Алла Полянская

Встреча от лукавого

© Copyright © PR-Prime Company, 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

* * *

1

Моя смерть назначена на сегодня, часов на пять.

Крыша теплая, несмотря на начало октября, и на ее черном фоне ярко выделяются желтые листья. Как они сюда попали, четырнадцатый этаж все-таки?.. Я села на теплый рубероид, оперлась спиной о кирпичный выступ воздуховода и стала ждать. У меня в запасе было полчаса.

Нет, можно сейчас куда-то бежать, суетиться, прятаться, но выглядеть это будет жалко и смешно. Когда нанимают убийцу, он в любом случае сделает свое дело, потому что у него нет к объекту ничего личного – это просто бизнес. Бегай не бегай…

Я посмотрела на город – даже если бы не было этих желтых листьев, даже если бы не видно было облетевших кленов на бульваре, я бы знала, что сейчас осень – по цвету реки. Она разная – весной и летом, а осенью и вовсе особенная, даже в солнечный день она очень синяя, нахмуренная, не то что летом. Хорошо бы сейчас пойти туда, побродить по песку, зайти в воду ненадолго – промочить ноги и чувствовать себя живой, до последней клеточки живой и настоящей. Потому что впереди есть завтра, и это «завтра» длинное, на годы – оно все есть и есть, оно никогда не заканчивается.

Но сегодня – это сегодня. И никакого «завтра» уже не будет.

Никогда так хорошо не дышится, как за полчаса до смерти.

Нет, уже меньше.

Не могу сказать, что я не боец. Нет, я всегда умела постоять за себя. Но сейчас во мне словно что-то сломалось, и пришел покой. И мысль о том, что скоро придет конец, меня не особенно тревожит – я сижу, смотрю на реку и думаю о том, что сказал Гендальф насчет той стороны – серая, как дождь, завеса этого мира отдернется, и откроется серебристое окно, и там будут белые берега. А за ними – далекие зеленые холмы под восходящим солнцем. Я представляла себе этот новый мир, в который я войду, и никуда не хотелось бежать. Все, что тревожило меня и причиняло боль, я оставлю здесь.

Ежедневная беготня за материальными благами – это глупо, так глупо! Вот сижу я на крыше и думаю о том, что не заберу с собой ничего. То есть вообще – ничего. Кроме воспоминаний, если предположить, что Гендальф сказал правду, хотя с чего бы ему врать?

Они решили, что избавятся от меня. В какой-то момент мне вдруг стало смешно – ну что они могут себе забрать, мою квартиру? О господи. Это мой муж, с которым я прожила пять лет, и его мать.

Я узнала об этом неделю назад. Как-то все быстро стало сыпаться, одно за другим – сначала я подала на развод. Наняла адвоката, заплатила ему и расслабилась – процесс будет идти без меня. Я хотела развестись давно, на то были причины, но решилась только сейчас, потому что настал момент, когда удельный вес моего пофигизма стал меньше того, что приходилось терпеть. К этому все шло, и мы с Виктором оба это понимали, а потому он воспринял мое сообщение о грядущем расставании с покорностью святого, смирившегося со своей судьбой. Мы договорились, что он поживет в моей квартире до развода, а тем временем найдет себе жилье. С его же стороны последовало обещание, что его мать перестанет к нам приезжать. Машину мы договорились оставить ему, он обещал выплатить мне половину ее стоимости. И хотя кредит погашала я, но это мелочи – плата за свободу. Адвокат покивал – что ж, это мое решение, он был настроен забрать в мою пользу совершенно все, Виктор ему явно очень не понравился. А я решила – пусть. Я все равно мало езжу на машине.

Решив все так, я успокоилась. Суд был назначен через две недели. Ничего особенного, другие люди тоже разводятся, это не трагедия. Виктор решил адвоката не нанимать, так что на суд он пойдет сам, а я считала, что мне это не нужно.

И все было неплохо – ровно до тех пор, пока через неделю после того, как из суда прислали бумагу, уведомляющую стороны, то есть нас с Виктором, о дате слушания, с легкой руки моей лучшей подруги меня не уволили с работы. Я пришла домой раньше, чем прихожу каждый день, и услышала разговор дражайшего супруга с не менее дражайшей свекровью, которая не должна была больше приезжать в мою квартиру в соответствии с нашими договоренностями. Но она сидела в моей гостиной, и они с Виктором деловито обсуждали, как нужно организовать похороны, когда полиция отдаст тело, и сокрушались, что все очень дорого, а оставить труп в морге тоже нельзя – соседи осудят, и родня не поймет, так что придется потратиться на приличный гроб… Я сначала подумала, что умерла свекровкина мать в Костроме, но она жила со своей второй дочерью, и хоронить ее, если что, будут там – да и с чего бы ее тело забирать из полиции?

А потом муж сказал:

– Ее брат приедет, вопросы будет задавать.

– Ну и скажем, что кто-то ее убил, пусть в полицию обращается. Он никто, какой-то компьютерщик! Поспрашивает, на том и сядет. Не бойся, сына. Смотри, как все удачно: мы и время знаем – после обеда, ближе к вечеру, подготовим алиби на всякий случай. А потом человек привезет фотографии трупа, и остальное тоже, я отдам ему остаток денег, и ты свободен. Изобразишь безутешного вдовца, а через пару месяцев забудешь все как страшный сон. Нельзя допустить развода, эта квартира не подлежит разделу, я узнавала. Ты останешься ни с чем.

– Мам… Это все-таки очень опасно.

– А что ты предлагаешь? Она разведется с тобой, и ты останешься на улице! Я, конечно, приму тебя, но зачем такие жертвы? Еще и деньги ей за машину заплатишь! А так – детей у вас нет, кому она нужна, чтобы копаться в ее смерти? Каждый день людей убивают, тоже мне – проблема. Нет, сына, не для того ты пять лет терпел ее, чтобы в итоге…

И я поняла, что это они о моих похоронах договариваются. А страшный сон – это я. Нет, ну нормально? Страшный сон, значит. В принципе, я и сама давно была не рада нашему сосуществованию, но чтобы такое? И ведь очень креативное решение, если вдуматься. Пожалуй, для моего мужа это отличный выход. Но мне отчего-то он не нравится. Мне отвратительно думать, что свекровь и муж будут трястись над каждой копейкой, и в итоге на моей могиле сиротливо забелеет фанерная табличка с надписью: Ангелина Яблонская, 28 лет, главная лузерша страны. В общем, я это услышала, и, конечно, не обрадовалась.

Я минуту стояла в прихожей, замерев от удивления и ужаса. Потом попятилась к двери и выскочила на лестничную площадку, тихо заперев замок. Это я покупала замок – хороший, израильский, практически бесшумный, дверь тоже добротная – тяжелая, бронированная, обитая дубом, она открывается и закрывается с мягким, едва слышным щелчком. Я обустраивала свое жилье, не жалея денег, – ну, как же, мое собственное гнездо! Квартиру эту оставила мне бабушка – мать папы. У нас с братом разные отцы и, соответственно, разные бабушки, хотя они обе не делали между мной и Петькой разницы, принимая нас у себя. Но квартиру бабушка Маша все-таки оставила мне – родная внучка, единственная, опять же. И еще пополам с Петькой нам досталась старенькая дача постройки сороковых годов прошлого века, и брат получил старинные золотые дедовские запонки с бриллиантами, продав которые, он купил себе квартиру в Питере, потому что там у него была работа. А родня шепталась, что вот ведь Петька внук не родной, а Маша святая – его не обделила.

Мне эти разговоры были ненавистны, как и все, что родственники развели вокруг бабушкиных похорон, она, я знаю, ненавидела мещанские условности и всегда их высмеивала. Но что можно доказать этим людям, непонятным образом оказавшимся моими родственниками? Они понимают скорбь как нечто показное, как демонстративные слезы и черные траурные одежды – может быть, оттого, что на самом деле никакой скорби не испытывают, а вздыхают с постными лицами потому, что так «положено». Зачем они явились на бабушкины похороны, тоже было неясно, я забыла о них сразу же, как только они закрыли за собой дверь. Мне ни к чему эти незнакомые люди, которым плевать на бабушку, но очень хочется поучаствовать в тусовке.

Мы с Петькой горевали о бабушке Маше одинаково, потому что она и все, что связано с ней, – это было наше счастливое детство. Она сумела нам его организовать, Петька никогда не чувствовал себя «неродным внуком», хотя, конечно, фактически бабушка Маша была только моя. После ее похорон я моментально выбросила из дома всю родню, желающую порыться в бабушкиных комодах, и мы с Петькой стали осторожно разбирать ее платья, кофточки, шляпки и ридикюли. И плакали, понимая, что вместе с бабушкой Машей ушло от нас что-то важное и настоящее. Счастье. И теперь мы уже не любимые внуки, а взрослые граждане, и в этой взрослой жизни у Петьки есть гангрена-жена, неведомо как им приобретенная, а я и вовсе пока бултыхаюсь, как есть. И больше никогда мы не увидим нашу бабушку Машу – веселую, заводную, в вечной шляпке, набекрень сидевшей на тщательно завитых кудрях. Это был худший день в моей жизни, все бабушкины вещи мы просто вывезли на дачу. Выбросить рука не поднялась. На даче бываем только мы с Петькой, да еще он дочку свою берет. По негласному нашему с ним договору ни мой супруг, ни Петькина жена Светка там не бывают. Тут не столько даже мы договорились, сколько так вышло, что наши «половины» оказались эмоционально ущербными, и наш домик не выдержит их присутствия. Он такой милый, построенный на берегу реки – в этом месте раздавали дачи ученым, а родители бабушки Маши как раз и были научными работниками в каком-то техническом институте. Дача находится в уютном дачном поселке всего в пяти километрах от города, мне туда ездить очень удобно, а Петьке из Питера немного далековато, но он ездит. Там мы разжигаем мангал, жарим шашлыки, я вожусь с цветами, а Петька занимается немудреным ремонтом или уборкой на участке. Участок большой, полгектара, мы оставили там все, как было, – заросли сирени, клены, тропинку к берегу реки, огромную старую грушу. А на акации около дома гнездятся дикие голуби и гудят, гудят. И бабочки-адмиралы летают над цветами. Ну, разве можно туда привозить чужих?

Да и не понимают они ничего – мой Виктор был там однажды и, конечно же, взял с собой мать, которая обошла весь участок с инспекцией, раскритиковала бездарное, по ее мнению, использование земли, и они вместе стали планировать грядки с помидорами на месте кустов и клумб, пока мы с Петькой не прекратили это безобразие, причем в довольно резких выражениях. А Светка хоть и не была там, но я знаю, она сразу захочет превратить наш старый домик в нечто «модное», но мы этого позволить не можем – в домике все еще живет наше детство. Там до сих пор такой же запах, как был при бабушке Маше. И потому Виктор думает, что дача Петькина, а Светка – что моя. Поскольку Светка терпеть меня не может, а Виктор в первый свой приезд на дачу едва не получил от Петьки по морде, то в этот дом они не стремятся, и это есть великое благо. Я иногда думаю, что Виктор и Светка отлично подходят друг другу и надо бы их познакомить.

Но дача есть дача, она чисто для души, а для обычной жизни у меня есть квартира, которую я превратила в нечто новое и красивое. Просто потому, что жить среди вещей, напоминающих о бабушке, я не могла. Хотя круглый стол и бабушкино трюмо я оставила.

И теперь ради этой квартиры мой муж решил меня убить. Потому что я подала на развод, а по закону он не может отобрать у меня половину.

Я тогда поднялась на крышу соседнего дома – точно так же, как сегодня. Был такой же день – но тогда сердце у меня колотилось, как бешеное. И я не знала, куда бежать, и собралась позвонить Петьке. А потом вдруг подумала – зачем? На этот раз, возможно, я смогу избежать смерти. И ради чего я стану жить? Работы у меня отныне нет, и, судя по тому, в чем меня обвинили, мне придется думать о том, чтобы менять специальность, город и планету. Муж… ну, даже если я сейчас пойду в полицию и они что-то предпримут, и я останусь в живых, где гарантия, что следующий супруг не окажется точно таким же? А там… Серая, как дождь, завеса этого мира отдернется, и откроется серебристое окно. Гендальфу врать незачем.

И я пошла к нотариусу составлять завещание, внутренне ликуя, – просто представила вытянувшиеся рожи супруга и его маменьки, когда они узнают, что им ничего не досталось. Петьку убить у них кишка тонка, да и денег нет на нового киллера. Они и эти-то деньги небось одолжили в надежде заполучить мою квартиру. Им нет смысла Петьку убивать, потому что после него квартиру унаследует моя племяшка Тонька. Вот так-то, граждане.

Нотариус, молодой симпатичный мужик, очень удивился, зачем мне понадобилось завещание. Конечно, рассказывать ему о планах мужа и свекрови, как и о своих собственных, я не стала – зачем? Он выслушал мои пожелания, очень простые и ясные, составил завещание, я пришла к нему на следующий день, подписала, и все. Пришлось потратить на это время, но дело того стоило. Я не стала спрашивать, как он узнает, что меня уже нет, и как найдет Петьку, – но думаю, что есть какая-то система, не одна же я пишу завещание.

Я отчего-то совершенно не думала, что будет, когда придет время и убийца примется за дело. Как он это осуществит? Застрелит меня или собьет машиной? Лучше, если просто сбросит с крыши. Я полечу вниз, в последний раз ища взглядом реку, и расплескаюсь на асфальте, и прорасту травой – потом. Я навсегда останусь в городе около дома, где прошло мое детство. Прямо напротив этой новой четырнадцатиэтажки – старый бабушкин дом: три этажа, высокие потолки, огромные комнаты, камин в спальне, лепнина на потолке, и соседей немного. Ходили слухи, что дом снесут, но потом дело заглохло, и я этому радовалась. Так он и остался, мой дом – как зеленый островок среди бетонно-стеклянных высоток.

Если я сейчас нахожусь здесь, значит, меня просто сбросят вниз. Я сама сюда пришла – пусть хоть это станет моим выбором, раз нет другого. Наверное, будет больно – какой-то миг, но для этого есть таблетки, я напилась их достаточно, чтобы не переживать о боли. Я думала, что не боюсь, но все-таки немножко боюсь. И только мысль о том, какую свинью я приготовила своему мужу и его мамаше, греет мне душу. Ведь они понятия не имеют, что есть завещание! Боже, все бы отдала, чтобы посмотреть на их лица, когда… А может, и посмотрю. Оттуда.

А сейчас позвоню-ка я Петьке, чтобы услышать его еще раз. У меня, кроме него, никого больше нет.

– Привет.

– Привет, Лина. – Петькин голос на фоне компьютерного писка такой знакомый. – Как дела, сестренка?

– Ничего, дышу.

И это правда. Все, что я могу сейчас о себе сказать правдивого, вот эта фраза. Лгать я не люблю.

– А ты как, Петь?

– Да как обычно.

Как обычно – это работа, а дома – Светка, которая ни готовить, ни прибраться, ни за ребенком последить не способна, зато пасть у нее никогда не закрывается, и то, что из этой пасти несется, отнюдь не великосветские разговоры, чтоб вы понимали.

– Снова поцапались?

– А у нас по-другому не бывает.

– Так брось ее к чертям, Петь!

– А Тонька? Она мне назло ее не отдаст.

Это наш обычный разговор. Все дело в Тоньке, которую Петька любит больше жизни, и которую Светка ему, конечно, не отдаст – не потому, что ей нужна «проклятая спиногрызка», как она ее называет. Нет, она ее не отдаст, чтобы досадить Петьке. Мы оба это знаем, но мне хочется все-таки изменить статус-кво, и ничего другого, кроме как толкнуть Светку под трамвай, мне в голову не приходит.

– Ладно, сестренка, что-то придумаем. Тут подвижки наметились, потом расскажу, сейчас рано. Ты к бабуле давно ездила?

Бабуля – это мать Петькиного отца, бабушка Валя. Летом она всегда подхватывала эстафету нашего с Петькой воспитания из ослабевших рук бабушки Маши, и мы охотно ехали в Домоткань – там у бабушки Вали старенький домик, она держала тогда вполне ухоженное хозяйство. Сейчас мы ездим к бабуле как можно чаще: хозяйства уже нет, и сил у нее все меньше, но переезжать ни к кому из нас она не хочет – ей не по душе ни Виктор, ни Светка.

– Две недели назад ездила. Ничего, она у нас молодцом, Петь. Козу держит, кошка имеется, и щенка ей кто-то подарил, чтоб не скучно было. Правда, щенок совсем крохотный, но он вырастет. А позавчера я денег ей послала – мало ли, что-нибудь понадобится, какая там пенсия.

– Молодчина. Я тоже вчера послал, а в субботу мы с Тонькой к ней поедем. Я ей платок пуховый купил, и сапоги на зиму повезем.

– Привет передай.

Не знаю, как бабуля переживет мою смерть. И Петька тоже. Зато он сможет бросить Светку и жить в моей квартире, а это плюс. Всегда есть плюс, главное его найти.

На крышу рядом со мной легла тень – ну, вот и все. Я подняла голову – высокий мужик, очень крепкий на вид, с лицом, словно специально слепленным так, чтобы его невозможно было запомнить. Надо же.

– Ладно, Петь, мне пора. Люблю тебя.

– И я тебя люблю, сестренка. Увидимся.

Конечно, увидимся. Я верю, что люди, любящие друг друга, увидятся на той стороне – совсем скоро я увижу бабушку Машу. И это очевидный плюс, один из… Только убийца мне попался какой-то очень неприметный. На меня напал смех – ну, до чего же смешно! Я думала, что убийца будет какой-то такой… ну, как Бандерас в триллерах или хотя бы как Сталлоне – лет двадцать назад. А этот… ну, никакой. Хотя фигура неплохая.

– Что смешного?

Как-то неудобно ему сказать, что я ждала более красочного персонажа. Я сейчас умру, и мне будет все равно, а его это, наверно, ранит. Он будет об этом думать, и у него разовьется комплекс… боже, как смешно!

– Извините. Нет, ничего. Вы меня с крыши сбросите?

– Такой был план.

– Ладно, бросайте.

Он смотрит на меня как на сумасшедшую.

– Ну, чего вы? Или мне надо встать, что ли… ну, правильно, как же вы меня сбросите, если я сижу, так и надорваться можно. Мне подойти к краю?

– Было бы хорошо.

– Насчет хорошо – я сомневаюсь, но удобнее – безусловно.

Я пытаюсь встать, но я съела целую пачку таблеток, и вставать мне не слишком уютно. Он подает мне руку, она у него неожиданно теплая и сухая. Вот что я ненавижу больше, чем подлых тварей вроде моей свекрови, так это мокрые руки у граждан, хоть мужчин, хоть женщин, неважно. Мокрые руки, похожие на кусок сырого мяса, вытащенного из холодильника – фи-и.

– Нализалась, что ли?

– Нет, это таблетки, чтоб не страшно было, вдруг будет больно, то чтоб не сильно, понимаете?

– Чего ж не понять.

Мы стоим у края крыши, вдали синеет река. Там летом кувшинки и песок горячий, полный стручков акации и фантиков. А на отмели мальков видимо-невидимо. И стрекозы – синие, зеленые, желтые. И птицы поют в лесополосе. Сейчас, конечно, никаких стрекоз, но рыбки видны. Они снуют на мелководье, люди бросают им крошки хлеба, и у рыбок откормленные спинки. Я люблю реку. Интересно, стану я русалкой, когда умру? Наверное, нет – ведь я не утону, а убьюсь, упав с высоты.

– Послушайте, если вам все равно, как меня убивать, может, поедем на реку, и вы меня утопите? Вам все равно, а мне так интересней будет.

– Это почему еще?

– Есть теория, согласно которой утопленницы становятся русалками. А так – ну, вот кем я стану, привидением с перекрестка? Скучно, пыльно… Русалкой всяко лучше.

– Вот дура. – Он развернул меня к себе лицом. – Я подозревал, что ты знаешь.

– Я… да, конечно, знаю. Вы сейчас меня сбросите вниз? Прямо сейчас?

– Идем.

– Значит, все-таки на реку. Отлично.

Он что-то злобно пробормотал и подтолкнул меня от края крыши в сторону лестницы. Я сделала несколько шагов, но в голове шумело, и мир кружился, кружился, и я, чтоб не упасть, держалась за убийцу – более странной ситуации придумать невозможно. Он несет меня, и я слышу, как бьется его сердце. Надо же. Со стороны мы, наверное, выглядим парочкой влюбленных. Но мир вязкий и горький, и мне как-то враз стало скучно умирать.

Меня усаживают в машину и куда-то везут, а меня вдруг начинает тошнить, да как!

