанинов. — И эти двое со мной. Отведи меня к своему командиру.

Унтер взял под козырёк и повёл всех троих в голову шеренги. Там стоял затурканный подпоручик и сверял с помощником смотрителя списки арестантов.

— Подпоручик, — с особым армейским шиком сказал ему «мещанин». — Я гвардейской артиллерии штабс-капитан Ельчанинов. Оставлен в Москве с секретным поручением, и эти люди тоже.

— Так что же? — недоверчиво спросил подпоручик, морща низкий лоб.

— У вас должно быть распоряжение полковника Толя на мой счёт. Распорядитесь немедленно отпустить меня и мою команду.

— Штабс-капитан? В таком виде? Верно, по ордонанской части?[8] Таких велено гнать в общей колоне. Вернитесь в строй!

— Вы не поняли. Слушайте внимательно, это важно. Секретное отношение за подписью генерал-квартирмейстера Первой Западной армии полковника Толя. Насчёт штабс-капитана Ельчанинова. Проверьте списки!

Начальник конвоя посмотрел вопросительно на помощника смотрителя. Тот развязно ответил:

— Я вижу, мошенники рассчитывают найти тут дураков… Никаких секретных распоряжений к нам не поступало.

Подпоручик мгновенно покрылся красными пятнами и заревел:

— Ах, ракальи! А я потом за вас отвечай? Бегом в строй, каторжные рожи!

— Но, подпоручик… — начал было объясняться Ельчанинов, но унтер крепко схватил его за ворот и потащил обратно в шеренгу.

Троица вернулась на место не солоно хлебавши. Штабс-капитан был ошарашен и подавлен.

— Как же так? Неужели распоряжение в суматохе затерялось?

— Скорее всего, его вообще не послали, — усмехнулся Пётр. — Узнаю нашу армию! То-то Бонапарт в Москве, а не мы в Париже…

— Бог мой, они же сорвут задание! Теперь до самого Нижнего я останусь клинским мещанином, подозреваемым в воровстве!

— Успокойтесь, Егор Ипполитович. Положение ваше не безнадёжное. Держитесь нас с Сашей, и очень скоро мы все будем на свободе. А пока взгляните-ка, что там творится. Чудны дела твои, Господи!

Действительно, возле начальника конвойной команды появился Лешак, и с ним ещё с десяток колодников. Из-под шапок у них выглядывали бритые на левой стороне головы. «Иван» стоял в уверенной позе и важно кивал головой, пока помощник смотрителя что-то объяснял подпоручику. Наконец, тот махнул рукой, и вся шайка спокойно вышла за оцепление.

— На промысел отправились, — с завистью сказал Саша-Батырь. — Эх, сукины дети, мне ничего не оставят!

— Москва большая, хватит и тебе, — успокоил налётчика Ахлестышев. — А сейчас сними-ка с нас железо. Только незаметно.

Батырь опустился на колени, легко оторвал цепи — свои и товарища — и бросил их в пыль.

— Теперь приготовились. Делай, как я. Дождёмся, когда вдоль дороги появятся первые дома. Возле них неизбежно столпятся зеваки. Смешаемся с ними. Главное не бежать, а идти спокойно.

Так и получилось. Длинная колонна медленно двинулась от Миюзской заставы к Садовой. Впереди на лошади ехал подпоручик. Пётр внимательно рассматривал конвоиров. Неподалёку шёл усатый солдат бывалой наружности и не сводил глаз с арестантов. Дальше парой шагали два тюремных надзирателя. А сзади, в хвосте, сбились в кучу несколько крестьянских парней с одним ружьём на всех. Эти больше глазели по сторонам, чем наблюдали за колодниками.

— Отстаём… — шепнул Ахлестышев. Он оперся на Сашу, стащил с ноги сапог и стал вытряхивать из него несуществующий камень. Арестанты обходили их группу стороной и шли дальше; вскоре троица оказалась в хвосте этапа.

Тем временем огороды кончились и по обеим сторонам Новой слободы потянулись обывательские дома. Редкие прохожие стояли на тротуаре и разглядывали необычное шествие. Поравнявшись с первым же переулком, Пётр не торопясь вышел из колонны. Саша-Батырь и Ельчанинов тут же присоединились к нему. Постояв немного, все трое неспешной походкой двинулись в переулок.

— Эй, а вы куды? — раздался сзади крик и к ним подбежал парень с ружьём. Держал он его, как вилы.

Батырь навис над рекрутом, словно гора.

— Тебе чего, дурень?

— Э… вы же тово…

— Чего того?

— Нельзя же!

— Нам можно.

— Меня же тово… накажут за вас!

Ахлестышев усмехнулся и похлопал парня по плечу.

— Война, брат! И не такое случается. Ты иди, а то отстанешь. Гля, как далёко ушли!

Рекрут обернулся — хвост колонны был от него уже саженях в сорока. Махнул рукой и побежал догонять, только лапти замелькали…

Пройдя переулок насквозь и свернув за угол, троица остановилась.

— Спасибо! — первым делом сказал Ельчанинов. — Не знаю, как бы я без вас вырвался.

— Не жалко! — хохотнул налётчик.

— Ну, давайте теперь прощаться, — торопливо вымолвил Пётр. — Ты куда сейчас, махонький?

— К Мортире Макаровне.

— К какой мортире? — удивился штабс-капитан.

— Это Сашина подружка, — пояснил беглый каторжник. — Гулящая. Весит восемь пудов, потому и прозвище такое. Я видел её на свидании в тюрьме — впечатляет!

— Она у меня дородная, — гордо подтвердил налётчик. — Страсть как своё ремесло любит! Огонь, не баба. В Волчьей долине живёт. Спонадоблюсь — ищите меня там.

— Будешь портняжить с дубовой иглой?

— А то! Полиции нету — лови случай! Худое дело везде поспело. Ну, Петя, храни тебя Господь. Может, свидимся ещё.

— Это навряд ли. Я сейчас на Остоженку, и вечером же прочь из города. Пока тут столпотворение, удобно проскочить разъезды. Храни и тебя Бог, Саша, и спасибо тебе за всё!

Друзья крепко обнялись, расцеловались и Батырь быстро ушёл.

— Прощайте и вы, Егор Ипполитович. Желаю вам уцелеть!

— Береги вас Бог, Пётр Серафимович!

Дворяне — настоящий и бывший — пожали друг другу руки и разошлись.

Глава 2

Первая кровь

Пётр решил через Миюзский рынок пробраться на Тверские-Ямские улицы, по ним дойти до Триумфальной площади и уже по валам[9] спуститься на Остоженку. Первое, что его поразило по дороге — это почти полное отсутствие людей. Миюзская площадь, обычно оживлённая, оказалась совершенно пуста. Огромные лабазы лесоторговцев стояли с распахнутыми воротами, но вокруг бегали только собаки. Со злобным лаем они накинулись на Ахлестышева, и тот опрометью помчался от них прочь.

Первых людей беглый каторжник повстречал лишь на углу 3-й Ямской и Речкина переулка. Две телеги под охраной рослого мужика стояли возле богатого дома. На земле валялась выломанная калитка — видать, рвали лошадью. Через пролом туда-сюда сновали четверо, по виду подмосковные крестьяне. Они выносили из дома охапками всякую рухлядь, наваливали в телеги и снова уходили внутрь. Всё делалось сноровисто и быстро, груды вещей на телегах умножались. Не сразу Пётр догадался, что наблюдает грабёж. Поравнявшись с телегами, он остановился было поглазеть, но караульщик тут же шагнул к нему, замахиваясь кнутом.

— Проваливай, покуда цел!

И Ахлестышев опять припустил бегом. Ещё в двух домах по улице он застал такие же сцены. И во всех случаях орудовали не воры и разбойники, а обыкновенные мужики. Они словно стеснялись своего занятия: прятали лица, суетились, но грабежа не прекращали. Чудеса! Обычно робкие перед любым будочником, крестьяне вдруг нутром почуяли вседозволенность… Что-то будет дальше, с нарастающим беспокойством думал Пётр.

Приближаясь к Большой Садовой, он издали услышал гул множества голосов. Подойдя, поразился. По улице в четыре ряда ехали на восток повозки и экипажи всех и видов. Простые телеги соседствовали с элегантными ландо, тарантасами и колясками с гербами на дверцах. Плотный густой поток, сколько хватало глаз, тянулся к Сухарёвке. Оттуда, видимо, люди расходились к заставам, стараясь быстрее вырваться из города. Поток еле-еле полз. Возницы нервничали и ругались, кто-то лез не в очередь и этим лишь замедлял движение. Вот две повозки сцепились дышлами и кучера бросились в драку… Юркие верховые лавировали между экипажами. А по тротуарам такой же сплошной нескончаемой массой двигались пешеходы. Тут были и мамаши с детьми, и почтенные старцы, и дворовые обоего пола. Кто-то тащил скарб на себе, иной толкал доверху нагруженную тележку. Люди молчали или переговаривались вполголоса, толкались, бранились, мешали друг другу. На все лады злобно и затравленно склонялись имена Ростопчина и Кутузова. Рыдали грудные младенцы, охали бабы, несколько обывателей тащили за собой заморенных коров. И всё это неисчислимое полчище, словно колонна лесных муравьёв, ползло и ползло на восток.

Пётр растерялся. Ему требовалось в противоположную сторону, но идти на Остоженку было положительно невозможно. Людская река подхватит и унесёт с собой, как песчинку. Тротуар весь захвачен беженцами, перебраться на другую сторону Садовой немыслимо. Обойти через Пресню? Но там сплошные заборы, которые уведут к выпасным лугам — до вечера проплутаешь.

Внезапно он увидел солдат. Шесть или семь человек в зелёных мундирах с красными воротниками стояли у ограды и разглядывали толпу. Некоторые из них были ранены: у кого перевязана рука, у кого голова. Пётр хотел посочувствовать инвалидам, но не успел. Вдруг они вырвали из потока мужчину в добротном кафтане и принялись выворачивать его карманы! Жертва закричала, но никто из беженцев не замедлил шага. Люди вжали головы в плечи и отвернулись. Каждый старался быстрее проскочить мимо.

— Православные, помогите! — закричал в отчаянии обладатель кафтана, и тут случилось то, что бросило Петра в холодный пот. Долговязый мушкетёр[10] без разговоров ударил мужчину прикладом по голове. Раздался хруст и человек, как подкошенный, рухнул на тротуар. Из пробитого черепа показалась чёрная кровь… Солдаты молча оттащили убитого к забору, обыскали с ног до головы. Сняли сапоги, верхнее платье, после чего бросили тело и принялись высматривать новую добычу. Один, рыжий, расхристанный, подошёл к Ахлестышеву и взял его за грудки.

— Золото какое есть?

От убийцы крепко пахло водкой, глаза смотрели зло и властно.

— Откуда? — пробормотал Пётр, весь сжавшись от ужаса. — Видишь — арестант я. Откуда у арестанта золото?

Рыжий ещё некоторое время внимательно разглядывал Ахлестышева, потом сказал с угрозой:

— Какой ты на хрен арестант? Барина сразу видать! Ребята, дуй сюда! Тут барин колодником оделся. А пошто? Не полицейский ли сыщик, я думаю?

— А ты приколи ево, — посоветовал долговязый, только что убивший человека прикладом. — Свидетелев нам не надоть.

— А и то, — согласился рыжий и начал уже прилаживаться, как половчее ткнуть подозрительного барина штыком. Пётр стоял, ни жив, ни мёртв. Убежать не даст толпа; молить о пощаде бесполезно. Инвалиды грабили и убивали не сгоряча, а хладнокровно, со знанием дела. Такие самовидцев ни за что не оставят… Неужели его сейчас зарежут, как поросёнка? Потому лишь, что некстати наблюдал расправу?

Вдруг кто-то сзади крепко прихватил Ахлестышева под руку и сказал знакомым басом:

— Отпусти-ка молодца со мной. Он взаправду арестант, и вам не опасный.

Саша-Батырь! Как вовремя!

Гигант отодвинул приятеля за спину и встал перед рыжим.

— Ну?

— А я сумлеваюсь! — злобно ответил тот. — Сыщика сразу видать! И не нукай — не…

Договорить он не успел. Налётчик шевельнул плечом, и рыжий полетел в толпу мародёров. Раздались крики, несколько солдат повалилось. Саша приставил артиллерийский палаш к шее долговязого и спросил с интересом:

— Кто тут мне ещё нукать не велит?

Убийца медленно-медленно попятился назад, осторожно отвёл клинок от горла и пробормотал:

— Нукай сколь хошь, мы не против. И парня забирай, мы и тута не против…

Батырь согласно кивнул, развернулся и пошёл против потока. Позади него образовалась дорожка шириной в полтора аршина, в которую Пётр тут же пристроился. Так они пробились до ближайшего переулка и свернули в него.

— Уф! — вытер пот беглый. — А вовремя я, однако!

— Саша! — обнял его Ахлестышев. — Как ты тут оказался?

— Как и ты — ногами пришёл. А пока топал — сообразил: власти-то в городе нету. А без власти рядом с русским человеком опасно находиться. Когда же бегство это разглядел, совсем за тебя спугался. Тут полно раненых солдат, которых начальство бросило. Ещё больше дезертиров. Злые! Много народу уже пограбили да перебили. Пьяные все… Ну и решил дожидаться товарища.

— Вот спасибо тебе! А палаш где добыл?

— У стрекулиста одного отобрал. Ещё вот два пистолета есть. Возьми один себе.

— Сань! Я в человека выстрелить не сумею…

— Бери, бери! Пуганёшь кого при надобности.

— Ну, давай. В нынешней Москве вещь полезная, ты прав.

Пётр сунул пистолет сзади за пояс, прикрыв арестантским бушлатом.

— Пошли дальше пробиваться?

— Нет, — сказал налётчик. — Супротив течения даже я долго не совладаю. Давай перейдём на ту сторону. Там внутри никого нет, все здесь драпают. По Малой Бронной добежим до Арбатской площади, а там и твоя Остоженка неподалёку.

— Саш, ты глянь, что делается! Как же мы перейдём?

— Возьми меня сзади за кушак, да покрепче. И не отпускай. Готов?

— Да.

Батырь шагнул на проезжую часть и схватил ближайшую лошадь под уздцы.

— Осади, маракузия! — рявкнул он кучеру. Кобылка, почувствовав сильную руку, стала. Тут же беглые протиснулись в следующий ряд. Поскольку все четыре ряда еле-еле ползли, им удалось без помех пролезть и в третий, но тут случилась заминка. Два вороных жеребца напирали грудью, и обойти их в тесноте было невозможно. Друзья оказались зажатыми с двух сторон. А тут ещё и возница огрел Сашу кнутом.

— Куды прёшь, каторжная рожа!

Батырь осерчал, упёрся покрепче — и толкнул ближайшего жеребца под шею. Тот всхрапнул и повалился, ломая упряжь. Падая, он увлёк за собой и соседа. Мгновенно образовался затор, весь ряд встал. Беглецы воспользовались этим и рывком перебрались на ту сторону. Не обращая внимания на брань, несущуюся им в спины, они забежали в Малую Бронную и опять очутились одни. Быстрым шагом друзья направились к Арбату. Ахлестышева не покидало чувство, что он застрял в кошмарном сне. Огромный пустой город! Нигде ни души, ставни заперты и тихо, как в осеннем лесу… Б-р-р! Когда в переулке открылась компания мародёров, он даже обрадовался: хоть кто-то есть ещё! Но не обрадовались им. Пять мушкетёров и один щуплый улан вывалились навстречу и начали обступать их с боков. Физиономии у них были самого зловещего свойства. На этот раз среди грабителей не было ни одного раненого — только дезертиры.

— А ну не балуй! — вполголоса приказал Саша и вынул из-за пояса пистолет; Пётр последовал его примеру. Солдаты замешкались.

— Цыц! — так же спокойно добавил налётчик. И дезертиры, не решившись напасть, убрались назад в переулок.

— Ты вот что, — начал Батырь, — ты на свою Остоженку сильно торопишься? Там уж, поди, нету никого, и дом заколочен.

— Конечно, они уехали, но я не с ними встречаться иду. Просто хочу напоследок поглядеть… Там жила Ольга, понимаешь? Ещё совсем недавно. Мне надо-то несколько минут. А что?

— Да боюсь я тебя одного пускать. Вишь, что творится? Давай вместе ходить. Только я хочу воперёд на французов поглядеть, каковы они. Опосля провожу тебя на твою Остоженку, а оттуда двинем к Мортире Макаровне. Ну, а стемнеет, проберёмся за Семёновскую заставу, там уж и простимся.

— Где же ты собираешься глядеть на французов?

— Баяли, они в Дорогомилове со вчерашнего дня. Оттуда им по Смоленской и Арбату прямая дорога в Кремль. Поглазеем чуток и к Барыковым твоим пойдём.

— А давай! — согласился Пётр. — Это ж история творится на наших с тобой глазах. Двести лет не было в Москве вражеского войска! Мы — очевидцы, будет что потомкам рассказать.

— До потомков ещё дожить надо, — озабоченно сказал налётчик. — Во, гляди, ещё кого-то несёт. Придвинься ближе ко мне!

Из-за угла на них вышел худой долговязый человек, неряшливо одетый, с безумными глазами. Не глядя по сторонам, он мерял шагами мостовую и что-то бормотал под нос.

— С колеи съехал, — проводил его взглядом Батырь. — Слух был, что безумцев Ростопчин тоже велел выпустить, даже буйных. То-то веселье начнётся…

Путешествие по пустому городу продолжалось. Фантасмагория какая-то! Ни людей, ни собак, ни даже голубей не было на улицах Москвы. Кое-где зияли выломанными дверьми лавки, и на тротуарах перед ними валялись разбросанные вещи. Иногда за воротами как будто кто-то шевелился. То ли дворники подглядывали в щёлку, то ли грабители ждали, пока прохожие уйдут…

Вдруг со стороны Арбатских ворот послышался ружейный залп. Беглые замерли. Кто это там воюет? Неужели они опоздали и французы уже в Белом городе? Над Крестовоздвиженским монастырём взмыло вверх неимоверное число галок. Стрельба между тем перешла в рассыпную и стала удаляться вглубь Воздвиженки. Друзья послушали-послушали, да и отправились прочь.

Широкий лощёный Арбат был так же безлюден. Зато вдали, на Смоленской площади, толпился народ.

— Прибавь шагу, а то всю гулянку пропустим, — оживился налётчик, и они почти побежали.

На площади обнаружилось полсотни каких-то странных людей. Они махали руками, матерились и явно собирались воевать. Один грозил ружьём без кремня, второй — казачьей пикой, некоторые потрясали топорами. Судя по физиономиям, все бойцы крепко выпили, и море им было по колено. Появление двух новеньких в арестантских бушлатах произвело впечатление.

— Во! И каторжные с нами! — обрадовался гнилозубый малый, по виду небогатый купец. — За Русь святую всем миром — ура!

— Давай! — подхватили вокруг. — За Русь, за нея, матушку! Щас вот токмо кабак разобьём, и пойдём на антихриста!

— Ух, как я на них зол, — грозно, как ему казалось, пробубнил купчик. — Прям в клочья рвать буду!

Он махнул над головой латунным безменом и рыгнул.

— Что, Кутузов Бонапарту не побил, а ты сейчас побьёшь? — поинтересовался налётчик.

— С нами Бог и святые угодники! Они даруют нам победу…

— Тьфу, дураки! Бежим дальше, Петя, бежим прямо к речке.

По Смоленской улице они помчались к набережной, и скоро им открылась величественная и жуткая картина. Дорогомиловский мост был разобран, но сапёры навели по его остаткам понтонную переправу. Сверху, извиваясь огромной змеёй, ползло неисчислимое войско. Словно гигантский дракон оседлал Поклонную гору и теперь тянется, шипастый и страшный, к беззащитному городу. Сверкая бронёй, по четыре в ряд ехали кирасиры. Нескончаемой лентой маршировала пехота. Уланы ощетинились пиками, как лес в «Макбете». Драгуны и конная артиллерия, не дожидаясь очереди на мост, переходили Москва-реку вброд. Военные музыканты трубили в тысячи труб. Юркие адъютанты передавали распоряжения степенным генералам. Лучшая в мире армия неотвратимо надвигалась на Первопрестольную…[11]

Пётр с трудом отвёл глаза, повернулся к товарищу. Ошарашенный, разинув рот, тот молча глядел на невиданное зрелище. Даже его простая душа была потрясена.

— Смотри! — налётчик дёрнул друга за рукав. — Эх, зачем же это!

Первая шеренга пехотинцев ступила на мост. Неожиданно навстречу им бесстрашно выбежал седобородый мужик в полушубке, с вилами в руках. Он держал их наподобие штыка и явно искал, в кого вонзить орудие. Вот безумец наметил жертву: правофлангового тамбурмажора в расшитом галунами мундире. Видимо, из-за этих галунов мужик принял музыканта за генерала. Поравнявшись с французом, он перекрестился и сделал неумелый выпад. Тамбурмажор ловко от него уклонился, взял смельчака за плечи и одним сильным толчком сбросил с моста в реку. Мелькнул на поверхности тулуп и через секунду исчез…

— Ну, братское чувырло, я тебе это припомню! — погрозил издали кулаком Саша-Батырь, и едва не полез драться с тамбурмажором.

— Очумел? — схватил его за рукав Пётр. — Наше дело теперь — охать да помалкивать. Бросила нас армия! Да и потом, что этому французу оставалось, когда на него с вилами налетели?

— Знамо что: по шее настучать да отпустить! Он же пьяный в зюзю, не ведает, что творит! Убивать-то зачем?

Расправа на мосту, похоже, не понравилась и самим французам. И когда в начале Смоленской на них бросилось ещё несколько смельчаков, их не закололи, а просто обезоружили. Развернули и дали хорошего пинка… Последние защитники Москвы тут же разбежались. Огромный поток захлестнул город и стал, дробясь на десятки ручейков, вливаться в берега московских улиц. Словно прорвало дамбу, и Первопрестольную сейчас затопит по самые маковки…

— Пошли! — отвернулся от реки Саша, и первый заторопился на Остоженку.

Через Смоленский и Зубовский валы приятели быстро добрались до места. Владение Барыковых занимало почти всё пространство между 1-м и 2-м Ушаковскими переулками. Двухэтажный кирпичный особняк с пристроенными по бокам флигелями был украшен чугунным балконом хорошего литья. На пилонах ворот надписи: слева — «Дом тайного советника и кавалера Барыкова», справа — «Свободен от постоя». Особняк казался нетронутым. Ахлестышев с бьющимся сердцем дёрнул за шнурок звонка. Эх, давно он тут не был! Тогда, весной, здесь распивал чаи другой человек — свободный, ничего не боящийся, доверчивый.

Пётр стоял и прислушивался. Изнутри, как и следовало ожидать, никто не отзывался. Саша прошёлся вдоль фасада, потрогал калитку: тоже заперта.

— Ну, пошли; нету тут никого.

— Я хочу внутрь попасть.

— Зачем?

— Не знаю… Поглядеть ещё раз, напоследок, как она здесь жила. На тахте её посидеть, в её окно на сад выглянуть. Понимаешь?

— Нет. Но пособить могу, ежели хочешь.

— Чем?

— Никогда не видал, как я дырбасы[12] отворяю? Ну, смотри. И учись!

Батырь подошёл к парадному, примерился и резко навалился на дверь плечом. Та подрожала немного под мощным напором и приоткрылась.

— Во! Засов своротил. Ай да я! Ну, чего ждёшь? Иди на свою тахту!

Пётр на секунду замешкался — неудобно подламывать чужой дом! Но сегодня был такой день, что дозволялось любое безобразие. Всё равно или чернь, или французы скоро сделают это… И он вошёл внутрь. Обширная передняя, богато украшенная лепниной, была ему хорошо знакома. Дубовые, обитые красным плюшем, диваны. Бронзовая люстра на двенадцать свечей. И широкая мраморная лестница со статуями вакханок по бокам. Всё без изменений. Когда-то ему тут приветливо улыбались, принимали шинель, вели наверх…

Прилив воспоминаний прервал какой-то звук на втором этаже. Ахлестышев насторожился и бегом взлетел по лестнице. Грабители? Или остался кто-то из слуг? Тут из-за портьеры осторожно высунулось девичье лицо. Незваный гость поразился: это была камеристка Ольги, дворовая девушка Евникия.

— Ты что тут делаешь, Ева? Разве ты не уехала с барыней?

— Пётр Серафимович? Ой, святые угодники! А мы уж думали, французы лезут! А почему вы в таком платье? Да не один; а человек-то при вас, прости Господи…

— Я ничего, я смирный, — ободрил служанку Саша-Батырь.

— Евникия, да кто же там? Объясни, наконец! — раздался из анфилады до боли знакомый голос, и на площадку вышла… Ольга!

Ахлестышева словно обухом ударили по голове. Он смотрел в прекрасное лицо своей бывшей невесты и не знал, как быть. Зачем она здесь? И что теперь делать? Хочется подойти и обнять — но нельзя. Она теперь княгиня Шехонская, а он беглый преступник. Меж ними стена… Но всё равно счастье, что Ольга здесь, что он её видит! Нежданное счастье, награда за то, что он так рвался сюда.

— Пётр?! Как ты здесь оказался?

— Почему ты не уехала?

— Тебя отпустили?

— Почему ты не уехала? Ты представляешь, какой ужас сейчас здесь начнётся?

— Муж обещал прислать за мной экипаж, но что-то произошло. Экипаж не прибыл.

— Ах, так князя здесь нет? На себя ему экипажа хватило! Узнаю характер!

— Не надо так говорить. Идёт война. Обстоятельства могут оказаться сильнее воли человека.

— Обстоятельства? А какие у князя могут быть непреодолимые обстоятельства? Все лошади разом охромели? Дворня поголовно вымерла? Я сбежал из тюрьмы, пробился сквозь шайки мародёров и пришёл сюда. Мне ничто не помешало. А что помешало ему вывезти из отданного на поругание города собственную жену? Сказать, что?

Ольга опустила глаза.

— Князинька нарочно не прислал экипаж. Ему сейчас больше улыбается стать богатым вдовцом! Ведь родовым капиталом Барыковых управляешь ты — пока жива, не правда ли?

Шехонская мотнулась, словно её ударили.

— Не говори о нём так! Твоё суждение — от ущемлённого самолюбия. Подозрение, которое ты высказал, слишком страшное; мой… супруг не способен на такое.

— Видишь, ты сама выговариваешь слово «супруг» с запинкой. А насчёт его способностей… Кому, как не мне, знать это. Ты хоть понимаешь, что именно Шехонский укатал меня на каторгу?

— Ещё одно предположение, такое же недоказуемое, как и первое.

— Ну конечно, никто не признается. Ты, может быть, тоже считаешь, что это я удавил дядюшку с тётушкой на глазах у лакея? И отпустил свидетеля живым. А потом не нашёл лучшего места для краденых ценностей, чем собственное бюро. А?

— Нет, конечно, что ты!

— «Ищи, кому выгодно». Старый следственный постулат. И кому, по-твоему, было выгодно, чтобы Пётр Ахлестышев навсегда оказался за семь тысяч вёрст от этого дома?

Ольга молчала, не имея, что возразить. Воспользовавшись паузой, снизу напомнил о себе Батырь.

— Это… сматываться надо отсель. Кончали бы вы языки чесать.

— Да, Саша прав. Кстати, знакомьтесь: это мой друг, налётчик и беглый арестант Саша-Батырь. В миру Александр Калинович Взимков.

Ольга робко улыбнулась гиганту, а Евникия манерно поклонилась.

— В городе попадаются мужики с телегами, — продолжил Ахлестышев. — Наймём одну для вас, а мы пойдём пешком, для эскорта. К вечеру выскочим за Рогожскую заставу, а уж там как-нибудь…

— Евникия ещё утром бегала к этим мужикам. Те словно с ума посходили… Согласны везти до Богородска за пятьсот рублей ассигнациями.

— Пять сотен? — ахнули беглецы в один голос.

— Пять, — подтвердила камеристка. — Бесстыжие, креста на них нет! И ни в какую не уступают. Заплатим, говорю. Как к себе в имение приедем, всё заплатим. А они только смеются и говорят: деньги наперёд.

— Пять сотен… — ошарашенно повторил Пётр. — Но теперь не до торговли. С твоим богатством ты можешь себе это позволить. Ольга! Соглашайся и спасёшься!

— Но в доме нет сейчас таких денег.

— Проклятье! Но ведь наверное есть драгоценности! Переплати вдвое, втрое, но вам необходимо бежать из города немедленно!

— Драгоценностей тоже нет.

Пётр долго молча смотрел на княгиню, а та отводила взгляд.

— Шехонский увёз их?

— Да, всю шкатулку.

— И деньги тоже?

— Да.

— А жену не успел… Куда же он сам делся, и под каким предлогом?

— Уехал в подмосковную[13] проверить, всё ли оттуда вывезли.

— Вот скотина! И заодно прихватил шкатулку, чтобы не возвращаться. Так что ли?

— Есть то, что на мне: серьги, два перстня и обручальное кольцо. Их хватит, чтобы нанять телегу?

— С лихвой, — уверенно сказал Батырь. — Не хватит — я им добавлю. Так добавлю, что мало не покажется!

— Да. Надо торопиться. Евникия, неси баул! Какое счастье, что с нами теперь есть мужчины…

Но едва они направились к лестнице, как под окнами послышался цокот копыт. Кавалерийский отряд подъехал к особняку, и кто-то сказал по-французски:

— О! Дверь приоткрыта! И ломать не нужно. Зайдём?

— Мишель! Раз дверь выломана, значит, тут уже побывали до нас. Поищем нетронутый дом — вон их сколько!

— А мне особнячок нравится. Валери остаётся при лошадях, остальные за мной!

В доме все замерли, не дыша. Вот оно! Сейчас что-то будет…

Громко звеня шпорами, вошли пять кавалеристов в зелёных доломанах и высоких меховых шапках. Увидев русских, в том числе двух мужчин, они тут же положили руки на эфесы сабель.

— Господа, мы мирные люди и не собираемся защищать это жилище, — быстро сказал им Ахлестышев. — Дом в вашем полном распоряжении.

— О, мсьё говорит, как настоящий парижанин, — обрадовался старший, судя по нашивкам, бригадир. — Тем лучше. Кто вы и чей это дом?

— Это дом княгини Шехонской, а сама княгиня стоит перед вами (Ольга при этих словах напряжённо кивнула). Рядом — её камеристка. Мы с моим другом — их старые знакомые. Опасаясь за безопасность дам, мы почли своим долгом прийти сюда. Защитить их в случае неприятностей. В городе разгул черни, может случиться всё, что угодно.

— Защитить дам? — рассмеялся чернявый вёрткий француз. — Так это может оказаться невозможным! Мы собираемся вести себя в Москве по праву сильного. И если я, к примеру, захочу сделать что-то с вашей дамой, как же вы намерены поступить?

— Убить вас прежде, чем ваши товарищи убьют меня, — отрезал Пётр, делая шаг навстречу вертлявому. — Желаете проверить, кто из нас быстрее?

В передней повисла тягостная тишина. Чернявый медленно-медленно, с противным визгом начал вытягивать саблю из ножен. Ахлестышев смотрел на него в упор, готовый броситься. Саша-Батырь вздохнул, спустился на ступеньку ниже и встал рядом с товарищем. Вот-вот могла начаться резня, но Ольга вдруг спросила бригадира:

— А что, это в традициях Великой армии[14] — впятером набрасываться на двух безоружных?

Унтер-офицер, тоже уже почти обнаживший клинок, осёкся.

— И с каких пор, — продолжила княгиня, — естественное для мужчины стремление защитить женщину стало преступлением? Я иначе думала о французской армии.

Все кавалеристы разом, словно по команде, вернули сабли в ножны.

— Клод, больше не груби этим людям! — хмуро приказал бригадир чернявому. — Мадам права: мы французы, то есть люди чести. Прошу прощения, дамы и господа, за поведение моих подчинённых. Больше это не повторится. Позвольте представиться: Мишель Обиньи, командир полувзвода 5-го конно-егерского полка. А это мои товарищи.

Ахлестышев утёр пот со лба. Ещё бы секунда, и… Необходимо было срочно наладить правильный тон разговора с захватчиками. Благородство их вызывало сомнения. Откупиться! Вот что сейчас должно их по-настоящему задобрить.

— Мсьё Обиньи! Мы, безусловно, признаём ваше право на трофеи. И сами добровольно и немедленно отдадим все ценности и покажем, что ещё есть в доме. Не утаим ничего.

— Это было бы благоразумно с вашей стороны…

— Взамен мы просим двух вещей. Первое: вашей защиты для этого дома и его обитателей. Если вы поселитесь здесь, все припасы будут к вашим услугам.

— Хм. А второе?

— Мы просим оставить в нашем распоряжении только две комнаты. Разумеется, вы их предварительно обыщите, чтобы убедиться, что мы ничего там не спрятали. И пусть в ту из комнат, где поместятся дамы, никто не входит.

— Это разумные требования, — согласился бригадир. — Мы готовы их принять. Французы не звери… Но всё должно быть честно, без обмана. Что это, к примеру, вы прячете за поясом?

Ахлестышев вынул пистолет.

— Отдайте его мне. И пусть ваш верзила-приятель сделает то же самое.

Беглые безропотно отдали оружие, и обстановка в комнате сразу же разрядилась.

— У вашего приятеля не очень приветливое лицо, — усмехнулся Обиньи. — И на друга княгини он мало похож. Кто это? Что связывает его с вами, человеком очевидно образованным и приличным?

— Он уголовный. Мы вместе сидели в тюрьме.

— О-ля-ля! Значит, правду говорят, что Ростопчин велел выпустить из тюрем всех арестантов?

— Нет. Выпущены лишь неисправные должники, мелкие воришки и ещё сумасшедшие. Самых серьёзных, что содержались в Бутырском замке, сейчас гонят колонной на Нижний Новгород. Мы с другом сбежали из неё. Но мы такие не одни. Судя по всему, вырвались ещё несколько десятков, и среди них есть опасные люди. Будьте с ними осторожнее.

— Хорошо, мсьё…

— Пётр Ахлестышев, к вашим услугам.

— Извините, но такую фамилию мне не выговорить. И имя тоже трудновато… Мсьё Пьер, если не возражаете?

— Не возражаю.

— Так вот, мсьё Пьер. Вы без запинки предложили нам дом со всем его содержимым. Я правильно понимаю, что мы уже не найдём здесь ничего ценного?

— Да, всё дорогостоящее мой муж уже вывез, — ответила за Ахлестышева Ольга. — Остались только те ценности, что на мне (она стала торопливо вынимать из ушей серьги и стаскивать с пальцев перстни). Но в самом доме находится немало других вещей, и среди них фарфор, бронза, столовое серебро…

— А вино, провизия?

— Тоже в изобилии. Повар убежал, но моя камеристка всё вам покажет.

— Мсьё Пьер, — вновь обратился к Ахлестышеву Обиньи. — Княгиня, как выясняется, замужем, но не за вами. Извините мне мой вопрос, но нам всем любопытно… Кто же тогда вы? Только что дело чуть не дошло до крови, и мы поняли, что вы готовы умереть за нашу прекрасную хозяйку. Сделайте милость, объяснитесь!

— Я люблю эту женщину, — просто ответил Пётр.

Бригадир крякнул, а вертлявый Клод сдёрнул с головы шапку и щёлкнул каблуками.

— Прошу извинить, мсьё Пьер, моё недостойное поведение. Сказанное вами всё объясняет… и вызывает лишь уважение. Прошу также и мадам принять мои извинения.

Ахлестышев охотно протянул кавалеристу руку, и обстановка в доме сделалась почти дружеской. Тем не менее, бригадир принял от Ольги драгоценности и внимательно их осмотрел. Одобрительно щёлкнул языком, один из перстней взял себе, а всё остальное отдал товарищам, наказав не забыть и стоявшего на улице Валери. Заминка вышла только с обручальным кольцом. Обиньи сначала постеснялся его брать. Но затем вспомнил, что муж бросил жену и сбежал, и реквизировал кольцо тоже. Золотую цепочку с крестом бригадир великодушно оставил хозяйке.

Французы осмотрели дом, не прельстились ни бронзой, ни фарфором, но столовое серебро охотно рассовали по седельным сумкам. Оказалось, что из прислуги в доме остался ещё кухонный мужик. Ему поручили ухаживать за непрошеными гостями. Лошадей поставили в обширные барыковские конюшни, кое-как заделали выломанную дверь и уселись в столовой пировать. На втором этаже одного из флигелей русским выделили две комнаты: проходную — мужчинам, а следующую женщинам. Ольга заперлась там и старалась не выходить. Евникии наоборот пришлось бегать по всему дому, показывать, прислуживать и объяснять. Конноегеря, разумеется, пару раз ущипнули девку за задницу, но в целом держались в рамках приличия.

Сашу кавалеристы с собой за стол не посадили, но Ахлестышева пригласили.

— Но ведь я такой же арестант, как и мой друг, — сказал он.

— Вижу я, какой вы арестант, — ответил Обиньи. — Порядочного человека узнаешь за десять лье. Можно оболгать и заклеймить его как угодно, но он всё равно останется порядочным человеком. Расскажите лучше нам, за что вас судили? Уж не за любовь ли к княгине Ольге? Если да, то это весьма романтично, хотя и неприятно.

— Да, мне сейчас не до романтизма. Но вы угадали насчёт причины моего несчастья. Четыре месяца назад мы с Ольгой собирались пожениться. Я был весел, легкомыслен… Небогатый дворянин из хорошей семьи, влюблённый и глядящий на мир сквозь розовые очки… Мой соперник был не такой. Он нанял убийц, подкупил сыщиков и судей, подбросил сфабрикованные улики. И меня осудили за то, чего я не совершал. Лишили дворянства и приговорили к каторге. А по русским законам, сосланный на каторгу уже никогда не возвращается обратно. Даже если ему посчастливится отбыть весь срок и выжить, по выходе из тюрьмы бедняге полагается вечное поселение в Сибири. Безвыездно. То есть, меня вычеркнули из жизни и лишили Ольги навсегда.

Французы слушали сочувственно и при этих словах не могли сдержать возмущения.

— Значит, ваш соперник занял под венцом ваше место, — констатировал бригадир. — Но почему же тогда, убегая из Москвы, он не взял жену с собой? Не успел или не получилось?

— Шкатулку с драгоценностями князь Шехонский не забыл, а про жену запамятовал, — горько усмехнулся Пётр. — Просто Ольга единственная наследница рода Барыковых, очень богатого и знатного. По тем же нашим законам, это родовое имущество остаётся в её владении даже после замужества. И переходит к мужу только, когда он овдовеет.

После такого разъяснения кавалеристы уже совершенно возмутились. Окажись на свою беду князь Шехонский сейчас здесь, его, наверное, отмутузили бы без долгих разговоров!

— Знаете что, Пьер, — хитро подмигнул Обиньи. — Вы должны быть благодарны нам за то, что мы пришли в Москву. Ведь только поэтому вы сейчас вместе с любимой женщиной, а не в колонне арестантов на пути в Сибирь. Что там будет дальше, знает только Бог, но пока фортуна вам улыбнулась. Выпейте в таком случае за победу французского оружия!

— Нет, господа, за это я пить не стану. И прошу не обижаться. Я русский, и для меня вы оккупанты. Но за вас пятерых подниму бокал с удовольствием. И ещё за любовь!

Французы закричали одобрительно, и выпили — за себя и за любовь. Попойка перешла в ту фазу, когда собутыльники разом подобрели. Сейчас это была просто компания дружески беседующих приятелей. Пётр заметил, что грозные захватчики относятся к нему с подчёркнутым уважением и сочувствием. Особенно ухаживал за русским Клод, ещё час назад готовый «сделать кое-что» с его женщиной. Но и другие кавалеристы оказались приятными, доброжелательными людьми, может быть, немного легкомысленными, но не злыми.

Закурили трубки. Обиньи развалился на стуле, как сытый кот, и сказал:

— Да, Пьер… Мы в Москве! Удивительно! Я был в Египте, получил контузию в Мадриде, сабельный удар под Ваграмом. А теперь — столица царства славян. Гений нашего императора привёл нас и сюда. Как вы, русские, представляете себе дальнейшие события? Скоро ли наши государи подпишут между собой мирный договор? Тогда мы с вами сядем ещё раз и выпьем уже как совершенные друзья, а не как противники.

— Я далёк от политики, Мишель, и не сумею ответить на ваш вопрос. Но, боюсь, никакого мира ещё долго не будет.

— Вот как? А что же будет?

— Война.

— После того, как мы взяли Москву?

— Москва ещё не вся Россия. Вы хоть представляете себе, на что замахнулись? Мы, русские, по-настоящему ещё и не начинали воевать. Но сейчас начнём.

Французы переглянулись.

— Ваша армия хороша, это правда, — возразил бригадир. — Под Красным, Валутиной горой, да и в Московской битве русские показали себя храбрецами. С вами приятно драться, чёрт побери! Но — не обижайтесь, Пьер — у вас слабые генералы. А именно они определяют победу или поражение. Наша артиллерия тоже лучше вашей, и конница. На что же вы надеетесь?

— Я не военный человек, в отличие от вас, но я умею рассуждать логически. И моя логика подсказывает, что сейчас, когда вы взяли Москву, всё переменилось. Вам кажется, что ваше положение улучшилось. Но на самом деле оно ухудшилось. И очень сильно! У нас появились союзники, которых не было раньше.

— Каких союзников вы имеете в виду?

— Осень вот-вот наступит. Вы понимаете, что это значит для ведения военных действий в России? Где почти нет дорог… А следом придёт зима. Вы собираетесь встречать холода в вашем мундире на лёгком сукне? Здесь не Бургундия, здесь намного холоднее. Когда снег высотой в три фута ляжет на поля, чем вы станете кормить своих лошадей? И ещё расстояния. Сколько досюда от ваших магазинов и резервов? А Кутузову до наших магазинов? Сейчас по всей империи идёт усиленный набор рекрутов. Русская армия за месяц вырастет в разы, а ваша?

— Один наш солдат разгонит десять ваших необученных рекрутов! — крикнул раздосадованный Валери. — Это просто пушечное мясо! И резервы к нам уже идут, и стада быков гонят. А провианта в Москве нам хватит до следующей весны!

— Эх, господа, как же вы легкомысленны… Вы шестеро — я же вижу — не злобные убийцы и насильники, а приличные люди. Которых загнал сюда приказ… Мой вам совет: запасайте тёплую одежду. Держитесь вместе. И не загружайте ваши сумки тяжестями! Когда пойдёте обратно, это будет очень мешать.

— Прекратите пугать нас, Пьер! — рассмеялся Обиньи. — Мы солдаты, а не маркитанты. Всякое повидали. Перед французским оружием никому не устоять! Так же, как и перед гением Наполеона.

— В декабре, Мишель, в декабре — обещайте вспомнить наш спор!

— Обещаю, — беззаботно усмехнулся бригадир. — А сейчас ещё по бокалу, и мы пойдём.

— Пойдёте? Куда?

— Пьер! Мы же в Москве! Огромный город, набитый сокровищами. Нельзя терять ни минуты, пока итальяшки или поляки не растащили всё самое ценное! Мы определились с квартирой, теперь можно и пограбить!

— А как же мы? Оставьте для охраны дома хотя бы одного человека!

— Мишель, он прав, — сказал Клод. — Мало ли что… Десятки тысяч вояк вошли в город в поисках добычи. И не все из них такие, как мы. Я остаюсь здесь.

— Это умно, — кивнул головой бригадир. — Дом хороший, на него могут позариться. Оставайся и никого сюда не пускай. Мы захватим добра и на твою долю.

Уже через пять минут кавалеристы вывели на улицу лошадей и ускакали, горя понятным нетерпением. Ахлестышев объяснил им, как проехать к Верхнеторговым рядам. Клод остался сидеть в передней с карабином в руках. Рядом с собой он поставил банку с вареньем и малагу. А Пётр пошёл к своим.

Саша-Батырь стоял перед дверью проходной комнаты и прислушивался.

— Ты как?

— Да порядок… Не злые вроде мужики, хоть и французы, правда?

— Иди, поешь. Там полно всего осталось. И Евникии предложи.

— Да я сытый — Евка меня не обнесла. Чё делать-то будем? Может, я тоже схожу, пограблю? Вы на вроде, как под охраной…

— Подожди. Надо сейчас обсудить, что получается. Идём к женщинам.

Он постучал в дверь дамской комнаты. Камеристка впустили их. Ольга полулежала на диване, сжимая голову руками.

— Ты плохо себя чувствуешь?

— Мигрень. Это от волнения. Где они?

— Поехали на поиск добычи. Раньше вечера не вернутся. Остался только Клод, он караулит дом.

— Петя! — княгиня смотрела на Ахлестышева глазами, полными слёз. — Что с нами будет?

— Ольга, возьми себя в руки! Нас ждут недели, если не месяцы испытаний. Москва во власти Наполеона! Конец света… Но надо надеяться на Божью милость и держаться друг дружки.

— Ах, как хорошо, что вы двое сейчас с нами! Господь Вседержитель уже явил свою милость. Он послал тебя сюда! Если бы не вы, нас бы с Евникией… страшно представить…

— Ты хотел созвать совет, — перебил княгиню Саша. — Не тяни время. О чём думать будем?

— Конечно о том, как уйти отсюда.

— Уйти? — ахнула камеристка. — Туда, на улицу? К этим антихристам?

— Да, пока ещё не поздно.

— Но постояльцы, вроде, приличные попались. Не лучше ли пересидеть за ними? — усомнилась Ольга.

— Нет, не лучше. Надо уходить из города, это единственный способ уцелеть. А сегодня ещё не поздно сделать побег. Завтра французы расставят по всем заставам пикеты — тогда уже не вырвешься. Сегодня, немедленно, пока не налажен порядок!

— Значит, бежать?

— Да, пока светло. Правда, у нас теперь нет ни колец, ни серег. Больше не на что нанять телегу. Пойдём пешком. Пока в городе хаос — проскочим!

— Ева, неси башмаки покрепче! — скомандовала Шехонская. — И выкинь из баула всё ненужное!

Но камеристка не успела сделать и шагу, как снизу послышались чьи-то громкие нахрапистые голоса.

— Тихо!

Ахлестышев с Сашей заторопились в переднюю. Там пятеро рослых и, видимо, нетрезвых пехотинцев напирали на Клода. Судя по славянской речи, это были поляки. Один из них, с офицерскими эполетами, схватил француза за карабин.

— Пошёл прочь, коротышка! Этот дом реквизирован под квартиру нашего полковника!

— Нет, особняк уже занят! Мы пришли сюда раньше вас. Здесь квартирует полувзвод бригадира Обиньи из 5-го конно-егерского полка лёгкой кавалерии!

— Я поручик Лымарек. Легион Вислы объявляет дом своей добычей. Немедленно убирайся отсюда со своим паршивым бригадиром — Москва большая.

Тут поручик увидел русских и сразу окрысился.

— А, здесь свиньи! Ну, развлечение обеспечено.

Плотной толпой поляки двинулись по лестнице наверх. Клод, уже без карабина — его отобрали — шёл сзади и уговаривал их уйти, но его не слушали.

— Чей это особняк? — властно спросил Лымарек.

— Княгини Шехонской, — ответил Пётр, семеня сбоку.

— О! Русская княгиня? Никогда не имел, ха-ха! Сейчас испробуем её на вкус. Где она?

Ахлестышев почувствовал, как у него выступил на спине холодный пот… Пьяные наглые поляки явно не собирались церемониться с обитателями дома.

— Она… больна и плохо себя чувствует. Не встаёт с постели.

— А и не нужно ей вставать, я привык делать это лёжа, — как-то особенно мерзко ухмыльнулся поручик. — А ты кто?

— Я друг дома.

— Русский?

— Да.

— Очень хорошо! Довольно вы, русские собаки, попили польской крови. Теперь ты и хозяйка ответите нам за всё.

— Но я не пил никакой крови, ни польской, ни чьей другой!

— Ты ещё будешь дерзить?!

Поручик, не останавливаясь, сильно ударил Ахлестышева по лицу. Саша кинулся было на выручку другу, но сразу три тесака упёрлись ему в грудь.

— Товарищ, спокойно! — крикнул Пётр. — Может, ещё обойдётся…

— Не обойдётся, — с угрозой сказал Лымарек. — Вы теперь мои пленники. И заплатите за все польские унижения. А привычки у меня такие… особенные. Графа де Сада не читал? Сейчас увидишь это в действии.

Поляк открыл одну за другой обе двери и без стука вошёл в комнату княгини. Та медленно поднялась с тахты, одёрнула на себе платье.

— Кто вы и что вам угодно?

Поручик нагло, в упор разглядывал Шехонскую, потом сказал:

— Совершенная красотка! Тем лучше. У меня есть в запасе несколько хороших приёмов…

Лицо у Ахлестышева горело, в висках стучали молотки, из разбитой губы лилась кровь. Что же делать, что же делать?! Сейчас начнётся… Он умрёт прежде, чем увидит, что эти животные сделают с Ольгой — но его смерть ей не поможет! Конец, всему конец…

— У вас богатый дом, княгиня. Вероятно, он так и ломится от драгоценностей?

— Всё, что у меня было, уже забрали. Те, кто пришёл раньше вас. Можете спросить вон у того мсьё.

— Да, мы уже лишили княгиню её украшений, — крикнул сзади Клод. — Господа, ну пошутили и хватит! Не надо запугивать бедную женщину. Тут в самом деле не осталось ничего ценного, но Москва такая огромная! Мы же союзники, мы не должны ссориться! Давайте разойдёмся миром.

Но поручик не слушал его. Он долго и гнусно-сладострастно разглядывал Шехонскую, а потом сказал:

— Значит, ничего не осталось? Знакомые штучки. Мы догадываемся, где дамы могут спрятать бриллианты… Я должен тебя обыскать!

Когда до Петра дошёл смысл сказанного, он сделал вдруг то, чего сам от себя не ожидал. А именно, прыгнул на поляка, повалил его, уселся верхом и вцепился в горло. Он ни о чём не думал и ничего не соображал. Кроме того, что этот негодяй должен немедленно умереть… В комнате и сзади, в тесном коридоре, вспыхнула потасовка, но Ахлестышев лишь сильнее сводил пальцы. Кто-то из-за плеча ударил его прикладом по голове, но неудачно — приклад скользнул по темени. Затем послышалась возня, рядом сучили по полу чьи-то ноги. Стоны, крики, ругань… Пётр не решался обернуться, он торопился удушить противника, пока его самого не прикололи штыком. Поручик хрипел и извивался. Глаза его наполнились ужасом, лицо посинело. Ненависть к любителю графа де Сада захватила Ахлестышева целиком. В руках откуда-то взялась сила, а действиями руководила злая и твёрдая воля… И поручик, побившись ещё несколько секунд, обмяк и вытянулся на полу во весь рост.

Только теперь Пётр поднял голову и осмотрелся. Клод, худенький и вёрткий, бился в анфиладе на саблях с огромным поляком. Однако сразу стало ясно, что дела силача плохи. Нескладный на вид, француз оказался опытным и безжалостным рубакой. Ловко парируя удары противника, он успевал нанести ответные удары точно в цель. Уже трижды раненый, поляк начал потихоньку сдавать. Вот Клод отбил выпад, без замаха сунул клинок в глотку врагу и повернул кисть, словно отпирал ключом замок… Гигант схватился за разрубленное горло, оперся спиной о стену и застыл, хрипя и захлёбываясь кровью.

— Здоровый, сволочь… — покосился на Петра француз, и подбил умирающего ногой под колено. — Да падай уже!

Поляк с жутким грохотом, гремя амуницией, повалился на пол. Но шум боя продолжался. Оглянувшись, Ахлестышев увидел, как Саша-Батырь держит двух других панов за грудки и колотит головами об стену. Шмякнул ещё раз-другой, а потом швырнул вглубь анфилады, словно ненужный хлам. И тотчас всё стихло, только в углу плакали от страха женщины.

Клод, с саблей наготове, обошёл всех противников — никто из них не подавал признаков жизни.

— Четыре… пять. Все здесь. Однако, Пьер, ваш приятель каторжный хорош! Пока мы с вами мусолили по одному злодею, он перебил троих!

— Что же теперь будет с нами? — спросил Ахлестышев, подымаясь. — Вы же видели, видели, что это за негодяи! Они не оставили мне выбора! А после случившегося… Нас осудят, хотя это была самозащита!

— Пьер, я свидетель, что так оно и было. Потом, это же поляки! По правде сказать, мы в Великой армии не считаем их за людей. Полагаю, трибунал разберёт ваше дело справедливо.

— Нет, Клод. Вы и ваши товарищи простые кавалеристы. А судить нас станут чиновники. И в интересах политики, а не по законам справедливости. Убиты пять ваших формальных союзников, в том числе офицер. Их командир подаст жалобу Наполеону, и что тот решит?

Клод смутился.

— Вы правы. Русские перебили союзников французов… А Легион Вислы недавно был причислен к Молодой гвардии. Вам надо немедленно бежать отсюда! Возьмите их пистолеты и срочно уходите!

Через несколько минут четыре фигуры, озираясь, выскользнули на улицу. Пётр всмотрелся — от Зубовской площади в их сторону медленно ехал конный пикет. Беглецы свернули в ближайший переулок и со всех ног кинулись к набережной Москвы-реки.

— Куда мы сейчас? — задыхаясь, спросила Ольга. — У вас есть, где спрятаться?

— Пока в Москве суматоха, надо попробовать спастись, — пояснил Пётр. — Французы ломятся в город, в центр, на левый берег. А мы наоборот, сунемся в Замоскворечье. Пройдём по нему до Краснохолмского моста, там снова переправимся и через Спасскую заставу уйдём на Подольск.

— Смотрите, что это? — вскрикнула вдруг Евникия. — Там, на небе!

Пётр поднял голову — со стороны Кремля наползало огромное зловещее облако чёрного дыма.

Глава 3

Волчья долина

Выбежав на набережную, Саша первым делом посмотрел налево и ругнулся: Каменный мост перекрыл французский караул. Шевалежеры[15] спешились, выстроились в цепь и никого не пропускали.

— Здесь не пройдём, — констатировал Ахлестышев. — Айда вдоль Кремля. Если и на Москворецком мосту та же картина, спускаемся дальше вниз по реке. Может, и переходить не понадобится. А там сразу три заставы — через какую-нибудь, да выберемся! Кто знает, который час?

— Шесть пополудни, — ответила княгиня, вынув из кармана дорожного платья золотой дамский брегет.

Бывший жених со словами «мы наймём на них телегу» без церемоний забрал часы. Беглецы быстрым шагом двинулись по набережной. Женщины смотрели по сторонам со страхом, мужчины — скорее с любопытством. Ахлестышева не покидала утренняя мысль: словно он попал в чей-то приключенческий роман. Всё вокруг — только сон или магический фокус; скоро он проснётся и снова окажется в тюремной камере. Но, похоже, приключения только начинались…

Они шли и шли, а мужики с телегами так и не появлялись. Прохожих вообще было мало. Из дома Зотова[16], принадлежавшего теперь виноторговцам Поповым, сунулись дезертиры вперемешку с уголовными. Зная уже, на что они способны, Пётр достал пистолеты. Шайка смешалась и отступила обратно. Затем на Троицкий мост[17] так же, с оглядкой, выбрались со стороны Торговых рядов четыре француза. Ахлестышев, долго живший в Париже, научился отличать рода войск. Судя по синим пятиугольным погонам с красной окантовкой, это были фузилёры. В линейной пехоте фузилёры самые многочисленные, но не самые решительные. Рослые гренадёры или расторопные вольтижёры не упустили бы добычи, а эти замешкались. Батырь состроил им зверскую харю, и ребята сочли за лучшее удалиться. Они побежали обратно в Торговые ряды на Неглинной. Там шли лихие дела. Какие-то фигуры сноровисто громили лавки в открытой галерее, а со второго этажа им на головы летели меха и материи. Батырь только скрипнул зубами, глядя на чужой успех…

Так, без приключений, все четверо добежали до Москворецкого моста, но и тот оказался перекрыт. Тронулись дальше. Ольга с камеристкой едва волочили ноги, а до ближайшей заставы было ещё ох как далеко. У мучных лабазов вдоль Китайгородской стены женщины попросились отдохнуть. Пётр не позволил. Место слишком бойкое: торговая пристань завалена бочками и тюками, вот-вот и здесь начнут громить. Наконец им попался мужик в драном азяме, на грязной-грязной, раздолбанной телеге. Тащила её, тем не менее, молодая и сильная буланка. Мужик выехал из проезда к Глухой Безымянной башне, бранясь и грозя кулаком Воспитательному дому.

— Что, сирот пограбить не дали? — догадался налётчик.

— Сторожа, сволочь! Ешшо и дерутся… Все убёгли, а эти лешманы осталися. И караулят добро-то…

— Эй, дядя! — перебил его Пётр. — Вот, гляди: часы. Золотые! Довези нас до Рогожской или Спасской заставы, и они твои. А пограбишь ночью.

— Ешшо чаво! — закапризничал мужик. — Я, чем с вами нянькаться, втрое больше наберу. Эвона: заходи да бери што хошь! А вы ступайте своею дорогою…

Пётр посмотрел на измученное лицо Ольги, перевёл взгляд на друга. Тот понял его без слов. Взял возницу левой рукой за грудки, приподнял на воздух, а правой отвесил крепкую затрещину. Потом усадил обратно в телегу и сказал:

— Дышать будешь, как я скажу. Понял, крысиная душа?

— Как не понять… — скорбно пробормотал мужик, подбирая вожжи.

Ахлестышев живо сбросил с телеги узлы, усадил туда женщин и скомандовал:

— К Рогоже!

Буланка рванула так, что арестанты едва за ней поспевали. Пролетев необъятный квартал Воспитательного дома, телега свернула влево и по Яузскому мосту перебралась в Таганскую часть. Открылась красивая панорама Швивой горки. Посреди неё, как скала, возвышался огромный трёхэтажный дом с портиком и бельведером. Это был особняк, бывший купца Судовщикова, а ныне генерала Тутолмина. Кто-то засел в бельведере и стрелял оттуда в неведомую цель. С колокольни соседнего храма Николы за Яузой били в набат. Им отзывались у Николы в Котельничах и Спаса в Чигасах, а издалека вторили соборы Новоспасского и Симонова монастырей. От этого тревожного звона щемило душу.

Телега выехала на бесконечно длинную Николо-Ямскую улицу. Она была забита народом. Десятки повозок и экипажей тянулись к выходу из города. А на тротуарах и в особняках уже кипела работа. Французские солдаты и местная чернь, в полном согласии друг с другом, громили лавки и кабаки. Трещали двери зажиточных домов, звенели стёкла, летела на улицу рухлядь. Плечо к плечу, не говоря ни слова, две силы сноровисто занимались грабежом. Без конфликтов и ссор: добычи хватало на всех. Ахлестышев только диву давался на такую согласованность…

Между тем начинало уже темнеть. Каторжники, выбившись из сил, тоже разместились в телеге, и буланка сразу сбавила ход. Вот слева промелькнул Андроников монастырь; они въехали в Воронью улицу. Своим концом она упирается в Рогожскую заставу — беглецам оставалось сделать последний рывок! Налётчик отобрал у хозяина вожжи и сильно стегнул кобылу. Та прибавила, и телега скоро оказалась у последних городских строений. И упёрлась во французский заслон.

Ахлестышев соскочил с телеги и подбежал к офицеру. Тот, как и все вокруг, смотрел на восток: там происходили какие-то драматические события. Каторжник тоже вгляделся. На выходе из города стояла крупная масса русской кавалерии, со всех сторон окружённая неприятелем. Наших драгун было не менее двух полков. Видимо, они задержались с выходом из города, и теперь им грозил плен. Вокруг и внутри колонны виднелись во множестве партикулярные повозки с беженцами. Превосходящие силы французов сжимали вокруг русских тесное кольцо. Вдруг прямо через ряды неприятеля к колонне подъехал моложавый генерал в полной парадной форме с двумя звёздами. Один, даже без трубача и адъютанта, он бесстрашно раздвинул порядки французов — те расступились перед ним. Присмотревшись, Пётр узнал генерала Милорадовича, с которым был знаком по светской жизни. Козырнув седовласому начальнику вражеского авангарда, Милорадович скомандовал драгунам:

— По четыре в ряд… рысью… марш-марш!

Опешившие французы разомкнули строй, и наша колонна устремилась в лазейку. Вместе с драгунами бросились спасаться и беженцы. Милорадович дождался, пока мимо него проедет последняя телега, ещё раз откозырял седовласому генералу и удалился, никем не тронутый. Он ехал, не торопясь и не оглядываясь, словно в одном своём лице представлял весь русский арьергард…

Несколько минут французы, стоящие у заставы, не могли произнести ни слова. Потом офицер вздохнул, не то с сожалением, не то с облегчением, и повернулся к Петру:

— Что вам угодно?

— Господин су-лейтенант, у меня на телеге больная русская княгиня Шехонская. Она не может идти, ей нужна срочная врачебная помощь. Позвольте ей, пожалуйста, выехать из города и избежать ужасов грабежа! Она уже отдала все свои ценности конным егерям, больше у княгини ничего не осталось. Прошу вас, сжальтесь над бедной женщиной!

Офицер оглянулся: начальник авангарда хмуро глядел вслед Милорадовичу и бранился под нос.

— Увы, сударь, вы опоздали на десять минут. Даже на пять. Сейчас уже невозможно выполнить вашу просьбу. Княгиня должна вернуться в Москву.

— Но…

— Никаких «но»! Генерал Себастиани чувствует себя одураченным. Поглядите, как он сердится! Я не пойду сейчас к нему просить за вас — это бесполезно. Ваш Милорадович лишил нас законной добычи. Он уже второй раз за день останавливает наше продвижение. И при этом ссылается на какие-то устные договорённости с Мюратом, о которых никто не слышал! Будто бы тот на словах обещал позволить русскому арьергарду покинуть Москву без боя… И вот сейчас под этим же соусом ваш генерал выдернул из плена два припозднившихся полка драгун. Себастиани больше не выпустит из Москвы ни одного человека! Мне очень жаль; вам не хватило нескольких минут.

Дальнейшие уговоры оказались бесполезными. Французская пехота цепью развернулась по окраинам. Не успевших уйти людей догоняли и отсылали назад. Слышались крики и плач. Полные отчаяния, беглецы вернулись в слободу. Все молчали. Наконец мужик попытался выдернуть вожжи из рук уголовного.

— Покаталися, и будя! Часы гоните!

Батырь, не отдавая вожжей, посмотрел на него и спросил с презрением.

— А чего это ты в Воспитательный дом-то полез? Другого места не нашёл? Там одни сироты. Их и так судьба обидела, отца-матери лишила.

Крестьянин раздражённо махнул рукой.

— Ты меня не совести! Вишь, какое вокруг творится? Богу угождай, а чёрту не перечь! Теперя всё дозволено. Сам-от кто — святой? А халат арестантский на тебя, радетеля, за что надели?

— Правду говорят, что на немилостивых ад стоит. Ты, дядя, хуже гайменника![18] Сирот обирать… А я не позволю!

Батырь без замаха, но очень сильно ударил мародёра в лицо. Мелькнули на воздухе лапти, и негодяй улетел кубарем в канаву. А налётчик развернул телегу и хлестнул буланку.

— Н-но пошла!

— Куда мы теперь? — тревожно спросила Ольга.

— Из города уже не выпустят, — вздохнул Саша. — Чуть-чуть не успели! Поехали теперь к Мортире Макаровне.

— Какой мортире? — так же, как недавно Ельчанинов, удивилась княгиня.

— Это Сашина подружка, — пояснил Ахлестышев. — Гулящая. Извини, но тебе придётся поселиться в уголовном притоне, бок о бок с пропащими людьми.

— А… нет другого укрытия? И не станем ли мы сами добычей этим пропащим людям?

— С Сашей-Батырем не станем. Это особенное место. Называется оно Волчья долина. В конце Неглинной, рядом с Трубой[19]. Слободка, заселённая уголовными всех мастей, преимущественно ворами и налётчиками. Нравы там жуткие, но для нас сейчас самые подходящие. Французам в тех краях брать нечего. А Саша пользуется среди местного населения большим уважением, и под его рукой никто нас не тронет.

Ольга не столько успокоилась, сколько смирилась. Бывший жених со своим загадочным товарищем были теперь её единственной защитой. Только они в целом городе желали княгине Шехонской добра…

Между тем, притомившаяся буланка кое-как тащила телегу с четырьмя седоками. Переехав обратно мост, она стала в Серебреническом переулке и отказалась идти дальше. Саша чертыхнулся, нашарил в ногах торбу с овсом и подвесил её к морде лошади. Ахлестышев с ведром побежал на Яузу за водой.

— Полчасика отдохнём, — объявил Батырь. — Вы сидите тут и не высовывайтесь. А я пройдусь поблизости.

— Только не уходи надолго, — попросил Пётр. Налётчик кивнул и свернул в Солянку. Вскоре оттуда уже послышался треск ломаемой двери.

Беглецы остались втроём. С уходом силача всем сделалось неуютно. Уже совсем стемнело. Какие-то люди заглядывали в переулок и молча их разглядывали. Ахлестышев держал пистолеты на виду, и это производило нужное впечатление. Вдруг сразу шесть или семь человек ввалились в Серебренический и окружили телегу.

— Кто такие? Добро имеешь? — раздался властный голос старшего. Пётр, не мешкая, приставил ему ко лбу пистолет.

— Есть и квас, да не про вас! Пошёл прочь, братское чувырло!

Семеро бывалых людей никак не могли смутиться при виде одного пистолета. Тут сработало другое. То ли фартовый разглядел на Петре арестантский халат, то ли услышал знакомые ругательства, но он отступил и махнул своим рукой:

— Айда!

И шайка удалилась. А ещё через четверть часа вернулся Саша-Батырь. В одной руке он нёс большой узел из скатерти, а в другой почти полную четверть. Вид у налётчика был довольный.

— Вот, — сказал он, загружая добычу в телегу. — Скуржи[20] сыскал фунтов десять, и травник на зверобое. Вкусный! Другое дело… А то все вокруг грабят, один я в стороне! Ну, поехали.

Отдохнувшая буланка тоже повеселела и резво двинулась в путь. Вдруг где-то далеко сзади раздался взрыв оглушительной силы. Дрогнула земля, посыпались на мостовую разбитые стёкла. Тёплая взрывная волна, словно ветер, пронеслась над головами. Беглецы испуганно обернулись. Гигантский столб пламени поднялся в небо. По высокой дуге из него выскакивали огненные шары и разлетались по округе. Зрелище было одновременно и жутким, и завораживающим.

— Будто вулкан… — прошептал Ахлестышев.

— Пороховые склады у Симонова монастыря взорвали! — догадался Батырь.

— Ой, смотрите, смотрите! — Евникия вытянула руку. — Страсти-то какие!

В тёмном Заяузье, как по команде, стали вспыхивать огни: первый, второй, третий… В считанные минуты на Гончарной, Таганке и в Котельниках разгорелось несколько сильных пожаров.

— Это был сигнал! — крикнул Пётр. — Сожгут Москву к чертям! Я подозревал это!

— Поехали отсюда шибче, — угрюмо пробасил налётчик и тронул вожжи.

Обогнув Воспитательный дом, телега вскоре оказалась на Варварской площади. Здесь было дымно, над Китай-городом как будто горел закат.

— Верхнеторговые ряды горят, — сразу определил Саша. — Богатые места! Жаль, меня там нету… Али я хуже людей, что везде стоя пью?

Они хотели ехать к Лубянке, но издали увидели на ней множество бивачных костров. На площади перед Ростопчинским дворцом стояли пушки и ходили во множестве французы. Гул оживлённых голосов, звуки флейты, гитары — полное веселье… В домах поблизости все окна были освещены: захватчики расположились с комфортом.