– Остановите…

– Вот черт!

Я понимаю, что это неприятно – только что же я могу поделать, если проклятые таблетки никак не хотят оставаться в моем организме.

– На, выпей воды.

Он подает мне пластиковую бутылку с водой, и я пью, вода такая, как я люблю, – не слишком холодная.

– Легче?

– Ага, спасибо.

Он помогает мне сесть в салон и трогается с места, я закрываю глаза. Меня все еще немного тошнит, но скоро все закончится, насколько я могу судить. Утонуть в холодной реке, наверное, удовольствие так себе. Какая все-таки морока – умирать!

– Да, морока.

А, так я это вслух произнесла? Вот дьявол…

– Вы понимаете, до чего странно все совпало. – Надо же мне объяснить ему ситуацию, а то сочтет меня чокнутой, если уже не счел. – Я случайно узнала. Меня в тот день с работы уволили, понимаете? Моя лучшая подруга меня подставила… вернее, подставили меня раньше, я не знаю кто, а она просто донесла, и шеф меня уволил, да как! С треском! С ужасным скандалом! Я пришла домой раньше обычного, а они там обсуждают, как меня хоронить будут, и что на гроб придется потратиться, не то люди не поймут. Ну, муж и свекровь, понимаете? Они же не ждали, что я приду рано, и сидели, спокойно все планировали, и вот. Я… не очень была рада, правда.

– Это понятно. И что ты сделала?

– Я решила, что будет ужасно смешно, если в итоге они ничего от моей смерти не выгадают. Они же из-за жилья все это… ну, бабушка мне семь лет назад квартиру оставила в наследство. А потом я замуж вышла. Вот они и решили, что квартира им нужна, а я – нет.

– И что же ты все-таки сделала?

– Я завещание написала в пользу своего брата. – Я засмеялась. – Ой, как жаль, что я их лиц не увижу! Они потратятся на ваши услуги, потом на мои похороны, а в итоге Петьке все достанется и его дочке Тоньке. Это племяшка моя, такая забавная девочка! Ну, вот.

– Креативно. – Убийца фыркнул. – Все, приехали, вылезай.

Это конец пути. Ну, что же, значит, вот так. Не то чтобы я этому рада, но это всяко лучше, чем кончать с собой самостоятельно. А ведь после того, что произошло на работе, другого выхода у меня нет.

– Знаете, я вас очень прошу – с лицом поаккуратнее. Брат на похороны приедет, племянница… я хочу прилично выглядеть. Ну, если можно.

– Хватит пороть чушь. – Убийца вынимает меня из салона и куда-то несет. – Идиотская ситуация. Откуда ты взялась на мою голову, дура такая.

Он протащил меня через калитку и посадил на крыльцо какого-то дома. Все правильно: убивать лучше там, где никто не увидит.

– Если вы будете топить меня в ванне, имейте в виду: в легких окажется хлорированная вода, и полиция поймет, что меня утопили не в реке.

– Ты заткнешься сегодня или нет?!

– Да я-то что… просто может статься, вы этого не знаете, и будет неприятно. Моя свекровь бывает очень мерзкой – начнет вам звонить, деньги обратно требовать… Когда-то она пальто купила в магазине, дома оказалось, что оно ей мало, и она продавцам так мозг вынесла, что они были готовы ей бесплатно дать другое пальто, лишь бы она от них отстала.

– Поднимайся!

Он больно дергает меня за руку – мог бы и повежливее, я все-таки с ним была более чем любезна.

– Извините, но меня снова тошнит…

– Блюй на улице. – Он открывает дверь на веранду. – Еще воды? Умыться в бочке можешь.

Бочка стоит около дома, и вода в ней, конечно, дождевая. Вот если дождевую воду найдут у меня в легких, то-то эксперты удивятся!

– Иди сюда. Осторожно на ступеньках, не свались.

Я вхожу на веранду – там пахнет яблоками и еще чем-то, чем может пахнуть только в простом доме. Около двери стоит плетеное кресло, старый столик, немного колченогий, выкрашен в желтый цвет и покрыт пылью. Ящик с яблоками обнаружился в углу.

– Хочешь яблок? Бери, ешь.

Я очень хочу кисленькую зеленую симиренку и знаю, что эти яблоки особенно вкусны, когда большие. Выбрав огромное яблоко, я вгрызлась в него и блаженно замычала. Если в раю и впрямь была яблоня, то вот такая. На месте Евы я бы ни за что не удержалась, стащила бы яблоко и без всякого дополнительного наущения со стороны змея. В рай меня однозначно нельзя впускать, иначе хана всем яблоням, а это не дело – рай все-таки солидная организация, а не что попало.

У меня в голове прояснилось достаточно, чтобы понять, что убивать меня прямо сейчас никто не собирается. А если не сейчас, то когда? Все-таки мне хотелось определенности в этом вопросе, потому что выглядит все странно.

– Иди сюда, чего ты там мерзнешь.

– Я же тут яблоко ем…

– Возьми себе еще и иди сюда, дверь на веранду открыта, дом остывает.

Я заглянула в ящик и достала еще пару гладких зеленых яблок. Наверное, перед смертью все имеет особый вкус, потому что такой вкуснятины мне еще не приходилось есть.

Я помню, что история человечества как раз и началась со съеденного яблока.

Есть такая теория. Правда, я в нее не верю.

2

В доме пахнет печкой и чем-то еще, чем пахнет только в старых домах. Посреди гостиной стоит круглый столик под бархатной старой скатертью в жутких аляповатых розах, на стене висит бархатный же коврик, изображающий оленей, на полу – домотканые дорожки. Допотопный диван с круглыми валиками и спинкой в зеркалах и полочках, покрыт какой-то вышитой штукой, а на спинке прикреплена узкая вышитая салфетка-дорожка. В углу этажерка с какими-то книгами, между окон – телевизор, накрытый бархатной накидкой. Словно не городской дом, а деревенский.

– Ты готовить что-нибудь умеешь?

Он вышел из кухни с таким видом, будто ничего такого не случилось, мы просто старые приятели и решили тут с ним навеки поселиться, и я его собственность. Но, с другой стороны, он может быть просто голодным, а потому решил использовать меня по назначению – до того, как убьет. Это рационально. Я бы на его месте тоже, наверное, так сделала. Чего зря добру пропадать… если предположить, что я – добро. Ну, гипотетически.

– Конечно. Какие есть продукты и чего бы вам хотелось?

– Иди сюда.

В кухне все совсем не так, как в гостиной и на веранде. Она сияет современным ремонтом, и даже печь, которая топится дровами, вписывается в эту идиллию. А еще здесь стоят вполне современная электрическая плита и старинный дубовый буфет, полный таких же старинных тарелок, и есть набор отличных кастрюль, а в углу матово блестит дорогой холодильник.

– Вот, смотри.

В холодильнике я нашла овощи и кусок нежирного мяса.

– Говядина?

– Да, говядина. И вот еще… куриное филе.

– Мясорубка есть?

– Вот, электрическая.

– Отлично. Могу приготовить борщ, а на второе – жаркое или котлеты. Займет около часа. Если суп с фрикадельками – минут тридцать, только мясо порежьте и на мясорубке прокрутите.

– Давай суп, жрать хочу.

– Принимайтесь за фарш. – Я догрызла яблоко и поискала глазами мусорное ведро. – Ага, вот… Порежьте кусочками мясо, две луковицы – и в мясорубку. Но не все, примерно четверть говядины и половинку филе, этого достаточно для фрикаделек. Фарш – мужская работа.

Он кивнул и достал из холодильника мясо, а я занялась овощами. Суп с фрикадельками – это самая простая на свете еда. Варите овощи, и когда они почти готовы, бросаете в кипящий овощной бульон мясные шарики, сформованные из фарша, предварительно посоленного и сдобренного специями. Эти шарики варятся очень быстро, как всплыли – все, готовы, и тут важно не упустить момент, чтобы бросить заправку из сала и чеснока, превращенную в однородную массу, и кинзу. Их варить долго нельзя: бросили, досчитали до десяти и выключили. Хотя может быть любая другая зелень, на кинзе я не настаиваю. Овощи тоже могут быть любые, но главное – этот суп готовится быстро, едят его все без исключения, это мой фирменный суп, я сама его придумала.

– Вкусно.

– На здоровье.

Я хочу точно знать, что он собирается делать. Они ведь ждут результата – в смысле, муж и свекровь, я могу представить, как они сейчас нетерпеливо ожидают звонка, который возвестит им о моей кончине. Свекрови, должно быть, очень жаль денег, она их пересчитывает постоянно и думает о том, что не отдать их нельзя, а отдавать тоже ужасно. Супруг, скорее всего, дергается и хочет позвонить матери, но ему это категорически запрещено. Они уже прикидывают, как расположатся в моей квартире и что продадут из вещей, чтобы покрыть убытки от убийства и похорон. Ведь не похоронить меня они не могут – я официально все еще жена Виктора. Им очень хочется забить на похороны, но это невозможно, Виктор думает, что получит наследство, а о том, что мы были в шаге от развода, ни родне, ни соседям они, конечно же, не собираются говорить. Фу, до чего противно, просто слов нет. Но это могло бы сработать, шанс был.

– Как тебя угораздило выйти за такого червяка?

– Он казался мне приемлемым вариантом.

– Вариантом, надо же!

Он презрительно поморщился. Нечего строить рожи, не могу же я идти против социальных установок, а они таковы: женщина обязательно должна быть замужем, даже если муж ничтожество. Это домострой вкупе с дремучим феодализмом, но что я могу с этим поделать.

– Не могла же я ждать принца. Когда женщина до тридцати лет ожидает принца, она сама напрашивается на неприятности.

– Ты в неприятности все равно попала, а тридцати тебе еще нет.

– Это да. Обидно, если вдуматься. Но я подала на развод. Суд должен быть через неделю, адвокат пошел бы туда, и… Они, видимо, хотели до суда это организовать.

– То-то спешка такая была. – Он вздохнул и налил себе еще супа. – Давно надо было с ним разводиться, как только ты поняла, что он дерьмо.

Да я не то чтобы поняла… Нет, я понимала, что происходит нечто такое, что мне совершенно не нравится: все эти заморочки Виктора насчет «ты теперь замужняя женщина», от чего меня просто наизнанку выворачивало, и эти их со свекровью постоянные посиделки, ее вечное присутствие в моей квартире, словно так и надо, и его разговоры о каких-то людях, с которыми я не хотела знакомиться, чьи дела меня вообще не интересовали, и претензии насчет того, что мы не зовем в гости его родню…

Я понимала, что это неправильно, и уходила на работу, при этом думая: нет, это со мной что-то не так, ведь он ничего сверхъестественного от меня не хочет, просто жить, как все живут… только я не могла. При одной мысли, что его родственники придут к нам в дом в ожидании картошки, оливье и сельди под шубой, и в квартире будет стоять запах спиртного, всех этих мерзких майонезных салатов и табачного дыма, и чужие люди усядутся на мой унитаз, а кто-то, возможно, спьяну промахнется – меня мутить начинало.

У меня вроде бы и причин разводиться не было: Виктор не пил, не курил, не таскался по бабам, приносил домой свои двенадцать тысяч, считая это достаточным вкладом в семейный бюджет, и планировал покупку домика в пригороде, чтобы развести там огород. Эти их со свекровью огородные фантазии были мне непонятны, потому что я в толк взять не могла, зачем ездить на дачу, жечь бензин и все выходные вкалывать на грядках, чтобы вырастить то, что на рынке стоит копейки. И доводы Виктора и его матери, что это будет, видите ли, свое, выращенное собственными руками, что это полезнее, не казались мне убедительными. Я не знаю, почему полезнее есть какие-то определенные помидоры. Что за тяга сакрализировать любую фигню, я не понимаю, господа.

Вот так оно потихоньку копилось, копилось… И не ругались мы, и не спорили особенно. Собственно, спорить было не о чем – ну, о чем можно спорить с человеком, который мыслит какими-то странными категориями и твердит о неких социальных ритуалах, которые я считаю не обязательными, а он ужасается при одной мысли, что кто-то может думать как-то иначе. Вообще-то многие вопросы нужно выяснять до брака, иначе потом можно поиметь кучу негативных впечатлений. Во время букетно-конфетного периода эти вопросы вообще не возникают, они даже в голову не приходят. Зато потом всплывают, как вражеская подводная лодка в глубоком тылу, и иногда разносят хрупкое строение брака напрочь, и все бы ничего, но некоторые граждане к моменту обрушения кровли успевают обзавестись потомством. Слава всем богам, в этом вопросе мы с Виктором придерживались одинаковых взглядов, хоть и по разным причинам. Он говорил, что нужно сначала встать на ноги, обзавестись более просторным жильем, потому что детям нужна комната, и маме тоже. То есть присутствие свекрови вообще не обсуждалось – она априори как бы уже с нами жила. Но вставать на ноги в материальном смысле он не торопился, да и зачем – я же хорошо зарабатываю, а мы одна семья. И мысль о том, что если я сяду дома с ребенком, то мой заработок исчезнет и ему самому придется шевелиться, видимо, рушила его планы насчет продолжения рода.

Я не хотела детей. И не хотела их конкретно от Виктора. Тогда я просто думала, что мне надо привыкнуть к мысли, что мы семья, но потом поняла, что просто не хочу никаких детей, к которым будет иметь отношение Виктор, даже косвенно. Очень быстро он превратился в скучного серого мужика в растянутых трениках и тапках. Мог не сходить в душ или жевать что-то, пялясь в телевизор… о-о-о, этот их вечный телевизор! Над чем они там смеялись, что там вообще можно смотреть, кроме тупых передач и бездарного киноговна с жуткими актерами, как под копирку и косорыленькими? Тупой – еще тупее ток-шоу, тупой-еще тупее-два – сериалы о буднях и праздниках ментов, врачей, черта лысого… Они это смотрели и потом обсуждали. Всерьез обсуждали, боялись пропустить серию, записывали!

А их походы в церковь. Каждое воскресенье, да. Платок у свекрови на голове, Виктор чисто выбритый. И осуждающие взгляды в мою сторону: не молится. Нет, они ничего не говорили, этого и не требовалось.

Все это вроде бы не причина для развода. Но я больше не могла это терпеть. Ведь дошло до того, что я начала мужа с его мамашей троллить – рассказывать за ужином о тенденциях цветовых решений при воздействии на подсознание. Или цитировала Берджеса. И не то чтобы они были совсем темные, это был просто наш ответ Чемберлену против их бесконечного цитирования одного и того же куцего набора цитат из «Собачьего сердца», причем не из книги, а из фильма!

И это тоже не было причиной для развода. Но, оказывается, стало причиной убийства.

– Дуры вы, бабы…

Убийца достал из шкафа коробку с чайными пакетиками.

– Чай будешь? Отчего сама-то суп не ешь?

– Яблок хочется. Что-то мне плохо от этих таблеток.

– Много выпила?

– Десять штук. Или двенадцать, не помню точно.

Он присвистнул и осуждающе нахмурился – десять штук, конечно, много. Я и сама понимаю, что много. Но я же, когда пила эти таблетки, не собиралась дальше жить, а в краткосрочной перспективе это было неплохое решение. Наверное, он и сам это понял.

– Они в тебе все равно не удержались.

– Кто же знал… я думала, вы меня прямо там и убьете.

– Такой план был. Ладно, предлагаю тебе сейчас лечь спать, ты не очень хорошо выглядишь.

– А… как же…

– Когда я стану тебя убивать? – Он посмотрел на меня с откровенной иронией. – Никогда, успокойся. Ложись спать, ты бледная, как смерть.

– Но… как же?

– Пока не знаю. – Он покачал головой. – Я о таком только слышал. Ну, что ребята не выполняют заказ по каким-то личным причинам. Не думал, что сам в это вляпаюсь, так что тебе лучше пойти в спальню и не мельтешить, пока я не придумал, как быть. Спасибо за суп, очень вкусный. А главное – простой, я и сам смогу такой приготовить.

– У меня все рецепты простые, я ленюсь готовить, понимаете?

– Понимаю. Спальня направо, ванная рядом. В шкафу можешь взять халат, они все стираные. Свою одежду запихни в машинку. Чистые полотенца тоже найдешь в шкафу. Все, ступай, ты мне мешаешь думать.

– Я только яблоки возьму…

– Бери и не мешай мне.

За окном сгущаются сумерки, я чувствую себя совершенно разбитой. Мне отчего-то холодно и очень хочется в душ. Я открываю дверь в ванную – чистая просторная комната с витражным окном, все по последней моде, и ванна есть, и душевая кабинка. Хочется ощутить воду и надеть что-нибудь чистое… но мне очень плохо, и болит в груди так, что терпения никакого нет, и я понимаю, что со всеми этими хлопотами с моим убийством я совсем измотала себя. Стены плывут перед глазами, мир кружится, пришлось сесть, чтобы не упасть. Ну, теперь все, похоже, как надо… только не совсем, потому что мне по-прежнему дурно, и я не понимаю, что со мной происходит.

– Эй…

Нужно что-то делать, пока я могу внятно говорить. Но стены кружатся вокруг меня еще быстрее, темное кольцо сжимается, сжимается, пока не становится слишком тесным, чтобы я могла дышать.

Надо же. Похоже, моей свекрови все-таки придется раскошелиться.

3

Я лежу в кровати, кто-то укрыл меня теплым одеялом, я понятия не имею, где нахожусь. Запах яблок вернул меня к жизни, и я разом вспомнила и то, что меня должны были убить, и киллера, которого я даже в лицо не запомнила, и суп. Глупость какая-то получается.

Я открыла глаза – комната незнакомая, убийца сидит рядом со мной на стуле с высокой спинкой. У него усталый вид – наверное, намаялся он со мной. Не привык иметь дело с живыми.

– Ты как?

– Не знаю.

В моем теле поселилась ужасная слабость. Словно из меня в одночасье выкачали всю кровь, и от этого мир вокруг стал скучный и серый. Или тут освещение такое?

– Таблетки подняли тебе давление. – Убийца вздыхает. – Много выпила и понервничала, а сколько тебе, худышке, надо. Я ввел внутривенно магнезию, сейчас станет лучше.

– Вы и это умеете?

– Я много чего умею.

Я в этом и не сомневаюсь. Человек столь странной профессии должен иметь познания в медицине, учитывая, что ему далеко не всегда удобно обращаться к врачам.

– Я не спросила, как вас зовут.

– Мирон меня зовут.

Мирон… Странное имя, разве кто-то так называет детей? Хотя ему лет чуть за сорок, я думаю, и в его времена, наверное, называли. А может, его зовут вовсе не так, это псевдоним. С чего ему называть мне свое настоящее имя. Но раз уж он привел меня в свой дом… а может, дом не его? Может, он просто снимает жилье, чтобы перекантоваться? Не похоже, я же была на кухне, там все оборудовано очень добротно. Правда, сейчас и для сдачи в аренду точно так же приводят в порядок дома, это ничего не значит… вот только ящик яблок на веранде и бочка с дождевой водой кажутся мне подозрительно непричастными к аренде.

– А дом…

– Это мой дом. Просто я здесь не часто живу. Так, бываю иногда, его еще в порядок надо приводить, видела гостиную?

– Ага. Очень милая, как в деревенском доме.

– Вот я и думаю, что мне с этим барахлом делать. – Мирон хмыкнул. – Выбросить жаль, очень характерная комната, будто на пятьдесят лет назад нырнул, а с другой стороны, оставить все как есть тоже нельзя, слишком большой контраст будет с остальным. Но мне спешить некуда.

Убийца замолчал и хмуро посмотрел на меня. Понятно – он уже сто раз пожалел, что не сбросил меня с крыши, когда была такая возможность. Сейчас бы он был при деньгах, и не пришлось бы ему колоть мне препараты и отвечать на вопросы.

– Вот таблетка, положи под язык. Тошнит?

– Нет, уже меньше.

Я покорно кладу таблетку под язык, она совсем крохотная, даже не понять, горькая или нет… Отчего-то все лекарства делают горькими. Может, для того, чтобы люди их не ели вместо конфет.

Ну что ж, могло быть и хуже. Я уж думала, что у меня инфаркт, потому что болело в груди и дышать было невозможно.

– Как сейчас?

– По-моему, лучше. – Мне очень неловко с ним. – Можно мне яблочко?

– Вставай и поешь супа. Яблоки потом. Тебе надо поесть, ты же сегодня ничего не ела.

Откуда он знает? Ах да, вот я бестолочь! Он же следил за мной, а я с самого утра шаталась по городу, чувствуя себя живой, как никогда. И все думала – надо же, ну как назло, мне сегодня умирать, а я хочу купить пару книг и мороженого…

– Дойдешь сама до кухни?