Батырь немедленно свернул в ближайшую улочку. Выезжать на бульвары он не решился. Телега стала пробираться тёмными переулками к Трубе, далеко объезжая вражеский лагерь. Быстрым ходом пересекли Маросейку и Мясницкую; на последней тоже обнаружили французов. Но в переулках было тихо и пугающе безлюдно. Вдруг из подворотни показалась большая группа людей в русской одежде. Впереди шёл Лешак собственной персоной. В руке «иван» держал какой-то странный предмет, похожий на топорище или оструганную чурку с закруглёнными концами. Чурка достигала шести вершков в длину и двух — в ширину, и из неё сочился белый дым. Сообщники Лешака тащили кто горящие факелы, кто осмолённые пики, а иные — зажжённые пучки соломы. В толпе Пётр не без удивления узнал квартального надзирателя Пожарского. Четыре месяца назад именно этот человек арестовал его в доме Барыковых на глазах у невесты… Теперь Пожарский, в форме полицейского офицера и с саблей на боку командовал, вместе с «иваном», шайкой поджигателей!

Случилась заминка. Несколько секунд стороны молча разглядывали друг друга, потом Лешак рявкнул:

— Дорогу, бесов сын! Прочь с пути!

— С твоей ли рожей в собор к обедне? — ехидно спросил Батырь. — Шёл бы в приходскую!

— Уйди, говорю, покуда цел!

— Никак, с вардалаками решил подраться? Так скажи, мы с полным удовольствием.

Незнакомое слово произвело на «хозяина Бутырки» впечатление. Он осёкся и шагнул в сторону, освобождая проезд. Но Пожарский не уходил, а наоборот, затеял беседу:

— Ахлестышев! Вы почему здесь? Сбежали из-под конвоя?

— Как видите, не я один: при вас таких целая шайка!

— Мои люди не беглецы, а выполняют поручение правительства! Это им зачтётся, они будут освобождены от уголовного преследования. Но вы с вашим приятелем бежали самовольно!

— Выручка![21] А ты заарестуй меня! — ухмыльнулся налётчик.

— Давайте вернёмся к этому разговору потом, когда выгонят французов, — примирительно сказал Ахлестышев. — Поспорим, ежели останемся живы… А пока занимайтесь своим делом, а мы продолжим своё. Саша, поехали!

Батырь дёрнул вожжи, квартальный надзиратель едва успел отскочить.

— Если вы присоединитесь к партизанам, то и вам зачтётся, — торопливо проговорил он. — Обещаю именем Ростопчина — имею такие полномочия.

— Мне некогда!

— Идёт война, Пётр Серафимович, — сказал вдруг взволнованным голосом Пожарский. — Отбросьте личные обиды. Французы в Москве! Слыханное ли дело? Беритесь, как другие, за оружие и…

— В компании с Лешаком?

— Ну и что? Около святых черти водятся. С нами ли, без нас, но воюйте, не отстраняйтесь! Отечество в опасности! Вы же порядочный человек!

— Но ваш суд решил иначе. И Яковлев, фабрикующий улики, носит один с вами мундир!

— Я всё знаю, — тихо произнёс надзиратель. — И про улики, и про неправый суд. Вы обижены, и у вас есть на то причины. Но в такое время… Стыдно, Пётр Серафимович, теперь упиваться личною обидою. Убейте хоть одного француза. И тогда я первый сделаю, что смогу, чтобы вам вернули права состояния.

— А где вы были, когда меня оболгали? — выкрикнул в сердцах Ахлестышев. — Саша, поехали!

Телега рванула. Не выдержав, каторжник оглянулся. Пожарский стоял и смотрел ему в след. Лешак из-за его спины показал кулак, потом подошёл к ближайшему дому, разбил стекло и кинул в окно свою загадочную чурку. Внутри сразу вспыхнуло, языки пламени вырвались наружу. Поджигатели довольно загоготали и двинулись дальше.

Только через час беглецы добрались до цели. Небольшая слободка у слияния Неглинной с Трубной площадью была застроена однообразными деревянными домиками. Вокруг раскинулись поросшие кустарниками пустыри. Место пользовалось среди обывателей недоброй славой. Прохожего человека могли раздеть здесь даже днём, а ночью люди просто исчезали. Молва утверждала, что здешние жители спускали тела своих жертв в «трубу» — подземный коллектор реки Неглинной. Столицей уголовной слободы являлась пивная «Волчья долина» — зловещий притон убийц и грабителей. Полиция обходила пивную стороной.

Саша остановился у входа в заведение, бросил поводья и сказал бодрым голосом:

— Вот я и дома! Заходите со мной, гости дорогие, и ничего не пугайтеся!

На шум вышли два оборванца: седой, в возрасте, бородач, и пятнадцатилетний подросток. Всмотрелись в темноту.

— Кого ещё Луканька[22] принёс? Назовись-ка!

— Тетей, Яшка! Бесы крапчатые, своих не узнаёте?

— Батюшки! — взмахнул руками старик. — То ж Саша-Батырь! Во дела теперя начнутся…

А подросток кинулся к лошади.

— Скамейку[23] накорми, напои и поставь в тепло, — приказал ему налётчик. — Мешок там со скуржой — отдай Мортире на сохранение. А четверть с вином в дом снеси!

Шумной компанией они ввалились внутрь. Большая комната с тремя десятками столов слабо освещалась масляными лампами. За стойкой одиноко скучал кабатчик.

— Серёга, а где все? Чё так пусто?

— Пошли на собак сено косить, — ухмыльнулся тот.

— Дык, Саша, все на тырке[24], — пояснил старик. — Такой день рази можно терять? Он же год кормит! До утра не появятся. А ты, стало быть, утёк? Баяли, весь бутырский гарнизон по этапу отправили.

— Как видишь, не весь. Мы с Петром Серафимычем решили остаться. Ну, дай нам, что ли, пожрать. Эх! Дома не сидится, а в гости не зовут! Людей устрою и тоже в Москву сбегаю.

Вскоре беглецы уже вовсю уплетали тельное. Седобородый Тетей (при свете лампы на лице у него обнаружились клейма «в-о-р») разлил травник. Саша держал перед гостями речь.

— Значитца, так. Ты, Петя, и вы две. Рассказываю, что есть наша слобода. Чтобы понимали, в каком вы здеся полнейшем порядке… Сейчас на Москве три важнейшие шайки. Одна в Грузинах. Ребята там тёплые, числом до сотни. Кистенём метут — будь здоров, не кашляй! Но в чужие улицы не суются, проще говоря — домоседы. У нас с ними лад. Вторая знатная шайка — поблизости, на Драчёвке. Те нам вообче как братаны — вместе, бывает, на делопроизводство ходим. Случись что, мы их выручим, а они нас. Ну, и третья, самые на Москве опасные — это мы, вардалаки. Такое у нас прозвище. Или иногда называют: звери Волчьей долины. Где бы в городе вы не находились, а прижмут вас фартовые, скажите: мы при вардалаках. И тогда вас никто не обидит.

— Даже Лешак? — поинтересовался Ахлестышев.

— Кабы свинье рога, всех бы со свету сжила, — усмехнулся Батырь. — Что Лешак? Он, конечно, «иван», и по этому праву всё-таки фигура… Но не московский, а пришлый. Спрыть вардалаков не потянет. У нас поведенция простая: кому не мило, тому в рыло! Если станет лезть — пожалуйся мне, я ему бороду на жо… простите, княгиня! кой на что натяну.

При этих словах Батырь отпил травника и закусил малосольным огурцом. Оглянулся на тёмное окно, спросил:

— Сколько сейчас, кто знает?

— Ах, Ольга, получи обратно свои часы, — спохватился Пётр. — Сейчас… половина первого до полудни.

— Надо поспешать. Оставляю вас на Тетея. Он мой старинный товарищ и комендант слободки. Ляжьте в дальних комнатах и ничего не опасайтесь. Отдохните — устали, чай… Утром я вернусь и решим, как дальше жить.

У Ахлестышева и впрямь уже слипались веки. День, начавшийся в камере Бутырки и закончившийся в воровском притоне, оказался перегружен событиями. Ольга с камеристкой тоже утомились. Все безропотно ушли спать. Заботливый Тетей показал гостям, где отхожее, и выдал Евникии таз и кувшин с горячей водой. Женщины быстро уснули. Петру же пришлось ещё вернуться в горницу, когда он услышал оттуда знакомый голос. Это пришла Мортира Макаровна. Гулящая расспрашивала Тетея так громко, что подняла бы и покойника… Ахлестышев счёл себя обязанным выйти и поздороваться.

Толстая, румяная, красивая и весёлая — вот главные характеристики Мортиры. Бойкая девушка, она у всех окружающих сразу создавала приподнятое настроение. Пётр заметил это ещё в тюрьме, где гулящей улыбались самые суровые надзиратели. При том подруга Батыря была очень набожна.

Увидав гостя, Мортира Макаровна расцеловала его в обе щёки и тут же пристроила к делу.

— Пётр Серафимович, разберите, пожалуйста, моё затруднение! Пришли ко мне нынче трое хранцузов. Ничего так ребята, ласковые. Не обидели.

— Тебя, мне кажется, мужчины никогда не обижают.

— Ваша правда, мы от вашего брата больше хорошего видим, нежели плохого… Но вот чем они расплатилися. Поясните дурёхе безграмотной, что это будет на наши рубли?

И она протянула каторжному горсть серебра разного калибра. Тот подошёл к лампе и принялся разбирать монеты.

— Так… Прусские зильбергроши… пьемонтский скудо… и австрийский двойной талер. По курсу берлинской биржи… примерно два рубля семьдесят копеек на серебро.

— Это с трёх-то человек? — расстроилась гулящая. — Негусто! Анчутка[25] их раздери! Обманули девушку, прохвосты. Жалко-то как… Научите тогда, как в дальнейшем поступать, явите милость! Столько тыщ мужиков, голодных до нашего тела, в Москву пришло. Капитал можно составить! Я домик свой ребятам показала и ожидаю теперя множество гостей. Работы непочатый край! Но скока же мне с них брать, коли у них такие непонятные деньги? С нашими у меня твёрдая цена: рупь с четвертаком. Скуржавые. Ассигнации я не беру.

— Ты смотри по весу. В русском рубле чистого серебра 4 золотника 31 доля. С четвертаком выйдет чуть более пяти золотников. Европейское серебро пробой обычно ниже, и меньше монетный вес. Особенно у Рейнского союза… то бишь, у немцев.

— И чево из этого следует? — захлопала глазами Мортира.

— Из этого следует, что тебе не нужно считать по номиналу. Забудь про цифры на монетах. Иначе запутают и опять обманут. Бери по весу. Так, чтобы их монеты были примерно в полтора раза тяжелее, чем наш рубль с четвертаком.

Гулящая наморщила лоб, повторяя про себя последнюю фразу, потом кивнула.

— Поняла! Это мы управим. Ежели и обмишурюсь, то не намного. А можно и аптечные весы спроворить!

— Вот сегодня ты недополучила около половины своего тарифа.

— Черти! Мать иху в отца! А такие обходительные были. Ну, это тока в первый раз, по нашей неопытности. Больше уж у них мошенничество не пройдёт. Спасибо, Пётр Серафимович, за вашу… как её сказать? арихметику. А теперь откройте, что за княгиню вы привезли? А то вон Тетей сам в недоумении, разъяснить не сумел, а нам любопытство.

Пётр, как мог, изложил историю Ольги и своё к ней отношение. Сентиментальная душа, Мортира Макаровна чуть не всплакнула над судьбой жены, брошенной законным супругом в минуту испытаний. И обещала беглому каторжнику, что никто тут княгинюшку не обидит — она сама за этим проследит! На этой ноте Пётр отправился наконец спать.

Проснулся он, когда уже совсем рассвело. Из горницы доносился громкий шум. Ахлестышев обулся и пошёл на голоса. Все столы в заведении были заняты. Полсотни вардалаков дуванили — делили ночную добычу. Перед каждым лежали груды вещей: столовое серебро, отрезы дорогих тканей, меха, каминные часы вперемешку с головами сахара и бутылками. Пещера Али-Бабы, а не пивная на окраине Москвы! Посреди комнаты, упираясь головой в низкий потолок, возвышался Саша-Батырь. Он был в шикарной бобровой шубе, а на обоих мизинцах сверкали по перстню. Увидав приятеля, Саша подбежал, за руку подвёл его к стойке и громогласно объявил:

— Господа вардалаки! Вот. Прошу жаловать сего человека, словно бы то был я сам. Пётр Серафимович Ахлестышев, наипервейший товарищ мой с малолетства. Это он со своим умом научил меня сбежать! Лишён дворянства по облыжному обвинению, составленному псами-сыщиками. Пётр Серафимыч, а также его тётка княгиня Шехонская со своей трясогузкою, находятся здесь под моею рукою. Стало быть, и все вы должны беречь их, защищать и не обижать. Ура господину Ахлестышеву! Всем выпить канки за его здоровье![26]

Пятьдесят лужёных глоток заревели разом. Петру налили в оловянный стакан полугара и заставили чокнуться с каждым из вардалаков. Парни подходили по одному, представлялись и уступали место следующему. Наконец процедура знакомства закончилась, и каторжник смог спросить у друга:

— Ты как это всё добыл? У своих, у русских отымал?

— Нет, только брошенное взял. Айда с нами — сам увидишь. Там добра на всех хватит! Народ разбирает, почтительно так, без мордобоев: тут наши, там французы. Мы на Никитскую сбираемся. Едешь? Весёлое дело! Дадут — в мешок, не дадут — в другой.

— Саш! Как же я чужое буду брать? Оно же чужое!

— Да оно сейчас ничьё!

— Ну, не уверен… Хотя из любопытства разве? Внукам у камина чтобы было что рассказывать.

— Какие на хрен внуки? Тут такой случай! Богатство можно сколотить в два дни! Опосля никто не станет разбираться, откуда вдруг у тебя капитал возник. Смотри, сколько я надыбил за полночи! Три лоханки, веснух двое, сверкальцев целый ширман![27]

— А пошли! Брать ничего не буду, а поглядеть погляжу. Только как с Ольгой быть? Что она без меня? Боязно ей. И потом, не может же княгиня жить в таком притоне! Надо бы другое место найти.

— Сухари! Шманал![28] Мортира уж всё за нас с тобой придумала. Её твоя любовь-морковь впечатлила — она девка добросердая. Княгиня с Евкой переезжают в Нижний Кисельный переулок. Будут жить за стенкой с Кулевриной.

— У вас тут слободка или артиллерийский парк? Что ещё за кулеврина?

— Кулеврина Степановна — подружка Мортиры Макаровны. Длинная и тощая, потому так называется. Но и на кости, пра, находятся любители!

— Гулящая?

— А то.

— Что за дом хоть? Не собачья конура?

— Добрый пятистенок. Там сейчас бабы убираются, полы намывают. К обеду новоселье справим. Хозяйка им за кухарку станет. Муж её приличный налётчик — вон, у окна сидит.

— Саш, им пока платить нечем, поверь, пожалуйста, в долг! Под моё поручительство. Ольга богатая — потом всё вернёт.

— Не майся из-за ерунды! Тут такое творится, а ты копейки считаешь. Разберёмся!

— Спасибо. Но ведь к Кулеврине твоей французы пойдут!

— Беспременно пойдут. Даже косяком! И что с того?

— А вдруг они за стенку сунутся? Ольгу обидят?

— Это как? Там Тетей с ребятами, они порядок соблюдут. Если кто хамить начнёт, деньги не платить или ещё чего — так и в морду поймает!

— А дальше? Ну, изобьют они наглеца. А тот обидится и приведёт сто человек с ружьями. Что твой Тетей тогда сделает?

— Ты, Петя, видать, с солдатами дела не имел… За баб положено платить, и все солдаты об том знают. Тех, кто мошенничает, во всём мире бьют, и в Москве тоже бить будут. Потому — обычай. Ей же одеться-обуться надо, детёнков кормить, у кого есть…

— Это в мирной жизни так, и то усомнюсь, а тут война. Пришли мародёры, привыкшие брать чужое без спросу!

— Зачем я с тобой спорю? То, чем ты меня стращаешь, нонешним утром уже случилось. Полячок один Кулевриной попользовался, а платить не захотел. На том как раз основании, что завоевателям-де оно дозволяется. Тетей его поучил и соргу[29], какую в карманах нашёл, отобрал. И выгнал. Пан разобиделся и побёг на Лубянку жаловаться. Там французов целая дивизия стоит — помнишь, вчера мы их переулками объезжали? Ну, те и пришли. Слово в слово, как ты обещал: сто человек с ружьями.

— И?

— И — разобралися. Я уж хотел тебя будить, да у них свой толмач отыскался, бывший графа Салтыкова крепостной человек. Десять лет, как убёг в Данциг, на всех языках чешет. Он и спотворил.

— Чего спотворил-то?

— Причину разъяснил. За что поляку Харьковской губернии Мордасовского уезда город Рыльск начистили. Пришли-то такие сердитые, усы как у тараканов, в медвежачьих шапках — страсть! Всю слободку обещали пожечь. А как Кулеврина рассказала про нехороший ляха поступок — то и вскрылось. Осерчали французы. Уж они били проходимца, уж лупцевали… Эдак даже в русской полиции не бьют! Бросили потом в телегу, может, и неживого, и куда-то увезли. И обещание дали, что бабам больше обид от них не будет.

— Неужели ты в это веришь? Напьются и забудут! Французам сейчас в Москве слова поперёк не скажи — захватчики!

— Эти не забудут. Там есть один, Жаком кличут. Набольший ихний — по-нашему, как бы фельдфебель. Ростом почти с меня! Выпили мы с ним и сдружились. Жак сказал: в случае чего, идите прямо ко мне, на Кузнецкий. Любого окоротим. Особливо, кто станет Мортиру с Кулевриной обижать. Так что, никто твою княгиню драгоценную не тронет, не бойся. И Тетей не даст, и солдаты понятие получили. Иди, объясни ей про новоселье, да поедем на делопроизводство. А то без нас всё разберут!

Ахлестышев набрал у буфетчика калачей, калёных яиц, печёнки и отнёс женщинам. Ольга очень ему обрадовалась. Второй день они общались только на людях, и при обстоятельствах весьма драматических. Времени объясниться, а тем более понять эти обстоятельства, у них ещё не было. Четыре месяца назад влюблённых разлучили, а потом Ольга стала княгиней Шехонской. Это сильно смахивало на предательство. Хотя Пётр склонен был понять барышню, пропасть оставалась пропастью. Узы брака, освящённого венчанием, не перешагнёшь и не объедешь сбоку. Всё переплелось и перепуталось. Как разобраться в этом? Виновата она перед ним, или нет? Могут они быть счастливы вдвоём, или всё потеряно безвозвратно? Требовалось привыкнуть друг к другу заново и потихоньку вычеркнуть старые обиды. И всё это — на краю бездны, под боком у войны. Жизнь словно пробовала молодых людей на излом. Водоворот событий нёс влюблённых против их воли — слава Богу, пока в одном направлении. Неизвестность, зыбкость завтрашнего дня пугала и завораживала. По городу ходила смерть. Но в эти жуткие дни, которые могли кончиться катастрофой в любой момент, Пётр и Ольга были по-своему счастливы. И хотя их счастье было похоже на карточный домик, оно всё равно грело…

Известие, что они с Евникией переезжают в обывательский дом, княгиню обрадовало. Пётр вызвал коменданта и поручил женщин его попечению. Обещал явиться в полдень на новоселье — и побежал на улицу, к другу.

Саша сидел в их вчерашнем трофее и нетерпеливо поигрывал вожжами. Знакомая буланка рванула с места, как породистый рысак. Четыре других телеги, набитые вардалаками, ехали следом. Налётчик уверенной рукой направил свой отряд вверх по Неглинной, потом свернул на Кузнецкий мост. Улица оказалась забита французами. На биваке был устроен огромный и шумный базар. Перед каждым домом возвышалась большая куча награбленных вещей — от бутылок с уксусом до мебели и пианино. Хозяин сидел на стуле и курил трубку или отхлёбывал из бутылки. И отчаянно торговался с покупателями. В толпе перемешались все мундиры Великой армии — итальянцы, вестфальцы, саксонцы, поляки, голландцы, далматинцы… В роли торговцев выступали Старая и Молодая гвардия, остальные вынуждены были покупать у них. А как оказались одеты грозные завоеватели! Они словно сошлись на маскарад. Один щеголял в гарусной шали, второй парился в собольей шубе, третий завернулся в шитый золотом халат, четвёртый напялил зачем-то поповскую рясу. Общеармейская братия толкалась, бранилась, торговалась и скупала всё без разбору. Появление колонны бородачей вызвало удивление, но никто не пытался остановить вардалаков. В одном месте Батырь остановился, соскочил с телеги и подошёл к усатому великану в мундире фланкёра Молодой гвардии, с нашивками сержант-майора.

— Жак!

Два гиганта обнялись, как добрые знакомые.

— Смотри, Жак, вот это мой лучший друг. Петь, переведи, кто ты есть!

Ахлестышев подошёл и представился.

— А теперь спроси у него, что стало с тем поляком?

— А! — отмахнулся Жак. — Отдали Легиону Вислы. И строго-настрого велели больше так не делать.

— И что же легионеры?

— А что легионеры? — удивился фланкёр. — Ежели гвардия велит, это всегда исполняется.

— Что я тебе говорил! — обрадовался Саша. — Солдаты люди с понятием. Ну, поехали!

Колонна прошла насквозь Камергерский переулок, пересекла Тверскую и свернула в Никитниковский. В воздухе сильно запахло гарью, небо затянуло густым зловещим дымом. Вдруг откуда-то сверху прямо в телегу упала горящая головня. Солома под ней сразу вспыхнула. Ахлестышев чертыхнулся и выбросил головню на мостовую.

— Однако! — только и сказал Саша-Батырь.

Оказавшись на Большой Никитской, налётчики словно переместились в другой мир. Здесь тоже кучками гуляли французы, но их уже было меньшинство. Намного больше виднелось русских пехотных солдат. Целыми толпами они ходили по округе, в полной амуниции и с ружьями. Захватчики смотрели на них с недоумением, а столкнувшись лоб в лоб, уступали дорогу. Многие из пехотинцев были пьяны и тащили награбленные вещи. Но имелись и такие, что ничего не тащили, курили трубки и фланировали с видом наблюдателей. Грабежом, наряду с французами, занималась уже знакомая Ахлестышеву по вчерашнему дню чернь вперемешку с дезертирами. Отличались и подмосковные крестьяне. Эти действовали сплочёнными отрядами, разъезжая на огромных ломовых телегах, запряжённых сильными лошадьми. Крестьяне врывались во дворы, допрашивали уцелевшую прислугу, ловко находили тайники со спрятанным добром и грузили его на возы. Вооружённые топорами, они никому не уступали дорогу, и связываться с ними не решился даже Саша-Батырь. Но в конфликтах и не было необходимости: брошенных богатств хватало на всех.

Найдя особняк пофасонистей, на углу Калашного переулка, вардалаки разделились. Несколько человек вошли через парадное, вырвав дверь лошадью. А Саша с парой помощников, сломав калитку, начали обыскивать дворовые постройки. Ахлестышев увязался за ними.

— Во, смотри! — ухмыльнулся Батырь, зайдя в кладовую. — На дальней стене. Вишь? Штукатурка ещё не обсохла. Кругом одно и тоже…

Действительно, одна из стен была побелена совсем недавно и сквозь побелку проступали сырые разводы.

— Никакой фантазии у людей! Как поняли, что Москву отдадут — слепили на скорую руку. Уложили туда стрень-брень[30], а сами драпанули. Тоже мне тайник, етит их через коромысло! С порога видать. Стёпка, ломай!

Плечистый Стёпка замахнулся и одним ударом кувалды проломил в стене дыру. Расширив её, Саша-Батырь пролез внутрь и стал выбрасывать спрятанные там вещи. Больше всего оказалось добротной, неношеной одежды — и мужской, и женской. Ещё обнаружились персидские ковры, большое зеркало в золочёной оправе, два серебряных блюда, сундук со столовым бельём, три хрустальных люстры и сервиз на двенадцать персон севрской работы.

— На-ка, приоденься! — Саша кинул товарищу узел с мужским платьем. — Гля, какие клёвые бандырь с комзолкой! И шкеры совсем новьё.[31] А то ходишь, что босяк…

И Ахлестышев, хоть и обещал ничего не брать, безропотно переменил одеяние.

— Зеркало Мортире подарю, — озабоченно оценивал добычу Батырь, — и лювстру одну. А тарелки брать али нет, как думаешь? Мы такими не пользуемся.

— Возьми, — посоветовал Ахлестышев. — Потом продашь. Не меньше двух тысяч ассигнациями выручишь.

— Ого! Вот и от тебя польза. Беру! А это что за кле? Непонятная хреновина, а по ней — камень-маргарит. Пошто она?[32]

И налётчик показал большую плевательницу из серебра, золочёную и украшенную жемчугом.

Каторжник объяснил приятелю. Тот обрадовался: будет куда в старости плюнуть! И тоже прихватил с собой.

Пётр помог грабителям перенести находки в телегу. Ещё кое-что вардалаки обнаружили в самом особняке. Они раскладывали добычу по возам, как вдруг ставни соседнего дома разом распахнулись. Из окон вырвались саженные языки пламени, густой чёрный дым повалили вверх. Что-то лопалось и взрывалось внутри.

— Ребята, тикаем! — скомандовал Батырь. Но пробиться вперёд оказалось невозможно. У Никитских ворот полыхало сразу в нескольких местах, огненный ветер бил в лицо, обжигая кожу. Лошади заржали и стали метаться в страхе. Саша развернул отряд, и они через Большой Кисловский переулок выбрались на Воздвиженку. Тут тоже горело полдюжины домов, но искр и дыма было меньше. Вардалаки сунулись к Пашкову дому, но там вовсю хозяйничали шассеры[33] в зелёных эполетах. Невысокие, ловкие, они громили здание с одного конца, пока оно горело с другого. Саша полюбовался их слаженной работой и тронулся к бульварам. В конце Воздвиженки они обшарили богатую усадьбу Талызина и нашли много вина и провизии. Решив, что добычи уже достаточно, Батырь велел возвращаться домой.

По длинному Калашному переулку колонна выехала на Тверской бульвар. Здесь не замечалось ни огня, ни дыма. Русские мушкетёры толпились на тротуарах вперемешку с французами, но последних было уже большинство. Из распахнутых настежь окон домов высовывались во множестве наши раненые. В грязных, окровавленных повязках, они умоляли принести им воды и хлеба. Крики этих калек, брошенных армией, сопровождали отряд и на Страстном бульваре. Вдоль улицы стояли распряжённые телеги, тоже набитые увечными солдатами. Это мобилизованные крестьяне, привезя раненых в Москву, бросили свои повозки и удрали верхом, чтобы их не привлекли вторично. Кое-где возле госпиталей суетились французские лекари. Они пытались помочь несчастным, но тех были тысячи, и французы не справлялись. Батырь правил с каменным лицом, торопясь быстрее проехать мимо. Только однажды он повернулся к Петру и сказал сиплым голосом:

— Ну что я могу поделать?

— В городе разгорается большой пожар, — в тон ему ответил Ахлестышев. — Они же все сгорят!

Налётчик при этих словах ещё сильнее стегнул буланку. Они резко завернули на Петровский бульвар — и оба хором вскрикнули. Со стороны Драчёвки на слободку надвигалась сплошная стена огня.

Глава 4

Московский апокалипсис

Держась правой стороны бульвара, закрыв лица полами одежды, вардалаки долетели до Трубной площади и свернули на Неглинную. Их встретили несколько десятков обитателей Волчьей долины. С баграми и топорами, а также полными кадушками воды, они готовились к встрече с огнём. Распоряжался всем Тетей.

Вернувшиеся налётчики тоже встали в цепь. Жар приближающегося огня нарастал. На слободку непрерывно падали сверху горящие доски и головни. К ним тут же подбегали, набрасывали кошму или заливали водой. На той стороне площади то тут, то там, как спички, вспыхивали дома. В Драчёвке было совсем плохо — она погибала. Закопчённые, в обгорелой одежде, оттуда бежали люди. Кто-то тащил узлы с вещами, но большинство не успело схватить и самого необходимого. Между Трубой и Сретенкой — множество переулков, застроенных деревянными домами непритязательной архитектуры. Все они сейчас были обречены. Несчастные погорельцы добегали до Неглинной и здесь переводили дух. Иные падали без сил, от отчаяния и горя. Всюду стоял плач; люди наперебой рассказывали друг другу об ужасах пожара…

По счастью, ветер дул с юго-запада. Зловонное болото — беда Трубной площади — представляло для огня некоторое препятствие. Кроме того неподалёку, у Рождественской, находился бассейн от Мытищинского водовода (местные жители называли его — «басейня»). Этот источник был теперь очень кстати, поскольку в изобилии поставлял воду для тушения. Саша-Батырь принялся энергично распоряжаться. Добычу со всех телег сложили в каменную кладовую, закопанную в землю по крышу. Туда же аборигены Волчьей долины спешили укрыть самое ценное из домашнего скарба. Уголовные проявили высокую степень организованности. Были заведены дежурства — люди сменялись каждые два часа. На случай бегства стояли наготове запряжённые телеги. Во дворах запасли бочки и вёдра с водой. Но опасность, наползающая с севера, казалась неодолимой.

Неожиданно в начале Неглинной появилась большая колонна французов. Всмотревшись, Ахлестышев не поверил глазам. Целая рота сапёров с топорами на длинных рукоятках спешила на выручку слободе. Впереди, возвышаясь над товарищами подобно голубятне, шёл сержант-майор Жак и кричал:

— Мортира! Кулеврина! Саша! Мы идём!

Рослые бородатые мужики в длинных кожаных фартуках и белых крагах сразу внесли успокоение в ряды обывателей. Только сапёрам во всей Великой армии разрешалось носить бороду, и это делало их похожими на русских. Люди увидели, что пришла помощь, и повеселели. В рядах французов тут же обнаружилась Мортира Макаровна. Выяснилось, что многих она уже знает по именам! Послышался хохот, полетели солёные, но добродушные шутки. Сапёры щипали сочную девку за пышные формы и улыбались до ушей. Ай да Мортира!

Жак подошёл и пояснил Ахлестышеву с Батырем:

— Дивизия Роге, к которой я имею честь принадлежать, получила приказ защищать Французский квартал.

— Это где такой в Москве? — изумился налётчик.

Пётр расспросил унтер-офицера и выяснил, что в понятие «Французский квартал» входили площадь у Владимирских ворот Китай-города, Лубянка, Мясницкая и Кузнецкий мост с прилегающими переулками. Но Жак с приятелями самовольно расширили географию опекаемого района. С целью защитить Мортиру Макаровну с Кулевриной Степановной! И вот сапёры Молодой гвардии явились на помощь Волчьей долине…

Ситуация стала выправляться. Ветер утих, пламя отступило от бульваров и ушло вглубь Драчёвки. Пётр решил, пока спокойно, найти Ольгу. С помощью Тетея он разыскал дом в Нижнем Кисельном переулке, и стукнул в левую половину. Послышался робкий голос Евникии:

— Кто там?

Через минуту Пётр уже обнимал княгиню Шехонскую.

Выяснилось, что женщины устроились по нынешним временам неплохо. Однако пожар на соседних улицах сильно их напугал. Ольга стала уговаривать Ахлестышева перевезти их в Замоскворечье. Там, на краю города, у Серпуховской заставы жили родители Евникии. Место было глухое, далёкое от богатых усадеб и, значит, не интересное мародёрам. Да и покинуть при случае Москву оттуда легче.

Пётр выслушал просьбу и задумался. Конечно, рота сапёров с топорами сейчас никому не лишняя. Но это инициатива самих солдат. Пожар, похоже, будет разрастаться. Когда вспыхнут генеральские квартиры на Лубянке, никто не позволит сапёрам отвлекать силы на защиту проституток. Надо уходить за реку, пока можно.

Он послал камеристку за Сашей, и влюблённые впервые за это время остались одни. На четверть часа Пётр забыл о французах, пожаре и почти неминуемой гибели… Но потом явился Батырь, и не один — он привёл с собой Жака. Мужчины устроили военный совет.

Фланкёр тут же выложил плохую, но ожидаемую новость: сапёрам велено вернуться в полк. Ахлестышев познакомил француза с княгиней, одной фразой обозначил своё отношение к ней и затем сказал:

— С вашим уходом гибель Волчьей долины неизбежна. Я опасаюсь за женщин. Надо увезти их в безопасное место, такое, как окраина Замоскворечья.

— Соглашусь, — ответил Жак, — но доехать туда вам не дадут. Вышел приказ: реквизировать у русских всех лошадей. Первый же патруль вас остановит и высадит.

— До Серпуховской заставы почти десять вёрст. В городе пожары, грабежи, мародёрство. Мы не дойдём дотуда живыми.

Жак задумался.

— Я не могу выделить вам конвой. Ни начальство, ни солдаты не поймут этого. Заботу о Мортире поймут, а на русскую княгиню им, извините, плевать. Но можно сделать иначе. Вы, Пьер, говорите по-французски лучше многих парижан. Я выдам вам запасной комплект обмундирования фланкёрского полка и снабжу бумагой за своей подписью. Что рядовой такой-то выполняет приказ ротного командира. И вы попробуете пробраться через посты. Как? Шансы есть — автограф Жака Анжильбера кое-что значит в Великой Армии.

Идея пришлась всем по вкусу. Саша вызвал коменданта слободки и сказал, что отлучится до вечера. Довезёт товарища с женщинами до места, убедится, что там безопасно, и вернётся. Затем начались сборы. В телегу сложили баул с вещами и немного провизии. В сопровождении сержант-майора они поехали на Лубянку. Жак приказал каптенармусу принести обмундирование и штатное оружие со снаряжением. В этом году армия перешла на мундиры нового образца — с короткими фалдами и закрытым жилетом. Однако пошить их не успели, и большинство армейцев ходили в старых мундирах: с длинными фалдами и с жилетом наружу. Такой и достался Петру. Затем Жак выписал пропуск. В нём было указано, что рядовой Пьер Баккара выполняет приказ начальства по сопровождению троих русских. Беглецы уже садились в телегу, когда унтер-офицер сказал в спину Ольге:

— Не проклинайте нас, мадам. И храни вас Бог…

Княгиня живо обернулась.

— Я не проклинаю вас, мсьё Анжильбер, я вам благодарна!

— Но я же всё вижу! И понимаю ваши чувства. Да, французы явились сюда без приглашения. Но мы всего-навсего солдаты и выполняем приказ. Когда всё это закончится, приезжаете ко мне в Вогезы. Там есть маленький городок Баккара. Именно в честь него ваш друг получил свою новую фамилию. Я буду рад принять вас, и моя жена тоже. Договорились?

— Договорились, — кивнул Ахлестышев. — И пусть Бог хранит также и вас. Лично вам я желаю благополучно пересечь Неман. В обратном направлении. Это удастся не всем.

— Вы полагаете? — нахмурился Жак.

— Убеждён.

Сержант-майор с чувством пожал руки мужчинам, поклонился женщинам, и телега пустилась в опасное путешествие.

Сразу встал вопрос, как пробиваться к Серпуховской заставе. Самым коротким был путь через Зарядье и Москворецкий мост. Но в Китай-городе во множестве квартировали французы, и можно было нарваться на придирчивый патруль. Объезжать через Чистые пруды и Покровский бульвар тоже казалось опасным. На востоке полыхало уже всё: Лафертово, Рогожа, Таганка. Оставалась дорога через Охотный ряд и Моховую на Каменный мост. Так и порешили. Батырь сел за возницу, за ним устроились дамы, Ахлестышев в обнимку с ружьём поместился сзади всех.

Как только они свернули на Кузнецкий мост, стало ясно, что и здесь дела плохи. Горело сразу несколько магазинов. Гвардейцы усердно их тушили, но исход поединка с огнём был неясен… Саша завернул в Камергерский и остановился у ворот Георгиевского монастыря. Он решил проведать тётку, живущую здесь в прислугах. Крохотный монастырь, со всех сторон зажатый переулками, поразил тишиной. Прямо перед собором Святого Георгия лежал без дыхания пожилой бородач в исподнем, с разбитым в кровь лицом. Налётчик всмотрелся в него и ахнул.

— Это ж настоятель, отец Феофан! Кто его так?

— Хранцузы, мил человек, — пояснила какая-то старуха в чёрном, с ненавистью косясь на одетого в синий мундир Ахлестышева.

— Да за что?

— А он утварь скрыл и селебряные оклады, какие были. И не хотел сказывать, куда.

— Ну, скрыл. А дальше-то чего?

— До смерти забили.

Батырь поперхнулся.

— Французы? Настоятеля?

— Они, милок. Сущие звери. Прямо на амвоне замучили, потом уж мёртвого сюды сволокли и бросили. Его и дьякона. Дьякон-от, можа, ещё отойдёт, он молодой. А отец Феофан преставился.

— Выдал он тайник или нет, бабушка?

— Не выдал, молчал, за то и смерть принял мученическую. Осерчали очень хранцузы на его нежелание. И дьякон не сказал, хотя тоже знал.

— Так и не нашли?

— Сыскали, окаянные. Кто-то другой шепнул. Подсмотрел, али как… А отец Феофан…

Тут бабка шмыгнула носом и отошла в сторону.

— Эвона что… — сжал огромные кулаки Батырь. — Значит, не все французы, как Жак. Не все… Бабка!

— Здеся я, милок! — выскочила вперёд старушка.

— А остальные где? Тётка Лукерья моя где? Чё тут у вас пусто?

— Убёгли, как началось. Из русских тока я. Ночью хочу схоронить отца Феофана. Помог бы ты мне, а? Одна-те я не сдюжу.

— Погоди! Из русских только ты, а из нерусских кто?

— Да вы же мимо прошли! Там один, рыжий, мясо рубит. На образе.

— На образе — мясо? Покажи-ка мне его!

— Вон того дома насупротив. Сходи, и увидишь.

Батырь выбежал за ворота и опешил. На мостовой рыжий фузилёр разделывал тесаком баранью ногу, положив её на икону. Лицо налётчика потемнело и сделалось страшным. Француз обернулся и сказал небрежно:

— Рюс, пшёль! Эй!

Саша приблизился, занёс кулак. Рыжий смотрел на него снизу вверх с высокомерным недоумением. Раз! Что-то хрустнуло, то ли шея, то ли череп, и мародёр растянулся на тротуаре. За Сашиной спиной вдруг появился второй фузилёр. Выхватив тесак, он бесшумно подкрался и замахнулся. Батырь не видел опасности — он подобрал икону и вытирал её полой армяка.

Рука Ахлестышева сама собой дёрнула из-за пояса пистолет. Не успевая ни о чём подумать, Пётр нажал на курок. Пуля угодила французу в щёку, он повалился и засучил ногами.

Налётчик оглянулся и воскликнул:

— Ловко! Видишь, Петя, теперь ты меня спас!

Подбежала старуха, поглядела на двух мёртвых французов и торжественно перекрестила арестантов.

— Ай да молодцы! Ты тоже наш? Это дело. Побейте их всех!

Пора было сматываться. Батырь хлестнул буланку, телега через Георгиевский переулок выехала к началу Тверской. Тут всё было в дыму. Горели театр, лавки Охотного ряда, университет и целиком Моховая. На Моисеевской площади полыхали рыночные лабазы. Продвигаться можно было только от Кремля в сторону Тверских ворот. Вдруг среди дыма открылись длинные мешки, зачем-то подвешенные к фонарям. Подъехав, беглецы опешили: это оказались казнённые русские. Три фигуры со связанными за спиной руками и разбитыми головами. Видимо, их сначала расстреляли и потом, уже мёртвых, повесили. Один был одет в форму полицейского офицера, второй — семинарист, а третий — колодник в сером бушлате, с наполовину выбритой головой.

Женщины в ужасе вскрикнули и вцепились друг в друга.

— Кто это? За что их? — спросил Ахлестышев.

— Вон того я знаю, — ответил Батырь. — Фартовый, известный человек. Лёшка-Басалай[34] кличут.

— Это поджигатели! — догадался Пётр. — Сапёры утром говорили, что по армии вышел приказ. Расстреливать на месте всех наших, кого поймают с зажигательными снарядами. А вон смотри, ещё… и ещё… Сколько же они народу перебили?!

Действительно, на мостовой лежало два десятка тел. Люди были одеты в русское платье, некоторые в солдатские мундиры.

Телега быстро проехала мимо казнённых и поравнялась с богатым особняком. Тот пылал со всех сторон. Дверь в подвал была распахнута, снизу доносились весёлые крики. Затем на пороге вырос пьяный в стельку кирасир с двумя бутылками в руках. Увидав Ахлестышева, он заорал во всё горло:

— Эй, товарищ! Присоединяйся! Тут такая мадера!

— Вас там много? — с ужасом спросил переодетый каторжник.

— Весь взвод. А что?

— Немедленно убегайте! Дом вот-вот рухнет, и вы все погибнете!

— Петя, ты чего ему балакаешь? — насторожился налётчик. — Зажмурь кадык! Ты видал, как они наших?

Кирасир хмельно сощурился.

— Там русский? Тоже приглашаю. Нальём ему, а потом вздёрнем, ха-ха!

Тут особняк загудел, задрожал — и с грохотом осел на землю. Мостовую завалило горящими обломками, в небо взметнулся фонтан багровых искр.

— Во! — обрадовался налётчик. — Бог не Микишка, как ударит, так и шишка! Туда им, собакам, и дорога… А вон гляди, опять наши лежат!

Действительно, напротив дома генерал-губернатора распластались убитые, по виду простые обыватели. Мостовая была залита кровью, словно на бойне. Возле трупов, положа руку на эфес шпаги, стоял пехотный андюжан[35] и с подозрением разглядывал проезжавшую телегу.

— Стой! — крикнул он, вытягивая клинок из ножен. — Кто такие? Куда едете?

Ахлестышев быстро откозырял.

— Везу русскую княгиню по приказу моего капитана.

Офицер хотел что-то возразить, но тут его отвлекли. Из Столешникова вышли на Тверскую двое бородачей. Один нёс знакомый уже Петру зажигательный снаряд, второй — горящий факел. Одновременно со стороны бульвара появился сильный пикет из тридцати фузилёров. Покосившись на пикет, русские принялись хладнокровно запаливать ближайший дом. Французы закричали, но поджигатели не обратили на это ни малейшего внимания… Тогда к ним подбежал унтер-офицер. Одним ударом палаша он отрубил русскому кисть руки с зажатым в ней факелом. Бородач, даже не вскрикнув, нагнулся и поднял факел левой рукой! Тут уж нервы у фузилёров не выдержали: они накинулись на упрямцев и изрубили их с крайним остервенением.

Ахлестышев ткнул приятеля в спину — гони! Тот свернул в Леонтьевский переулок. Вскоре они пересекли Никитскую и оказались в Калашном. Здесь хотя бы можно было дышать, но впереди всё горело.

— Куда теперь? — повернул потное лицо Батырь.

— Шмыгни на Знаменку, оттуда в Лебяжий — и на мост.

— Не выйдет! Вишь, какой огонь!

— Через десять минут и здесь такой же будет! Надо прорываться, не то сгорим к чертям!

По приказу Ахлестышева все завязали лица платками (Батырь, за неимением такового оторвал подол у рубахи). Предстояло проехать Знаменку насквозь — триста саженей сплошного пламени. Саша собрался, гикнул, наддал буланке, и та рванула из последних сил.

Они ворвались в самое пекло. Огненные стены по обе стороны улицы взмывали вверх и сливались там воедино. Анфилада из пламени! Руки и лицо быстро покрылись волдырями, кожу неимоверно палило, раскалённый воздух обжигал лёгкие. Глаза слезились и болели, дышать сделалось положительно нечем. Прямо перед телегой рухнули на мостовую листы кровельного железа, а следом повалилась и целая стена. Батырь с удивительным хладнокровием объезжал препятствия и не давал кобыле сбавить бег. Что же наступит раньше: кончится эта адская галерея или они задохнутся? Когда, казалось, воздуха не осталось совсем, телега вырвалась в тихий и совершенно целый Лебяжий переулок.

— Пади!! — кричал Саша, нахлёстывая несчастную буланку. Та чуть-чуть успокоилась, понесла ровно и вскоре оказалась на берегу Москва-реки. Батырь, удачно отыскав съезд, загнал лошадь по колени в воду. Она вся дрожала от пережитого ужаса и косилась назад. Пётр спрыгнул, схватил ведро и стал обливать кобылу со всех сторон, приговаривая:

— Вот умница, вот молодчина! Всё, всё, успокойся, мы спаслись…

Испуг начал проходить. Буланка опустила голову и долго-долго пила, никак не могла напиться. Ахлестышев вычёсывал ей из гривы и хвоста тлеющие угли и бросал вниз. Остальные тоже шарили по телеге, по своим вещам, по волосам и одежде и везде находили угли и пепел. Наконец Батырь вывел телегу на набережную, подвесил лошади торбу с овсом. Ольга с Евникией, бледные, напуганные, в прожжённых во многих местах пыльниках, озирались по сторонам.

— Куда же мы поедем? — спросила Шехонская. — Взгляните, что там делается!

На Замоскворечье страшно было смотреть. Огромная стена пламени, несколько вёрст шириной и в сто саженей высотой, медленно, но неотвратимо надвигалась на дома. Словно лава вулкана, она ползла, сметая всё на пути. Пламя переливалось самыми разными оттенками: от молочно-белого до фиолетово-розового. Почти во всех московских особняках имелись запасы смолы, дёгтя, масла и водки. Когда огонь добирался до них, то вспыхивал с удвоенной силой и менял цвет. В воздух, будто ковры-самолёты, взмывали листы кровельного железа. Ветер, с утра тихий, превратился теперь в ураган. Он, как огромными мехами, раздувал и разгонял пожар. По небу неслись горящие головни, доски и целые брёвна. Они легко перелетали через реку и сыпались на Кремль и жилые кварталы, давая источник новым пожарам. Казалось, кто-то обстреливал беззащитный город зажигательными бомбами. Безопасных мест в Москве не осталось… Наступило затмение: солнце заслонила толща дыма. На улицах толпились ошалелые, перепуганные люди. Женщины с маленькими детьми на руках перебегали из переулка в переулок в поисках укрытия, и нигде его не находили. Дети постарше бежали сами, держась за материнские подолы. То тут, то там здания обрушивались на головы несчастных, погребая их под обломками. Ад, сущий ад…

Ольга вцепилась в Петра и глазами, полными слёз, смотрела на эту жуткую картину. Потом сказала:

— Оглянись вокруг.

Ахлёстышев поворотился. Огонь был повсюду. Бежать оказалось некуда. Лишь Кремль стоял в море огня, подобный острову, но и там кричали и бегали в страхе фигурки солдат.

— Пропала Москва, — чуть слышно сказала Ольга. — И мы пропали. Божий суд настал…

По Кремлёвской набережной к ним подошёл патруль. Восемь карабинеров во главе с лейтенантом: чумазые, в прожжённых мундирах, с опалёнными волосами. Пётр вытянулся перед офицером во фрунт.

— Что ты здесь делаешь, фланкёр? — строго спросил лейтенант, оглядывая женщин и возницу.

— Сопровождаю русскую княгиню согласно распоряжениям господина капитана!

— Какую ещё княгиню? И почему ваш капитан о ней печётся?

— Не могу знать, господин лейтенант. Я просто исполняю команду. Мне велено доставить княгиню Шехонскую с камеристкой к Серпуховской заставе.

— У тебя есть с собой письменный приказ?

— Так точно! За подписью сержант-майора Жака Анжильбера.

— А, Большой Жак! — радостно воскликнул офицер. — Это твой ротный фельдфебель?

И отвёл руку Петра с приказом, не став его даже рассматривать.

— Большой Жак здорово поддержал нас под Фридландом. Знаменитая личность! Правда ли, что его переводят в Старую гвардию?

— Ходят такие слухи. Нам будет его очень не хватать…

— Да, такие люди составляют лицо полка. Но, фланкёр, я вынужден прогнать вашу повозку с набережной. Вы не имеете права здесь находиться. Извини, но у меня тоже приказ.

— Но куда же нам деваться, господин лейтенант? Только возле реки ещё можно уцелеть!

— Ничем не могу помочь. Набережная и Каменный мост должны быть свободны от посторонних. И не возражай, иначе Большому Жаку придётся выручать тебя с гауптвахты! Давай, дружище, проваливай отсюда поживее со своей княгиней…

Ахлестышеву пришлось усадить всех в телегу и приказать Батырю:

— Рюс, пошёль!

Отъехав от патруля на порядочное расстояние, тот спросил:

— Что случилось? Почему нас прогнали?

— Похоже, готовят Бонапарту пути бегства. На случай, если Кремль тоже загорится. Лейтенант сказал, что набережная и мост должны быть свободны от посторонних.

— Эх-ма! Куда же мы теперь?

— Нужно место, где большая пустая площадь и рядом — вода. Соображаешь?

— Ага! Болотная?

— Она самая. Там только ларьки. А Водоотводный канал не пропустит огонь, идущий низом. Гони туда!

Телега проехала длинный корпус Суконного двора, стала заворачивать на Болотную и тут же остановилась. Всё пространство площади оказалось забито спасающимися людьми. Несколько тысяч человек разбили лагерь. Они сидели кучками возле своего скарба, и с ужасом разглядывали надвигающуюся с юга стену огня. Ахлестышев начал высматривать свободное место, как вдруг Саша схватил его за плечо.

— Яковлев! Ох, некстати…

Действительно, прямо перед ними с ружьём в руках стоял следственный пристав, переодетый в кафтан.

— Вот и попались, — буднично констатировал он. — Не захотели в рудники, стервецы? Тогда здесь подыхайте.

Яковлев! Мучитель и гонитель, сломавший ему жизнь! Вот теперь посчитаемся — война всё спишет, и концов не найдут… Пётр полез за пистолетом, но сыщик правильно понял его движение.

— Ребята, ко мне!

Немедленно восемь или девять мужиков с ружьями и пиками со всех концов площади бросились на голос.

— Убейте этих! Они французские шпионы!

Без рассуждений мужики вскинули ружья. Саша-Батырь, изловчившись, на пятачке развернул телегу и заорал диким голосом:

— По-о-шла!!

Сзади грохнуло, и пуля сбила с головы Ахлестышева кивер. Он наклонился вперёд, схватил Ольгу и повалил на дно телеги. Раздалось ещё несколько выстрелов. Каторжник увидел, как в спине у Евникии, прямо напротив сердца, появилась большая дыра. Даже не охнув, девушка легла на бок. По плечу Батыря тонкой струйкой потекла алая кровь, но он хлестал и хлестал лошадь. Телега неслась прямо в огненный коридор Большой Полянки. Пётр оглянулся: Яковлев с мужиками на двух дрожках гнались за ними. Вот беглецы на полной скорости ворвались в пекло. Опять опалило кожу и обожгло лёгкие, опять искры летели в глаза. Одежда задымилась, Пётр почувствовал, как на лице у него сгорают брови и ресницы… Казалось, что телега всё дальше и дальше проникает в преисподнюю. Преследователи остановились. Сыщик спрыгнул с экипажа, приложил ладонь ко лбу, высматривая в пламени беглецов. Будто охотник зайцев травит, подумал Ахлестышев… Затем Яковлев взял у подручного ружьё и стал выцеливать.

— Саша, пригнись! — каторжник толкнул друга в спину.

Раздался выстрел и пуля пролетела в полу вершке от Сашиной головы.

— Чёрт! Чуть не убил!

— Нажми, Саня, нажми! Там впереди есть же хоть какой пустырь или площадь! Они за нами не пойдут — правь только вперёд.

Батырь проехал кое-как ещё сто саженей, и буланка стала. Кругом был огонь. Пламя взяло беглецов в кольцо. Оно подымалось вверх и смыкалось там в сплошной огненный купол. Из этого купола сыпались горящие обломки, с боков рушились стены домов. Ехать было некуда.

Усилием воли Ахлестышев заставил себя бороться. Он соскочил с телеги, схватил буланку под уздцы и повёл вперёд. Та не шла, мотая головой и пытаясь оборвать постромки.

— Что стоишь? Помогай!

Батырь взялся с другой стороны, и они вновь двинулись вперёд. Пётр оглянулся: Ольга сидела с ногами в телеге и смотрела на него почти безумным взглядом… Но отвлекаться сейчас было некогда: всё решалось в эту минуту. Он шёл и шёл, сам не зная куда, в слепой надежде обнаружить укрытие. Ум отказывался работать, кровь стучала в висках, нервы были на пределе. Смерть, вот теперь точно смерть… Ещё шаг. Сил уже нет, и желания бороться тоже. Ещё шаг. Зачем я делаю это? Ещё шаг, уже последний… Вдруг Пётр увидел такое, отчего его разум окончательно вскипел. Впереди полыхала фашинная мостовая[36], преграждая беглецам путь. Казалось, сама земля горит сильным и ровным пламенем. А из улицы на эту огненную баррикаду надвигался сияющий поток расплавленного свинца. Листы его попадали с крыш, и теперь жидкий металл тёк, подобно магме Везувия. Всё. Ловушка. Здесь им и помирать… Беглецы замерли в оцепенении — спасения не было.

Ахлестышев стоял и тупо наблюдал, как к нему подбирается свинцовая река. Каторжнику сделалось всё равно. В лёгких заканчивался воздух. Осталось только упасть лицом вниз, в эту раскалённую жижу. Скорей бы уж, что ли, кончилось… Вдруг его словно ударило разрядом гальванической батареи: а Ольга? Она ведь погибнет! Нечеловеческим усилием Пётр поволок упирающуюся кобылу в обход, на тротуар. Батырь покорно семенил рядом, лицо его было безучастно. Отчаянный манёвр, почти без шансов на успех — и они перескочили лаву. Легче от этого не стало. Всюду тот же огонь, а дышать уже совершенно нечем. Ещё несколько шагов, и ещё, и ещё… Ахлестышев сам уже не мог объяснить, для чего борется; он брёл, ни о чём не думая. И, когда напряжение сделалось уже непереносимым, они вышли на перекрёсток.

Здесь тоже всё пылало, но в безумном мире огня обнаружился крохотный пятачок. Большая Полянка пересекалась здесь с какой-то другой улицей, и обломки падающих зданий не долетали до перекрестья.

Никому ничего не объясняя, Пётр распряг буланку, бросил под телегу рогожу и сложил на неё вещи и оружие. Он делал всё быстро, как заведённый автомат. Последней каторжник сгрёб и выбросил солому, устилавшую телегу. И тут же радостно ойкнул: телега оказалась обита жестью. Видимо, бывший хозяин возил на ней мясо.

— Вниз!

Саша-Батырь и Ольга послушно полезли под телегу и легли на рогожи. Пётр снял ещё тёплую Евникию и положил туда же. Все молчали: сил на разговоры не осталось. Вокруг горело, трещало и рушилось. Однако дым уходил вверх, и у земли было можно как-то дышать. Обломки зданий складывали вокруг телеги валы, словно оберегая беглецов. Княгиня гладила руку мёртвой камеристки и беззвучно плакала. Только через час она спросила:

— Кто эти люди, что убили Еву? Почему они в нас стреляли?

— Мы попали на сыщика Яковлева. Того, что придумал моё дело. Видать, много денег дал ему твой муж, если Яковлев и в горящей Москве пытается меня уничтожить!

— Самый поганый во всей полиции человек, — со знанием дела подтвердил Саша-Батырь. — Яманный клюй![37] За деньги на всё готов. Виноватого отпустит, а невиновного вместо него закатает. Как только земля такую гадину носит…

— Мой муж… — вздохнула Шехонская. — Я и забыла, что у меня есть муж.

Помолчала и спросила с запинкой:

— Пётр, скажи… Только честно скажи. Как ты думаешь, мы тут умрём?

— Не знаю. Мне кажется, мы пробились сквозь пекло. И оказались, образно говоря, в арьергарде пожара. Есть надежда отсидеться. Пламя уже ослабло, а дым идёт поверху. Но умереть, конечно, можно в любой момент.

Они сидели под телегой бесконечно долго. Всё потеряло смысл и счёт. Куда-то пропала буланка, верно служившая им два дня. Устав бояться, беглецы уснули. Потом проснулись, съели по ломтю хлеба, запили тёплой водой из баклаги, и опять уснули. Время остановилось. Мир сжался до размеров квадратной сажени. В целом свете осталось три человека, а вокруг — только огонь. Гул пожара ослаб и как бы отдалился, но здания вокруг продолжали рушиться с ужасным грохотом. Огненная пыль залетала под телегу и гасла. Что-то барабанило сверху по жести. Неимоверное пекло не ослабевало, и беглецы разделись до рубах. Спасительное оцепенение охватило их. Человек не может погибать целые сутки без перерыва — он либо сойдёт с ума, либо пообвыкнет. Случилось второе.

Наконец беглецы очнулись. Непонятно, день был или ночь, и сколько они просидели на спасительном перекрёстке. Ольгины часы потерялись, да и вообще время как-то утратило своё значение… Ахлестышев первым вылез наверх и осмотрелся. Улиц уже не существовало — только груды бесформенных развалин. Они ещё горели, но словно вполсилы. Тут и там торчали печные трубы, и лишь по ним угадывались очертания бывших кварталов. Солнце по-прежнему не пробивалось сквозь дым. В неестественных сумерках — такие бывают при затмении — предметы потеряли цвет. Они сделались чёрными или серыми. В горячем воздухе густой взвесью летал пепел. Всюду лежали мёртвые обгоревшие люди и животные. Кругом, докуда доставал взор, по-прежнему виднелись языки пламени, но они расходились в стороны, а не сжимались. Похоже, опасность миновала.

Пётр переоделся в прежнее платье. Мундир фланкёра весь прогорел, да и необходимость прикидываться французом уже отпала. Теперь у них не было лошади. Теперь у них не было почти ничего.

Когда Саша-Батырь с Ольгой выбрались из-под телеги, Ахлестышев рядом с ними показался франтом. У налётчика оказалась подпалена борода, и выгорели брови. Княгиня измазалась в саже, в волосах — угли, пыльник весь в дырах… Смочив платок водой, Пётр умыл любимую женщину, и она опять похорошела. Нравы упростились донельзя: Батырь сбегал в одни развалины, а княгиня Шехонская — в другие. Немного оправившись, беглецы устроили военный совет. Решено было возвращаться в Волчью долину, а если она сгорела, просить убежища у Большого Жака. Тело несчастной Евникии так и оставили под телегой, доверху наполненной головешками. Кругом было столько покойников, что это казалось естественным.

Троица пешком отправилась в сторону Кремля. Ружьё бросили, чтобы не привлекать внимания. Улицы стали непроходимыми: двести саженей по бывшей Большой Полянке они одолели за два часа. Беглецы опасались снова встретиться на Болотной с Яковлевым, но обошлось. Пространство между рекой и Водоотводныи каналом выгорело полностью, за исключением, почему-то, Всехсвятской улицы. Мост никем не охранялся. Они вышли на него, огляделись — и замерли, ошарашенные. Идти было некуда. Москва погибла. Замоскворечье представляло собой огромное пепелище, на котором кое-где проступали из дыма уцелевшие колокольни. Левый берег, охваченный пламенем, напоминал картины из Апокалипсиса. С одной стороны ровно и сильно горела Пречистенка, с другой — Таганка. Искать лазейки в этой стене огня казалось безнадёжным. Куда же идти?

Вдруг прямо у них на глазах из подземных Тайницких ворот на Кремлёвскую набережную высыпал отряд французов. Впереди шествовали гренадёры Старой гвардии. За ними толпой валили генералы, адъютанты, лакеи в расшитых золотом ливреях и прочая придворная челядь. К своему изумлению, Пётр узнал в толпе Наполеона.

— Смотрите, вон там! Видите? В сером рединготе и чёрной шляпе. Это Бонапарт!

Налётчик ахнул:

— Эх, ружьё-то бросили! Я бы сейчас этому галману! чуть запониже шляпы…

— Ты что? Всех в куски изрубят, не дадут и прицелиться! Стой смирно и не делай никаких рож.

Французы убегали из окружённого пожаром Кремля. Колонна быстрым шагом миновала Боровицкую башню. На набережной, возле реки, было относительно спокойно. Но, когда потребовалось сворачивать в Ленивку, произошла заминка. Узкая улочка пылала с двух сторон. Отделение гренадёр подбежало к Каменному мосту и перегородило его. Их ружья нацелились на двух мужчин и женщину — только шевельнись! В этот момент Наполеон поднял голову, и Пётр встретился с ним взглядом.

Несколько секунд они стояли и молча смотрели друг на друга. Ахлестышев испытал странное чувство: ему хотелось убить этого человека, и одновременно сильное волнение охватило его. Магия имени… Затем Наполеон отвернулся, надвинул шляпу на глаза и пошёл прямо в огонь. Два рослых гренадёра взяли его под руки, и сразу шапки на них задымились от нестерпимого жара. Голова колонны проникла в горящую Ленивку, и случилось самое худшее: люди остановились. Ни туда, ни сюда… Здание слева от императора с грохотом обрушилось ему под ноги, сноп искр осыпал французов. Положение Бонапарта сделалось уже опасным: впереди и по бокам огонь, а назад не пускает растерявшаяся свита. В эту драматическую минуту со стороны Волхонки появилось несколько мародёров. Они увидели, что император застрял посреди пожара, и прибежали на помощь. Отстранив гигантов в высоких шапках, мародёры решительно и быстро повели растерявшегося Наполеона вперёд. Колонна двинулась следом, и скоро все оказались на Волхонке.

Пётр стал упрашивать командира патруля пропустить их следом за императором. Он указывал на Шехонскую, выворачивал пустые карманы — мол, они без оружия и никому не опасны, но офицер был непреклонен. Только через полчаса он разрешил беглецам перейти на левый берег, но запретил соваться в Ленивку. Да это было уже и невозможно: вся улочка пылала и сделалась непроходимой. Троица двинулась мимо Алексеевского монастыря вверх по реке. Кое-как в виду горящей Пречистенки они добрались до Никольского моста — и с радостью увидели оттуда не тронутые огнём Хамовники. Из последних сил беглецы обошли занятые французами казармы и очутились на огородах Девичьего поля.

Здесь они и решили остаться. Ввиду объятой пламенем Москвы эта удалённая окраина казалась безопасной. На выпасных лугах разбили лагерь сотни погорельцев. Более всего их бивак напоминал цыганский табор. Немногочисленные мужчины строили шалаши, жгли костры, запасали дрова. Они же, как потом выяснилось, ходили в город на поиски провизии. Многие не возвращались из этих командировок… Женщины в Москву старались не заглядывать. Рассказывали, что поляки и баварцы — самые гнусные из захватчиков — не дают им прохода. Завидев женщину, пусть даже из благородных, они задирают ей подол и ищут, не спрятала ли она ценности в сорочку… Мужчин же под угрозой расстрела заставляли, подобно ослам, тащить награбленное в полк. Потом обычно отпускали, но могли и застрелить. В таборе было много детей, в том числе и потерявших родителей. Под руководством женщин они копали овощи на огородах и собирали хворост. Овощи потом запекали в костре и этим питались.

В лагере под открытым небом собрались люди разных сословий, но различия между ними быстро стёрлись. Все были угнетены, напуганы и думали только о выживании. На лицах отпечаталось общее для всех выражение подавленности. Дети не смеялись и не играли, а молча сидели возле взрослых, держась за их платье. Ни французские, ни русские мародёры не заглядывали сюда: у здешних обитателей уже нечего было отнять. В шалашах лежали больные и старики. Когда они умирали, их оттаскивали в ближайшую яму и кое-как присыпали землёй. Счастливцами были обладатели кастрюль или чайников — они могли кипятить воду. Прочие пили её сырой и оттого страдали кровавым поносом. Нравы сделались почти животными. И мужчины, и женщины без стеснения отправляли естественные надобности за ближайшим кустом. Непреходящее зловоние стояло вокруг. Сильный отнимал у слабого, и никто не приходил тому на помощь. Еду нельзя было купить, а лишь обменять на другую еду. Люди спасали только себя, забыв о ближнем и о христианской морали.

В этих первобытных условиях наши беглецы устроились лучше многих. Двое сильных и дружных мужчин никого не боялись. Они быстро выстроили шалаш, натаскали топлива и разожгли костёр. У какого-то цехового на пистолет выменяли чайник, и пили только отварную воду. Ольга быстро научилась добывать картошку и свёклу. Вся шелуха, все условности происхождения слетели с неё. Сейчас это была женщина, которую любили и оберегали и которая очень это ценила. Княгиня старалась не унывать и приняла звериную жизнь, как есть. Стирала рубахи Ахлестышеву и его другу, бранилась с соседками из-за охапки валежника, радовалась принесённому куску хлеба. Внутреннее напряжение, страх неизвестности — то, что мучало её в первые дни нашествия — отступили. Ольга решила: будь что будет. Она доверилась судьбе и успокоилась.

Следом за этой переменой пришла и вторая, ещё более важная. Как-то Батырь ушёл в Москву, а Пётр остался. Случилось то, чего он давно хотел. Это оказалось и прекрасно, и удивительно, и странно… Лёжа после горячих ласк на грязных лохмотьях, в окружении сотен чужих людей, в сырости и зловонии, Ахлестышев был счастлив! Кругом беда, жизнь может закончиться в любую секунду, а ему хорошо. Они с Ольгой живы, они вместе — чего ещё надо?

Так продолжалось три дня. Уже пятого сентября пошёл сильный дождь и лил без перерыва. Мокрые, замёрзшие люди, скрючившись, сидели у потухших костров. Земля сделалась грязной жижей, в которой всё тонуло. Москва, несмотря на потоки дождя, пылала с неослабевающей силой. Две ночи подряд было светло, как днём. Можно было бы читать газеты, если бы те имелись у погорельцев. Утром седьмого числа непрекращающийся дождь превратился в ливень, и пожар стал затухать на глазах. Батырь сбегал в город на разведку и объявил:

— Бонапарт, бают, снова в Кремль вернулся. Горит ещё кое-где, но жить уже можно. Айда в Москву!

Беглецов донимали вши, вечно мокрая одежда сулила скорую простуду. Грязь сделала жизнь на Девичьем поле совершено невыносимой. Решено было идти в Волчью долину или искать другое прибежище, лишь бы под крышей.

Замотавшись в горелые рогожи, они двинулись в город. По бывшей Пречистенке дошли до бульваров и направились в сторону Неглинной. Москва представляла собой жуткое зрелище. Улиц и переулков больше не существовало. Всюду дымились развалины, среди них лежали трупы людей. По грудам битого камня лазили грязные, все в саже, оборванцы — мародёры Великой армии. От погорельцев их отличало только наличие оружия. Грабители рылись в горячих углях, ища уцелевшие погреба. Все поголовно они были пьяны.

Беглецы пытались избежать встречи с мародёрами, но те оказывались везде. В конце концов, русские попались офицерскому патрулю карабинеров. Угрюмые солдаты обыскали мужчин и Ольгин баул и протянули лейтенанту два пистолета.

— Больше ничего? — спросил тот.

— Только это, — кивнул чумазый капрал.

— Зачем вам оружие? — сердито поинтересовался офицер.

— Защищаться от насилия, — коротко пояснил Ахлестышев.

— Покажите руки!

Пётр с Батырем беспрекословно вытянули руки ладонями верх. Французы разве что не обнюхали их, но не нашли ничего подозрительного. Лейтенант разбил пистолеты о камни, хотел что-то сказать беглецам, но тут к нему подвели ещё одного русского. Бородач лет пятидесяти, остриженный по-крестьянски, он был одет в армяк с большими подпалинами. Мужчина пытался вырываться, но карабинеры крепко держали его за плечи. Капрал показал лейтенанту содержимое карманов арестованного. В них обнаружились серные нитки, пороховой проводник и кресало. Офицер посмотрел мельком и кивнул головой. Тут же один из карабинеров приставил к голове поджигателя ружьё и спустил курок…

Ольга вскрикнула. То ли на её голос, то ли на выстрел из развалин прибежала шайка баварцев.

— О! — закричал самый рослый из них. — Русские! Один крепкий. Нам как раз нужны вьючные животные. Товарищи, отдайте их нам!

— Обойдётесь! — отрезал лейтенант. — Они ни в чём не замечены, и я их отпускаю. Поль, дай им по шее и прогони!

— До этой шеи ещё надо допрыгнуть… — пробормотал капрал, опасливо косясь на Батыря.

Вдруг на колокольне Филипповской церкви раздался громкий хлопок. Все повернулись на звук. Конгривова ракета, шипя и оставляя за собой белый след, пролетела над бульваром. Она попала в мезонин уцелевшего особняка, и тот мгновенно запылал.

— За мной! — скомандовал лейтенант и бросился через развалины к храму. Патруль побежал следом, и русские остались в распоряжении мародёров.

— Вот и славно! — хохотнул высокий баварец. — Спор с лейтенантом разрешён. Ослы теперь наши. Ханс, нагружай их!

Сопротивляться было бесполезно. Одни мужчины могли бы убежать, но Ольга… Поэтому Ахлестышев беспрекословно дал навьючить себя трофеями. Саша тоже пыхтел, но тащил. Солдаты погнали их к Тверской, а сами шли сзади налегке.

Вдруг Ханс сказал своему предводителю по-немецки:

— Мы забыли обыскать красотку!

— Не стоит, — ответил рослый. — Посмотри внимательно: это голытьба, что прячется на огородах. У них нечего брать.

— Но я хочу! — упрямо ответил Ханс. — Она хоть и грязная, но весьма привлекательна. Задрать такой юбку всегда приятно!

Пётр похолодел. Пистолеты у них отобрал патруль, а семеро баварцев были вооружены до зубов. Что делать?

Впереди показалась богатая коляска, окружённая эскортом из шести всадников. По палевым жилетам и лосинам Ахлестышев узнал элитных жандармов. Не иначе, как едет генерал или даже маршал! Это был случай, который не следовало упускать. Когда коляска поравнялась с ними, Пётр бросил на землю вещи и замахал руками.

— Помогите!

Кучер натянул вожжи, жандармы обступили русских и их конвоиров. Дверь коляски распахнулась, и оттуда раздался знакомый голос:

— Ольга?

Пётр опешил: на мостовую сошёл… князь Шехонский собственной персоной.

— Как ты здесь оказалась? Боже, какая ты чумазая! А кто это с тобой? Ого!

Шехонский повернул ухоженную голову и крикнул пассажиру, сидящему в карете:

— Граф, выходите! Это должно вас заинтересовать!

Из коляски соскочил какой-то военный. Пётр с изумлением узнал в нём графа Полестеля, французского эмигранта, популярного в довоенном московском свете. Сейчас «изгнанник» был одет в мундир полковника Главного штаба!

— Да это же Ахлестышев! — тут же воскликнул граф. — А разве он не в Сибири?

— Вот и я удивляюсь! — подхватил Шехонский. — Объяснение тут только одно: его в числе прочих каторжных оставил Ростопчин, чтобы сжечь Москву. Негодяя надо немедленно расстрелять, прямо здесь! Вместе с его спутником. Вы поглядите, что это за рожа — типический колодник.

К Ольге лишь теперь вернулся дар речи, и она решительно заявила:

— Эти два человека ничего не поджигали! Я обязана им жизнью в том кошмаре, в который вы, князь, меня бросили!

— Ну, про кошмар мы ещё поговорим, — перебил жену Шехонский. — Вы дадите мне полный отчёт, с кем, где и как провели это время… А ваших спутников сию же минуту казнят. Так ведь, граф?

Неожиданно в спор вмешался рослый баварец.

— Осмелюсь доложить, патруль обыскал их при нас и не нашёл никаких зажигательных снарядов!

Полестель кивнул старшему жандарму и тот бесцеремонно оттеснил немца в сторону.

— Доставьте мне сюда несколько пехотинцев!

Жандарм козырнул и уже через минуту привёл отряд карабинеров.

— Обоих русских, — граф кивнул на Петра с Сашей, — доставить в расположение четвёртого корпуса. Они изобличены, как поджигатели. Казнить военно-полевым судом в первую очередь!

И ещё что-то добавил на ухо старшему из солдат.

Карабинеры немедленно навели на русских свои ружья и взвели курки. Пётр неотрывно смотрел на Ольгу. Это был полный крах! Откуда здесь взялся чёртов князь? Да ещё разъезжает с французским офицером под охраной. Значит, он изменник! Да и граф Полестель тоже хорош… Политический эмигрант и противник Бонапарта оказывается сотрудником его штаба. Верно, шпион, работавший под личиной роялиста. Когда-то граф тоже оказывал Ольге Барыковой знаки внимания. Теперь он почти всесилен и заодно с Шехонским — им ничего не стоит стереть бывшего соперника в порошок. И Саша-Батырь влип из-за него!

— Но… — пыталась что-то сказать Ольга, но муж тут же перебил её.

— Княгиня, садитесь в карету!

— Эти люди спасли меня!

— В карету!! — диким голосом заорал Шехонский и силой затолкал жену внутрь. Кучер щёлкнул бичом, и экипаж с эскортом помчались в сторону Арбата. А Пётр получил удар прикладом в спину и приказ:

— Вперёд! И без глупостей…

Глава 5

Партизанская война в Москве

Они вышли на Тверской бульвар. До войны Пётр любил здесь гулять. Только Тверской во всей Москве имеет право именоваться бульваром: высокие берёзы, скамейки, посыпанные белым песком дорожки… Сейчас часть берёз оказалась спилена — очевидно, на дрова. На уцелевших деревьях висели казнённые поджигатели. Особенно много их было перед домом Римского-Корсакова.

— Выбирайте себе сук по вкусу! — ухмыльнулся один из конвоиров, вынимая трубку. — Дальше вас не поведём.

— Что он вякнул? — насторожился Саша-Батырь. Пётр перевёл, и взгляд у налётчика сразу изменился: из угрюмо-покорного сделался лихим и весёлым.

— А не пора ли нам обидеться? Покажем фетюкам русскую силу!

Действительно, теперь, когда Ольги с ними не было, руки у беглецов оказались развязаны. Карабинеров всего четверо. И они явно не понимают, что такое Саша-Батырь…

— Эй, сфинья! — почувствовал неладное старший и приставил к груди уголовного карабин. Тот посмотрел на него снисходительно сверху вниз, и одним движением вырвал оружие. Другие конвойные начали вскидываться, но Ахлестышев в прыжке, раскинув руки, как крылья, сбил двух из них на землю. Последний успел отстраниться и теперь целил Саше в лоб. Чёрт! Пётр, удерживая барахтающихся под ним французов, ничем не мог помочь товарищу. Тут сзади грохнул выстрел, и череп карабинера словно разошёлся по швам… Какие-то люди подбежали к каторжнику и быстро прикололи тех, кого он накрыл собой. Четвёртого Батырь поднял на воздух и с силой хватил головой о камни. С конвоем было покончено.

Поднявшись, Пётр осмотрелся. Вокруг стояло несколько по-разному одетых людей. Один, крепкий, молодцеватый, с седыми усами, был в мундире лейб-гвардии Егерского полка с нашивками старшего унтер-офицера. Пуговицы и арматура кивера отливали начищенным металлом, словно егерь вышел на парад. В руках он держал дымящийся штуцер.

— Спасибо! — сказал ему Ахлестышев. — Если бы не твой выстрел…

— Пустое! — махнул тот рукой. — И так сбирались их перебить. Но вы славно начали. Решили тогда поглядеть. Вдруг без нас обойдётесь? Сгодились.

Со стороны Страстной площади послышались крики, и на бульвар высыпал патруль из фузилёров. До них было пятьдесят саженей.

— Тикать надо! — рявкнул Батырь, торопливо собирая оружие с мёртвых конвоиров.

— Сейчас я их отважу, — сощурился унтер-офицер, передавая соседу разряженный штуцер. Тот вручил ему своё ружьё, а принятое стал торопливо заряжать. Егерь выстрелил, почти не целясь. Офицер, что бежал впереди, сломался в коленях и упал ничком. Фузилёры замешкались. Егерь вновь заменил оружие и следующим выстрелом сбил второго противника. Патруль рассыпался: французы укрылись за деревьями и открыли ответный огонь. Не обращая на него никакого внимания, унтер-офицер принял заново заряженный штуцер. На этот раз он целился чуть дольше. Выстрел — и рухнул ещё один противник. Оставшиеся не выдержали и начали убираться с бульвара назад.

— Не по еде отрыжка, — удовлетворённо кивнул загадочный егерь. — Уходим!

Вместе с беглыми русских оказалось семеро. Подобрав ружья с подсумками, они быстро зашагали в сторону Бронных улиц. Уже через несколько минут преследование их сделалось невозможным. Дома в паутине переулков перестали существовать. Они или обрушились, или превратились в выгоревшие изнутри пустые коробки. Груды кирпича и дымящихся обломков сложились в устрашающий пейзаж. Идти вглубь не хотелось…

Пройдя извилистым путём саженей двести, отряд остановился во дворе бывшего особняка. Тот полностью сгорел со всеми постройками. Посреди пепелища стоял целый и невредимый колодец с воротом, но без ведра на цепи. Рядом лежал обугленный лист кровельного железа. Унтер-офицер топнул по нему трижды, и негромко сказал:

— Смоленск!

Лист отъехал в сторону и открылся лаз. Спустившись в него вместе со всеми, Ахлестышев оказался в обширном и глубоком подвале. В одном его углу лежали рогожи и тулупы, стояли сундуки; к стене было приставлено несколько ружей. В другом пылала жаром большая печка. На вьюшках булькало в огромной кастрюле варево, распространяя вокруг удивительные ароматы. В свете масляной лампы молодая девушка, по виду из дворовых, чистила картошку.

— Мы дома, — сказал егерь, аккуратно ставя в угол штуцер. — Пора завести знакомство.

Семеро мужчин сошлись в круг.

— Купец Голофтеев, — назвался самый старый, с седой бородой, но жилистый и гибкий.

— Тюфякин, — коснулся картуза дядька лет сорока, с лукавыми глазами. — Коренной москвич и сиделец долговой ямы.

— Зосима Гуриевич Саловаров, — сказал корпусный мужик лет тридцати пяти, свирепой наружности. — Староста артели нищих, что при Симонове монастыре.

— Староста нищих? — ухмыльнулся Саша-Батырь. — А по виду гайменник.

— Гайменник здеся я, — скромно пояснил молодой парень с румяными щеками и русыми мягкими волосами. — Васькой Пунцовым кличут.

— Чьих будешь?

— На Грузинах промышляли.

— У Говяша в подмастерьях ходил? А сам-то он где?

— Убили Говяша третьего дня. Беспальцы[38] повесили.

— Эх, жалостно. Клёвый был маз[39], справный душегуб!

Егерь вышел в середину круга.

— Ну, а главный здесь я. Зовут Отчаянов Сила Еремеевич. Старший унтер-офицер лейб-гвардии Егерского полка. Отстал от своих, когда раненых размещал. Воюю. Вот с ними. А вы кто такие?

— Я зовусь Саша-Батырь. Сидел в Бутырке под следствием. Отлучился, когда эта каша заварилась.

— Батырь? Я об тебе слыхал! — обрадовался Пунцовый. — Первый среди нашего брата силач! Это ведь ты в Волчьей долине верховодишь?

— Мой притон.

— А я Ахлестышев Пётр Серафимович. Приговорён к двадцати годам каторжных работ. Отлучился вместе с Сашей — мы с ним товарищи.

— Из благородных, я смотрю? — сощурился егерь.

— Был, да весь вышел.

— За что каторгу выписали?

— Облыжно, — одним словом пояснил Пётр.

— Ну, нам это всё равно. Будь хоть пёс, лишь бы яйца нёс! Ты уж не обижайся, твоё благородие, но мы с тобой будем по-простому. Тут бар нету.

— А со мной и надо по-простому.

Отчаянов согласно кивнул головой и обратился к девушке:

— Машутка, как там щи?

— Поспели, Сила Еремеевич!

— Разложи так, чтобы и гостям хватило. И хлеба побольше нарежь.

Через пять минут, давясь и обжигаясь, Пётр с Сашей уплетали густые, неимоверно вкусные щи с говядиной. Гостям щедро выделили порции, поэтому они наелись досыта и осоловели. Новые товарищи посмеивались:

— Ложка узка, таскает по три куска! Надо её развести, чтоб таскала по шести!

— Натощак ничего в рот не лезет, — в тон им отвечал Батырь, с хрустом разгрызая сахарную косточку.

— Сколько дён горячего не видали? — спросил егерь, подсаживаясь к ним с трубкой в завершение обеда.

— Да почитай, что шесть, — ответили Батырь, облизывая ложку. — Одну свеклу печёную хростали.[40] Чуть не сдох в сухомятку-то. С моим сложением оно особенно тяжко. Спасибо, господин Отчаянов. Вот теперь можно и поговорить.

Егерь затянулся, внимательно посмотрел на новеньких.

— Я солдат, — сказал он буднично, без всякого пафоса. — Присягал. А Москву, вишь, отдали. Мы отдали, армия. С нас и спрос. Потому, раз я тут, режу французов. Партизаны это зовётся… Ребят собрал. Тоже на Бонапарта обижены. Мы никого не обязываем. Кому что его совесть подсказывает. Вы люди партикулярные. Однако приглашаю. Поступайте в команду. Скучно не будет.

— А ежели не захотим? — осторожно поинтересовался Пётр.

— Неволить не стану. Но отсюда попрошу. На довольствии только, кто воюет.

Беглые переглянулись.

— А если согласимся?

— Тогда порядки, как в армии. Мой приказ — закон. За неисполнение расстрел. Решайте. Учтите — с нами вас могут убить. Мы без дела не сидим.

— И без вас могут убить, — махнул рукой Батырь. — Мы хоть и мухорты[41], а посчитаться хочется. Мясо они на иконах рубят, сволочь! Я им покажу, как в Москву без спросу приходить!

— Значит, остаётесь?

— Да, — ответил за обоих Пётр. — Идти нам всё рано некуда, а руки, действительно, чешутся. Поступаем под твою команду! Говори, что нам делать.

— Выходим мы по ночам, — пояснил егерь. — Это сегодня вам так свезло — за хлебом лазили. А так, как стемнеет — кто не спрятался, я не виноват!

— Много вы их уже? — поинтересовался Ахлестышев.

— Не считал, — строго ответил унтер-офицер. — Но пока из Москвы не уберутся, отпусков у нас не будет. Нынче же посмотрю вас в деле.

Как стемнело, партизаны выбрались из укрытия и направились к валам. Перед выходом Сила Еремеевич объяснил боевую задачу. В церкви Бориса и Глеба на Поварской саксонцы поставили лошадей, а в алтаре устроили отхожее место. Это рассказала жена Тюфякина. Заодно беглецы узнали и историю сидельца долговой ямы.

Федот был до войны обычным московским жителем. Ходил в церковь, пил полугар, играл с соседом в тавлею[42], торговал по мелочи скобяным товаром на Смоленской площади. Как он сам про себя сказал: ни рыба, ни мясо, ни кафтан, ни ряса… Вдруг захотелось Тюфякину стать купцом. Он занял пятьсот рублей ассигнациями у какого-то менялы, чтобы открыть извозное дело. Но деньги пропил, а дела не завёл. Меняла посадил должника во Временную тюрьму в подвалах Монетного двора, где тот и дождался прихода французов. Перед самым бегством московского начальства в тюрьму явился какой-то молодой адъютант[43]. Сидельцев оказалось более полутораста человек: мещане, дворовые, дезертиры и даже один опустившийся майор из отставных. Офицер велел освободить всех, но перед этим взял с арестантов клятву перед иконами, что они «выполнят патриотический долг». Два десятка сидевших с ними евреев ушли просто так, без клятвы. Неудавшийся извозопромышленник не понял, насчёт какого долга он поклялся. Решил, что речь шла об тех пятистах рублях, что он обязан вернуть меняле… Ну, раз побожился, надо выполнять! Тюфякин прибежал домой, наскоро обнял жену и отправился на Красную площадь грабить Новые ряды. Чтобы было из чего возвращать кредитору… Набрал целую наволочку серебра, радостно притащил домой, а там какой-то француз заворачивает его Степаниде подол! Тюфякин выбрал из добычи жирандоль[44] потяжелее и забил им насильника до смерти. После чего пришлось мыть полы, прятать труп и упрашивать соседей не выдавать его. Одного из сожителей, взяточника-подьячего, Тюфякин однажды поколотил по пьяному делу. Теперь обиженный сосед собрался отомстить. Нечаянному патриоту пришлось пуститься в бега. Два дня он шлялся по городу, играя наперегонки с пожаром, пока не попался на глаза Силе Еремеевичу. Тот выслушал историю и принял сидельца в отряд. Тихий обыватель в мирной жизни, на войне Тюфякин оказался лихим головорезом, а жена его вела для отряда разведку. В одну из ночей егерь зашёл на Поварскую и поговорил там с подьячим. По душам. Так поговорил, что изменник под утро бежал с квартиры. Теперь сиделец иногда отлучался на ночёвку домой (тот уцелел в огне). В особняке напротив поселились саксонские гусары, а хозяев выгнали в подвал. Новые жильцы вели себя беспардонно. Партизаны решили их наказать, и за предыдущие ночи трое гусар исчезли без следа… Уцелевшие встревожились и ходили теперь только с оружием, большими группами. И вот сегодня решено было отучить их гадить в алтаре.

Семь фигур крались среди ещё дымящихся руин. В Москве, впервые за неделю, наступила ночная темнота. Прекратился трёхдневный нескончаемый ливень, и одновременно с ним прекратился пожар. Под ногами хлюпало, в воздухе пахло гарью и горелым мясом. Под остовами рухнувших домов ещё тлел огонь, но уже затухал. Кое-где среди пепелища попадались целые здания, флигели или дворовые постройки. Их партизаны обходили стороной — там наверняка был неприятель. По улице прошёл патруль из десяти пехотинцев с офицером. Солдаты держались кучно и ружья имели наизготовку. Вдруг за углом послышались выстрелы. Вместо того чтобы бежать туда, французы развернулись и припустили в обратную сторону!

— Славно мы их воспитали, — довольно прокомментировал Отчаянов. — Полагаю, и из домов никто не выйдет.

Действительно, пальба за углом не утихала, но улица оставалась пустой. В соседнем особняке зажегся огонь, послышались немецкие ругательства. Часовой выставил из парадного ствол карабина и застыл настороже.

— Тут вюртембергские конные егеря стоят, — шёпотом пояснил Сила Еремеевич. — Третьего дня мы их побили. Теперь до утра не лягут. Дристуны.

Обойдя конноегерей сзади, партизаны пробрались на Поварскую. Вышли на угол Скатёрного, осмотрелись. Никого. Стрельба стала удаляться, вокруг лишь кромешная тьма и ночные шорохи. Семёрка броском достигла храма и укрылась за оградой. Со стороны Хлебного переулка обнаружилась калитка. Осторожно ступая, партизаны вошли сначала в ограду, а потом и в саму церковь. Тихо, холодно. За стеной ржёт лошадь. И густо пахнет экскрементами…

Выяснилось, что конюшню захватчики обосновали в трапезной. Там стояло двенадцать строевых лошадей и четыре вьючных. Лежали в углу охапки сена, громоздились мешки с овсом; часового не было. Отхожее место саксонцы устроили в небольшом зимнем алтаре.

Отчаянов жестами расставил своих бойцов на позиции, и они принялись ждать. Через полчаса появилось сразу два гусара. Передний нёс огарок свечи. Он привычно зашёл в алтарь, стянул чикчиры, уселся на корточки — и был тут же зарублен ударом топора. Второму приставили к шее кортик и велели молчать.

Егерь подозвал к себе Ахлёстышева.

— Объясни ему работу. Пусть приберёт за своими. Тогда оставим жить.

Ахлестышев вместо объяснений взял перепуганного саксонца за волосы и, как нашкодившего кота, стал тыкать носом в дерьмо. При этом приговаривал по-немецки:

— Ах ты, скотина! Я тебе покажу, как гадить в храме! На, угостись! Ещё, ещё!

Тыкал долго, потом разогнул и сказал:

— Сейчас ты всё здесь вымоешь. Дочиста! Заупрямишься или станешь звать на помощь — убьём.

Батырь сорвал с плеч гусара доломан, сунул в руки поильное ведро с водой. Тот трясся от страха, на перепачканном лице прыгали губы. Пленный понял, наконец, что от него требуется. Он наклонился, окунул тряпку в ведро. Отчаянов сильным пинком сбил его с ног и приказал Ахлестышеву:

— Скажи: в святом месте надобно стоять на коленях. Тем более, после такового греха!

Пётр перевёл. Саксонец тут же упал на колени и принялся усердно намывать пол собственным доломаном. При этом он испуганно косился на русских и бормотал, просительно заглядывая каторжнику в глаза:

— Я стараюсь… смотрите, как я стараюсь! Я сделаю всё, и очень хорошо! Всё, что прикажете… Только не убивайте меня, ведь я ещё так молод и не видел жизни!

Партизаны огарком светили пленному и командовали:

— Вот ещё здесь подотри… И здесь не забудь… Живее, немец-перец! Умел срать в Божьем храме, умей и убрать!

Вдруг с улицы раздались шаги, и чей-то встревоженный голос окликнул:

— Андреас, Карл, где вы там? Почему так долго? У вас всё в порядке?

Все замерли, но Пётр немедленно ответил с саксонским выговором:

— Иди скорее сюда, мы тут такое нашли! Много серебра!

Гусар забежал в темноту — и налетел на нож Саши-Батыря. Убитого аккуратно положили на сено.

— Продолжай! — приказали пленному, и тот взялся за уборку с удвоенной энергией.

Через четверть часа Сила Еремеевич внимательно осмотрел зимний алтарь и остался доволен работой гусара. Тот стоял в одной рубахе, ни жив, ни мёртв, по измазанному экскрементами лицу текли слёзы.

— Ладно, — милостиво махнул рукой унтер-офицер. — Иди. Ведро с помоями унеси. Чтоб вылил за оградой! Своим передай: ежели ещё кто в храме нагадит, сожгу весь взвод. Ни одного живым не выпущу! Я всё знаю: сколько вас, где стоите, чего пьёте-жрёте… Смотри у меня!

Гусар слушал перевод и согласно кивал головой.

— Вот ещё. Чтоб лошадей в храме к утру уже не было! Приберитесь за собой. Двери все заколотить, чужих не пускать. Я следующей ночью приду, проверю. Где говно найду — пеняйте на себя. Свободен!

Гусар подхватил ведро и на негнущихся ногах направился к выходу. А партизаны быстро выскользнули через другую дверь и садами пробрались в Хлебный переулок. Кругом по-прежнему было тихо. Не особо таясь, семь человек пересекли Никитскую и углубились в Бронные улицы.

— Сила Еремеевич, ты что, взаправду придёшь завтрашней ночью проверять? — спросил Пётр.

— А то! Моё слово твёрже гороху.

— Так ведь они тебя там дожидаться будут!

— Тем хуже для них.

— А что ты сможешь сделать, если тех гусар в засаде наберётся человек тридцать? Всех не перебьёшь. Только голову сложишь… и наши заодно.

— Сразу видать, твоё благородие — не военный ты человек! Я что, дурак, без разведки лезть? Вызнаю всё сначала. Егерского унтер-офицера в ловушку не заманишь, чтоб ты знал…

— И что тогда?

— Накажу, как обещал. Но в следующий раз. Степанида поможет. Они аккурат насупротив неё стоят. Сожгу к чертям.

Отряд благополучно вернулся в своё подземное убежище. Большинство сразу завалились спать, а новенькие уселись покурить с командиром. Отчаянов, посасывая скромную пенковую трубку, сказал:

— Ну что, новобранцы? Годитесь! Берём. Ты, Пётр, языками владеешь — оно полезно. Будем думать, как через это больший урон нанести.

— Какие на завтра будут приказания?

— До темноты отдыхайте. Я разведаю Поварскую. Ежели саксонцы послушались — пусть живут. Других кого кончим. В Кривоникольском переулке ихний полковник стоит. Его будет очередь…

— А если не послушались?

— Средь бела дня пожгём. Ночь-то они в засаде просидят, нас дожидаясь. Утром их сморит. Тут и спалим.

— При свете опасно. Французов полно. Ты хоть в партикулярное переоденься, а то наскочим на пикет…

Егерь мотнул головой.

— Ещё я маскарадов не водил! Нам, военным, партикулярное носить не полагается.

— Но мы же партизаны! Нам можно!

— Я русской гвардии старший унтер-офицер. Форму не сниму. Придётся — умру в ней. Этим я выражаю своё презрение к французам, ежели хочешь знать.

На этом разговор закончился. Беглые легли спать, а Отчаянов отправился сменить бельё. Оказывается, неподалёку жила старуха, которая обстирывала егеря.

Их командир, казалось, был двужильный. Когда Пётр проснулся, стояло уже позднее утро. Маша как всегда что-то стряпала. Тюфякин со старостой нищей артели играли в шашки. Голофтеев таскал с улицы дрова, Батырь похрапывал, отсутствовал лишь гайменник Пунцовый. Сила Еремеевич, умытый и выбритый, начищал мелом металлический репеёк на кивере.

— Проснулся, твоё благородие! — ухмыльнулся он. — Ну, вы, новенькие, и дрыхнуть! Буди товарища, время чай пить.

Маша поставила на стол богатый серебряный самовар и чашки тонкого фарфора. Выложила кокурки — ржаные булки с запечёнными в них прямо в скорлупе яйцами, и большую голову сахара. Отчаянов кортиком отколачивал от неё мелкие кусочки и раздавал подчинённым. Пояснил Ахлестышеву:

— Такие кортики, как и штуцеры, даются в лейб-гвардии Егерском полку только первейшим стрелкам.

Чаепитие продолжалось долго и благодушно. Партизаны столовались по высшему разряду: сахара и булок не жалели, а чай у них оказался самый дорогой, златовидный ханский. Отчаянов рассказал новичкам историю Маши. Дворовая девушка господ Алалыкиных, она была оставлена в их доме во Вспольном переулке в числе прочей прислуги. В первый же день своего появления французы ворвались в дом и стали грабить и насиловать женщин. За Марию вступился буфетчик, которому она давно нравилась. Парня тут же зарубили… Пока он боролся, девушка успела убежать и трое суток скиталась по горевшей Москве. Потом её встретил Отчаянов. В полной форме, со штуцером в руках, он патрулировал улицы и убивал одиночных французов. Один из них изловил девушку возле болота за Театральной площадью и начал уже её раздевать. В болоте он и закончил свою жизнь… Хладнокровный и опытный, унтер-офицер разыскал незанятый подвал во дворах Большой Бронной. Расположил там свой операционный базис и стал собирать помощников. Они не замедлили явиться. Маленький сплочённый отряд резал захватчиков каждую ночь. Двое погибли в боях, но их места заняли другие. Быт отряда оказался налажен, убежище хорошо замаскировано. Маша, которая обучалась на помощницу кухарки, вела хозяйство. Было заметно, что все мужчины в отряде девушку любят и берегут, не позволяя себе в её отношении ни худого слова, ни жеста.

— А где Пунцовый? — поинтересовался Саша-Батырь, переворачивая пустую чашку кверху дном.

— За Степанидой моей пошёл, — ответил Тюфякин. — Самому-то мне на Поварскую лучше не соваться.

— По бабе соскучился? Хорошее дело!

— Степанида у нас на разведке, — пояснил егерь. — За саксонцами приглядывает, как они мой приказ исполняют.

Компания просидела в безделье ещё час. Наконец сверху трижды топнули, и в подвал спустились румяный гайменник с дородной женщиной лет сорока.

— Здорово, суженый! — звонко расцеловала она Тюфякина. — Бедная я, бедная — некому меня ночью погреть…

— А французы разве не тёплые? — съехидничал Саловаров.

— Не знаю, Зосима Гуриевич, я с ними под венец не ходила, — строго ответила баба. — У меня чай муж законный есть!

Отвернулась от старосты нищих и вскрикнула по-детски:

— Ой! А у вас новенькие! Один-то хорош: колокольне деверь. Поди, хранцузов руками на части разрывает?

Партизаны рассмеялись.

— Не знаем, при нас пока никого не порвал, — ответил командир. — Но двух галманов кончил, было дело. Зовут Саша-Батырь.

— А второй, кажись, из благородных?

— Пётр Серафимыч. Фамилия Ахлестышев. Каторжный, из Бутырки утёк.

— Каторжный? — ахнула баба, прижав руки к огромной груди. — За что вас так, барин? Али зарезали кого сгоряча?

— Русской крови на мне нет, — сдержанно ответил Ахлестышев. — Оговорили злые люди.

— Степанида, отстань, — прервал разговор Отчаянов. — Нас не касается. Лишь бы воевать был готов.

— А их благородие готов?

— Их благородие славно вчера саксонца рылом в говно натыкал. Заставил Бориса и Глеба намыть.

— Ах я, болтушка! — всплеснула руками говорливая баба. — Забыла, зачем пришла. Значитца, так. Про Бориса и Глеба. Нынче с самого утра саксонцы, что напротив нашего дома, начали чистить храм. Уж так старались, так старались! Лошадей всех вывели, во дворе под навес расположили. Токмо было их ране двенадцать человек, а теперь осталось десять. Не вы ли их это, партизаники?

— Наших рук дело, — самодовольно подтвердил Тюфякин.

— Ерой ты мой! — зарделась Степанида. — Но я продолжу. Дверь там у главного придела выломана, и они её начали прилаживать. Но тута объявился полковник, да как почал на них орать! Криком кричит, ногами топает. Мы, вестимо, не понимали сначала, об чём у них хай стоит, но потом смекнули. Об вас, соколиках! Полковник их кроет по германской матери, стыдит и велит лошадей в храм вернуть. А те ни в какую. Тогда полковник назначил на вас засаду — в самой церкве, и вокруг в домах. Человек чуть не до ста согнал и велел спрятаться.

— Вот как? И в храме, и вокруг… А мои гусары не среди них ли? — нахмурился Отчаянов.

— Там они, батюшка. Куда им деваться? Чай, солдаты, люди подневольные. Вы их, Сила Еремеевич, не обижайте. Им начальство приказало.

— Гм… От старых дураков молодым покоя нет… А лошадей, говоришь, они вывели и в храме прибрались?

— Вывели, батюшка, и грязь всю почистили. Оченно старались!

Егерь не спеша набил трубку и стал её задумчиво раскуривать. Пётр, и остальные вместе с ним, наблюдали, как решается судьба десяти человек.

— Ладно, — кивнул, наконец, Сила Еремеевич. — Ты права. Люди подневольные. Засаду им простим.

Все одобрительно заговорили, но командир одним жестом прекратил базар.

— А полковника наказать!

— Как? — хором спросили партизаны.

— Он в Кривоникольском квартирует? Днём схожу. Погляжу, что и как. Вечером составлю план. Ночью исполним.

— Сила Еремеевич, вам туда нельзя, — решительно заявил молчавший до сих пор Пунцовый. — У хранцузов новый приказ вышел. Всех, кто в русском мундире, ловят и сводят к Петровскому дворцу. Вывели на улицы усиленные пикеты и метут, как метлой.

— В русском мундире! — сердито сплюнул Отчаянов. — Дезертиры. Мародёры. Присягу забыли! Я, когда ходил по Москве, удивлялся. Чуть не дивизия по улицам гуляет! Пусть забирают, таких не жалко…

— А вы? И вас ведь заберут!

— Применим военную хитрость. Пётр Серафимыч, подь-ка сюда.

Ахлестышев подсел к унтер-офицеру.

— Ты ведь и по-французски говоришь?

— Так точно! — щегольнул строевым оборотом партикулярный человек.

— Пойдёшь к полковнику. Предлог придумай. У нас вон в том сундуке ихние формы. Выбери, где крови поменьше. Разведай. Как охраняют. Сколько там вообще народу: адъютанты, денщики… Как комнаты расположены. А ночью мы к нему на огонёк заглянем. Полк пусть нас у храма караулит, а мы в штаб!

— Есть! — ответил Пётр и первым делом побрился. Потом порылся в сундуке. В нём оказалось несколько различных комплектов обмундирования, многие с дырками и замытыми пятнами крови. Ахлестышев выбрал себе по росту походный вольтижёрский мундир нового образца. Переоделся, подвесил саблю и показался товарищам. Те одобрили:

— Хорош! Так и хочется юшку пустить!

— Погоди, — озабочено сказал Саша. — В одиночку французу и днём в Москве опасно. Я с тобой пойду.

— В качестве кого? — воспротивился Пётр. — А если к тебе пристанут? Скажут, что поджигатель — и на фонарь. Они сейчас нервические. Нет, я лучше один.

— Надо, чтобы он что-то тащил, — предложил Отчаянов. — Тяжёлое. Будет при тебе за носильщика.

— Точно! — обрадовался Ахлестышев. — Есть у нас ещё сахар и какие припасы?

— Целый погреб всего. Вон за той дверью.

Оказалось, что их подвал сообщается коридором с погребами рухнувшего особняка. И там полно всякой снеди — ей и кормятся партизаны. Пётр выбрал голову сахара в синей бумаге, и большую порцию запечённого в слоёном тесте страсбургского паштета. Завернул всё это в тряпку и вручил товарищу.

— На! Будешь при мне осликом!

Ахлестышев вооружился карабином, налётчик сунул за пояс два пистолета, и они поднялись наверх. Двигались парой: «француз» впереди, «носильщик» сзади. Из развалин партизаны пробрались на Большую Никитскую. Пересекли её и по Мерзликовскому переулку дошли до места, где тот соединяется сразу и с Поварской, и с Большой Молчановкой. Руины вокруг ещё сочились дымом. По остовам домов рыскали москвичи вперемешку с мародёрами Великой армии. Они сейчас мало отличались друг от друга: и те и другие в лохмотьях, обувь разбита, лица в копоти… Мародёры искали уже не драгоценности или дорогие ткани, а еду и платье. Если встречался хорошо одетый русский, его тут же раздевали. И радовались крепким сапогам больше, чем неделю назад столовому серебру.

Однако признаки дисциплины в армии не только сохранились, но и усилились. Видимо, по окончании пожара начальство озаботилось поддержанием порядка в городе. По главным улицам разъезжали сильные конные патрули и проверяли всех обывателей. В сторону Бутырской заставы прогнали колонну наших пленных. Мёртвых в канавах стало больше, а поджигателей теперь вешали прямо на воротах домов. Некоторые из казнённых были одеты в офицерские или полицейские мундиры, но большинство — в кафтаны. Валялись дохлые лошади, выли бездомные собаки с кровавыми мордами. В воздухе был растворён даже не страх, а какой-то апокалиптический ужас. И в этом ужасе, превосходящем человеческие силы, ходили, разговаривали и пытались выжить люди…

Так, возле Фёдоровской церкви образовался стихийный рынок. Солдаты всех родов оружия обменивались тут добычей. Здесь же в толпе ходили степенные мужики и покупали у завоевателей медную монету на серебряные рубли. Пётр заметил, что обменный курс мужики сильно занижали в свою пользу: за один серебряный целковый требовали двадцать медяками, и даже больше! Кому война, а кому мать родна… Здесь же юркие евреи торговали деликатесами, беря в оплату меха и украшения.

Начальник одного из патрулей остановил Ахлестышева.

— Куда вы идёте, вольтижёр? Этот русский с вами?

— Разыскиваю полковника саксонских гусар по поручению моего ротного командира! Русский со мной, он несёт подарок.

Лейтенант махнул рукой, и разведчики благополучно проследовали дальше. С Большой Молчановки они свернули в Кривоникольский переулок. Там уцелело всего два дома, перед одним стоял часовой в знакомом белом доломане.

Ахлестышев указал Батырю место у порога («стой здесь»), небрежно козырнул часовому и вошёл в дом. Гусар и не подумал его остановить. Пётр поднялся на второй этаж и оказался в большой, хорошо меблированной зале. За ломберным столом восседал щекастый молодой офицер и что-то писал. В углу на диване пристроились двое солдат, по виду ординарцы.

— Приказ из корпуса? — оживился офицер. — Давайте сюда. Я сам передам полковнику.

— Виноват, господин капитан, я не курьер из штаба. У меня свой интерес. Я хочу кое-что продать.

— Не понял, — нахмурился адъютант. — Кто вас впустил?

— Часовой.

— Вольтижёр! Чего тебе надо?

— У меня там внизу стоит русский носильщик. А при нём большая голова сахара и изрядная порция страсбургского паштета. И я готов уступить это всё вашему полковнику.

— Вольтижёр! — рявкнул адъютант, вставая. — Кругом! Шагом марш отсюда!

— Подождите, господин капитан! — сказал по-немецки один из ординарцев, с плутовской физиономией. — Господин полковник как раз вчера вздыхал по паштету. Наверное, сам бог принёс сюда этого комиссионера!

Знал бы ты, какой это бог, подумал Пётр — бежал бы сломя голову…

— Вы предлагаете коммерцию, дружище? — спросил ординарец, переходя на французский. — Мы можем договориться.

— Да, у меня отложено кое-что на продажу. Батальон уходит сегодня вечером, на усиление Мюрата. А у нас есть излишки. Желаете посмотреть?

— Да. Зовите сюда вашего носильщика.

Пётр высунулся в окно и жестом приказал Саше-Батырю подыматься. Может быть, перебить их всех прямо сейчас, подумал он, но отказался от этой мысли. В комнате саксонцев лишь трое. Но кто знает, сколько их всего в доме? Дверь на первый этаж закрыта; вероятно, там караул. Нет, их дело только разведка…

Взяв из рук носильщика тряпицу, Ахлестышев развернул её и вынул сахарную голову.

— Ух ты! Какая огромная! — восхитился второй ординарец. — Хватит на весь штаб! А то припасы уже почти кончились. Надо брать!

— А это что? — подскочил первый. — Паштет! А как пахнет! У нас дома его едят только богачи. Что вы за всё это хотите, дружище?

— Шесть бутылок вина или водки. Лучше водки.

Плут посерьёзнел.

— Водки у нас мало. Надо будить господина полковника — только ему решать такой вопрос.

Адъютант одёрнул мундир и постучал в одну из двух дверей, выходящих из залы. Шагнул туда и через минуту вернулся вместе с высоким лысым человеком, седоусым и с оловянными глазами.

— Ну? Что ты хочешь за своё барахло?

Пётр повторил запрос.

— А если я сообщу твоему командиру?

— Тогда, господин полковник, вы останетесь и без паштета, и без сахара, — нагло ухмыльнулся «вольтижёр». — А я легко продам всё это в другом месте.

Лысый нахмурился.

— Кроме того…

— Что ещё «кроме того»? Говори, мошенник?

— Батальон уходит, но я-то остаюсь. Много больных, знаете ли, и меня приписали к лазаретной команде.

— И что?

— А то, что для нужд лазарета мы раздобыли бочонок конфитюра и несколько порядочных окороков. И тот, кто купит это (кивок на стол), получит затем новые преимущества. Ну? Угодно вам иметь со мной коммерцию, или я пошёл?

Полковник стоял, набычившись, и раздумывал. Наконец он тряхнул головой.

— Шести бутылок это, разумеется, не стоит, но четыре я могу тебе дать. Конфитюр у меня пока есть. А вот если достанешь целый окорок, то получишь за него ящик токайского.

— И хорошее токайское? — «заинтересовался» Ахлестышев.

— Лучшее во всей Москве. Соглашайся, негоциант! Когда сможешь принести ляжку?

— Сначала надо, чтобы батальон ушёл. Хм… Потом дорога от Шереметьевской больницы до вас… Раньше полуночи не обернусь.

Полковник глянул на адъютанта и сказал по-немецки:

— В полночь я желал быть в церкви!

— Их там сорок человек, управятся и без нас.

— Ночью в церкви? — удивился «вольтижёр». — Я немного понимаю язык… Странные люди саксонцы! Вы молитесь по ночам?

— Не твоего ума дело! Ну, мы договорились?

Пётр осклабился.

— По рукам, господин полковник! Несите бутылки и ждите меня к полуночи. Значит, конфитюр не нужен?.. И ещё. Налейте, пожалуйста, чашку водки моему асинусу[45]. Ему скоро тащить сюда тяжёлый окорок, пусть подкрепится.

— Да, осёл у вас знатный, — одобрили гусары. — Такой и целого быка доставит, не то, что одну ногу.

Саше поднесли водки в чайном стакане и кусок сыра. Он степенно, со значением, выпил, от сыра отказался. Потом торжественно поклонился гусарам в пол.

— Благодарствуйте, сукины дети!

— Господа, не прощаюсь! — откозырял Ахлестышев. Нагрузил на носильщика узел с бутылками, и они вышли вон. Спустились на первый этаж и, как бы по ошибке, заглянули в дверь помещения. Там обнаружился караул из пяти человек, шестой стоял снаружи. Рекогносцировка местности была закончена.

По дороге домой Саша балагурил:

— Ну, Серафимыч, ты и душа-человек! Товарища не забыл, водки ему поднёс!

Когда они пришли в подвал и доложились командиру, тот выдумку Петра одобрил.

— Молодец! Они, значит, тебя в полночь ждут? Будет им гостинец!

За час до полуночи Сила Еремеевич собрал отряд и изложил план боя.

— Вы, новенькие, идёте первыми. Тем же макаром: француз при носильщике. Мы в пятидесяти шагах следом. Проходя мимо часового, Саша бьёт его по башке. Чтоб наповал!

Батырь молча кивнул и поглядел на свой кулак.

— Потом лезете наверх. Мы за вами. Подпираем дверь в караулку. Ставим там Тюфякина. Пунцовый с Голофтеевым — на дворе, у окон. Держите караулку на прицеле. Начнётся пальба — бейте их снаружи; Тюфякин стреляет через дверь. Надо, чтоб им было не до полковника — себя пусть спасают. Но лучше бы без шуму.

Партизаны слушали и запоминали.

— Дальше. Саша с Петром заходят в комнату. С «окороком». Начинают разговор. Мы с Саловаровым врываемся следом. Режем всех белым оружием[46]. Стараемся тихо. Как кончим — сразу уходим. Полковника мёртвого забираем с собой.

— Это ещё зачем? — вскричало сразу несколько человек. — Он нас свяжет. Ну его к матери!

— Отставить! — прекратил спор унтер-офицер. — Приказ обсуждать?

— Но для чего нам тот мертвяк, Сила Еремеевич? — не удержался Тюфякин.

— Далеко не понесём. Положим на Поварской, по-возле храма. Им наука! Ну, с Богом…

Ночная Москва встретила партизан темнотой и редкими выстрелами. В развалинах сновали какие-то тени, звякало об камень железо, стучали по битым кирпичам каблуки. Но всяк занимался своим делом и не мешал другому: город был наполнен скрытой жизнью.

Без помех русские дошли до полкового штаба.

— Кто идёт? — крикнул часовой, снимая с плеча ружьё.

— Я был у вас сегодня днём, приносил полковнику сахар, — пояснил Ахлестышев.

— А, вольтижёр! — узнал его часовой. — Поднимайтесь, вас ждут.

Батырь, словно утомившись, снял с плеча мешок и положил у ног.

— А это кто ещё? — встревожился гусар, увидев Отчаянова с его людьми. Больше он ничего сказать не успел: гигант ударом в висок убил его наповал.

Партизаны быстро разошлись на позиции. Батырь вновь взвалил мешок, и они с Петром пошли наверх. Стукнули в дверь и шагнули в освещённую залу.

— А вот и мы! Как обещали!

В комнате оказались те же четверо, что были и днём. Ординарцы кинулись помогать русскому снять груз. Адъютант с полковником отложили карты и встали с канапе. И тут началось…

Саша-Батырь приподнял свой узел (а в нём были кирпичи!) — и хватил им одного из ординарцев. Тот ещё падал на пол, а налётчик уже душил второго. Полковник смотрел на это, разинув рот. Ахлестышев быстрым выпадом, как на уроке фехтования, вонзил ему клинок прямо в сердце. Успел при этом крикнуть по-немецки:

— За свинство в храме!

Адъютант лишь теперь опомнился и схватился за бедро, но его сабля висела в углу. Он бросился туда. Тут в комнату влетел Отчаянов и насадил капитана на кортик.

Схватка на втором этаже была закончена, но шум услышали внизу. Оттуда послышались крики и удары в дверь — это пытался вырваться караул.

— Хватай и вниз! — скомандовал Батырю егерь. Тот взвалил тело полковника на плечо и выбежал на лестницу. Сила Еремеевич сгрёб со стола бумаги, сунул их за пазуху и поспешил следом. Вдруг из караулки раздался залп, и Тюфякин со стоном рухнул на пол.

— Сволочь! — крикнул егерь и выстрели в дверь в ответ. Кто-то вскрикнул. С улицы тоже полыхнуло — это Пунцовый с Голофтеевым били снаружи в окна.

— Саша, кинь полковника и бери Федота! — скомандовал Отчаянов. Вардалак тут же сбросил саксонца на пол. Вытянув руку, опасливо косясь на простреленную дверь, он схватил сидельца и потащил на себя. Внутри щёлкнул взводимый курок. Саша напрягся, но продолжал упрямо тащить… Тут унтер-офицер стал напротив двери и разрядил в неё два пистолета.

— Бежим! — рявкнул он, и партизаны гурьбой выскочили на улицу.

— Пунцовый, Голофтеев — уходим!

«Отчаянные» собрались воедино и бросились в развалины. Саша, тяжело дыша, нёс на плече несчастного Тюфякина. По улицам ездили всадники, слышались команды, но преследовать партизан желающих не нашлось. Дав по развалинам несколько выстрелов, саксонцы этим удовлетворились. В ночи горел разгромленный штаб. Это Пётр, ретируясь, успел сбить лампу.

Найдя тихое место, унтер-офицер остановил отряд и ощупал недвижимого сидельца.

— Прямо в грудь, — сообщил он подчинённым. — Эх, Федот, Федот… Что ж ты за косяк не встал?!

Долго, стараясь не шуметь, отряд пробирался к своему укрытию. Когда дошли, оказалось, что возле колодца их ожидает Степанида.

— Сила Еремеевич, — сказала она ещё издалека. — Чегой-то сердце у меня кольнуло… Все ли целы? Как там мой Федотушка?

Глава 6

По приказу военного командования…

Весь день партизаны занимались подготовкой похорон. Когда Степанида отрыдала своё, то заявила, что упокоит мужа на Рогожском кладбище. Тюфякин был старообрядцем-беглопоповцем.

Утром тело Федота доставили на Поварскую. Шестеро «отчаянных», вооружённые до зубов, не таясь, промаршировали до его квартиры. Сидельца долговой ямы несли на ковре, взявши его за углы. Вдова шла рядом и уже не плакала, сдерживалась. Саксонцы высовывались из окон. Разглядев, кто идёт, они прятались и запирались изнутри. Попавшийся навстречу патруль счёл за лучшее убраться в переулок. И не удивительно! Впереди шли Саша-Батырь с саблей наголо и Сила Еремеевич со штуцером наперевес; лица у обоих были очень внушительные…

Занеся Федота в дом, егерь тут же отправился проверять церковь. Он по-хозяйски облазил её всю и не нашёл, к чему придраться. Казнь полковника, видимо, произвела сильное впечатление. На двор робко вышел тот самый солдат, что намывал алтарь. Гусары прислали его объяснить, что в засаде они сидели не по своей воле, а условия русских все выполнили в срок! Сила Еремеевич велел приладить выломанную дверь, и партизаны удалились.

Потом Степанида пошла на Рогожу договариваться насчёт отпевания и могилы. С ней, будто бы для охраны, увязался староста нищих. Было заметно, что баба ему нравится. Не теряя времени даром, он начал подбивать клинья. Вдова держала себя строго, как подобает. По мелким деталям, однако, партизаны подмечали, что дела Саловарова не безнадёжны…

Отчаянов велел взять с ледника полтуши черкасского быка и ведро мороженой клюквы. Прихватили также муку и всё необходимое для выпечки. Маша взялась за фабрикацию мясных пирогов и клюквенного взвара. Ещё унтер-офицер приказал выкатить трёхведерный бочонок водки — на помин души погибшего товарища.

Партизаны снова сходили на Поварскую — отнесли провизию и оставили девушку готовить поминальный обед. А потом вдруг Отчаянов предложил Петру с Сашей помыться в бане. Те удивились — неужели в разрушенном городе это сейчас возможно? Оказалось, что вполне. Грязные, завшивевшие, беглецы охотно согласились.

Когда на улице стало темнеть, трое русских вышли на бульвар. Из оружия они взяли с собой ножи и пистолеты. Вечером на Тверском не обнаружилось ни одного патруля. Шатались туда-сюда москвичи и — большими группами — французы, но никто никого не задирал. На перекрёстках горели костры и грелись часовые, но прохожих они не останавливали и не проверяли. Шла потаённая ночная жизнь. Гвардейцы в медвежьих шапках, воровато озираясь, вели куда-то упирающуюся свинью. Итальянец на углу Козицкого продавал дорогой эстрагонный уксус. Несколько бородачей дружески поздоровались с Отчаяновым, перекинулись парой слов и ушли в темноту. «Партизаны, как и мы», — пояснил он. — «На Тишинке обосновались, а за старшего у них ефрейтор Симбирского полка». На Большой Дмитровке им встретилась шайка явных по виду разбойников. Разглядев внушительную Сашину фигуру, они прижались к стене. Проходя мимо, Батырь отвесил одному крепкую оплеуху. Тот принял это как должное и только крякнул…

— За что ты парня? — спросил егерь.

— Царя мне задолжал и не отдаёт!

— Какого ещё царя?

— Ну, рупь по вашему.

— Бутырский должок-то?

— Ага!

Наконец они пришли на зады Театральной площади, туда, где Неглинная выходит из трубы. Здесь расположилось несколько торговых бань, в том числе и семейные номера Никитина. Пётр слышал о них, но сам ни разу не бывал. Оказалось, что банное дело Никитина процветает, несмотря на войну. Днём у него купаются французские офицеры, а ночью — все остальные желающие.

В банях Силу Еремеевича ждали. Его с товарищами провели в дворянский номер и закрылись изнутри. Ахлестышев, почёсываясь от нетерпения, осмотрелся. В раздевальне, очень чистой и хорошо натопленной, стояли кожаные диваны. В углу на комельке курились ароматные травы: то ли мята, то ли душица. Молодой парень снял с Петра верхнюю одежду и, бережно поддерживая, словно больного, отвёл в следующую комнату. В ней было ещё жарче. На паркетном полу стояли деревянные скамьи, крытые дорогой кожей. На столике сгрудились аптечные склянки, чашки с настоями, и возвышался большой кувшин квасу. Два голых мужика, одетые лишь в короткие холщовые передники, взялись за клиента. Банщики были сложены, как геркулесы: великолепная мускулатура, ни золотника жира. Длинные бороды их доходили до живота, придавая мужикам вид былинных богатырей. Быстро и ловко они раздели Ахлестышева донага, приподняли и на руках понесли в третью комнату. Там обнаружились наполненные водой мраморные ванны. Позади раздался недовольный рык. Пётр оглянулся. Саша-Батырь пытался вырваться из крепких объятий своих банщиков. Не обращая на это внимания, те спокойно управились с сопротивлением гиганта. Легко, как пушинку, они подняли огромную тушу и аккуратно погрузили в одну из ванн. Через секунду в воду опустили и егеря — тот не сопротивлялся, а блаженно щурился.

В ваннах партизаны грелись полчаса. Мужики плескали на каменку и подливали кипятку. Давно не мывшийся Ахлестышев почувствовал невероятную негу… Наконец один из банщиков стал чесать ему голову. Потом, осторожно раздвигая волосы, он намылил Петру шевелюру душистым мылом и трижды промыл её водой со щёлочью. Выдернув пробку, банщик слил грязную воду, после чего со знанием дела стал мять клиенту различные части тела (то, что у французов называется «массаж»). Пётр только охал от удовольствия. Затем на четверть часа его оставили в покое, лишь поддавали пару. После отдыха беглого каторжника снова подняли на руки и положили на скамью. Вытерли насухо фланелью, и банщик принялся сильно растирать его жёсткой рукавицей. Всё тело ныло, каждая косточка отзывалась приятной болью. Даже кровь, казалось, охотнее побежала по жилам. Второй банщик намазал Ахлестышева эссенцией с запахом липы, после чего растёр уже мягкой рукавицей. Наконец мужики подняли клиента и поставили на мраморный пол. К удивлению Петра, тот оказался тёплым — каким-то образом его подогревали снизу. Размятого и отскобленного от грязи партизана трижды облили тёплой водой и, опять же на руках, отнесли в раздевальню. Там на диванах уже сидели Отчаянов и Саша-Батырь. Они пили ледяной квас и светились от удовольствия. Пётр потребовал рюмку мадеры и получил её. Пока все трое мылись, их бельё выстирали и прокалили утюгами, избавив от вшей. Впервые за много дней бывший сибарит мог не чесаться…

Далеко за полночь, весёлые и довольные, они возвращались к себе. Вдруг на углу Сытинского переулка мелькнула одинокая тень. Французский пехотинец с бумажным тюриком в одной руке и ружьём — в другой, крался в развалины. Что за смельчак? В это время захватчикам и по Тверской ходить опасно, а уж в дебрях сгоревших кварталов… Заинтригованные партизаны, стараясь не шуметь, последовали за ним. На огородах погибшего особняка француз вполголоса стал звать:

— Эй! Мадам! Мадам!

На этот призыв из каретного сарая вышла тёмная фигура, и молодой женский голос сказал по-русски:

— Мы здесь!

Солдат положил тюрик на землю и зажёг принесённую с собой свечу. При её тусклом свете женщина развернула тряпку и вынула из неё крохотного новорожденного ребёнка! Ему было лишь несколько дней от роду. Младенец громко загукал и по-стариковски закряхтел. Выяснилось, что у француза была с собой баклага тёплой воды. Он принялся тонкой струёй лить её на попку малыша, а мать — подмывать ребёнка (оказалось, что это мальчик). Кряхтение усилилось, но сделалось довольным… Остатком воды мамаша вымыла себе груди и немного попила. Француз тем временем раскрыл тюрик и вытащил оттуда хлеб, сыр, куриную ногу и пару кусков ветоши. Молодая женщина с жадностью принялась за еду. Пехотинец сидел рядом, обнимая ружьё, и молча любовался ребёнком. Наевшись, мать тут же взяла сына на руки и стала кормить. Её измученное, неброское лицо сделалось в этот момент прекрасным, как у мадонн Рафаэля… Француз простодушно улыбался и гладил женщину по давно не мытой голове. Малыш сосал молоко жадно, словно понимал, что от этого зависит его жизнь. Наконец он наелся и сразу заснул. Солдат поцеловал его в пуговку носика, сунул матери в руки принесённые тряпки и поднялся.

— Спасибо вам, добрый человек, — дрогнувшим голосом сказала мать. — Без вас давно бы пропали…

Пехотинец вряд ли понял её слова, но согласно кивнул головой, задул огарок и быстро исчез в темноте. А женщина с ребёнком опять укрылись в сарае.

Партизаны некоторое время молча сидели под впечатлением увиденного, потом егерь прошептал:

— Вон как… Есть и среди них люди…

— Я запомнил его лицо, — в тон ему сказал Пётр.

— И я, — подхватил Саша-Батырь. — Жалко будет, ежели зарежут его наши невзначай.

— Мамку с дитёй забираем, — приказал Отчаянов. — На улице они даже с таким жалельщиком не протянут!

Когда три фигуры вошли в сарай, женщина охнула. Сила Еремеевич с порога стал её успокаивать.

— Ты, баба, нас не бойся. Мы русские, православные. Худого тебе не сделаем. Что это за француз тебе сейчас помогал?

— И сама не знаю, батюшка. Нашёл он меня тому назад четыре дня. Я только-только Митеньку родила и лежала почитай, что без памяти. А кругом страх да огонь… Помирать собралась; токмо сыночка было жалко, что света белого не увидит… А тут он. С теих пор ходит ко мне кажную ночь, еды и воды носит; сегодня, вишь, пелёнок добыл.

— Добрый, что ли?

— Душа у него добрая, батюшка, это сразу видать! Не он, померли бы оба давно. Есть-пить нечего — как робёнка кормить? Молоко пропадать стало…

— Понятно. Как тебя звать-то?

— Марфой, батюшка.

— А мужик твой где?

— Убили его в первый же день. Наши солдаты. Пьяные были шибко. Ограбили и убили беспричинно.

Егерь почернел лицом.

— Вишь, Марфа, как нас жизнь переворачивает… Свои губят, чужие спасают… Ладно. Идём с нами. Меня зовут Сила Еремеевич Отчаянов, я гвардейский унтер-офицер. Это Пётр Серафимович Ахлестышев, из дворян. Это Саша-Батырь, из налётчиков. Хорошие люди. Мы с французами воюем. Своих не трогаем.

— Куда же вы меня, батюшка Сила Еремеевич? Обуза я вам. Москва подчистую сгорела. Никому мы сейчас с Митенькой не нужны. Вам, чай, самим есть нечего.

— Ты не спорь, а слушайся, — непривычно мягко сказал егерь. — Не об нас думай, а об дитя. Москва не вся сгинула. У нас тут неподалёку подвал. Будет хоть крыша над головой. Мы, русские, должны друг дружке помогать…

Через полчаса Марфа с Митенькой осваивались на новом месте. Малец сначала выказал такой бас, что хоть святых выноси! Отчаянов даже сгоряча решил отселить новеньких на Поварскую, к Степаниде. Но партизаны не дали. Все сразу сбежались к горлопану, начали делать ему козу, петь песни, предлагать матери разные тряпки. Кухарка Маша взмолилась оставить мальчишку, и егерь дрогнул сердцем, согласился. Жизнь в подвале сразу наполнилась новыми красками.

Утром следующего дня Степанида Тюфякина повезла тело мужа на Рогожское кладбище. С ней пошёл весь отряд, кроме Силы Еремеевича. Того едва уговорили не показываться в русском мундире, а переодеться егерь отказался. Тело убитого катили в тележке через разрушенный город. На Варварской площади стоял табор маркитанток. Одна из них, противная старуха, бросалась, как зверь, на встречных обывателей. Выворачивала им карманы, шарила в вещах и отнимала, что хотела. Москвичи, пришибленные и робкие, беспрекословно давали себя обирать: рядом стоял французский пикет. Увидев процессию с тележкой, маркитантка кинулась было к ней, но тут же приметила добычу поинтересней. Отец с сыном тащили на самодельных носилках женщину, мать семейства. Двое маленьких детей семенили рядом. Больная хрипло дышала в беспамятстве. Мегера подскочила к носилкам и, отчаянно ругаясь, стала нагло рыться в постели больной, немилосердно её пихая. Она полагала, видимо, обнаружить там спрятанные ценности. Малыши заплакали. Отец с сыном не решились приструнить старуху, относящуюся к нации победителей… В глазах у Ахлестышева потемнело. Он подбежал к маркитанте сзади, схватил за волосы и оттащил в сторону. Та заорала, пытаясь вырваться, потом стала взывать к пикету.

— Только суньтесь! — крикнул французам Пётр. — За ней пойдёте!

Солдаты присмотрелись и сочли за лучшее не вмешиваться.

Подошёл Батырь, по щекам его ходили желваки.

— Старая сука! Поставь её прямо.

Карга вонзила в руки Ахлестышева свои давно не стриженные ногти, попыталась пнуть, отчаянно старалась вырваться… С большим трудом Пётр удерживал её. Налётчик занёс кулак. Удар — и маркитантка замертво свалилась на мостовую. Батырь грозно оглянулся на французов. Те поспешно отвернулись. Плюнув, великан вернулся к тележке. Положив носилки на землю, к нему приблизился мужик и сдёрнул с головы картуз.

— Спасибо вам!

— Не на чем. Куда вы её?

— В Воспитательный дом. Там, слышно, дохтур есть. Супружница моя. Горячка пятый день; видать, помрёт. А всё надёжа какая-никакая… на дохтура-то…

Вардалак порылся в кармане и выдал мужику лобанчик.[47]

— На-ка вот. Сунь лекарю, пусть постарается.

— Храни вас Господь!

Похоронная процессия отправилась дальше. Они шли теми же улицами, по которым в первый день нашествия беглые скитались на телеге. Казалось, с той поры прошёл год. С ними тогда были Ольга и ещё живая Евникия. Как там сейчас княгиня Шехонская? Хорошо ли ей с законным мужем? После всего того, что они пережили вместе, после адского пламени пожара, после счастливых ночей в шалаше… Можно ли позабыть ту простую, почти животную жизнь, без мыслей о приличиях, без сословных преград? Мужчина любит женщину, спит с ней, оберегает и защищает, он готов пожертвовать всем для её блага. Чья воля и для чего их разъединила? Ахлестышев толкал тележку и думал об Ольге. Сейчас ему нельзя искать её. Пока нельзя. Он на военной службе. И его командир не отпустит солдата заниматься личным делом посреди войны. Надо сначала заслужить это право. Подставить грудь под пули, убить ещё несколько врагов. Приблизить то время, когда ненавистных пришлецов выгонят вон из матушки-Москвы. И тогда уж просить увольнительную записку.

Процессия пересекла Яузу и вышла на Николо-Ямскую улицу. Здесь выгорело почти всё: редко где попадались уцелевшие строения. Вид на Замоскворечье был ещё ужаснее. С трудом пробираясь по разбитым улицам, они вышли за заставу. Открылись все три рогожских храма. Здесь стояла французская кавалерия, занимая общинные постройки. Храмы были ограблены, служба в них прекратилась. Однако настоятель, отец Иоанн Ястребов, согласился отпеть Тюфякина по старому обряду. Гроб занесли в разгромленный Покровский собор. Отпевание длилось более часа. В храм заходили французы, глазели на ритуал и громко, бесцеремонно комментировали его. Русские сдерживались. Это тебе не на Поварской: поблизости стоит целая дивизия.

Покровский собор из числа самых больших в Москве. Вид его неказист, но не по вине архитектора. Выстроенный в 1792 году, он был рассчитан на двадцать тысяч прихожан. Венчать солидное сооружение по проекту полагалось пяти куполам. Однако московские власти испугались такого внешнего возвышения гонимой ветви православия. Велено было оставить лишь одну скромную главку, а алтарь поместить внутрь моленного зала. Сейчас некогда богатый храм поражал запустением. Оклады с икон были ободраны, в углу валялось снятое паникадило, исчезла серебряная утварь. Отец Иоанн служил в простой рясе и с деревянным крестом на груди. Не обращая внимания на глумление французов, он читал чётко и торжественно, с подлинным чувством. Степанида тихо плакала. Наконец тело партизана было предано земле, и процессия той же дорогой отправилась обратно на Поварскую. Саловаров вёл вдову под руку и поддерживал с ней благопристойный разговор. Когда пришли, усталые и голодные, на поминальном столе уже дымились пироги с говядиной. Сила Еремеевич по случаю траура надел Георгиевский крест и две медали. Он же произнёс короткую, но задушевную речь. Отдавшие жизнь за Отечество, сказал егерь, находятся у Бога на особом учёте. Те же из них, кто сделал это не по долгу присяги, а добровольно, по совести, особенно угодны Господу Мздовоздаятелю и должны попадать в рай.

На поминки сошлись со всей улицы около двадцати москвичей — соседей Тюфякиных. Несмотря на изобилие водки, никто не напился. Голодные люди вели себя сдержанно, ели без жадности и говорили вполголоса. Когда обед подходил уже к концу, Степанида подозвала Ахлестышева и сказала:

— Отнесите, пожалуйста, и этим… через улицу. Пусть тоже помянут моего Федота.

И Пётр, отлив полведра хлебного вина и нарезав десять фунтов пирога, пошёл к саксонцам.

Те встретили его с виновато-торжественными лицами. Запах свежей выпечки растёкся по всей Поварской и сильно донимал гусар. Ахлестышев объяснил, что нужно выпить за помин ново преставившегося раба Божия Федота, и что чокаться при этом не следует. Саксонцы состроили благочестивые рожи, желая угодить партизану, и он вернулся к своим. Подсел за стол и незаметно для себя напился — сказалось напряжение последних дней. Уже плохо соображавшего, Саша увёл друга под руку в родной подвал.

Ахлестышев проснулся поздним утром. Огляделся и с ужасом обнаружил вокруг себя только женщин. Маша хлопотала у плиты, а Марфа кормила ребёнка грудью.

— Они ушли воевать без меня? — Пётр вскочил, как ошпаренный.

— Да нет же, Пётр Серафимович, — успокоила его девушка. — Тута они все. Наверху курят.

— А почему не здесь?

— Здеся теперь младенец. Сила Еремеевич запретили в подвале курить.

Уф… Ахлестышев обулся и пошёл наверх. Партизаны сидели кружком и дымили, разговаривая вполголоса. Вновь прибывшему дали огня раскурить трофейную трубку. Не успел Пётр затянуться, как командир отвёл его в сторону.

— Долго спишь, барин.

— Я же тебе говорил: я больше не барин. Просто лишнего вчера выпил… Боюсь-боюсь всё время, вот и не сдержался. Извини.

— Думаешь, я не боюсь? А сдерживаться надо.

— Ты боишься? — недоверчиво посмотрел Ахлестышев. — Сила Еремеевич! Ты же железный!

— Железных людей не бывает. Ну ладно. Вот. Посмотри.

Егерь протянул ему отпуски[48], захваченные вчера в полковом штабе.

— Чего смотреть?

— Нет ли там интересного для нашего командования.

Ахлестышев принялся изучать документы. И скоро обнаружил среди них донесение штабу второго корпуса резервной кавалерии, в который входил саксонский полк.

— Вот очень любопытно. Послушай: убитый нами полковник докладывал состояние живого инвентаря. Число верховых и вьючных лошадей, выбраковку, количество фуража.

— Ну и что? Эдак по всем штабам отчитываются.

— А вот здесь приписка: «сведения представлены в ответ на ваш запрос № 177 о возможности наступления на Санкт-Петербург, согласно приказу императора, не позднее второй декады октября».

— Чёрт возьми! — вскричал в волнении егерь. — Поход на Петербург? Этого никак нельзя допустить. Надобно, чтобы он в Москве увяз!

— Ты рассуждаешь, как Кутузов, — усмехнулся Пётр. — Тут стратегия. Что, извини, в ней может понимать унтер-офицер?

Но Отчаянов пропустил насмешку мимо ушей.

— Ты сказал, не позднее второй декады октября. Это что означает?

— Ну, они хотят выступить до двадцатого октября.

— И у них свой календарь. Отличный от православного. Так?

— Так.

— У нас сегодня десятое сентября. А у них?

— У них двадцать второе.

— Значит, осталось меньше месяца! Надо немедля известить командование.

Сила Еремеевич подозвал Пунцового и что-то коротко приказал ему на ухо. Пётр недоумевал. Неужели у егеря имеется пароль в нашу ставку? И почему он так разволновался, узнав, что Бонапарт хочет идти на Петербург? Маленький человек тешит себя мыслью, что участвует в больших делах…

Тем не менее, Пунцовый ушёл выполнять приказание. Петру же было велено никуда не отлучаться и продолжить изучение захваченных бумаг.

Когда стемнело, к нему подошла Марфа.

— Ваше благородие…

— Какое я тебе благородие! Зови меня Петром Серафимовичем.

— Прощенья просим, Пётр Серафимович. Просьба у меня. Вы ведь по-французски баете?

— Да.

— За солдатика того я переживаю. Что нас с Митенькой выхаживал. Вам, конечно, спасибо, что нас приютили, но… Он-то как? Придёт нынче ночью, а нас нету. Обеспокоится, искать станет. Наши же мужики его и прибьют, за добросердие… Разве это по-божески?

— Да, он подвергает себя большой опасности, разгуливая ночью по развалинам. Ты хочешь, чтобы я его предупредил?

— Ага. Сходили бы вы туда со мною. Вдруг он там, на нашей руине? Успокоили бы француза, наказали боле не маяться. И себя беречь.

— Пойду, отпрошусь у командира. Он не велел отлучаться.

Отчаянов выслушал Петра и согласился.

— Иди. Сострадательный человек. Жалко, если убьют. Только быстро!

Обрадованная Марфа оставила сына на кухарку, и они с Петром вышли в ночь. Через полчаса оба были в Сытнинском переулке. Оказалось, что француз уже там. Он ходил с огарком среди битого кирпича и тревожно окликал «мадам». Увидев Марфу с незнакомым мужчиной, пехотинец сразу взял ружьё наизготовку.

— Мы друзья, — негромко сказал Ахлестышев. — И пришли сообщить, что мать и ребёнок в безопасности. Они живут теперь в подвале с отоплением и едой, среди своих соотечественников.

— Это хорошая новость, — улыбнулся француз, опуская ружьё. — Я всё думал: как же они станут зимовать? А теперь…

— Марфа — так зовут спасённую вами женщину — очень вам благодарна.