– Может, и дойду.

Я осознаю, что на мне чужой халат и белья нет, это уже совсем никуда не годится. Как могло выйти, что все эти неприятности навалились на меня кучей, в один момент? А что, по очереди было некошерно? Хотя, конечно, мне без разницы.

– Давай руку, помогу подняться. Не сможешь дойти – принесу тебе чашку с супом прямо сюда. – Он придерживает меня под локоть. – Ничего, держись. Все бывает в жизни.

Ага, все. И убийство мое заказывают – то-то офигенный опыт!

– Может, сюда принесу тебе еду? Шатаешься ты.

Нет уж, чтобы есть в постели – мне должен совсем конец наступить, а до этого пока далече, что не может не радовать. Комната уже не кружится, и тошнота отступила, но слабость дает о себе знать, как после длительной болезни, хотя – ну сколько я тут пролежала – полчаса, не больше. До кухни я дойду, потому что есть в постели – жалкое зрелище, а я и без того вряд ли выгляжу нормально.

– Садись, буду тебя кормить. Не помирать же тебе с голоду.

Это очень странно слышать от человека, который еще несколько часов назад собирался сбросить меня с крыши многоэтажки. Я мысленно содрогаюсь, представив себя посреди тротуара в самом неприглядном виде, толпятся зеваки, кто-то из соседей меня бы опознал, полиция бы что-то фотографировала, записывала, потом погрузили бы меня в труповозку. Кто-то вызвал бы мужа и свекровь, и они стали бы лить фальшивые слезы, свекровь даже, возможно, обморок бы изобразила, хотя у этой лошади отродясь ничего никогда не болело, кроме кошелька.

А потом они позвонили бы Петьке. Ему пришлось бы сообщить бабуле. И эти двое никогда не смогли бы ни пережить, ни смириться с тем, что меня нет. А свекровь и муж пришли бы в мою квартиру и прыгали бы от счастья. Представить прыгающую свекровь – фууу… но я это могу. Так, например, прыгала бы жирная жаба. Тряслись бы телеса, у соседей сыпалась бы штукатурка с потолка… нет, полет фантазии надо остановить, иначе суп мне не доесть.

Муж первым делом выставил бы на продажу бабушкино трюмо, он давно уговаривал меня его продать, даже показал антиквару, и тот был готов заплатить круглую сумму, но я уперлась намертво. Виктор тогда обиделся – типа, зачем тебе это старое зеркало, купим взамен новое! А так деньги в семью. Он не понимал, что это бабушкино трюмо. Он мыслил только так: деньги есть – хорошо, нет их – плохо. И если бы меня не стало, трюмо ушло бы к антиквару.

А свекровь вытащила бы все мои украшения… В общем, сценарий так себе. Но есть нечто, на что я посмотрела бы с огромным удовольствием – чтение завещания. Нотариус объявил бы о нем, и они бы собрались, и вот момент, когда они поняли бы, что все зря и квартира от них уплыла, а им нужно выплатить Петьке половину стоимости машины и вернуть трюмо – я бы ни за что не пропустила, я бы в виде призрака задержалась здесь, лишь бы на это посмотреть!

Суп уже остыл, Мирон подогревает его. Он гремит посудой, наливая мне суп, а я думаю о том, что ни разу в жизни не ночевала в чужом доме, у меня на этот счет пунктик. И сейчас мне очень хочется домой.

И вдруг приходит осознание – у меня нет больше дома.

Та квартира, в которой я жила, – она давно уже не моя, там живет мой муж, и туда почти каждый день катается из Осипенковского микрорайона моя свекровь – типа в гости. Они с Виктором подолгу сидят на кухне, о чем-то вполголоса беседуют, пьют чай, смеются – я давно уже там лишняя. Когда это началось? Ведь когда мы с Виктором поженились, все было… вполне традиционно. Такая эволюция за пять лет! С чего бы?

Но это дело сто двадцатое, его моральные терзания, если они и есть, меня не интересуют. Меня беспокоит то, что уже ночь, а я невесть где, и идти мне, по сути, некуда. Моя квартира, которую я так люблю, в старом доме, где во дворе качели, квартира, которая помнит бабушку Машу и меня, совсем мелкую пигалицу, – вдруг стала чужой, и идти мне туда невозможно. А еще у меня нет работы, люди, которые были моими коллегами, отвернулись от меня из-за навета мелкой дряни, несколько лет подряд притворявшейся моей подругой.

Мы с ней болтали ни о чем, ходили в перерыве в кафе, а она все это время спала и видела, как занять мое место. И нет никого, с кем я могла бы этим поделиться. Петьке разве что рассказать, но у него столько собственных проблем, что вешать на него еще и мои… нет, нельзя.

Слезы – вот они, хотя плакать неправильно и стыдно, но боже мой, до чего мне сейчас одиноко, страшно и горько. А еще этот чужой дом, и чужая одежда, и… и вообще все! Как могло так выйти, что за несколько дней моя жизнь превратилась в дикий трэш?

– Ну… ты… это… не реви.

Легко сказать – не реви, ведь ты не пережил собственное убийство, а я-то пережила, пусть и несостоявшееся, неважно, я неделю его ждала, решала какие-то организационные вопросы, а сама думала: ну, вот еще день и еще. И прощалась – с рекой, с городом, с могилой бабушки Маши, на дачу съездила даже, чтобы еще раз вдохнуть запах детства, живущий в нашем старом доме. Только к бабуле не рискнула поехать, она бы сразу поняла, что со мной неладно.

Легко не плакать, когда ты большой сильный мужик, убивающий всех подряд и плюющий на все условности, а я… Стоп. Ведь он меня еще не убил и вроде не собирается. Как же он теперь? Должно же быть нечто, что не позволяет ему поступать таким образом, и он, по идее, сейчас в беде. Из-за меня.

– У вас будут неприятности из-за меня?

Он смотрит ничего не выражающими глазами, потом вздыхает и достает из буфета еще одну тарелку.

– Давай поедим. Ты к супу почти не притронулась, я настаиваю, чтобы ты поела. Так что поем с тобой за компанию.

Он вылил оставшийся суп в свою тарелку и тяжело опустился на табурет.

– Хлеб будешь?

– Нет, спасибо.

Я не люблю портить вкус супа ничем, даже хлебом. Мы молча хлебаем суп, и по мере того, как пустеют тарелки, сгущается неловкость.

– Я думаю, это случилось из-за принятых тобой таблеток.

Он переживает из-за моего здоровья! С ума сойти.

– Наверное. Я никогда не пила таких таблеток, тем более много. Вы понимаете, я думала, что…

– Да понял уже. Ты думала, что я тебя убью.

– Ну, да. Я же не планировала жить дальше, а потому вред от таблеток был для меня весьма отдаленной перспективой.

– Ладно, это я понял. Как ты сейчас?

– Не знаю… – Я подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Обычные глаза, серые с зеленцой. – Странно как-то. Знаете, я никогда не ночевала в чужом доме. Либо у себя в квартире, либо на даче. Очень неуютное ощущение. Так вы мне не ответили. У вас из-за меня будут неприятности?

– Неважно. – Он смотрит на меня, и мне неуютно под его взглядом. – Йогурт будешь?

– Йогурт? Нет…

– А я выпью. – Он достал из холодильника бутылку черничного йогурта. – Я уже один раз не выполнил заказ. Там клиент оказался сукой, хотел нас с напарником в расход пустить. Хорошо, что цель оказалась умная и открыла нам глаза. Если б не она, не встреть я ее, была б ты сейчас, подруга, мертвой уже несколько часов.

– Но вы меня не убили. Могу я спросить, что вас остановило?

– Ну, спросить-то ты можешь. – Он ухмыльнулся. – Есть соковыжималка, хочешь сока?

– Хочу.

Ни за что бы я не позволила себе такой наглости раньше. Но то было раньше, а сейчас что-то изменилось. Этот незнакомый человек достал из шкафа соковыжималку, порезал яблоки – и вот он, сок. Свежий, пахнущий так, что не пить его невозможно.

– Это железо. Тебе нужно железо, я какие-то витамины нашел, но лучше яблок средства нет. Пей и расскажи мне, что у тебя стряслось.

– В смысле?

– Ты меня совсем за дурака держишь? – Он разобрал соковыжималку и загрузил ее части в посудомоечную машину. – Ты не из тех, кто в угоду кому-то вот так запросто пожертвует своей жизнью. И если ты, узнав о готовящемся убийстве, вместо того, чтобы бежать в полицию, бить в колокола, звонить брату и друзьям, по-тихому написала завещание, наелась таблеток и даже поднялась на крышу высотки, это значит, что стряслось у тебя в жизни нечто скверное, настолько скверное, что твое убийство оказалось очень кстати. Я прав или не прав?

– Вы, безусловно, в чем-то правы. Но, видите ли…

– Прекрати это делать.

Теперь наступила моя очередь таращиться с ошалелым видом.

– Делать – что?!

– Ну, вот это – «видите ли», «вы правы» и прочую фигню. Меня зовут Мирон, и я видел тебя голой. Это если не учитывать, что я фактически тебя убил. Так что кончай марлезонский балет передо мной вытанцовывать.

– Я… просто подумала, что излишняя фамильярность будет воспринята вами как желание втереться в доверие или нечто подобное, но тоже негативное.

– Бестолочь. Ты и должна сейчас изо всех сил втираться ко мне в доверие, а ты словно нарочно поступаешь прямо противоположно. – Он отхлебнул из бутылки и крякнул. – Йогурт – пища богов. Я жить без него не могу, особенно если черничный. Так расскажи, что у тебя такого страшного стряслось, раз уж мы здесь.

– Можно завтра? Я устала.

Не хочу я ему рассказывать о безобразной сцене, которую закатил мне шеф на радость всему офису. Мне стыдно об этом говорить, потому что это было унизительно и ужасно, а ужаснее всего то, что я совершенно никак не могла доказать им всем, что я не делала того, в чем меня обвинили. Потому что все выглядело так, словно делала.

– Идем, уложу тебя в кровать. Сейчас только посудомойку включу, а стиралка скоро достирает, я час назад шмотки загрузил. Ляжешь в постель, тебе нужно отдыхать. Будешь лежать под одеялом и рассказывать.

То есть оставлять меня в покое он не собирается. Это минус. Но убивать тоже вроде бы не будет – это плюс. Плюс на минус дает нам минус. И этот итоговый минус свидетельствует, что вся моя жизнь разом полетела псу под хвост, и то, что я пока жива, ничего не меняет. Я покорно иду за убийцей в комнату, попутно удивляясь, до чего странный дом. Гостиная и правда как в деревенском доме, кухня, несмотря на печь, топящуюся дровами, оснащена на современный манер и отремонтирована на славу. Ванную я видела – очень впечатлилась, а спальня, в которой я спала… или что я там делала… в общем, спальня странная. Старое трюмо, деревянная кровать, стилизованная под антиквариат, – даже столбики с пологом есть, большой стол, покрытый старой бархатной скатертью, на полу – циновки, явно сплетенные не в ближайшей деревне, и даже не на нашем континенте. Странная спальня, очень женская.

– Ложись.

Он садится рядом – на старый венский стул, хотя в комнате есть удобное кресло. Правда, оно стоит в углу, и двигать его, наверное, тяжело.

– Итак.

Он смотрит на меня своим ничего не выражающим взглядом, и я думаю о том, что он запросто сбросил бы меня с крыши и точно так же сидел бы сейчас, пил йогурт. Но он отчего-то меня не сбросил, и я должна уважать его решение, тем более что он наверняка поимеет из-за этого неприятностей вагон, если уже не поимел.

– Ну… понимаете… так вот запросто и не расскажешь.

– А ты что, куда-то торопишься?

– Я… нет.

Мне совершенно некуда идти. Домой? Невозможно. Там Виктор и его мать, они так прочно обосновались в моей квартире, что мне там нет места, они даже убить меня хотели, так я им мешала. И вот я как ни в чем не бывало приду домой. В квартиру, которая перестала быть моей… как давно? Когда мы с Виктором оказались по разные стороны баррикад? Когда они вообще выросли, эти баррикады? Я не знаю. Поженились, съездили в Египет, потом он вышел на работу, я тоже вышла. А вечером приходим домой, а там свекровь «в гостях». Она, оказывается, еще днем пришла, чтоб приготовить поесть любимому сыну, рубашечки его перегладить – Виктор дал ей ключ. Меня не спросил, конечно, да и чего спрашивать, мы же теперь одна семья! И мать очень кстати, потому что готовит привычно, и рубашки всегда выглажены, а я – ну, что я, таких сто штук еще будет, а мама одна.

Дело, конечно, не в свекрови – вернее, не только в ней. Дело в том, что не надо было нам жениться. Ну что мы за пара? Никакая мы не пара, и это было понятно изначально, просто все вокруг удивлялись – о-о-о, ты не замужем! И тут появился Виктор – позитивный персонаж, не пьет, не курит, работает! Это преподносилось как невесть какие заслуги перед обществом, тем временем мои аналогичные свойства воспринимались как нечто само собой разумеющееся. И когда он сделал мне предложение, я сдалась – ведь действительно, не пьет, не курит и работает. Идиотство какое-то, феодализм дремучий.

Может, если бы я была с ним счастлива… но я не могла быть с ним счастлива, и никто не понимал, почему я не прыгаю до неба просто по факту нахождения замужем. Вероятно, действо, посредством которого я обзавелась обручальным кольцом, должно было обеспечить мне автоматическое счастье, но я смотрела на Виктора – и ничего, кроме глухого раздражения, не чувствовала. А свекровь в виде ежедневной гостьи в моем доме, превратившейся в какой-то момент в хозяйку, запросто открывающую все шкафы, роющуюся в моих вещах, сующую нос во все баночки на моем туалетном столике, открывающую все ящички бабушкиного трюмо… вот этого я стерпеть не могла никак! Я один ящик даже заперла на ключ – ничего там не было, но я просто заперла его, а ключ носила с собой. Ключ к такому ящику подобрать невозможно, трюмо очень древнее. Я довольно долго наблюдала молчаливые конвульсии моей свекрови по поводу запертого ящика. А потом Виктор потребовал от меня открыть его. Возможно, они с мамашей думали, что я там спрятала от них нечто либо изобличающее меня в чем-то дурном, либо необходимое в хозяйстве. И когда я открыла, а ящик оказался совершенно пуст, они долго не могли прийти в себя от потрясения, Виктор все время спрашивал – ну, скажи, зачем ты его заперла? Они оба не понимали. Запертый ящик символизировал для меня нечто, что принадлежало только мне, потому что ничего больше они мне не оставили. И когда Виктор потребовал его открыть, а его мамаша выглядывала из-за его плеча, не желая пропустить ничего из того, что сейчас произойдет, – это был мой триумф.

Эпизод стал последней каплей, именно тогда я окончательно осознала, что не нужно было впускать в свою жизнь и в свой дом абсолютно чужого мне мужика, обремененного мамашей. И я стала думать насчет того, чтобы развестись, и наняла адвоката. А Виктор с матерью решили, что развод им невыгоден, мою квартиру они уже привыкли считать своей и расставаться с ней не планировали.

Но как рассказать это все совершенно чужому человеку? О запертом ящике, о глаженых рубашках, о перерытых полках? И о том, что когда я брала из ящика белье, то надевала его с содроганием, потому что знала: любопытные пальцы моей свекрови его перещупали, оценили и осудили. Она лезла ну просто повсюду. Разве это причина для того, чтобы разводиться или убивать кого-нибудь? Я уверена, что идея с убийством принадлежала ей. Виктор, конечно, слизняк – но ему бы подобное в голову не пришло, он совершенно не креативен, а вот у его мамаши была масса разных идей, и все они вертелись вокруг одной темы – как разбогатеть, не прилагая никаких усилий. И тут я с квартирой в центре. И с коробкой драгоценностей, частью доставшихся мне от бабушки, частью – купленных самостоятельно, но уже примеренных ею и оцененных с пристрастием. Я с антикварным трюмо, которому без малого двести лет, и за которое посулили много денег, стала совершенно лишней на их празднике жизни, и если вдуматься, это логично. Ну, и как тут удержишься?

– Меня, знаете ли, с работы уволили…

– И что? Многих увольняют. Найдешь другую.

– Нет. Вы не понимаете. – Я вздохнула – не хочу об этом говорить, мне эта дикая история колет в груди. – Меня не просто уволили. Случилась кража, и в ней обвинили меня. Ну, не совсем кража, но по сути почти кража.

– Как это?

– Пропали деньги фирмы… вернее, не пропали, их едва не перечислили якобы за услуги. Подпись на договоре моя, и на гарантийном письме тоже, и на акте выполненных работ. Но клянусь: я никогда в жизни не видела ни этого договора, ни остальных документов, а об этой фирме даже не слышала.

– И большая сумма?

– Три миллиона. – Я не знаю, как ему это объяснить. – Вы понимаете, выписан счет, и получается, что услуги оказаны и не оплатить его нельзя. А я, повторяю, никогда не заказывала этих услуг, и уж тем более – за такие деньги. Но документы всплыли, и меня обвинили в том, что я через подставную фирму хочу украсть у владельца бизнеса эти деньги. Я не могу доказать, что ни при чем, понимаете? Никто не верит, что я не имею ни малейшего отношения к этим документам: подпись на них моя, и печать у меня была. Вот и все. Меня после этого никуда больше не возьмут, вы же знаете – добрая слава под лавкой лежит, а худая впереди бежит. Шеф кричал ужасно… а самое главное, не заплатили еще по этому счету! Когда я документы обнаружила, сразу к Людмиле побежала, это подруга моя… бывшая. Работала в соседнем отделе и, оказывается, давно продвигала идею объединить направления, но шеф как-то не мог для этого созреть. А тут я к ней с этими бумагами сунулась, она сразу к шефу побежала, и он меня слушать не стал. Сказал, что в полицию заявление напишет. И меня будут судить за мошенничество.

– А фирма, которая требует оплату за якобы оказанные услуги?

– Ее представлял какой-то совершенно левый мужик, на встречу вместо него адвокат приходил. Так мне сказали. Я не знаю ни эту фирму, ни мужика, который требует оплаты… я не понимаю, как такое могло случиться, ведь подпись моя стоит!

– А о подделке подписи ты никогда не слышала?

– Я… слышала, безусловно. Но это надо доказать, а как? И неизвестно, кто, а главное, зачем все это проделал.

– Ты же сама говоришь – три миллиона. Может, действительно мошенники, а может, твоя подруга все организовала, раз она метила на твое место.

– Не совсем на мое, просто хотела сделать из двух подразделений одно… как оказалось.

– Ты об этих ее планах раньше не слышала?

– Нет. Я вообще не вникала в подковерные игры, мне это противно, к тому же я всегда очень много работала, старалась как можно лучше все делать, это было здорово – зарабатывать деньги, понимаете? Я никогда копейки чужой не взяла, клянусь! А теперь меня обвиняют, и я не могу доказать, что ни при чем. И самое главное – если всплыли эти документы, могут всплыть и другие, аналогичные. Может, по некоторым уже заплатили деньги, я не знаю. Но такое может быть, если тот, кто подделывал мою подпись, имел доступ к печати. А я…

– А ты никак не можешь доказать, что не при делах. Я понял.

Он встал и прошелся по комнате. Он был очень большой, но двигался легко и бесшумно, как тень.

– Кем ты работала?

– Начальником отдела рекламы. Я сперва просто рисовала рекламу – еще в институте начала там работать, а потом вдруг оказалось, что я умею организовывать процесс, и меня назначили начальником, хотя я никогда к этому не стремилась. Быть начальником очень скучно, нужно постоянно чему-то там соответствовать, и собственно рекламой заниматься уже некогда, полно других обязанностей, но когда под твоим началом люди, и каждый занимается своим делом… В общем, мне это нравилось, хотя возникло ощущение какого-то замкнутого круга, бега на месте, что ли. И тут вдруг это случилось, и все рухнуло моментально.

Я должна была радоваться стремительной карьере – в двадцать пять лет возглавить отдел! Но я не особенно радовалась. Мне хотелось делать рекламу, а не оценивать чужую работу и разбираться в бюджете. Рисовала я все реже, и мне стало казаться, что мир не такой цветной, как я думала… А когда все это грянуло, оказалось, что, кроме работы, у меня в жизни ничего нет. А еще ужасно обидно, что меня обвинили в таких нечистоплотных делах.

– Можно узнать, кто все это замутил. Один человек сможет разобраться. – Он смотрит в темное окно сквозь штору. – Я попрошу ее помочь тебе.

– Но как?!..