Солдат приветливо кивнул женщине.

— Как там ваш богатырь?

Ахлестышев перевёл вопрос, и Марфа застенчиво улыбнулась.

— Теперь ему хорошо. И мне не страшно. А страшно за вас!

— Мы с Марфой пришли предупредить, — подхватил каторжник. — Не ходите больше ночью по развалинам — это опасно.

— Я знаю. Но женщина с ребёнком были в таком состоянии…

— Вы добрый человек. Рад, что такие не перевелись среди французов. После того, что ваши сделали с Москвой… Храни вас Бог! Идите и помните о благоразумной осторожности.

Пехотинец серьёзно выслушал, помахал на прощание женщине и ушёл к Страстной площади. А Пётр с Марфой заторопились обратно в подвал.

Когда они спустились вниз, Ахлестышев увидел среди партизан нового человека. Тот сидел возле лампы и сосредоточенно читал трофейные бумаги. Отчаянов стоял рядом и сосал пустую трубку.

— Пришёл наконец! — обрадовался он каторжнику.

Мужчина отложил бумаги и поднялся. К своему удивлению, Пётр узнал в нём штабс-капитана Ельчанинова, которому они с Батырем помогли сбежать из арестантской колонны. Разведчик был одет в русское платье, за поясом торчали два драгунских пистолета.

— Егор Ипполитович, вы? Какими судьбами?

— Здравствуйте, Пётр Серафимович! Рад! Очень рад, что вы не отсиживаетесь в стороне, а воюете. Я помню свои обещания и немедля сообщу о ваших подвигах командованию.

— Какие там подвиги, — смутился Пётр. — Бегали мы с Сашей по Москве, как зайцы… Это вот Сила Еремеевич с первого дня воюет без отдыха. Мы же только недавно к нему присоединились.

— Ахлестышев со своим товарищем проявили храбрость и смекалку, — веско заявил Отчаянов. — С их помощью мы перебили полковой штаб. И бумаги захватили. Важные. Полковника Пётр Серафимыч зарубил своей рукой. Мало?

— Я упомяну всё это в рапорте, — кивнул Ельчанинов. — Бумагам же вашим нет цены. Они дают нам заглянуть в планы самого Бонапарта. В нашей ставке полагали, что он застрял в Москве надолго. Оказывается, узурпатор обдумывает способ идти на Петербург! Этому надо воспрепятствовать.

Ахлестышев даже рассмеялся.

— Не наше дело попа учить, пусть его чёрт учит! Там Бонапарт, а тут в подвале — мы. И чем же ему воспрепятствовать? С нашими недюжинными силами…

Но штабс-капитан был серьёзен.

— Кое-что можем и мы с вами, даже из этого подвала. Для того я здесь. Давайте отойдём в угол и пошепчемся.

Втроём они пересели в самый дальний от печи закут, и Ельчанинов начал своё сообщение:

— Положение для России сейчас, если угодно, судьбоносное. Всё решится в ближайшие четыре-пять недель.

— Вот как? — начал раздражаться Пётр. — Значит, мы с вами сейчас влияем на будущность всего государства?

— Да.

— У вас, что, есть связь с командованием?

— Прямая. Я сообщаюсь со штабом Кутузова через день секретными курьерами.

— Даже так? — поразился Ахлестышев. — Примите мои извинения за неуместный тон, Егор Ипполитович. Никак не полагал…

— Принимаю. Я сам отчасти виноват: не успел разъяснить. Сейчас вы всё поймёте. Я резидент Высшей воинской полиции[49] в Москве. Выполняю личные поручения начальника полиции барона Розена, но что ещё важнее сейчас — также и полковника Толя. Карл Фёдорович Толь — генерал-квартирмейстер Главной армии. И, если можно так выразиться, мозг наших военных сил. Человек, лично разрабатывающий стратегию войны. Выдающийся ум! Поэтому мы с вами не самобытные партизаны, которые режут французов, кто во что горазд. Нет. Мы — особый отряд, выполняющий в тылу противника секретное задание особой важности. Задание это кассировал[50] лично государь.

У Ахлестышева и Отчаянова лица одновременно обрели строго-торжественное выражение.

— Так вот. Положение для России сейчас действительно решающее. Бонапарт взял Москву и отбросил нашу армию чуть не к Калуге. Несмотря на понесённые им значительные потери, враг ещё очень силён. Наша же армия почти обескровлена, и сегодня сражаться не может. И завтра ещё не сумеет. Нам нужен один месяц. Всего один! Надо, чтобы этот месяц Бонапарт провёл здесь. Полагая, что ведёт переговоры… Пусть думает что угодно, лишь бы сидел в Москве, как в норе. Таково главное пожелание его величества.

— А что изменится через месяц? — воскликнул Ахлестышев. — Это же так мало!

— За этот срок переменится всё, — убеждённо ответил штабс-капитан. — И исключительно в нашу пользу. Бонапарт, когда вошёл в Москву, зря остановился: надо было продолжать преследование русских. Но он не мог иначе. Коммуникация его растянута. Магазейны отстали. Солдаты выбились из сил. Централизованного снабжения провизией и фуражом нет уже давно. Интендант Великой Армии Дарю гнал за ней шестьсот тысяч голов скота, но в июле начался падёж и весь скот погиб.

— Это ваша работа, Егор Ипполитович?

— Моя и моих товарищей. А следствием этого стали бессистемные фуражировки на местности и ссоры с населением. Движение по нашим дорогам далось лучшей в мире армии нелегко. От Вильно до Вязьмы госпитали полны больными, а этапные пункты — отставшими. Отступая, мы захватили десять тысяч пленных. Голодные, разутые и раздетые солдаты, придя в набитую богатствами Москву, не могли уже воевать — они начали грабить. И Бонапарт остановился. Даже его вояки бы не послушались. Он это понял, смирился и теперь более всего жаждет почётного мира. Положение его день ото дня всё хуже. Город сгорел со всеми припасами. Постой такого количества войск затруднён. Снабжение по принципу «бери, что плохо лежит» деморализует и развращает армию. Хуже всего дела обстоят у кавалерии и конной артиллерии, а также в обозах. Фураж приходится добывать в окрестных деревнях, с боями. Если в начале войны конница французов по численности превосходила нашу вдвое, то сейчас силы уравнялись, а скоро нас станет больше, а их меньше. Ежедневно отряды фуражиров выходят из Москвы и забираются дальше и дальше — вблизи всё уже выбрано. А чем дальше зашёл, тем труднее возвращаться. Наши казаки дают им жару! Здесь же, в самой Москве, французов режут каждую ночь. Загляните в любой подвал, в овраги, ямы, даже колодцы: они доверху набиты трупами. Народ возмутился и начал воевать не по правилам, а от души. Со мной на связи состоят четыре городских отряда: ваш, затем тишинский под командой ефрейтора Иванова, далее замоскворецкий во главе с купцом Игошиным, и, наконец, рогожский отряд вахмистра Бершова. Но партизан значительно больше, их сотни. Есть безвестные храбрецы, которые не выходят дальше своего переулка. Но зато французам в этом переулке спокойной жизни нет!

Так что, Великая армия оказалась в Москве словно бы в осаде. А мы? Возле Тарутина создан укреплённый лагерь. Идут усиленные наборы рекрутов. В двадцати губерниях создаётся ополчение. На Дону, Кубани, Урале формируются новые казачьи полки. Всё это направляется в Тарутин. Новобранцы обучаются и встают в строй рядом с опытными солдатами. Налажено снабжение. Шьются тулупы для зимней кампании. На полную мощь работают оружейные и пороховые заводы. Но для качественного преобразования нашей армии нужно время. Тот самый месяц, о котором просит государь. За этот месяц может произойти самый нежелательный для нас манёвр Бонапарта. А именно — его поход на Петербург. Захваченные вами документы обнаружили, что такой манёвр им уже обдумывается. Это очень опасно. Мы пока не готовы, а Великая армия ещё достаточно сильна. До столицы всего пятнадцать переходов. Заслоном на дороге стоит лишь слабый корпус Витгенштейна. Вот такой сейчас у нас момент!

Отчаянов слушал штабс-капитана молча, обдумывая каждое слово. Ахлестышев наоборот, ёрзал и пытался вклиниться с вопросами. Наконец это ему удалось.

— Масштаб огромен, я понимаю. Но мы-то с вами, что тут можем сделать?

— Кое-что в наших силах. Именно этим я сейчас и занимаюсь. Нам достоверно известно, что решение Наполеон ещё не принял. Ему очень хочется, сидя в Москве, подписать почётный мир с Александром Павловичем. И уйти со знамёнами в Вильно на зимние квартиры… Это заблуждение: наш государь не собирается с ним ничего подписывать. Помните последнюю фразу высочайшего рескрипта о войне с Бонапартом? «Я не положу оружия, доколе ни единого неприятельского солдата не останется в царстве Нашем». Но необходимо удерживать корсиканца в заблуждении о возможности перемирия. Как можно дольше. Каждый день, который захватчики проведут здесь, приближает нашу победу.

— Каким образом мы сумеем обмануть Бонапарта? Подбросить ему ложные сведения?

— Это уже сделано, — улыбнулся Ельчанинов. — Французы перехватили письмо якобы от Кутузова государю. Там сказано, что армия не способна продолжать войну… Я здесь тоже не сидел, сложа руки. Ещё третьего сентября, до бегства корсиканца из Кремля, он встретился с одной старой французской актрисой. Та передала императору разговоры, которые будто бы ходили в московском высшем свете. Генерал-лейтенант Бороздин, один из самых боевых наших генералов, заявлял-де во все услышанное, что русским необходимо перемирие. Наша армия окончательно пала духом и бессильна противостоять гению Наполеона. И они, генералы, заставят государя подписать мир на любых условиях. Старуха потом рассказывала мне со смехом, что узурпатору её рассказ очень понравился!

То, что он заглотил наживку, подтверждают следующие факты. Ещё после взятия Смоленска Бонапарт принял попавшего в плен генерала Тучкова-третьего. Вернул ему шпагу, обласкал — и предложил написать письмо брату о том, что французы желают мира. За последние дни Бонапарт сделал ещё две попытки вступить с нашим государем в переписку — где заочную, а где прямую. Сначала он встретился с главным надзирателем Воспитательного дома действительным статским советником Тутолминым. Поговорил о том, о сём, и обмолвился в частности, что всегда хорошо относился к Александру Павловичу. И что пора бы им прекратить воевать друг с другом; он-де к этому готов. Далее Бонапарт поручил Тутолмину написать письмо государю, и изложить в нём столь знаменательную беседу. Тот исполнил и отослал своего помощника, некоего Рухина, с этой бумагой в Петербург. Рухин выехал за посты ещё седьмого сентября. А позавчера за те же посты вышла целая колонна числом в пятьсот человек: семейство отставного гвардейского капитана Яковлева с дворней и подмосковными крепостными. Этот дурак застрял в Москве и в обмен на пропуск согласился передать нашему государю личное письмо Бонапарта. Вот как тому хочется мира! Его величество на эти послания не ответит, но корсиканцу об этом знать не должно. Пусть он пока ожидает диалога, переговоров, обсуждения условий почётного мира… Полагаю, что мысль его насчёт похода на Петербург не более, чем игра ума. Осень, и дороги скоро развезёт. Оставлять в тылу своих коммуникаций армию Кутузова неразумно. Живой инвентарь в плохом состоянии. Но трудно заглянуть в голову гению! Будем надеяться, что игра с письмами захватит Бонапарта и отвлечёт его. А пока…

Ельчанинов встал, следом вскочили и его собеседники.

— Унтер-офицер Отчаянов! Поручаю тебе с твоим отрядом два боевых задания.

— Слушаю, господин штабс-капитан!

— Первое связано со снабжением захватчиков провиантом. Выходить на фуражировки им всё труднее, поэтому они решили заманить в город окрестных мужиков. Объявлено, что всякому, кто привезёт сюда воз съестных припасов, будет заплачена высокая цена. Мужики в большинстве молчат. Кто-то опасается, что отберут и не заплатят, кто-то идейно не хочет кормить противников. Пока на призыв не очень откликнулись. Но вчера первый небольшой обоз с овощами уже пришёл, причём, со стороны Пресненской заставы! У кого-то жадность оказалась сильнее патриотизма. Французы не обманули и действительно заплатили негодяям выгодную цену. И наказали приезжать ещё, с любыми припасами. Этого допустить нельзя. Приказываю: следующий обоз перехватить, провиант уничтожить, торгашей наказать. Так, чтобы отбить охоту к коммерции всей деревне!

— Есть!

— Справитесь?

— С мужиками-то? Лысого чесать, так и масла не надо…

— Но для этого придётся выйти из города.

— Хм… А вот это, ваше благородие, трудненько сделать. Нельзя ли тут?

— Нет, в Москве поздно будет перехватывать. Надо закрыть дорогу перед Пресненской заставой, в поле.

— Французы, ваше благородие, выпустят нас за посты, только ежели нам получится прикинуться своими, — выдал Отчаянов непривычно длинную для себя фразу. — А как? По-ихнему может только Пётр Серафимыч. А прочие? Какой из Голофтеева француз? А из Батыря?

— Пойми. Если мужики проникнут в Москву, их уже не остановишь. Средь бела дня… Надо верстах в трёх от заставы, где тихо и нет никого. Можно, например, огородами пробраться в поля, а там уже выйти на дорогу.

— Можно, — согласился егерь. — Но если заметят — всем конец. Это в развалинах нас ловить дураков нет. А в поле не спрячешься.

— Надо нам нарядиться поляками, — предложил Ахлестышев.

— Почему поляками? — удивился Сила Еремеевич.

— Французы русский язык от польского не отличают. Примут нас за панов. Только надо бороды всем сбрить, или подстричь на европейский манер. А говорить с начальником караула буду я.

— Он спросит, с какой целью вы идёте за город, — предположил штабс-капитан.

— На фуражировку!

— Но ведь все польские части размещены на восточной окраине Москвы и далее в сторону Подольска! На западе их нет.

— Ну, значит, мы лезем в чужую вотчину. Это настолько по-польски, что французы не удивятся.

— А ведь, пожалуй, и поверят, — согласился Ельчанинов. — Сила Еремеевич, у тебя найдётся шесть кумплектов польского обмундирования?

— Шесть не нужно, — возразил унтер-офицер. — Пришлецы совсем износились. Ходят, как адяшки, кто во что горазд. Одна гвардия ещё соблюдает.

Втроём они порылись в сундуке и отыскали два синих мундира с жёлтыми воротниками от 5-го корпуса князя Понятовского. На одном из киверов даже оказались красный гренадёрский помпон и нашивки капрал-фурьера.

— Чур, мой! — сказал Ахлестышев.

— Конечно, — согласился Отчаянов. — Ты будешь как бы за старшего, тебе и отличие. Ваше благородие, а какое второе задание? Вы сказали, их два.

— Второе сложнее и опаснее, — нахмурился разведчик. — И много важнее, чем первое. Во дворе церкви Николы в Ямах французы поставили типографию. И выделывают в ней поддельные ассигнации достоинством в 25 и 50 рублей.

Оба партизана одновременно выругались по матери.

— Вот-вот! — продолжил Ельчанинов. — Ущерб от этой подлой проделки может стать колоссальным. Всю денежную систему нам подорвут, сволочи. Ещё перед войной через банкиров Варшавского герцогства французы распространили в наших западных губерниях фальшивок на двадцать миллионов рублей! Теперь этот станок работает в Москве. Именно такими поддельными бумажками захватчики расплачиваются с крестьянами за фураж. Война уйдёт на запад, а деньги-то останутся в обороте! Словно яд, они будут расползаться по стране. Которая и без того напрягает последние силы… Приказываю: станок уничтожить, а фабрикантов по возможности перебить.

— Слушаюсь! — унтер-офицер вытянулся во фрунт.

— Рогожские партизаны во главе с вахмистром Бершовым тебе помогут.

Глава 7

Опасные задания

Отчаянов пошёл готовиться к вылазке, а штабс-капитан подозвал Сашу-Батыря.

— Спасибо вам ещё раз за содействие моему освобождению, — сказал он, крепко пожимая друзьям руки. — Только благодаря вам я могу сейчас делать то, к чему предназначало меня командование. Ещё я рад, что вы с нами. Помните, Пётр Серафимович, наш последний разговор? Вы тогда не смотрели на войну с захватчиками, как на своё личное дело. А теперь… Убили их полковника, взяли важные бумаги. Рискуете жизнью. Повторю то, что уже обещал: всё это доложу по начальству. Для вас война — ещё и возможность вернуть утраченное положение.

— Спасибо, Егор Ипполитович. Вы правы: эти негодяи такое сотворили в Москве, что даже беглому каторжнику невмоготу стало терпеть. И конечно, мы с Сашей воюем не за отмену наших приговоров. А за Россию, за Москву. Но, ежели удастся соединить одно с другим, я буду счастлив. У меня есть, зачем вернуться в общество его равноправным членом.

— Рапорт полковнику Толю с описанием вашего подвига уйдёт сегодня же. К нему будет приложено моё ходатайство о пересмотре вашего дела.

— Спасибо! У вас действительно прямая связь со штабом Кутузова?

— Да. Французы не сумели перекрыть Сокольнический лес. Он вполне проходим для смелого человека. А за лесом — казачьи посты. Мои донесения за ночь доставляют начальнику авангарда Иловайскому-четвёртому, и он немедленно пересылает их в Тарутин. Там сейчас наша армия… Самые важные из полученных сведений Толь фельдъегерем сообщает в Петербург государю. Добытые вами новости относятся именно к таким. Через неделю его величество узнает, что несправедливо осуждённый беглый каторжник Ахлестышев геройски партизанит в Москве.

Пётр не-по геройски шмыгнул носом, скрывая волнение. Неужели прежнюю жизнь удастся вернуть? Ольгу разведут с мужем-изменником, и тогда они смогут пожениться! Дай-то Бог, дай-то Бог…

Воспоминания об Ольге навели его на забытую мысль о фальшивом эмигранте.

— Егор Ипполитович! Полагаю, это интересно. Не знавали ли вы по прежней жизни некоего графа Полестеля?

— Да, мы были поверхностно знакомы. Эмигрант-роялист, бежал из Франции, коротал дни в Москве, бедствовал. Умный человек. А что? Они его схватили? Жалко графа.

— Нет. Он сейчас сам кого хочешь, схватит. Несколько дней назад Полестель попался мне в мундире полковника Главного штаба и при эскорте из элитных жандармов. В одной карете с ним ехал князь Шехонский.

— Это тот, что упрятал вас в тюрьму?

— Да.

— Хм… Про Полестеля я не знал. Элитные жандармы, Главный штаб… Спасибо: это очень важно. Вот почему французы так хорошо ориентировались в Москве с первых же дней! Полестель был шпионом и сейчас, вероятно, служит у Лелорня.

— Это что за гусь?

— Лелорнь д’Идевилль — начальник разведывательной службы Бонапарта. Хотя правильнее сказать, одной из его служб. Очень умён и образован, долго жил в России и хорошо её знает, говорит по-русски почти без акцента. Ещё в 1805 году власти подозревали Лелорня в шпионстве. Сейчас официальная должность этого господина звучит скромно: личный секретарь-переводчик императора. Тут главное слово — личный. В подчинении у Лелорня с десяток отборных людей, чиновников МИДа и офицеров. Они занимаются преимущественно бумажной работой: составляют аналитические отчёты для Бонапарта, готовят статистические материалы, ведут политическую разведку.

Всю же войсковую разведку корсиканец доверил полякам. Из тех соображений, что они лучше других знают Россию и больше других её ненавидят.

Начальником разведывательного бюро Главного штаба Великой армии состоит дивизионный генерал Михал Сокольницкий. Тоже человек незаурядный! Ещё в 1794 году на собственные средства сформировал шеститысячный отряд и храбро сражался с нами. Сам Костюшко вручил ему золотое кольцо с надписью «Родина — своему защитнику». Попал в плен, два года просидел в тюрьме в Санкт-Петербурге. После освобождения уехал во Францию и там занялся шпионством против нашего государства. В 1799 году передал Директории важные сведения о русском экспедиционном корпусе в Италии: состав, организация, характеристики генералов. Создал собственную агентуру в наших западных губерниях.

Внимание Бонапарта Сокольницкий привлёк, составив секретную записку. Вслушайтесь в её название! «О способах избавления Европы от влияния России, а благодаря этому — от влияния Англии». Одним зарядом — двух зайцев… Прочитав записку, Бонапарт приблизил к себе генерала, а с началом войны поручил ему разведку в войсках. Кёнигсбергским декретом от 15 июня 1812 года Сокольницкий был прикомандирован к персоне императора. Его должность — одна из самых высокооплачиваемых во всей армии: 12 000 франков месячного жалования! Бюро генерал укомплектовал исключительно поляками. Ещё в его подчинении состоит эскадрон гидов-переводчиков главной императорской квартиры. В нём, помимо тех же поляков, служат и русские из числа отбросов: беглые, переметнувшиеся пленные и просто изменники.

Так вот, люди Сокольницкого знают обо мне. Все их силы брошены сейчас на мою поимку. Попасться же им было бы очень некстати. Я начал одновременно ряд весьма важных операций по введению Бонапарта в заблуждение. Если они пройдут успешно — Великой армии конец. Но кольцо вокруг всё сжимается, я могу не успеть. Помните того поляка в Бутырке?

— Да. Подозрительный был пан.

— Он тоже из бюро Сокольницкого. Вчера этот человек чуть не схватил меня около Спасских казарм. Он был во главе жандармского отряда. Я едва сумел скрыться в развалинах. Кроме того, последние дни одетые по-русски поляки ходят на главных улицах: у них есть мой словесный портрет. Нужны верные люди, телохранители. Такие, как вы двое. Ну, как?

— Я согласен! — тут же сказал Ахлестышев.

— Ну и я с тобой, — пробасил налётчик.

— Очень хорошо. Вы должны только понимать, что берёте на себя дополнительные обязанности и с ними — дополнительные опасности. Например, сейчас вам придётся провожать меня до тайной квартиры на другом конце города. А утром, почти без сна, идти за Пресненскую заставу громить мужицкие обозы. Сил-то хватит?

— Опосля войны отдохнём, — бодро ответил Саша.

— Кстати спросить, Александр…

— Калинович, — подсказал Ахлестышев.

— …Калинович, а ты чего желаешь от власти за свои заслуги? Петру Серафимовичу, понятно, требуется вернуть дворянство. А тебе?

Вардалак только усмехнулся.

— Да ничего мне не надо. А что надо, власть дать не смогёт.

— Что же ты хочешь?

— Саша не приспособлен к мирному труду, — пояснил за друга Ахлестышев. — Он славный человек, но — грабитель. Берёт чужое без спросу, а при сопротивлении может и зашибить. Государство не выдаст же ему за заслуги патент на безнаказанный грабёж?

— Нет, — ошарашенно согласился штабс-капитан. — Я имел в виду что-нибудь законное…

— Бог дал путь, а чёрт дал крюк. Таков Сашин выбор. Законные виды деятельности его не интересуют. Не купцом же ему делаться, право слово?

— Да, — смутился Батырь, — торговый человек из меня не выйдет.

— Как я могу предположить, из господина Батыря получился бы хороший кандидат в команду разведчиков, — заявил Ельчанинов.

— А вот это могём! — уверенно подтвердил вардалак. — Башку там кому свинтить, налететь, погромить — всегда запросто. Обращайтесь!

— Вот! — обрадовался Пётр. — На время войны мы ему занятие нашли. Ведь с изгнанием французов из Москвы баталия с ними не кончится?

— Нет, — коротко и серьёзно ответил Ельчанинов.

— Согласен. Бонапарта можно победить, разве только взяв Париж.

— Это так.

— Пусть же наш Геркулес пока воюет, и именно в команде охотников[51]. Стоять в карауле или атаковать взводами ему не по характеру. А как кончится война, он и решит, чем заняться. Наказание за прежние грехи с него спишут?

— Спишут, — так же лаконично пообещал штабс-капитан.

— Что и требуется. Кстати, формально он беглый крепостной. Мой крепостной. И по воцарении мира должен вернуться к помещику, ха-ха! Так что, Батырь тоже заинтересован, чтобы бывший каторжник Ахлестышев снова стал дворянином. Правда, Саня?

— А то!

— Когда я верну права, то первое, что сделаю — дам своему товарищу вольную. Пусть живёт свободным человеком. А дальше как получится. Не исключаю, что Саша опять пойдёт портняжить с дубовой иглой. Тогда всё по новой: он убегает, его ловят. Пока же он солдат, и мы с ним — в вашем подчинении. Когда выступать?

— Прямо сейчас, пока не рассвело.

Ахлестышев доложился Силе Еремеевичу, и трое русских выскользнули в темноту.

— Куда нам? — спросил Саша.

— Моя квартира возле Балканского пруда.

— Славное место, — одобрил налётчик. — Мы туда зимою драться ходим.

— Зачем? — удивился Ельчанинов.

— А на кулачные бои. Как пруд замерзает, народ начинает стенка на стенку сдвигаться. Там вокруг изразцовые фабрики да колокольные заводы. Среди рабочих такие есть корпусные ребята — почти как я!

— Стало быть, те места и их жители тебе знакомы?

— Ага. Где вы поселилися?

— В Грохольском переулке, у литейщика Нефёдова.

— Это который кривой на левый глаз?

— Он самый.

— Хороший парень, духовой. Я ему о прошлую Масленицу зуб выбил.

За такими разговорами телохранители довели разведчика до места. Чтобы не попасться полякам, шли на Балканы в обход, через Миюзские улицы и Самотёку. Когда вернулись в подвал, уже светало. Отчаянов собрал своих бойцов и, как всегда, коротко и чётко расписал каждому его задачу. Главная роль в предстоящей операции отводилась Ахлестышеву. Переодетый польским капралом, он должен был объясниться с французскими постами и провести через них отряд на несколько вёрст за город. Польский мундир надел и Сила Еремеевич. Остальные экипировались, кто во что горазд, как установилось сейчас среди захватчиков. Изменили и наружный вид. Партизаны постарше подстригли себе бороды, а кто по моложе — сбрили их совсем, оставив лишь усы и бакенбарды. В новом обличии «отчаянные» выглядели непривычно. Встав в кружок, они тыкали друг в друга пальцами и покатывались со смеху. Особенно нелепо смотрелся купец Голофтев, впервые в жизни резавший растительность на лице. Он разглядывал себя в осколке зеркала и бранился:

— Срамота-то! Ну как знакомые кто увидят — хошь сквозь землю проваливайся…

Пунцовый веселился больше всех. Он дёргал Батыря за усы и издевался:

— Ну и балаган! Был русский налётчик, а стал немецкий бритый аршин![52]

— Отставить гогот! — скомандовал унтер-офицер. — Идём серьёзные. Штоб француз не усомнился.

Шесть человек в колонне по два отправились к Пресненской заставе. Завидев жёлтые отвороты на мундирах, москвичи разбегались: поляки уже заимели недобрую славу. Ахлестышев, как и полагалось настоящему шляхтичу, состроил самодовольную физиономию. Встречные французы смотрели равнодушно: партизаны у них подозрений не вызывали.

Дойдя до Поварской, Пётр остановил отряд и зашёл к знакомым гусарам. Те после сытных поминок страдали от похмелья и охотно выдали Петру свободные влачки[53] вместе с лошадью. Договорились, что экипаж саксонцам вернут к обеду и положат в него что-нибудь съедобное. Пока же за аренду расплатились осьмухой водки. Влачки поставили в голову колонны и двинулись дальше.

Пресненскую окраину пожар почти не затронул, но захватчики селились там неохотно. Строение убогое, грязное, народ хмурый и по преимуществу нищий. Армейские корпуса дислоцировались за пределами городской черты. В Кремле и на главных улицах стояли части гвардии. И те, и другие днём грабили, а к ночи возвращались на квартиры. Лишь самым жадным дня не хватало, и они мародёрствовали ещё и по ночам. Таких москвичи резали в первую очередь и прятали тела в подвалах. Оттуда наружу исходил тяжёлый трупный запах, но французы соваться в подвалы боялись. Также днём из корпусов выходили в окрестные деревни фуражиры. Это тоже было опасное занятие: казаки и крестьяне охотно их убивали, если позволяло соотношение сил. Кутузов окружил Москву со всех сторон летучими армейскими отрядами: Фигнера, Винценгероде, Сеславина, Вадбольского, Кудашова, Фонвизина, Бенкендорфа, Чернозубова… Отряды имели конницу и артиллерию и завязывали с французами целые сражения.

Шесть человек с повозкой были неотличимы от обычных фуражиров. Удивляла только их малочисленность. Именно на это указал Петру марешаль де ложи[54], начальник поста 1-го армейского корпуса. Пост помещался, немного не доходя до Ваганьковского кладбища.

— Капрал, ваша выходка — не смелость, а глупость! Вшестером идти на фуражировку! Нас вчера было полторы сотни, и то еле ноги унесли. Возвращайтесь немедленно назад за подкреплением!

— Поляки — известные храбрецы, — бодро ответил Пётр. — Мои парни отборные. Богатыри! Каждый стоит дюжины русских. Все иваны — трусы. Вот увидите, мы вернёмся в полном составе и с добычей.

Марешаль де ложи поморщился от такого бахвальства и махнул на глупых поляков рукой. Перебьют их казаки — и чёрт с дурнями!

«Фуражиры» отважно выступили из города. Ахлестышев с Отчаяновым ехали во влачках, остальные шли следом. Зайдя в поле версты на три, остановились и из фуражиров превратились в пост. Движение по дороге было не очень оживлённое. Проехало в оба конца несколько крестьянских телег. В Москву они шли пустые, в каждой — по четыре-пять суровых мужиков с топорами за поясом. Оттуда те же ребята вывозили узлы, накрытые рогожей, и косились на «поляков» весьма неприязненно… Ещё ковыляли на запад измождённые люди — искать в деревнях провизию. Раз проехал на Звенигород большой обоз из муниционных повозок под сильным прикрытием. За ним проследовали две интендантские команды в сопровождении драгун. Партизанам все они были не по зубам, и их пропустили. Наконец на дороге показались три гружёные телеги, едущие в Москву. На передней сидел ражий мужик с ухарской физиономией. Поравнявшись с постом, он снял с головы гречневик и поклонился «полякам».

— Здравствуйте, любезные господа!

— А ну стой! — скомандовал ему Ахлестышев. — Чего везёшь, пшишто каналья, пся крев твою мать!

— Так что, господин ясновельможный пан, мы едем по приказу коменданта, — пояснил возница, соскакивая с телеги. — Везём на продажу овощи, рожь и овса маненько. Вчерась попервой приезжали, так тово… опасалися, не будет ли нам обиды… А как расплатилися с нами по-честному… грех обижаться, оченно даже отлично расплатилися, так эта… сызнова везём. Вона, три телеги с верьхом! А скажите, господин пан, не будет ли нам от французского начальства какого поощрения? Штоб, значитца, ещё больше доставляли.

Сила Еремеевич махнул двум другим мужикам.

— Ком! Ком!

Те соскочили с возов и опасливо приблизились.

— Так я желаю знать, — надоедливо зудел возница, — будет ли нам поощрение от коменданта за наше усердие?

— Будет, — ответил Ахлестышев. — И прямо сейчас.

После чего сильно ударил коммерсанта прикладом в зубы. Тот хватился спиной о землю и распластался, ошарашенный. К нему присоединили двух других бородачей. Партизаны встали в круг и начали месить всех троих сапогами, прикладами и ножнами тесаков. От особо тяжёлых оплеух Саши-Батыря мужики только охали… Егерь стоял рядом и приговаривал:

— Вот вам поощрение, сучьи выб…ядки! Ещё получи! Это от коменданта! А вот и от самого Бонапарта!

Наконец «отчаянные» притомились. Любители наживы лежали и тихо скулили. Ахлестышев отдышался и взялся за пистолет. Ражий мужик жалобно закричал:

— Не убивайте! Христом-богом молю! Всё заберите, только живого отпустите!

Каторжник подошёл к его лошади, сунул в ухо ствол и выстрелил. Гнедая дёрнулась всем крупным телом и повалилась наземь.

Батырь поднял мужиков за бороды и поставил их перед Силой Еремеевичем. Тот смотрел волком.

— Скоты! Решили на народной беде заработать?

Пинками он погнал бородачей вдоль обоза.

— Так. Тут у тебя что? Картошка? Неси мешок во влачки. А это? Поросёнок? Тоже туда.

Телеги были обысканы. Ценное сложили в дрожки, остальное рассыпали по дороге. Оставшихся лошадей тоже безжалостно застрелили. Мужики, ничего не понимая, таскали мешки и терпели затрещины. Вдруг на дороге появились всадники. Ражий ободрился и начал боком-боком подвигаться им навстречу. Унтер-офицер мигнул Батырю. Тот нанёс короткий удар сверху вниз и спихнул тело предателя в придорожную канаву.

Подъехали четыре огромных кирасира в забрызганных грязью латах. Внутри их каре прятался пятый всадник с кожаной сумкой на боку.

— Пропустить фельдъегеря императора! — грозно крикнул старший из кирасир, напирая грудью жеребца на Ахлестышева.

— А мне плевать на твоего курьера, и на тебя тоже! — дерзко крикнул Пётр, не сходя с места. — У меня приказ: пускать в Москву только по подорожной.

— Какой дурак отдал тебе такой приказ? — изумился всадник, кладя руку в белой краге на эфес палаша.

— Сам князь Понятовский, дивизионный генерал. И знаешь что, верзила: на твоём месте я бы согласился показать бумаги. Видно, вы давно не были в Москве и не знаете, что здесь творится…

— Да, мы впервые приехали сюда, — смягчился кирасир, убирая руку с оружия. — Конечно, мы слышали кое-что… Неужели вправду всё так плохо?

— Послушай доброго совета, — ответил Ахлестышев, воровато оглядываясь. — Сдавай курьера и тут же убирайся обратно. И не вздумай гулять по городу ночью! Жди нас скоро в Смоленске, если по пути не перережут казаки.

Четыре всадника съехались перед Петром, озадаченные услышанным. Фельдъегерь высунулся из-за их спин.

— Дружище! Так вы пропустите нас или нет?

— А где твои бумаги? Откуда я знаю, кто ты? Вдруг спекулянт, который везёт контрабанду? Вчера нам на этом месте попался такой… Тоже был задавакой и поминал императора!

Курьер смутился и полез за подорожной. Ахлестышев пальцем поманил к себе кирасир.

— Я вам рассказывал, что партизаны здесь повсюду? Да? Так вот, они есть даже среди нас!

С этими словами он приставил карабин к латам начальника конвоя и выстрелил.

Всё было кончено в полминуты. Кавалеристов перебили из ружей, а фельдъегеря, давшего уже шенкеля, зарубил Пунцовый. Увидев, что сделали с французами, два мужика припустили по дороге. Партизанам было не до них. Убитых на их же лошадях отвезли к оврагу и присыпали ветками. Потом пристрелили и сбросили туда же лошадей. (Две из них, правда, ускакали, и на них пришлось махнуть рукой). «Отчаянным» помогал ражий коммерсант. Придя в себя, он выполз из канавы и был приставлен к заметанию следов… Вскоре на дороге остались лишь крестьянские телеги с мёртвыми лошадьми при них, да рассыпанный овёс. Сила Еремеевич отпустил перепуганного мужика. Сказал напоследок:

— Ещё раз тут поймаю — будет карачун. Сиди в деревне и жди Кутузова. В Москву чтоб ни ногой!

Шесть «фуражиров» через заставу вернулись в город. В дрожках у них лежали картофель, мука и два молочных поросёнка. Начальник пикета спросил Ахлестышева:

— Что у вас там случилось? Мы слышали стрельбу.

Тот пожал плечами.

— Мы уже ничего не застали. В канаве валяются телеги. А утром их не было! И, когда мы выезжали из Крылатского, навстречу пробежали несколько мужиков, очень напуганные.

— И всё?

— Всё, что мы видели. Кстати, обратите внимание: поляки вернулись не с пустыми руками! Как я и обещал.

— Да, я уже позавидовал. Как вам это удаётся?

— Интендант вручил мне вот такую пачку русских ассигнаций! Фальшивых, разумеется. Эти дураки охотно продают за них всё, что попросишь. Никакого насилия, честная коммерция!

Они посмеялись, Ахлестышев козырнул и повёл отряд домой. Разгрузившись, он отогнал дрожки гусарам. В них лежало немного муки и картофеля; саксонцы были очень признательны.

Когда каторжник возвратился, Сила Еремеевич вручил ему сумку убитого фельдъегеря.

— Читай вслух.

Бумаги, в большинстве, оказалась мало интересными. Проект нового устава Гранд Опера, регламент аптекарского ремесла, месячная сводка уголовных происшествий по Парижу и отчёт о пошиве обмундирования нового образца пошли на растопку печи. Два личных письма Жозефины Наполеону Пётр тоже сначала чуть не сжёг, охраняя интимность супружеских отношений. Но потом передумал. Мало ли чего интересного могла написать жена такому мужу? Полковник Толь разберётся!

Наконец нашлись и важные документы. Депеша посланника в Вене может заинтересовать самого государя — известно, что он лично занимается внешней политикой. Но самое ценное обнаружилось на дне сумки. Это была сводная ведомость всех резервов империи, а также запасов оружия, пороха и военного снаряжения. Когда Пётр с Силой Еремеевичем поняли, что попало к ним в руки, егерь аж вскочил со стула.

— Надо срочно доставить это их благородию! Бери товарища, и ступайте. Пока тихо. Как французы опомнятся — такое начнётся!

И Пётр с Сашей-Батырем второй раз за сутки отправились на Балканский пруд.

Ахлестышев не решился щеголять в польском мундире и опять оделся вольтижёром. Батырь шёл при нём с узлом подмышкой, туда положили остатки пирога и немного сахара. До Грохольского переулка добрались благополучно. По Садовой и Камергерскому валу ходило множество французов, но на внутренних улицах их почти не встречалось. Ахлестышев стукнул в дверь колокольного мастера. Вместо него на крыльцо вышел плечистый угрюмый мужик.

— Чё надо?

Саша шагнул из-за спины друга, взял незнакомца за грудки и занёс в избу. Там обнаружился второй верзила. Увидав гостей, он схватился за топор, но тут из горницы высунулся Ельчанинов и приказал:

— Отставить! Это свои.

Крепыш, доставленный в дом, будто веник, молча ярился, не решаясь возразить Батырю. Штабс-капитан спросил:

— Что-то срочное?

Тут из смежной комнаты вышел третий бородач, невысокого роста, с округлым лицом и жёстким взглядом.

— Пётр Серафимович? Рад, что и вы с нами!

— Простите, не узнаю… — растерялся каторжник.

— Вот и они не узнают! — рассмеялся незнакомец.

— Кто «они»?

— Французы. Я — Фигнер.

— Александр Самойлович! — ахнул Пётр. — Вылитый мужик, даже пахнете кислой овчиной!

— У капитана дар перевоплощения, — согласился с ним Егор Ипполитович. — Он ходит по Москве в нескольких обличьях. При знании пяти языков: английского, французского, немецкого, итальянского и польского, ему удаётся узнать много ценного. Сегодня Александр Самойлович мужик, а завтра будет пьемонтский негоциант.

— А это ваши помощники? — Ахлестышев кивнул на двух крепышей.

— Да. Натуральные крестьяне, не переодетые солдаты. Васька вон из Андроновки. Ни черта не боится! В любой момент готов помереть.

— Мы все можем умереть, — несколько озадаченно ответил Ахлестышев.

— Капитан Фигнер замыслил убить Бонапарта, — пояснил Ельчанинов. — Как вы понимаете, это невозможно. Его всегда охраняют четыре шассёра гвардии и конвой из мамелюков. Смельчак, решившийся на покушение, неминуемо погибнет.

— Зато смерть честолюбца сильно приблизит конец войны, — сказал Фигнер без всякой аффектации. — Вся их сила в нём. Уничтожить Бонапарта — и кончится эпоха французского владычества.

Пётр внимательно всмотрелся в отчаянного человека. Тот стоял спокойный, равнодушный. И было почему-то очевидно, что он не болтает и при случае действительно пожертвует собой…

— Я спорю с Александром Самойловичем, но пока безуспешно, — мягко возразил Ельчанинов. — Он бросает все силы на реализацию своей идеи фикс. В ущерб делам менее масштабным, зато исполнимым. Убить корсиканца нельзя, охрана не даст.

Фигнер снисходительно улыбнулся и не удостоил собеседника ответом.

— Но мы отвлеклись, Пётр Серафимович, — спохватился штабс-капитан. — С чем пожаловали?

— Ваше первое приказание выполнено. Сегодня утром мы разгромили обоз с провиантом, что везли для продажи в Москву корыстные мужики.

— Очень хорошо. Сколько было в обозе?

— Всего три телеги. Мы их поломали, лошадей убили, провиант рассыпали по дороге.

— Мужики, надеюсь, живы?

— Разумеется. Настучали по зубам, сделали внушение и отпустили.

— А надо было зарезать, — с неожиданной злобой сказал внезапно Фигнер.

Ахлестышева покоробило.

— Эко вы легки на расправу… Бей своих, чтобы чужие боялись? Ни у меня, ни у вас нет такого права.

— Идёт война. Потому не до сантиментов. Решается, быть России или нет! Только большой, огромный страх… нет, не страх, а ужас — могут спасти нацию от истребления. Ужас и жестокость. Отсечь больной член, чтобы спасти весь организм! А эти негоцианты наживаются? Иуды! Ни оправдания им, ни пощады.

Пётр с трудом сдержался, чтобы не осадить жестокосердного капитана.

— У нас нет сейчас времени для спора. Скажу лишь, что я с вами не согласен. Тут такое дело… Когда мы шерстили мужиков, подъехал в сопровождении конвоя фельдъегерь императора.

— Ух ты! — воскликнули хором оба разведчика. — И что же дальше?

— Всех перебили, а сумку забрали. Вот что в ней обнаружилось.

Ахлестышев выложил захваченные документы. Когда офицеры увидели сводную ведомость по резервам, их охватило волнение.

— Великолепный трофей! — вскричал Ельчанинов. — Этим бумагам дорога сразу в Петербург!

— Взгляните, Егор Ипполитович! — Фигнер тыкал пальцем в столбцы цифр. — Здесь всё! И Волынь, и Рига, и последний набор рекрутов во Франции. И крепостные гарнизоны! Запасы ружей в Австрии и Пруссии. Число раненых и больных, поддающихся излечению. Выпуски офицерских школ. Вот это удача!

Разведчики с чувством пожали руки Ахлестышеву и Саше-Батырю.

— Передайте Отчаянову и всему составу отряда благодарность от имени командования! — сказал взволнованный Ельчанинов. — Бумаги очень важные.

— Сегодня же ночью я сам доставлю их в Леташовку, где штаб Кутузова, — добавил Фигнер.

Затем разговор перешёл на другие темы. Егор Ипполитович сказал, что переменяет квартиру. Поляки Сокольницкого рыщут поблизости, и пребывание в Балканах делается опасным.

Пётр сразу предложил свой дом в Андреевской слободе. Тихое место на правом берегу Москва-реки, у подошвы Воробьёвых гор. Вряд ли пожар проник и туда. Владение досталось Ахлестышеву по наследству от умершей тётки. Он полюбил этот дом, как никакой другой. Перевёз туда библиотеку, нехитрый холостяцкий скарб и зажил весело и уединённо. Петру нравилось сидеть на веранде, смотреть на реку, на лодки, на шумное левобережье, и сочинять очередное письмо Ольге. С момента его ареста в доме никто не жил. Достаточно было представить Ельчанинова соседям, как своего товарища, и можно спокойно заселяться. Андреевская слобода — особенная местность. Сообщение с Москвой ведётся при помощи лодок — они есть у каждого тамошнего жителя. Обыватели содержат себя рыбной ловлей. Есть и дворяне, но всё — отставники в небольших чинах, доживающие век на покое. Слобода на отшибе представляла собой, по сути, пригородную деревню: никому и в голову не придёт искать там русского резидента.

Договорились, что следующей ночью Пётр с другом снова придут в Грохольский переулок и отконвоируют штабс-капитана на новую квартиру. С переправой помогут головорезы Арженовки — разбойничьей слободки под Смоленской площадью, у Саши там знакомство.

Довольные, партизаны отправились обратно. Вдруг Батырь предложил:

— Давай зайдём в Волчью долину! Спасу нет, как охота про наших узнать — живы ли… А тут близко.

Действительно, до Трубы отсюда было всего триста саженей, а Труба выведет их к Неглинной. Пётр согласился. Они уже выходили на Самотечную площадь, как вдруг каторжник схватил приятеля под руку и утащил в развалины.

— Что такое? — удивился Саша, присаживаясь за грудой кирпича.

— Там поляк. Тот, что был в Бутырке, а теперь охотится за Ельчаниновым.

Налётчик осторожно высунулся, всмотрелся.

— Ага, он самый. Сволочь! Прибить бы его, да как?

— Он тут не один. Я вижу ещё пять… шесть… семь человек. Примечаешь? Слоняются по площади. И рассматривают всех, кто проходит по Садовой. Надо драпать отсюда!

Теми же сгоревшими переулками друзья вернулись на Бронные. Доложили командиру о благодарности от штабс-капитана и о засаде на площади. А так же о том, что нашли Ельчанинову новую квартиру.

Отчаянов выслушал доклад и сказал:

— Больше в Грохольский ни ногой. Зачастили.

— Но Егор Ипполитович будет завтра ночью нас ждать!

— Пунцовый сходит.

— А мы?

— Днём чтоб по Москве не маячить! Всех подведёте.

Так Пётр с Сашей оказались на карантине. День тянулся медленно, занять себя было положительно нечем. К вечеру явилась Степанида Тюфякина. Она рассказала, что французы сильно чем-то обеспокоены. На улицах усиленные патрули не дают прохода ни конному, ни пешему. Особенно трясут поляков: ловят и ведут в полк для удостоверения личности. Видимо, пропажа курьера обнаружена. Русских тоже хватают и отсылают куда-то на Ходынку. Развесили бумаги: всем обывателям записаться у коменданта под страхом казни[55]. Жуть!

Как стемнело, Пунцовый ушёл за штабс-капитаном. А к Силе Еремеевичу явился крепкий молодец с солдатскими усами и прямой, как доска, спиной. Это оказался начальник рогожских партизан вахмистр Бершов.

Командиры уселись в углу за самоваром, разложили какие-то бумаги. Вскоре егерь подозвал Петра. Оказалось, готовится нападение на станок, фабрикующий фальшивые ассигнации.

Бершов рисовал план.

— Вот церковь Святого Николая в Ямах. При ней лесной склад, там и поставлен станок. Размером он напримерно с русскую печку. Охраняют хорошо, и днём и ночью. Забраться туда незаметно и поломать станок караул не даст.

Отчаянов нахмурился.

— А если заметно забраться?

— Ещё хуже дело выйдет, Сила Еремеевич. Позадь склада большой дом чуть не с казарму, в нём квартирует пехотная рота. Неполного составу, но человек со сто наберётся. Как с сотней совладать? Нас девять штыков да ваших шесть — не сдюжим.

— И что вы предлагаете, Осип Мартыныч?

Вахмистр хитро сощурился.

— Надо не станок истребить, а бумагу к нему.

— Какую ещё бумагу?

— А ту, Сила Еремеевич, на которой фальшивки печатают.

— Ну? Поясните, Осип Мартынович.

— Вот! — Бершов вынул из кармана скомканный бумажный лоскут и протянул собеседнику. — Видите? Она особливая. Наощупь даже чувствуется. Будто опойка тончайшей работы. Гладкая, с отливом. Любой мужик, кто хоть раз ассигнацию в руках держал, такую бумагу отличит.

Егерь потёр лоскут в пальцах и согласился.

— Да, не спутаешь.

— Вот! А лежит эта особливая бумага в церкве, в приделе Иоанна Богослова. Оттудова её французы и забирают по надобности.

— Теперь понимаю вас, Осип Мартынович! — улыбнулся Отчаянов. — Бумага охраняется не так, как станок?

— Да можно сказать, что никак не охраняется. В церкве эти ироды устроили шорную мастерскую. Замок с улицы навесили, да и всё. По двору ходят часовой с подчаском, но в переулок не глядят. Залезть оттудова ничего не стоит. Заодно и мастерскую с кожами спалим.

Унтер-офицер задумался.

— Неохота храм Божий жечь… Нет ли другого плана?

— Иначе никак. Только людей зря погубим.

— А вдруг у них особенной бумаги ещё где запас?

— Того мы не знаем, но по уму ежели рассудить, то едва ли. Вещь редкая, дорогая, хранится при станке неподалёку. Из самой Франции везли, не иначе. Спалим её — станку конец. На газетной бумаге ассигнации не сделаешь — мужики не примут!

— Соглашусь, Осип Мартынович. Что требуется от нас?

— Один хороший стрелок, чтобы не подпускал гарнизон к церкви. Как она загорится, солдаты полезут тушить. А там их — рота! Хотя бы на пять минут задержать…

— Сам встану. Ещё чего?

— Зажигательных снарядов ни одного не осталось, все потратили. А надобно так запалить, чтобы через те самые пять минут тушить было уже бесполезно.

Егерь отошёл в угол, порылся и принёс два чурака. Пётр узнал их — точно такой же он видел второго сентября в руках у «хозяина Бутырки».

— Аглицкое изобретение, — пояснил егерь Ахлестышеву. — В воде горит! Внутри смесь серы, пороха и фосфора.

— Откуда они взялись? — спросил каторжник, осторожно трогая загадочный снаряд.

— Граф Ростопчин спроворил. У него в имении, в Воронове, немец Шмидт много таких выделал.

— Значит, этим Москву и спалили?

— Палили, чем попало, и этим тоже.

Поужинав толокном с холодной говядиной, партизаны начали собираться на вылазку. Сила Еремеевич подозвал Ахлестышева с Батырем, дал им по французскому ружью и стал учить заряжать.

— Значит, так. Берёте ружьё, ставите на приклад. Вынимаете из сумки бумажный патрон. Скусываете верх, пулю удерживаете зубами, а порох сыплете в дуло. Но не весь! Оставьте немного покласть на полку. Засыпали и там и там, полку закрыли. В дуле уминаете порох шомполом, старательно. Теперь достаёте пулю и туда же её, следом. Сызнова уминаете, чтобы твёрдо прилегала. И в последнюю очередь забиваете сверху пыж — тую самую бумажку, в которой патрон лежал. Спускаете огниво на полку. Всё, оружие к выстрелу готово. Только делать это нужно будет быстро и в темноте. Я стреляю — вы заряжаете. Поняли?

— Так точно, господин унтер-офицер!

Затем егерь, как всегда, выстроил отряд и сказал:

— Это, ребята, вахмистр Бершов. Партизанит на Рогоже. Так, что от французов только клочья летят. Этой ночью он с людьми жгут церкву. Так надо. В ей бумага лежит, из которой бонапарты фальшивые ассигнации выделывают…

«Отчаянные» вздохнули, но промолчали — начальству виднее.

— Наша задача — прикрыть огнём. Там сто человек пехоты. Как полезут тушить — не давать! Вы заряжаете, я стреляю. Уходим, только когда разгорится. Бершов о том сигнал даст. Ну, с Богом!

Рогожский партизан повёл арбатских коллег в обход, через пустое Замоскворечье. Наплавные мосты французы по ночам не охраняли, боялись нападения. Поэтому на правый берег они перешли по Никольскому мосту, а затем по Краснохолмскому проникли в Таганку. По реке дул холодный ночной ветер, над головами сновали летучие мыши. Уложенные прямо на воду брёвна качались под ногами, зачерпывая речную волну. С Таганки партизаны направились в Рогожу. Пока шли, стало уже светать. Бершов спрятал отряд на Вокзальной улице. Она называлась так из-за Воксала — знаменитого в довоенной Москве увеселительного места известного антрепренёра Медокса. Сад с качелями, музыкой и песенниками, большой корпус для балов и концертов… Пётр не раз бывал здесь в мирное время. Теперь вокруг всё выгорело, лишь несколько домов стояли посреди пепелища. В одном из них, принадлежащем богатому ямщику-беспоповцу, и укрылись «отчаянные». Здание было на каменном жилье[56] с мезонином, и его целиком занимали пехотинцы из немецкого герцогства Берг. Хозяин с семейством ютились в подвале, там же спрятали и партизан. Весь день они просидели взаперти, в тесноте и духоте. Ямщик разорился от пожара и жил теперь впроголодь. В обед он, извинившись перед гостями, выставил лишь большую миску тюри из кваса с воблой и сухарями. Сказал сокрушённо:

— Эх… Пришли бы вы ко мне месяц назад… Птичьего молока разве не было, а теперь… В одном кармане Иван Тощой, а в другом Марья Икотишна.

— Месяц назад, дядя, ты бы нас и на порог не пустил, — ухмыльнулся егерь.

— А правда, — согласился ямщик. — Мы, рогожцы, наособицу живём, никониан сторонимся. Война всё перемешала. Думал ли я, что научусь людей резать? Оказалось, оно и не трудно даже… Правда, люди ли это? Вона что с Москвою сделали, столько горя принесли.

— Да… Придётся, дядя, вашу церкву спалить…

— Опять скажу — война! Прогоним антихриста — новую выстроим. Кто переживёт, тот и будет в ней молиться.

— Дожить-то, поди, не прочь, а? — беззлобно поддел хозяина Сила Еремеевич.

— Это уж как Господь Вседержитель решит. Взять хоть меня. Простой ямщик. Своею рукою уже восемь французов казнил. А раньше не мог смотреть, как козу режут. Вот до чего ожесточился! И ежели меня и убьют, всё одно я свою лепту внёс.

— Тятя, не помирайте! — жалобно попросила отца младшая из дочерей, тринадцатилетняя девочка с добрым простоватым лицом.

— Ништо! Я ещё тебя замуж выдам. За Вовку, — пообещал тот. — Мы-то ладно: прогонят бонапарту, опять извозом займёмся. А вот вам, уважаемый, не знаю, как по имени-отчеству, ещё воевать да воевать. И Осип Мартынычу тоже. Вот кому тяжельче всего, а не нам, обывателям.

За такими разговорами день и прошёл. Унтер-офицер успел в сумерках сходить к церкви осмотреть позицию. Ещё он велел всем повязать на концы ружейных стволов белые тряпки, чтобы целиться в темноте. Когда совсем стемнело, явился Бершов и вывел «отчаянных» из укрытия. Стараясь не шуметь, партизаны подобрались к храму и залегли за грудой битого камня. Вся правая сторона улицы сгорела, и открылся вид на Николу и на стоящие за ним склад и казарму. Окна последней были освещены: рота вечеряла. Между церковью и складом, едва заметные в темноте, ходили часовой с подчаском. Они не вступали друг с другом в разговоры, никуда не отлучались и службу несли исправно. От засады до караульных было около пятидесяти саженей.

Отчаянов положил штуцер на камни, примерился и кивнул Бершову: готов! Тот бесшумно скрылся в темноте. Вскоре Пётр заметил, как в двери храма шмыгнули с улицы две тени.

Напряжение достигло предела. Скоро часовые увидят костёр, поднимется стрельба, и пятеро партизан сразятся с целой сотней французов!

В ночной тишине послышался неясный звук. Караульные насторожились, взяли ружья наизготовку и побежали к Николе. Тут Отчаянов выстрелил и свалил первого. Второй присел, с его стороны полыхнуло, и пуля пролетела близко от Саши-Батыря. Тот матюгнулся и убрался за бруствер. Егерю тот час подали новое ружьё. Выстрел, стон и затем — топот множества ног. Из казармы, словно тараканы, полезли французы. Их было так много, что Ахлестышеву сделалось страшно. Сейчас эта орда прижмёт их огнём к земле, обойдёт с боков и переколет штыками. Надо срочно убегать! Но вокруг все заряжались и не собирались драпать.

Отчаянов снова приложился, отдал ему пустое ружьё и сказал сквозь зубы:

— Быстрей!

Петру стало стыдно. Он торопливо надкусил патрон и принялся сыпать порох в дуло. Рядом с ним ещё три человека делали то же самое, стараясь, чтобы их командир всегда имел готовый заряд.

Стрельба между тем разгоралась. Пули дробили кирпичи вокруг партизан, высекая из них мелкие осколки. Иные попадали в горелые брёвна и издавали глухое «чпок!». Было боязно подымать голову, но Пётр всё-таки высунулся. Три или четыре тела распластались на церковном дворе. Французы высовывались из-за каждой кучи, из дверей лесного склада, из окон казармы, и всё пытались продвинуться вперёд. Но фантастическая меткость одиночного стрелка останавливала даже самых храбрых. Рывок — и русских сомнут, но кто-то должен встать в полный рост первым… Вот из склада вылетел смельчак с кошмой и стремглав бросился через двор. Выстрел. Француз пролетел ещё немного с разбегу, и уткнулся лицом в землю. В ту же секунду на дворе появился офицер в двууголке с белым плюмажем и призывно махнул рукой: в атаку! Он полагал успеть, пока русский заряжается. Но Голофтеев уже протянул егерю очередное ружьё. Бах! Шляпа с султаном слетела, как подбитая птица. Озадаченные французы усилили пальбу, но вперёд больше не лезли. Ну, скоро ли там эти рогожцы?

Тут наконец в тёмных окнах храма разом полыхнуло. Языки пламени вырвались наружу, и сделалось светло. Два человека показались в дверях. Грянул залп. Один споткнулся, но, хромая, сумел уковылять в темноту. Это был вахмистр Бершов. Второй взмахнул руками и рухнул на землю. При свете пожара Ахлестышев узнал ямщика…

— Уходим! — скомандовал Отчаянов. Не заставляя себя уговаривать, партизаны бросились прочь. Вдруг прямо на них с тесаком наголо выскочил рослый гренадёр. Пётр только что, по наитию, навёл туда пистолет. Он собирался идти так, с оружием наизготовку, до безопасного места. Палец сам нажал на курок. Ахлестышеву повезло: пистолет был со шнеллерным механизмом. Иначе бы он не успел… Храбрец, в одиночку зашедший русским в тыл, упал навзничь. Пока он умирал, русские один за другим проскочили мимо него в переулок.

— Черти! Сколько же их? — выругался Саловаров. В том конце замаячили силуэты пехотинцев: они закрывали партизанам путь к отступлению.

— В штыки! — крикнул егерь и первым пошёл на врага. Но тут в переулке вспыхнула короткая перестрелка, а следом — звуки рукопашного боя. Бершов со своими людьми расчищали «отчаянным» дорогу.

Когда арбатские партизаны подбежали к рогожским, всё было уже кончено. Десяток французов валялся на дороге. Несколько русских, разгорячённых стычкой, призывно махали им руками.

— Шибче! Вон туда наяривай!

Чумазые, одетые кто во что, они в этот момент были Ахлестышеву роднее отца с матерью. Бойцы смотрели на своих товарищей с Бронных улиц и приветливо улыбались. В центре, опираясь на ружьё, стоял Бершов.

— Как нога? — спросил, остановившись, егерь. — Кость не задета?

— Цела! До свадьбы заживёт.

— Спасибо, братья! Храни вас Бог! — крикнул Отчаянов, и они бегом помчались к Краснохолмскому мосту.

Под утро, целые и невредимые, партизаны спустились в свой обжитой и уютный подвал. Навстречу им поднялся встревоженный Ельчанинов.

— Где вы пропадали? Я вас тут уже сутки дожидаюсь!

— Разрешите доложить, ваше благородие, — вытянулся унтер-офицер. — Ваше приказание выполнено частично. Станок в Рогоже сломать не удалось. Большая охрана. Совместно с Бершовым спалили денежную бумагу. У нас потерь нет.

— Сила Еремеевич, о какой бумаге ты говоришь?

— Вот, — егерь развернул принесённый вахмистром лоскут.

Штабс-капитан потёр его в руках, даже зачем-то понюхал.

— Егор Ипполитович, — пояснил Ахлестышев. — Мужики определяют подлинность ассигнаций на ощупь. То, что подписи управляющего банком и кассира гравированы, они могут не увидеть. А вот гладкость бумаги сразу подмечают.

— Понял. Специальная бумага для ассигнаций! И водяные знаки на месте! Дорогая вещь. Так это её вы сожгли? Весь ли запас?

— Этого не знаю. Спросите Бершова. Он жёг, я только прикрывал. Он ранен, Бершов-то. В ногу. Ночью на Рогоже жарко было…

— Хорошо. Спасибо, Сила Еремеевич, и тебе и всему отряду. А станок, значит, никак?

— Никак, ваше благородие. Сто человек охраны. Погибнем все, а дела не сделаем. Только бумагу.

— Ладно, молодцы, отдыхайте.

— Ваше благородие, а куда вы Пунцового отпустили? Не вижу я его.

— Пунцовый? А разве он не с вами ходил?

— Никак нет. Прошлой ночью я его в Грохольский послал. Заместо беглых. Велел вас сюда доставить.

— Ко мне он не пришёл. Я сам добирался.

— Т-а-а-к… Пропал парень… Ладно, ежели убили; а ну как живым взяли?

— Если бы он выдал, люди Сокольницкого ждали бы вас здесь. Значит, или умер, или молчит.

Пунцовый обнаружился под вечер. Он висел на воротах Шереметьевской больницы. Перед смертью поляки страшно пытали его: вырвали ногти, выкололи глаза… Две ночи за оградой больницы дежурила засада — ждали «отчаянных». На третью паны ушли, и товарищи гайменника похоронили его в ограде храма Бориса и Глеба.

Глава 8

Любовь и война

В жизни Петра Ахлестышева наступил тот момент, который он так страстно желал приблизить. После смерти Пунцового партизаны стали осторожнее и на дело выходили только по ночам. Днём они спали, чистили до блеска оружие и играли в трынку на щелбаны. Улучив момент, Пётр отпросился у командира в увольнительную. Честно доложил, что идёт на Остоженку проверить, цел ли один дом… Отчаянов посмотрел на каторжника, покрутил в задумчивости ус — и отпустил.

Ахлестышев побрился, оделся вольтижёром и вышел наверх. Он не был на Остоженке со времени бегства оттуда второго сентября. Вся та местность выгорела дотла. Пётр и сам не знал, зачем идёт на пепелище — его просто тянула туда непреодолимая сила. Одна тайная мысль не давала ему покоя. В тот раз каторжник также зашёл «подышать одним с ней воздухом», и кого обнаружил? А вдруг чудо повторится? Дом на месте, а в нём — любимая женщина. Пусть там ещё муж и сто батальонов французов, но это уже мелочи! Главное — найти Ольгу.

Дойдя до Остоженки, Пётр не поверил своим глазам. Особняк Барыковых действительно стоял целёхонек! Прямо посреди руин, как одинокий зуб в челюсти старика… Обрадованный партизан начал озираться. Ага… У входа маячит рослый парень в палевых портках. Тогда у кареты тоже были элитные жандармы. Дело чуть-чуть прояснилось. Вряд ли они охраняют русского изменника князя Шехонского. Значит, в доме поселился полковник штаба граф Полестель, офицер французской разведки. И тогда, даже если Ольга тоже там, с улицы соваться нельзя. Если его схватят, княгине уже никто не поможет. Да и пытки от врагов Петра не привлекали. Страшная смерть Пунцового ещё свежа была в памяти. Гайменник всё выдержал и не выдал товарищей, а выдержит ли он? Поэтому Пётр с равнодушным лицом прошёл мимо заветной двери. Свернул в Ушаковский переулок, там нырнул в сады и скрытно пробрался к тому месту, где раньше был забор.

Сначала он хотел перебежать двор и войти в дом через заднюю дверь. Но не решился. Несколько окон выходили сюда — его могли увидеть. И потом, а что внутри? Сколько там французов? Нет, спешить нельзя, надо осмотреться.

Через полчаса ожидание дало первый результат. Дверь открылась, и появился человек с ведром. Пересёк двор, вылил ведро в помойный выгреб и вернулся в дом. Стукнул засов — человек заперся изнутри. Пётр узнал его: это был Гаврила, служивший лакеем у бригадира Повалишина. На суде Гаврила показал, что видел Ахлестышева у хозяина в час убийства… После суда мошенник был выкуплен Шехонским и взят им в личные камердинеры. Значит, и князь здесь! Осталось лишь убедиться, что Ольга тоже в доме. Но как? Ответ на этот вопрос Пётр получил незамедлительно. Занавеска в окне второго этажа отодвинулась, и появилась княгиня. Она тревожно всматривалась в развалины, словно чувствовала, что Пётр там. А может, и в самом деле чувствовала? Говорят, у влюблённых это бывает…

Итак, Ольга здесь! Но как с ней увидеться? Парадное охраняется, задняя дверь заперта изнутри. Есть ещё третий вход, из Лазаревского переулка в соединённый с домом флигель. Когда Ахлестышев ходил в женихах, то иногда им пользовался. По тогдашней московской безалаберности дверь из переулка запиралась лишь на ночь, и то через раз. На входе помещалась комнатка пьяницы-садовника. Тот частенько бегал переулком в кабак, минуя барские очи. Сюда же поутру приходили зеленщик, мясник и молочник. Вдруг жандармы упустили лазейку из виду? Надо подойти и подёргать. Ольга на втором этаже. Если открыто, можно быстро подняться к ней, взять за руку и вывести на улицу. А потом бегом в подвал! Бог любит пехоту — вдруг получится?

Петру повезло — он не успел опробовать свою идею. Партизан стал уже выбираться из развалин, когда в переулке появился человек. Неприметный мужчина во фризовой шинели и грязных сапогах шёл как-то чересчур обыденно. Так не фланируют, так изображают зевак… Подойдя к боковой двери, незнакомец стукнул в неё один раз. Створка немедленно отворилась, впустила его внутрь и опять закрылась. Что за тайны такие? Полестель, кажется, разведчик. А тайные встречи с агентами не терпят публичности и парадных подъездов. Э-хе-хе… Видно, у них тут целое шпионское гнездо…

Пётр задумался. Особняк Барыковых превращён в крепость, куда просто так не проникнуть. Внутри целый гарнизон. Войдёшь без спросу — и будешь потом висеть на воротах, как Пунцовый… То-то князь Шехонский обрадуется… Нет, здесь требуется особая сноровка. Чтобы спасти Ольгу, одной смелости мало, нужны ещё и хитрость, и выдержка.

Пора было убираться из развалин. Секретный особняк может охраняться и наружными соглядатаями. Не привести бы слежку в подвал на Бронных! Ахлестышев забрался в сады, долго плутал по ним, заметая след. Когда он уходил, занавеска в окне снова дрогнула. Чувствует она его, что ли?

После обеда Ахлестышев и Саша-Батырь сидели за бывшей оградой и ждали лакея. Так они провели больше часа. Наконец, звякнул засов, и Гаврила с помоями вышел на двор. Опростал ведро и хотел уже возвращаться, но тут из переулка его окликнул хриплый голос:

— Слышь, халдей![57] Гля, кака у меня штука-то есть! Могу уступить… за хлебное вино.

Гаврила всмотрелся: огромный детина, за сажень пахнувший водкой, раскачивал на цепочке серебряные часы. В этот момент Пётр бесшумно перебежал за его спиной двор и шмыгнул в дом. И нос к носу столкнулся с Ольгой! Она стояла и строго прижимала палец к губам — молчи! Потом кивнула наверх. Каторжник взбежал по лестнице, и вовремя: кто-то вышел в прихожую из внутренних комнат.

— Вот то, что вы просили, — сказал по-французски незнакомый голос.

— Благодарю вас, мсье Морис.

— Что это? Почему дверь на двор открыта?

— Ваш несносный Гаврила с кем-то там болтает.

Послышались шаги, и тот же голос произнёс по-русски без малейшего акцента:

— Эй, дурак! Живо в дом! Иначе прикажу тебя выпороть!

Лакей торопливо вернулся, запер дверь изнутри.

— С кем ты сейчас говорил, еловая башка?

— Один шильник часы торговал, я и остановился посмотреть.

Раздался звук сильной затрещины и крик.

— Ну, этого я видеть не желаю, — заявила княгиня и пошла к себе наверх. Шагнула в спальню, накинула крючок — и бросилась в объятья Ахлестышева.

— Ты живой!

После пяти минут бурных поцелуев и сумбурных речей вполголоса, Пётр наконец спросил:

— Как же ты оказалась внизу так вовремя?

— Тебя встречала.

— Для чего?

— Морис, камердинер Полестеля, очень осторожный. Всегда проверяет, заперты ли двери и нет ли возле дома чужих. Ты бы попался, если бы я заблаговременно не попросила его принести нюхательной соли.

— Но как ты узнала?

— Услышала с улицы голос Саши-Батыря.

— Ну и что?

— Ты ведь приходил сюда утром?

— Да… Ты меня заметила?

— Нет, душа моя, ты хорошо прятался. Я тебя почувствовала. И рассудила, что ты ищешь подходы и вернёшься с товарищем. И не ошиблась! Так что, когда Саша подал свой бас, я уже стояла наготове.

— Умница моя! — Пётр опять принялся целовать ей руки и очень скоро пошёл ещё дальше. Потом спросил, счастливо глядя Ольге в глаза:

— А теперь скажи мне самое главное: как вытащить тебя отсюда?

Ольга сразу погрустнела.

— Это невозможно. Днём в доме шесть жандармов, противный Гаврила и очень хитрый Морис, который за всеми шпионит. Нам не дадут даже пересечь двор. А к ночи появляются Полестель и мой муж. Б-р-р! Как это мерзко звучит: князь Шехонский — мой муж… Полон дом негодяев, от которых мне нет ни минуты покоя.

— Погоди расстраиваться. Расскажи всё в подробностях, и я придумаю побег. Что с дверью из переулка? Там кто-то сидит.

— Да, днём и ночью. В стене проделали маленькое окошко. Вооружённый жандарм принимает для графа секретную корреспонденцию и людей. Незнакомого человека он не впустит.

— А напасть на него из дома? И убежать нам с тобой в переулок?

— Для этого нужно пробиться через главный корпус. А там всегда несколько человек — сменщики часовых. И ещё Морис — он один стоит троих.

— Расскажи мне о нём.

— Фамилия его никогда не произносится. Морис считается камердинером графа де Полестеля, но он много больше, чем камердинер. Долго жил в Москве. В совершенстве знает несколько языков. Всегда настороже, всегда всё замечает. Ведёт секретную канцелярию графа. Принимает агентов, тех, что ходят из переулка. Из дома почти не отлучается. Полестель однажды обмолвился, что Морис выдающийся стрелок и фехтовальщик. Рядом с ним чувствуешь себя, как подле ядовитой змеи: того и гляди, укусит!

— Ясно. Теперь о графе.

— Он полковник и служит в секретном бюро походной императорской квартиры. Под началом некоего…

— …Лелорня д’Идевиля.

— Да! — глаза у Ольги округлились от удивления. — Но ты откуда знаешь? Этот господин однажды приезжал сюда на ужин. Очень умный и близок с самим Наполеоном. Ага! Понимаю… Объяснение ведь только одно. Ты тоже сейчас служишь в разведке. В нашей, русской. Я права?

— Нахожусь за штатом, но помогаю, — ухмыльнулся Пётр. — Но вернёмся к твоему постояльцу.

— Полковник Полестель личность очень засекреченная. Проживал у нас под видом эмигранта, а сам был главным над всеми московскими шпионами. Забыла, как это называется…

— Это называется резидент.

— Да! Теперь ему поручена борьба против наших лазутчиков. Я знаю, что сейчас он ловит русского офицера, оставленного Кутузовым в Москве с секретными поручениями. Имеются приметы этого офицера. Недавно поляки упустили его, и поимку доверили графу. У поляков своя тайная служба при Наполеоне…

— Да, бюро генерала Сокольницкого. Дальше.

— Ух ты! — восхитилась княгиня. — А вы много знаете! С этим русским офицером ты тоже знаком? Ты служишь под его началом?

Ахлестышев молча кивнул и сказал:

— У нас мало времени. Рассказывай, пожалуйста, дальше.

— Недавно Полестель был очень зол: русские перехватили императорского фельдъегеря с важными бумагами. Командовал партизанами высокий человек лет двадцати пяти, безукоризненно говорящий по-французски… Ой! Любимый, а это был не ты?

— Действительно, отличные оказались бумаги. Сейчас их читает государь.

Ольга посмотрела на него восхищёнными глазами и продолжила:

— Ещё они опасаются некоего Фигнера и часто о нём говорят. Скажи, это не тот ли Александр Самойлович, с которым ты знакомил меня на вечере у Благово? Извини, но он показался тогда очень неприятным…

— Да, это тот самый Фигнер. А насчёт его характера — такие люди нужны на войне. Сейчас он очень неприятен Бонапарту.

— Фигнер хочет его убить! Французам об этом известно; охрана императора утроена. Предупреди Александра Самойловича — ему не дадут даже приблизиться!

— Как раз вчера пытался. Бесполезно! Капитан Фигнер — человек одной навязчивой идеи. Его не отговорить. Чем ещё занимается Полестель?

— Он довольно скрытен, но иногда проговаривается. Когда хвастает.

— Хвастает?

— Да. Граф, конечно, очень умён. Очень! Но у него есть одна смешная слабость — самолюбование. Он сам себя называет гением секретных операций, представляешь? И мастером тайной войны. Очень ревниво относится к конкурентам-полякам. Вчера Полестель обмолвился, что те скоро зашлют в Петербург агента. Граф не верит в их успех, а Наполеон, наоборот, очень увлечён этой операцией. И убеждён, что сможет в случае успеха знать всё, что думает наш государь.

— Вот как! Ни больше, ни меньше?

— Да.

— А подробности? Он сообщил подробности? Кто этот агент, под каким именем и когда засылается?

— Нет, об этом Полестель промолчал. Сообщил лишь, что агент — женщина.

— Женщина? — Ахлестышев даже встал с кресла. — Вот это да… Слушай, твой рассказ всё меняет. Тебя нельзя сейчас отсюда выкрадывать. Нам слишком важно знать, что замышляется в этом доме.

— Кому это — вам?

— Русскому военному командованию, — серьёзно ответил Пётр.

— Конечно, я сделаю всё, что требуется, — так же серьёзно сказала Ольга. — Что нужно? К бумагам меня Морис не подпустит, а вот разговорить Полестеля я смогу. Если ему льстить, он становится словоохотливым.

— Умница! Всё правильно понимаешь. Но одной тебя мало. Как у вас в доме с прислугой?

— Да никак. Морис приставлен к Полестелю, Гаврила — к моему мужу. А я справляюсь сама.

— Сама?

— Да. Князь язвительно объявил, что мытарства по Москве многому меня научили, и я вполне могу себя обслужить. У нас с ним был бурный разговор о том, кто что делал в эти дни. Я как-нибудь перескажу тебе… Пока знай только одно, самое важное: ко мне в спальню он больше не заходит.

Пётр молча поцеловал Ольгу, потом, после паузы, сказал:

— Мой маленький солдатик… Столько тебе выпало…

— Тебе много больше. Воюешь, и тебя могут убить.

— Начальство обещает учесть мои заслуги и вернуть дворянство. Через амнистию, но я не хочу так. Буду требовать пересмотра дела. Понимаешь, что это значит? Для нас с тобой.

— Конечно. Я разведусь с князем Шехонским, и мы поженимся. Все эти дни, что тебя не было, я хотела тебе сказать… Я была уверена, что вас с Сашей не расстреляли, что ты живой. Так вот. Наши страшные скитания по горящей Москве… Сколько проживу, буду их помнить. Когда я осталась одна, всеми брошенная, и пришли эти гнусные поляки… Но рядом появился ты, очень вовремя. И защитил меня, не жалея жизни, и оберегал, и спасал. Любил. В том аду, в апокалипсисе, когда весь мир рушится — вдруг такая опора. Ты и твоя любовь. Мне ничего теперь не надо, кроме тебя. Прости — я была дура, которую тётки уговорили выйти замуж за этого подлеца. Того, кто нарочно бросил меня в беде, чтобы стать богатым вдовцом. Того, кто предался врагу. Того, который сделал тебя для всех убийцей и каторжником. Ведь не под дулом же ружья шла я с Шехонским под венец! Могла не идти, но пошла. Прости меня, пожалуйста, за это, если сможешь.

Ахлестышев поцеловал Ольгу в измученные глаза, хотел сказать что-то ободряющее, но она не дала.

— Молчи. Я была легкомысленная, лживая, я была тряпка. Пустая барынька, для которой имело значение, что подумает свет! Какая создастся репутация! Представляешь? Это казалось важнее, чем наши с тобой чувства, чем твоя жизнь. Ведь с деньгами Барыковых я могла бы купить всю московскую полицию с потрохами. Увезти тебя заграницу и жить там счастливо, не взирая ни на кого. Но не сделала этого…

Пётр снова открыл было рот, но она запечатала его своей ладонью.

— Молчи, ничего не говори! Может быть, нас завтра разлучат навсегда. Или через минуту сюда ворвутся Морис с жандармами. Я хочу лишь, чтобы ты знал: я люблю тебя и буду любить всегда. Это уже по гроб. Прости — мне понадобился апокалипсис, чтобы понять это. А теперь я готова на всё: лгать, хитрить, рисковать и честью, и жизнью. Если это нужно для того, чтобы мы снова оказались вместе. Вот. Я сказала это. Сбивчиво и, быть может, чересчур пафосно, зато искренне. Теперь мне ничего не страшно — ты услышал. Будь, что будет!

— Будь, что будет!

За дверью послышался шорох, и они замолчали. Сидели так минут пять, любовались друг другом. Потом Ольга осторожно выглянула в коридор — никого.

— Морис шпионит и за тобой?

— За всеми, кроме своего хозяина. Но я вне подозрений, поскольку никогда не покидаю дома и никого не принимаю.

— А князь Шехонский? Он чем занимается при полковнике?

— Достоверно не знаю. Возможно, даёт какие-то политические советы, или предлагает своё знакомство. Французская разведка пытается проникнуть в петербургский высший свет, и тут связи мужа могут быть им полезны.

— Очень вероятно!

— Шехонский с Полестелем вместе уезжают поутру на службу в Кремль. И возвращаются тоже всегда вместе. Ещё подолгу беседуют о чём-то в курительной комнате, но я туда не допущена.

— А кто вам готовит?

— Морис. Есть его стряпню можно, но она однообразна и всем уже надоела. А что?

— Мы пришлём вам кухарку.

— Только не надо молодую! Полестель обязательно принудит её к непотребству. Он такой: даже меня недавно ущипнул… за одно место. И вообще волочится бессовестно. Супруг, конечно, делает вид, что ничего не замечает. Он очень заискивает перед графом.

— Так и быть, мы пришлём Степаниду.

— Кто это?

— Мещанская вдова. Её муж воевал в нашем отряде. Несколько дней назад его убили.

— Бедная женщина… Сколько ей лет?

— За сорок. Она не глупая и очень порядочная — будет тебе помощницей. У вас, помнится, оставался кухонный мужик?

— Он убежал. Печи топит Гаврила, но он неряха и ужасный лентяй. Давеча мы из-за него едва не угорели.

— Значит, и кухонного мужика пришлём. А ты пожалуйся прямо сегодня за ужином, что не можешь уже выносить отсутствие прислуги.

— Их станут проверять.

— Я знаю. Саловаров выдаст себя за мужа Степаниды, и жильцы с Поварской это подтвердят.

— Ты же сказал, что она вдова!

— Для пользы дела станет на время замужней.

— Как у вас всё интересно, у шпионов… — ехидно сказала Ольга. — Не предложишь ли ты и мне лечь для той же пользы в постель к графу?

Но Ахлестышев шутки не принял.

— Мы подселим к тебе в дом наших. Когда французы начнут сбирать чемоданы — сделаем нападение. Захватим всех вместе с бумагами.

— Кстати о бумагах! Вспомнила! Гаврила по поручению этого страшного Мориса каждый вечер при растопке сжигает пачку каких-то депеш.

— Это, скорее всего, брульоны[58]. Очень интересно. Если печи станет топить Саловаров… И ему удастся подменить бумаги… Очень интересно! А кабинет Полестеля? Ведь самое важное там.

— Туда кроме Мориса никто не входит, даже Шехонский. Строжайше запрещено.

— Как лучше нам подослать прислугу? И примет ли её граф?

— Этот вопрос решит Морис, Полестеля такие мелочи не интересуют. Но вопрос прислуги действительно больной. Он часто поднимается, однако людей нет. Все ушли из Москвы, осталась лишь чернь. Не из кого выбирать. Очень хорошо, что мы из-за Гаврилы чуть не угорели. Я устрою сегодня вечером такой скандал! Они у меня все попляшут! Скажу, что мне надоела стряпня Мориса, что одеваться и раздеваться самой очень неудобно… Я найду нужные слова. Пусть ваши люди приходят завтра: почва уже будет подготовлена.

Влюблённые всё оговорили, и им пора было расставаться. Ещё час Ахлестышев выжидал удобный момент. Наконец кто-то приехал и отвлёк камердинера, а лакея Ольга отослала в погреб. Пётр выскочил во двор, и княгиня тут же заперла за ним дверь. Через минуту каторжник уже был в развалинах, где его заждался Батырь.

— Что так долго? — спросил он сердито. — Вы там не детей делали?

Но посмотрел в шалые от счастья глаза товарища и смягчился.

— Ладно. Давай, рассказывай.

Ахлестышев описал, в каком шпионском гнезде живёт сейчас Ольга, и озвучил идею подселить туда «прислугу».

— А пошто? — удивился вардалак. — Налетим, возьмём на шарапа, михрюток побьём[59], бабу твою и бумаги заберём. Шесть человек там всего.

— Нельзя. Нам интересно знать, что против нас замышляют. А то этих перестреляем, а Бонапарт новых назначит. И к ним уже не подберёшься.

— Умный у тебя чердак, Петя, — с уважением проговорил Батырь. — Тебя бы в налётчики — хрен бы нас полиция словила!

— Надо срочно доложиться Ельчанинову. Особенно меня беспокоит та женщина, которую поляки готовятся заслать в Петербург.

Резидент теперь скрывался недалеко от их подвала, на Козьем болоте. Домик Ахлестышева в Андреевской слободе сгорел, хотя вроде бы и стоял в безопасном месте. Погибла библиотека, которую он несколько лет собирал в Германии и Франции. Пропало всё нехитрое имущество. Сгорел и архив, в котором самыми ценными были письма покойного отца. Огонь уничтожил также рукопись под названием «Самоубийца с Патриарших прудов». Эту сентиментальную повесть Пётр написал, влюбившись в девицу Барыкову. В ней молодой, но уже уставший от жизни человек возрождался, испытав высокое чувство к юной и чистой помыслами барышне… Наивная и, пожалуй, малоталантливая, повесть сделала своё дело. Ольга впервые тогда обратила внимание на очередного воздыхателя. Поэтому стопку исписанных листков Петру тоже было жалко, как память. Судьба словно наложила на каторжника свою тяжёлую дань: все потеряли в московском пожаре, и ты потеряй…

В итоге Ельчанинов несколько дней просидел в подвале на Бронных, пережидая облавы. Потом купец Голофтеев поселил штабс-капитана у своего кума в Малом Козихинском переулке. Пётр с Сашей жили теперь на две квартиры: днём охраняли резидента, а ночью ходили воевать вместе с «отчаянными».

Когда друзья пришли к Егору Ипполитовичу, то увидели необычную сцену. Посреди комнаты на полу лежал капитан Фигнер, одетый в крестьянский армяк и остриженный кружком. Он был без сознания и тяжело дышал. Над ним склонился Ельчанинов и тёр лазутчику виски мокрой тряпкой. Два мужика, растерянные, топтались у порога.

— Что случилось? Александр Самойлович ранен?

— Он пошёл в Кремль, беспокойная душа! — сердито пояснил штабс-капитан. — И вот результат!

— В Кремль? Там же полно войска!

— Александр Самойлович не дождался, когда Бонапарт выйдет наружу. Говорят, тот извещён о готовящемся покушении и старается не покидать дворца, не то, что Кремля. Ну, и Фигнер решил сам нанести визит императору.

— Прямо так, в армяке?

— Да.

— На что же он рассчитывал?

— На удачу, видимо. Но охрана усилена, и ничего не вышло. В четырёх башнях ворота заложены, а через оставшиеся две пропускают только офицеров. Кончилось тем, что часовой сильно ударил Александра Самойловича прикладом в грудь. Хорошо, это наблюдали его ребята, они и принесли капитана сюда.

Тут Фигнер застонал и открыл глаза.

— Где я?

— На Козьем болоте, Александр Самойлович. В безопасности. Как вы себя чувствуете?

Фигнер неожиданно легко сел, а затем и встал. Его качнуло, но он удержался на ногах. Жёлтые волчьи глаза партизана горели недобрым огнём.

— Ну, они мне за это ответят!

Повернулся к своим охранникам и сказал:

— Пошли!

— Погодите! Вы ещё слабы. Отлежитесь хоть немного!

— Я слаб? — вскинулся Фигнер. — Я никогда не бываю слаб. А отлежусь на том свете. Прощайте, господа. Пойду, зашибу за такую наглость пару французов…

И ушёл, твёрдо ступая, в надвигающиеся сумерки.

— Железный человек, — с восхищением сказал Ельчанинов. — Второго такого нет в целой армии. Помните, за что он получил Георгиевский крест?

— Точно не уверен, — ответил Ахлестышев, — но, кажется, это было в Молдавии?

— Да, при осаде крепости Рущук. Готовился её штурм, а наши не знал глубины затопленного водой рва. Так Фигнер ночью прополз на животе к самой стене, и всё измерил: и ров, и вал! Под выстрелами турецких часовых. Невиданной храбрости человек, но и такой же жестокости. Здесь, в Москве у него несколько бойцов. Каждую ночь они истребляют не меньше десятка французов. Некоторых берут в плен, тащат в свой подвал, там пытают, а потом капитан их убивает.

— Своими руками?

— Да.

— Но… это неслыханно! — возмутился Ахлестышев. — Он позорит звание русского офицера! Надо воспретить ему!

— Воспретишь такому… В лесу у Фигнера ещё хлеще творится. У него там отряд в сто пятьдесят сабель. Он очень успешно действует на коммуникации Мюрата, пересекает сношения авангарда с Москвой. Недавно, например, отбили шесть пушек и взяли кучу пленных во главе с полковником. В ставку привезли одного полковника…

— И что, сошло с рук?

— Представили к производству в следующий чин.

— А и верно! — заявил Саша-Батырь. — Чего их жалеть? Поглядите, сколько наших по фонарям висит! Око за око, зуб за зуб!

— Пока война, такие взаимные жестокости неизбежны, — примирительно сказал Ельчанинов. — Но что у вас? Пётр Серафимович какой-то непривычно весёлый…

— Я завербовал к вам в агенты свою любимую женщину! Оказывается, Ольга Владимировна Шехонская, урождённая Барыкова, проживает в своём особняке на Остоженке. Дом уцелел от пожара. С ней под одной крышей поселились муж князь Шехонский и квартирант, полковник штаба граф Полестель.

— Тот самый? Правая рука Лелорня?

— Тот самый. Ведёт на дому большую переписку, встречается с агентами, на службу ездит в Кремль. Охраняют дом шестеро жандармов.

— Вот бы узнать дела графа!

— Я предлагаю подселить к нему под видом прислуги Серафиму Тюфякину. И Саловарова в качестве её мужа. В доме только лакей, ленивый и нерасторопный — может получиться. А одно из дел графа такое: ему поручено поймать нас с вами. Поляки опростоволосились, и их отстранили.

— Да. Генерал Сокольницкий в сражении при Бородино пошёл в атаку. Горячий человек! Получил два ранения, одно из которых даже штыковое. Сейчас они мешают ему полноценно заниматься службой. Но это лишь одна из причин. Здесь, в Москве, Бонапарт очень охладел к полякам. Это ведь они уверили его, что Россия — колосс на глиняных ногах. Что крепостные восстанут против помещиков, а те с перепугу быстро принудят государя к миру… И поход сюда станет короткой победоносной прогулкой. Теперь до корсиканца дошло, что поляки просто использовали его в своих интересах. Дабы Польша обрела прежнюю независимость от России. Его — повелителя мира! А полякам ведь всё равно, повелитель ты или нет, лишь бы таскал для них каштаны из огня. И этого открытия Бонапарт никогда панам не простит. Поэтому вы правы: звезда Сокольницкого закатывается, а Лелорня и его ближайшего помощника Полестеля восходит. Чем ещё занят граф, кроме поисков нас с вами?

— Да! Самое важное! Поляков не совсем списали. Они готовятся заслать в Петербург своего агента, и этот агент — женщина! Операцией интересуется сам Бонапарт. Надо срочно сообщить об этом в столицу!

— Агент — женщина? А имя, возраст, цель задания известны?

— Нет, лишь то, что я вам сказал.

— Ну, пускай засылают.

— То есть? — опешил Ахлестышев. — Как это пусть засылают? Это же очень опасно для нас!

Тут Ельчанинов неожиданно подмигнул собеседнику и приложил палец к губам.

— Более пока ничего сказать не могу. Но вашу мысль поселить в шпионском гнезде своих людей одобряю. Право, Пётр Серафимович, у вас талант к оперативной работе! Поступайте в наше ведомство! Война ещё долгая, дел хватит.

— Беглого каторжника в штат включите?

— Я над этим работаю, — коротко парировал Ельчанинов. — А сейчас идём к «отчаянным». Времени в обрез: завтра чета Тюфякиных должна поступить на службу.

Батырь пошёл на Поварскую за Степанидой, а Пётр со штабс-капитаном сразу направились в подвал. Там в последнее время произошли изменения. Московский пожар остыл, и руины больше не дымились. Топить печку стало опасно: одиноко поднимавшийся из земли столб дыма издалека бросался в глаза. А по развалинам рыскали поляки, искали партизан. Поэтому Сила Еремеевич приказал готовить пищу только по ночам, и сильно не топить. В подвале сделалось прохладно для маленького ребёнка. Кроме того, плач Митеньки могли услышать наверху чужие уши. И маму с сыном перевезли на Поварскую. Под землёй сразу стало скучно. Малец притягивал к себе всеобщее внимание и создавал в отряде семейную атмосферу. Каждый норовил что-нибудь принести ему с матерью: кто яркую тряпочку, кто найденный на улице колокольчик.

Кроме того, Отчаянов велел приходить и уходить из подвала всякий раз другим путём. Набитые партизанами тропы могли выдать их убежище. Непрошеным гостям устроили ловушку: накрыли яму соседнего погреба подпиленными досками. Поляки в неё не угодили, но попались два мародёра-португальца. Один сломал при падении ноги и сильно расшибся. Больше туда никто не совался.

Сила Еремеевич выслушал предложение Ахлестышева и подозвал старосту нищей артели. Когда тот услышал план, то сразу согласился. Играть роль мужа Степаниды — это ж мечта! Потом пришла сама баба и начальники огорошили её тем, что она больше не вдова.

— Пойми, Степанида, — убеждал её Отчаянов. — Мужа да жену охотнее возьмут. Шпионы — народ подозрительный. Чего это вдруг двое розных пришли в один день в прислугу наниматься?

— Можно и не в один, — робко возражала баба.

— Можно. Но тогда к тебе, как одинокой, могут в том доме французы подкатиться.

— Ой! — вдова прижала руки к огромной груди. — Не дай Бог! Я согласная! Но — с одним условием.

— С каким?

— Зосима Гуриевич, это к вам условие. Мы ведь там, как муж и жена, в одной комнате будем жить и на одной постеле спать. Так?

— Вестимо. Но вы ведь знаете, Степанида Фроловна, что у меня в отношении вас намерения серьёзные. Так что ж в том плохого, если мы ляжем в одну постелю? Или вы мне отказываете?

Баба покраснела, как девушка.

— Нет, не отказываю. Уж коли такой разговор начался промеж нами… Вы добрый человек и жалеете меня, несчастную вдову. Что, конечно, мне лестно и приятно. Но покуда сорок дён после смерти моего Федота не миновали, ничему такому промеж нас быть не следует. Иначе грех это.

— Я, Степанида Фроловна, мужчина с понятием, — степенно ответил Саловаров. — Раньше сорока дён никак нельзя. Но только я уж всё сосчитал. Осталось тридцать три дни. А уж тогда сами понимаете: я до вас давно охотник.

При этих словах Степанида тоже молча посчитала в уме и согласно кивнула головой.

Решивши этот деликатный вопрос, будущие супруги получили от штабс-капитана подробные инструкции. Муж должен наловчиться прятать секретные бумаги и сжигать под их видом прочий сор. Жена — относить эти бумаги за пределы особняка и передавать связному. И в том, и в другом деле не следовало торопиться. За новичками сперва будут следить. Только завоевав доверие Мориса, они могут начать воровать документы. Степанида, как кухарка, должна выговорить себе право покупать провизию. Тут за ней тоже могут наблюдать: к кому подошла, что сказала. Особо разведчик предостерёг их от лакея. Он хоть и русский, но человек лживый и бесчестный. И служит предателю князю Шехонскому. Поэтому Гаврилы следует опасаться не меньше, чем французов, а даже и больше.

И наконец, последним с молодожёнами поговорил Ахлестышев. Он рассказал об Ольге, о своих чувствах к ней, об их истории. О тяжёлом положении молодой женщины, живущей в окружении врагов. Степанида и Зосима Гуриевич заверили Петра, что будут всячески помогать их встречам, а при возможности устроят и побег.

До наступления ночи Ахлестышев с Сашей-Батырем ещё успели сходить на Поварскую. Вардалак обошёл соседей Тюфякиных и научил, что им отвечать, если завтра французы приведут Степаниду с партизаном Саловаровым. Пётр наказал то же самое гусарам. В награду выставил четверть хлебного вина и большую банку варенья.

Всё прошло, как было задумано. Видимо, княгиня устроила вечером порядочный скандал насчёт прислуги. Недоверчивый Морис тут же вышел к русским, когда узнал, что семейная пара ищет работу по дому. Он лично сводил соискателей на место их жительства. Обыватели Поварской в один голос заявили, что Степанида известна им как баба работящая и порядочная. А Федот Тюфякин человек смирный и не лодырь, выпивает только по праздникам.

Не удовлетворившись этим, Морис пошёл через улицу к саксонцам. Те подтвердили, что давно наблюдают эту семейную пару и ничего плохого за ними не заметили. Баба их обстирывает, муж помогает ходить за лошадьми. Аккуратный. Нуждаются в пропитании, да, но в нём сейчас и гусары нуждаются…

Так люди Ельчанинова проникли в жилище полковника французской разведки. А Пётр получил конфидентов в своих сердечных делах.

Уже на следующий день случилось происшествие. Гаврила полез к кухарке с руками. Видно, рассчитывал, что новенькие поначалу буду вести себя тише воды ниже травы. Но Степанида пожаловалась мужу. Тот пришёл со двора в дом и на глазах у жандармов задал Гавриле изрядную трёпку. Как ни странно, этот инцидент лишь укрепил авторитет партизана в глазах Мориса. Тот отставил Гаврилу от домашних дел и поручил их Тюфякину-Саловарову. Лакей теперь целыми днями сидел в гостиной, пил ликёр и ковырял в носу. Зосима таскал воду, топил печи, натирал паркет, и всё это делал весьма исправно. И скоро довольный камердинер поручил ему сжигать ненужные бумаги.

Степанида тоже угодила жильцам. Кушанья она готовила простые, но разнообразные и вкусные. Сам господин Лелорнь, начальник графа Полестеля, дважды приезжал на Остоженку на «русские ужины». Отчаянов даже хотел перехватить его в один из таких приездов, но начальника наполеоновской разведки хорошо охраняли. Да и жалко было терять источник таких сведений! Степанида беспрепятственно выходила из дома и передавала партизанам пачки выброшенных Морисом документов. Там были донесения полевых лазутчиков, отчёты разведывательных дозоров, но самыми ценными являлись черновики докладов Полестеля. Он писал не только для Лелорня, но и для самого Наполеона. Свои аналитические обзоры граф делал на основе сведений, поступавших в бюро, и указывал источники. Допросы пленных выявляли малодушных офицеров. Допросы поджигателей — имена казнённых героев. Доносы внутренних шпионов — настроения в Великой армии. Наиболее важными были извлечения из депеш агентов Полестеля в Петербурге и внутренних российских губерниях. Обретаясь в Москве под видом эмигранта, граф создал целую шпионскую сеть. Свои агенты имелись и у Лелорня, который тоже несколько лет прожил в России. Среди изменников даже значились один вице-губернатор и один предводитель уездного дворянства. Имён агентов в беловом докладе Полестель, видимо, не указывал, но в черновиках ставил в скобках! Русская разведка получила источник сведений, исходящих из ближайшего окружения Бонапарта.

Пётр тоже выиграл. Теперь он то и дело получал записки от Ольги. В них попадались интересные факты, подслушанные княгиней в разговорах со своим постояльцем, но больше было про любовь… Одно плохо: о побеге Ольги теперь не могло быть и речи. Ахлестышев своими руками создал хрупкую конструкцию, очень полезную для русского командования. Любое изменение, тем более такое важное, как исчезновение княгини, могло эту конструкцию сломать. Приходилось терпеть.

Глава 9

Взять его!

С тех пор, как Тюфякины поселились на Остоженке, там установился новый тайный распорядок. Утром граф Полестель в сопровождении князя Шехонского уезжал на службу. А каторжник тоже, как на службу, приходил к Ольге. Наличие внутри сразу двух союзников многое упрощало. Морис теперь больше занимался приходящими агентами и уже не бегал проверять запоры. Он и раньше не приглядывал за княгиней, поручая это Гавриле. Теперь лакей спивался, и надзора за Ольгой не было фактически никакого.

Утро протекало следующим образом. Улучшив момент, Саловаров со двора впускал Петра в дом и снова запирал дверь. Каторжник взбегал наверх и попадал в жаркие объятья. Часа через два Ольга спускалась вниз разведать пути отхода. В удобную минуту она вызывала Петра громко сказанной условленной фразой. У выхода уже дожидался Саловаров. Он вручал товарищу пачку бумаг и выпускал наружу.

А по ночам Ахлестышев воевал. Спать приходилось лишь несколько часов в сутки, зато жизнь сделалась очень насыщенной. «Отчаянных» осталось мало: Тюфякин и Пунцовый погибли, Саловаров не покидал особняка. Приходилось партизанить вчетвером. Штабс-капитан Ельчанинов поставил перед отрядом конкретную задачу.

— Сейчас самое главное, — сказал он, — это обездвижить Великую армию. Мы уже почти продержались. Ещё неделя ожидания и Бонапарт поймёт, что его перехитрили. Корсиканцу останется лишь бежать из Москвы обратно к Смоленску. Конский состав — вот главный объект нашего удара! Лошадей у французов всё меньше, а добыча фуража для них делается всё труднее. Это только человек может жить на баланде из муки, а строевому коню нужен овёс. То, что вне города, оставим нашим товарищам. А то, что в Москве — наше.

И «отчаянные» начали целенаправленную охоту на фуражные склады. Самым полезным здесь оказался Голофтеев. До войны он вёл раздробительную[60] торговлю сеном и овсом. Все извозопромышленники были старику хорошо известны, так же, как и подходящие помещения. Оставшиеся в городе купцы сообщали ему, где что лежит и как охраняется. После этого появлялись «отчаянные» и устраивали аутодафе. Унтер-офицер просил пожилого уже человека не ходить на поджоги, но упрямец обижался. Он никогда не упускал случая самолично прикончить захватчика. Смелый и безжалостный, дедушка действовал топором. Рука Голофтеева сохранила мужицкую твёрдость. Ахлестышев старался не смотреть на плоды его трудов — зрелище было не из приятных…

Вдруг однажды утром Ольга сообщила Петру важную новость. Полестель пишет секретный доклад для Наполеона, черновики которого не отдаёт даже Морису — лично сжигает в камине. Доклад ответственный: полковник не выходит к ужину, а за завтраком очень рассеян. Ест не разбирая, и всё думает, думает… А сегодня заявил с привычным бахвальством, что его документ решит исход войны. Ни больше, ни меньше. А когда Ольга попыталась выяснить подробности, намекнул: Наполеон на распутье. Великий человек раздумывает, как ему вести осенне-зимнюю кампанию, и доклад графа даст его мыслям верное направление!

— Чтобы увидеть доклад, нужно проникнуть в кабинет графа?

— Да, но за ним присматривает Морис. Он сам там убирается, и в течение дня может заглянуть, убедиться, что всё в порядке.

— Кабинет запирают на ключ?

— Всякий раз, когда граф из него уходит. Но от старого дворецкого осталась связка запасных ключей.

— У кого она сейчас?

— У Степаниды Фроловны.

— Отлично. Стало быть, нужно только на один час отвлечь Мориса. Так?

— Так, милый, но именно это и невозможно! Свои встречи с агентами он проводит в гостиной, и дверь кабинета ему оттуда видна. На первый этаж Морис сейчас почти не спускается, доверивши его прислуге. Надобно, чтобы этот час он провёл в своей комнате. Она в самом конце анфилады: оттуда ничего не видно и не слышно. Но в ней Морис лишь спит! Я не знаю, как завлечь его туда на целый час…

— Ну, можно посыпать ему в кофей слабительного, чтобы он провёл этот час в отхожем месте.

— Да, но камердинер питается с господского стола! С нами не сидит, но ест-пьёт то же, что и мы. Если испортить кофе, то мы все будем бегать в отхожее место!

Ахлестышев задумался.

— Петя… — неуверенно начала Ольга. — Есть ещё новость про графа Полестеля…

— Какая? — спросил тот рассеянно.

— Ещё когда я была барышней на выданье, он за мной слегка ухаживал.

— За тобой тогда пол-Москвы ухаживало! Такая красавица, да при эдаких деньгах!

— А теперь он не нищий эмигрант, а полковник армии, захватившей Москву. И мы с князем полностью в его власти.

— Постой-ка! — насторожился Пётр. — Он что, возобновил своё волокитство?

— Петь, — Ольга посмотрела на него как-то странно, — это не волокитство. Это уже домогательства. В самой наглой и настойчивой форме. Вчера, например, я едва вытолкала его отсюда. Граф Полестель убеждён, что мне ничего не стоит переспать с ним.

— Вот как! Это почему же?

— Когда они с князем привезли меня сюда… Помнишь, я говорила, что имело место бурное объяснение: кто что делал в эти восемь суток московского пожара? И как должен вести себя супруг в минуту опасности. Так вот, я откровенно рассказала князю, что в эти ужасные дни возле меня был ты. И я многократно обязана тебе спасением своей жизни. Сказала также, что мы жили с тобой в эти дни, как муж с женой. И призналась, что мгновенья, проведённые с тобой в шалаше на Девичьем поле, были самыми счастливыми в моей жизни.

— В моей тоже, — улыбнулся Ахлестышев. — Но причём здесь Полестель?

— Притом, что князь Шехонский, дурак, рассказал об этом графу.

— Ну и что? Пусть полковник знает, что место занято.

— Ты забываешь, что я в его власти. А граф после откровений моего мужа решил, что я падшая женщина. Которой всё равно с кем спать. Понятие любви ему не доступно. Для графа это то, что мужчина и женщина делают в постели, и ничто иное. И теперь он счёл, что меня можно просто взять, как вещь.

— А князь?

— Что князь? Я всегда интересовала его лишь как наследница двадцати тысяч душ. А сейчас дружба с Полестелем значит для него выживание. Он легко отдаст меня полковнику в обмен на его расположение.

— Я убью их обоих! И не на дуэли, а из-за угла. Партизанам это дозволяется.

— Когда, милый мой?

— Да хоть нынче! Они ведь считают меня покойником?

— Убеждены в этом. Тогда на бульваре Полестель шепнул конвоирам, чтобы вас расстреляли немедленно. Как только уедет карета. Он недавно этим хвастал.

— Так и вышло. Вы уехали и нас тут же стали убивать. Если бы не Отчаянов…

— Я давно хочу повидаться с твоим спасителем и поблагодарить его.

— Сегодня же и поблагодаришь!

— А как же разведка?

— К чёрту такую разведку! — вскричал Ахлестышев.

— Тише, милый! Ты же не хочешь, чтобы сюда прибежал Морис?

— И его убью!

— Ишь, разубивался… Казни уж заодно и Бонапарта, сразу война кончится.

— А ты чего смеёшься? — удивился Пётр. — Граф Полестель нацелился к тебе в спальню, а ты, дурочка, веселишься! Что делать-то будем?

— Не знаю. Но пока ты не увидал секретного доклада, мне отсюда убегать нельзя. Представляешь: наше командование узнает, в каком направлении французская разведка толкает своего императора…

— Представляю. А ты представляешь, если сегодня граф снова явится сюда? И уже не захочет уходить.

— Уйдёт! Я признаюсь ему со слезами, что подцепила от каторжника дурную болезнь. Ловко?

— Ловко… — несколько ошарашенно согласился Пётр. — До чего вы, бабы, хитры в таких делах. Но это даст лишь отсрочку. Полестель пришлёт военного доктора и тот тебя разоблачит.

— А нам и нужна отсрочка. Иди. Думай, чем отвлечь Мориса! Всё надо сделать уже завтра, иначе граф спалит черновик своего доклада.

Пока Ахлестышев добрался до подвала, он уже всё придумал. Растолкал спящего Батыря, который храпел, как рота гренадёров, и сказал:

— Собирайся. Идём в Волчью долину.

— Хорошая мысля, — одобрил вардалак, протирая глаза. — А пошто идём-то? Товарищей проведать?

— Именно. Срочно понадобилась твоя Мортира Макаровна. Дай Бог, чтобы она оказалась жива и здорова!

И Ахлестышев рассказал Саше, для чего нужно отвлечь на один час камердинера графа Полестеля.

Налётчик выслушал и признал:

— Ежели кто и справится, так это Мортира. Золото, а не человек! Коли твой Морис окажется не из бугров[61] — пропадёт с головой. И часом не обойдётся, забудет всё на свете. Надо только придумать, как девку к нему подвести.

— И это я уже придумал. Степанида предъявит её, как желающую наняться в горничные. Она же сама кухарка, у неё других дел полно. Мортиру назовёт крестницей. Морис, конечно, начнёт наводить справки по месту жительства и спросит Большого Жака. Думаю, тот даст самую лестную рекомендацию.

— Точно! — загоготал Саша-Батырь. — И не он один! а и вся дивизия!

Ахлестышев доложил начальнику отряда новые обстоятельства и свои предложения, как проникнуть в кабинет полковника. Сила Еремеевич ничему не удивился. Привлечь к разведке гулящую женщину? Запросто — была бы патриотка! Вон князь Шехонский продался врагу, а гайменник Пунцовый жизнь отдал за Отечество… Егерь отпустил друзей в разбойничью слободку. Голофтееву же дал команду: предупредить Степаниду, что у неё появилась новая крестница.

Нил Нифонтович теперь каждый день брал в партизанском погребе какой-нибудь деликатес и нёс его к Зубовской площади. Там составился стихийный базар, на котором Степанида покупала провизию. Отчаянов безжалостно опустошал припасы, передавая вдове белужьи балыки, ветчину и кофейные зёрна. На этом зиждилось прочное положение кухарки. С появлением в доме четы Тюфякиных его обитатели стали питаться намного лучше. Даже в походной квартире императора не всегда ели то, что запросто уплетали за ужином Полестель с Шехонским. Причём цены Голофтеев назначал умеренные. Подозрительный Морис пришёл однажды со Степанидой на Зубовскую площадь и долго пытал старика, откуда тот достаёт свои яства. Нил Нифонтович представился кумом Тюфякиной — такой родни у каждого русского, как известно, без счёту. Именно кумовством он и объяснил низкую цену. Насчёт происхождения деликатесов сказал загадочно, что оставлен в Москве караулить особняк большого барина. Там поселился один из маршалов, который истребляет хозяйские припасы. В погребах навалено столько, что слуги маршала не замечают скромной коммерции сторожа. Но если уважаемому господину что не нравится, так у него в Москве ещё кумовьёв много… Больше к дедушке никто не приставал.

В прочном положении добытчицы Степанида теперь свободно покидала особняк и ходила к себе на Поварскую. Саловаров же обитал на Остоженке безвылазно, никуда не выходил и трудился по дому без устали. Степанида откровенно этому радовалась: не хотела овдоветь второй раз за месяц… Полестель с Морисом, считавшие себя знатоками человеческих душ, и представить не могли, что люди простого сословия могут их так обдурить.

Ахлестышеву с Батырем предстояло пройти на Неглинную через кварталы, забитые французскими войсками. В поведении последних наступил теперь третий этап. Первую неделю охваченный огнём город грабили все подряд: и захватчики, и русские, безо всякой системы. Именно тогда в руки мародёров попали огромные ценности. Москва по площади больше Парижа. 330 храмов и 500 прекрасных дворцов предоставили грабителям несметные богатства. Те из них, кто в дни пожара не сгорел в хмельном угаре, сказочно обогатились.

Когда Наполеон вернулся из Петровского дворца назад в Кремль, он попытался внести в разбой систему. Право на грабёж догорающего города теперь предоставлялось всем корпусам по очереди. Сильные патрули убрали русских солдат, в огромном количестве разгуливавших по улицам в полном вооружении. Старая гвардия заняла Кремль, Молодая — Французский квартал; армейские корпуса заселили пригородные слободы. Грабёж по системе не получился. Окружность Москвы — 42 версты. Такую протяжённую линию невозможно контролировать, особенно по ночам. Голодные армейцы тайком, вне очереди, шастали в городские кварталы и всюду натыкались на гвардейцев. Пользуясь своим удобным местоположением, те успевали раньше других и забирали лучшие вещи. «Второсортным» армейским мародёрам приходилось покупать у них эти ценности. Обозлённые солдаты линейных полков прозвали гвардейцев «московскими жидами»[62]. Счастливчики устроили на площадях базары по продаже трофеев и набивали карманы золотом. Откуда ни возьмись, появились и настоящие евреи. Эти предлагали табак и деликатесы за звонкую монету, или выменивали их на меха. Гвардейцы и евреи особенно нажились в Первопрестольной: вся золотая наличность постепенно перетекла к ним. Рядовые солдаты, особенно из союзных войск, жили впроголодь. Они больше думали не об империалах, а о крепких ботинках и новых штанах. Самые умные запасали тёплые вещи… Характер грабежей изменился: мародёры искали теперь еду и одежду. С несчастных москвичей безжалостно снималось всё вплоть до белья. Доведённые до отчаяния люди не знали уже, куда им деваться. Не было ни еды, ни крыши над головой, ни личной безопасности. Тысячи людей жили под открытым небом, выкапывая овощи на брошенных огородах, но и их отбирали солдаты.

Наконец Наполеон решил прекратить творимые его армией бесчинства. Был образован муниципалитет. В него силой загнали московских торговых людей, что не успели убежать. Учредили и городскую полицию, но с ней никто не считался, и меньше всего военные. Самое главное: император издал приказ, безусловно запрещающий грабежи населения. Солдаты его проигнорировали… Тогда наказанием за ослушание назначили расстрел. Грабежи не прекратились. Казнили первых нарушителей — бесчинства продолжились. Только после третьего расстрела порядок более-менее наладился. И, возможно, не из-за санкций против мародёров, а потому, что отбирать у нищих людей стало уже нечего. В городе царил голод. То, что требовалось для поддержания жизни, имелось теперь только у солдат. За еду они покупали ласки женщин. И часто это были не шлюхи, а матери семейств, которым нечем стало кормить детей. Дамы даже из дворянских фамилий, не сумевшие вовремя уехать, ходили по улицам и предлагали себя. Те, кто постарше, водили с собой для этой же цели дочерей. Только так несчастные могли выжить…

Вот и теперь Ахлестышев с Батырем встречали этих гулящих поневоле. С потупленным взором, готовые сгореть от стыда, голодные, грязные, они стояли на всех перекрёстках. Вокруг шатался разномастный народ: уголовные, мещане, переодетые дезертиры, нищие погорельцы. Благодаря новым порядкам, партизанам можно было не переодеваться в чужой мундир и идти в своём платье. Поляков Сокольницкого разогнали на аванпосты, а французская разведка в лице Полестеля считала Ахлестышева расстрелянным. Поэтому друзья шли не таясь.

Неожиданно перед Страстным монастырём им встретилась карета с дворянским гербом, запряжённая полуживой лошадью. Стёкла в экипаже были опущены. Пожилая, неряшливо одетая особа, похожая на старую деву, высовывались наружу и энергически кричала:

— …А бояться их нечего! С нами Бог и русская сила! Скоро, скоро побегут проклятые из Москвы без оглядки. Ещё немного осталось, люди, потерпите. А мужчины — воюйте!

Москвичи, все теперь похожие на одну большую артель нищих, слушали диковинного оратора с видимым удовольствием. Некоторые боязливо оглядывались и молчали, но большинство криками выражали одобрение. Стоявший рядом патруль французов ушёл от греха подальше. Пётр с изумлением узнал в отважной даме Анну Николаевну Щепотьеву. Действительно, старая дева, она была дочь генерала и чудаковатая богачка. В мирное время Щепотьева занималась лишь вязанием и сплетнями — и тут такое… Чудны дела твои, Господи! Страстной монастырь заселили гвардейцы, напротив, в доме Голицына — штаб интенданта Великой армии. Всюду синие мундиры — и такая пламенная и открытая агитация…

Чем ближе становилась Неглинная, тем большее нетерпение охватывало Сашу-Батыря. Только две недели назад они уехали оттуда, а сколько событий случилось с тех пор! Связанный строгой военной дисциплиной, налётчик не имел времени навестить свою слободку. Теперь, когда обстоятельства позволили, наконец, это сделать, он шёл и аж пританцовывал от нетерпения. Сейчас они завернут за ограду Высоково-Петровского монастыря, и станет видно Волчью долину! Или то, что оставил от неё пожар…

— Конечно, всё сгорело к чертям, — готовил сам себя к худшему вардалак. — Лишь бы люди были живы.

Но через секунду добавлял:

— Однако всякое бывает… Ты вон шёл на Остоженку слёзы кулаком по роже растереть, а что вышло? И дом цел, и княгиня твоя на месте!

Под такие разговоры они достигли поворота — и крикнули оба в голос:

— Ура!!

Разбойничья слободка торчала среди руин целая и невредимая. Солдаты отстояли всё же Французский квартал. Он красовался своими улицами, словно большой остров в застывшем море опустошения. Береговая линия этого острова были извилиста, и уходила к Маросейке и Покровке. Неглинная представляла собой как бы отдельный мыс, приделанный к острову чьей-то заботливой рукой. Ай да сапёры! Ай да Мортира Макаровна! Без сомнения, своим спасением слобода была обязана именно им.

Быстрым шагом беглые чесали по бульвару. Вот уже различимы лица людей, что толкутся возле Болота или черпают воду из «басейни». Саша узнавал их и радостно перечислял по именам. Ещё пятьдесят саженей… двадцать… Батырь сиял, как новый лобанчик: если целы дома, значит, живы и люди! Тут из подворотни вышли Тетей с Мортирой и, не замечая гостей, продолжили о чём-то беседовать. Из горла налётчика вырвался сдавленный крик. Гулящая повернулась на звук, приложила ладонь к глазам — и кинулась навстречу. С разбегу девушка влетела в раскрытые объятья Саши, гулко ударилась в его могучую грудь.

— Живой!

— Живая!

Пётр с изумлением и умилением уставился на них. Лишь теперь он понял, что тут тоже любовь! Батырь часто вздыхал по слободке, по друзьям-вардалакам, но о Мортире говорил скупо. А гляди-ка ты! Теперь он стоял, замерев, и словно боялся выпустить рдеющую от счастья девушку.

Подбежал радостный Тетей, тоже вцепился в Сашу, потом крепко пожал руку Ахлестышеву.

— Живы! Оба-два! Вот молодцы ребята! А мы уж тут не знали, что и думать. Нет и нет, нет и нет! Мортира с горя чуть умом не тронулась. Кажний день ходила по улицам, повешенных-расстрелянных смотрела, нет ли среди них Сашки. Где ж вы были так долго?

Времени у друзей оставалось чуть-чуть: скоро Степанида прибежит на Поварскую. Надо было успеть познакомить её с «крестницей», объяснить завтрашние маневры. Поэтому вскоре они уже шли втроём обратно на Бронные. Мортира Макаровна не отпускала Сашину руку и без умолку говорила: рассказывала, как жила без него эти две недели. Встречные оборачивались на красивую дородную девку в обнимку с великаном: давно им в Москве не попадалось таких счастливых лиц…

Знакомство со Степанидой прошло хорошо. Гулящая, видно, умела ладить с любыми людьми. Договорившись обо всём, вдова спросила:

— Да, дочка, а как тебя по имени-то величать? Не может же моя крестница пушкой зваться.

— Солкой крестили, тётенька.

— Ага… Гляди, Соломонида: чтобы моего Зосиму Гурича не трогать! Мы с ним ещё и не поженились даже.

— Конечно, тётенька.

— А то я ведь вижу: перед тобой ни один мужик не устоит!

— Нешто такая красивая, а, Степанида? — шутя, поинтересовался Ахлестышев.

— Красивая, Пётр Серафимович, — подтвердила баба. — Но важнее, что весёлая. Будто солнышко вокруг неё разливается. Мужики таких-то боле всего любят. Вот я насчёт Зосимы и опасаюся.

Потом Саша повёл девушку обратно на Неглинную. Нужно было отыскать Большого Жака и договориться с ним о рекомендации. Пётр же отправился на Козье болото. Стукнул в дверь маленького домика четыре раза. Голофтеевский кум впустил его. Ельчанинов сидел под образами и что-то писал. Рядом пристроился курьер.

— Срочное, Пётр Серафимович? А то мне человека отсылать…

Ахлестышев присел сбоку и коротко доложил о задуманной им операции. Штабс-капитан кивнул.

— Хорошая идея. Завтра жду с докладом. Очень интересно, что там граф написал?

Утром следующего дня Пётр привычным маневром попал в будуар княгини.

— Ну что? — первым делом спросил он её.

— Что «что»? — не поняла Ольга.

— Граф сюда вчера ломился?

— Ему было не до этого! Приехал поздно и расстроенный. Наполеон не одобрил его доклада!

— Чёрт! Мы опоздали? Бумага осталась в Кремле?

— Бумага в кабинете. Полестель вчера потряс ею, обругал императора самодовольным индюком и ушёл к себе. Если не сжёг с досады, так и лежит где-то там.

И они принялись ждать. Ольга уже знала от Степаниды Фроловны, что у неё появится горничная. Такая махинация обрадовала княгиню: в своё время они с Мортирой понравились друг другу. Время тянулось медленно. Наконец из верхней гостиной послышался знакомый заразительный смех. Ему сопутствовал ещё чей-то сдавленный смешок, больше похожий на лай. Шехонская отправилась выяснять, что там происходит. Вернулась она минут через двадцать и сказала:

— Тот лай был смехом всегда серьёзного камердинера. Кажется, он уже без ума от новой горничной. Удивительная девушка!

— Когда же они отправятся на Неглинную за справками?

— В этом нет нужды. Большой Жак лично явился сюда вместе с Мортирой. В парадном мундире, такой представительный… Его хорошо проинструктировали: увидел меня и виду не подал, что мы знакомы!

— Вот как! Морис никуда не едет! Как же я смогу попасть в кабинет графа?

— Там уже что-то назревает. Через пять минут я снова выйду и разнюхаю. Сиди здесь!

Действительно, как оказалось, Мортира Макаровна зря времени не теряла. Княгиня подкралась к комнате графского камердинера и быстро вернулась.

— Иди! Там весь этаж ходуном ходит, ему сейчас не до тебя!

С пистолетом в одной руке и ключом в другой Ахлестышев бесшумно подкрался к двери в кабинет. Прислушался. В нижней гостиной жандарм говорил товарищу:

— Какая женщина, о боже! Чертяке Морису всегда везёт. А ты сиди тут и завидуй…

Ключ провернулся в замке без звука. Пётр проскользнул внутрь, запер за собой — и сразу же увидел доклад. Пачка мелованных листов, сшитых красными шёлковыми нитями, лежала на бюро. Сверху было написано:

«Аналитическая записка полковника штаба графа Луи д’Полестеля. Рассуждение о вариантах развития осенне-зимней компании Великой армии в 1812–1813 годах».

Бегло пробежав глазами все пять страниц, Ахлестышев нашёл в конце предложения автора. Полестель считал необходимым немедленно выступить из Москвы на Юхнов. Оттуда свернуть в территории, не разорённые войной, выйти к Смоленску и Вильно, где и зимовать. К концу октября создать операционную линию по реке Двине так, чтобы её левый фланг опирался на Ригу, а правый на Смоленск. Расположить на этой линии все наличные силы. Включить в них фланговые корпуса: Макдональда, Сен-Сира и Удино с севера, Ренье и Шварценберга с юга. Зимой провести усиленную мобилизацию в Италии, Пьемонте, герцогстве Варшавском и государствах Рейнского союза. Призвать по всей Франции конскриптов[63] по сроку 1813 года. И с окончанием весенней распутицы идти походом на Петербург.

Под заключительными словами Полестеля другой рукой было приписано:

«Согласен с выводами графа. Надо немедленно уходить, пока не началась распутица. Начальник Главного штаба маршал Бертье».

А ещё ниже стояло:

«Оба мнения ошибочны, ибо опираются на ошибочное толкование фактов. Приказываю ждать сообщение от баронессы фон Цастров. Это сейчас самое важное.

Н.»

Резолюция Наполеона! Даже будучи статским, Ахлестышев понимал ценность сведений, пришедших ему в руки. Кто же такая баронесса фон Цастров, если от её сообщений зависят решения императора? Не та ли это женщина-агент, которую поляки хотели заслать в Петербург? Нужно было срочно доложить обо всём штабс-капитану Ельчанинову.

Вдруг из коридора послышался шорох, и кто-то взялся снаружи за дверную ручку. Пётр нырнул под письменный стол. Что за чертовщина? Камердинер уже вырвался из объятий восьмипудовой девушки? Слишком рано! Партизан затаил дыхание. Неизвестный подёргал дверь и убедился, что она заперта. Сейчас он уйдёт, и можно будет вернуться к Ольге. Неожиданно раздался лязгающий звук — в скважину вставили ключ. Человек хочет войти внутрь! В маленькой комнате не укрыться. Ахлестышев отложил пистолет и нащупал в сапоге нож — приём, подсмотренный им у Саши-батыря. Если напасть неожиданно, можно убить даже замечательного фехтовальщика, каким будто бы является Морис. При большом везении… Можно затем попытаться незаметно покинуть дом. Бросив на погибель всех, кто останется: Ольгу, Мортиру, Тюфякиных. Что же делать?

Однако неизвестный не стал заглядывать в кабинет — Пётр услышал его удаляющиеся шаги. Уф… Выждав ещё три минуты, он подкрался к двери и попытался выйти. Не тут-то было! Ключ, вставленный снаружи, не давал отпереть замок изнутри. Каторжник перепробовал всё: выталкивал преграду своим ключом, совал в скважину ножницы, щипцы для снятия нагара… Его усилия оказались бесполезными. Он был заперт в доме, набитом жандармами, и не мог выбраться самостоятельно.

Началось трудное ожидание. Ольга скоро заметит, что дело неладно, и попробует освободить жениха. Но насколько это возможно? Ещё полчаса, и Морис вернётся на свой пост. Тогда Пётр влип: граф вечером обнаружит его в собственном кабинете. Как же спастись?

Через долгие двадцать минут в коридоре послышались знакомые лёгкие шаги — так ходит княгиня Шехонская. Лязгнул выдёргиваемый из скважины ключ, и Ольга сказала с напускным раздражением:

— Гаврила, придурок! Это ты сунул его в дверь?

— Так что, ваше сиятельство, господин Морис приказал мне приглядывать за кабинетом. Пока он, значит, тово…

— Чего «тово»?

— Ну, тово… горничную вашу новую испытывает.

— Дурья башка! Зачем же ты ключ в скважине оставил? Дверь ведь была заперта?

— Заперта, ваше сиятельство, я проверял.

— Ну и хорошо. А если кто чужой пойдёт, увидит ключ в замке, да и в кабинет заберётся? Чья будет в том вина?

— Ой!

— Вот тебе и «ой»! На, возьми и больше так не делай. Верни господину Морису. Он тебе ключ вручил для проверки, а не чтобы бросать его, где попало!

— Так точно, ваше сиятельство Ольга Владимировна. Я уж понял… Обмишурился, значит, моя вина. Вы бы тово…

— Чего опять «тово»? Не рассказывать об этом Морису?

— Да. А то он меня тово… Сердиты очень: чуть что не так, сразу в рыло…

— Ладно. Иди, принеси мне с кухни морсу, а я здесь за тебя покараулю.

— Спасибо, ваше сиятельство! Я мигом — одна нога здесь, другая там!

Послышались удаляющиеся шаги, и Ахлестышев быстро выбрался из западни. Едва он успел укрыться в будуаре, как снаружи раздался голос Мориса…

Ещё целый час каторжник проторчал у Ольги, дожидаясь возможности покинуть дом. Он понимал, что спасся чудом. Из-за глупого рвения одного дурака едва не погибла целая куча народа. И дело было бы провалено. Убить мало этого Гаврилу! Наконец камердинера отвлекли и подготовили партизану безопасный отход. Ольга проверила и дала знак: можно уходить!

Благополучно выскользнув на улицу, Пётр отправился на Козье болото. От волнения он не очень смотрел по сторонам. Вдруг на углу Большого и Малого Козихинских переулков ему бросились в глаза кареты с зашторенными окнами, под охраной жандарма. Укрытие резидента неподалёку! Не сбавляя шага, партизан свернул в сады и подкрался поближе. Так и есть! Во дворе нужного дома виднелась высокая шапка второго жандарма. Похоже, Егор Ипполитович попался. Что же делать?

Вдруг из двери во двор вылетел, как пушечное ядро, крепкий мужик в азяме, сбил жандарма с ног и бросился в кусты. Он нёсся, не разбирая дороги, прямо на Ахлестышева. Пётр узнал мужика — это был Васька, один из охранников Фигнера. Значит, Александр Самойлович тоже схвачен! Но раздумывать было некогда — за беглецом устремилась погоня.

Москва отличается тем, что дома в ней ставятся необыкновенно просторно. Там, где в Париже приткнут друг к другу три здания, кое-как поместится затрапезное жилище московского обывателя. В нём, кроме самого дома, будут ещё баня, дровник, выгреб, летняя кухня, флигелёк, конюшня, беседка, курятник и сарай для выезда. Кое-где заведут ещё и прудик с карасями… Вокруг обязательно сад, густо поросший плодовыми деревьями. Страшный пожар истребил дома, сгорели и заборы между владениями. А вот сады уцелели. Большие и непроходимые, они сделались укрытием для москвичей. Люди проделали в дебрях запутанные тайные тропы и ходили по ним из Тишинки в Рогожу, почти не показываясь на улицах. В дни погромов пустыри и сады спасли множество народа. Мародёры боялись соваться в эти лабиринты: их резали там без пощады. В Первопрестольной даже появилась новая услуга: предприимчивые люди заучивали паутину тропинок и водили желающих через город за малую мзду.

На такой тропе как раз и стоял Ахлестышев. Подпустив мужика поближе, он высунулся из-за дерева и сказал:

— Васька, беги за мной!

Растерявшийся парень застыл на секунду, но тут сзади грохнул выстрел, и пуля прошла над его головой. Это сразу придало беглецу решительности. Уже не разбираясь, кто его зовёт, он кинулся следом за Ахлестышевым в кусты. Партизаны пролетели большой пустырь, шмыгнули в хитрый малозаметный проход, перебежали улицу и опять углубились в сады. И погоня их потеряла.

Через десять минут каторжник вместе с Васькой спустились в подвал на Бронных. Пётр плеснул водки в чайный стакан и протянул гостю.

— Выпей!

Тот махом опростал его, только зубы звякнули об стекло. Поставил посуду, потупился и выдавил:

— Грех-то какой…

— Рассказывай.

Егор Ипполитович сидел в горнице и сочинял очередную реляцию для ставки. Обладая хорошей памятью, он всегда составлял донесение сначала в уме. Когда приходил курьер, штабс-капитану оставалось лишь записать текст у него на глазах и сразу отправлять человека. Таким образом, при резиденте не оставалось ни черновиков, ни других компрометирующих его бумаг. Все письма от начальства он немедленно сжигал. Эти привычки позволяли штабс-капитану переходить из квартиры в квартиру налегке, без долгих сборов. Да и для агентов безопаснее, если их имена нигде не зафиксированы.

В заднюю дверь стукнули четыре раза, и в горницу вошёл один из фигнеровских телохранителей.

— От Александра Самойловича? — спросил, подымаясь, Ельчанинов. Но мужик поглядел как-то странно, стянул с головы шапку и сказал:

— Простите меня за-ради Бога, ваше благородие…

Удивиться Ельчанинов не успел: в комнату ворвались четыре жандарма. Дюжие ребята схватили офицера за руки и повалили на пол.

— Заходите, господин полковник! — крикнул в сени капрал.

Явился сияющий Полестель.

— Ну-ка, ну-ка, кто тут у нас? Ба! Знакомое лицо! Поручик Ельчанинов из Особенной канцелярии[64], если я не ошибаюсь? Или уже штабс-капитан? Вот встреча! А не вы ли тот офицер, что оставлен в городе для разведок? Мы давно вас разыскиваем.

Егор Ипполитович повернулся к Ваське и сказал в сердцах:

— Что же ты, иуда? Получил свои тридцать сребреников?

По лицу мужика прошла мучительная судорога.

— Не будьте к нему строги, — благодушно одёрнул штабс-капитана француз. — Ваш человек не хотел приводить нас сюда. Мы действительно предлагали ему деньги: целый мешок ассигнаций. Пусть фальшивых, но бедняга-то этого не знал! И он отказался. Тогда мы… как это у вас называется? Подали ему ума через задние ворота. Васька и здесь молчал! Россия же страна рабов, где всех постоянно секут, начиная с детства. И вы привыкаете к боли. Мы уж и не знали, что нам делать с этим упрямцем дальше. Но вспомнили, что он из Андроновки. Приехали туда, вывели его жену с дочкой и принялись вязать на воротах две петли. И сказали вашему герильясу, что его оставим жить, а их повесим. Сейчас же, на глазах, если он не выдаст офицера. Право не знаю, выполнил бы я свою угрозу, если бы этот смерд опять смолчал… Но, как видите, подействовало: мы здесь.

Ельчанинов опять повернулся к мужику.

— Извини, не знал. Конечно, я тебя прощаю.

Тот молча закусил губу. Полестель указал на него капралу и сказал по-французски:

— Вывести на двор и расстрелять.

В ту же секунду штабс-капитан крикнул Ваське «беги!», а сам бросился на жандармов. Те не ждали нападения и растерялись. Началась свалка. Прибежал с топором голофтеевский кум и успел прикончить капрала прежде, чем его самого зарубили. В суматохе Васька убежал. Избитый и связанный, штабс-капитан сидел на полу. Полестель руководил обыском. С улицы вернулись запыхавшиеся жандармы и доложили, что беглеца поймать не удалось.

— А, чёрт с ним! — махнул рукой граф. — Он своё дело сделал — отдал резидента. Но где, чёрт побери, его бумаги?

Бумаг нигде не было.

— Надо выручать Егора Ипполитовича, — сказа Пётр, выслушав Васькин рассказ.

— Ваше благородие! — взмолился тот. — Пойдёте выручать, возьмите меня с собой!

— Какое я тебе благородие! — в очередной раз осерчал Ахлестышев. — Я беглый каторжник. А взять тебя всё одно не получится.

— Это почему?

— Жандармы твоё лицо запомнили. Дождись темноты и уходи из города. Семейство с собой захвати.

— Всё равно, — упрямо сказал мужик, — найдите мне какое применение! Самое опасное штоб! Я господина штабс-капитана предал, а он в моё положение вошёл! Полковник ихний, как я теперь соображаю, велел меня кончить. По-хранцузски. Я-то не понял, а их благородие понял. И драться за меня, за иуду, бросился! Беги, говорит, а сам в свалку. За меня, который к нему жандармов привёл… Ах я, назём![65] Негодь, холщёвая душа! Я этого так не оставлю. Семейство вот токмо спрячу и вернусь. Без меня не выручайте, дайте долг вернуть!

— Ладно, Васька, — ответил ему Отчаянов. — Без тебя не начнём. Уговорил. Мало нас. Поэтому и ты спонадобишься, не бойся. Чеши в Андроновку. Мы пока подумаем, как его благородие вызволять.

— Не известно даже, куда его засадили, — подал голос Саша-Батырь. — Вернее всего, в Кремль.

— Полестель любит хвастать; может, и проболтается нынче вечером, — заметил Ахлестышев. — Чёрт! Как не вовремя! У меня такие сведения на руках!

— Кстати о сведениях, ваше благородие, — встал и вытянулся перед каторжником унтер-офицер. — Осмелюсь доложить. Срочно пишите донесение. Васька вернётся — пошлём курьером.

Эти «ваше благородие» и «вы» ясно показывали всем, что разведывательная часть теперь перешла в ведение Ахлестышева.

— Да, я сейчас же запишу, — согласно кинул Пётр. — Надо выяснить, кто такая баронесса фон Цастров. Где она собирается перейти за аванпосты, когда, с каким прикрытием. Это очень важно!

— Баронески этой, может, и в Москве уж нет, — пробурчал Саша-Батырь. — Ушла давно!

— Если и ушла, то сыщут, — уверенно сказал Отчаянов. — Много ли баб сквозь посты проходят? Главное — вовремя сообщить.

Ночью «отчаянные» попытались напасть на квартиру генерала Ларибуасьера, командующего артиллерией Великой армии. Стоянка его была обнаружена случайно. Генеральский повар купил у Голофтеева белужий балык и заплатил золотом. Степанида на этот раз довольствовалась грудинкой и от балыка отказалась… Ликвидировав товар, купец пошёл за щедрым покупателем. Тот привёл его в особняк в Малом Могильцевом переулке, хорошо охранявшийся. Голофтеев покрутился вокруг, зашёл на двор — и встретил там знакомого обывателя. Оказалось, тот служит в интересном доме дворником. Обыватель и сообщил, кто именно поселился в особняке. Человек этот был хорошо знаком Голофтееву, как регент храма Священномученика Власия: трезвый, честный, богобоязненный. И купец ему открылся. Сказал: помоги нам попасть в дом, мы тому генералу кишки на голову намотаем… Мещанин сразу согласился.

Ничего путного из их рейда не вышло. Генерал оказался осторожным. Кроме десяти человек охраны в доме жили ещё ординарцы, камердинеры и полдюжины артиллерийских офицеров. Орех был партизанам не по зубам. Как выразился Батырь: хотели триста, а взяли свиста… Прогулявшись туда-обратно впустую, они уже в Скатёрном налетели на трёх французов. Это оказались тиральеры[66] Молодой гвардии: лейтенант и двое рядовых. Зря ребята разгуливали по ночной Москве… Лейтенанта ударом кулака сбил Батырь, а солдат быстро закололи. Вардалак уже занёс над офицером тесак, но Отчаянов перехватил его руку.

— Одёжу береги.

И Батырь задушил лейтенанта. Когда партизаны потащили трупы в ближайший подвал, Пётр споткнулся обо что-то в темноте. Оказалось, в подвале уже лежал убитый кем-то француз.

— Сколько их по всей Москве распихано?

— Да, разошёлся русский человек, — вздохнул егерь. — Теперь держись!

В итоге у Ахлестышева оказался полный офицерский мундир.

Утром выяснилось, куда поместили Ельчанинова. Это рассказал, бахвалясь, граф Полестель. В Кремле две гауптвахты: Сенатская у Никольской башни и главная, что около Спасской. Но русские арестанты сидят в Оружейной палате. Это здание, только что построенное и до конца ещё не отделанное, предназначалось для музея. Экспонаты старой Оружейной палаты уже несколько лет лежали в ящиках. Так их и увезли в Вологду с приближением французов. Теперь в палате содержали подозреваемых в поджогах. В отдельную комнату в дальнем конце поместили штабс-капитана.