– Не знаю как, но, если хоть что-то можно сделать, она сделает. Я не разбираюсь в таких делах – понимаю ровно столько, чтобы усвоить то, что ты мне рассказала. Остальное для меня темный лес, но не для нее. Спи, утро вечера мудренее, завтра будет день – что-то решим.

– А… все это?

Я кивнула, показывая на комнату, в которой нахожусь. Ведь основной вопрос остался – он же меня не убил, как подряжался, мало того, привел меня в свой дом, и что-то я сомневаюсь, что он всех подряд сюда водит и эти люди знают, чем занимается радушный хозяин. Не могу же я остаться здесь навсегда.

– Это тоже решим. Нет на свете неразрешимых задач, есть ленивые люди.

– Но…

– Все, спи. Завтра у нас день, полный неприятных впечатлений, а у тебя со здоровьем неизвестно что. Как ты себя чувствуешь?

– Странно очень. Я все хотела спросить… А что с моим убийством? Ну, что вы свекрови моей скажете? Ведь она ждет звонка.

– Ничего. – Он фыркнул. – Я перезвонил ей и передвинул срок на завтра. И вообще – не думай больше об этом, предоставь мне этот вопрос утрясти. Ты пока поживешь здесь – два-три дня, видимо. Вряд ли понадобится больше времени, чтобы привести в порядок твои дела. А потом все закончится, и ты просто вернешься домой и будешь жить, как жила, но без этих двух мокриц в твоей квартире.

– Разве это возможно?

– Посмотришь. Тебе понравится. А трюк с завещанием я оценил.

Это он еще о запертом ящичке не знает.

4

Она очень уверенная в себе и очень холодная. И имя у нее холодное – Ольга. И глаза – большие, светлые, в темных ресницах – тоже холодные и безжалостные, как у ягуара. Это здание в самом центре города и ее кабинет на пятом этаже – все говорит об успехе и профессионализме в какой-то очень специфической сфере деятельности. Я чувствую себя здесь неуютно, особенно потому, что в ее кабинет меня привел охранник – словно я исламская террористка-смертница, обмотанная взрывчаткой, и со мной нужно держать ухо востро.

Рассказывать этой успешной холеной женщине, какой я оказалась дурой, язык не поворачивается. Тем более что я в той самой одежде, которую Мирон постирал в машинке и погладил тоже он, только все равно она вчерашняя. А эта женщина одета, словно на картинке в журнале мод, и ее безупречный макияж и прическа – немой укор мне, бестолковой неудачнице.

– Чай будешь?

– Я? Нет, спасибо.

– Зря отказываешься, у меня травяной чай. Может, кофе?

– Нет, спасибо, я не пью кофе.

– Чай ты не пьешь, кофе тоже… сок?

– Да, я пью сок, но предпочитаю просто воду.

– Это у тебя принцип?

– Нет. У меня изжога.

Она кивнула, заваривая себе чай, пахнущий лугом. Потом подошла к небольшой панели в стене, нажала – и открылась ниша, в которой стояли напитки.

– Яблочно-виноградный и апельсиновый. Тебе какой?

– Яблочно-виноградный…

Я вообще не хочу ни есть, ни пить, мне очень неудобно и колко. Я не знаю, как рассказать этой женщине о том, что произошло. И не понимаю, чем она может мне помочь. Такие, как она, обычно рядом с подобными грязными делами даже стоять не хотят, не то что вникать в подробности.

– У нас есть общий друг.

Она смотрит на меня точно таким же непроницаемым взглядом, как Мирон, и это странно – не должно быть такого взгляда у подобной женщины. Она не убийца, просто успешная и богатая тетка, что мне не светит даже. Как и работать в таком месте, сидеть в красивом удобном кабинете, куда без сопровождения охранника хрен попадешь. Что у нее общего с моим убийцей?

– Да, можно и так сказать.

Он мне не друг. Я не думаю, что есть на свете человек, которому этот парень мог бы стать другом… или я ничего не понимаю? Я не слишком хорошо разбираюсь в людях и знаю это, а потому всегда сомневаюсь в своих выводах.

– Расслабься. – Она наблюдает за мной, как кошка за мышью. – Если тебя прислал сюда наш общий друг Мирон, значит, ты можешь доверять мне, а я могу доверять тебе. Расскажи, что у тебя стряслось. Считай, что я попутчица в поезде и ты меня больше никогда не увидишь. Просто расскажи, и мы вместе подумаем, что можно сделать.

Я не знаю, можно ли доверять самому Мирону, но выбора у меня сейчас нет. Что можно сделать, когда все вот так? Кто поверит, что я не собиралась обворовать свою фирму на несколько миллионов? Люди охотно верят в плохое. Но я, конечно, расскажу – хотя бы потому, что хуже от этого мне не станет. Ну, будет меня презирать еще и эта Ольга. И ладно. Она меня и правда никогда в жизни больше не увидит. Я уйду из ее идеального кабинета, и на этом наше знакомство закончится. Так что – отчего бы и не рассказать?

– То есть подпись на документах твоя.

– Моя.

– Скверно. – Она отпила из своей чашки и кивнула мне. – Пей свой сок, не отравлено.

– Спасибо.

Я проколола соломинкой пакетик и отпила сока. Просто чтобы не сидеть как истукан, потому что молчание затянулось.

– Ты помнишь реквизиты фирмы, которая требует оплаты за услуги?

– Я все документы отсканировала и сама себе на почту сбросила. Хотела на досуге изучить и понять, как все это могло произойти, но так и не поняла.

– Иди сюда.

Она кивнула на свой стол и пригласила меня сесть в кресло.

– Вот тебе компьютер, открой свою почту и сбрось мне все, что у тебя есть по этому делу.

Это как раз очень просто. Давным-давно я завела привычку сохранять все документы, которые проходят через мои руки. В моем компьютере есть папка, куда я сбрасываю копии всех договоров, спецификаций, счетов и прочего. И на флешке тоже такая папка есть. Привычка попахивает паранойей, но она меня выручала много раз, вот и сейчас выручила.

– Отлично. А это что?

– Счета…

– Ты сканировала все входящие счета?

– Все, что через меня проходило, здесь.

– Зачем?

– Не знаю. Просто на всякий случай. Понимаете, все может случиться – бумажка затеряется, например, а так она у меня сохранилась, и я могу посмотреть в своем архиве любой период.

Она молча кивнула и вывела на печать документы.

– Этого мало, конечно. А все документы, которые ты хранишь у себя, – они еще где-то есть, кроме твоей почты?

– Да вот же, на флешке!

Флешка у меня в виде божьей коровки – очень милая, в камешках, ни за что не скажешь, что это не простая безделушка: голова божьей коровки отделяется совершенно зверским способом, и вот она, флешка.

– Ты доверишь мне эти документы?

– Конечно. Там нет никаких секретов, просто у меня такая привычка, понимаете?

– Сбрось мне свой архив, я посмотрю.

Зачем ей это, я не знаю, но если нужно – пусть, тем более что я на фирме уже не работаю, да и никаких коммерческих тайн там нет. Все, что я делала конкурентоспособного, осталось в моей голове. Я разрабатывала рекламную стратегию, рисовала макеты, и все ягодки, слоники, котята и смеющиеся фрукты остались со мной, тут мне архив ни к чему.

Ольга взялась за телефон:

– Константин Николаевич, ты свободен? Зайди ко мне, пожалуйста.

Похоже, этот парень – ровня хозяйке кабинета. Хоть и на «ты», но все-таки она спросила, свободен ли, и добавила «пожалуйста».

– Сейчас сюда придет наш начальник службы безопасности, ты перескажешь свою историю, и покажем ему эту липу.

– Почему – липу?

– Потому что подпись твоя подделана, это ежу понятно.

– Подделана? Но как вы выяснили?!

– Это видно невооруженным глазом, и графологическая экспертиза в два счета доказала бы, что ты не подписывала эти документы. Если бы ее кто-то потребовал, конечно.

– Правда?

А я-то думала, что мне никто на свете не поверит! Я удивилась, когда мне поверил Мирон, но списала это на то, что он не до конца понял, о чем я ему толкую. И вот эта женщина совершенно спокойно заявляет, что она не просто мне верит, а точно знает: я не подписывала эти бумаги.

– Конечно, правда. – Она улыбнулась уголками губ. – Ты себя-то в зеркале видела, девочка? Кого ты можешь ограбить? Какие ты можешь провернуть аферы? Есть люди, которые на это способны. Не обязательно, что сделают подобное, но они на это способны. А есть такие вот эльфы, как ты. С божьими коровками вместо флешки.

– Она просто милая, понимаете?

Обычная флешка – это скучно, а тут целая композиция: божья коровка и цветочки, все усыпано камешками. Очень красивая штука, я ее в Интернете купила. Я вообще многое покупаю в Интернете, потому что ходить по магазинам не люблю. Идиотская трата времени.

– Да чего ж тут непонятного… Здравствуй, Константин Николаевич.

В кабинет вошел высокий плотный мужчина, очень коротко стриженный, такой же холодноглазый, как и хозяйка кабинета, в элегантном сером костюме. Они, видимо, решили меня совершенно раздавить своими нарядами. Потому что я такое не просто не ношу – я даже не знаю, как это носится. Мне всегда хватало обычных брюк и свитера. Ну и вязаного пальто с этническим узором, конечно. Тут, видимо, таких не носят, и я сейчас выгляжу, как хиппи на венском балу.

– Лина, это Фролов Константин Николаевич, наш начальник службы безопасности. Думаю, все, что ты мне рассказала, можно доверить и ему.

Она протягивает Фролову распечатанные документы, и он их листает, презрительно оттопырив губу. Ну, понятно, с такими грязными делами ему вряд ли приходилось иметь дело.

– Все ясно.

Константин Николаевич отложил бумаги и задумчиво посмотрел на меня. Уж не знаю, что он подумал, но он явно не одобряет моего здесь присутствия.

– А ты, стало быть, Ангелина Яблонская?

– Да.

– Понятно. Ну, где-то так я тебя и представлял. Ладно, ты эту липу мне отдай, Ольга Владимировна, это и правда больше по моей части. Я разберусь, тут особенно и разбираться не с чем. Тем более что тебе есть над чем работать и без этого. Ты не против, Лина?

– Нет, конечно, берите, если надо.

– Дело в том, что эти деятели провернули подобный трюк уже не первый раз. Нашу фирму они, конечно, не трогают – себе дороже, а вот середнячков типа твоего бывшего шефа трясут успешно. Схема простая: составляется договор, в котором указывается стоимость работ, прилагается акт выполненных работ и выписывается счет. Иногда прилагается гарантийное письмо с обещанием оплаты в определенный срок. Печати во многих фирмах хранятся как попало, в крайнем случае можно достать оттиск и изготовить подделку, образец подписи нужного человека достать относительно легко. Ну и предъявляй к оплате – вот договор, вот акт выполненных работ, вот письмо, гарантирующее оплату. Не хочет клиент платить, говорит, что впервые тебя видит? Идут в суд, и тут уж не отвертишься. Схема простая и действенная, основана на безалаберности хранения печатей фирмы. Ты же много раз видела, как сидит, например, помощник бухгалтера и ляпает печати на кучу каких-то документов. Кто контролирует каждую бумажку, которую он пропечатывает? Никто. Дай ему сто долларов, и он поставит печать на нужный документ, и не докажешь потом ничего. А бумажка с мокрой печатью, настоящей, не поддельной – это уже документ, годный для суда. Такая вот схема, но в данном случае ребятки прокололись – подделали твою подпись. И денег они хотели на этот раз больше, чем обычно. И, зная твою привычку досконально читать каждую бумажку, на которой ты ставишь свою подпись, решили не рисковать, подсовывая тебе свое творчество в куче остальных документов.

– Откуда вы знаете, что у меня есть такая привычка?

– Знаю. – Фролов улыбнулся. – Я знаю многое о самых разных людях, а о тебе я слышал не раз, вот и поинтересовался. Но это не должно тебя волновать. Надо подумать, кто у вас на фирме мог сделать такую липу. Где ты взяла эти бумаги?

– В куче счетов и актов. На столе одного из менеджеров, он обычно получает почту у секретаря. Но я никогда не видела этих документов раньше!

– Понятно. Многие так попали – просто подписывали то, что им приносили, не глядя. Такое бывает, директор или другое лицо, имеющее право подписи, часто не вникает в каждую писульку, принесла секретарша или бухгалтер, подписал на автомате, и все. Ранее эти ребята разводили коммерсантов на гораздо меньшие суммы. Вот так-то, Лина. Иди домой и предоставь это мне. Да, кстати, проблема у нас… если есть время, помоги, пожалуйста.

– Конечно. Если смогу.

– Сможешь. Ольга, я заберу твою гостью, у Казакова реально запара.

– Конечно. Увидимся еще, Лина.

Она приветливо кивнула мне, и я поняла, что аудиенция окончена, потому подхватила свое вязаное пальто и сумку и пошла вслед за Константином Николаевичем. В чем я могу ему помочь, понятия не имею, но если есть что-то, что я могу для него сделать, то я это сделаю, потому что он сейчас снял с меня ужасный груз. И он тоже поверил мне.

– Это наш рекламный отдел, сейчас у нас тут все заболели – вот так сразу, хором, ходит какой-то вирус. Ты знаешь, как это бывает: кто-то один принес и перезара-зил всех. У нас запрещено являться в офис больным, политика такая: заболел – сиди дома и лечись, если можешь, работаешь удаленно, нет – значит, нет, никто не должен умирать на работе, это глупо. Люди в основном так и делают, но разве за всеми уследишь? Иногда случается что-то срочное, и тащится такой человек в офис чихать. И вот результат: практически весь отдел слег. Наказание просто, начальник волосы на себе рвет, и если ты им немножечко поможешь, будет очень хорошо. Если у тебя есть пара часиков. Или просто подожди меня здесь, пока я разберусь с твоими обидчиками.

– Я… ну, конечно, помогу. Если смогу.

Тут к нам вприпрыжку выбежал взлохмаченный худой парнишка, одетый в немыслимый свитер и потертые джинсы.

– Лина Яблонская? Очень рад, очень. Видел твои работы. Я Мирослав Казаков, просто Мирек. Если есть время, идем, покажу, что у меня горит.

Кабинет, куда он меня привел, был полукруглый и очень светлый. Рядом со столом стоял аквариум, под стеклянными стенами – много цветов. Эта комната – словно башня из стекла, полукруглая стена – вся стеклянная. Мне здесь очень нравится.

– Лина, если успеешь – вот йогурты, у меня они реально горят, это на позавчера планировалось, а народ какой-то вирус словил и свалился почти в полном составе. Мне до зарезу нужны эти йогурты, будь они неладны. Сейчас сможешь? Хотя бы общую концепцию, я большего не прошу. Клиенты будут через пару часов, они, конечно, не станут с нами работать, но нам все равно нужно им что-то предложить. Сможешь сделать?

– Конечно. А почему не станут работать?

– Долго рассказывать, просто поверь мне на слово. Но совсем ничего им не предложить будет неправильно, а человек, который ими занимался, лежит в больнице – осложнение серьезное, вчера забрали прямо из кабинета, и что он делал по этой теме, он не успел мне показать, а то я бы сейчас сам занялся йогуртами, но у меня другие люди сидят в кабинете. Сделаешь?

Скорее, у тебя не во времени проблема, а в том, что ты не хочешь делать работу для людей, которые все равно ее отвергнут. Но мне наплевать на твоих заказчиков, мне до них дела нет, я здесь не работаю, но соскучилась по делу. Мне хочется порисовать.

Йогурты… Да что я только не рисовала! И гуталин, и логотипы всякие, даже сухие завтраки! Всякую гадость – как же, надо продавать. А тут йогурты и человек, который не стал меня убивать и который жить не может без черничного йогурта.

– Нужна этикетка под эту торговую марку, вот макет и название. Если будут идеи насчет формы бутылочки или цветовой гаммы – предлагай. Пусть они не думают, что мы пустое место. У нас, понимаешь, подразделение только создали. Из рекламного отдела в отдельную структурную единицу преобразовали, выделили крыло в здании, и тут сразу такой, понимаешь, вызов… Хочешь попробовать образец продукции?

– А можно?

– Конечно. В холодильнике бутылки без этикеток, хоть все выпей, они нам сегодня еще привезут. Ладно, я побежал, у меня цейтнот.

Я села за стол – не знаю, чей это кабинет, может, здесь бродят бесхозные вирусы, мечтающие вцепиться в чей-то беззащитный организм, ослабленный стрессом, но мне плевать – я всегда мечтала, чтобы у меня были рыбки, но дома это было невозможно из-за Виктора, а на работе не приветствовалось. А тут такой аквариум и столько цветов!

Я достала из холодильника несколько баночек с йогуртом. На вкус ничего, нежный. Как там Мирон сказал, пища богов? Ну, не знаю насчет богов, но продукт неплохой. И если придумать забавного эльфа и божью коровку, и сделать рекламу частично анимированную… Вот такого эльфа, с глазами как у Ольги. И шапочку-колокольчик, и волшебную палочку, он с божьей коровкой на пару будет сыпать в йогурт ягоды, а вот такая корова на лугу дает им молоко, божья коровка и эльф готовят йогурт. И дети, которые играют тут же, их вообще вначале можно сделать в черно-белом варианте – на ярком летнем лугу, потом они пьют йогурт и становятся яркими, как все вокруг, а эльф и божья коровка сидят на ухе коровы и смеются. Это будет мило и забавно, понравится детям и взрослым, им захочется купить этот прекрасный йогурт. А потом с эльфом и божьей коровкой можно придумать кучу интересных рекламно-маркетинговых мероприятий.

Я рисую эльфа и корову, и божью коровку, и стори-борд с черно-белыми детьми на ярком летнем лугу, и зеленый блестящий горшочек с йогуртом, полным ягод и кусочков фруктов. Это будет волшебный горшочек. Если заказчику понравится, на таком материале можно сделать красивый рекламный ролик. Сейчас распишу слоганы и диалоги – и все, готово. Здесь отличная бумага и хороший набор для рисования, и рисуется легко, потому что решение пришло очень быстро. Жаль, что заказчики не захотят этого. Интересно, зачем заказывать рекламу, если не собираешься работать с рекламщиком? Глупость какая-то получается. А эльф и жучок – очень милые. Я, пожалуй, подарю эти рисунки Тоньке, она будет в восторге.

Я соскучилась по своей работе. На прошлом месте у меня была куча административных дел и конкретно рекламой я занималась мало, я больше оценивала чужую работу – что-то подправляла, что-то меняла. А сейчас мне не надо думать ни о чем, кроме того, что я сама делаю, и я почувствовала, как соскучилась по тому, чем я, собственно, только и могу заниматься. Раз не надо переживать по поводу клиента, буду рисовать для Тоньки.

Я разложила рисунки на столе, чтобы они подсохли. Не понравятся – заберу домой, тоже мне, горе. Хотя мне очень нравятся и эльф, и божья коровка, и эта корова с толстым выменем и ромашкой за ухом. И дети, к которым словно жизнь возвращается, когда они пьют йогурт из волшебного зеленого горшочка. Никаких бутылочек, это будет горшочек с выпуклыми уютными боками.

– Ну, как ты тут?

Мирослав просунул голову в кабинет и, увидев разложенные рисунки, вошел и наклонился над ними.

– Подожди… ты прямо со слоганами, с диалогами сделала?

– Надо же им показать, что мы работали. В процессе презентации можно будет что-то поменять, но пока вот так… Нет, если это не годится, то…

– О господи.

Он смотрит на меня, как правоверный католик на собор Святого Петра.

– Слушай… а ведь на это они могут согласиться. Это очень интересное решение, но даже если они откажутся, ты реально меня спасла. Заказчики будут через пять минут. Ты их увидишь, у меня ноги немеют, когда эта баба на меня смотрит… А тут еще мы заказ просрочили на целых два дня, и они в ярости, у них бюджет горит, они перебирают рекламщиков. Смотри, уже просохли рисунки, бери и пошли, будешь им это презентовать.

– Я?!

– Это же твоя идея, значит, и кампания твоя тоже. Мне очень понравилась эта парочка – эльф и жук. Корова смешная, и идея с черно-белыми детьми – очень интересная. Ты им объяснишь, почему видишь именно так – мне пришлось бы с твоих слов, а зачем испорченный телефон, если ты здесь. Идем, время дорого, они вот-вот будут тут. Если им не понравится, я эту идею пристрою, не переживай. Очень симпатично получилось. Идем, нечего тормозить.