Ещё полковник объяснил, как ему удалось выследить резидента. Он охотился на Фигнера, но тот звериным нюхом почуял опасность и ушёл в леса. Остались его охранники и в их числе Василий Зыков. Его встретил на улице и опознал некий Лакруа. Этот негодяй до войны служил в Москве квартальным поручиком. Обер-полицмейстер поручил ему эвакуировать в Нижний Новгород важного пленного, шефа эскадрона Сен-Перна. Лакруа остался и вручил офицера французам. Теперь он находился при Полестеле в качестве соглядатая. Лакруа знал Зыкова по службе, поскольку андроновский мужик имел проблемы с законом. (Как, впрочем, и все жители этой удивительной деревни). Было известно, что немало уголовных связаны с партизанами. Вчерашний полицейский проследил мужика, и тот вывел его на укрытие Фигнера. В итоге капитан ускользнул, а его охранник попался и сдал резидента.

На вопрос Ольги, что же теперь будет с русским офицером, Полестель ответил: повесят. При аресте он был одет в партикулярное платье, значит, военнопленным не является. Если выдаст агентурную сеть — отделается тюремным заключением. Могут потом обменять на кого-нибудь… Но дела Ельчанинова плохи. Он отказывается отвечать на вопросы и тем приближает свой конец.

Итак, штабс-капитан сидит в Кремле, в Оружейной палате. Это была плохая новость. В Кремле живёт Бонапарт, поэтому там полно охраны. Гарнизон состоит из гвардейской пехоты и артиллерии. Всех этих людей император лично знает по именам. Незнакомому человеку проникнуть внутрь почти невозможно, а вести разведку — совершенно исключено.

Партизаны сели в кружок, и Ахлестышев стал докладывать:

— В Кремль теперь есть только два входа: через Никольские и Троицкие ворота. В каждых стоят парные часовые. Внутри возле ворот — караульные отряды по сто человек.

— Ого! — поразился Саша-Батырь. — А другие башни?

— Заложены. Но и там у каждой поставлено по пикету. Пикеты сильные: из восьми солдат с сержантом. Кремль круглосуточно патрулируется, по углам и на стене — посты и караульные кордоны. Русским вход внутрь категорически запрещён, даже в сопровождении лиц из императорской квартиры. Исключения только для тех, кого вызвал сам Бонапарт. При поимке русского велено убивать его на месте.

— Да… Хрен войдёшь…

— Если даже и удастся войти, намного сложнее будет выйти. Гвардейцам запрещено покидать Кремль. Выпускают только по письменному разрешению ротного командира. Предположим, что мы сумеем вытащить штабс-капитана из тюрьмы. Но как провести его мимо часовых?

— Хм… А Тайницкий подземный ход?

— Замурован.

В подвале повисла тягостная тишина. Было ясно, что спасти Ельчанинова невозможно.

— Я оденусь офицером и посмотрю, всё ли так строго. В любой охране бывают прорехи.

— Кто может вас опознать? — спросил егерь.

— Никто, — уверенно ответил каторжник. — Полестель считает меня расстрелянным. Князя Шехонского самого в Кремль не пустят — он русский.

Тут сверху постучали, и в подвал спустился Васька Зыков. Он привёл с собой двоюродного брата, такого же уголовного, как и он сам.

— Вот! Вместях воевать будем.

Перед тем, как идти в Кремль, Пётр должен был переслать в русскую ставку сообщение. Там говорилось о докладе Полестеля, о баронессе фон Цастров и о том, что Ельчанинов арестован. Временно, до замены, командование над разведывательной сетью в Москве принимал на себя он, беглый каторжник Ахлестышев. Подписывая впервые рапорт на имя самого Кутузова, Пётр волновался. Как отнесётся к этому фельдмаршал? Пришлёт Фигнера или стерпит беглеца по необходимости? От этого, возможно, зависит вся его дальнейшая жизнь. Если не убьют…

Вручая рапорт Саше-Батырю, Пётр сказал:

— Здесь очень важные сведения. Самые ценные, что удавалось добыть. Если письмо попадёт в руки французов, ты погубишь всех: Мортиру, Ольгу, Степаниду, Саловарова. Понимаешь?

Батырь молча кивнул.

— Теперь вы, ребята, — Ахлестышев повернулся к братьям-разбойникам. — Рапорт должен непременно дойти до нашего командования. От него, может, исход войны зависит… Идёте втроём. Если встретите противника — это ваш противник. Курьер должен прорваться любой ценой. Любой! Понятно?

— Так точно, ваше благородие!

— Тогда с Богом!

Каторжник перекрестил товарища и его охранников, и они ушли. Им предстояло выйти к Сокольнической заставе, где дожидаться темноты. А Пётр, стараясь скрыть волнение, начал переодеваться в мундир тиральера.

Через четверть часа он стоял у лестницы и отдавал Силе Еремеевичу последние указания:

— Если не вернусь, береги наших на Остоженке. То, что мы узнаём оттуда, важнее складов с фуражом.

— Слушаюсь, ваше благородие.

— Зря не рискуй. Твоя главная задача сейчас — доставка сведений командованию. Наладь прочную связь с казаками Иловайского.

— Есть!

— Две-три недели, и Бонапарт уберётся из Москвы. Он способен устроить напоследок от обиды какое-нибудь особенное злодейство. Например, взорвать Кремль и соборы.

— Даже так? — ахнул обычно невозмутимый егерь.

— Ну, это предположение; даст Бог, я ошибаюсь. Но ты приглядывай за сапёрами. Собери побольше решительных людей. Пусть Саша вызовет своих товарищей из Волчьей долины. Взрывы возможны лишь в последний момент, когда войска уйдут. Тут и надо нападать.

— Есть!

— Теперь с баронессой. Если не вернусь…

— Слушаю, ваше благородие.

— Её нельзя выпускать из Москвы. Мало ли что? Вдруг наши её прошляпят?

— Что же делать?

— Найти и убить.

— Бабу? — нахмурился унтер-офицер.

— Это не баба, Сила Еремеевич, это враг. Сам Бонапарт на неё поставил!

— Слушаюсь…

— Так надо. Война идёт, а эта стерва к государю подкрадывается. Чтобы шпионить и французам доносить. Слишком важное дело готовится, надо его в корне пресечь!

— Ладно… А как мы её сыщем-то?

— Не знаю. Баронессу готовит сам Сокольницкий. Нужно найти штаб генерала, а поляки наверняка держат его в секрете. Сыщите штаб — выследите и шпионку. Якшается с поляками, пользуется их охраной… Немка, судя по фамилии. Ошибиться невозможно. Она приведёт вас на свою квартиру — там её и убейте.

— Есть!

— Последняя просьба, Сила Еремеевич. Личная. Спаси Ольгу Шехонскую.

— Сделаю, что смогу, — серьёзно ответил егерь и перекрестил Ахлестышева. — С Богом! Возвращайтесь!

Через полчаса, с равнодушным выражением на лице, Ахлестышев подходил по Воздвиженке к Кутафьей башне. Здесь его встретил первый караул. Подтянутый гренадёр молодцевато козырнул офицеру — и пропустил его дальше. В Троицких воротах картина повторилась: внешний вид Петра не вызывал у часовых никаких подозрений. И вот он в Кремле! Неужели это так просто? И куда теперь ему идти?

Прямо перед каторжником простиралась Сенатская площадь. По левую руку тянулись здания Сената и Арсенала, а справа, совсем близко, стояла Оружейная палата. Туда ему и требовалось попасть. Но как? Пётр замешкался. Маячить на глазах патрулей было опасно, а идти сразу в палату казалось ему преждевременным. Прогуляться вокруг Архиерейского дома и монастырей? Но за ними — пушечный шатёр-батарея, наверняка там сейчас стоит артиллерия гвардии…

Он не успел принять никакого решения. Из Дворцовой улицы вдруг вышел Шехонский и лоб в лоб столкнулся с Петром. Секунду они молча смотрели друг на друга, потом изменник закричал, обращаясь к караулу на воротах:

— Арестуйте его, это переодетый русский!

— Ложь! — ещё громче ответил Ахлестышев. — Он сам русский! Кто пропустил его в Кремль?

Часовые растерялись, не зная, кого слушать. Оба скандалиста говорили по-французски, как парижане, но один был в офицерском мундире. Караул уже решил встать на сторону лейтенанта, но тут появился граф Полестель.

— Что за шум?

Увидел Петра и оскалился в довольной улыбке.

— Ахлестышев! Вас не расстреляли? Ну, тем лучше. Второй шпион за два дня.

Полковник повернулся к караулу и приказал:

— Взять его!

Глава 10

Прыжок с эшафота

У Петра отобрали оружие, обыскали и отвели в Оружейную палату, в кабинет следователя.

— Как вам удалось тогда спастись? — начал допрос граф.

— Я уговорил карабинеров отпустить нас с приятелем.

— Хм… Наглости вам не занимать. Но посмотрим, как пойдёт дальше. На вас мундир тиральера. Где вы его взяли?

— Выменял на овощи.

— С какой целью явились в Кремль?

— Давно не видел Царь-пушку.

— Четыре дня назад за Пресненской заставой был убит фельдъегерь императора. Нападавшие выдавали себя за поляков. Ими командовал высокий человек, в совершенстве владеющий французским. По приметам он очень походит на вас.

— Не имею привычки читать чужие письма.

— Смеётесь? Недолго осталось! Я могу справиться в тиральерских полках Молодой гвардии, не пропадали ли у них недавно обер-офицеры. Могу устроить очную ставку с начальником патруля у Пресненской заставы. Но зачем такие хлопоты? Вы — русский, проникший в Кремль. Одного этого достаточно, чтобы отвести вас прямо сейчас в ров к Тайницкой башне. И я думаю: для чего же тянуть? Позвать караул, и пусть парни доделают то, с чем не справились карабинеры. Попробуйте их уговорить. Ну?

— Что «ну»?

— Звать караул? Или скажете правду? Я не шучу — время шуток для вас кончилось. Пять минут — и вы покойник, здесь это не занимает много времени.

— О чём же вы хотите, чтобы я говорил?

— Главный вопрос: как вы связаны с Ельчаниновым?

— А кто это?

— Русский лазутчик, арестованный мною вчера.

— Нет, я никак не связан с этим человеком, я его не знаю.

— Чем занимались все эти дни в Москве? Где живёте?

— Не живу, а выживаю. Ваши солдаты, граф, устроили в городе такое, чего я никак не ожидал от культурной нации. Впрочем, вы наверняка слышали о наших скитаниях от Ольги Владимировны Шехонской.

Тут голос его непритворно дрогнул.

— Эта женщина — единственное, что меня интересует в жизни. Война, патриотизм, ваши, наши — всё ерунда! Скажите, Полестель, что с ней? Где она сейчас? Я не видел княгиню с восьмого сентября и ничего не знаю о её судьбе! Дом на Остоженке уцелел, но я не смог туда попасть, он охраняется. Скажите — Ольга там? С ней всё в порядке?

Граф скривился.

— Откуда я знаю, где ваша пассия? Князь спрятал её куда-то. Мне не до женщин, я в отличие от вас воюю.

— Вы лжёте! Вы не можете не знать. Ведь князь Шехонский состоит при вас! Тогда вы ехали в одной карете, сейчас шли вместе из Кремля.

— Вы тоже мне лжёте. Повторяю свой вопрос о русском резиденте.

— Идите к чёрту! В гробу я видал всех резидентов! Дайте мне написать письмо к княгине, и вызывайте ваш караул!

— Ну, если вы настаиваете… Сержант!

Вошёл гвардейский драгун.

— Да, господин полковник!

— Отведите этого шпиона в Тайницкий ров и сделайте, что обычно.

— Слушаюсь!

Ну, вот и всё… И Ельчанинова он не спас, и Ольгу оставил одну… На ватных ногах Ахлестышев вышел из Оружейной палаты. Его повели по Ивановской площади. Каторжник еле плёлся, подсознательно стараясь хоть немного продлить отпущенный ему срок. Всё вокруг, и люди и предметы, стали для него вдруг очень интересными. Ещё немного наглядеться и надышаться! Вот церковь Николы Гостунского, где служил его духовник отец Елизарий. На выступе абсиды сидел канонир и курил трубку. Он посмотрел на Петра и равнодушно отвернулся. Как же так? Ведь человека сейчас убьют, и погаснет целая планета! Его, Петра Ахлестышева, планета! Но артиллериста это мало интересовало.

Конвой вёл партизана на расстрел, и с каждым шагом тепло жизни выходило из него. Вот они прошли мимо обломков древних стен. Пётр вспомнил, что это остатки зданий Приказов, разрушенные сорок лет назад. Тогда решили возвести в Кремле новый дворец, старые Приказы снесли, а развалины за столько лет так и не убрали… И дворец не построили. Каторжник смотрел на эти мелочи, которых раньше и не заметил бы, и каждой частичкой души цеплялся за них. За туман над Москвой-рекой. За выступающий купол любимого им Константиноеленинского храма. За битый, серый от старости, кирпич под ногами. И даже за бессердечного канонира, что совсем не хотел глядеть в его сторону…

Всё когда-то кончается, кончилась и Ивановская площадь. По натоптанной тропинке драгуны спустили арестанта вниз. Там стояло ужасное зловоние. Возле испещрённого пулями прясла между Тайницкой и Петровской башнями лежали расстрелянные. Их было много, не менее полусотни. Пробитые головы, искажённые предсмертной мукой лица, уставившиеся в небо глаза… Сейчас и он, пока ещё живой, дышащий, думающий и любящий человек, тоже распластается тут. И уже не будет ни дышать, ни любить… Ольга, Ольга!

— Отделение, в шеренгу! — скомандовал сержант.

Ноги у Ахлестышева сами собой начали противно дрожать. Стыдно-то как! Он попробовал прекратить эту тряску, но у него не получилось. Более того, от страха застучали зубы, запершило в горле… И вдруг Пётр снова вспомнил об Ольге. Как тогда, перед свинцовой рекой в Замоскворечье, когда уже собрался погибать. А ведь сейчас не так всё плохо! Он кое-что успел. Отчаянов с Сашей спасут княгиню! Глупый Полестель думает, что выиграл, а на самом деле он проиграл. И его доклад Бонапарту уже не тайна. И он, Пётр, изрядно уже настрелял французов: дорого обошлась им его жизнь! Всё замечательно! Ольга сделается свободна и век ей выпадет долгий-долгий, и всегда она будет его помнить и любить. И никто и никогда не будет так любить графа Полестеля. Ну, случилось ему, Петру Ахлестышеву, умереть… Он честно воевал за свою любовь и за своё Отечество. И не станет сейчас, в последнюю минуту, малодушничать перед врагами!

Произошедшая в каторжнике перемена укрепила его. Колени перестали дрожать, и зубы унялись. Он посмотрел на палачей высокомерно, с чувством превосходства. Подошёл драгун с тряпкой, чтобы завязать приговорённому глаза, но Пётр отвёл его руку.

— Стреляй так.

Ахлестышев теперь стоял, расправив плечи, и спокойно молился. Он совсем уже не думал о смерти, о том, что перестанет дышать — это потеряло для него значение. Ольгу спасут. Отчаянов дал слово, а он всегда его держит. Ольгу спасут!

— Целься!

Драгуны вскинули ружья и навели их прямо на партизана. Ещё миг… Но русский только усмехнулся. Забавные ребята рассчитывали его напугать? От этих вот сморчков у него только что дожали колени? Один солдат, что с краю, походил на огородное пугало, второй — на записного пьяницу. Ну и гвардия! Во всей шеренге единственный драгун смотрелся более-менее прилично, а остальные — какие-то чубекесы! Давайте, стреляйте уже…

Вдруг сержант опустил саблю, подошёл к Ахлестышеву и тронул его за рукав.

— Пойдёмте.

Ничего не понимая, Пётр отправился следом за ним. Французы с пленником поднялись наверх и вернулись в кордегардию. Что случилось? Казнь отложена? Или, что вернее, его пытались сломить, запугать? А не вышло!

Ахлестышев шёл сам не свой — пережитое у стены далось ему трудно. Но он почувствовал, что отношение к нему драгун изменилось. Они даже шагали сейчас по бокам не как конвой, а скорее, как почётный караул. Когда каторжник оступился на тропе, его бережно придержали за локоть, а на входе в палату предупредительно распахнули дверь.

Сержант ввёл Петра обратно к Полестелю и доложил:

— Господин полковник, этот человек не боится смерти.

— Хорошо, свободны.

Драгун вышел, а граф кивнул пленнику на стул.

— Садитесь. Вы действительно настолько любите княгиню Шехонскую?

Тот промолчал, озадаченно глядя на француза. Что за игру он затеял теперь?

— Ваше дело безнадёжно. Русский, пробравшийся в Кремль в нашем мундире… Верная казнь. Но я могу не подавать рапорт и замять этот случай.

— А что взамен?

— Я могу также передать вашу записку княгине. И даже… не уверен, что получится, но я попробую устроить вашу с ней встречу.

Ахлестышев вскочил со стула.

— Так вы мне действительно лгали! Вам известно, где она и что с ней! Молю вас, скажите!

— Всему своё время. Пока что вам надо думать, как спасти свою жизнь, а не как повидаться с чужой женой…

— Так что взамен?

— Взамен — услуга с вашей стороны. Я посажу вас в одну камеру с захваченным нами русским шпионом. Он отказывается отвечать на мои вопросы. Не пытать же мне офицера! Он, как и я, дворянин. Но мне позарез нужно узнать некоторые вещи.

— Что именно я должен выведать?

— Кто его агенты. Как именно резидент поддерживает связь с Кутузовым. И какие сведения он уже успел передать.

Ахлестышев скривился.

— С какой стати этот человек должен мне всё рассказать? Незнакомцу и совсем не патриоту. Вы переоцениваете мои способности к шпионству.

— Он откроется вам. Не сразу, но откроется. У вас наружность порядочного человека. И потом Ельчанинову — так зовут офицера — некуда будет деваться. Я просто не оставлю ему выбора. Ему нужно связаться со своими, а вы единственный русский в его окружении. И когда он узнает, что вас освобождают…

— Когда? — снова вскочил на ноги каторжник.

— А! Жить-то охота! Садитесь. До этого пока далеко — свободу нужно ещё заслужить.

— Хм… В таком виде, в вашем мундире вести меня в камеру нельзя. И где я арестован, тоже надо скрыть. Чтобы он поверил, меня надо переодеть в партикулярное платье. И сказать, что я взят в городе за болтовню или спекуляции.

— Молодец! — похвалил граф. — Вы уже начинаете думать, как лучше сделать порученное вам дело. Мне это нравится. Мы вас сейчас действительно переоденем. Штабс-капитану скажете, что вас взяли по подозрению. Ну, например, в нападении на солдата. Схожи по приметам. Но улики косвенные и вы надеетесь выкрутиться. Назовётесь своим именем. И вообще поменьше фантазируйте: Ельчанинов вас обязательно проверит. А он умный человек и почувствует ложь. Вас станут, будто бы, вызывать на допросы, запугивать. Но вы рассказывайте соседу, что позиции у следствия слабые и возможно ваше освобождение. А дня через два придёте в камеру счастливый и объявите: выпускают! Тут-то он и откроется… Ну, по рукам? Вы недавно кричали в этой комнате, что всё едино: ваши, не ваши…

— Хорошо, граф, я согласен. Но сейчас дайте мне перо и бумагу, я напишу Ольге Владимировне записку!

— Вот, извольте. И давайте договоримся: вы помогаете мне, а я вам. И не обманываем друг друга.

— Эх, граф, — вздохнул Ахлестышев. — Ведь я же не дурак! И понимаю: как только я расколю для вас этого Ельчанова…

— Ельчанинова.

— Какая разница! Как только я сделаю своё дело, то стану вам более не нужен. И что тогда меня ждёт?

— А раз не дурак, думайте, чем ещё можете мне услужить. И продлить своё существование на этом свете. И вообще: не загадывайте далеко вперёд. Вы теперь не вольны в своих поступках. Всё, пишите записку, переодевайтесь и в камеру!

Когда Ахлестышев вошёл, Егор Ипполитович сидел и при свете огарка читал Священное Писание. Поднял голову — и несколько секунд ошеломлённо молчал. Пётр выразительно прижал палец к губам: тсс! Штабс-капитан сказал в ответ:

— Я проверил, здесь нет слуховых отверстий. Как вы здесь оказались? Вас тоже арестовали?

— Да. Я пробрался в Кремль, пытался высмотреть, как можно устроить вам побег. И налетел на Шехонского с Полестелем.

— Тогда вынужден сказать вам тяжёлую правду. Согласно приказу губернатора Московской провинции маршала Мортье, вас должны расстрелять. Русским запрещён вход в Кремль.

— Полестель мне это уже разъяснил.

— Так это он подсадил вас в мою камеру? Он знает о наших отношениях? Но откуда?

— Нет, он ничего не знает. Подозревал — да. Стращал, грозил немедленно казнить. Меня даже отвели в Тайницкий ров и поставили там к стене. Думал — всё, конец… Но меня вернули обратно.

— Понимаю, Пётр Серафимович — сам там стоял! Но что же вас спасло? Вы для чего-то понадобились графу?

— Я разыграл единственную карту, которая была на руках. А именно Ольгу Владимировну Шехонскую. Сказал, что люблю её больше жизни. Потребовал передать ей моё прощальное письмо, а там пусть казнят. Граф понял, что получил человека, которым можно управлять в своих интересах. И расстрелять которого он всегда успеет… А поскольку я не столько играл, сколько говорил правду, граф мне поверил.

— Молодец! — с чувством сказал Егор Ипполитович. — Согласен — единственная была карта. И то, что вы сейчас здесь, а не лежите во рву — уже большая победа. Что же поручил вам Полестель? Выведать мою агентурную сеть?

— Да… — ответил обескураженный каторжник.

— Догадаться не сложно. Полковник уже обломал об меня все зубы и ничего не добился. А начальство требует результат.

— Что же мы будем делать?

— Два-три дня у нас теперь есть. Когда вас якобы станут освобождать, я сдам вам явку и пароль в одно несуществующее место. А уж вы, Пётр Серафимович, попробуйте оттуда убежать!

— А вы?

— Со мной сложнее. Давайте сосредоточим усилия на вашем спасении.

— Ой, что я вспомнил! Документ особой важности! Я ведь успел прокрасться в кабинет Полестеля. И прочитал там его секретный доклад Бонапарту и резолюцию самого императора.

Ахлестышев максимально точно пересказал штабс-капитану содержание записки графа. Тот был очень взволнован услышанным.

— Егор Ипполитович! — заключил свой доклад партизан. — Надо непременно изловить эту сволочную бабу, баронессу фон Цастров! Иначе она таких дел натворит… Я успел сообщить командованию, но, честно говоря, не надеюсь на него. Мало ли что? Столько случайностей… И потому принял свои меры. Отчаянову поручено выследить жильё баронессы и убить её, не дожидаясь начала французской операции.

Ельчанинов взял Петра за плечи и сказал пониженным голосом:

— Это необходимо отменить! Фон Цастров — мой агент.

Каторжник осёкся.

— Как это?

— Да вот так. И очень хорошо, что ей удалось обмануть самого Бонапарта. Значит, он теперь ставит свои решения в зависимость от сообщений баронессы? Замечательно!

— Вот это да… Поздравляю, Егор Ипполитович.

— Пока не с чем, — мрачно ответил штабс-капитан. — Какое у нас сегодня число?

— Двадцать второе сентября.

— Сейчас наступает очень важный момент. Двадцать четвёртого, послезавтра, баронесса проедет через аванпосты. Отчаянов никак не успеет за это время выследить её. Я надеюсь, что не успеет… До линии пикетов шпионку проводят люди Сокольницкого. Уже выделены для этих целей карета с хорошими лошадьми, и четыре тысячи франков золотом. Баронесса покажет казакам пропуск за подписью действительного статского советника Тутолмина. Главного надзирателя Воспитательного дома — я вам о нём рассказывал. И, как я надеюсь, Цастров благополучно преодолеет наши кордоны. Самое важное начнётся потом. Она приедет в Ярославль и оттуда пошлёт письмо своему мужу, на адрес Тутолмина. Письмо должно дойти обязательно! Это будет знак для Бонапарта, что его агент успешно преодолел линию соприкосновения войск. И скоро прибудет в Петербург. Задача агента: узнать у ближайшего окружения государя о планах заключения мира. Так мы выиграем ещё как минимум две недели. И они окажутся решающими!

— Что же это за удивительная дама, вхожая в окружение государя?

— Да никуда она не вхожа! Так думают генерал Сокольницкий и сам Бонапарт. И пусть остаются в своём заблуждении. Полестель оказался умнее их обоих — он не доверяет этой женщине. А женщина, скажу вам, удивительная!

По мужу её зовут Мария-Эмилия Лемон. Но она действительно урождённая баронесса фон Цастров. Муж, Александр Петрович Лемон — просто мелкий негодяй. Приписанный к московскому купечеству, он нарочно остался в Москве и переметнулся к врагу. Сейчас Лемон состоит при комиссариатской части, ходит важный, как индюк… Он знал Сокольницкого ещё до войны и, видимо, уже тогда выполнял для него разные поручения. Госпожа Лемон другая: умная, артистичная, красивая. Хорошо поёт и музицирует. И при этом — первосортная авантюристка, до кончиков ногтей. Ей, конечно, очень нравятся деньги, но ещё больше эту женщину увлекает опасная игра. Тайны, интриги, погони, жизнь на волоске — вот что нужно ей больше золота. Такой характер… Баронесса очаровала старого савраса[67] Михаля Сокольницкого, и тот завербовал её в шпионки. И уговорил поехать в Петербург на разведки. Тут появился я и завербовал её вторично. Мария-Эмилия охотно согласилась — и интереснее, и денег больше! Ласковое дитя от двух маток сосёт.

— Но кто предал раз, предаст и другой! Почему вы так уверены, что эта женщина не будет обманывать вас так же, как и французов?

— Я же сказал: баронесса умна. Деньги она будет брать и там и тут, а обманывать только Бонапарта. Потому что понимает: войны ему уже не выиграть. Баронесса заранее определила победителя и встала на его сторону. И тому есть подтверждение. Согласитесь, что если бы она была предатель, то в мой домик на Козьем болоте явились бы поляки Сокольницкого, а не жандармы Полестеля.

— Да, это правдоподобно. Знаете, почему граф нашёл вас?

— Выследил Василия Зыкова.

— А как он это сделал?

— Не знаю, граф не сказал.

— У Васьки, как и у всех обитателей Андроновки, нелады с законом. И его опознал некий Лакруа, изменник, ранее служивший в московской полиции.

— Вот видите, — повеселел Ельчанинов, — Мария-Эмилия здесь ни при чём.

— А Тутолмин? Почтенный человек — зачем он полез в эту шпионскую историю?

— Я попросил. От имени военного командования. Иван Акинфиевич очень порядочный и ответственный. Ростопчин бросил его в Москве в трудную минуту. И с ним ещё 1125 малолетних детей. Представляете? Сам сбежал, а его с детьми оставил… Тутолмин просто спас всех этих несчастных малюток. Ради этого он вынуждено вступил в сотрудничество с противником и добился, чтобы к Воспитательному дому приставили охрану. Когда начался пожар, старик тушил его наравне с французами и отстоял здание. Взамен хитрый Бонапарт заставил Ивана Акинфиевича писать государю, что корсиканец жаждет мира. Ну, не жалко… Тутолмин требуемое накатал и отослал со своим помощником в столицу. Ради спасения детей он и не такое бы сделал, сохрани Господь этого мудрого и честного человека… Вот и в истории с Марией Лемон французская разведка пожелала использовать старика в качестве получателя секретной корреспонденции. Тутолмин согласился на это по моей просьбе. Так что, пусть наша прекрасная баронесса едет в Петербург — от неё сейчас многое зависит. Тут плохо другое.

Ельчанинов нахмурился, вид у него сделался удручённым.

— Я очень некстати попался! Надо, чтобы поездка Цастров-Лемон прошла без сучка, без задоринки. Баронесса должна благополучно преодолеть посты и прибыть в Ярославль. Её письмо оттуда обязано не позже двух суток достичь Сокольницкого. И только тогда Бонапарт станет ждать продолжения, которого не будет. А если что-то сорвётся? Опасен малейший сбой. Великая армия может покинуть Москву раньше времени, когда мы ещё будем не готовы вести преследование. Французы отойдут на операционную линию по Двине, там перезимуют, усилятся — и война с её ужасами начнётся снова.

— Но ведь и вы, и я предупредили уже наше командование! Они должны справиться.

— Эх, Пётр Серафимович… Всякое бывает, если делаешь не сам. Барон Розен только недавно назначен начальником Высшей воинской полиции. Он ещё не до конца освоился в должности. Помните, что случилось с распоряжением о моём освобождении из Бутырки? Вы оказались правы: в суматохе его забыли послать смотрителю! А здесь такой простор для случайностей. Какой-нибудь недалёкий есаул в излишнем рвении посадит баронессу под замок. Или пошлёт под конвоем в Петербург, минуя Ярославль. Запросто! Нет. Я должен сам прийти на посты и проследить, чтобы всё совершилось благополучно. Довезти потом баронессу до Ярославля. Получить от неё письмо и обеспечить его доставку в руки поляков. А как я сделаю всё это, сидя здесь?

И штабс-капитан стукнул в злости кулаком по столу.

— Полестель обещал мне передать письмо Ольге Владимировне. А если я потребую встречи с ней?

— А что это даст? Граф не оставит вас одних. И потом, даже если вы сумеете незаметно передать ей записку — дальше-то что?

— Ольга отошлёт её в подвал и Сила Еремеевич займётся сопровождением фон Цастров.

— Но он всего лишь унтер-офицер! Казаками командует генерал-майор Иловайский, а всем летучим отрядом — генерал-адъютант Винценгероде. Они не станут разговаривать с нижним чином. Нужны или я или вы.

— Что же делать?

— Каким-то образом добиться вашего освобождения. Не знаю, каким, но другого выхода нет.

Арестанты просидели как пришибленные до вечера, вяло переговариваясь о мелочах. Идей никаких не появилось. Ельчанинов даже ночью почти не спал, всё переживал за исход своей операции. Приближался решающий момент. Он мог повлиять на ход всей войны. А резидент со своим ближайшим помощником сидели под замком у французов.

Утром, ещё до получения кофе, Ахлестышева вызвали из камеры. Конвойный отвёл его в знакомый кабинет. Пётр вошёл — и увидел Ольгу рядом с Полестелем.

Они бросились в объятья друг другу и простояли так несколько минут, говоря бессвязные слова вперемешку с поцелуями. Ольга плакала. Наконец граф сказал из угла:

— Хватит, хватит! Пора переходить к делу.

Он рассадил влюблённых по разным углам, а сам остался стоять. Шехонская молча глядела на Петра и слёзы струились по её лицу.

— Почему ты плачешь? — нежно спросил он.

За княгиню ответил граф Полестель:

— Я вижу, ваша пассия не в силах произнести то, о чём мы с ней вчера условились. Придётся мне. Дело в том, что Ольга Владимировна выходит за меня замуж.

— Как замуж? — опешил каторжник. — Она же не свободна!

— Мы с князем Шехонским разобрали этот вопрос. Он даёт Ольге Владимировне развод.

— Но вам-то это зачем? — в ужасе спросил Ахлестышев. — Чушь! Ведь это же полная чушь!

— Почему же?

— Как почему? Развод может узаконить только Духовная консистория. До этого ли ей сейчас? Вы с ума, что ли, посходили? Идёт война, наши нации враждуют друг с другом. Какие сейчас к чертям могут быть разводы? Вы же противник России!

— В том-то и дело, что идёт война, — сдержанно ответил Полестель. — Надеюсь, вы не откажете мне в уме и способности к анализу. В силу своего служебного положения я очень осведомлённый человек. И я пришёл к выводу, что войну Наполеон проиграет. Он совершает одну ошибку, не станем говорить, какую… Я пытался его отговорить, но император меня не послушал. Он считает одного себя гением, а всех остальных — пигмеями. И скорым шагом ведёт себя и армию к погибели. Вот.

— Что «вот»? — скривился партизан. — И без вас ясно, что Бонапарту конец. Но при чём тут женитьба на Ольге Владимировне? Вы хотите перебежать, принять русское подданство, что ли?

— Как при чём тут женитьба? — удивился в свою очередь полковник. — А двадцать тысяч душ приданого?

Ахлестышев молча смотрел на графа и по-прежнему не понимал его.

— Ну же! — терпеливо, как маленькому, стал объяснять француз. — Война скоро закончится, а состояние останется. Тем более что основные поместья Барыковых находятся на Волге и в Башкирии. В местностях, не затронутых войной. Всё это перейдёт в управление новому супругу Ольги Владимировны. В моё управление.

Пётр перевёл взгляд на Ольгу.

— А ты? Ты дала согласие? Но почему?

Вместо ответа княгиня разрыдалась в голос, и Полестелю пришлось отпаивать её водой.

— Экий вы бестолковый, — сказал он раздражённо. — Любит она вас! И спасает этим шагом от петли. В ответ на её согласие я организую ваш побег отсюда.

— И вы… вы на это согласны? — удивился Ахлестышев. — Дать своё имя чужой для вас женщине, зная, что она любит другого? Из одного только расчёта, за-ради денег?

— Согласен, — ответил граф. — И не только согласен, но и сам всё придумал! Вчера вечером. И объяснил княгине, что это единственная возможность спасти вашу жизнь. Ведь согласитесь, Пётр Серафимович: то, что вы до сих пор не во рву, исключительно моя заслуга. Я обязан выполнить приказ Мортье и ежечасно рискую, оттягивая казнь. Теперь я готов рискнуть ещё больше и вообще выпустить вас из-под ареста. Вас! Подозрительного русского, невесть с какой целью прокравшегося в Кремль во французском мундире! Должен же я получить вознаграждение за такой риск? А то вам жизнь, а мне ничего взамен? Так не бывает!

— Ольга, я никогда с этим не соглашусь! — крикнул Ахлестышев. — Тебя обманывают! Этому человеку нельзя верить, он не отпустит меня!

— Откуда такая убеждённость? — обиделся француз. — Я принадлежу к старинному роду и слово чести для меня не пустой звук. И потом, Ольга Владимировна сама будет присутствовать при вашем освобождении. Я лично вывезу вас из Кремля и высажу где-нибудь на окраине, посреди укромных развалин. И ступайте своей дорогой! Советую сразу же покинуть Москву. Если наши поймают вас во второй раз, казни уже не избежать; и меня подведёте. Ну, мы поняли друг друга?

Пётр отвернулся от графа и смотрел только на Ольгу.

— Как же так, любовь моя? Зачем это? Ты спасаешь мою жизнь, ладно; но что это будет за жизнь?

— Разве нам станет лучше, если тебя расстреляют? — наконец смогла она заговорить. — Пока ты жив, всё может перемениться. У мёртвых ничего уже не изменится… Твоя жизнь — высшая для меня ценность. Я на всё готова ради этого. На всё. Видно, не суждено нам пока быть вместе!

— Насчёт того, что переменится — даже и не думайте, — желчно влез в разговор Полестель. — Я взял с княгини клятву перед иконой, что она выйдет за меня замуж в обмен на ваш побег. Своё обещание я честно выполню, а она пусть выполнит своё. Вы можете потом встречаться, жить, словно муж и жена — мне всё равно! Меня интересуют только капиталы Ольги Владимировны, а не душа её и не тело. Я получаю доверенность на управление поместьями и получение с них доходов — и вы меня больше никогда не увидите! Я тут же уеду в Париж.

— А где гарантия, что вы не потребуете через суд, чтобы супруга проживала с вами вместе? Наши законы дают такое право ненавистным мужьям, и те им часто злоупотребляют.

— Я и об этом подумал! — радостно сообщил Полестель. — Если такое заявление с моей стороны последует, то Ольга Владимировна отзовёт свою доверенность. Мы оба взаимно защищены! Я позволяю ей жить розно, а она мне — получать мои доходы. И никто никого не обманет, иначе последует наказание.

— Радость моя, свет мой, — ласково сказала сквозь слёзы Ольга. — Соглашайся. Я была уже княгиней Шехонской. Разве это помешало нам быть счастливыми в том шалаше? Нет. Теперь я сделаюсь наружно графиня Полестель. Что изменится для нас с тобой? Мы станем жить вместе и никогда не захотим увидеть этого человека. Пусть он подавится моими деньгами! Главное, чтобы он спас тебя сейчас.

— Я должен подумать, — произнёс Пётр, вставая. — Голова от ваших новостей кругом идёт… Пусть меня отведут обратно в камеру.

— Понимаю, — охотно поддержал его граф. — Идите и думайте. До вечера. Когда к вам вернётся способность рассуждать — сами согласитесь, что меня вам бог послал! Иначе, господин партизан, лежать вам у Тайницкой башни. А по вам будут ползать мухи: большие, синие…

Ахлестышев вернулся в камеру бледный, как полотно. Штабс-капитан бросился ему на встречу.

— Что такое? На вас лица нет!

— Полестель готов отпустить меня в обмен на согласие княгини Шехонской выйти за него замуж!

— Ничего не понимаю. Она ведь уже замужем!

— Князь даёт ей развод.

— Но для чего вся эта комбинация?

— Ольга идёт на жертву, чтобы спасти меня от эшафота.

— Ага! Но граф?

— Он женится на двадцати тысячах душ рода Барыковых.

— Что за фортель? Война идёт! Какие браки между враждующими нациями? И потом: на получение развода уйдёт не один месяц! Если наши попы его вообще дадут…

— Я то же самое сказал графу. Он готов ждать. По его словам, он понял, что Бонапарт проиграет войну. И сейчас граф закладывает фундамент мирной жизни, очень обеспеченной в будущем.

— Т-а-а-к… — Ельчанинов взъерошил волосы. — Да ведь это то, что нам и нужно! Вы выходите на волю и ведёте операцию с фон Цастров…

Ахлестышев даже застонал.

— Пётр Серафимович, простите мой практицизм! — взмахнул руками штабс-капитан. — Конечно, вам больно: любимая женщина по своей воле связывает себя узами брака с другим. Но ведь она делает это ради вас! Это ли не доказательство её высокого ответного чувства? Лишь настоящая любовь может толкнуть женщину на такие жертвы. Вам позавидовать можно… Пока вы живы — ничего не кончено, всё ещё переменится!

— Я понимаю, — уныло согласился каторжник. — Умом я всё понимаю. Но как представлю этого негодяя, ведущего Ольгу вокруг аналоя… Я убью его!

— Для этого надо сначала выйти отсюда, — мягко напомнил Ельчанинов.

Пётр только вздохнул.

— Для нашего дела, Пётр Серафимович, ваше освобождение — это подарок небес. Вы сможете контролировать поездку баронессы в Петербург. И отменить, пока не поздно, распоряжение об её убийстве! Ведь такой риск отнюдь не исключён: Сила Еремеевич всегда выполняет приказ. Представляете, что будет, если он сорвёт операцию? По вашей команде… Вы продолжите за меня работу резидента. Не время сейчас грустить — война идёт!

Ахлестышев снова вздохнул, уже менее печально.

— Вы правы, Егор Ипполитович. Хорошо. Давайте вернёмся к баронессе. Кто встречает ваших курьеров на казачьих постах?

— Там иерархия следующая. Отдельным летучим отрядом командует генерал-адъютант Винценгероде. Это де-факто авангард корпуса Витгенштейна, и стоит он на Тверской дороге. У Фердинанда Фёдоровича прямая связь как с Кутузовым, так и с Петербургом. Казаками передней линии командует генерал-майор Иловайский-четвёртый. Хитрый дядька, любит и знает разведочное дело и всегда готов помочь, если вы обратитесь к нему от моего имени. Непосредственно на постах за мной закреплён войсковой старшина Арженовский. Запомните пароль для него: «Святой Георгий». Станичники уже привыкли: при этих словах сразу отведут вас к Арженовскому.

Объясните генералам, что в ночь на 24 сентября через их расположение проедет карета, запряжённая четвёркой. В ней будет дама, она покажет пропуск за подписью Тутолмина. Следует без промедления и огласки обеспечить ей свободный путь до Ярославля. Оговорив все детали, сами отправляйтесь туда же.

В городе явитесь к губернатору и потребуете свидания с капитаном Лангом. Это помощник барона Розена, начальника воинской полиции. Капитан отвечает за дальнейший ход операции. Ваша же задача: обеспечить доставку в Москву письма баронессы фон Цастров. Письмо, адресованное Тутолмину, должно быть на почтовой бумаге гостиницы «Волжская».

— Я должен вручить его адресату?

— Ни в коем случае! При вас должен быть заранее приисканный человек, смелый и смышлёный. 27-го или 28-го сентября он выйдет на аванпосты итальянского корпуса и спросит графа Солтыка. Запоминаете?

— Да. Кто этот Солтык?

— Поляк из Разведывательного бюро Главного штаба. Пусть у вашего человека будет при себе записка на французском языке, озаглавленная: «Для офицера». В записке должна быть указана фамилия поляка — так его быстрее найдут. Солтык возьмёт конверт, и вручит за него двадцать наполеондоров. Ваш человек должен возразить, что уговаривались на двадцать пять. Это пароль.

— Ясно.

— Есть у вас подходящий смельчак для такой миссии?

— Саша-Батырь.

— Этот подойдёт!

Некоторое время они ещё оговаривали мелкие детали, потом Пётр, перебарывая смущение, спросил:

— Егор Ипполитович, а как же вы?

— Что я? Тут пока посижу.

— Мы очень постараемся вас освободить!

— Господин Ахлестышев! — штабс-капитан даже встал для большей официальности. — Как ваш начальник, категорически запрещаю! Это приказ, не подлежащий обсуждению. Вы уже попытались. Теперь сидим в одной камере, кукуем…

— Но вас же казнят!

— На то и война. Сколько русских погибли, выполняя свой долг! И чем я лучше их? Вы не о том думаете. Сами же побывали в Кремле, сами убедились, что бежать отсюда нельзя. Чем предаваться фантазиям, сосредоточьтесь на деле. Доведите до конца операцию с баронессой фон Цастров. Как вернётесь из Ярославля, заступите на моё место. Постарайтесь полноценно меня заменить. Вам уже удалось создать уникальный источник поставки ценных сведений — дом на Остоженке; берегите его. Я передам вам своих агентов в походной императорской квартире и в интендантской службе Великой армии. У вас две главные задачи.

Первая вам уже известна: истребление фуража и конского состава противника. Соедините вместе партизанские отряды и наносите согласованные удары. Не тратьте силы на ночную резню — фураж важнее! Когда французы выступят из Москвы, уже начнётся осенняя распутица. Оставим их и без артиллерии, и без кавалерии. Пусть драпают пешком — спасутся немногие…

Другая ваша задача — вовремя сообщить командованию, что Бонапарт собрался уходить. Запомните признаки, их всего три. Первый: в Москву перестанут прибывать резервы. Второй: Бонапарт начнёт собирать силы в один кулак. Сейчас корпус Нея стоит в Богородске, а корпус Жюно — в Можайске. Как только их подтянут к Москве, значит, вот-вот объявят исход. И третий: за несколько дней до этого Бонапарт вывезет из города раненых и казну. Как увидите большой обоз под сильной охраной, вышедший на Смоленск — сразу пишите полковнику Толю.

— Это всё?

— Это главное. Остальное поручаю вашей инициативе и сообразительности. И с тем, и с другим у вас полный порядок. Эх, послужить бы нам вместе ещё! У вас, Пётр Серафимович, способности к тайной службе. Постарайтесь уцелеть. Когда сюда вернётся русская власть, обер-полицмейстер получит инструкции на ваш счёт. Амнистия уж точно обеспечена!

— Не хочу амнистии! Тогда получится, что я всё-таки убийца и лишь военными заслугами искупил вину. Но никакой вины не было, а было ложное обвинение!

— Пётр Серафимович! Что вы как маленький? Хоть мытьём, хоть катаньем, лишь бы сняли с вас приговор. А как сделаетесь вновь столбовым дворянином, тогда и станете разбираться. К этому времени вы будете герой, а князь Шехонский изменник. Вся армия займёт вашу сторону, а во время войны с армией никто не спорит!

Тут дверь с лязгом распахнулась, и вошли два конвоира.

— Новенький! К полковнику д‘Полестелю.

Граф принял русского с деланым участием.

— Ну, что надумали? Согласны?

— Да, согласен.

— Хорошо. Тогда распишитесь вот здесь, что поступаете к нам на службу.

— Зачем это?

— Иначе я не сумею вас вытащить. Заведено дело, по которому полагается смертная казнь. А вы вдруг взяли и бесследно исчезли! Есть отчётность; у меня имеется, в конце концов, начальство. Подпишите бумажку — это простая формальность.

— Граф, вы желаете жениться на двадцати тысячах душ, или уже передумали?

— Желаю.

— Ну, так вытаскивайте меня отсюда! А подписывать я ничего не стану.

Полестель был озадачен, но быстро нашёлся.

— Так и быть. Тогда напишите мне простую объяснительную записку. Я, такой-то, такой-то, остался в Москве в силу таких-то обстоятельств, поджогами не занимался, в иных противоправных действиях против Великой армии не участвовал. Подпись, дата.

— Зачем вам такая филькина грамота? — спросил Ахлестышев, макая перо в чернильницу.

— Простите, какая грамота?

— Ну… бумага ни о чём.

— Должен же я хоть что-то оставить в вашем деле. Там будет сказано, что вас взяли на улице в партикулярном платье по косвенному подозрению. Заметьте: не в Кремле и не в мундире тиральера!

— А в чём заключались эти косвенные подозрения?

— Князь Шехонский опознал вас как беглого каторжника. На этом основании вы и были задержаны. Но я, полковник граф д’Полестель, провёл расследование и снял с вас все обвинения. О чём и указал в деле. Ну, стоит это руки Ольги Владимировны?

Пётр быстро написал затребованную от него объяснительную и сказал, отдавая её графу:

— Могу, в качестве ответной любезности, кое в чём вам помочь.

— Это в чём же? — сразу насторожился Полестель.

— Понимаете, развод в России дело длинное и хлопотное. На его оформление могут уйти годы. Сейчас князь Шехонский от вас зависит и согласится на что угодно. А когда ситуация переменится? Не отзовёт ли он своё согласие?

Полестель самодовольно улыбнулся.

— Я не так глуп, как вы подумали. Самый простой способ получить у вас, у русских, развод — это сознаться в прелюбодеянии. Ведь так?

— Так, — подтвердил Ахлестышев.

— Вот! Я взял с князя Шехонского письмо на имя консистории, в котором он сознаётся в совершённом им таковом проступке. И даёт согласие на развод с Ольгой Владимировной.

— Эх, граф… Шехонский — мошенник. Он живёт обманом, теперь решил обмишурить и вас. В прошлом году вышел новый указ по этому вопросу. Теперь добровольного признания супруга мало!

— Как мало? Что ещё требуется вашим святошам?

— Показания трёх свидетелей.

— Что?! — вскричал Полестель. — Но кто же занимается прелюбодеянием при трёх свидетелях?

— Увы, граф — такие в России законы. А теперь представьте: кончилась война, князь больше не нуждается в вашем покровительстве. Что он тогда сделает? Правильно…

— Вот это фортель! Вот это страна! — покрылся красными пятнами Полестель. — Ах, он шельмец! И ничего не сказал! Дал пустую бумажку и решил, что обманул меня… Но вы-то что предлагаете?

— Много проще вам будет жениться на вдове князя Шехонского.

Граф выпрямился на стуле, внимательно взглянул на собеседника.

— А вы умны. Но в чём именно будет состоять ваша помощь?

— Отдайте этого негодяя мне. Я вызову его на дуэль.

— Так-так… Интересная мысль… А как и где будет устроен поединок?

— Да в тех самых развалинах, в которых вы меня высадите. Всё начнётся на глазах у Ольги Владимировны. Вы вручите мне саблю. На всякий будто бы случай: в Москве сейчас опасно без оружия. А когда вы уедете, Шехонский выйдет из-за угла и скрестит со мной свою саблю. Если мне повезёт, вопрос с вашей женитьбой весьма упростится.

— Хорошо придумано, — одобрил Полестель. — И мне рук об эту свинью марать не придётся. А то уж всю голову сломал: куда его деть? Но… а вдруг князь откажется с вами драться?

— Конечно, откажется, если речь пойдёт о честном поединке. Шехонский не только негодяй, он ещё и трус. Но если вы под видом дуэли предложите ему убить меня… Гарантированно и безнаказанно… Так, чтобы силы были заведомо не равны в его пользу.

— А вы хорошо изучили своего соперника, — серьёзно прокомментировал полковник. — На такой кунштюк он, безусловно, согласится.

— Князь Шехонский захочет играть только краплёными тузами. Если он узнает, что я буду один и лишь при сабле, как он поступит?

— Явится вдвоём с лакеем. И у каждого с собой будет по два заряженных пистолета.

— Верно. На такую «дуэль» он придёт охотно. Ну а в ваших интересах, граф, сделать так, чтобы в итоге вышел честный поединок.

— У вас замечательная голова, господин Ахлестышев. Жаль, что мы стоим по разные стороны! Считайте, мы договорились. Пистолеты для князя будет заряжать Морис… Вы его не знаете, но будьте уверены: Шехонский явится без краплёных тузов. Дальше — честный поединок, желаю вам в нём удачи. И сразу уходите из Москвы! Теперь возвращайтесь в камеру. Завтра в десять часов до полудни я выведу вас оттуда.

Ельчанинов встретил товарища вопросом:

— Ну что?

— Завтра утром.

— Вы понимаете, что Полестелю доверять нельзя? А если он привезёт вас из тюрьмы в засаду?

— Сделать так графу будет затруднительно. При малейшем подозрении на обман княгиня отзовёт своё слово. Зачем ему так рисковать? Ольга понимает, что из Москвы я не убегу, а стану искать встречи с ней. И если такой встречи долго не случится, Полестеля ждёт бедная старость.

Вечер они скоротали за разговорами. Егор Ипполитович передал имена и пароли своих агентов во французской армии, рассказал о способах связи. Свою судьбу он обсуждать запретил. Если операция с баронессой пройдёт успешно, то личная война штабс-капитана Ельчанинова против Наполеона будет выиграна. Ну, а потери для баталий дело обычное…

Утром, когда Петра вызвали, мужчины молча трижды расцеловались. Потом один ушёл на свободу, а второй остался ждать эшафота.

Сев в карету с занавешенными окнами, Ахлестышев обнаружил там Ольгу. Не обращая внимания на графа, влюблённые бросились друг другу в объятья. Карета тронулась. В воротах Никольской башни её остановил караул. Усатый бригадир распахнул дверцу, увидел полковничьи эполеты, откозырял и крикнул:

— Пропустить!

Ахлестышев сидел с замеревшим сердцем. Неужели он соскочил с висельной скамьи? И дверь из камеры смертника сейчас распахнётся? Тут снаружи стукнули о землю приклады, и лошади резво взяли ход…

Карета ехала едва ли не час, пробираясь среди развалин. Наконец остановились. Дверь снаружи распахнули, показалась физиономия возницы.

— Приехали, господин полковник.

Ахлестышев соскочил на землю, осмотрелся.

— Где мы?

— В Переведеновском переулке, — пояснил граф. — Вон там Семёновская застава, там — Лафертово.

Пётр молча смотрел на француза.

— Что-то ещё? Ах, да!

Полестель протянул каторжнику драгунскую саблю в простых деревянных ножнах.

— Вот. Подарок от меня. Сейчас в Москве без оружия не безопасно. Как видите, княгиня, всё честно!

— Храни тебя Бог, Пётр, — перекрестила беглеца княгиня.

— Я вернусь, — коротко ответил он ей.

Возница ударил бичом, и экипаж быстро скрылся из виду. Ахлестышев осмотрелся. Закопчённые руины, собачий лай вдалеке. Валяется труп растерзанной лошади. И безлюдно, как в кошмарном сне…

— Выходите, князь, и начнём! — крикнул Пётр. Тут же из развалин вышел Шехонский с двумя пистолетами в руках и саблей у бедра. Повернулся назад и сказал недовольно:

— Гаврила! Иди сюда, скотина!

Нехотя выполз лакей и тоже с двумя пистолетами.

— Это ваш секундант? — съязвил Пётр.

— Нет, это ваш могильщик, — огрызнулся Шехонский.

— Не к добру курица петухом запела! Вы так убеждены в своей победе? Вот сейчас и выясним. Вставайте в терцию.

— Ты дурак, Ахлестышев. И всегда был дураком. Так и помрёшь, не поумнев… Зачем же мне с тобой драться?

— Вот как? Для чего же ты здесь?

— А чтобы закопать тебя. Ты всерьёз полагал, что я стану рубиться с тобой на саблях? На то пистолеты есть.

— Тогда дай и мне один.

— Ха-ха-ха! — искренне рассмеялся князь. — Больной, совсем больной! Гаврила, ты видел когда-нибудь такого безумца?

Лакей неуверенно хихикнул и отступил на шаг.

— То есть, наша дуэль превратилась в убийство… У меня лишь сабля, а у тебя четыре пистолета. А если я успею до тебя добежать?

— Сомневаюсь, — облизнул губы Шехонский. — Четыре заряда! Который-то да попадёт.

— Да, — сказал Ахлестышев, — на тебя похоже. Скажи мне, дрянь, ты хоть что-нибудь в своей жизни делал по совести?

— Зачем это? — удивился князь. — По совести пусть дураки живут. На вроде тебя. Это не выгодно и, значит, глупо.

Шехонский был полностью уверен в своём преимуществе. Каторжник стоял перед ним с жалкой сабелькой в руке, промахнуться с такого расстояния нельзя. Понимая это, князь не прочь был перед убийством Петра немного поболтать. Тот же хотел узнать, до каких степеней низости дошёл его противник.

— Чёрная душа, а ты Бога совсем не боишься?

— Бог, совесть — это всё отвлечённые понятия. Придуманные. Деньги, удовольствия — вот о чём нужно говорить. Когда садишься за зелёное сукно… Ах, как славно я ощущал себя, сделавшись хозяином барыковских капиталов!

— Вот ты сейчас хладнокровно меня застрелишь — а потом как? Спокойно спать? Мимо храма без дрожи проходить? Божьей кары совсем не опасаешься?

— Гаврила, мне это надоело, — сказал Шехонский. — Давай.

— А чево я-то, ваше сиятельство? — боязливо пробормотал лакей. — У вас вон тоже пистолеты имеются…

— Что? Ах ты, смерд! Стреляй, кому говорю!

Ахлестышев вынул саблю и пошёл на противников. До них было всего пять шагов.

— А-а! Святыя угодники, простите меня! — закричал Гаврила и, зажмурив глаза, спустил сразу оба курка. Раздались весёлые щелчки, потом шипение; с полки одного из пистолетов поднялся слабый дымок.

— А? Что? Ещё раз, быстрее!!

Но лакей бросил оружие на землю и бегом кинулся в развалины.

— Ну, вот мы и одни, — довольно констатировал Ахлестышев. — Сейчас ты мне…

Шехонский нацелился ему прямо в грудь и по очереди нажал курки. На этот раз не было даже дыма — пистолеты молчали.

— …за всё ответишь. И за продажный суд, и за муки Ольги Владимировны, и даже за измену Отечеству. Вынимай саблю!

Князь лихорадочно взвёл собачки и снова попытался выстрелить.

— Уймись же, дурень. Тебе подложили сырой порох.

— Но почему? — по-бабьи взвизгнул Шехонский. — Морис, свинья! Зачем он это сделал?

— Ему так приказал Полестель.

— Не понимаю!

— Глуп и себялюбив, потому и не понимаешь. Решил, что солнце вращается только вокруг тебя?

— О чём вы, не понимаю!!

— Уже на «вы» перешёл с испугу… Нет у тебя ни друзей, ни любимой женщины, даже сообщника надёжного нет. Граф продал тебя с потрохами, а Гаврила убежал. Ну, стань уж мужчиной! Нас тут только двое. У меня сабля, и у тебя сабля. Шансы есть. Дерись!

— Это невозможно, это кошмарный сон! Я не верю! — Шехонский в исступлении ломал холёные пальцы. — Почему он со мной так? Я же делал всё, что он хотел!

— Доставай клинок, не заставляй меня резать безоружного. Ну! Вытри сопли, и начнём рубиться.

— Нет, я не стану! — князь одним быстрым движением выдернул саблю из ножен и забросил её далеко в развалины. — Я совсем не умею фехтовать! Это будет убийство, а не дуэль! Так не честно!

— Вот скотина… А когда четыре пистолета целят в безоружного, это, по-твоему, честно?!

И Пётр ударил Шехонского саблей плашмя по лицу, словно отвесил пощёчину.

— Ну? Князь! Ты князь или тряпка? Подними саблю и сразимся наконец. Нет? Получи ещё!

Второй удар пришёлся по другой щеке. Но Шехонский стоял, опустив руки по швам, и глядел в землю с видом человека, готового сколько угодно терпеть побои. Драться он явно не собирался.

— Тьфу! — плюнул в сердцах каторжник. — Ну как мне тебя заставить? Трус! Ничтожество!

Но князь только зажмурил глаза с видом полной покорности. Что же делать? Такого исхода Ахлестышев никак не предполагал. Он легко и даже с удовольствием зарубил бы подонка, но не так же! Ударить саблей безоружного у Петра не получалось… Ситуация становилась абсурдной. Но тут раздался короткий смешок, и из-за печного остова вышел незнакомец.

Высокий, атлетический, но при этом очень подвижный, с жёсткими и зоркими глазами, он производил впечатление опасного человека. Упругой походкой незнакомец подошёл к дуэлянтам и сказал:

— Давно я так не смеялся! Комичная и вместе жалкая картина. Ахлестышев, вы убьёте наконец эту дрянь?

Он говорил по-русски, как русский.

— Будь моя воля, я бы вас назначил князем, а его — каторжником. Но дело затягивается. Вам помочь?

На этих словах Шехонский открыл глаза и радостно закричал:

— Мсьё Морис! Мсьё Морис! Как вы вовремя! Я знал, что Полестель не бросит друга! Спасите же меня быстрее!

— Почему вы решили, что я сделаю это? — лениво осведомился француз.

— Но как же… Для чего тогда вы здесь?

— Дело в том, что в планах графа произошли некоторый изменения.

— Какие изменения? Мсьё Морис, не пугайте меня, зачем вы меня пугаете? Убейте Ахлестышева — вам же это ничего не стоит! И поедем быстрее домой…

— Изменения касаются вас, — продолжил француз. — Граф Полестель решил жениться на вдове князя Шехонского.

— На какой вдове?

— На Ольге Владимировне.

— Так она ведь не вдова!

— Это легко исправить.

— Постойте! Мы договорились уже с графом! Вы, верно, просто не знаете! Я даю своей жене развод!

— Развод — это так долго. Тем более в России, тем более во время войны.

Шехонский смотрел на Мориса в недоумении.

— Погодите, я так и не понял. Ведь Ольга Владимировна не вдова.

— Уже вдова, — лаконично пояснил француз и выхватил из ножен клинок. Он действовал неимоверно быстро, так, что глаз не успевал за его движениями. Плавный полукруг — и сабля врезалась князю в голень. Он припал на покалеченную ногу. Из разрубленного сапога на аршин вылетел фонтан венозной крови.

— Ай! Что вы делаете?!

— Выполняю приказ полковника, — равнодушно ответил Морис и продолжил, словно мясник, разделывать жертву. Несколькими ударами он отрубил Шехонскому левое ухо и кисть правой руки и, наконец, рассёк шею, прекратив мучения.

Ошарашенный каторжник смотрел на это с ужасом.

— Зачем же так жестоко? — спросил он, когда всё было кончено.

— Тоже приказ полковника.

— Для чего?

— Полагаю, чтобы настроить против вас безутешную вдову.

— Но при чём тут я?

— Как это причём? А кто убил князя с таким изуверством? Я, что ли?

И Морис глумливо ухмыльнулся.

По спине Ахлестышева пробежал холодок. Он внимательно вгляделся в графского камердинера. Глаза у него были — как две льдинки. Рядом остывало то, что недавно являлось князем Шехонским.

— Чего замолчали? Так ужасно расправиться с соперником… Нехорошо. Вот до чего доводит ревность! Думаю, Ольге Владимировне это совсем не понравится.

— Но послушайте…

— Что касается меня, то я в этот момент нахожусь совсем в другом месте. Итак, что у нас дальше?

И Пётр вдруг понял, что ему не уйти отсюда живым. Морис смотрел на него с брезгливой гримасой. Так уставший от своих трудов палач глядит на очередную жертву: без интереса или жалости, только со скукой…

— Ладно, — сказал каторжник как можно более небрежно. — Ну, я пошёл?

— Это куда же? — откровенно осклабился Морис. Он стоял вроде бы в расслабленной позе, но весь собранный, сжатый, словно пружина. Бежать от такого невозможно…

— В чём дело? — спросил Пётр. Он пытался выглядеть уверенным, но удавалось плохо.

— Ну, вы же хотели драться.

— Да, но не с вами, а с князем Шехонским. Вы мне ничего плохого не сделали.

— Так я сейчас сделаю!

— Но почему?

— Привычки у меня такие. С утра руки чешутся, настроение плохое… Нужно выместить злость на ком-нибудь. Вы подходите.

— А если я не захочу с вами драться?

— Полноте! Вы же не эта тряпка. И не позволите мне лупцевать вас по щекам. Ведь так?

— Не позволю, — глухо подтвердил Ахлестышев.

— Вот и не заставляйте меня прибегать к таким средствам. Вынимайте саблю. Поглядим, насколько вы хороши в фехтовании.

— Но моя смерть невыгодна Полестелю! — в отчаянии крикнул Пётр. — Он что, думать разучился? Если Ольга Владимировна не увидит меня в ближайшие два-три дня, то заподозрит обман со стороны графа. И отзовёт своё слово!

— Эк вам хочется спастись… — сокрушённо покачал головой камердинер. — Почти как Шехонскому. Напрасно стараетесь. Граф не разучился думать. Скорее, наоборот. Вы ведь оставляли ему ничего не значащую записку?

— Да, и что?

— В нашей службе есть такие мастера, что подделают любую руку. Родная мать не отличит! Ольга Владимировна получит от вас целых два письма. В первом будет сказано, что вы благополучно выбрались из Москвы и ждёте-не дождётесь, когда свидитесь с ней снова. А случится это, как только ненавистного врага прогонят из древней столицы… Второе письмо будет не столь радостным. Граф как раз сию минуту его сочиняет. Вы напишите в нём, что оказались у своих, и эти свои запрятали вас в тюрьму, как беглого каторжника. И завтра пешим этапом отсылают в Сибирь. Навсегда. Добавите, что всю оставшуюся жизнь будете вспоминать те чудные мгновенья в шалаше… Говорю вам, граф работает над текстом, у него получится высокохудожественно.

Пётр сжал кулаки. Злость прогнала его страх и добавила силы. Вот как? Ещё одна попытка убить его? Это мы ещё посмотрим! Сколько раз каторжника уже убивали, но так не справились до сих пор… Возможно, ему не одолеть этого рубаку и стрелка, но Морису придётся попотеть! Вкус свободы не долго таял на губах… Жалко их с Ольгой несбывшуюся семейную жизнь, и жалко, что не довёл до конца операцию с баронессой фон Цастров. Жалко.

— Я опаздываю ко второму чаю, — делано зевнул Морис.

Пояснил:

— Долго пришлось жить в Англии. Под чужим именем, разумеется. Не поверите: чай теперь пью только с молоком! Так что не задерживайте меня. Ну? Становитесь в терцию.

Ахлестышев уже унял дрожь в коленях и прогнал расслабляющие его мысли об Ольге. Пусть же гадина потрудится! Он встал в закрытую позицию и собрался, как только смог. Морис иронично хмыкнул и сделал шаг вперёд. И тут из-за его спины раздался до радости знакомый голос:

— Эй, мазурик!

Француз резко развернулся. На фундаменте сгоревшего дома, словно два кота на завалинке, сидели Отчаянов и Саша-Батырь.

— Кто такие?

— Да за Петром Серафимовичем пришли. Мы его с собой заберём — ты не против?

Егерь говорил с ехидцей, а ружьё своё держал на коленях так, что дуло смотрело Морису прямо в живот. Тот чуть отступил влево, и ружьё тут же повторило это движение.

Француз был раздосадован, но не испуган. Он оглянулся на Ахлестышева — а не достать ли его в броске? Тот сказал торопливо:

— Не советую.

— Что так?

— Это унтер-офицер Отчаянов из лейб-гвардии Егерского полка. Стреляет как бог.

— Не слышал о таком.

— Теперь услышал, — жёстко оборвал француза Сила Еремеевич. — Стой, где стоишь!

— И что дальше?

— Дальше буду в тебе дыру сверлить. Как выбираешь? Говорят, ты знаменитый фехтовальщик?

— Говорят, — спокойно подтвердил Морис, разглядывая невесть откуда взявшихся русских. — Но как вы нас нашли?

— Твой полковник, дурья башка, означил это место на карте, — пояснил, ухмыляясь, Саша.

— На какой ещё карте?

— Да в кабинете у него лежит… На столе с золотым обводом.

— Ага… — с похвальной быстротой сообразил камердинер. — Значит, вы всё это время лазили, куда хотели… А эта девушка с феерическим темпераментом?

— Моя невеста, — с гордостью пояснил Батырь.

— Поздравляю.

— Благодарствуйте. Понравилась?

— Не то слово.

— Ну, хоть порадовался напоследок… — с непередаваемой издёвкой сказал вардалак.

Морис сразу набычился.

— А ну, каланча, выйди, и посмотрим, кто кого! Запечатаю в ящик по самый хрящик!

Саша презрительно сплюнул.

— Ещё мараться! У нас для этого Сила Еремеевич есть.

— Какая сила? — не понял камердинер.

— Хватит болтать, — сказал егерь. — Сейчас увидим, какой ты фехтовальщик.

И, отдав штуцер Батырю, вытянул из ножен кортик и пошёл на француза. Лицо у него сделалось такое, что Ахлестышеву захотелось отвернуться… Морис не смутился и смело встретил врага. Однако сабельного боя, считай, что не получилось. Камердинер напал первым. Отчаянов одним быстрым движением парировал удар, а вторым полоснул Мориса под левое ухо. Без всяких увёрток и пританцовываний… «Знаменитый фехтовальщик» всхлипнул и, суча ногами, покатился по горелой земле.

— Так скоро, что даже и не интересно, — недовольно пробурчал Саша.

— Да, Сила Еремеевич, — подхватил радостно Ахлестышев. — Эко ты: столь выдающегося рубаку и безо всякого почтения!

Егерь тем временем уже набивал табаком свою трубку. Он покосился на затихшего Мориса и сказал пренебрежительно:

— Против гвардейского унтер-офицера — слабоват…

Тут уж Пётр не удержался и бросился обнимать своих спасителей.

— Как вы вовремя! Уж я тут… простился, можно сказать… Ноги вон будто мишурные.

— Всё обошлось, ваше благородие, — егерь деликатно похлопал его по плечу.

— Едва поспели, — начал оправдываться Батырь. — Даже Ольга Владимировна не знала, где тебя ссадят. Пришлось лезть к этому галаху в самый кабинет. А там карта, а на карте метка. Бегом бежали!

— Храни вас Бог! Теперь давайте уходить отсюда. Одно только надо ещё сделать…

Ахлестышев наклонился над Морисом, перевернул труп на спину, примерился и всадил свой клинок ему в грудь.

— Ты чего? — ахнул вардалак. — Мёртвым мстить?

— Нет, это для Полестеля. Пусть думает, что я зарубил его помощника в честном бою. А вас тут не было. Иначе граф догадается, что мы имеем доступ к дому и кабинету.

— Уф, напугал, — успокоился Саша-Батырь. — Я уж подумал, у тебя чердак в этой темнице повредился!

Они посидели немного втроём, покурили. Из Ахлестышева медленно выходила дрожь и приходило понимание, что всё обошлось: он жив и на свободе.

Сила Еремеевич выбил об каблук трубку и стал во фрунт.

— Ваше благородие, какие будут дальнейшие приказания?

— Чёрт! Тут такое дело! Ты нашёл баронессу?

— Так точно!

— И… ты её убил? — с ужасом спросил Пётр.

— Никак нет, не успел. Завтра кончу. Утром.

Каторжник обессиленно присел на камни.

— Слава Богу! Где она?

— Проживает в Колпачном переулке, под охраной двух поляков. Баронесса фон Цастров, по мужу Лемон. Она?

— Она.

— Вот. Завтра в восьмом часу баронеска пойдёт в костёл. Всегда так делает. Там и приткнём. У меня уж всё готово.

— Сила Еремеевич, приказ об её убийстве отменяется. Баронесса — агент штабс-капитана Ельчанинова. Я сам узнал об этом только вчера, от него — вместе в камере сидели.

Егерь озадаченно покачал головой.

— Вот так номер! Ещё бы немного и…

— Моя вина. Поторопился, не доверился начальству. Это счастье, что всё обошлось…

— Ну, вины никакой нету. Вы ж не знали. А так всё правильно. Лучше наверняка. Но хорошо, что Бог отвёл бабу убить!

— Да уж…

— Какие ещё будут приказания, ваше благородие?

— Дел много. Егор Ипполитович передал мне инструкции. Начинается очень важная операция! Как раз с баронессой… Сегодня же ночью я обязан пробраться в отряд Винценгероде. Меня не будет несколько дней; остаёшься за старшего.

— Есть! — ответил егерь и замолчал, словно ожидал услышать ещё что-то.

— Как вернусь, будем вытаскивать Егора Ипполитовича из тюрьмы.

— Есть!! — хором рявкнули Отчаянов и Саша-Батырь, улыбаясь до ушей.

Глава 11

Спасение штабс-капитана Ельчанинова

Ахлестышев занимался поездкой баронессы фон Цастров. Для этого ему пришлось впервые покинуть Москву и пробраться в расположение наших войск. По требованию каторжника его привели к Винценгероде. Этот гессенский уроженец и прирождённый вояка ненавидел Бонапарта и везде искал с ним сражения. И везде тот его бил… Наконец фортуна повернулась к неугомонному генералу лицом. Во главе отряда в три тысячи двести сабель он перекрыл Тверской тракт и пошаливал на Дмитровской, Рузской и Ярославской дорогах. Фуражирам противника не было ни добычи, ни покоя. Ежедневно в Тарутин отсылались всё новые и новые пленные. Через отряд лихого немца шло также секретное сообщение командования со своими агентами в Москве. В Сокольническом лесу оцепление французов было самое ненадёжное. Решето, а не аванпосты! Генерал-губернатор Ростопчин раз в три дня получал сводки о состоянии дел в городе от оставленных там полицейских офицеров. Ставка Кутузова тоже имела самые свежие данные. Отряд Винценгероде сделался как почтовая станция: все другие выходы из города французам удалось блокировать. Только бесстрашный Фигнер входил и выходил из Москвы, где вздумается… Капитан расположил свой отряд на юге и делал, что хотел, доводя французов до истерики.

Фердинанд Фёдорович лично принял разведчика. Ахлестышев не имел права сообщать ему подробности о поездке авантюрной баронессы. Генерал понимал это и не задавал лишних вопросов. Договорились, что даму под незаметной охраной доставят в Ярославль. А через два дня переведут через лес в обратную сторону Ахлестышева с Сашей-Батырем.

Затем друзья совершили удивительное путешествие к Волге. И не могли поверить своим глазам… Всюду царила мирная жизнь, никто никого не убивал и не грабил. Люди ходили друг к другу в гости, коротали вечер за картами, торговали, читали книги… Если у кого-то кончалась провизия, он просто шёл в ближайшую лавку и покупал, что требовалось. А за пятьдесят вёрст от этого рая по разрушенной Москве ступали французские патрули. С берёз Тверского бульвара свисали казнённые, и вороны деловито выклёвывали им глаза. На окраинах голодные люди выкапывали свёклу с огородов, чтобы съесть её сырой, а по ним стреляли часовые. Потерявшие всякую жалость мародёры ловили в развалинах оборванных москвичей и снимали с них последнее рубище, буквально оставляя нагишом. А в Кремле сидел злобный ненасытный паук, требовавший всё новой и новой русской крови…

В Ярославле Ахлестышев благополучно дождался баронессы. Отважной дамочке было уже за тридцать. Она оказалась миниатюрна, кокетлива и почти обворожительна. Сдав её капитану Лангу и получив заветное письмо на имя Тутолмина, партизаны снова отправились в преисподнюю.

В Богородском Пётр вручил конверт Саше-Батырю и ещё раз напомнил о пароле для графа Солтыка. Налётчик двинулся в расположение итальянского корпуса, а каторжник через Черкизову деревню пробрался в Москву. Сокольничьим полем мимо Красного пруда он попал на Басманную и оттуда уже вышел к родным руинам Бронных улиц.

Пётр очень соскучился по Ольге, но смог увидеться с ней лишь на пятый день после своего побега. Саловаров провёл его знакомой дорогой через заднюю дверь на второй этаж. Однако вместо того, чтобы броситься любимому на шею, княгиня встретила его гневным вопросом:

— Зачем же так жестоко?

— Что жестоко? — опешил партизан.

— Ты убивал моего мужа по частям, как на живодёрне! Пусть он и негодяй, но не заслужил такого! Как мне теперь обнять тебя?

— Уф! — облегчённо вздохнул Ахлестышев. — А я понять не могу. Дело было так…

И он рассказал Ольге, как прошло его освобождение. Честно признался, что сам потребовал дуэли с князем Шехонским и убил бы его, не задумываясь, если бы случился между ними честный поединок. Описал попытку князя застрелить его, безоружного, и его же отказ драться на саблях, несмотря на пощёчины… Шехонская с большим облегчением узнала, что её мужа зарубил Морис, а на Петре крови нет. И что обман Полестеля освобождает её от данного графу слова.

После этого кошка, пробежавшая было между влюблёнными, исчезла, и всё опять стало хорошо. Но когда через полчаса обалдевший от счастья Ахлестышев приходил в себя, Ольга вдруг заявила:

— Забери меня отсюда. Немедленно!

— Это невозможно, дорогая. Интересы дела не позволяют.

— Какие ещё интересы дела? Что у тебя за дела важнее нашего счастья? Нет, всё-таки ты совсем меня не любишь. Я требую в последний раз — забери меня! Или я убегу сама, куда глаза глядят.

— Пока не могу. Сначала мы должны выкрасть Егора Ипполитовича. Иначе его казнят.

— Какая же здесь связь? — обиделась женщина. — Ты хоть представляешь, как я здесь живу? Одна наедине с этим подлецом… В любую ночь он может прийти сюда и потребовать сам знаешь, чего!

Пётр сел, взял руки княгини в свои и сказал, как мог, мягко:

— Пойми. Я не хозяин теперь самому себе. Есть вещи важнее нашего счастья. Не спорь! С арестом штабс-капитана я исправляю его должность. Это очень хлопотная должность: сегодня, например, у меня четыре встречи. А вечером я пишу очередное донесение Кутузову.

— Ты пишешь теперь самому Кутузову? — поразилась Ольга.

— Да. А этим утром отослал рапорт государю.

— Государю!!

— Да. Пришли важные сведения о переговорах Лористона.

— Вот это да! Государь знает о тебе! Значит, действительно могут вернуть дворянство?

— Я сейчас об этом не думаю, — махнул рукой Ахлестышев. — Некогда. Вот ты говоришь о том, что может случиться с тобой. А с Ельчаниновым? От Ивановской площади к Тайницкой башне сходит вниз тропинка. Внизу овраг, у самой стены. Меня водили туда с целью напугать. Там лежат наши. Много, несколько десятков человек. У них у всех были дети, жёны, родители…

У Ольги из глаз потекли слёзы.

— Прости меня… — тихо сказала она. — Конечно, я понимаю…

— С каждым днём уход Бонапарта из Москвы всё ближе. И всё ближе казнь Егора Ипполитовича. У нас всего несколько дней осталось… И твой Полестель сейчас источник сведений, которые помогут нам организовать побег. Как же я могу забрать тебя отсюда? Сам об этом мечтаю дни и ночи. Потерпи. Ещё немного потерпи.

— Значит, ты снова пойдёшь в Кремль?

— Да.

— Один раз ты спасся только чудом…

— Это чудо была твоя любовь, радость моя.

— Повторно волшебства не происходят. Ты можешь поручить это людям, а сам туда не ходить?

— Нет.

— Но почему же?

— Ольга! Как ты не понимаешь? Чем же я лучше их?

— Я так боюсь за тебя!

— За них тоже кто-то боится. И потом, войти в Кремль может только человек, знающий по-французски. Ни Отчаянов, ни Саша-Батырь этого не сумеют. И хватит об этом. Доложи, что удалось ещё узнать от Полестеля.

Ольга опешила от этого «доложи», но быстро поняла, что беседует не с Петей Ахлестышевым, а с представителем ставки. И достаточно толково сообщила новости.

Оказалось, что полковник, лишившись верного Мориса, действительно заподозрил неладное. Степаниде теперь запрещено выходить из дома даже за покупками: всё необходимое комиссариатская служба привозит сюда. Охрана особняка удвоена. Сегодня Пётр прошмыгнул в заднюю дверь только потому, что Мортира отвлекла караульного. Девка принесла в гостиную ведро воды и, высоко подоткнув юбку, принялась мыть пол… Жандармы со всех постов сбежались посмотреть на это, но часто подобное устраивать нельзя. Единственным средством сообщения остался выгреб. Зосима Гуриевич носит туда помои и золу, а подобранные бумажки прячет под камнем у забора. Делать это незаметно удаётся лишь в сумерках, а партизанам забирать бумаги из тайника — только ночью.

О русском разведчике граф Полестель говорит очень скупо. Второго дня за ужином он сообщил, что предложение Лористона об обмене пленными Кутузов отверг. И это заставляет полковника, как он выразился, проявлять вынужденную жестокость. Значит, дни Ельчанинова сочтены: он молчит, на предательство не идёт и потому бесполезен для французской разведки.

Ещё более важные вещи княгиня рассказала о Лористоне. Шотландец по происхождению, родившийся в Индии, он был товарищем молодого Бонапарта по Парижской артиллерийской школе. Это обеспечило затем его карьеру. Перед самой войной Лористон являлся посланником в России; именно он вручил государю ноту о разрыве отношений. Полестель отозвался о генерале с уважением. В той же беседе за ужином он сообщил: Лористон послан к Кутузову с требованием пропустить его в Петербург для личной встречи с государем. Цель встречи — снова передать Александру предложение о мире. Император давно уже понял, что из Москвы надо уносить ноги, но хочет сделать это с приличной миной. К удивлению Лористона, Кутузов согласился увидеться с ним ночью за линией русских аванпостов! Небывалый случай между воюющими державами. Командующий одной из армий под покровом темноты выезжает за черту своих войск… Наполеон был вне себя от радости: Кутузов явно шёл на переговоры в обход запрета государя.

Далее, по словам Полестеля, у русского фельдмаршала что-то расстроилось. Встреча в лесу один на один была заменена визитом Лористона в русскую ставку. Почти вся беседа прошла в присутствии штабных генералов. И в итоге кончилась ничем. Фельдмаршал принял письмо Наполеона русскому царю и обещал отослать его в Петербург.

После этого провала Наполеон вызвал к себе Полестеля и поручил ему установить тайные сношения с Кутузовым в обход его штаба. О таком высочайшем доверии граф, собственно, и похвалился, а всё прочее рассказал «к слову».

Время, отведённое Ахлестышевым на личную жизнь, заканчивалось. С арестом Ельчанинова его положение действительно сильно изменилось. Назначение Петра врид[68] резидента было официально проведено через штаб действующей армии. Беглый каторжник приобрёл официальный статус! В Москве в это время просто не нашлось подходящего человека, а командованию было не до церемониала. Нужны сведения любой ценой! И Пётр их добывал. Когда он подписал своей фамилией первое донесение Кутузову, ему казалось, что это сон. Но затем пришлось писать и самому государю. Вчерашний арестант и рядовой партизан решал сейчас вопросы большой важности, требующие знания политики, стратегии и военной администрации. Ему приходилось самостоятельно оценивать поступающие к нему сведения и принимать по ним быстрые решения. И Ахлестышев чувствовал, что у него получается. Не боги горшки обжигают! Вот и сейчас ему предстояло несколько ответственных свиданий. Все городские партизаны, состоящие на связи у военного командования, подчинялись Петру беспрекословно. Недавно он устроил головомойку Саше-Батырю и тот, лучший друг, воспринял это как должное.

Пётр вызвал Мортиру Макаровну и велел ей отпроситься завтра из дома по нуждам барыни. Это требовалось для спасения Ельчанинова. План побега, необычайно дерзкий, уже был готов.

Потом горничная вышла на двор и завела там беседу с часовым на тему, сколь велики у неё груди… Обе стороны изъяснялись жестами, но прекрасно понимали друг друга. Кончилось тем, что парень с охотой принялся измерять дородную девушку портновским метром[69]. Когда он получил впечатляющий результат, Пётр уже был в развалинах.

Дальше пошли встречи одна за другой. Врид резидента вызвал в подвал голофтеевского приятеля, который обслуживал дом генерала Ларибуасьера. Кутузов требовал точных данных о наличии у противника в Москве и окрестностях тяжёлых гаубиц. Желательно ещё с разделением на французские, прусские и саксонские системы… Начальник артиллерии Великой армии наверняка сжигал много черновиков. Дворник получил задание тайно собирать эти брульоны и передавать их Голофтееву.

Следующая встреча была намечена во Французском квартале. Егор Ипполитович передал Ахлестышеву связь с камер-фурьером походной императорской квартиры по имени Феликс. Развитой малый, очень неравнодушный к золоту, он поставлял первосортные сведения. Даже сплетни, приносимые им, имели стратегический интерес! Брал парень дорого, зато ни от чего не отказывался. Свидание состоялось в задних комнатах булочной Риго на углу Маросейки и Кривоколенного переулка. Стараясь не вымазаться в муке, резидент и агент обменялись рукопожатиями — Феликс требовал к себе уважения. Затем Пётр изложил новое задание. Находясь в Москве, Бонапарт получил в середине сентября сильные подкрепления: две дивизии (Пино и Лабордо) и несколько сводных пехотных полков. Требовалось выяснить точную численность этих подкреплений и их вооружение.

— Могу, — согласно кивнул Феликс. — У меня приятель в канцелярии Главного интенданта. Он скажет количество рационов на людей и на лошадей.

— Артиллерийское вооружение в дивизиях штатное?

Камер-фурьер выпучил глаза.

— А штатное — это сколько?

— По две батареи четырёхфунтовых пушек шестиорудийного состава.

— Вы, кажется, лучше меня знаете нашу армию… Попробую выяснить и это.

Пётр сам узнал о том, сколько пушек во французской батарее, совсем недавно. Его многоумный начальник перед арестом успел немного натаскать своего помощника. Всё свободное время Ельчанинов готовил Петра к службе военного разведчика. Структура пехотных и кавалерийских частей, состояние артиллерии, особенности французской тактики, способы фуражировки, резервы, основы военной администрации… Всё это для Ахлестышева было внове, но интересно, и он быстро осваивал военную науку.

— Следующее задание даст вам возможность заработать сразу пятьсот русских червонцев.

— Что я должен сделать? — навострил уши хитрец.

— Скажите: экипажи императорской квартиры осматривают при въезде и выезде из Кремля?

— Кто бы посмел это сделать! На них вензель великого человека!

— Мне нужен такой экипаж. На три часа, может быть, чуть дольше. Возница должен будет взять на улице мужчину и двух женщин, привезти их в Оружейную палату Кремля и высадить. Через час они снова сядут к нему и вернутся обратно в город.

— И всё?

— И всё.

— Кто эти люди и для чего им надо попасть в Кремль?

— Феликс! За пятьсот золотых червонцев вам не обязательно знать такие подробности.

— Ну, уж нет! Вдруг они готовят покушение на нашего императора?

Ахлестышеву такой странный патриотизм даже понравился: человеку не всё равно, за что получать деньги от противника. Поэтому он терпеливо объяснил:

— Мне нет дела до вашего императора. В кордегардии сидит мой друг, русский офицер. Я хочу вытащить его оттуда. Вы знаете этого человека — он вёл дела с вами до меня.

— Мсьё Егор? Наши схватили его?

— Да, и теперь угрожают расстрелом.

— О-ля-ля! Так значит, в Кремль въедут трое, а выедут четверо?

— Да.

— Это другое дело. Однако когда кучера возьмут за задницу, он меня выдаст!

— Вы хотите получить пятьсот монет, ничем не рискуя? Разве так бывает?

— Дайте подумать… Есть один хороший парень, которому грозит отчисление. Не вру: парень что надо! Марселец и жизнелюб, правда, очень вспыльчивый.

— Он кучер?

— Да, кучер императорской конюшни. Ему нечего терять: ударил по пьяному делу капитана неаполитанцев. Через день-два его выкинут в полковой обоз фурманом. Успеете?

— Успеем, — твёрдо ответил Ахлестышев, хотя не был уверен в этом до конца.

— Тогда я готов подговорить парня. Караулы ведь не знают, что его вот-вот выгонят, а лицо примелькалось. Должно получиться. Но мои условия такие: пятьсот монет парню и пятьсот мне. Без меня у вас ничего не выйдет.

— Договорились, — не раздумывая ни секунды, согласился Пётр. Он не знал, где возьмёт такую кучу золота, но понимал, что скаредничать нельзя, иначе Ельчанинову конец. — Но за свою долю поработайте, как следует. Я должен знать, кто будет завтра начальником караула в кордегардии Оружейной палаты.

— Я посмотрю табель развода постов и сообщу вам утром. Когда пересчитаю червонцы.

— А ещё, нет ли у этого офицера какого-нибудь события: повышения в чине, награды, дня рождения… Пусть не завтра, но в последние пару недель.

Феликс молча кивнул головой.

— И попытайтесь узнать фамилию товарища, который мог бы его поздравить по этому поводу. И сделать необычный подарок в виде двух женщин.

— Ну, вы даёте! — поразился камер-фурьер. — А содержание последней исповеди этого парня вам не раздобыть?

— Я понимаю, что трудно. Но иначе у нас ничего не выйдет.

Феликс задумался. Ахлестышев стоял и ждал. Сейчас от этого продажного человека зависела жизнь не только штабс-капитана Ельчанинова, но и всех тех, кто пойдёт ему на выручку.

— Я попробую, — сказал, наконец, француз. — В Кремле только Старая гвардия. Это маленький мирок — как одна семья. Надежда есть. А вы готовьте золото.

Разведчик и его агент пожали друг другу руки и разошлись. Петру ещё предстояло много дел. Складывалось так, что побег нужно организовать завтра. Каторжнику предстояло за сутки из множества деталей подготовить и отладить сложный механизм. Затем этот механизм должен без запинки провернуться и сказать «щёлк!». И тогда Егор Ипполитович будет спасён. Иначе всем конец. И ему чего-то не хватает для уверенности, что всё получится, как надо. А как без такой уверенности идти в пасть льву и вести за собой других людей?

Вдруг прямо над головой каторжника загудело. Он вздрогнул от неожиданности. Что такое? Благовест в сожжённой Москве? Ахлестышев огляделся и понял, что стоит перед церковью святого Евпла. На колокольне заливались колокола, в воздухе разносился врачующий душу звон. Пётр вспомнил рассказ Степаниды Тюфякиной. Некий храбрый священник, понимающий, как трудно сейчас москвичам без пасторского слова, сделал невозможное. Он добился у французского коменданта разрешения на возобновление богослужения в церкви на Мясницкой, и эти службы идут уже полмесяца[70]. Не раздумывая, партизан вошёл в храм…

Духовно укреплённым Ахлестышев вернулся в свой подвал. Написал там донесение о Лористоне и о поручении наладить тайную связь с Кутузовым, которое граф Полестель получил от самого императора. Эта история очень смущала разведчика: в русском командовании шёл какой-то разлад. Он знал, что есть сильная неприязнь между Кутузовым и его начальником штаба генералом Бенигсеном. Возможно, разлад идёт отсюда, и новость — не более чем сплетня… Кому же тогда послать рапорт? После долгих раздумий он написал на конверте: «Полковнику Толю, строго секретно, лично». Умный немец разберётся…

Закончив с писаниной, Ахлестышев приказал Саше вооружиться пистолетами и идти с ним. Друзья явились на Лубянку и разыскали Большого Жака — сержант-майора Анжильбера. Они встретились, как добрые приятели. На прошлой неделе у Жака был день рождения, и Саша поднёс ему порядочный бочонок рома. Великан поэтому начал с благодарностей, но Пётр остановил его. Они сидели втроём в уютно обставленной комнатке сержант-майора. Каторжник кивнул другу, и тот плотно прикрыл дверь. Жак сразу посерьёзнел.

— Что-то случилось?

— Да. Мы пришли просить о большом одолжении.

— Слушаю.

— Завтра мы хотим похитить с Кремлёвской гауптвахты своего товарища. Нужна ваша помощь.

Фланкёр опешил.

— Помочь в побеге русского? Я?

— Да. Иначе его казнят.

Жак помолчал, потом спросил:

— Что натворил этот человек?

— Он офицер, оставленный в Москве с секретным поручением.

— То есть, русский лазутчик?

— Да.

— Как же я могу ему помочь? А моя присяга? А честь мундира? Нет, видно, вы сошли с ума, если явились ко мне с таким предложением! Единственное, что я могу для вас сделать, это никому не передавать нашего разговора. А теперь уходите!

Саша-Батырь, не понимая ни слова из сказанной речи, догадался, что Жак отказывает. Он взял руку француза в свою огромную ладонь, дружески сжал её, заглянул в глаза и сказал по-русски:

— Жак! Товарищ! Очень надо!

Фланкёр смешался. Два больших человека сидели плечо к плечу и смотрели друг на друга. Наконец сержант-майор воскликнул жалобно:

— Но присяга!

— Жак, — ровным голосом начал Ахлестышев. — Представьте себе, что в ваш уютный родной город Баккара пришли русские завоеватели. Они сожгли город, ограбили его жителей, изнасиловали женщин, осквернили храмы… И не уходят, продолжают свои бесчинства. Что бы лично вы, господин Анжильбер, тогда делали?

— Начал бы резать ваших по ночам, — твёрдо ответил француз.

— А как вы думаете, чем по ночам занимаемся мы с Сашей?

— Тем же самым; я давно об этом догадываюсь.

— Оглянитесь вокруг себя, посмотрите, что вы сотворили с Москвой. И ответьте, положа руку на сердце: мы правы?

— Да, — глухо сказал Жак. — Мне стыдно за наше войско, оно сделалось стаей диких зверей. И не мне одному стыдно…

— Так помогите нам спасти товарища. Даю слово, что мы никого из ваших при этом пальцем не тронем!

Француз впился глазами в русского.

— Нашей крови не прольётся?

— Слово дворянина.

— Это хорошо… Что я должен сделать?

— Завтра в десять утра вместе с Кулевриной подъехать в экипаже к дому на Остоженке. Тому, где вы хлопотали за Мортиру… Помните?

— Да. Как она, кстати? Славная душа!

— С Мортирой всё в порядке. Надо взять её в коляску и отвезти девушек на Пречистенку. Там они пересядут в другой экипаж, а вы можете покататься. Через два часа на том же месте вам вернут обеих дам.

— И всё?

— Нет. Если на другой день вас спросят, чем вы занимались эти два часа, скажете: любовью с Мортирой Макаровной. И она никуда не отлучалась.

— А чем прекрасная Мортира будет заниматься эти два часа на самом деле?

— Отвлекать караул.

— Вы бессердечный человек, Пьер! Что, если её схватят?

— Меня расстреляют, а её, скорее всего, отпустят.

Жак осёкся.

— Ну, мы договорились? — спросил Ахлестышев.

— Да. Помните — вы дали слово, что никто из французов не пострадает во время побега!

— Разумеется. Не устроим же мы резню в Кремле! Всё будет сделано тихо.

Простившись с Жаком, друзья отправились дальше. Теперь их путь лежал в Волчью долину. Придя в родную слободу, налётчик первым делом ввалился в пивную и крикнул с порога:

— Где Тетей?

— На делопроизводстве, — ответили вардалаки.

— Живо его сюда!

Ребята побежали исполнять приказание. Через полчаса комендант слободки явился. Обнялся с Батырем, поручкался с их благородием и спросил досадливо:

— Чё случилось-то? От такого хабара оторвали…

— Потом довершишь, — строго ответил главный вардалак. — Скажи: у нас в дуване[71] деньги есть?

— Эх-ма… — взялся за бороду Тетей. — А сколько надо?

— Косуху рыжиков[72].

— Косуху?! — ахнул налётчик. — Побойся бога, Лександра Калиныч! У меня, чать, не Монетный двор!

— Так есть или нет?

— А когда надо?

— Прямо сейчас.

Комендант сделал было отчаянное лицо, но Саша пресёк спектакль.

— Это для скупа. Талыгая нашего нужно отначить[73]. Ну? Есть?

— Шут его знает… А финаны[74] не сойдут?

— Нет.

— А…

— Неси, что велю!

Тетей ушёл и скоро вернулся с крепким холщовым мешком.

— Вот. Рыжьё я отдельно складывал.

— Вываливай на стол.

Ахлестышев с Батырем начали разбирать груду золота и сразу запутались. Монеты были самого разного достоинства: простые и двойные червонцы, пятёрки и десятки, лобанчики, наполеондоры, прусские марки, австрийские талеры… Попалось даже несколько редких двухрублёвых монет Екатерины Первой! Больше всех в мешке оказалось империалов нынешнего царствования. Их и стали отбирать, складывая в столбики по десять штук. Соорудили сто таких столбиков и ссыпали в кожаный мешок. Тетей стоял рядом и скорбно наблюдал за происходящим.

Завязав кошель, Саша объяснил товарищу:

— Иначе того офицера стрельнут.

— А возврат сорги предусмотрен, али как? — желчно поинтересовался комендант. — Офицеров на свои кровные начали уже выкупать… На это, чай, православный царь есть! У него казна поболе нашей будет!

— Из моего слама[75] забирай, пока не восполнишь.

— Вот! — Тетей сделал неприличный жест. — Я тоже понятие имею! Поровну будем перед обществом долг нести. Запишу на тебя пять сотен, и на себя пять сотен. Ребятам объясню.

— Чего ж тогда скандалишь? — удивился Батырь.

— А ты хотел косуху рыжиков запросто так получить, без выговора? — ухмыльнулся старый головорез. — Нет, побраниться-то надо маненько…

Все трое выпили водки за удачу опасного предприятия, и партизаны отправились к себе. Поскольку они несли крупную сумму, Тетей выделил им в конвой шестерых вардалаков, что видом пострашнее. Завидев такой эскорт, французы почтительно расступались.

Занятый хлопотами, Пётр заснул лишь под утро. На душе у него было спокойно: после молитвы в храме он уверовал в успех. Через три часа каторжника разбудили. В подвал спустился седобородый старичок с большим узлом в руках. Это был гримёр крепостного театра Апраксина, что на Знаменке, лучшего из помещичьих театров Москвы. Каторжника усадили под лампу и старик начал над ним колдовать. Опытной рукой гримёр преобразил Петра. Рыжий парик с вызывающим коком хорошо дополнили усики в стиле карточного шулера. Старик тонко прорисовал веснушки на лице и даже на кистях рук. Нарыжил тонкой кисточкой брови и ресницы, осмотрел внимательно, что получилось, и сказал:

— Взгляните на себя.

Ахлестышев придвинул зеркало. Оттуда на него пялился молодой выжига. Такой наружности, что хотелось проверить, на месте ли кошелёк…

— Побольше наглой развязности, — посоветовал гримёр и ушёл, не взяв за работу ни копейки. Отчаянов с трудом уговорил его принять каравай хлеба и приличный шмат сала.

Затем Ахлестышев занялся платьем. Он надел голубые, как небо, панталоны, следом жилет розового атласа и пюсовый фрак[76] кирпичного цвета. Пустил по жилету крест-накрест сразу две цепочки, густо обвешанные брелоками. Приладил на грудь батистовой рубашки огромную запонку с кричащим солитёром. Натянул сапоги с гусарским вырезом и кисточкой спереди. Нахлобучил шляпу а ля Сандирильон. И завершил костюм большой песцовой муфтой, которую светские франты называли «манька».

В довершение образа каторжник подмазал белилами щёки и чуть подвёл сурьмой брови. Получился законченный щёголь, каких много было в довоенной Москве. Подумать только: пять месяцев назад так же безумствовал и он! И всерьёз переживал тогда, где добыть шляпу, как у Боби Салтыкова… Казалось, с той поры прошло десятилетие. Тот безвозвратно исчезнувший человек был, в общем-то, добрый малый. Неглупый, воспитанный. Но жизнь его летела бездумно от развлечения к развлечению, не обременённая переживаниями. Нынешний Пётр Ахлестышев совсем другой. Много испытавший, он теперь очень хорошо понимал цену и, главное, назначение жизни. И представлял, за кого или за что готов эту жизнь отдать…

Вздохнув об ушедшей молодости, Пётр взял кожаную портфель с червонцами и спросил у подчинённых:

— Хорош ли я?

— Дальше некуда! — подтвердил Батырь. — Такая рожа, что сама на оплеуху напрашивается.

— Каков бог, такова ему и свечка! Ну, пошли…

Карета с императорским вензелем уже стояла на углу Тверского и Большой Никитской. На козлах сидел парень в пелерине с красным кантом. У него было смуглое живое лицо, на скуле красовался свежий синяк.

— Феликс в карете? — спросил Ахлестышев и выразительно тряхнул портфелью. Внутри тяжело звякнуло. Парень расплылся в улыбке.

— О! Лучший в мире звук!

— После свиста вылетающей шампанской пробки!

— Я вижу, мы с вами одинаково смотрим на жизнь! Полезайте, вас ждут.

Феликс, как всегда, спокойный и ироничный, быстро пересчитал золото. Потом сообщил сведения о начальнике караула — они оказались замечательно обнадёживающими. Затем вылез наружу и сказал приятелю:

— Леон, этот господин рассчитался честно. Деньги будут пока у меня. Успеха вам!

И ушёл в сторону Красной площади, волоча свою тяжёлую ношу.

— Итак, вы Леон, — констатировал Ахлестышев. — Я Пьер, а это — Саша. Будем знакомы.

Возница кивнул с достоинством, потом сказал, разглядывая разведчика:

— Вы такой фат… Никогда бы не подумал, что подобного человека надо бояться.

— В каком смысле? — удивился Ахлестышев.

— Феликс говорит, что вы партизан. И, наверное, перебили немало наших.

— Сегодня мы надеемся обойтись без крови. И поверьте, Леон: мы очень признательны вам за помощь. Да, вы взяли деньги, и получается, что мы вас купили…

— Это правда, чего уж там…

— Но без вас наш товарищ погибнет. Это дороже любых денег. Так что, примите сверх золота ещё и нашу благодарность. И потом, вы тоже рискуете. Мы исчезнем, а с вас спросит начальство.

— Вот плевал я на начальство! — весело ответил Леон. — Отоврусь, что меня нанял за пару франков какой-то рыжий щёголь… Знать ничего не знаю: постоял и уехал. Всё равно дальше обозного батальона не пошлют. Ну, куда теперь?

— Пока никуда. Ждём здесь.

Тут раздался топот копыт, и из Пречистенки выехало запылённое ландо. На козлах красовалась огромная фигура Жака Анжильбера. Фланкёр подъехал, увидел карету с вензелем и оробел. Экипажи сошлись, и из ландо в карету быстро перескочили Кулеврина с Мортирой. Леон сразу оживился.

— Какие девушки! Мсьё специалист не только в шампанском!

Саша-Батырь пересел к Большому Жаку. Ахлестышев учтиво приподнял шляпу:

— Ровно через два часа на этом же месте!

И велел Леону трогать.

Они въехали в Кремль через Троицкие ворота, те самые, где недавно схватили Петра. Воспоминания эти были ему неприятны… Вот экипаж остановился и чей-то грубый голос спросил:

— Марселец! Это у тебя старый синяк, или тебя наградили новым?

— Подданные Джоакино Первого дерутся, как женщины, — со смехом ответил возница[77].

— Ступай, забияка…

Экипаж дёрнулся, проехал ещё немного и остановился у входа в Оружейную палату. Пётр провёл ладонью по лицу, и на том появилась ухарски-плутоватая улыбка. Спрыгнув с подножки, рыжий фат на глазах у удивлённого часового принялся выгружать из кареты девушек. Те расправили фижмы и так подмигнули парню с ружьём, что тот сразу сомлел.

— Лейтенант гвардии Пуайе на месте? — деловито спросил сутенёр.

— Да. Но кто вы, чёрт возьми?

— У меня подарок для лейтенанта от его приятеля, майора гвардии Шота. Вот эти две красавицы. Давай, пропускай нас скорее: у твоего лейтенанта всего час.

— Какой ещё подарок? Какие майоры? Мне никто ничего не говорил!

— Приятель, это называется «сюрприз». Твой командир получил на прошлой неделе Почётный легион?

— Ну, получил…

— Вот. Майор хочет его с этим поздравить. У них свои привычки, не будем в них вторгаться. Короче говоря, Шот обратился ко мне. Ты спросишь, почему именно ко мне?

— Ну?

— Потому, что на меня работают лучшие в Москве девушки. И кому положено, об этом знают. Ты только посмотри на них! А? Красавицы!

— Да, ничего… Но ведь они же русские!

— Ты считаешь, что у русских женщин это устроено иначе, чем у французских?

— Нет, но…

— Кого же ты рассчитывал тут увидеть? Таитянок? Или китаянок? Я работаю с тем материалом, какой есть. И знаешь — никто пока не жаловался. Ты первый!

— Да что я…

— Повторяю: у лейтенанта всего час. Он убьёт тебя, когда узнает, что половину этого времени ты пререкался со мной.

И часовой перестал спорить и пропустил Ахлестышева с девушками внутрь.

В караулке навстречу гостям поднялся высокий красивый лейтенант с новеньким орденом на груди.

— Кто вы? И как сюда прошли?

— Господин Пуайе! — торжественно начал рыжий. — Господин майор гвардии Шот имеет честь поздравить вас с наградой! И просит принять в подарок этих двух прелестных особ.

— Ничего не понял, — нахмурился офицер. — Какой подарок? Что за бабы?

— Ну как же! Вспомните: в Вене, когда Шот получил чин майора, вы прислали ему блондинку вот с таким филеем!

— Да-да-да… — просветлел лицом лейтенант. — Как же! Было дело! Так значит этот баловник…

— …Отдаёт вам долг двойной мерой! Эти русские нимфы ваши на целый час.

Полдюжины фузилёров, внимательно слушавших разговор, радостно вскричали в один голос:

— Ай да майор!

— Вот это достойный ответ!

— Повезло же нашему лейтенанту!

Сияющий Пуайе обежал девушек, потрогал Мортиру за задницу и сообщил восхищённо:

— Много толще, чем у той, в Вене!

— Лейтенант, — учтиво поклонился Ахлестышев, — позволю себе напомнить, что у вас только один час. Так оплатил ваш друг. Если мои девочки понравятся, то милости прошу в Фуркасовский переулок. В любое время дня и ночи. Вот, тут всё написано.

И он вручил начальнику караула заранее приготовленный листок.

— И мне! И мне! — протянулись к Петру сразу несколько рук. Он вынул из «маньки» целую стопку объявлений и раздал всем желающим.

— Три франка за час, господа. Как видите, мы их хорошо кормим, вы останетесь довольны!

Лейтенант не глядя сунул бумажку в карман мундира и сказал, не сводя блестящих глаз с Мортиры:

— Ну, давай же! Час всего!

Медленно и притягательно-порочно девушка стала развязывать шнурки корсажа. В караулке установилась мёртвая тишина: семеро мужчин, затаив дыхание, смотрели на неё. Лейтенант начал покрываться красными пятнами…

— Ну, я пойду, погуляю, — пробормотал Ахлестышев, пятясь спиной к дверям. Никто даже не повернул головы в его сторону.

Выйдя в пустой коридор, партизан перевёл дух. Уф… Охрана надолго отвлечена. Но у входа стоит придворный экипаж. Место бойкое: напротив, в Чудовом монастыре, квартира маршала Даву, за углом — Кремлёвский дворец с Бонапартом и всей его свитой. Какой-нибудь вшивый камергер пойдёт мимо, заинтересуется, что здесь делает карета — и операция сорвётся. Надо было на время убрать её от подъезда.

Ахлестышев сбежал со ступеней и протянул часовому недорогую манильскую сигару.

— Ну, веселье началось! Закури пока.

Тот понимающе хихикнул и сунул подарок в патронную сумку.

— Спасибо! Там бабы, а ты околачивайся тут, словно огородное пугало. И курить на посту запрещено. Вон лучше кучера угостите.

Пётр отошёл к карете, дал сигару Леону и сказал ему вполголоса:

— Помаячь ещё немного. Когда мы выйдем, отвлечёшь часового. Как только наш человек сядет внутрь, отъезжай и вставай вон в том проулке, позади Сената. Следи за крыльцом. Увидишь, что появились девушки — тут же подлетай.

И опять вернулся в кордегардию. Подошёл к двери караулки, прислушался — изнутри доносились громкие оживлённые голоса. Теперь всё зависело от удачи. Кулеврина с Мортирой своё дело знают — фузилёры позабудут о времени. В самом коридоре никого нет, лишь на улице у запасного выхода стоит второй часовой. Ещё когда Ахлестышев сидел здесь, то запомнил местные порядки. Французы чувствовали себя в кордегардии по-хозяйски и не имели привычки патрулировать коридор или заглядывать в камеры. Помешать побегу могли появление следователя или доставка новых арестантов. Поэтому нужно было торопиться.

Каторжник быстро прошёл в дальний конец коридора и первым делом убавил пламя в настенной лампе. Затем вынул набор отмычек и стал пробовать их, по очереди вставляя в скважину. Воровской инструмент ему выдал Тетей, предварительно заставив описать запоры. Из Оружейной палаты намечали сделать музей, а не тюрьму, поэтому замки тут были самые заурядные. Уже вторая отмычка сработала. Ахлестышев распахнул дверь, шагнул в камеру и тут же закрылся изнутри. У стены стоял штабс-капитан с расширенными от удивления глазами.

— Тихо! — прошептал ему Ахлестышев. — Карета у входа. Спокойно выходим. Постарайтесь забраться в неё, пока я отвлекаю часового.

Ельчанинов постоял секунду, потом кивнул головой: «понял».

Пётр осторожно высунулся в коридор. Пусто! Он вывел офицера, запер той же отмычкой дверь, по пути прибавил пламени в лампе. Ничто не должно насторожить охрану раньше времени…

Они прошмыгнули мимо караульного помещения, и вышли на крыльцо. Наступил самый опасный момент. Часовой стоял к ним спиной. Он начал поворачиваться на звук шагов, но Леон спрыгнул с козел и завязал с ним разговор. Ахлестышев пристроился сбоку и закрыл французу обзор. Ельчанинов воспользовался этим и в одно мгновение забрался в карету.

Есть! Пётр мигнул кучеру: отъезжай. Тот воровато оглянулся и сказал караульщику:

— Встану-ка я вон за тем сараем, пока начальство не заметило…

Экипаж отъехал, а Пётр остался развлекать фузилёра.

— Твоему лейтенанту понравился подарок!

— Меня сменят только через час, — пожаловался тот.

— Не успеешь. Ничего, ребята тебе перескажут…

— Ты смеёшься, а знаешь, как трудно найти молодую женщину в этом городе? Солдат сто тысяч, а их в десять раз меньше! Я уже начал забывать, как это делается…

— На, — партизан вынул из «маньки» и протянул собеседнику объявление. — Приходи сегодня вечером в Фуркасовский переулок. Это во Французском квартале, между Лубянкой и Мясницкой. Я сделаю тебе скидку. Так это стоит три франка, а ты отдашь два.

— Спасибо, — обрадовался фузилёр, запихивая листок в карман. — Я прибегу засветло. В темноте теперь ходить опасно!

Они стояли и курили. Ахлестышев не выпускал из виду экипаж и часто поглядывал на циферблат брегета. Скорее бы уж прошёл этот час! Вдруг он увидел, как к Леону подошёл какой-то тип в придворном мундире и стал ему резко выговаривать. Этого только не хватало! Сбылись самые худшие из его опасений.

Незнакомец тем временем перешёл на крик и пытался отобрать у кучера поводья. Он требовал, чтобы Леон куда-то ехал, а тот — вот молодец — отважно мотал головой и не трогался с места. Нельзя было терять ни секунды. Пётр побежал через площадь, ловя на себе взгляды окружающих. Вся секретная операция повисла на волоске! Придумав на ходу нужные слова, каторжник схватил крикуна за рукав и развернул к себе.

— Кто вы такой, чёрт вас побери?

Придворный увидел перед собой рыжего франта с наружностью сутенёра, и вырвал руку.

— А ты кто? Уж не тебя ли обслуживает этот негодяй? Ну, сейчас я разберусь с вами обоими! Следуйте за мной в императорскую квартиру!

— Ах ты, напыщенный идиот! — шёпотом оборвал француза Ахлестышев. — Ты же сорвёшь нам всё задание! Видимо, начальство не сочло нужным сообщить тебе, что в Кремле проводится секретная операция?

— Рыжий! Ты что, принимаешь меня за дурака? Я барон д’Савен, обер-шенк самого императора! И знаю обо всём в этом городе. А ты сутенёр и мошенник. Я сейчас выведу тебя на чистую воду.

Взгляд у Ахлестышева стал совсем зверским — он готов был убить злосчастного барона на месте. Конечно, посреди Кремля такое не представлялось возможным, но именно этот взгляд и остановил француза.

— В чём дело? — спросил он, тоже понижая голос.

— Я капитан штаба Фантэн из бюро Лелорня д‘Идевиля. Надеюсь, не надо пояснять, чем занимается наше бюро?

— Фантэн? Никогда не слыхал такую фамилию, — снова попытался повысить тон обер-шенк.

— А я не из тех, о ком треплют языком! — резко оборвал его Пётр. — Мы проводим секретную операцию по поимке русского шпиона. Для этого и понадобилась карета из императорской конюшни.

— Но мне об этом ничего не сообщили! — взвизгнул барон. — А по служебным моим обязанностям должны были сообщить!

— Значит, вы не из тех, кому доверяют тайны, — презрительно пояснил «капитан Фантэн».

— Но…

— Никаких «но»! Идите к себе в императорскую квартиру и обратитесь там к господину Боссе[78]. Операция согласовывалась с ним. Если он сочтёт нужным, то разъяснит вам.

— Пойдёмте вместе и посмотрим, что вы скажете там, капитан! Это…

Тут Ахлестышев не выдержал и вынул из «маньки» пистолет.

— Я тебя, надутую скотину, сейчас застрелю! Прямо здесь! И мне ничего не будет! Хочешь знать, почему? Я контужен под Маренго и до сих пор страдаю припадками. Нервная горячка. Ну, тыловая крыса, ты мне уже надоел! Пошёл прочь, лощёный бездельник!

От страшного напряжения у Ахлестышева самопроизвольно начала дёргаться щека: столько жизней висит на волоске! И этот тик убедил обер-шенка сильнее любых слов. Он побледнел, вжал голову в плечи и кинулся прочь от страшного контуженного капитана.

— Чтоб молчал, как рыба! — крикнул ему вслед Пётр. — Голову отрежу! И помни — мне ничего не будет!

Когда придворный убежал, каторжник посмотрел снизу вверх на Леона и произнёс:

— Ваше положение ухудшилось. Этот человек пойдёт сейчас к начальству. Как быть? Мы не договаривались подставлять вашу голову за пятьсот червонцев.

— Мои червонцы пусть пока поживут у Феликса. На случай обыска. А я воспользуюсь вашей же легендой. Скажу, что нанимал меня рыжий сутенёр, который потом неожиданно оказался капитаном секретной службы. Узнал я об этом лишь из его разговора с д’Савеном. Вы были очень убедительны! Особенно удачно вышло про контузию. Невозможно не поверить! У вас сделалось такое лицо… Вот только хорошо бы нам уехать из Кремля до того, как сюда придут жандармы.

Ахлестышев схватился за брегет. Осталось пять минут! Только бы успеть! Он стремглав кинулся обратно к Оружейной палате. Заинтригованный часовой спросил, ухмыляясь:

— Кто это был? У вас чуть до мордобоя с ним не дошло!

— Один петух из императорской квартиры. Подавай ему девочек бесплатно только потому, что он обер-шенк! Когда-нибудь я поколочу эту скотину… Однако нам уже пора возвращаться.

И Пётр прошёл в кордегардию. Зайдя в караульное помещение, он обомлел: все, кто там находился, были абсолютно голые! На столе стояли бутылки с вином и лежали предметы дамского туалета.

— Ну, вы даёте! Подарок был для лейтенанта, а вы пристроились на дармовщинку?

— Эй, парень, я хочу купить ещё час, — сказал офицер, берясь за бумажник. — Сколько?

— Нет-нет! Я итак отсутствую в конторе слишком долго. А в моё отсутствие там почему-то всегда случаются скандалы! Приходите вечером, как сменитесь — вам понравится!

Девушки мигом оделись и вышли на крыльцо. Фузилёры провожали их одобрительными возгласами. Подлетел Леон и забрал пассажиров. Ахлестышев, садясь, хлопнул часового по плечу.

— Приходи. Я помню про скидку!

Тот молча, с улыбкой, вскинул ружьё «на караул».

Карета развернулась и поехала к Никольским воротам. Мортира Макаровна жестом велела Ельчанинову сесть на пол у её ног. Тот послушался, и девушка накрыла его с головой своей необъятной юбкой. Предосторожность оказалась не лишней. Перед башней экипаж остановился. Дверь распахнулась, и внутрь просунулась усатая физиономия. Постовой увидел двух дам в слишком ярких платьях, и рыжего плута при них. Несколько секунд он молча смотрел, что-то медленно соображая. Ахлестышев вынул из «маньки» очередной листок и протянул тугодуму.

— И ты заходи! Три франка за час.

Тот сосредоточенно молчал.

Наконец, Кулеврина глупо хихикнула и помахала французу рукой. Лицо караульного растянулось в улыбке.

— А-а-а…

Он закрыл дверцу и крикнул:

— Пропустить!

Колёса застучали по мостовой. Последний пост — в арке Воскресенских ворот Китай-города — пропустил их без досмотра. Когда экипаж свернул в Лоскутный переулок, Пётр осторожно похлопал штабс-капитана по угадывающейся голове.

— Егор Ипполитович, можете вылезать! Или вам там понравилось?

Сконфуженный и одновременно счастливый Ельчанинов вылез наружу — и попал в объятья своих спасителей.

Глава 12

Победители

Осень в этом году была удивительно тёплая. Стояли сухие и ясные дни. Солдаты охотно ночевали на улице, а не в душных домах — так было славно под открытым небом. Армия дожидалась решения своего императора и никуда не торопилась. В домашнем театре Познякова на Большой Никитской открылся Московский Комеди Франсез. Названия комедий звучали для утомлённых войной людей, как музыка: «Любовник, сочинитель и лакей», «Оглушённые, или Живой труп», «Притворная неверность», «Игра любви и случая», «Проказы в тюрьме», «Три султанши», «Любовные безрассудства»… Сёстры Ламираль исполняли настоящие русские танцы. Оркестр был набран из полковых музыкантов, но играл недурно. Зрители в потёртых латаных мундирах охотно отдавали три франка за место в партере, и пять — в ложе. Генералы и офицеры платили больше и никогда не требовали сдачи. Даже солдаты, имевшие право на половинную скидку, отказывались от неё и щедро бросали кассиру серебро. В фойе продавали прохладительные напитки. Наполеон собирался требовать дополнительных актёров из Парижа, а вице-королю[79] приказал доставить певцов из Милана. И лишь немногие из посвящённых знали, что император нервничает и с нетерпением ждёт писем баронессы фон Цастров или ответа русского государя. Ни того, ни другого он так и не получил, как вдруг 1 октября в Москве выпал снег.

Стало ли это сигналом для Наполеона или так совпало, но на следующий день из Москвы в Смоленск вышел первый большой обоз. Он вёз раненых генералов и старших офицеров. Тогда же император произвёл смотр безлошадным кавалеристам и поразился их количеству. Было решено сформировать из горемык пехотные батальоны и усилить ими кремлёвский гарнизон. Заодно зачем-то переоборудовали в крепость Ново-Девичий монастырь.

Третьего октября вывезли ещё 1400 раненых офицеров всех чинов; нетранспортабельных приходилось оставлять в Москве. Под конвоем португальского батальона, известного своей жестокостью, к обозу присоединили 1200 русских пленных.

Четвёртого октября погода опять наладилась, стало по-летнему тепло. Бонапарт лично приказал снять крест с колокольни Ивана Великого. Аккуратно сделать это не удалось: крест сбросили и он разломился. Оказалось, что внутри крест не серебряный, как думали, а железный и только обложен тонкими серебряными пластинами. Тем не менее, было приказано вывезти его в Париж, как почётный трофей. В Успенском соборе установили плавильные тигли и весы, и начали переплавлять церковную утварь в слитки. При вступлении в Москву удалось захватить девять с половиной миллионов рублей звонкой монетой. Кроме того, в храмах было награблено и переплавлено 20 пудов золота и 320 — серебра. Всё это отправили следом за ранеными и пленными под охраной целой дивизии.

Шли приготовления и не видимые постороннему глазу. Камер-фурьер Феликс сообщил Ахлестышеву о секретных распоряжениях Наполеона. Тот дал команду не присылать в Москву артиллерию, а идущие пополнения задержать в Вязьме, Можайске и Гжатске. Кроме того, стоящие особняком корпуса Жюно и Нея получили приказ соединиться с основными силами. Феликс сказал Петру:

— Всё, мы готовимся убегать что есть духу. Нельзя ли получить от вас пропуск? На случай, если нас поймают казаки…

Пятого октября началась огромная раздача по армии. Солдаты и офицеры получили жалование, а также бельё, тулупы, водку и хлеб.

Шестого октября, проводя в Кремле очередной смотр войскам, Наполеон внезапно услышал с юго-запада сильную пушечную канонаду. Вскоре прискакал адъютант Мюрата и доложил, что авангард атакован превосходящими силами противника и вынужден отступить. Потеряно 4000 человек и 36 (!) орудий. Русский медведь накопил силы и решил попробовать их в деле…

Это первое наступательное движение Кутузова словно пробудило Наполеона. Он вновь сделался энергичным и приказал войскам на следующий день покинуть Москву.

Между тем, армия всё это время занималась обменными операциями. Дело в том, что в вопросе жалования Наполеон проявил удивительную для него скаредность. Имея целые повозки золота, он велел обсчитать собственное войско! Было торжественно объявлено, что за заслуги солдаты и офицеры получат двойной оклад. Однако выдали его… русскими ассигнациями, которые менялись из расчёта один бумажный рубль на двадцать копеек серебром. В итоге этой ростовщической операции люди вместо двойного жалования получили половинное. Да и его ещё надо было обратить из пустых бумажек в благородный металл. Рядовым вообще вручили оклад медяками, обнаруженными в огромных количествах в подвалах Монетного двора!

В итоге Москва на несколько дней обратилась в гигантскую меняльную лавку. Солдаты и офицеры бегали по городу и искали русских, готовых выкупить у них бумажки и медь на серебро. Никольская улица — прибежище ростовщиков — представляла ужасное зрелище. Сначала туда явилась чернь. Босяки, спившиеся женщины и беспризорные подростки составили большую толпу и выкупали у французов пятаки целыми мешками. Толкотня и нескончаемые драки заставляли солдат время от времени стрелять в воздух, чтобы хоть как-то сбить накал страстей. Но вскоре в тесную улицу пришли уголовные. Они прогнали чернь и взяли дело спекуляции в свои руки. В это время как раз подъехали на телегах вардалаки во главе с Сашей-Батырем. Тот с удивлением обнаружил, что всем здесь заправляет Лешак! Этот головорез захватил важнейшую позицию перед Владимирскими воротами и сделался единственным посредником между покупателями и продавцами. Возмущённый налётчик повёл своих людей в атаку и взял позицию штурмом. При этом он свёл с Лешаком давно накопившиеся счёты. «Иван» лишился четырёх зубов и половины бороды… Батырь и его люди на сутки упорядочили обменные операции и получили выдающийся доход. Тетей сначала вернул все потери, понесённые для спасения штабс-капитана, а потом просто озолотился. Саша, целый месяц резавший французов, решил наконец на них нажиться. И понизил курс до двух процентов! То есть, захватчики давали ему медяки и ассигнации и получали за них по две копейки серебром с рубля… Тем, кто отказывался или начинал торговаться, Батырь отвечал: «Не хочешь — как хочешь!». К вардалакам выстроилась очередь: у них всё проходило быстро и организованно. Любители более выгодного курса искали других менял и часто находили только зуботычины.

Ахлестышев тоже не остался в стороне. К удивлению каторжника, вечером Батырь вручил ему туго набитый мешок.

— На!

— Что здесь?

— Двести тысяч ассигнациями. Твоя доля.

— Какая ещё моя доля? — возмутился Пётр. — Ты меня уж в вардалаки записал?

— А тебе деньги не нужны? — ответил вопросом на вопрос налётчик.

— Хм… Да вообще-то не помешали бы…

— Чего же тогда кочевряжишься?

— Как-то неловко. Вы заработали, а я тут при чём?

— Дают — бери, а бьют — беги, — насупил брови Саша. — Мы с тобой вместе французов на выход поторапливали. Вместе головы подставляли. Не грех и тебе, значит, награду получить. Считай, это премия от Бонапарта за хорошую партизанскую службу. Что там будет потом, только богу известно, а деньга в жизни завсегда сгодится!

И Ахлестышев принял мешок. Действительно, кто знает, как оно дальше сложится? Вдруг придётся покупать фальшивый паспорт, бегать от полиции, начинать где-то на чужбине новую жизнь? Хоть будет с чем…

Сашину коммерцию прервало появление новой силы: на Никольскую улицу явились крестьяне. Крепкие решительные мужики выступили сплочённым фронтом и вытеснили всех остальных, даже вардалаков. Медь они вывозили телегами, а ассигнации — мешками. Курс снова вырос до двадцати процентов. Ещё мужики сильно интересовались солью, которую прежние московские власти тоже бросили во множестве.

Французы держались два дня, но, в конце концов, не выдержали бедлама. Вход в Китай-город русским был запрещён. Обмен устроили в Белом городе у Воскресенских ворот. Солдаты забаррикадировались в здании присутственных мест. Желающий поменяться подавал им в окно серебряные рубли. Французы их пересчитывали, пробовали на зуб и бросали вниз соответствующее количество мешочков. В мешочках была медная монета, расфасованная по 25 рублей. Чудовищные драки под окнами снова возобновились, но хотя бы уже не затрагивали самих французов. Когда остервенение переходило всякие границы, из окон в толпу следовал выстрел. Всё сразу стихало, мёртвого за ноги оттаскивали к стене, и обменные операции некоторое время совершались без скандалов. Потом они вспыхивали снова — до следующего заряда…

В эти дни к «отчаянным» присоединился новый боец. Это был рядовой Уфимского пехотного полка Иван Чайкин. Он получил в Бородинском сражении тяжёлую рану штыком в грудь. Тогда, в результате второй атаки на батарею Раевского, бригада генерала Бонами потеснила русских. Мимо случайно проезжал начальник штаба 1-й армии генерал Ермолов. Увидев, что батарея вот-вот падёт и наш фронт будет прорван в самом опасном месте, генерал устроил удивительную атаку. Он взял в штабе охапку солдатских Георгиевских крестов, вывел из резерва 3-й батальон Уфимского полка и пошёл во главе его в штыки. Ермолов брал крест за ленту и, размахнувшись, бросал его вперёд, стараясь запустить как можно дальше. Солдаты бежали туда и поднимали кресты, заодно сметая с дороги французов… Вскоре атаку поддержали с флангов другие наши части. Бригада противника была вырезана в полном составе. Офицерам удалось отбить у солдат лишь самого генерала Бонами, получившего 18 ранений. Да и то лишь потому, что тот ловко назвался Мюратом…

Полуживого Чайкина привезли в Кудиновский вдовий дом, превращённый в госпиталь. Там скопилось 3000 раненых, из которых более 500 не могли передвигаться. Когда в Москве начался пожар, огонь быстро добрался до богадельни. Кто смог — убежал, остальные сгорели… Иван из последних сил выполз на улицу и там потерял сознание. В его ушах стояли дикие крики сгорающих заживо, беспомощных людей. Очнулся солдат через два дня посреди пепелища, и пополз дальше. Какая-то сердобольная старушка подобрала его и выходила. Немного окрепнув, Чайкин прицепил подобранный на батарее Раевского крест, взял кухонный нож и вышел на охоту. Он подловил одиночного француза, убил его и завладел ружьём и сумкой с шестьюдесятью патронами. И начал партизанскую войну. Каждый вечер пехотинец устраивал засаду в подходящих развалинах и ждал. Завидев патруль или группу мародёров, выбирал жертву и стрелял. Его пуля всегда находила цель. Разрядив ружьё, Иван сразу уходил в сады. Не было случая, чтобы французы решались его преследовать. Когда Сила Еремеевич обнаружил бойца-одиночку, в его сумке оставалось всего семнадцать зарядов. Чайкин влился в отряд и усилил его огневую мощь.

Ахлестышев вышел из «отчаянных» и сделался помощником резидента. Они с Ельчаниновым наблюдали за противником и сообщали в Тарутин обо всех его приготовлениях. В начале октября разведчики передали командованию важнейшую новость: французы сводят силы воедино и готовятся покинуть Москву. Тогда же они сообщили и состав армии. У Бонапарта было 107 000 солдат. Артиллерия насчитывала 533 орудия, однако боеспособными из них являлись лишь 360[80]. В кавалерии числилось 14 500 сабель, реально же могли воевать верхом лишь конные гвардейцы в количества 4600 сабель. Противник оставался ещё очень силён. Армия верила в гений Наполеона и по-прежнему не знала поражений на поле боя. Мало кто понимал, как изменилось соотношение сил и что ждёт непобедимое войско в ближайшем будущем.

Побег штабс-капитана из тюрьмы дорого обошёлся Ахлестышеву и Саше-Батырю. Граф Полестель был взбешён случившимся. Он устроил расследование, жертвой которого стала Мортира. Её арестовали как предполагаемую соучастницу побега.

На Саше не было лица. Он то домогался у Петра, что по военным законам полагается его подружке, то грозился повести вардалаков на штурм Кремля. Ахлестышев спросил его:

— Ты собираешься жениться на ней, что ли?

— Ага! Вот только Москву освободим, сразу и заделье.[81]

— Саш. Ты меня извини, конечно, но ведь Мортира… как бы это выразиться…

— Бл…дь?

— Да!

— Эх, Петя… Ты ещё не знаешь, что из таких-то и выходят самые верные жёны!

Расследование Полестеля завершилось удивительно. Сначала Большой Жак и с ним дюжина фланкёров подтвердили под присягой, что русская красавица полдня развлекала их на Лубянке пением и танцами… Граф не поверил и устроил девушке очную ставку с лейтенантом Пуайе. Несчастный начальник караула сам теперь сидел под арестом. Пуайе внимательно оглядел Мортиру Макаровну, незаметно подмигнул ей, и заявил:

— Это не она! Определённо! Сходство небольшое есть, но та была и выше, и толще.

— Да куда уж толще! — сорвался полковник, но ничего поделать он не мог. Дело осталось не раскрытым, а Мортира вернулась к обязанностям горничной при княгине Шехонской. Однако режим на Остоженке был ужесточён до крайности. Степаниду с мужем рассчитали и выставили за дверь. Элитные жандармы днём и ночью караулили все выходы. Они же теперь топили печь, выливали помои; связь с Ольгой совершенно прекратилась.

Ахлестышев крутился как белка в колесе. События ускорялись. Бесчисленные и опасные занятия поглощали всё время каторжника и не оставляли сил на душевные муки. Просто слева, где сердце, он теперь ощущал нескончаемую ноющую боль.

В эти дни Пётр с Сашей часто разговаривали о своих чувствах. Их невесты — княгиня и гулящая — оказались вместе в одной ловушке, и жизни их подвергались опасности. Когда ближе к утру служебные хлопоты заканчивались, беглые садились в уголке и обдумывали планы налёта на дом Барыковых. Невозможно было просить Ельчанинова о содействии военной силой: партизаны и без того дрались, не покладая рук. Но у Батыря оставались его вардалаки. На них друзья и строили свой расчёт. Сам особняк охраняли уже двадцать жандармов, и штурм признали невозможным: могли пострадать женщины. Тогда решили захватить графа по пути на службу, чтобы обменять его потом на пленниц. Восемь человек конвоя не смущали влюблённых друзей. Но тут началась предпоходная суета, и Полестель стал ночевать в Кремле. На Остоженку он теперь наведывался от случая к случаю, а долго держать в засаде отряд вардалаков было невозможно.

И вот пришло седьмое октября — день исхода. С утра зарядил плотный, по-настоящему осенний дождь. Город накрыл туман. Экипажи всех видов выстроились в сплошную колонну в четыре ряда и медленно ползли по главным улицам. Пять недель назад такой же многоногой гусеницей бежали на восток москвичи. Теперь на юго-запад, к Калужской заставе драпали французы. Апокалипсис в Первопрестольной близился к завершению.

Бывшая Великая армия стала похожа на огромный цыганский табор. Или войско гуннов в эпоху переселения народов… На улицах мгновенно возникла давка. Повозки гражданских лиц неимоверно мешали армии. Их вдруг неведомо откуда появилось несметное количество. Вид у статских был крайне растерянный. Негоцианты, актёры, маркитантки, ремесленники, полковые жёны с детьми, учёные иностранцы и портнихи с Кузнецкого моста… Рассерженные солдаты гнали их из своих рядов и вытесняли на обочину. Но это мало ускоряло процесс бегства. Толчея и скученность почти остановили движение. Армия теперь мало напоминала поджарое, голодное и смелое войско. Перед каждой ротой ехало 2–3 фуры с награбленным в Москве барахлом. Многие солдаты толкали перед собой ручные тележки. Самое ценное скрывалось в ранцах. Немало людей сделались за эти сорок дней богачами. У иного фузилёра в карманах лежали бриллианты огромной стоимости или золотые украшения тончайшей работы. Лишь некоторые вместо злата-серебра запаслись мукой и тёплыми вещами.

Неразбериха в рядах беглецов приняла вскоре ужасающие размеры. Дожди мгновенно размыли немощёные улицы окраин. Многие экипажи сломались ещё в черте города, так и не успев никуда уехать. Их растерянные владельцы пытались идти пешком, неся скарб на руках. По всем тумбам сидели солдаты и перетряхивали свои ранцы, избавляясь от малоценных вещей. Они схватили их в первые, лихорадочные дни грабежа и лишь теперь поняли, что не смогут унести. Вдруг из ниоткуда, словно стервятники, слетелись евреи и крестьяне. Первые скупали за бесценок то, что солдаты продавали; вторые подбирали то, что солдаты выбрасывали.

Армия с бесчисленными обозами и десятками тысяч беженцев выходила из Москвы целый день. Гвардия покинула Кремль в пять часов утра с барабанным боем и музыкой. А до Донского монастыря добралась только во втором часу пополудни… «Отчаянные» следили за передвижением дивизий и корпусов и докладывали Ахлестышеву. Саловаров даже забрался на Меньшиковскую башню и с её верхотуры наблюдал за противником. Пётр на беговых дрожках под охраной Батыря мотался по городу, обобщал сведения и вёз их на Бронные. Там заседал штабс-капитан Ельчанинов и строчил донесения командованию. Скромный подвал напоминал теперь дивизионный штаб: входили и выходили курьеры, лазутчики, командиры городских партизанских отрядов. У входа в форме и при оружии стоял часовой. На камнях сидели и курили несколько казачьих офицеров — эти-то откуда взялись? Поодаль в ожидании допроса толпились пленные — при том, что в ста саженях от них громыхали по мостовой колёса французских пушек.

Уже далеко за полночь Ахлестышев с Сашей сумели вырваться на Остоженку. И с ужасом обнаружили, что в доме не горят окна и сняты часовые… Их женщин увезли! Оставленный для наблюдения Чайкин рассказал, как всё было. В полдень подъехали три экипажа. В них загрузили множество бумаг, сундуки с вещами и обеих дам. Жандармы из охраны сели на коней и сопроводили экипажи в Кремль.

Утром восьмого октября Ахлестышев уже знал, что в Москве остался семитысячный корпус Мортье, герцога Тревизского (Молодая гвардия и дивизия Делаборда). Сам маршал перебрался в покои Кремлёвского дворца, из которых съехал Бонапарт. Все ворота в Китай-город были забаррикадированы. Снаружи ходили сильные патрули численностью не меньше роты. В полдень по Тверской прискакал казачий отряд и попытался ворваться в Кремль, но был отбит. Прямо посреди воюющих сторон, не обращая на них никакого внимания, с деловым видом сновали мужики на возах и разворовывали казённые склады с солью. Так же на телегах по городу разъезжали шайки грабителей в 15–20 человек и обирали всех подряд. На Рождественской, против здания Медико-хирургической академии Петру с Сашей встретился Лешак во главе пьяной толпы, и они еле от него ускакали…

Два дня, восьмого и девятого октября, запершиеся в Кремле французы занимались загадочными нехорошими делами. Они отловили много обывателей и заставили их что-то копать. Почуяв неладное, Ельчанинов приказал захватить языка. Пётр вспомнил молодость, надел вольтижёрский мундир и пошёл на охоту. И чуть было не попался. Французов в городе осталось уже немного, и среди них не было армейских вольтижёров, только гвардейские… Первый же патруль попытался арестовать подозрительного человека; Ахлестышев едва убежал. Ему пустили несколько зарядов в спину, но только продырявили кивер. В развалинах партизан натолкнулся на трёх оборванных, голодных испанцев.

Почти все солдаты испанских частей были мобилизованы в армию насильно и мечтали из неё дезертировать. Ненависть к Наполеону была всеобщей. Вот и эти трое решились наконец бежать, только не знали, куда… Пётр привёл их к партизанам и первым делом велел накормить. Наевшись, дезертиры сообщили важные сведения.

Во-первых, выяснилось, что два часа назад в плен к французам попал Винценгероде! Командир летучего отряда лично приехал на аванпосты в сопровождении адъютанта и казака с белым флагом. Пытался начать переговоры о сдаче, но был арестован и отправлен к герцогу Тревизскому. Винценгероде являлся по происхождению гессенцем, то есть уроженцем государства Рейнского союза, подчинённого теперь Бонапарту. На этом основании его могли объявить не военнопленным, а изменником и казнить[82].

Во-вторых, испанцы сообщили, что Наполеон приказал Мортье покинуть Москву завтра. А перед уходом взорвать Кремль, собор Василия Блаженного, Новодевичий монастырь и все публичные здания, кроме Воспитательного дома! И сейчас сапёры закладывают под кремлёвские башни огромное количество бочек с порохом.

Последнее сообщение особенно поразило партизан. Злопамятный корсиканец, вышвырнутый из Москвы, решил отомстить. Нельзя было допустить гибели национальной святыни. Здесь короновались русские цари, здесь стоят самые почитаемые храмы… Штабс-капитан Ельчанинов послал срочный рапорт командованию с просьбой прислать войска, но ответа не получил. Кутузову было не до Кремля. Его корпуса преграждали Великой армии путь на богатый, не разорённый войной юг. Если Бонапарт опрокинет их, то вырвется на зимние квартиры, сохранив войско. И тогда по весне война начнётся с новой силой… Командование над отрядом Винценгероде принял, после его пленения, генерал-майор Бенкендорф. Численность его была невелика, других крупных соединений возле города не было. А счёт уже шёл на часы…

В этих условиях Пётр и Саша-Батырь и упустили своих невест. Невозможно разорваться надвое: и освободить женщин, и спасти Кремль. Дело заключалось даже не в приказе начальства, хотя, конечно, Ельчанинов распорядился как надо. Слишком велика и ответственна была задача, и слишком мало имелось сил для её выполнения.