– Ладно…

Мы осторожно собираем рисунки и идем в зал заседаний. Людей здесь мало – какая-то девушка принялась помогать мне закреплять рисунки в нужном порядке, потом побежала за напитками, расставила стаканы. Сам Мирослав убежал куда-то, скрылся, и я осталась одна. Я огляделась – овальный зал, овальный стол, высокие стаканы из толстого синего стекла, бутылочки с водой и пакетики с соками.

– Пить хочешь? – Девушка внесла еще поднос с соками. – Бери, пей, это специальный сок для презентаций, его пить можно сколько угодно, мы его ящиками закупаем. Вот еще печенье, оно шоколадное с орехами, тоже можно брать.

Я взяла пакетик с яблочно-виноградным соком и, проткнув его, поспешно выпила – лакать сок перед заказчиками не годится, а пить мне хочется. Вчерашний день после всей этой суматохи кажется мне чем-то далеким и нереальным, и все мои неприятности словно отошли куда-то на задний план, будто и нет их больше. А есть этот зал, мои рисунки и ожидание того, что придут люди, и мне надо, чтобы они моими глазами посмотрели на то, что я для них нарисовала. Мне нужно убедить их, что эльф в шапочке из колокольчика и божья коровка с венчиком в лапках – это самое то для рекламы их йогурта, а если они сделают такие вот зеленые баночки-горшочки, то у них от покупателей отбоя не будет. Это один из основных законов рекламы – достучаться до подсознания покупателя, а его подсознание говорит: в зеленом горшочке – натуральный продукт.

И нет никакого страха перед клиентами, а есть лишь кураж – только что родились у меня эти персонажи, они такие забавные и живые, потом можно будет нанимать девчонок и наряжать их в эти костюмы, и это будет сказочно и красиво, а дети любят все сказочное. Мне хочется, чтобы эти люди в немыслимых дорогих костюмах тоже захотели взять волшебный горшочек из рук эльфа, и чтобы они не сидели с такими лицами, словно хоронят любимую бабушку, а смеялись, потому что вот же он – летний луг, и корова, и бледные замученные дети, которые оживают и набираются здоровья, когда им дали волшебный горшочек с йогуртом. Можно еще сделать зимнюю сказку, где будет фейерверк из цветов и ягод – прямо на снегу, и… многое можно сделать, если взять эту идею. Мне так кажется.

– Отлично.

Высокая полная женщина в строгом синем костюме смотрит на мои рисунки и одобрительно кивает.

– Валя, а упаковка? – Лысоватый тип недоверчиво качает головой. – Мы хотели простые бутылочки или пластиковые контейнеры.

– Это скучно, у всех бутылочки и контейнеры. А мы сделаем волшебные горшочки – зеленые, желтые, золотистые можно, если акция, например. Ими дети будут играть, и никаких других не захотят больше. Эльф – это отлично, можно потом добавить зловредного лепрекона[1], который будет пить йогурт, а в горшочки складывать монеты…

– Да, он станет его пить, чтобы получить емкость для монет, а сам будет становиться добрым и под конец раздаст детям монеты! Можно сделать акцию – снять ролик и к каждому горшочку привязать золотую монетку с буковками, а кто их соберет в слово, тому приз. Ой, извините, не хотела вас перебивать…

– Отличная идея, есть где разгуляться фантазии, так что мы это берем. Мирослав, мы ждали не зря, я очень довольна. Честно говоря, мы уже собирались обратиться в другое агентство, но теперь об этом и речи нет. А вы…

Она обернулась и посмотрела на меня. Сердце ушло в пятки. Она ничего не знает, но меня обвиняют в мошенничестве вообще-то.

– Это Лина, она у нас недавно. – Мирослав говорит так, словно все уже решено. – И она будет проводить вашу рекламную кампанию.

– Отлично. Тогда приступайте. Все, господа, нам пора. Детали обсудим завтра, а сегодня я хочу, чтобы эти рисунки прислали мне на почту, я собираюсь нырнуть в эту сказку.

Все сразу стали подниматься, а я стояла около стойки с рисунками, но мысленно сидела на коровьем ухе и никого не хотела видеть.

– Ты очень красиво все нарисовала, Лина.

Женщина в синем костюме смотрит на меня с улыбкой.

– Правда? Вам понравилось?

– Очень. – Она серьезно кивнула. – Знаешь, когда я была девочкой, мне очень хотелось такой наряд, как у эльфа. Это сейчас полно всего, а тогда был дефицит, и я мечтала о таком платье с кринолином и о туфельках с пряжечками.

– У меня книжка есть старенькая «Волшебник Изумрудного города» – самое первое издание с иллюстрациями художника Александрова… вот там туфельки так туфельки!

Мы переглянулись и засмеялись. Почему я считала ее сердитой? Она веселая, и ей хотелось надеть эльфийское платье, мне его в детстве тоже хотелось, но в отличие от этой женщины я его получила. Бабушка Маша умела угадывать мои желания – и отлично умела шить.

– Что ж, еще увидимся, Лина.

Зал опустел, а мне захотелось пить, просто спасу нет. Я подошла к столику, на котором громоздились напитки и, выбрав пакетик с соком, безжалостно проткнула его соломинкой. Наверное, для этого пакетика я как Дракула.

– Ну, Лина, ты дала стране угля!

Мирослав вприпрыжку вбежал в зал заседаний. Интересно, он умеет просто ходить? Энергия из него ключом бьет.

– Я рада, что оказалась полезна.

– Полезна? – Мирослав округлил свои зеленые глаза. – Ты, видимо, не поняла. Эти люди из фирмы «Варус», транснациональная компания, крупнейший производитель… всего, что касается продуктов питания. Чтобы ты понимала, они перебрали все рекламные агентства Москвы, Питера, Новосибирска и даже за границу ездили – никто, слышишь – никто не смог им угодить. У них не было концепции, они не знали, чего хотят, а это хуже всего. Я был уверен, что они не дослушают, а встанут и уйдут, с другими так и было, не знаю, как тебе удалось угадать, что им надо.

«Я не для них рисовала, а для Тоньки. Ты же мне сказал, что клиенты все равно ничего не захотят, вот я и нарисовала для нее сказку».

– Я попробовала йогурт, и оно вдруг пришло.

– Отлично. Я сам вижу эту кампанию – сколько интересного можно сделать с этими персонажами, даже комиксы выпустить! Это золотое дно для рекламщика, и ты сегодня сорвала джекпот, понимаешь ты или нет? Похоже, что нет. Тетка, что тебе улыбалась, – настоящая акула, Валентина Одолина. Ее такие зубры обхаживали, а она стоит с тобой и хихикает. Над чем вы хихикали?

– Над туфельками Элли.

Мирослав смотрит на меня, скорчив такую гримасу, что удержаться от смеха невозможно.

– Ты зацепила ее за самое нутро – вот это и есть настоящая работа: зацепить клиента, воскресить его детские желания и симпатии. Мы все родом из детства, у всех есть нереализованные желания, несбывшиеся мечты, и дело рекламщика – дотронуться до этих потаенных и забытых воспоминаний, вытащить, дать их человеку: вот они, доступны, просто протяни руку. Идея с волшебными горшочками, с лепреконом и монетами – выше всяких похвал, причем ты это на ходу придумала, как и новогоднюю кампанию, а они это увидели и оценили. В общем, так. Если у тебя нет других планов, я бы хотел обсудить твою зарплату. Кабинет, насколько я понимаю, тебе понравился.

– Мирослав, я должна вам сказать, что…

– Не «вам», а «тебе» – мы все здесь на «ты», привыкай.

– Но… дело в том, что я… меня с прошлой работы выгнали.

– Отлично, значит, другой работы у тебя нет. Завтра сможешь начать?

– Меня выгнали, обвинив в мошенничестве и попытке присвоения средств фирмы.

Он посмотрел на меня и засмеялся. Я не понимаю, что смешного в том, что меня выгнали со скандалом на виду у всего офиса.

– Проехали. – Мирослав уже отсмеялся. – Только полный дурак мог поверить в это, а я не дурак, Лина. Насколько я понимаю, наш Фролов этой проблемой уже занимается, так что больше тебе не о чем беспокоиться. Как он лихо тебя сюда приволок, а? Послушай, у меня есть работа, а твой защитник будет занят еще где-то час, и если ты собираешься его ждать…

– Он велел ждать.

– Может, поможешь разгрести завалы?

– Конечно. Давай, что нужно, и я с удовольствием… если смогу.

– Брось это, Лина. – Мирослав уже не улыбался. – Ты все можешь, неужели ты не поняла? Подруга, ты сегодня сорвала заказ, который сулит такие деньги, что даже я приседаю от восторга и ужаса. У них чудовищный рекламный бюджет, это транснациональная компания с главным офисом в Лондоне. Они выпускают молочко, соки, конфеты, сладкие напитки, джемы… да боже мой, чего только они не выпускают! И если им понравится наша работа – а они уже готовы платить, то, имея их в клиентах, мы будем кушать свой хлеб с икрой, и икра будет не кабачковая, уж будь уверена. А главное – ты понравилась Одолиной сразу, а это не что попало. Так что оставь сомнения, Лина. Я рад, что ты с нами.

Интересно получается в жизни. Только что все рухнуло – и вдруг само по себе построилось снова. Может, старое сломалось именно потому, что нужно было дать дорогу новому?

Я не сильна в таких материях, но сейчас я чувствую себя спокойно и уверенно. Хотя утром мне казалось, что я на этом свете лишняя.

5

– Голову откинь… Теперь спокойно лежи.

Что-то липкое полилось мне на грудь и шею и частично на лицо. Это невозможно будет отстирать и сложно отмыть. Налепили нашлепку из воска, прямо на правый глаз, и это добавило негативных ощущений. А второй глаз открыть нельзя.

– Подожди, Костя, руку надо вот так. Лежи, тело.

Это мне кто-то говорит. Я – труп, и меня сейчас вертят во все стороны, укладывая как можно более правдоподобно. И всю залили чем-то липким, но это точно не кровь, потому что запах не похож. Наверное, краска, одежду, судя по всему, теперь придется выбросить.

Кто-то берет мою руку и подворачивает ее.

– Спокойно. Дай мне сделать свою работу.

Мужской голос, и я знаю, кто говорит – красивый темноволосый мужик по имени Дэн. Так его все тут называют. У него темные брови вразлет, темные короткостриженые волосы, чеканный профиль и обалденные глаза. Светлая кожа, чисто выбритые щеки, крепкий подбородок… Я видела его очень недолго, Фролов познакомил меня с ним вскользь: знакомься, Лина, это Денис Реутов! – он вообще здесь всех знает и Дэна тоже… Не успела я повосхищаться его неземной красотой и невероятно соблазнительной задницей, как он деловито уложил меня на пол, засыпанный листьями, и принялся лить эту липкую гадость и дергать меня за конечности. Он называет меня просто – тело. Лежи, тело, не мешай мне работать.

– Так тебе неудобно, я знаю, но ты должна иметь вид трупа.

– Лишь бы не запах…

– Нет, запах нам не требуется. – Он засмеялся. – Забавная ты какая… Лежи вот так, я посмотрю, как ты выглядишь в объективе. Не двигайся. Лицо верни на место, улыбающийся труп – это зрелище так себе. Ага, вот так хорошо. Все, не двигайся, снимаю! Черт, подбросьте на нее немного листьев – будто ветром нанесло… ага, вот так. Тело, не двигайся! Теперь лицо крупным планом… рот приоткрой… вот, хорошо, снимаю. Есть. Все, всем спасибо, свободны. Тело, поднимайся.

– Что вы на меня налили?

– Искусственная кровь, как в фильмах ужасов. В нашей лаборатории взял. По цвету и консистенции неотличима от настоящей, но запах, конечно, химический.

– Это хорошо. Она отстирается?

– Понятия не имею.

Он такой красавчик – и я, вся в искусственной крови, и листья облепили меня, еще и под труп загримирована. То есть мне реально сделали такой макияж. В зеркале я вижу свои волосы – всклокоченные, слипшиеся кровавыми сосульками, и синие тени под глазами, бледные губы – ну, точно восставшая из мертвых, как в фильме ужасов. А нашлепка на глазу кажется кровавой дырой, это реально страшно. И весело.

– А нашлепка на глазу? Зачем она, для страха?

Дэн на минуту замялся и отвел глаза.

– Что?

– Не хотел тебе говорить… Ну да теперь все равно узнаешь. Они хотели для подтверждения твой глаз. Ну, кроме фотографий.

– Глаз?!

– Вот черт… Я тебе не говорил, не хотел пугать. Она глаз твой потребовала как доказательство.

Хорошенькое дело.

Я даже представить себе не могу, как бы они потом этот глаз рассматривали. А куда бы они его дели в итоге, просто выбросили? Хорошо, что не знала, я бы все время об этом думала.

– Прямо как злая мачеха в сказке о Белоснежке… только та вроде бы сердце хотела, а тут глаз… я-то думала, зачем вы мне эту нашлепку на лицо налепили.

– Ну, вот. Передаст ей наш человек фотографии и глаз, она деньги ему отдаст, и готово. Нам за раскрытие дела честь и хвала, а ты живешь как жила и в ус не дуешь.

– Что теперь?

– Теперь, Лина, езжай домой, дальше я сам буду заниматься твоими родственниками. – Дэн смотрит на меня, как на экспонат кунсткамеры. – Да, гример постарался… отличные фотографии должны получиться, хочешь посмотреть, что мы на «полароиде» сняли?

– Ну…

– Вот, смотри.

Я вообще-то не рвалась, но он мою нерешительность расценил по-своему. Полицейским, наверное, кажется, что всех остальных граждан просто хлебом не корми, дай поучаствовать в какой-нибудь их операции, а уж в роли трупа – вообще роскошно.

Фотографии жуткие – теперь я знаю, как буду выглядеть, если что. И оптимизма мне это не добавило. Зазвонил телефон, мне уже известен этот номер.

– Вы там закончили?

– Ага.

– Тогда выходи, жду тебя на улице.

– Но, Мирон…

– Давай мигом.

Я вздохнула – мне бы переодеться, никто не сказал, что меня будут измазывать такой гадостью, но переодеться все равно не во что. И ванной комнаты здесь я не наблюдаю. Ладно, отмоюсь потом.

– Тебя отвезут домой? – Фролов вопросительно смотрит на меня, и я понимаю, что ему некогда со мной возиться, ему интереснее с Дэном. – Или подбросить?

– Нет, спасибо, за мной уже приехали.

– Ладно, удачи. И до завтра. Отдыхай, но к двенадцати жду тебя в офисе, как подъедешь – позвонишь, я встречу. Охране тебя покажу опять же.

– До завтра.

Они уже склонились над какими-то записями, и я выхожу из комнаты, где меня снимали. Это прямо в здании райотдела, я иду по пустому коридору, за закрытыми дверями слышны чьи-то разговоры, звонят телефоны, и коридорам конца нет, надо бы найти кого-то и спросить, где у них выход. Вроде бы за этой дверью люди просто общаются – слышны веселые голоса. Я заглядываю в кабинет. Там за столом сидят трое молодых парней и пьют что-то из керамических кружек. На столе в тарелках разложены бутерброды.

– Простите… я слегка заблудилась, мне надо выйти…

Один из мужиков судорожно икнул и упал под стол, уронив кружку. Она разбилась, осколки разлетелись по полу, потекла какая-то темная жидкость – наверное, растворимый кофе.

Еще один взвыл и потянулся за оружием, третий вжался в стену и вдруг тонко закричал. Такое впечатление, что они с ума сошли… о боже, ведь я до сих пор загримирована под труп! Вот дура-то, господи помилуй!

Чья-то сильная рука дергает меня в сторону двери, и Дэн громко командует:

– Отставить панику! Пистолет на место! Визжать прекратил! Козлова поднимите кто-нибудь!

Он обернулся ко мне, и я вижу, что в нем борются два желания: заржать в голос и надавать мне лещей. И я не думаю, что это взаимоисключающие желания.

– Я только через пять минут сообразил, что мы отпустили тебя как есть – блуждать по нашим коридорам, и ты явно попытаешься спросить дорогу, а тебя просто пристрелят с перепугу. Ты себя в зеркале видела, чучело?

– Могли бы сказать, что измажете меня этой дрянью, я бы одежду захватила, а так…

– Извини, ты права. Стой здесь. – Он подошел к лежащему на полу сотруднику. – Голову разбил… зовите врача, что ли.

– Там…

– Там потерпевшая, загримированная для проведения следственных действий. Ты что, Павлов, фильмов ужасов насмотрелся? Кобуру закрой, ты же чуть не пристрелил ни в чем не повинную женщину. Все, тело, идем. Я тебя выведу, иначе ты мне всех сотрудников распугаешь.

Всех не всех, но когда навстречу нам попались двое патрульных, а между ними – громила самого криминального вида, то они от меня шарахнулись в разные стороны, как тараканы, при внезапно загоревшемся среди ночи на кухне свете. При этом громила закрыл лицо скованными руками, а один из патрульных мирно сполз по стене. Ну, что ж, это тоже опыт. И в эту минуту у меня в голове созрел очень смешной план, если я уговорю Мирона мне помочь, то воспоминания об этом деле будут греть мою душу очень долго.

– Нашлепку с глаза сними, выглядит жутко.

– А остальное – просто зашибись?

– Нашлепка – самый цимес. Где твоя машина? – Дэн с сомнением смотрит на меня. Я очень убедительна в виде трупа. – Ты говорила, что за тобой приехали?

– Вот.

Машина Мирона вырулила из-за угла, и я, тронув Дэна за руку, побежала к ней – в салоне остались мое пальто и сумка, а на улице холодно.

– Эй, тело, завтра я позвоню.

– Хорошо. А у вас есть мой телефон?

– У Фролова возьму.

Я сажусь в машину, снимаю с глаза нашлепку и прячу в карман. Мирон смотрит на меня со своей непроницаемой миной.

– Очень живописно.

– Да? Я тоже так думаю. Даже полицейские в обморок упали.

– Как это?

– Я вышла и заблудилась. Они меня туда привели, я дорогу не запомнила, а потом они со мной закончили и говорят – все, иди. Вы мне позвонили, ну я и пошла. А там у них коридоров уйма, где выход, я не помню. И я реально заблудилась, вот и решила спросить дорогу, сама-то забыла совершенно, что в этом гриме и в крови. Это искусственная кровь, знаете? Ну, вот я захожу в один из кабинетов, а там сидят трое и пьют кофе с бутербродами. Меня увидели – и врассыпную: один сразу в обморок, чашку разбил, и голову тоже, второй схватился за пистолет, а третий принялся кричать… потом пришел Дэн и вывел меня, а по дороге двое патрульных вели задержанного в наручниках, и…

Происходит нечто странное. Мирон хохочет. Упал на руль и хохочет – плечи его вздрагивают, он всхлипывает и пытается совладать с собой, но смех распирает его, как будто он копился в нем сто лет, а теперь наконец вырвался наружу.

– Ты просто ходячее недоразумение, ты это знаешь?

Он вытер глаза и посмотрел на меня с веселым интересом.

– Ты постоянно влипаешь в какие-то нелепые истории. Когда тебя обвинили невесть в чем, ты решила сойти с планеты. Когда тебя решили убить, ты не нашла ничего лучшего, чем составить завещание и напиться таблеток. Когда тебя пришли убивать, ты спросила, не угодно ли мне, чтобы ты встала поудобнее – для более эффективного сбрасывания тебя с крыши. Потом ты торговалась со мной на предмет утопления – тебе резко захотелось стать русалкой. Потом ты блевала, варила суп, едва не умерла – а сегодня, я слышал, пошла в самую крутую контору к моей подруге за советом и помощью и добыла их рекламному отделу контракт, о котором мечтали все рекламщики страны. Между делом поучаствовала в любительской театральной постановке в роли трупа и распугала ментов в отделе. Это очень насыщенная программа для двух суток, тебе не кажется?

– Почему вы не сказали, что они хотели мой глаз?

Он перестал смеяться и отвернулся. Я знаю, что он слышал вопрос, и сейчас либо ответит, либо нет, но лучше бы ответил.

– Не хотел тебя пугать. – Он нахмурился и вздохнул. – Ясная ты душа, Лина. Зачем тебе в это вникать.

Да, мысль о том, что им было мало просто моей смерти, меня не слишком порадовала, и мой план обрел очертания и смысл.

– Что тебя гложет?

Надо же, он понял, что я что-то задумала.

– Видите ли… я хотела попросить вас о личном одолжении.

Он фыркнул:

– Я второй день у тебя золотая рыбка на посылках. Одним личным одолжением больше, одним меньше… Говори.

– Давайте съездим туда, где сейчас моя свекровь.

– Зачем?! А, вот оно что. Хочешь ей показаться во всей мертвецкой красе?

– Ну, да! Вы представляете, как это будет смешно?