Десятого октября корпус Мортье начал покидать Москву. Шёл сильный дождь, и это радовало партизан: сапёрам труднее будет поджигать намокшие фитили. Кремль по-прежнему строго охранялся, и французы довершали там свою чёрную работу. Вечером три дезертира привели русских к замурованным воротам Боровицкой башни. Здесь несли караул испанцы. После недолгих переговоров сержант-француз, начальник караула, был убит и испанцы начали разбирать завал. В одиннадцатом часу ночи в узкий лаз пробралось два десятка смельчаков — партизаны из отрядов Бершова, Отчаянова и Иванова (с Тишинки). Унтер-офицеры надели мундиры со всеми наградами. Командование принял на себя сам Ельчанинов. Его хором пытались отговорить от этого «для пользы дела», но он пресёк разговоры. Сказал, что как разведчик уже не нужен и теперь является просто офицером. И, значит, его место в атакующей колонне…

Партизаны, крадучись, разошлись по Кремлю и вступили в рукопашные схватки с подрывными командами. Найдя приготовленный подкоп, они внезапно нападали. Бились белым оружием, чтобы не поднимать шума. На Царской площади «отчаянные» перекололи командный пункт сапёрной роты. Во время этой схватки погиб Иван Чайкин: его зарубили топором. Пётр взял у убитого им капитана план Кремля и поразился: повсюду стояли чёрные кресты. Были заминированы не только башни со стенами, но и Арсенал, и даже Ивановская колокольня.

Тут издалека, со стороны Калужской заставы, раздалось три пушечных выстрела.

— Это они сигнал подают! — догадался Саловаров. — Сейчас взорвут!

— Где заложено? — торопливо спросил Отчаянов, отбирая у Петра план.

— Бежим к Ивану Великому! — крикнул тот и первым сорвался с места.

Неожиданно со стороны Арсенала вспыхнула перестрелка, и сразу же раздался первый взрыв. Он был чудовищной силы. Волной обжигающего воздуха «отчаянных» швырнуло на землю. Из построек вокруг выскочили рамы вместе со стёклами, по небу летели вырванные двери и куски крыши. С грохотом рушились стены, во многих местах вспыхнул пожар. Партизаны, оглушённые и ошарашенные, с трудом поднялись на ноги, и сразу же рвануло у них за спиной.

Повторно брошенный наземь, Ахлестышев потряс головой. Гул в ушах не прекращался… Он опёрся на локоть и с трудом оглянулся. Прямо перед ним горела и осыпалась Тайницкая башня. Столбы дыма вперемешку с искрами понимались над Константиноеленинской и обеими Безымянными башнями. Петровской не было вообще. Отсутствовала и красавица Водовзводная, всего пять лет назад выстроенная заново. На её месте чадила груда развалин.

— Всё, — горько произнёс каторжник, оборачиваясь к своим. — Не успели!

— Вставай, твоё благородие! — перебил его Голофтеев. — Неколи хныкать — Иван-то Великий ещё цел!

А Сила Еремеевич просто взял Петра подмышки, поставил на ноги, да ещё и подтолкнул в спину.

Пять человек бросились к колокольне. Возле Архангельского собора путь им преградил вражеский патруль. Его перебили в мгновение ока… Ахлестышев оказался у подножия Ивана самым первым. В правой руке он сжимал кирасирский палаш, в левой — отобранный у сапёров смоляной факел. Прямо под фундамент уходил подкоп. Такие же норы виднелись и под Успенской звонницей, и под Филаретовой пристройкой. По земле во все стороны протянулись толстые, пропитанные порохом и серой проводники[83]. Пётр принялся рубить их сплеча, чтобы пущенный по ним огонь не достиг минных зарядов. Тут из лаза выбрался огромного роста сапёр и кинулся на каторжника. Рядом с ним Пётр был не более чем подросток… Гигант занёс над головой топор на длинной рукояти. Увернуться от удара уже не получалось. Ахлестышев заслонился палашом, но что он против топора? В последнее мгновение сзади француза вырос Саша-Батырь. Сильным толчком он сбросил противника обратно в подкоп и сам упал следом. Не раздумывая, Пётр прыгнул в яму. Вокруг, сколько видел глаз, стояли штабеля из пороховых бочек. Саша со своим соперником, пыхтя как два медведя, молча боролись на земле, и никто не мог взять верх. Из подкопа уже набегали на них пять или шесть французов. Ещё секунда и друзей закололи бы, но тут Пётр поднёс факел к ближайшей бочке. Сапёры сразу застыли, как вкопанные. Даже борцы прекратили своё занятие и повернули головы к Ахлестышеву.

— Умрём вместе, или как? — по-французски поинтересовался Пётр у перепачканного землёй офицера.

— Ты ведь не сделаешь этого, — хладнокровно ответил тот, вынимая шпагу.

— Угу… — каторжник приблизил огонь ещё на вершок к бочонку.

— Не взрывай!! — раздалось сразу несколько умоляющих голосов. — Мы сейчас уйдём!

— Сукины дети! — рявкнул каторжник. — С русскими силой меряться? Всех к богу отправлю! Бросили оружие на землю!

Сапёры незамедлительно выполнили приказ. Офицер, заискивающе улыбаясь, сказал:

— Можно, мы уйдём? Вы же нас отпустите? А лучше бегите вместе с нами. Через три минуты всё здесь взлетит на воздух!

Не слушая его далее, Ахлестышев бросился по галерее. Французы посторонились, пропустили его и ринулись к выходу, мешая друг другу. Верный Батырь, не отставая, летел за Петром. Вскоре галерея вывела их в квадратный зал, почти целиком заставленный бочками. Из пустого угла к ним вела дорожка из пороха. Запаленная с конца, она наполовину уже сгорела. Огонь быстро бежал к мине, ему осталось преодолеть две сажени. Не раздумывая, Пётр пал на колени и стал палашом проделывать в дорожке разрыв. Батырь выплясывал на другом краю, затаптывая пламя своими сапожищами. Несколько секунд страшного напряжения — и огонь, добежав до разрыва, затрещал и потух.

У-ф-ф-ф… Пётр сидел на земле и не имел сил подняться. Ватные ноги не держали, в глазах расходились круги. Отброшенный в галерею факел освещал картину вокруг. Бочонки с порохом выстроились в три ряда: десятки, если не сотни пудов… Каторжник задрал голову и посмотрел на Сашу-Батыря. Весь мокрый — тоже, что ли, от страха? — тот ошарашенно разглядывал огромную мину, едва не поднявшую их на воздух. Налётчик зажал ладонью рот и издал короткий смешок. Пётр хихикнул в ответ… Секунда — и беглые разразились вполне истеричным хохотом. Великан схватил товарища в охапку и принялся отплясывать «барыню».

— Пусти! — взмолился Пётр. — Мне бы того… до ветру… Едва ведь не окочурились!

Саша поставил его на землю, хотел сказать что-то весёлое, но не успел: рвануло.

Потом уже Ахлестышев сообразил, что взрыв произошёл сверху и сбоку. А тогда ему показалось, что лопнуло прямо над головой. Земля под ногами вздыбилась, сверху полетели кирпичи и куски штукатурки. Стройные штабели бочек рассыпались, заполняя пространство вокруг. Оглушённый, ничего не соображающий, Пётр пополз к галерее. Голова раскалывалась, в ней сохранилась только одна мысль: факел, там лежит горящий факел… Если в галерею закатится бочонок, да ещё и треснет от удара… Ему казалось, что он полз очень долго и преодолел жуткие препятствия. Наконец в темноте показался огонь. Просмолённая тряпка бойко горела и не думала потухать. А рядом лежали обломки тары, и темнела груда пороха. Схватив факел, Пётр отбежал с ним в галерею и крикнул оттуда:

— Саша! Саша!

Он не услышал собственного голоса, зато увидел друга. Шатаясь и держась руками за голову, Батырь вышел к свету. Ахлестышев ужаснулся: глаза у налётчика были совсем безжизненные, по измазанному лицу обильно текла кровь.

Вытащив из кармана платок, Ахлестышев дрожащими руками стал вытирать Сашино лицо и нигде не находил раны. Выяснилось, что кровь сочится из носа и ушей, но голова у вардалака цела. Выбросив платок, каторжник отстегнул от пояса баклажку с водкой и силком засунул товарищу в рот. Надавил — и тот разжал стиснутые зубы.

Сделав несколько порядочных глотков, Батырь поперхнулся и отвёл баклагу. Глаза его обрели осмысленное выражение. Поглядев на приятеля, налётчик схватил его за плечи.

— Что с тобой? Ты весь в крови!

— И я тоже? Это контузия…

Саша рукавом стал отчищать Ахлестышеву щёки и лоб. Головы у обоих перестали гудеть, и почти вернулся слух.

— Мы точно живы? — спросил на всякий случай Батырь.

— Точно, — успокоил его Ахлестышев. — И руки-ноги целы. Рвануло снаружи, а нас только кувыркнуло волной. Хорошая у Ивана Великого кладка — выдержала. Умели делать!

Вдруг Саша отшатнулся и сказал только одно слово:

— Наши!

Оба молча бросились по галерее к выходу. Выбрались наверх и обмерли. Колокольня дала трещину, но устояла. Успенская же звонница вместе с Филаретовой пристройкой, подпиравшие её справа, превратились в груду развалин. Словно детские игрушки, валялись разбросанные взрывом колокола. С краю, придавленный камнями, лежал мёртвый Голофтеев. Чуть поодаль, бережно прижимая к боку левую руку, сидел на земле Саловаров. Он раскачивался и бормотал сквозь зубы:

— Вот-так так… вот-так так…

— Ищи командира! — крикнул Ахлестышев другу, а сам подсел к раненому и стал его ощупывать. Тут из пыльной взвеси вышел Ельчанинов, весь белый от извёстки. Охнул, и начал ремнём прилаживать локоть Саловарова к туловищу. Приладил и сообщил:

— Это ушиб от контузии, очень сильный. Возможно, придётся отнять руку.

— А что французы?

— Бежали. Где Саша с Отчаяновым?

На этих словах из темноты появился налётчик. Он нёс на руках Силу Еремеевича. Егерь был без сознания, голова бессильно свесилась вниз.

— Живой? — спросил Пётр.

— Вроде дышит… — ответил Батырь, кладя раненого на землю.

Ахлестышев осмотрелся. Было светло, как днём. Всё вокруг горело: соборы, Чудов монастырь, Сенат… Казалось, Кремль стёрт с лица земли.

— Эх, Егор Ипполитович… Не уберегли мы, не справились…

— Что вы говорите, Пётр Серафимович! — воскликнул штабс-капитан несогласно. — Поверьте, это не так. Я тут уже всё обежал. Разрушения сильные, спору нет, но главное удалось отстоять. Стена обрушилась в пяти местах — починим. Полностью погибли только три башни: Петровская, Водовзводная и Арсенальная. Правда, сильно пострадали ещё Никольская и те, что у реки. Крепко досталось Арсеналу, он разрушен наполовину. И вот тут погибли две пристройки… Мы это восстановим. Кремлёвские соборы все целы! И Грановитая палата, и дворцы, и Иван Великий. Большинство башен тоже спасено. Наших, правда, погибло много. Почти все… В последний час войны — так жаль…

Тут Отчаянов впервые застонал.

— Идёмте! — скомандовал штабс-капитан.

— Куда?

— В Воспитательный дом, к докторам. Я велел дрожкам стоять у Никольских ворот…

И они двинулись туда. Саша нёс на руках егеря, а Ельчанинов с Ахлестышевым вели Зосиму Гуриевича. Тот крепился, но отбитую руку совсем не чувствовал — она была как деревянная.

Партизаны доехали до Солянки и через главный подъезд проникли в Воспитательный дом. Там творилось чёрт знает что. Квадратный корпус заведения был зачем-то обнесён с одной стороны новеньким забором. Из второго корпуса, который назывался кор-де-лож и располагался ближе к набережной, неизвестные отстреливались через окна. Группа непонятных людей пыталась атаковать кор-да-лож, но делала это вяло и неохотно. Партизаны не стали разбираться, кто с кем воюет, а сразу отправились на поиски доктора.

Они вошли в огороженную забором половину «квадрата» и опешили. В тусклом свете масляных ламп открылась жуткая картина. Длинный коридор и палаты были забиты ранеными французами. Их было не меньше тысячи. Те, кто мог передвигаться, опираясь на ружья, ковыляли в соседний корпус. Но много было и тяжёлых: эти представляли собой жалкое зрелище. Обмотанные грязными, давно не менявшимися тряпками, они лежали на голом полу в собственных экскрементах. Кто был в сознании, стонали и просили о помощи. Другие ни о чём уже не просили и медленно умирали. Трупы лежали вперемешку с живыми, и никто их не уносил. Смрадный воздух смешал в себе запахи гниющего мяса, фекалий и немытых тел. Несколько лекарей-французов, измученных, с красными от бессонницы глазами, метались по коридору. Они мало чем могли помочь несчастным, но хотя бы не сбежали, до конца исполняя свой долг… Одного из таких партизаны и попросили осмотреть своих раненых. Эскулап, мужчина лет сорока, быстро и ловко ощупал Силу Еремеевича и сказал:

— Кости все целы и ранений нет. Контузия. Лучше всего для него сейчас просто отлежаться. Бывают контузии хуже любого увечья, а бывают пустяковые. Какая у вашего товарища, станет ясно лишь завтра.

Потом доктор осмотрел Саловарова и нахмурился.

— В нескольких местах прощупываются осколки кости. Вот они, прямо под кожей… Если не ампутировать, начнётся гангрена. Лучше сделать это прямо сейчас, пока он не отошёл от контузии и ещё не чувствует боли.

Зосима Гуриевич не знал французского, но понял всё без переводчика.

— Я готовый, — сказал он твёрдо. — Степанида меня и однорукого примет.

— Тогда ведите его вон в ту палату.

Когда начало светать, Ельчанинов ушёл на поиски русских войск. Пётр с Сашей сидели на подоконнике, и устало курили. У их ног лежали Отчаянов с Саловаровым. Егерь так и не пришёл в сознание, но дышал ровно. Староста нищей артели только что затих. Ампутацию крепкий мужик перенёс хорошо, но теперь раскуроченная рука начала сильно болеть. Раненый не столько уснул, сколько впал в забытье.

Мимо проходил тот самый лекарь, что делал операцию. Ахлестышев спросил у него:

— Скажите, а куда идут солдаты с ружьями?

— Это выздоравливающие, — пояснил француз. — Шестьсот человек при шестнадцати офицерах — целый батальон! Сдаваться в плен они не хотят, понимая, что их ограбят и убьют. Поэтому собираются в кор-де-ложе. Будут отбиваться, сколько хватит сил. А лежачие и мы, доктора, обречены на расправу. Можно мне находиться около вас? Вдруг вы сумеете объяснить, что я лекарь, а не злодей…

— Да, доктор, конечно. Когда наши ворвутся, вставайте нам за спину.

— Спасибо!

Напряжение вокруг нарастало. Все, кто мог идти, торопился перебраться в кор-де-лож. Некоторые ползли на локтях, оставляя на загаженном полу кровавый след. Кто-то рыдал, кто-то молился… Большинство же с окаменевшими лицами молча смотрели на дверь в конце коридора. Ахлестышев с Сашей, невольно сжав кулаки, стали впереди своих раненых. У окна затаился лекарь. За зловещей дверью нарастал шум: большая и недобро настроенная толпа приближалась к «квадрату».

— Зеть![84] — Батырь дёрнул Петра за рукав. В пяти саженях от них, хрипя от боли, лежал Жак Анжильбер. Грудь и живот его были перевязаны тряпками, на которых расползлись большие пятна крови. Сержант-майор хотел уползти в соседний корпус, но сил не хватило.

— Давай положим его между нашими!

— Раны в живот и в грудь… — хмуро указал Ахлестышев. — Он уже не жилец. Лучше этого спасём.

И он стал осторожно подтягивать к себе молодого пехотинца с перебинтованным плечом, лежащего через трёх человек от окна. Раненый смотрел Петру в лицо и беззвучно молился.

— Почему этого? — рассердился налётчик. — Ну его к чертям! Тут таких вон сколько! Давай выходим Большого Жака!

— Ты не помнишь его? Это он носил Марфе с ребёночком еду в развалины.

— А, тот самый… — подобрел налётчик. — Порядочный человек! Надо спасать.

— Как бы нас тут самих не затоптали, — проворчал каторжник, уложив раненого под самое окно. — Русский если видит, что можно громить безнаказанно, очень делается недружелюбен… Ты готов?

— Готов.

Шум с улицы достиг предела. Дверь под сильным напором слетела с петель, и в коридор с дикими криками ворвалась толпа. Словно бурный поток, она стала растекаться по палатам. Пьяная озверелая чернь сразу же бросилась убивать раненых. Мёртвые тела немедленно обыскивались и обирались. У растерзанных людей выворачивались карманы, хищные руки лезли в сапоги — нет ли там золота… Бородачи с дикими лицами крушили всё подряд. Тут были уголовные, отсидевшиеся дезертиры, беглые колодники и мужики из самых дрянных. В толпе виднелись и синие чекмени казаков — втайне от командиров, они тоже пришли пограбить! Во главе убийц шествовал Лешак. Налитые кровью глаза «ивана» горели безумным огнём. Он махал свинцовым шаром на ремне, будто крестьянин цепом: шёл и дробил головы несчастным раненым. Эту жуткую вакханалию невозможно было остановить. Для усмирения такой орды требовались войска.

Ахлестышев застыл в страшном напряжении: вот-вот Лешак заметит своего старого недруга! Но «иван» остановился перед Большим Жаком и ухмыльнулся.

— Здоровый дядя… Ну-ка, а мы его сапогом!

И он поставил французу ногу на грудь. Бывший силач застонал и попытался схватить убийцу. Тот сладостно зажмурился, как перед получением удовольствия — и одним ударом раскроил Большому Жаку череп. Лекарь, стоящий позади Ахлестышева, вскрикнул и схватил своего заступника за плечо. «Иван» повернулся на крик — и увидал Петра.

— А…, — сказал он, заново раскручивая свою страшную гирю. — Твоё благородие… Вот и свиделись. Пора тебе за дядей, за бригадиром Повалишиным. Ух, как он кричал, когда я ему кишки выпростал! Щас и тебя налажу. Башку вот сплющу для курьёзу.

Но Ахлестышеву уже стало всё равно — не хватило сил терпеть такое… Вне себя от ярости он крикнул:

— Сволочь! Ты долго ещё будешь людей убивать?!

И, выхватив пистолет, выстрелил не целясь. У Лешака над переносицей образовалась большая дыра и он, взмахнув руками, повалился на спину. Громилы опешили, а Петра было уже не остановить. Выхватив палаш, он бросился на толпу. Чернь, смело убивавшая безоружных, смешалась и побежала. Ахлестышев в мгновение ока располосовал двух ближайших негодяев, и погнал остальных. Рядом шёл Саша-Батырь, круша всё вокруг огромным поленом. От его страшных ударов громилы летели по углам, будто городошные чурки.

— Твари! — кричал рассвирепевший каторжник. — Подонки! Где вы были, когда мы резались с французами? А теперь явились раненых добивать!? Теперь осмелели!? Не дам!! Убью сволочь!!

Потеряв вожака и весь авангард, толпа отхлынула к двери. Кое-кто поспешил улизнуть. Однако большинство не собиралось просто так отказываться от добычи. Чернь оправилась и начала перестраивать боевые порядки. Из её глубины послышались нестройные голоса:

— Ишь ты, хранцуза жалеет! А он нас жалел?

— Да их всего-то двое! Мни их, ребята!

— Заступники, мать его ети! Вот щас соберёмся да навалимся миром, тогда поглядим, чья возьмёт!

Видя, что громилы вот-вот перейдут в атаку, Ахлестышев с Сашей вернулись к своим раненым. Осмелевшие убийцы приблизились, готовые напасть. Вперёд вышел рослый парень с наружностью душегуба.

— Чево это они галманов защищают, а, товарищи? — обратился он к толпе. — Не просто же так. Видать, там золото!

Волшебное слово преобразило толпу — лица у всех снова озверели. Новый вожак крикнул:

— А ну…

Тут от окна раздался выстрел, и оратор упал, обливаясь кровью. Пётр оглянулся. На подоконнике сидел Отчаянов и торопливо заряжал дымящееся ружьё.

— Вот молодец Сила Еремеевич!

Чернь снова замешкалась. Вдруг из бокового коридора вышел осанистый мужчина с аннинской звездой на фраке и закричал властным голосом:

— Шильники! Прохвосты! Марш все отсюда! Я, генерал Тутолмин, приказываю вам немедленно очистить Воспитательный дом! В Москве снова русская власть! Кто не подчинится, пойдёт в тюрьму как разбойник!

Толпа было задумалась, но из задних рядов вылезли такие рожи, что не приведи Господь…

— Ты, енерал, иди, куды шёл. А мы уж вон с теми поквитаемся!

Тутолмина оттёрли к стене, и чернь опять стала выстраиваться для атаки. Ахлестышев поймал на себе взгляды французов. Те смотрели на него одновременно и с надеждой, и с неверием… Многие из них уже были убиты и ограблены. Но те, что лежали ближе к окну, находились как бы под охраной партизан. Жизни раненых зависели теперь только от их мужества… Как бросить беспомощных людей? Толпа убьёт в момент!

Ахлестышев отошёл к своим, ободрил притихшего лекаря, взял у раненых пару пистолетов и вернулся на позицию. Следом приковылял егерь, положил ствол ружья ему на плечо и прицелился в толпу. Батырь поднял над головой своё грозное полено. Три смельчака встали поперёк коридора и приготовились к вражеской атаке.

— Ну, кто первый к сатане на довольствие? — спросил Пётр. Он уже решил для себя, что скорее умрёт, чем будет наблюдать расправу над несчастными калеками. Хватит того, что они с Сашей не защитили Большого Жака… А ведь он помогал им спасти Ельчанинова!

— Мне вон тот рыжий нравится, — громко сказал Отчаянов. — С него и начну!

Рыжий оборванец немедленно укрылся в задних рядах. Чернь стояла в замешательстве, не решаясь напасть. Первых, понятно, эти трое положат — никому не хотелось оказаться в их числе. Топтание на месте продолжилось ещё некоторое время. Вдруг откуда ни возьмись, появились гусары! Два десятка солдат под командой офицера врезались в толпу — и та побежала… С гусарами пришёл и Ельчанинов. Он был уже в мундире и с двумя крестами на груди. Штабс-капитан посмотрел на побоище и горько покачал головой. Не меньше полусотни раненых были перебиты. Если бы не «отчаянные», толпа растерзала бы всех…

— Да, великий народ и в безднах падения не знает меры…

— Вовремя вы, Егор Ипполитович! — радостно сказал Ахлестышев. — А что за гусары с вами?

— Генерал Бенкендорф прислал. Его отряд вошёл в Москву и теперь воюет уже не с французами, а с уголовными. В городе бесчинства. Сейчас на улицах страшнее, чем было в первые дни нашествия. Будьте осторожны!

— Да уж! Не хватало вынести всё и погибнуть теперь от своих…

Внезапно на улице разгорелась с новой силой ожесточённая стрельба. «Отчаянные» приникли к окну. Оказалось, что спешенные казаки атакуют кор-де-лож, а засевшие в нём французы отбиваются. Трижды казаки ходили на штурм и трижды отступали, неся потери.

Ельчанинов рассердился.

— Какой дурак там командует? Москва уже наша, а тут ещё не навоевались! Надо немедленно прекратить эту резню.

— Они боятся, — сказал Ахлестышев.

— Боятся? Но чего? Корпус Мортье уже за Дорогомиловом. Им нужно лишь сдаться.

Пётр кивнул себе за спину, туда, где лежали изувеченные трупы:

— Вот этого они боятся. И имеют основания! Казаки берут пленных крайне неохотно, вы же знаете… Пусть Бенкендорф даст легкораненым гарантии, что их не убьют и обеспечат защиту. Иначе прольётся ещё много крови.

— Вы правы, — согласился штабс-капитан. — Пойду, предложу его превосходительству ваш план и себя в качестве парламентёра. Русская армия с ранеными воевать не должна!

Ельчанинов ушёл, и вскоре стрельба с обеих сторон прекратилась. А ещё через полчаса французы начали по одному переходить из кор-де-ложа в квадратный корпус, складывая на пороге оружие. Вернулся Егор Ипполитович, он был чем-то сильно расстроен.

— Тридцать упрямцев отказались.

— Но почему?

— Они не верят слову генерала. А может, сами за эти сорок дней натворили такого, что боятся отдаться в наши руки…

— Что с ними будет?

— Я сделал всё, что мог, — только и сказал штабс-капитан.

Действительно, скоро небольшая группа французов вышла из кор-де-ложа. Они встали на дворе в круг и ощетинились штыками. Казаки со зверскими лицами отбросили ружья, выхватили сабли и бросились на эту горстку. Ахлестышев не выдержал и отвернулся от окна.

— Пётр Серафимович, — тронул его за рукав штабс-капитан. — Я сейчас же отбываю в действующую армию. Мои дела в Москве закончены.

— А как же мы с Сашей?

— Пока вы, к сожалению, беглые арестанты. Первое, что я сделаю — займусь этим вопросом. Обещаю! Ваши заслуги таковы, что дают вам право надеяться.

— Эх, Егор Ипполитович… Ставка далеко, а здесь Яковлев станет решать мою судьбу! Может, и мы с вами, а? Боюсь, честно скажу. Боюсь, что власти забудут все наши заслуги. Это так по-русски!

— Вы правы: у нас легко сорят людьми. И забывают быстро. Но не в этот раз! Вот вам бумага и карандаш. Напишите с Батырем ходатайства на имя Кутузова о приёме вас на военную службу охотниками.

Партизаны быстро составили заявления и вручили их штабс-капитану.

— Значит, ждать?

— Да. Скоро в город вернётся полиция. Вытерпите некоторое время, пока обер-полицмейстер не получит распоряжения на ваш счёт. А я дам в ставке ход вашим ходатайствам.

— Опять нам скрываться? То от чужих, то от своих…

— Увы. Но уже в последний раз и ненадолго. Где вас искать, ежели что?

— На Остоженке.

— Ну, до встречи, Пётр Серафимович!

— До встречи!

Ельчанинов обошёл всех партизан и простился с ними по-доброму. Сила Еремеевич попросил штабс-капитана сообщить о нём в полк. Тот пообещал — и уехал.

Особняк на Остоженке под руководством Ахлестышева превратился в ночлежный дом. Пётр обосновался на втором этаже и звал остальных разделить с ним компанию. Но все дружно отказались. Остальные — это Саша-Батырь, Отчаянов, Степанида со своим мужем-инвалидом, и Марфа с ребёнком и раненым французом. Кончилась уравнявшая всех война, и Пётр снова ощутил, что между ним и так называемым простым народом есть дистанция… Никто из вчерашних его товарищей не решился поселиться в барских комнатах. Ему начали было опять говорить «ваше благородие», но это беглый каторжник решительно пресёк. На войне субординация требовала, а сейчас ни к чему!

Мирная жизнь давалась нелегко. Слишком велики были пережитые людьми ужасы, слишком резко стёрлись сословные рамки. Одиннадцатого октября в городе уже не осталось ни одного вооружённого француза. Через два дня вернулся к своим обязанностям обер-полицмейстер Ивашкин. Роль наружной полиции выполняла драгунская команда. Ей пришлось выдержать настоящие бои с уголовными, с потерями с обеих сторон. Три сотни головорезов, замечательно чувствовавших себя при захватчиках, были отловлены и посажены в Бутырку. В городе сразу стало спокойнее.

Москва походила на огромную свалку при скотобойне. На улицах подобрали 11 959 трупов людей и 12 546 — лошадей. Ещё больше мертвецов оставалось лежать в бесчисленных погребах, колодцах и подвалах. За сорок дней французская армия потеряла в черте города 20 000 солдат и офицеров! Всех их унесла ночная партизанская война. Множество мёртвых тел находилось и на окраинах, ими были забиты овраги, рвы и каменоломни. За пять вёрст до городских застав подъезжающие ощущали невыносимый трупный запах. Вот-вот должна была начаться эпидемия.

Разрушения в Москве тоже были огромны. Сгорели три четверти жилых домов; целые части[85], такие как Пятницкая, Якиманская или Таганская, представляли собой сплошные руины. Дотла сгорело 127 московских храмов. По улицам ходили толпы бездомных голодных людей и просили хлеба.

Пётр медленно втягивался в мирную жизнь. Он боялся выходить из дома, зато наконец-то смог отдохнуть и отоспаться. Ему каждый день топили баню и меняли бельё — забытое удовольствие! Голода тоже не было. Запасы Барыковых прежние постояльцы истребить не успели. Кроме того, ночью Ахлестышев с Батырем перетащили в дом провизию и вино из «отчаянного» подвала. Они могли теперь ни в чём себе не отказывать — и не отказывали. Саша занимался преимущественно двумя делами: руководил шайкой вардалаков и ждал Мортиру. Днём на улицу он тоже не выходил, наведывался в родовую вотчину только по ночам.

Сила Еремеевич быстро шёл на поправку. Он оказался живуч, как кошка. Контузия от взрыва была очень сильной, но егерь успешно перебарывал её и собирался вернуться в полк. Отчаянова сердило, что товарищи воюют без него. Неожиданно на шестой день в дом явился обер-офицер лейб-гвардии Егерского полка. Он привёз приказ о присвоении Силе Еремеевичу фельдфебельского чина и награждении вторым Георгиевским крестом. При офицере была повозка. Сияющий егерь уселся в неё с неразлучными штуцером и кортиком, и уехал к своим. О Петре известий из ставки по-прежнему не было.

Степанида с Саловаровым готовились к свадьбе. Они временно покинули квартиру на Поварской, чтобы помочь Ахлестышеву дождаться хороших вестей. Невеста очень гордилась, что её жених потерял руку при спасении Кремля. Она окружила калеку такой заботой, какой тот не видел никогда в жизни. Зосима Гуриевич заикнулся было, что увечному воину должны охотнее подавать на паперти… Баба вспыхнула от обиды за него, но Пётр остановил вдову.

— Никаких папертей! Ты герой, а не пьяный нищеброд. Вот увидишь, Ельчанинов и тебе Георгия выпишет. Ты что тогда, с крестом будешь руку тянуть?

Бывший староста нищей артели смутился.

— Да это ж я так… для ради поболтать…

— Нечего язык мозолить! Ольга Владимировна вернётся, мы с ней обвенчаемся и назначим тебя дворецким. Знаешь, сколько дармоедов до войны тут ошивалось? Камердинер, буфетчик, ламповщик, повар с поварятами, кухарка для прислуги, кондитер, швейцар, истопник, садовник, дворник, буфетный мужик, выездной лакей, ливрейный лакей, кухонный мужик, экономка, поломойки, швеи, прачки, горничные… Кого-то наверняка забыл. Этой толпой управлять надо! Степанида Фроловна кухаркой пойдёт. Будем жить тут, все вместе. Достаточно на вашу долю лишений…

Будущая чета Саловаровых посмотрела на Петра как-то странно, и разговор на этом прекратился. Лишь позже каторжник понял, что они подумали. Сначала с собой разберись, будешь ты тут мужем хозяйки или станешь в рудниках тачку катать!

Марфа выхаживала своего француза (его звали Андрэ) тоже успешно. Когда женщине привезли его полуживого на Поварскую, она была вне себя от радости. Видно, этот мужчина ещё на развалинах запал ей в сердце… Плечо француза быстро заживало. Добряк с любовью ласкал спасённого им малыша: намечалось создание нового семейства. Но всех беспокоило, что будет с Андрэ дальше. Пленных отсылали в поволжские губернии, где приставляли к тяжёлым работам. По пути многие из них гибли от голода и лишений. Россия напрягала все силы в войне, и ей было не до сантиментов с захватчиками. Кроме того, в плен угодили десятки тысяч людей, их просто невозможно было всех прокормить и обеспечить. На совете решили купить Андрею паспорт и тихонько прописать. Пока что он принял православие и начал учить русский.

Наконец, двусмысленность своего положения сделалась для Ахлестышева невыносимой. Кто он, чёрт возьми? Герой или беглый каторжник? Пять недель Пётр просидел в подвале, прячась от французов. Но вот враги ушли, а он опять скрывается… Сколько можно жить в подполье?

Одевшись поприличнее, Пётр отправился к Красным воротам в дом обер-полицмейстера. Там была жуткая толчея. Драгуны тащили куда-то связанных людей со знакомыми по тюрьме лицами. В коридоры набились посетители. Люди стояли с длинными списками погибшего имущества или требовали справки о признании родственников погибшими. Несчастные погорельцы пытались выяснить насчёт ссуды. Вдовы привели с собой детей, рассчитывая вызвать у властей жалость, но это мало помогало. Ахлестышев начал пробираться сквозь толпу к кабинету обер-полицмейстера. И вдруг нос к носу столкнулся с сыщиком Яковлевым! Тот ахнул, а потом заревел:

— Так вот ты где, каторжная рожа! Думаешь, про тебя забыли? Да я…

Но больше ничего сказать не успел. После партизанской войны Петра уже трудно было оскорбить безнаказанно… Он ухватил следственного пристава двумя пальцами за нос и пригнул голову с полу. Тот взвыл от боли и попытался вырваться, но получил такую банку в бок, что сразу притих.

— Ах ты, тварь! Наветчик, мздоимец! Потатчик уголовных! Честных людей позорить? В муку изотру!

Неожиданно возле Ахлестышева появился квартальный надзиратель Пожарский. Пётр не видел его со второго сентября, когда тот уговаривал его примкнуть к партизанам.

— Здравствуйте, Пётр Серафимович! — приветливо сказал офицер. — Рад обнаружить вас в добром здравии! Кого это вы волочёте и куда?

— Пожарский! Это вы? Немедленно освободите меня от этого колодника! — приглушённо забубнил снизу Яковлев. — Я вам приказываю!

— А, это наш главный легавый пёс, — угрюмо хмыкнул квартальный. — Решил вас заарестовать, что ли?

— Как видите, Фёдор Петрович. И это после всего, что было… — горько ответил Ахлестышев. — Я его сейчас в окно выкину, и будь что будет!

— Не марайтесь об дерьмо, Пётр Серафимович, — остановил его Пожарский. — Я сейчас сам с ним поговорю. Отпустите его пока.

Бывший партизан разжал хват, и Яковлев с руганью разогнулся. Весь в красных пятнах, он стал платком вытирать идущую из носа кровь и орал при этом:

— Полиция! Сюда! Схватить! Заковать! Не потерплю!

Квартальный дал ему прокричаться и спросил спокойно:

— По какому праву вы напали на господина Ахлестышева? Он вас за это и к суду может привлечь.

— Меня — к суду? — опешил следственный пристав. — Да он беглый каторжник! Вы чего его не арестовываете? Я же вам приказал!

— Будет ещё всякая сволочь мне приказывать!

— Что?!

— То, что слышал. О твоих проделках в Москве уже доложено куда следует. Такие, как Ахлестышев, жизни не жалели, а ты грабил! Думал, никто ничего не узнает? Узнали!

Яковлев побагровел ещё больше.

— Ах ты..! Немедленно идём к обер-полицмейстеру! Там этого беглого закуют в железо! Он у меня ещё получит тачку в руки!

— Идём, — тут же согласился квартальный. — И посмотрим, что Пётр Серафимович там получит.

Растолкав толпу, Яковлев без стука ворвался в начальственный кабинет и заорал с порога:

— Ваше превосходительство! Пётр Алексеевич! Караул! Каторжники власть начали за носы таскать! Скоро и резать начнут. А квартальный надзиратель Пожарский потворствует! Прикажите принести кандалы и заковать негодяя!

Обер-полицмейстер неохотно поднял голову от бумаг — глаза у него оказались красные от переутомления.

— Что такое? Фёдор Петрович, доложи толком: зачем кандалы и кто кого за носы таскает?

— Это Ахлестышев, ваше превосходительство. Помните, утром вы меня о нём спрашивали? Вот, пришёл. А следственный пристав Яковлев пытался его за ворот…

— Столбового дворянина за ворот? — удивился Ивашкин и встал. — Да за такое нос ему надо было с корнем оторвать! По самые ягодицы…

Сыщик развёл руки в полном недоумении.

— Ваше… да как же… Вас вводят в заблуждение! Имеется приговор суда, вступивший в силу! Ахлестышев убийца, он сбежал из-под конвоя, воспользовавшись суматохой. И чёрт знает, чем занимался при французах! Каторжная рожа… У!

И замахнулся на Петра кулаком. Тот сделал шаг к нему, и Яковлев проворно спрятался за квартального надзирателя.

— Молчать! — гаркнул обер-полицмейстер так, что задрожали стёкла. — Не сметь оскорблять героя, столбового дворянина и русского офицера!

— Какого офицера? — окончательно смешался сыщик. Вместо ответа генерал-майор взял с края стола бумагу, развернул её и стал читать с выражением:

— «Настоящим именным Указом Правительствующему Сенату объявляем Мы Нашу волю:

Подданного Нашего Петра Серафимовича Ахлестышева восстановить во всех личных, сословных и приобретённых правах и преимуществах. Уголовное преследование, незаконно против него возбуждённое, прекратить. Приговор Московского Окружного Суда отменить, дело предать вечному забвению.

Охотника из дворян Ахлестышева согласно его просьбе причислить к гвардейской артиллерии с присвоением ему офицерского чина прапорщика. Старшинство чина считать со второго сентября нынешнего года.

Прапорщика Ахлестышева за военные его подвиги против Французов, и оказанное им мужество при организации разведочной деятельности в захваченной противником Москве, наградить орденом Святаго Равноапостольнаго князя Владимира четвёртой степени с бантом.

Объявить прапорщику Ахлестышеву, что Мы пребываем к нему всегда благосклонны.

Александр».

Кровь прилила Петру в голову. Вот оно! Случилось! То, что обещал Ельчанинов, то, о чём сам он мечтал столько дней — наконец произошло. Снова человек! Не беглый каторжник, прячущийся от правосудия, а столбовой дворянин из «Бархатной книги». И теперь он может жениться на Ольге!

Генерал и полицейский офицер крепко пожали Ахлестышеву руку. Он оглянулся: Яковлев задом пятился от него к двери. Чёрт с ним!

— Первая хорошая новость за сегодня, — сказал, по-доброму улыбаясь, Ивашкин. — А то одни беды да страдания вокруг. Хоть кого-то осчастливил… Я ведь помню, как вас в этом кабинете наветчики убийцей выставили. Да… Разберёмся мы с Яковлевым, Пётр Серафимович, дайте только время. На него множество жалоб. Не сойдёт ему на этот раз с рук.[86] Но это ведь не всё! Про вас ещё имеется бумага. Из ставки. Где же она? Вот! Читайте.

Буквы прыгали у Ахлестышева перед глазами, но он взял себя в руки и прочёл:

— «Приказ по действующей армии за нумером 1606 от 15 октября 1812 года. Полотняные Заводы.

Прапорщику гвардейской артиллерии Ахлестышеву немедленно прибыть для прохождения службы в распоряжение начальника Высшей воинской полиции надворного советника барона фон Розен. Подписано: Кутузов. Копия верна: дежурный генерал Коновницын».

Пётр не успел даже осознать эту новость, как обер-полицмейстер указал ему на вещи в углу кабинета.

— Ваши. Были приложены к бумагам. В мешке, я поглядел, офицерские сапоги лежат. Отдельно сабля. В седельном чемодане, полагаю, найдёте и весь мундир. А теперь прошу меня извинить — дела… Желаю успеха!

И генерал повернулся к Пожарскому.

— Фёдор Петрович. Идите сейчас оба в диванную, и помоги там господину прапорщику обмундироваться по форме.

В дверь просунулась физиономия секретаря.

— Ваше превосходительство, депутация от замоскворецкого купечества. Прикажете впустить?

— Да, заводи.

Ахлестышев и Пожарский поторопились выйти в соседнюю комнату. Там Пётр открыл чемодан и, действительно, обнаружил в нём походный мундир с принадлежностями: обер-офицерскими эполетами, нагрудной посеребрённой бляхой, фуражной шапкой и шарфом[87]. Отдельно лежал конверт. Бывший каторжник открыл его и вытряхнул на ладонь Владимирский крест. Ельчанинов не забыл и об этом! Вот молодец! Но в конверте находилось и ещё что-то. Ахлестышев потянул за оранжево-чёрную ленту и извлёк Знак отличия Военного Ордена — солдатский Георгий. Это ещё кому? Он же прапорщик, офицерам такие награды не полагаются. Ответ на вопрос Ахлестышев нашёл в четвертушке листа на дне волшебного конверта. Это был приказ барона Розена по Высшей воинской полиции:

«Охотник из мещан Александр Калинов сын Взимков по собственноручному ходатайству зачисляется в охранную команду полиции в звании рядового.

Указанный Взимков за проявленное мужество награждается Знаком отличия Военного Ордена по представлению резидента в Москве штабс-капитана Ельчанинова.

Взимкову немедленно прибыть в распоряжение Высшей воинской полиции для прохождения службы, где поступить под начало прапорщика Ахлестышева».

Замечательно! Теперь Саша-Батырь не беглый уголовный, а солдат и георгиевский кавалер! То-то он порадуется. Не иначе, наденет крест и пойдёт средь бела дня гулять до Волчьей долины. Надо будет составить ему компанию…

С помощью Пожарского Пётр переоделся в мундир. Квартальный надзиратель прикрепил ему на грудь Владимирский крест, расправил бант. Тот показывал, что орден дан за военные заслуги, а не за просиживание штанов в присутствии[88]. Ахлестышев дружески попрощался с добрым Фёдором Петровичем и поспешил на улицу. Ему хотелось побыстрее появиться на Остоженке в своём новом обличии. Шпага непривычно била новоиспечённого прапорщика по ноге и мешала ходьбе; нужно будет привыкать… Стоящий на выходе драгун молодцевато вытянулся во фрунт, и Ахлестышев с заминкой козырнул ему. Столько нового сразу!

Первым делом Пётр зашёл в почтовую контору и отослал письмо матушке. Известил её о радостных изменениях в своей судьбе и о том, что едет на войну. Теперь можно было возвращаться. Там, верно, все как на иголках: ждут, вернётся ли он или сядет опять в Бутырку… Надо было скорее успокоить товарищей. Извозчики уже появились в Москве, но драли безбожно дорого. Пётр сторговался за полтину серебром, уселся в обшарпанную бричку и покатил. Эполеты давили ему на плечи. Да, он уже носил и саблю, и пехотный тесак — но не лёгкую офицерскую шпагу! И погоны тоже носил, но те были французские и надевались для маскировки. А тут свои и законные! Прапорщику казалось, что все прохожие обращают внимание на его орден и счастливый вид. В голове крутилась фраза из кутузовского приказа: «немедленно прибыть для прохождения службы». Да, он теперь офицер, не хозяин сам себе, и идёт война. Они с другом отправятся в действующую армию уже завтра. Ну, может, послезавтра… Будут вдвоём гнать французов и искать при этом своих женщин. И конечно найдут!

Подъезжая к Остоженке, Пётр зажал в кулаке Сашин Георгиевский крест. Надо будет сразу обрадовать товарища! Вдруг он заметил перед домом забрызганные грязью дрожки. Это ещё кто? Ельчанинов приехал? Или…

С бьющимся сердцем Ахлестышев вбежал в парадное. Из гостиной доносился разговор. Он хотел кинуться туда и не мог — ноги отказали ему… Пётр прислушался. Громкий голос Мортиры сообщал кому-то:

— …И вот мы слышим крики наших казаков! Пальба, лошади ржут, сабли звенят… Ужас какой! А потом в кибитку просовывается вот такая рожа, едрит его в туды!

— А что Полестель? — спросил Саша-Батырь.

— Хитрый оказался, говнюк! Наклеил заранее бороду, оделся мужиком — так его и не сыскали. Убёг, ети его разэдак!

Пётр стоял и слушал, не в силах сдвинуться с места. Где же Ольга? Она пока молчит, или её там нет? И вот раздался милый знакомый голос. И очень усталый; бедняжка, что она пережила…

— Александр Калинович, но когда же вернётся Петя? Я так беспокоюсь. Что, если его арестовали как беглого каторжника? Не допущу, до государя дойду!

— Да будет вам, Ольга Владимировна! С его-то заслугами… — отвечал налётчик, но в голосе его слышалась неуверенность. — Ждём ещё полчаса, и я сам отправлюсь в дом обер-полицмейстера!

— Чтобы и вас там схватили? Нет, я поеду. Не пожалею ни денег, ни связей… Выкуплю, пусть всё заберут! Ничего мне не надо, кроме него.

Повисла тягостная тишина, потом послышался грустный-грустный Ольгин голос:

— Вот сейчас откроется дверь, и войдёт Петя в арестантском халате…

Не в силах больше сдерживаться, Ахлестышев улыбнулся счастливой улыбой и шагнул в гостиную…

Эпилог

Есть мнение, что пожар много способствовал украшению Москвы. С точки зрения архитектуры — пожалуй, да. Город столетиями застраивался бессистемно, без всякого плана. Каждый лепил свой угол, как бог на душу положит. На Тверской, против дома генерал-губернатора, находился большой обывательский огород… А место впадения Неглинной в Москва-реку жители превратили в вонючую свалку — и это под кремлёвскими стенами! Переезд столицы в Петербург сделал Первопрестольную городом ещё более затрапезным, далёким от начальственного взора. Блеск и лоск — там, где государь и его двор; Москва опростилась. Переделать её на правильных основах, с использованием современных градостроительных идей казалось невозможным. Проще было снести всё эту смесь дворцов и огородов, и создать на образовавшемся пустыре новый город. Так и вышло благодаря Наполеону…

Бульвары Садового кольца, прямые улицы, активное каменное строительство изменили Москву в лучшую сторону. Не было бы счастья, да несчастье помогло… Но как далось разрушение города его жителям? Как оно началось, и насколько было неизбежно?

Когда 11 июня 1812 года Великая армия переправилась через Неман, никто в Москве не предполагал, что она придёт сюда. Но силы врага значительно превосходили наши: 640 000 французов против 220 000 русских. И сразу началось отступление. Неудачное стратегическое развёртывание привело к тому, что Наполеон гнал перед собой армии Багратиона и Барклая де Толли, не давая им соединиться. Всё это усугублялось личной ссорой между генералами: они дружно писали друг на друга доносы государю. Уже 15 июня пал Могилёв, а 16 — Витебск. Но это было ещё далеко от Первопрестольной и никого не настораживало.

В середине июля в Москву на целых пять дней приехал Александр. Прямо из действующей армии. Он попросил дворянство и купечество оказать посильную помощь войскам. Дворяне объявили о созыве ополчения из числа своих крепостных: по одному ратнику от десяти мужиков. Это дало 32 000 ополченцев. Купцы собрали по подписке 2 400 000 рублей. Государь отбыл довольный, но сразу после этого начались отъезды дворянских семейств на восток.

6 августа неожиданно для всех пал Смоленск. Общество было поражено и стало роптать на военное командование. Бегство из города усилилось. Многие запасли лошадей и экипажи, но пока выжидали. Купечество сидело на месте: жалко было бросать дорогостоящие товары. Рядовые обыватели оставались спокойными и не помышляли о бегстве. Но чернь уже готовилась к погрому! Два купца, сидя ночью у раскрытого окна, подслушали разговор с улицы: тёмные люди договаривались о грабежах. Купцы выбежали и схватили одного из них. На допросе тот показал, что составилась шайка из 12 человек. Лиходеи собираются поджечь город, ударить в набат и, когда поднимется паника, идти грабить богатые магазины. Всё уже готово и начнётся по завершении полнолуния. Власти сумели арестовать лишь троих из этой шайки, остальные скрылись.

Ещё более страшную вещь задумал небогатый дворянин Наумов. Он сколотил огромную банду из 600 (!) дворовых людей дурного поведения. Громилы были разделены на отряды. Каждый знал, что именно он должен жечь и грабить; ждали только сигнала… Наумов собирался начать погром с приближением французов. Когда власти узнали о заговоре и начались аресты, главарь скрылся. Несомненно, его «кадры» приняли потом действенное участие в Московском пожаре…

В целом, однако, ситуация в городе была спокойной. За настроениями москвичей внимательно наблюдал генерал-губернатор граф Ф. В. Ростопчин. Он использовал необычное для тогдашней России средство: сообщал военные сводки населению специальными бюллетенями. Не лишённый литературного дарования, граф часто сам сочинял тексты этих сообщений. Известные в истории, как «ростопчинские афишки», они были написаны языком, который автор считал простонародным. И потому доступным пониманию тупых москвичей… Современники оценивали эти бюллетени по разному. Ростовский городской голова купец Маракуев охарактеризовал их так: «Глупые афишки Ростопчина, писаные наречием деревенских баб, совершенно убивали надежды публики». А поэт Глинка утверждал: народ, читая афишки, впадал в патриотический экстаз, рвал на себе волосы и готов был драться с французами голыми руками… Правда, Глинка получал от генерал-губернатора огромные безотчётные суммы на поддержание этого патриотизма, и сам сочинил тексты многих афиш. Поэтому его объективность вызывает сомнения.

После падения Смоленска в Москву стали прибывать первые раненые. А когда 16 августа пала Вязьма, жители города впервые почуяли неладное. Бегство дворян приобрело уже массовый характер: за сутки через заставы на восток выезжало более 1300 экипажей. Начали сниматься и купцы. Лёгкие товары были вывезены, а тяжёлые (такие, как железо или медь) — брошены. Власти начали эвакуацию: в Вологду, Ярославль и Нижний Новгород вывезли присутственные места и учебные заведения.

17 августа в Царёво Займище прибыл генерал Кутузов и вступил в командование всеми четырьмя русскими армиями. Император терпеть его не мог, но вынужден был уступить общественному мнению. В войсках наконец-то установилось подлинное единоначалие. Приветствуя встречавший его караул, Кутузов сказал: «Можно ли отступать с такими молодцами?!» Эти слова облетели армию, офицеры и солдаты приободрились. Но, изучив обстановку, командующий приказал продолжить отступление: силы были слишком не равны.

Между Кутузовым и московским генерал-губернатором сразу возникло взаимное недоверие. Последняя строевая должность Ростопчина была — командир пехотного батальона. Сейчас он отвечал перед государем за Первопрестольную и, как и все, ждал от армии решающего сражения и перелома в войне. Кутузов же отвечал за всю Россию, и в ситуации, когда победить было невозможно. Он уже потерпел однажды страшное поражение от Наполеона — в 1805 году под Аустерлицем. Тот разгром, похоже, навсегда поселил в генерале страх перед военным гением корсиканца. Кутузов понимал, что не ему тягаться с Наполеоном на поле боя. В мире тогда вообще не было человека, способного сразиться с Бонапартом на равных. Гения нельзя победить, но можно перехитрить. Если перевести войну из скоротечной, как выгодно французам, в затяжную. Растянутые коммуникации и плохие дороги наносили врагу урон значительно больший, чем русские войска. Небоевые потери Великой армии в разы превышали боевые. Жара сменялась ливнями, и солдаты болели. Ещё они голодали. Намучавшись со снабжением в войнах 1806–1807 годов, Наполеон заготовил в Польше провианта на 11 месяцев. Но его не сумели доставить к быстро удаляющейся на восток армии. Войска перешли на самоснабжение или, проще говоря, кормились реквизициями и грабежами. Больными и отставшими были забиты все этапы. Уже к Бородино армада Наполеона уменьшилась вдвое — а ведь серьёзных сражений ещё не было!

Но даже такого ослабленного противника Кутузов ещё не мог победить. Вероятно, он уже тогда принял решение отдать Москву, но спасти армию и выиграть время. Это никак не согласовалось ни с планами государя, ни с ожиданиями общества. Кутузову пришлось долго и сознательно обманывать и чужих, и своих. Москвичи сделались жертвой этой вынужденной интриги.

Оставив Вязьму, наша армия отступила в Гжатск. Ростопчин лишь теперь понял, что дело плохо… Началась ускоренная эвакуация из Москвы документов и ценностей. Были вывезены архивы МИДа, Военной коллегии и Сената. Отправлены на восток государственная казна, патриаршая ризница, сокровища соборов, Троицкого и Воскресенского монастырей, Оружейной палаты. Ещё увезли 96 пушек. Из Воспитательного дома эвакуировали 333 старших воспитанника и сохранные суммы[89]. 1125 младших воспитанников, не достигших одиннадцатилетнего возраста, вывезти не сумели. Их пришлось спасать Тутолмину.

26 августа в 112 верстах от Москвы состоялось Бородинское сражение. Ночью Ростопчина разбудил курьер, отправленный Кутузовым к государю. Главнокомандующий доносил, что сражение выиграно! Враг повсюду отбит. Казаки Платова 11 вёрст преследовали отступающих французов. Завтра утром он, Кутузов, перейдёт в наступление…

В Петербурге с получением такой реляции началось всенародное ликование. Гремели салюты, люди со слезами на глазах обнимались на улицах. Государь произвёл Кутузова в фельдмаршалы и наградил ста тысячами рублей, а всем солдатам велел выдать по пятёрке ассигнациями. Через три дня выяснилось, что никакой победы нет и не было, и что русские снова отступают… Александр никогда не простил фельдмаршалу такой неудачной шутки.

В Москву с Бородинского поля доставили 36 000 раненых. (Ещё 10 000 бросили на месте сражения, хотя французы и отошли к ночи на исходные позиции). Для них не хватало ни докторов, ни корпии, ни помещений. Вся обывательская болтовня сразу прекратилась: людям впервые показали вблизи ужасы войны.

29 августа к ночи москвичи увидели на западе множество огней. Это горели костры на биваках русской армии. Лишь теперь жители поняли, что город сдадут, и начался их массовый и стихийный исход.

30-го граф отослал жену и трёх дочерей в Ярославль. Были отправлены в Нижний Новгород все судебные учреждения и Сенат. Тогда же Ростопчин написал пламенное воззвание к горожанам. Он велел им прийти завтра на Три Горы и там сразиться с неприятелем. «Братцы! Сила наша многочисленна! Я вас призываю на защиту храмов Господних Москвы и земли Русской. Вооружайтесь, кто чем может, и конные, и пешие; возьмите только на три дня хлеба. И я буду там с вами!»

На Трёх Горах по призыву генерал-губернатора собралось более 30 000 человек, готовых драться. Они принесли топоры и пики, и на три дня хлеба… Прождав безуспешно графа несколько часов, люди поняли, что их одурачили. И разошлись.

1 сентября на Поклонной горе состоялась первая очная встреча Ростопчина с Кутузовым. Фельдмаршал заявил, что даст сражение на этой позиции, ввиду древней столицы. На вопрос что будет, если его собьют и на плечах отступающей армии французы ворвутся в город, старик замялся. Недоумение графа рассеял (на ухо) начальник штаба Бенигсен. Никакого сражения не будет, сказал он — Кутузов сдаст Первопрестольную без боя. Именно тогда Ростопчин заявил генералам, что в таком случае город нужно сжечь…

Фёдор Васильевич Ростопчин всегда открещивался от авторства идеи Московского пожара. Иногда, правда, намекал, что без него тут не обошлось, но чаще увиливал… Это удивляло, например, Пушкина: как можно отказываться от такого подвига? Споры о том, кто сжёг Москву, продолжаются до сих пор. Мне эти дискуссии кажутся странными. Что же ещё могло случиться с городом, преимущественно деревянным, из которого ушли население, пожарные и полиция, а пришли чернь и голодные мародёры? Как такой город мог не сгореть? У Московского пожара нет одного автора — их тысячи.

Вернувшись с Поклонной горы к себе, Ростопчин продолжил энергично распоряжаться. По его приказу были заперты все кабаки. Архиерею скомандовали выехать из города и увезти с собой чудотворные образы Богоматери: Казанскую и Иверскую. Опасались, что возбуждённый народ не позволит сделать последнее — возле икон даже выставлялись стихийные караулы. Но теперь людям стало не до Бога; изъятие икон прошло благополучно.

Ростопчин в страшной суматохе последнего дня успел сделать ещё одно важное дело. Скопив возле застав пятьсот реквизированных телег, он вывез из госпиталей на Волгу 25 000 больных и раненых. Нетранспортабельных пришлось оставить в Москве. Сколько их было — никто не знает. Граф называет цифру в две тысячи человек, французы — в десять тысяч. Истина, видимо, где-то посредине. Почти все эти несчастные погибли в огне…

Вечером Ростопчин получил от Кутузова просьбу срочно прислать в армию шанцевый инструмент. В Дорогомилово начали рыть окопы. Обрадованный генерал-губернатор направил туда десять телег с лопатами и заступами. Командовавший обозом офицер долго искал, кому передать инструмент, и все гнали его прочь. Кончилось тем, что из повозок выпрягли и украли лошадей. Команда вернулась в Москву пешком, бросив телеги вместе с лопатами.

Вскоре после этого Ростопчин получил ещё одно письмо от фельдмаршала. Тот сообщал, что военный совет принял решение сдать Москву, и требовал прислать к нему полицейских офицеров. Те должны были провести армию через город так, чтобы колонны не застряли в его тесных улицах.

Ростопчин выполнил и это распоряжение. В ночь с 1 на 2 сентября он собрал у себя секретное совещание, от которого не осталось никаких документов. На нём генерал-губернатор заявил, что хочет оставить в Москве для наблюдения и разведки шесть офицеров-добровольцев. Таких отыскалось лишь пять, шестого графу пришлось назначить. Эти смельчаки исправно выполняли свою задачу в дни оккупации. Все они дожили до изгнания французов и получили от государя щедрые награды…

Также полицейские офицеры получили задание уничтожить запасы, которые не успевали вывезти. Приказ был выполнен. Уже на глазах у французов сгорели Винный и Мытный дворы со всем их содержимым, а также казённые барки с зерном, застрявшие возле Красного Холма и Симонова монастыря. Эти поджоги дали сигнал к Московскому пожару…

Последними, уже 2 сентября, из города ушли полиция, пожарная команда со всеми 64 огнегасительными трубами, и Московский гарнизонный полк. Одна из его рот гнала по этапу арестантов Бутырского тюремного замка. Не менее 50 колодников сумели сбежать и приняли активное участие в разграблении Москвы. Французы во множестве встречали их на улицах в первые дни нашествия.

Пробиваясь к заставе через плотные колонны войск, Ростопчин встретил на Яузском мосту Кутузова. В ответ на поклон тот заявил генерал-губернатору:

— Могу вас уверить, что я не удалюсь от Москвы, не дав сражения.

Граф махнул рукой на старого враля и умчался.

Так Москва была вручена неприятелю. Из 300 000 её населения остались лишь 30 000. Это были те, кто не сумел или не захотел убежать. На их долю выпали страшные испытания. Я, как смог, описал их в своей книге, но действительность была ещё ужаснее. В качестве одних только поджигателей французы казнили более 1000 человек; большинство из них были невиновны.

Пожар, уничтоживший город, казался несчастным людям концом света… Потом были ещё сорок дней оккупации, голод, бесчинства мародёров, расстрелы, бесправие, отсутствие какой-либо личной безопасности. Когда в Москву вернулась русская власть, она застала жуткую картину. Вот как её описал мемуарист: «Между трупов и развалин блуждали жители Москвы, проживавшие тут с неприятелем; бледные, тощие, и закоптелые лица их являли все их страдания; но взоры зверские наводили повальный ужас… Беспрерывные страдания и напряжение от ужаса сделали их самих свирепыми и ужасными».

Всё устроилось заново. На улицах опять появилась полиция, вернулись из эвакуации беженцы, открылись осквернённые храмы. Но остались сожжённый город и в нём — навсегда напуганные люди.

Вчитайтесь в воспоминания простого московского обывателя, родившегося уже после войны с Наполеоном:

«Первое, что поразило моё воображение, это картина полного разорения моей родины, не изгладившееся до 1826 года… По улицам, от дома священника до конца, тянулось пустое пространство, на коем между пустырей было не более двух-трёх домов; противоположная сторона улицы представляла одно зрелище пустырей и пожарищ, кое-где огороженных заборами, где виднелись два небольших дома; так что из окон дома отца моего, начиная от Калужских ворот до Донского монастыря, открывалось взорам необъятное пространство разорённой и погоревшей местности, где только торчали трубы и развалины стен.

Хотя со времён французского погрома прошло не менее четырнадцати лет, но память о том до того была жива в народе в описываемое время, что как будто тому прошло не более года; всюду, в домах и на улицах, иных разговоров не было, как о 12-м годе, у всех при встрече, после первых приветствий, разговор тотчас переходил к ненавистным французам, да и не удивительно: следы опустошений, произведённых ими, были ещё перед глазами и поневоле вызывали в памяти минувшие бедствия».

Четырнадцать лет прошло! Случилось столько новых событий. Новый государь уже повесил декабристов, а москвичи могут и продолжают говорить только о пожаре… Вот какое выпало им испытание. Да, потом оно забылось. На пепелище выстроили, в конце концов, новый город. Умерли люди, помнившие страшное зарево Московского пожара. Раны зарубцевались. Жизнь взяла своё.

Примечания

1

Все даты в книге даны по старому стилю.

2

Лишение дворянства сопровождалось гражданской казнью, при которой над головой осуждённого ломалась шпага.

3

Шифтан — кафтан, армяк (жарг.)

4

Подстражный — подследственный.

5

Урок — задание, поручение.

6

Свойство — родственные отношения, установленные через брачные союзы.

7

Майданщик — арестант, ведущий в тюрьме разрешённую торговлю табаком и съестными припасами.

8

Ордонанская часть — гарнизонная гауптвахта. Некоторые из арестованных за воинские преступления содержались в Бутырке.

9

Имеются в виду валы бывших укреплений Белого города, на месте которых тогда начали устраивать бульвары Садового кольца.

10

В 1811 году мушкетёрские полки были переименованы в пехотные, но по старинке их солдат называли мушкетёрами.

11

В действительности авангард французской армии под командой Мюрата уже несколько часов, как вошёл в Москву. Ахлестышев и Саша-Батырь наблюдают прибытие в город основных сил.

12

Дырбасы — двери (жарг.)

13

Т.е. в подмосковное имение.

14

Великая армия — название части вооружённых сил Наполеоновской империи, которая вела войны в 1805–1807 и в 1811–1814 годах в Центральной Европе (в т. ч. в России).

15

Шевалежеры — уланы.

16

Н. М. Зотов — первый учитель Петра Первого.

17

Мост через устье реки Неглинной.

18

Гайменник — убийца (жарг.)

19

В 1830-х годах название «Волчья долина» с Неглинной (после ликвидации одноимённой пивной, знаменитого уголовного притона) «переехало» к местности возле Большого Каменного моста.

20

Скуржа — серебро (жарг.)

21

Выручка — квартальный надзиратель (жарг.)

22

Луканька — бес.

23

Скамейка — лошадь (жарг.)

24

Тырка — кража (жарг.)

25

Анчутка — чёрт.

26

Тётка — подружка, любовница. Трясогузка — горничная. Канка — водка (жарг.)

27

Лоханка — табакерка, веснухи — золотые часы, ширман — карман (жарг.)

28

Сухари! Шманал! — Ничего! Не беда! (жарг.)

29

Сорга — деньги (жарг.)

30

Стрень-брень — всякий хлам (народн.)

31

Бандырь — фрак, комзолка — жилет, шкеры — панталоны (жарг.)

32

Кле — вещь (жарг.) Камень-маргарит — жемчуг, перламутр (народн.)

33

Шассеры — егеря.

34

Басалай — озорник, хулиган.

35

Андюжан — прапорщик.

36

Фашинная мостовая — сделанная из утрамбованных прутьев.

37

Яманный — плохой, злой. Клюй — следственный пристав (жарг.)

38

Беспальцами москвичи называли вестфальцев.

39

Маз — главарь шайки (жарг.)

40

Хростать — есть (жарг.)

41

Мухорт — статский, партикулярный человек (жарг.)

42

Тавлея — шашки.

43

Это был В. А. Обресков, адъютант генерал-губернатора Москвы графа Ф. В. Ростопчина.

44

Жирандоль — подсвечник на несколько свечей.

45

Асинус — осёл (лат.)

46

Белое оружие — холодное.

47

Лобанчик — русская незаконная допечатка утрехтских золотых дукатов. Производилась в 1768–1868 г.г. для финансирования зарубежных расходов правительства, однако монеты имели хождение и внутри России.

48

Отпуски — копии исходящих бумаг (устаревш.)

49

Так тогда называлась русская военная разведка.

50

То есть, утвердил.

51

Охотниками тогда называли разведчиков (которые шли в поиск «по охоте», а не по приказу).

52

Аршин — купец (жарг.)

53

Влачки — вид дрожек.

54

Звание в кавалерии, равное сержант-майору в пехоте (примерно соответствовало русскому званию старший унтер-офицер).

55

Такой приказ действительно издавался, но не был выполнен: французам не удалось наладить регистрацию населения.

56

Т.е. с жилым первым этажом, выложенным из кирпича.

57

Халдей — лакей (жарг.)

58

Брульоны — черновики.

59

Взять на шарапа — захватить приступом, пойти грудью. Михрютка — жандарм (жарг.)

60

То есть, розничную

61

Бугры — мужеложцы, педерасты (устаревш.)

62

Армия отомстила гвардии во время бегства на запад. Отставших от полка не пускали к кострам линейных частей и не продавали ни еды, ни питья. Гвардеец, потерявший свою часть, был обречён на смерть или плен.

63

Конскрипт — рекрут, призывник французской армии.

64

Особенная канцелярия Военного министерства — руководящий орган русской военной разведки.

65

Назём — навоз.

66

Тиральеры — лёгкая пехота, по своим задачам близкая к шассерам и егерям: застрельщики, стрелки в передовых цепях, воевавшие в разомкнутом строю.

67

Саврас — то же, что и мышиный жеребчик: мужчина, падкий до женщин и неразборчивый в своих связях (устаревш.)

68

Врид — временно исправляющий должность.

69

Хотя в России тогда использовались русские меры длины (вершок, четверть, аршин, сажень), в портновском деле благодаря влиянию Франции часто применялись метры и сантиметры.

70

Этим священником был застрявший в Москве протоиерей лейб-гвардии Кавалергардского полка отец Михаил Грацианский.

71

Дуван — то, что сегодня у уголовников называется общаком.

72

Косуха рыжиков — тысяча червонцев (жарг.)

73

Скуп — складчина для выкупа арестованного. Талыгай — военный. Отначить — выкупить, освободить за деньги (жарг.)

74

Финаны — ассигнации (жарг.)

75

Слам — доля в добыче (жарг.)

76

Фрак с отложным воротником и клапаном на груди.

77

Под этим именем (Джоакино I) Мюрат занимал престол Неаполитанского королевства.

78

Л. Ф. Ж. Боссе — префект императорской квартиры.

79

Вице-король Италии принц Э. Р. Богарнэ, пасынок Наполеона (королём был сам Наполеон).

80

Характерно, что русская армия вышла из Тарутинского лагеря, имея схожую с французами численность: 107 112 человек. Артиллерии, правда, было больше — 622 орудия.

81

Заделье — свадьба (жарг.)

82

Ф. Ф. Винценгероде действительно едва не расстреляли по приказу разъярённого Бонапарта, к которому генерала доставил Мортье. Успокоившись, император отменил свой приказ. Винценгероде с его адъютантом ротмистром Л. А. Нарышкиным отправили в Париж, но за Борисовом их отбил отряд полковника А. И. Чернышова.

83

Проводник — зажигательный шнур (предшественник бикфордова шнура).

84

Зетить — смотреть (жарг.)

85

Часть — единица административного деления города. В 1812 году их было 20.

86

Г. Я. Яковлев остался безнаказанным и продолжал свои махинации: отпускал за взятки виновных и осуждал тех, кто не имел возможности откупиться. Благополучно вышел в отставку в 1828 году в чине коллежского советника.

87

Шарф — тканный шёлковый офицерский пояс, элемент парадной формы. Нагрудная офицерская бляха тогда заменяла погоны (на эполетах знаки различия отсутствовали). У прапорщика бляха была полностью высеребрена.

88

Присутствие — учреждение, место статской службы.

89

Воспитательный дом имел собственные значительные денежные средства от Приказа общественного призрения.

Content

Николай Свечин
Московский апокалипсис

Глава 1 Побег

Глава 2 Первая кровь

Глава 3 Волчья долина

Глава 4 Московский апокалипсис

Глава 5 Партизанская война в Москве

Глава 6 По приказу военного командования…

Глава 7 Опасные задания

Глава 8 Любовь и война

Глава 9 Взять его!

Глава 10 Прыжок с эшафота

Глава 11 Спасение штабс-капитана Ельчанинова

Глава 12 Победители

Эпилог

Примечания