– Тетка может с перепугу и в ящик сыграть.

– Она крепкая, у нее даже давление никогда не повышается. Ну, давайте сделаем это, очень хочется! Когда еще такой случай представится! Я уверена, будет ужасно смешно.

– А давай. – Он вдруг хлопнул ладонью по рулю. – Гулять так гулять, давай поедем, сделаем смешно. Конечно, ужасного в этом будет гораздо больше, чем смешного, и тем не менее задумка мне нравится. Как ты хочешь это сделать?

– Это зависит от того, где она сейчас находится.

– Она у себя дома.

– Тогда все отлично, она живет на первом этаже.

Тихо смеясь, он развернул машину, и мы поехали по плотине.

– Ты сумасшедшая, знаешь?

– Зато весело. Как получилось, что всем этим занялась полиция?

– Я Ольге рассказал, и она, не называя, конечно, меня, рассказала их кренделю из службы безопасности, а он дунул в полицию. Я кое-что Ольге для них передал, чтобы они могли это дело довести до конца, не упоминая обо мне.

– А что ты передал?

– О, это прогресс – ты назвала меня на «ты». Двое суток потребовалось. – Мирон притормозил на светофоре. – Сейчас главное, чтобы нас не тормознули, будет на твоей совести рухнувший в обморок гаишник.

– А ты езжай осторожно. Так что ты передал полиции?

– Записи бесед – я-то голос менял, а свекровь твоя и супруг – не стеснялись особо. Ну и купюры, от нее полученные. Там ее отпечатки и ДНК, она пальцы слюнявила, пересчитывая. Видеть она меня не видела, деньги передала в пакете в парке в условленном месте, так что мусора сейчас мигом подставят своего человека, глаз возьмут в морге…

– Скажи мне… а то, что ты не выполнил заказ, а, наоборот, сдал заказчика – это ничего?

– Ничего. Диспетчер – я, и все заказы идут через меня. Я этот взял, потому что уезжать не надо, я с некоторых пор неохотно уезжаю из города и вообще отхожу от дел, а тут такой простой заказ… кто же знал, что все так обернется. Цепляй эту штуку обратно на лицо, подъезжаем.

Я достаю из кармана восковую нашлепку, изображающую кровавую дыру, и прикрепляю ее на глаз. Если не знать, что это фальшивка, вид натуральный. Я понимаю, отчего шарахались и падали в обморок граждане полицейские.

– Когда Константин Николаевич пришел в кабинет и стал расспрашивать о моем предполагаемом убийстве, я очень удивилась. Но потом пришла Ольга и объяснила, что мне нужно рассказать ему все, что ты так велел. Ну, я и рассказала, что знала, но о тебе ни-ни.

– Оля мне сообщила. Ты была очень осторожна, ей это понравилось. Ты с Олькой дружи, она тебе опорой будет не раз. И ей верный человек нужен, а ты как раз такая.

– Откуда ты ее знаешь?

– Она и есть та первая цель, которую я оставил в живых, а вместо нее вальнул заказчика. Нас нанял ее убить один богатый сукин сын, Олька много знала о его делах. И сам поперся с нами – алиби ему понадобилось, ну и узнать, как много она раскопала и кому еще могла рассказать о его мутках. План был такой – он на виду у всех входит в подъезд, сидит у нее в квартире полчаса, потом выходит и делает так, чтобы как можно больше народа видело, как он вышел, а Олька в это время падает из окна. И он ни при чем, всех собак на нее можно повесить. Но у него был другой план – мы выходим от Ольги, садимся в машину, и она взрывается. Понимаешь? Мы ее выбрасываем из окна, а он нам взрывное устройство под бак. Олька это поняла и сказала нам, мы с напарником обыскали его – точно, взрывное устройство в кармане. Ну и все. С тех пор Олька мне друг.

– Ты ей благодарен. А меня почему ты не убил?

Он долго молчит, и я молчу. Я знаю, что ему трудно со мной об этом говорить, но он должен сказать, я хочу знать.

– Еще несколько лет назад убил бы. – Он вздохнул. – А потом встретил Ольку… и других людей. Хороших, настоящих. Друга встретил. Он такой же, как я, а может, и пострашнее меня будет. Да что там – «может», у него внутри такой зверь в клетке сидит, что лучше ему так в клетке и оставаться. Но он пришел к людям, и они приняли его такого, как есть, и он рядом с ними стал самим собой… Нет, ты не поймешь, ну да ладно. И тут этот заказ. Я ходил за тобой, смотрел, как ты с жизнью прощаешься, а эта бабища, свекровь твоя, придумала насчет глаза, значит. И муж твой тоже красавец – надо, чтобы были доказательства, мы вам не лохи какие-то! Ну а потом на крыше ты за мою руку ухватилась, чтобы встать – а ручонка тонкая, все косточки чувствуются, сожми – и треснут, сомнутся… но ты не боялась меня, ничего не боялась. Я видел. И когда ты начала нести ахинею о том, чтобы стать русалкой… в общем, понял я, что очень большой грех – убивать такую. Есть некая грань, понимаешь, и если перешагнешь ее – человеком быть перестанешь. У каждого из нас она своя, эта грань, и пока она есть, до тех пор ты чувствуешь себя человеком, хоть и спе-цифическая работа у тебя, а если она пропадает, все, пиши пропало. Вот ты для меня стала такой гранью. Я всегда интересуюсь, за что надо убить человека, это мое условие – знать, за что. Один ребенка убил и избежал наказания, и ему мстят, другой еще что-то, а тут была просто жадность двух подонков.

– То есть ты меня пожалел?

– Не тебя даже. Я подумал, что мир без тебя потеряет нечто хорошее. То, что делает его местом, пригодным для жизни. Ты что-то там пищала, молола всякую чушь, а я уже знал, что не убью тебя, понимаешь? И не убил.

– Ясно.

Мы молча сидим в машине, и у меня такое чувство, как в детстве, когда нас с Петькой застала в лесу гроза, и мы залезли под корни большого дерева – там будто пещера была вырыта, мы сидели там, а гроза бушевала над нами, и было такое ощущение, что нет и не будет у нас никого ближе, чем мы друг другу. И вышло, что в жизни не было у меня никого, кроме Петьки, и когда он женился на Светке, я сознательно отдалилась от него, потому что не понимала, как мой Петька – хороший человек и брат – мог жениться на такой хабалке. Он и сам, наверное, не знал, но родилась Тонька, и он к ней прикипел всем сердцем. Но даже ради племяшки я не могла смириться с тем, что Петька живет в одной квартире с этим существом – вечно орущим, вечно недовольным, вечно голодным и готовым к атаке. Хотя, конечно, я его переплюнула с мужем. Светка, по крайней мере, не заказывала убийство Петьки.

Я сижу в машине с человеком, который держит мою жизнь в своей руке – но держит осторожно, словно птицу.

– Ну что, как ты это сделаешь?

– Подсадишь меня, я на лоджию влезу и постучу ей в окошко.

Он засмеялся. Мне легко с ним – его мои вредилки забавляют. Другой бы ужасался или осуждал, а он просто подсадит меня на лоджию.

– Тут главное – никого по дороге не встретить, иначе сюрприз не получится.

Он прав – тишина стоит невероятная, сгустился туман, и искусственная кровь, которая начала уже подсыхать на мне, снова влажно заблестела. В общем, вкупе с нашлепкой вид у меня тот еще, и если сейчас кто-нибудь заорет с перепугу, узрев эту красоту, сюрприза может и не быть.

– Вот ее лоджия.

– Вижу. – Мирон смотрит на меня с веселым ужасом. – Видок, конечно, инфарктный. Не ровён час – помрет она с перепугу.

– Ничего ей не сделается, вот увидишь. Ну нельзя же такой случай упустить!

– Нельзя.

У свекрови две комнаты, выходящие на разные стороны дома. Одна лоджия застеклена, там она держит картошку и консервацию, а та, которая из гостиной, стоит как есть, летом свекровь на ней сушит белье или сидит, болтает с соседками.

– Подсади меня.

В комнате горит свет и слышно, как работает телевизор, – свекровь, когда сидит дома, любит коротать вечера в гостиной. Свет приглушенный – значит, включен ночник. Что ж, это к лучшему. Мирон взял меня за бедра и приподнял, я встала на бортик лоджии и перелезла внутрь. Здесь пусто, только в углу свалены деревянные ящики.

Я заглядываю в комнату. Свекровь разговаривает по телефону. Что она говорит, не слышно из-за работающего телевизора. Но вот она отложила сотовый, поднялась, приставила к серванту стул и тяжело взгромоздилась на него. Что-то ищет на антресолях, достала какой-то пакет… Ага, это она деньги взяла – видимо, решила пересчитать.

Неуклюже оттопырив свою монументальную задницу, она слезла со стула, прижимая к груди пакет, – это понятно, дороже денег для нее только сын. Неужели все-таки пересчитать решила? Вот дура, все же знают, что считать деньги после захода солнца – плохая примета, к нищете.

Я осторожно постучала в окно. Видимо, орущий телевизор глушит мое тихое потустороннее царапанье, и я стучу более ощутимо – свекровь услыхала посторонний звук и зажгла верхний свет. Отлично, увидит меня во всей красе. Тем временем я постучала снова, и свекровь, близоруко прищурившись, зашарила в поисках очков. Я стучала снова и снова, и мамаша Виктора, водрузив на нос очки, отдернула занавеску.

И увидела меня. То, что полицейские падали в обморок от моего вида, о чем-то говорит.

Челюсть у нее отвисла и заходила из стороны в сторону. Глаза выпучились и, вероятно, упали бы на пол, если бы не очки. Она явно хочет заорать, но в зобу дыханье сперло. Я грустно протянула к ней окровавленные ладони, глядя на нее единственным глазом, и она, как-то странно хлюпнув, исчезла из поля зрения.

Сзади раздалось приглушенное хрюканье – это Мирон не смог отказать себе в удовольствии созерцать спектакль. Мы заглядываем в комнату – свекровь лежит на полу, вокруг нее разлетелись купюры.

– Говорил же тебе – помрет баба.

– Она жива, смотри, дышит. Поехали отсюда.

– И то.

Он слезает с лоджии и протягивает мне руки.

– Иди сюда. Осторожно…

Только сейчас я ощутила, как сильно устала. Он принял меня на руки и понес к машине.

– Я и сама дошла бы.

– Дошла бы, конечно, только так быстрее будет, да и устала ты.

– Устала. Но ты рубашку измажешь, я же вся в этой гадости.

– А черт с ней, с рубашкой.

Он усаживает меня в машину и садится сам. Тихо смеясь, мы выезжаем на узкий мост, минуем остров и сворачиваем туда, где притаились улицы частного сектора.

– В ванную хочу ужасно. Вот, блин, а во что же я переоденусь? Мне завтра на новую работу. Ты знаешь, что я сегодня рекламировала йогурт?

– Олька говорила. Ты молодец, Лина. Дома халат наденешь, а насчет другой одежды не беспокойся, я сегодня по магазинам проехался и купил тебе того-сего.

– Ты? Мне? Купил одежду?!

– И белье, и пару туфель. Надеюсь, окажутся впору. Ты же завтра в солидный офис пойдешь, нельзя выглядеть как хиппи. Ты вообще одеваешься несуразно. Молодая, красивая девушка, что это за унисекс вечно на тебе? Пальто это, где ты его откопала? Почему никогда не надеваешь юбку, туфли на каблуках? В общем, надо все менять.

Я от удивления лишилась дара речи.

Никогда ни один мужчина на свете не покупал мне… да ничего не покупал. Виктор вообще считал, что подарки – это глупость, деньги лучше отложить на черный день. Любопытно, как быстро у него черный день настанет.

– Все, выходи, приехали. Погоди, возьми пакеты из багажника.

Я наклоняюсь над багажником, а Мирон выходит из машины. Кто-то вдруг оказывается совсем рядом, и Мирон падает, а напавший поворачивается ко мне, он двигается быстро, он уже прямо передо мной, и я вижу круглые от ужаса глаза – ах да, я же до сих пор в прикиде трупа. Человек инстинктивно отшатнулся, а я вне себя от злости хватаю огнетушитель, валяющийся в багажнике, и с силой бью напавшего по голове. Икнув, он падает, как подкошенный, а я наклоняюсь над Мироном.

У него течет кровь, я не понимаю откуда.

Я достаю телефон и набираю номер Ольги. Только она может сейчас помочь, потому что она знает, кто такой Мирон.

Напавший на нас шевелится, и я снова бью его по голове огнетушителем. Я бы хотела ударить его еще и еще, но понимаю, что это неправильно, и ощупываю Мирона. И не чувствую его дыхания.

Совсем.

6

– Раненый там.

Очень высокий мужик с огромными ручищами отскочил от меня. Ну да, зашел – а тут труп. Блин, надо бы умыться.

– А…

– Это грим. Доктор, идите в дом, там вас Оля встретит.

Мы перенесли Мирона в дом – немудрено, что я не чувствовала его дыхания, ранен он серьезно, кровь мы остановили, но и только. Ольга позвонила, видимо, этому огромному человеку. Он приехал очень быстро, словно ждал вызова, и мне было велено встретить его. Ну а я что – я встретила. Я же не виновата, что до сих пор в гриме, который наложили заботливые ребята из полиции. Мне совершенно некогда было умыться. А поскольку я устала, то прикорнула в плетеном кресле на веранде, и док посчитал, что я и есть потерпевшая. Любой бы на его месте так решил.

Раненый Мирон лежит в доме, мы раздвинули стол в спальне, уложили его и притащили все лампы, какие нашли, – врачу нужно много света. Мирон так и не пришел в себя, и я не могу на него смотреть. Но я рада, что он жив, потому что какое-то время думала, что его убили.

А если его из-за меня ранили? Например, его коллеги узнали, что он нарушил какие-то правила их внутреннего распорядка… есть же у них правила, не может быть, чтоб не было. А Мирон их нарушил, все до единого. И они решили, что их профессия не может нормально развиваться, если он подает дурной пример молодым специалистам. Вот и решили его исключить из своих рядов.

Это мы еще узнаем. Парня, которого я приложила огнетушителем, Ольга стащила в подвал, и он сидит там. Вернее, лежит. Мы скрутили его скотчем, и он остался взаперти – до лучших времен. Ольга сказала, что займется им позже. Что значит – займется, я не знаю и знать не хочу, думать об этом даже не стану. У меня полно других забот, например, раненый Мирон, с которым непонятно что. Вернее, понятно – только как ему помочь, я не знаю.

Я вошла в спальню и встала у двери – врач осматривал Мирона, Ольга держала одну из ламп, освещая ему поле для деятельности. Руки доктора осторожно ощупывают живот Мирона, и кровь снова начинает подтекать из раны.

– Оль, его нужно срочно оперировать. Проникающее в живот, в брюшине кровь – бог знает, что там, но внутреннее кровотечение сильное, мне нужна моя операционная.

– Семеныч, ты должен понимать, что этого человека нельзя сдавать полиции.

– Я говорю не о полиции. Давайте, девчонки, грузим пациента в машину.

Ольга колеблется, и я понимаю почему. Мирон бы этого не одобрил.

– Оля, ты что, хочешь, чтобы он умер? Так ему меньше часа осталось.

– А здесь ты не сможешь его прооперировать?

– Давай я ему просто горло перережу – гораздо менее мучительно будет, а результат тот же. Хватит пороть чушь, грузим. С полицией как-то порешаем. Ну, напишу ему перитонит, после того как вскрою брюшину, никто не докажет обратного, а до патологоанатома, я думаю, дело не дойдет. Сегодня Лариса дежурит – вот она мне и будет ассистировать. Грузим. – Он обернулся к двери и поморщился при виде меня. – Девушка, вам бы умыться не мешало.

– Умоюсь.

– Сумасшедший дом. Умойся, поедешь со мной в больницу. Оля, грузим пациента. Мертвую девицу я тоже заберу.

Я иду в ванную и пытаюсь умыться, искусственная кровь смывается так же паршиво, как и настоящая. Мне жаль Мирона, я злюсь на урода, который его ранил, и ехать ни в какую больницу мне неохота. Но грим я смыла, кровь тоже, а в шкафу нашла клетчатую мужскую рубашку, она чистая, я надела ее вместо своего испорченного свитера. Хорошо, хоть пальто не участвовало в инсценировке, его можно носить без опаски быть заподозренной во внезапной смерти.

Мирона погрузили на заднее сиденье машины доктора, его голова лежит у Ольги на коленях, а я должна сесть в ее машину, нам же с ней надо будет как-то добраться обратно – потом.

– Мимо приемного покоя придется его провезти. – Доктор сердится и сопит. – Значит так. Ты, Лина, едешь за мной, правил не нарушаешь. Когда приедем, ты, как бывший труп, поступишь в приемное отделение, я велю нашему дежурному врачу померить тебе давление и взять анализы. Пока они будут суетиться, мы с Ольгой провезем пациента в хирургию.

– План так себе.

– Оля, другого все равно нет. И времени у твоего парня практически не осталось, как и крови, я думаю.

Все получилось даже лучше, чем предполагалось, – в приемном покое были куча народа, суматоха и крики, и на каталку с Мироном никто не обратил внимания. Мы завозим в лифт – и вот уже везем по коридору с зеленоватыми чистыми стенами, пахнущему дезинфекцией и вообще больницей.

– Перитонит, срочно операционную. – Говорит доктор.

Сестра куда-то звонит, каталка исчезает в дверях, мы с Ольгой переглядываемся.

– Он его вытащит. – Ольга берет меня за руку. – Ты молодец, что сразу мне позвонила. И вообще не растерялась.

– Грим очень помог, бандит ко мне повернулся, у него глаза сразу выкатились, он даже отскочил, а я его огнетушителем – раз! Он и свалился.

– Мирона вырубили первым, потому что он более опасен. Тебя в расчет не приняли, и это главная ошибка – игнорировать испуганную женщину. Она может сделать все, что угодно, даже испортить тщательно разработанный план. Ладно, поехали домой, у нас там дела есть.

– Испугалась я уже потом, а сразу разозлилась ужасно!

– Тут я тебя понимаю. Я бы тоже разозлилась.

Мы идем по коридору на выход. Люди спят, кто-то стонет, медсестра гремит инструментами. Десятый час, а ощущение, что уже ночь, Ольга молча вырулила со стоянки, и машина поплыла по улицам. Я думаю о Мироне, о том, что он сейчас в больнице, и сможет ли этот врач его спасти, а если не сможет, то как мне дальше быть? За два дня я привыкла думать, что Мирон всегда мне поможет, спасет, скажет, как поступить, или просто посмеется вместе со мной. Я даже не думала о возвращении домой, а Виктор и их с мамашей маленький гешефт вообще перестали меня волновать, интересовали скорее как экспонаты выставки уродов, чем люди, пять лет влиявшие на качество моей жизни. Как можно за два дня впустить в свою жизнь совершенно левого чувака, который к тому же как мужик мне даже не нравится? Но с ним спокойно и весело, и при этом я напрочь отрешилась от почти пяти лет своей жизни. От мысли, что я больше не увижу ни Виктора, ни его мать, возникает ощущение, что меня выпустили из тюрьмы, если это и был брак, то я больше не хочу его ни за какие коврижки. А ведь я отчасти сама во всем виновата. Я должна была развестись с ним давным-давно, раз уж угораздило за него выйти. Я должна была расставить приоритеты и установить рамки, а я этого не сделала. Я просто не знала как. Он говорил, что мы одна семья, я сосредоточилась на том, чтобы чувствовать себя одной семьей с ними, но у меня не получалось. И я думала, что это я не в порядке.

Сейчас мне на прошлое вообще наплевать. У меня новая работа и другая жизнь, в которой нет места ничему привычному, и Мирон, который может умереть, оставив меня совершенно одну. И я рада, что он в больнице, а не умирает на земле, засыпанной листьями. Док разрулит все с полицией, прооперирует Мирона, и он будет жить. Мне очень надо, чтобы он жил, у меня стокгольмский синдром разбушевался.

– Ты приберись в доме, а я пообщаюсь с нашим гостем. – Ольга взглянула на часы. – И поесть чего-нибудь сообрази, я только с работы приехала, и тут твой звонок.

Я киваю и иду в дом. Как вышло, что здесь я хозяйничаю? А с другой стороны – куда мне идти? В свою квартиру я вернуться не могу по понятным причинам, ехать на дачу в такое время – далеко, и машина у Виктора, нанимать такси страшно, а завтра на работу. Да, у меня есть работа!

Открыв холодильник, я достала вчерашний фарш и принялась чистить овощи – сварю суп, это вариант беспроигрышный. А главное, быстро и полезно. Я не люблю сложных рецептов. Как-то мне довелось есть фаршированную щуку, это было очень вкусно, настолько вкусно, что я решила попросить рецепт. Хозяйка воодушевленно начала рассказывать мне, как снимать кожу с тушки щуки, потом отделить мясо, перемолоть его с… В общем, я уже на стадии сдирания кожи поняла, что никогда в жизни не стану фаршировать никакую рыбу, это неблагодарное занятие: готовить несколько часов, чтобы гости съели все за три минуты. Если бы я все-таки зафаршировала щуку, я ни за что не позволила бы ее съесть, а это очень глупо – ну что с ней еще делать?

Наша с Петькой мама редко заморачивалась готовкой. Она вообще больше занималась устройством личной жизни, но вот за что я ей безмерно благодарна – она никогда не вмешивалась в наше с Петькой воспитание, ей вообще было наплевать на нас с пожарной каланчи. Бабушка Маша, мать моего отца, у которой мы, собственно, и жили, занималась нами весь год, кроме лета. Она учила нас думать, развивала наши способности и приучала к порядку, с ней было весело и легко. Это бабушка обратила внимание, что я люблю рисовать и у меня хороший слух, а потому я с шести лет ходила в художественную студию и училась в музыкальной школе. В итоге умение рисовать пригодилось мне в профессии, а игра на пианино украсила мою жизнь.

Летом нас забирала бабушка Валя, мать Петькиного отца, маленькая, сухонькая, очень деловитая, и воспитывала на свой лад. Все ее воспитание сводилось к ежедневной прополке грядок и заданиях типа принести травы для кролей, натаскать воды корове, почистить курятник, а самое главное – съедать подчистую все, что нам дают, – она была большой любительницей готовить и печь. Блюда у нее всегда были простые и вкусные, и как-то само собой получилось, что я их все умею готовить, хотя никто меня никогда специально не обучал этому. Петька тоже кое-что умеет на кухне благодаря бабушке Вале – бабуле, как мы ее называем.

Задания по прополке огорода или другие хозяйственные работы не занимали у нас с Петькой много времени, мы вставали рано утром, быстро делали все, что велено, и большую часть дня были предоставлены сами себе – не считая часа в день, когда я играла на пианино. Оно до сих пор стоит у бабули в гостиной, с ним – отдельная история. Остальное время мы развивали свои способности в плавании, загорании, просмотре кинофильмов и просто шлянии где придется. Это была форма личной свободы, предполагающая, что мы люди ответственные, наученные только хорошему, а значит, априори ничего плохого не сделаем. Такая вот ответственность за себя и свои поступки.

Бабуля считала, если дети хорошо едят и прилежно пропалывают картошку, большего требовать от них не стоит. По вечерам мы с местными ребятами шли в клуб. Там каждый день крутили кино и бывали танцы. Танцы нас, в общем, мало интересовали, но потусить с ребятами мы любили. Лето пробегало очень быстро, в августе за нами приезжала бабушка Маша, долго охала, восхищаясь, до чего мы выросли и окрепли, и они с бабушкой Валей о чем-то допоздна говорили.

Отцов своих мы практически не знали. Петька на три года старше меня, и его папаша сбежал от нашей мамы где-то через год после рождения сына. Он был не готов стать отцом и взять на себя ответственность – он до сих пор не готов, насколько я знаю, и бабушка Валя – его мать презрительно называет его свистуном и знать не желает его последующих жен и детей, у нее были и есть внуки – мы с Петькой, остальных она отказывается принимать. Я, кстати, тоже никого из них никогда в глаза не видела, как и Петька. Папашу Петькиного, свистуна, бабуля всегда ругает ругательски, когда он приезжает, а приезжает он, как правило, всегда по одному поводу – одолжить бабок. И бабуля дает ему немного денег, громко сетуя при этом, что он весь в своего отца, такого же непутевого мужика, которого, к счастью, давно прибрал Господь за его полнейшую бесполезность.

Когда Петькин папаша свинтил, наша мама недолго горевала, и скоро ее жертвой пал мой отец, который прожил с нами ровно столько, чтобы я смогла его смутно запомнить, хотя помнить особо нечего, они с мамой постоянно ругались, а мы с Петькой прятались. Он не делал между нами разницы – он нас обоих старался не замечать, мы ему мешали жить так, как он хотел.

А потом он поехал с приятелями на рыбалку и утонул. Мама обзавелась солидным статусом вдовы, а бабушка Маша забрала меня и Петьку к себе – маме нужно было устраивать личную жизнь. И надо сказать, методом проб и ошибок она все-таки сковала свое счастье, познакомившись в Интернете с каким-то шведом, вышла за него замуж и укатила в Швецию, как раз в тот год, когда я окончила школу. И, думается мне, это было самое лучшее, что она могла для нас с Петькой сделать. Некоторые женщины не созданы для материнства. И бабушка, и бабуля отлично это понимали и никогда не осуждали маму, потому что она подарила им нас – любимых внуков, подарила раз и навсегда, отдала в полное и безраздельное владение и больше никогда нами не интересовалась, что обеих бабушек радовало невероятно, да и нас не огорчало.

Мы были их родными внуками, любимыми детьми, которым они дали то, чего не дали собственным сыновьям, хотя, как когда-то сказала бабушка Валя, из говна пулю не сделаешь, воспитывай не воспитывай, получится на выходе то, что и на входе. А мы с Петькой были, по ее мнению, не в родителей, а в них, бабушек. Я думаю, она права, мы оба похожи на них обеих – если не внешне, то внутренне. По крайней мере, Петька точно похож, а мне от бабушки Маши достались темные, как вишни, глаза и любовь к порядку.

Сейчас бабушка Валя уже очень старенькая, ждет нас в гости и радуется, когда мы приезжаем. Мы помогаем ей, конечно, – ну, что там ее пенсия. Я думаю, если бы меня убили, бабуля этого бы не пережила.

Смерть бабушки Маши стала для нее очень большим ударом. Они много лет делили за нас ответственность и одинаково нас любили, все их разговоры крутились вокруг внуков, и вдруг бабушки Маши не стало. Бабуля плакала и говорила, что душа ее осиротела так, словно она родную сестру потеряла. Они были совсем не похожи – элегантная, всегда умело подкрашенная, со вкусом одетая бабушка Маша, и наша бабуля – маленькая, сухонькая, с кудрявой головой, повязанной чистым платочком, в фартуке поверх ситцевого платья. Но они понимали друг друга с полуслова и души в нас не чаяли. Надо съездить к бабуле в субботу, может, я там с Петькой встречусь, Тоньку увижу. Надо созвониться и договориться. И вообще я соскучилась по своей семье. Вот они уж точно моя семья, хотя никогда никто из нас не произносил этой фразы: мы же одна семья! Семья – это общность, не нуждающаяся в словесном подтверждении. Это то, что всегда с тобой – память, привязанность, традиции, похожесть, унаследованные привычки и навыки. Например, когда я готовлю, я всегда вспоминаю бабушку Валю, потому что умение готовить быстрые и вкусные блюда у меня от нее.

– Вкусно пахнет.

Ольга стоит в дверях и смотрит на меня, а я ее и не заметила.

– Это суп, а вот салат. Вы будете?

– Буду, конечно. Господи, какая же я голодная. Погоди, руки вымою.

Она идет в ванную, я разливаю суп по тарелкам и ставлю на стол салат. Хлеба в доме не оказалось, и я быстренько напекла пресных лепешек с моцареллой, они отлично заменят хлеб.

– Боже, ты их испекла?!

– Ну, да… видите ли, хлеба не было, и я…

– Ты – женщина, о которой любой мужик может только мечтать. – Ольга смотрит на меня иронично. – В толк не возьму, почему твой муж хотел тебя убить.

– Я почти не готовила, он привык к маминой стряпне, свекровь с первого дня взяла привычку каждый день кататься к нам домой и готовить для него. – Я вздохнула, вспомнив запертый ящик. – Они так обосновались в моей квартире, что мне там места не осталось. Я приходила с работы, а свекровь в моем доме шаркает, шелестит, возится… в общем, я редко готовила мужу.

– Понятно. Зачем же ты им позволила так себя вести?

– Я не знала, как это прекратить. Виктор поставил меня перед фактом, что мы с его мамой, дескать, одна семья, и она должна приходить, когда ей хочется… а хотелось ей каждый день. Меня просто выдавили из этого пространства. Оказалось, что квартира им очень нужна, но без меня.

– Понятно. Ну, что ж, бывает всякое в жизни, Лина. Суп божественный, рецепт этих лепешек я у тебя попрошу прямо сейчас, запиши, детям такие сделаю.

– Детям?

– У меня их четверо. Близнецы. Матвей и Денис – старшие, им по двадцать пять лет, Тина и Лина – младшие, этим еще только по три с половиной. Это сокращенные имена, они – Клементина и Эвелина, так мальчишки их назвали, а мы с мужем не возражали. Мальчишки живут и работают в Израиле, хотя мы ни разу не евреи, но так уж вышло, что они там зацепились. А девчонки еще маленькие, и я очень рада, что Мирон когда-то убедил меня их оставить. Не знаю, что бы я делала сейчас в пустой квартире. Муж часто уезжает – он археолог, работает по всему миру, у него раскопки, презентация книг, а еще он в университетах лекции читает.

– А вы с ним не ездите?

– У меня своя работа, я не бесплатное приложение к нему и детям.

– Мирон убедил вас оставить девочек? Как это?

– Когда внезапно беременеешь в сорок лет, это сложно. Особенно когда старшие дети уже взрослые, а в анамнезе несчастная любовь, и вдруг невесть откуда появляется совершенно случайный мужчина, который всерьез намеревается на тебе жениться. В общем, это длинная история, но в сухом остатке – мне было очень трудно принять правильное решение, и Мирон сказал мне тогда: я считаю, что ты должна дать этим детям шанс, у тебя получается рожать хороших людей. Я подумала над его словами и оставила девчонок. Вот так.

– А сейчас дети с кем?

– С няней, конечно. У меня две няни, если нужно, они остаются на ночь. Это не часто бывает, но иногда случается, что мне нужно, например, уехать по работе. А дети должны жить в стабильности и покое. Я могу себе позволить содержать хорошую няню. А знатно ты нашего гостя отделала, у него голова практически треснула.

– Я что, его убила?!

– Нет. Убила его я, но ты по башке его приложила тоже очень неплохо.

Какую-то минуту до меня доходит смысл ее слов, и я осознаю, что, если сейчас впаду в истерику и панику, эта женщина вполне спокойно присовокупит и мой труп к тому, что уже есть в наличии. Теперь я понимаю, отчего она так напоминала мне Мирона – у нее точно такой же отрешенный, ничего не выражающий взгляд. Не всегда, но иногда.

С другой стороны, ну а куда ей было девать этого негодяя после того, как он напал на нас с Мироном? Отпустить? Невозможно и глупо. Сдать в полицию? Ну и что бы она рассказала полицейским о нас с Мироном? Конечно, убить этого типа – это ужасное решение, но практичное и необходимое.

– Куда мы денем труп? Надо с ним что-то решать, пока ночь.

Она смотрит на меня и улыбается уголками губ.

– Я понимаю, почему Мирон тебя не убил.

– Почему?

– Ты такая же, как мы. Мирон это в тебе учуял.

– Но…

– Ты никого не убила, я знаю. Но сегодня, когда ты ударила по голове этого гада, ты же не думала, убьешь ты его или нет, ты просто ударила, чтобы остановить, потому что он испугал и разозлил тебя. Тебе угрожала опасность, и ты поступила так, как поступили бы я или Мирон – ты нейтрализовала угрозу, чтобы остаться в живых. При этом ты не побежала, не закричала, не наделала глупостей, после которых тебя бы точно убили и добили бы Мирона. Ты воспользовалась единственным своим шансом – минутным замешательством противника, превосходящего тебя и размерами, и силой, и опытом. И потом ты не впала в истерику, а позвонила мне и будничным тоном, извиняясь, вежливо попросила приехать, потому что, цитирую: случилась большая неприятность. Ты не стала орать по телефону: приезжай, нас тут пытались убить, я ударила убийцу по голове, и он, возможно, умер, а Мирон не дышит. Ты спокойно попросила меня приехать, потому что случилась, видите ли, большая неприятность. Это значит, что у тебя есть мозги и выдержка, а самое главное – нет идиотских предрассудков насчет «нельзя убивать ни за что и никогда». Потому что иногда у человека нет выхода: или ты – или он. Всегда выбирай себя, девочка, это будет самый лучший выбор. Давай поедим и вывезем этот кусок дерьма подальше.

– Он что-то сказал?

– Конечно, сказал… положи мне салата, сил нет смотреть. – Она потянулась за лепешкой. – Ты могла бы шеф-поваром в ресторане работать, знаешь? Он сказал, но боюсь, что это усложняет ситуацию в разы.

– Вы меня в это посвятите?

– Конечно. – Она улыбнулась. – Этот тип точно знал, что Мирон – Диспетчер, хотя Диспетчера в лицо знают считаные люди. Чтобы ты понимала, Диспетчер – это человек, который принимает заказы на некие действия и распределяет их среди сотрудников. Он имеет с этого свой процент, но ведь он и рискует, ведя переговоры. И вот этот ублюдок решил сам стать Диспетчером, на Мирона ему указал некто, этот человек знает о его доме.

– Некто? – Я уставилась на Ольгу. – Он не сказал кто?

Ольга вздохнула.

– Сказал, что вышел на Мирона через коллегу по цеху, и это женщина. А потом впал в беспамятство и стал непригоден для допроса, никакой пользы от него больше не было. Но это ладно, главное, что у него ничего не вышло и плакать о новопреставленном никто не станет, как и преследовать нас с тобой за его утилизацию, потому что он нарушил правило – неприкосновенность Диспетчера. Хуже другое: пока Мирон в больнице, его место вакантно, а сместить Диспетчера можно, только убив его, и кто-то знает, где Мирон и кто он. Диспетчер, как я уже сказала, неприкосновенен, пока не доказано, что он нарушил правила, которые эти граждане для себя установили. А Мирон их нарушил. Он не убил тебя, мало того: он сдал заказчика полиции. Если об этом узнают, Мирону не жить. Тебе, кстати, тоже.

– А как узнают?

– Кроме самого Мирона, об этом знаем мы двое. Полиция оформила все так, словно с твоей свекровью изначально общался их оперативник. Но это неправда, и оперативник в курсе, но понятия не имеет, почему все так обставили, ему это неинтересно, он делает, что ему велено. Фролова и Дениса Реутова я сразу вычеркиваю из списка болтунов. Связать Фролова с этим делом можно, только если допросить оперативника и Реутова, а кто станет это делать? Но могут и поинтересоваться, влезть в файлы, хранящиеся у Мирона. Есть как минимум один человек: женщина, которая прислала к Мирону убийцу. Она пока вне закона и будет сидеть тихо, но вполне может поискать оправдание своим действиям, а значит, взломает компьютер Мирона, а уж там все можно найти. Чтобы не пошли по цепочке, файлы нужно удалить, причем удалить незаметно. Сделать это могут только мои дети, потому что они за границей, у них есть нужные навыки и оборудование, и только им я могу доверять всецело. А потому нам нужно добраться до компьютера и серверов Мирона.

– Здесь?

– И здесь, и там, где он непосредственно работает. Это бар «Козырная семерка», сейчас Мирон формально его владелец.

– И что будем делать?

– Мальчишки подключатся к его домашнему ноуту прямо сейчас, они точно найдут искомое, это нетрудно. С баром будет сложнее. Сделать это надо сегодня, потому что завтра может быть поздно. Как только эта дама узнает, что Диспетчер выжил и находится в больнице, она поинтересуется его файлами. Нужно сегодня обязательно.

– Но как?

– Я дам доступ к здешнему компу своим детям. Он стоит в спальне Мирона, это не проблема. Он ни за что не стал бы хранить инфу нигде, кроме сервера, а домашний компьютер связан с сервером. Позвоню детям по скайпу, они подключатся и найдут все нужное, в том числе и сервер. А чтобы то же самое сделать в баре, нам надо туда попасть.

– В бар, где собираются убийцы?

– Да. Он работает до трех часов ночи, кабинет Мирона расположен в глубине помещения, и он заперт. Ключи я добуду, не вопрос. Нам нужно туда попасть и включить компьютер, чтобы мои мальчишки могли в него проникнуть и почистить.

– Ты понимаешь, что это опасно для них? Там же все переговоры и прочее.

Я перешла с ней на «ты» и сама не заметила. Скажи мне сегодня утром, что я стану вот так панибратски говорить с этой женщиной, я бы сочла эти слова бредом.

– Выхода нет. Кто-то послал убийцу за Мироном. Послал по-тихому, на Диспетчера не охотятся, но есть человек, которому Мирон мешает, и пока причин убрать его официально нет, посылать к нему убийц будут по-тихому. Но если переговоры между Мироном и твоей свекровью записаны – а они записаны, он сам мне отдал записи для полиции, то они должны быть изъяты, иначе не миновать вам обоим беды, на вас объявят охоту. Нам во что бы то ни стало нужно удалить эти файлы. Я уверена, что там хранятся только переговоры по текущим делам, остальное чистится очень тщательно, поэтому не все так плохо.

– Тогда медлить нельзя. Куда мы спрячем труп?

– Есть одно место. Давай завернем тело во что-нибудь и вынесем. Но первым делом я позвоню детям, погоди. А ты пока поищи в сарае лопаты.

Я складываю посуду в посудомоечную машину, включаю ее и иду в сарай. Туман сгустился, и я вспоминаю, как стояла на лоджии свекрови и стучала в окно. Могу представить, что она подумала! Господи, как же смешно получилось!

Теперь мы спрячем труп и поедем в кафе убийц. Не могу же я позволить, чтобы после всех моих злоключений меня все-таки убил какой-нибудь негодяй, причем даже не за деньги, а просто из принципа.

Я не склонна потакать дурацким принципам.

7

– Я вся мокрая.

– Я тоже. – Ольга выпрямилась в яме и вытерла лоб платком. – Дай мне руку.

Я хватаю ее ладонь и помогаю ей выбраться из ямы, которую мы вдвоем выкопали на острове. Здесь тихо, в пожелтевших кустах клубится туман, мы решили закопать труп в полосе, засаженной лиственными деревьями.

– Толкай.

Мы сбрасываем труп в яму, предварительно избавив его от пленки и скотча.

– Дай спички.

Ольга бросает пленку и скотч в яму, льет сверху жидкость для разжигания костра и бросает пустой флакон поверх скомканной пленки.

– Я сама подожгу, у тебя руки в горючей жидкости, вспыхнешь еще.

– Тоже дело, – отвечает Ольга.

Я наклоняюсь к яме и чиркаю спичкой. Пленка вспыхнула жарким огнем и стала активно плавиться вместе со скотчем. Из ямы потянуло запахом горелой пластмассы и еще чем-то, сжечь пленку в яме было хорошей идеей – снаружи огонь могли бы заметить, мало ли кто тут ошивается, а из ямы только отблески видны, и то недолго.

– Прогорело? Все, закапываем.

Мы активно забрасываем яму.

– Когда дождь пройдет, почва просядет, нужно всю землю, что мы выкопали, засыпать обратно. Погоди, сначала глину… Давай, присоединяйся, будем трамбовать.

Мы прыгаем по вскопанной земле.

– Ну, вроде бы все. – Ольга поднимает лопаты. – Надо их вымыть.

– Бугорок получился…

– Ничего, дождь пойдет, и не будет бугорка. Тут кругом бугорки, видишь? Когда сажали эти деревья, ямы копали трактором и насыпали бугорков, которые до сих пор не утрамбовались. Но не все здешние бугорки – от посадки деревьев. Давай забросаем могилу листьями, набери охапку и засыпь.

Это хорошо, что уже осень и вокруг полно листьев. Я приношу охапку влажноватых от тумана листьев и рассыпаю их, маскируя свежую землю и следы глины вокруг.

– Сейчас будний день, и место тут отдаленное от обычных туристических троп, будем надеяться, что никто его не обнаружит. – Ольга рассматривает бугорок, осветив его фонариком.

– Мы глубоко его зарыли.

– Лина, глубоко – это чтобы собаки не учуяли и не стали раскапывать. Здесь много бродячих собак, и с домашними люди гуляют. Одна надежда, что место очень отдаленное, а сверху мы сожгли пленку, это отобьет запах, и после первого же дождя все следы смоет. Дождь обещают сегодня утром, я смотрела в Интернете, ветер будет нехилый, он насыплет еще листьев, и ничего не будет видно. Идем к реке, надо вымыть лопаты и сапоги. Возьми в машине нашу обувь и кусок мыла.

Мы обуты в огромные резиновые сапоги, которые нашли в сарае вместе с лопатами. Их надо отмыть от глины и переобуться в обычные сапожки.

– Холодно…

– Сейчас поедем домой, потерпи. Нельзя нам совать в багажник грязные лопаты и сапоги, измазанные здешним грунтом.

– Я понимаю, но вода зверски холодная.

А я еще хотела, чтобы меня утопили в реке. Вот дура-то! Да пока бы он меня топил, я бы от холода скорее околела. Кто бы мог подумать, что в октябре вода уже ледяная!

Мы моем в реке сапоги, жирная глина отваливается пластами. Лопаты отмываются легче.

– Дай мыло.

Мои руки превратились в два окоченевших бесполезных отростка, я едва не роняю мыло в воду.

– Идем, Лина, не дрейфь, уже все! Я беру лопаты, ты сапоги, и шагом марш к машине!

– Я замерзла…

– Ну, это дело поправимое, сейчас отогреешься.

У Ольги звонит сотовый, и она, чертыхнувшись, нашаривает его в кармане.

– Да, Лариса. Нет, не сплю. Спасибо.

Она сует сотовый в карман и смотрит на меня.

– Все в порядке. Мирон в реанимации, но прогнозы неплохие. Лина, едем домой, ты уже без всякого грима на труп похожа, а у нас еще есть дело.

– Я не знаю, как завтра пойду на работу.

– Ты не пойдешь. Я Фролову скажу, что ты явишься послезавтра, вопросов не будет. Он тебя лихо сегодня в нашу конюшню поставил – раз, и ты уже у нас.

– То есть?

– Ну а что неясно? – Ольга забросила лопаты в багажник и взяла у меня из рук сапоги. – Он тебя пробил – кто ты есть, а в рекламе ты человек не последний в этом городе, и как раз у нас в отделе такая ситуация, он и решил тебя привлечь, посмотреть, справишься ты или нет. А ты справилась отлично, так что теперь ты в команде. Ладно, едем домой, приведем себя в порядок, и в «Семерку».

Машина мчится по дороге, я закрыла глаза – не хочу видеть, как мы во что-нибудь врежемся в таком тумане.

– Приехали, быстро в ванную.

Ольга выгружает из багажника лопаты и сапоги.

– Помоги мне, надо их обратно в сарай поставить.

Мы бредем к сараю, потом в дом. Ольга открывает горячую воду, и ванная быстро наполняется паром.

– Раздевайся, быстро.

Я раздеваюсь, меня толкают под горячие струи душа.

– Сядь на пол кабинки и посиди. А я в ванну.

Она раздевается, загружает нашу одежду в стиральную машинку, сыплет порошок, и только потом ныряет в пену, которая уже шапкой поднимается над ванной. Я опираюсь о стенку кабинки и замираю – горячая вода и пар смывают с меня усталость, вымывают холод, мне уже тепло и приятно. Мысль о том, что мне нужно куда-то идти, кажется ужасной. Правда, мысль о том, что кто-то из убийц может поинтересоваться файлами, хранящимися в компьютере Мирона, придает мне ускорение, и я, смыв с себя пот и грязь, выхожу из кабинки прямо в ароматный пар. Голова Ольги торчит из пены, гудит стиральная машина, я заворачиваюсь в банное полотенце и выхожу в коридор. Пойду в спальню, поищу какую-нибудь одежду. Там Мирон что-то купил, но я не смотрела, просто выгрузила пакеты из багажника, потому что не до того мне было.

Пакеты отчего-то сложены в спальне Мирона, и я, сняв полотенце, заворачиваюсь в халат, висящий на стуле. Халат пахнет мужским парфюмом, но он теплый, и мне уютно.

– Ох, ни фига себе…

Я вскакиваю – на столе стоит компьютер, и оттуда на меня таращится молодой и очень красивый парень. Вот черт, скайп включен! Ольга же говорила!

– Ты… ты кто?

– Я – Матвей, зови меня Мэтт. А ты Лина?

– Ага.

– Я ничего не видел!

Ну да, как же. Если бы ничего не видел, не стал бы об этом мне говорить.

– А мать где?

– В ванной.

– Вытаскивай ее, она теряет счет времени, когда дорывается до горячей ванны с пеной. Эй, Лина!

– Что?

– Ты красивая.

– Ты же ничего не видел!

– Но сейчас-то вижу. – Он хохотнул. – Дэн умрет от зависти.

– Паршивец малолетний.

Я направляюсь в ванную, но Ольга, закутанная в махровый халат, уже выходит оттуда.

– Фен я забрала, волосы в спальне посушим, а там я открыла окно, чтобы пар вышел. Машинка стирает, сушку я тоже включила, так что об одежде не паримся. Иди в комнату, простудишься, дует.

– Там… твой сын Матвей. Зовет тебя.

– Это хорошо.

Она сунула мне в руки фен и ушла в спальню Мирона, а я пошла туда, где ночевала давеча, – нужно посушить волосы, потому что так и простыть недолго. Руки болят от напряжения – копать яму все-таки непросто, тем более с непривычки. Как она сказала: не все здешние бугорки возникли от посадки деревьев? О господи… хотя – чего я хотела? Большой город, и понятно, что иногда случается… ну, всякое, и когда это всякое случается, только идиот не думает, куда девать труп. Вот и мы не стали исключением. Нет, я понимаю, что это не рядовая ситуация, не оставлять же его в подвале… Интересно, что бы Ольга сделала, если бы я стала биться в истерике, когда она мне так буднично, между делом, сообщила, что убила этого дятла? Не знаю. И представить себе не могу, что такое она делает в том шикарном офисе, если к ней посетителей приводит охрана.

Ладно, это не мое дело. Я считаю, что совать нос в то, что меня непосредственно не касается, – невежливо. И даже если я не согласна с некоторыми вещами, то демократия предполагает существование противоположных взглядов, и, прежде чем отвергать чужую точку зрения, нужно ее понять. Беда нашего общества в том, что большинство граждан слишком многое принимают на веру и нетерпимо относятся к тем, кто их веру не разделяет. И чем дальше, тем больше граждан, мечтающих о твердой руке и единоверии, забывают о том, что твердая рука – один из признаков трупного окоченения.

Нет, я не берусь никого осуждать вот так, с ходу, или категорически не соглашаться с чем-то, что кажется мне странным или неприемлемым – пока не разберусь досконально, действительно ли данная вещь для меня неприемлема.

– Ты закончила с феном? – Ольга заглянула в комнату. – Дай его мне, нам уже пора.

– Что сказал твой сын?

– Сказал, что ждет, когда я включу следующий компьютер. Этот он почистил, даже жесткий диск смог зачистить, насколько это вообще возможно. Ну, я спокойна – у него такое оборудование, которое здесь никому и во сне не снилось, и если Матвей говорит, что почистил жесткий диск, значит, никто в этой стране оттуда ничего не достанет. Одевайся, я тоже приведу себя в порядок.

Я снова иду в спальню – компьютер уже выключен, и я с облегчением вздыхаю. Как-то неуютно думать, что пока я одеваюсь, кто-то за мной наблюдает. Тем более Матвей. Боже мой, какой красивый парень! Кто бы мог подумать, что у Ольги такой взрослый сын. Хотя она говорила, что парни взрослые, но называет она их – дети, мальчишки… конечно, для нее они мальчишки, и всегда так будет, сколько бы им ни было лет, а для меня… ну-ка стоп. Отставить разговорчики в строю! Не хватало еще, чтобы Ольга меня убила за то, что я посмотрела в сторону ее мальчика. Не такую невестку она хочет, понятное дело… Боже, что я несу? Какая невестка, что я себе надумала?

Но я никогда не видела таких красивых глаз. И весь он, немного смущенный, немного озадаченный и вызывающе дерзкий, и… Все, Лина, думай об убийцах. Это настраивает на деловой лад.

В пакетах нашлось несколько симпатичных кофточек, платье, джинсы, две юбки и серые элегантные брюки. И белье, вышитое, очень дорогое. Я выбираю джинсы и черный свитерок с высокой горловиной – он и в пир, и в мир годится, и достаю из сумки косметичку. Нужно немного подкраситься, ведь мы идем в злачное место, нельзя выделяться.

– Готова?

Она одета в черные брюки и синюю блузу. Знать бы, где она все это взяла. Идеальная прическа, идеальный макияж… сколько ей лет? Судя по ее словам, сорок четыре, но больше тридцати пяти ей дать невозможно. Гладкое лицо без морщин, прекрасные русые волосы и обалденные глаза. Я рядом с ней чувствую себя дворняжкой.

– Губы подкрась, в бар идем, а не на похороны.

Похоже, кладбищенский имидж за мной закрепился прочно. Дело в том, что губы у меня накрашены.

– Это что, твоя косметика? – Ольга скептически перебирает тюбики. – Не понимаю, зачем тебе такое количество одинаковой помады. Ладно, сейчас мы это исправим.

– Но… понимаешь, я не крашусь слишком ярко, это вульгарно.

– Кто тебе такое сказал?

Она решительно поворачивает меня к свету и принимается орудовать карандашами и тенями, потом чем-то красит мне губы.

– Красивое лицо, но его нужно показывать. У тебя слишком бледная кожа и очень темные глаза, при светло-пепельном цвете волос это выглядит экзотично. И тем не менее нужно подчеркивать и остальные достоинства. Смотри.

Я заглядываю в зеркало – вижу чужое лицо и только глаза узнаю.

Но это лицо мне нравится, вот что странно. Еще пару дней назад я сочла бы этот макияж излишеством и зафукала бы как вульгарный и нарочитый, а сейчас он мне нравится. Словно во мне вдруг проснулся некто, любящий все громкое и яркое. И проснулся еще днем, когда я сидела в стеклянной башне, воображая себя Рапунцель, и рисовала эльфа и божью коровку. Я никогда в жизни не рисовала такое – всегда стремилась сделать нечто утонченное и элегантное, а тут вдруг захотелось изобразить и луг, и корову, и эльфа в роскошном кринолине из лепестков, и божью коровку с пестиком для взбивания йогурта. Сделать яркую забавную сказку для Тоньки. Тогда меня это не удивило, а сейчас, глядя в зеркало на свое и чужое лицо, я понимаю – отныне оно мое.

– Идем, времени в обрез. – Ольга вздохнула, взглянув на мое «этническое» пальто. – Ладно, с этим тоже что-то решим, а сейчас нам пора.

– А ключи от кабинета Мирона?

– Я нашла их. То есть надеюсь, что это те самые.

– А если нет?

– Что-то придумаем прямо на месте. Идем.

Мы выходим в туман, мои волосы сразу становятся влажными. Был длинный день… Еще говорят – день, как жизнь. То есть судьба говорит – в этот день я дам испытать тебе все. Ну, вряд ли я сегодня испытала все, но то, что испытала, было новым для меня: восторженный ужас от триумфа и признания, благодарность за предоставленный шанс, и маскарад, и веселый кураж, и ощущение защищенности, и отчаяние, и… да много чего еще.

Не было только страха.

Его никогда не было в моей душе.

Я вспоминаю себя – нет, я никогда ничего не боялась. Я была неуверенной в себе, но не из-за страха, а из-за того, что ненавижу ошибаться и проигрывать. Я сама себе не доверяла, пытаясь нащупать верную дорогу, то и дело сбиваясь в бурелом, а когда отпустила себя, верная дорога появилась сама собой. И появились люди, с которыми я на одной волне. Может, с точки зрения привычной морали это ужасные люди, но мне они нравятся. Потому что в тот момент, когда приверженцы общепринятой морали и столпы общества решили, что им нужна моя квартира и мой глаз, мои новые знакомые, по обычным меркам убийцы и социопаты, сделали все, чтобы столпам не досталось ни то, ни другое. И если для того, чтобы отблагодарить их за участие и помощь, я должна спрятать труп или, накрасившись, как индеец на тропе войны, вломиться в закоулок убийц – значит, так тому и быть.

Бар «Козырная семерка» находится между трамвайными путями. Не знаю, кто его так назвал, но внешне он похож на шайбу: круглое здание с узкими окнами. Вывеска неброская, но добротно освещена. Переглянувшись, мы с Ольгой подошли к двери, и я потянула ее на себя. Мышцы заныли – привет от лопаты, ага.

Внутри гремит музыка, и какие-то парни в кожаных жилетах и банданах играют на бильярде. Блин, похоже, это бар, где собираются байкеры. Хотя прикрытие неплохое – ошивается всякая шелупонь, у которой рыльце в пушку, а обычные граждане сюда не заходят, те, кто замечает странности и задает неудобные вопросы.

Как ни удивительно, на нас никто не обратил внимания, кроме официанта. Мы заняли дальний столик, и вежливый молодой человек тут же поспешил к нам с вопросами насчет заказа.

– Кофе капучино и яблочно-виноградный сок. – Ольга не забыла мои терзания в ее кабинете. – И яблочный штрудель.

– Сию минуту, дамы.

Парень исчез, а мы потихоньку огляделись. Бар как бар – с той только разницей, что посетители ведут себя очень чинно.

– Заметь, в нашу сторону никто и головы не повернул. – Ольга говорит тихо, наклонившись ко мне. – То есть тут свои порядки, и они неукоснительно соблюдаются.

– И тем не менее эта компания находится здесь, а не там, где им бы позволили порезвиться.

– Может, они просто хотят поиграть на бильярде, а не резвиться. – Ольга покосилась на дверь за стойкой. – Незаметно мы туда не проникнем. Тем более что я не уверена насчет ключа.

– Смотри, здесь есть вай-фай. Если подключиться и твои сыновья войдут в сеть…

– Гениально. – Ольга достала из сумки небольшой планшет. – Так, держи телефон и звони Матвею, а я буду делать то, что он скажет.

Я взяла ее золотистый телефон с яблоком на крышке и нашла в контактах номер Матвея. Мне отчего-то стало очень трудно нажать кнопку вызова.

– Чего ты телишься? Звони!

Я нажимаю кнопку, и Матвей отвечает сразу – он явно ждал звонка.

– Мам!

– Это… это Лина.

– Лина? Что случилось, где мать?

– Здесь. Матвей, мы тут на вай-фай вышли, и, возможно…

– У матери планшет включен?

– Да.

– Ну все, сидите там обе, пока можете, я попробую через местную сеть взломать сервер. Потом перезвоню и сообщу о результатах.

Я отдаю Ольге ее телефон и думаю: вот бы Матвей увидел меня сейчас, с макияжем и все такое. Хотя он видел, как я отплясывала голышом, и вряд ли после этого его заинтересует мой макияж. Если я вообще его интересую, потому что сейчас он говорил так, словно и не таращился на меня с монитора, как папуас на мешок бус.

– Дамы, ваш заказ.

Официант сноровисто расставил тарелки с нарезанным штруделем, поставил перед Ольгой чашку с кофейной пеной, а передо мной – чистый стакан и кувшинчик с соком. Надо же – перелили сок из пакета в кувшин. Очень мило.

– Еще что-нибудь желаете?

– Нет, спасибо. – Ольга улыбнулась. – Мы посидим, поговорим с коллегой. Главное, нам не мешать.

– Ну, что вы, никто не посмеет. Политика нашего заведения такова: к порядочным женщинам никто не должен приставать.

Он ушел, а я сижу и перевариваю сказанное.

– Что он имел в виду?

– Насчет чего?

– Насчет порядочных женщин.

– Лина, он же официант. – Ольга отпила кофе и удивленно вскинула брови. – Недурно… Сама посуди: это не простой бар, и меньше всего им нужны неприятности с полицией, а если начнется драка либо случайно зашедших теток обидят какие-то хулиганы – приедет полиция, примется вопросы задавать. А уж отличить обычных теток от проституток официант обязан уметь, и этот умеет. Как и посетители, весьма одиозные личности, я это успела заметить, но в нашу сторону никто и головы не повернул.

– Понятно. Оль… а если Мэтт не сможет?

– Вау! Вы успели познакомиться настолько близко, что ты называешь его Мэтт?

– Ну… он так представился.

– Понятно. – Ольга ухмыльнулась. – Хорош у меня сын?

– Ну…

– Второй точно такой же. – Ольга взяла ложечку и принялась за штрудель. – Повар у них тут очень хороший, кто бы мог подумать. Лина, мои дети – не священная корова, и если вы с Матвеем понравились друг другу, я не стану закатывать истерику. Ты хорошая девочка, воспитанная и не шалава, если что, я совершенно точно знаю, что мой сын, по крайней мере, никогда не будет голодным.

– Я… я ничего такого…

Ольга засмеялась и посмотрела на меня с откровенной иронией.

– Лина, если мой сын сказал, что его зовут Мэтт – это значит: ты ему понравилась. Так его называют только близкие люди. А, судя по твоей реакции, мой сын тебе понравился. Это жизнь, это нормально, я не из тех чокнутых мамаш типа твоей свекрови, которые считают, что не родилась еще та принцесса, которая достойна ее мальчика. Матвей сложный парень, с ним непросто, но если ты боишься, что я буду вмешиваться и ставить вам палки в колеса – забудь. Вы взрослые люди.

– Оля, мы общались две минуты по скайпу! Ничего… ну совершенно ничего такого!

– Ты видела табличку на моей двери в офисе? Что там написано?

– Аналитик.

– Именно. Так что я вполне способна просчитать наперед очень многие вещи, исходя из очень скупых вводных. Все, разговор закончен, поживем – увидим. Просто я сочла нужным сейчас обозначить свою позицию, учитывая твои сложности с общением и особенности семейной жизни. Если ее можно так назвать. Как тебя угораздило выйти замуж за такого слизняка, ума не приложу. Ты же красивая и умная девочка, талантливая, тонко чувствующая – как ты могла выбрать такого никчемного мужика с мамашей-психопаткой?

– Я… ну, просто бабушка умерла, а мой брат Петька женился и жил в другом городе, там все сложно с женой, и мне было невыносимо приходить в пустую квартиру. И тут Виктор – симпатичный и положительный, вот я и решила, что это неплохой вариант.

– Тебе никто никогда не говорил, что замуж надо выходить только по большой любви, когда ты понимаешь, что без этого человека ты в прямом смысле слова жить не можешь?

– Нет, никто.

Кто мог мне такое сказать? Моя мать, которая меняла мужиков, как перчатки? Это смешно, она о любви вряд ли вообще что-то знает. Мои бабушки? Бабушка Маша, замечательная, элегантная, ухоженная, овдовела в тридцать семь лет и с тех пор избегала как брака, так и всяческих о нем разговоров? Или бабушка Валя, для которой смерть ее никчемного и пустого мужика стала чем-то вроде второго Восьмого марта? Они обе ничего не знали о любви и браке, потому что их жизнь сложилась так, как примерно должна была сложиться и моя, если бы свекровь не решила, что я не пара ее сыну, но моя квартира им очень нужна. Нет, мне никто не рассказывал ни о какой любви, а дурацких бабских романов я не читаю, потому что там, во-первых, все вранье и выдумки, а во-вторых, сюжет всегда в них скучный: либо действующие лица какие-то состоятельные люди, живущие в своем мире, с поездками на Кипр и покупками дорогих машин с таким видом, что это им запросто, либо это тупо сказка о Золушке. Вот жила себе была какая-нибудь серая мышка, может, даже толстая, но духовно красивая. А потом что-то ужасное произошло, и ее спасает из беды принц – молодой, богатый и благородный, и в процессе спасения он влюбляется в нее, потому что она хорошая-прехорошая, а вокруг злые и алчные красотки, которым принц уже не доверяет. И он влюбляется в Золушку, решает все ее проблемы и после долгих терзаний все-таки уводит ее в закат, так сказать.

Фигня все это и отрава для мозга, потому что так не бывает. А бывает скучная жизнь, в которой пахнет борщом, стиркой и моющими средствами, и никакой принц не торопится спасать тебя и влюбляться в красоту твоей души, потому что принцы не ходят по тем улицам, по которым скачут табуны золушек в стоптанных туфельках и драных колготках, надетых под джинсы. Все это дикая лажа – то, что пишут в бабских романах, чтобы гражданки думали: если поезд ушел, то их ждет самолет. А ничего их не ждет, впереди старость и морщины, и скучная работа, на которой платят столько, что нет денег даже на новые туфли, не то что на пластического хирурга.

И все принцы – козлы.

– Лина, допей сок, чего зависла?

– Не хочется что-то. Я думаю – как там наш Мирон.

– Завтра позвоню и узнаю, в реанимацию нас вряд ли впустят. Что-то Матвей не звонит…

Словно в ответ на ее слова звонит телефон, она подносит его к уху и какое-то время слушает, потом прячет трубку в карман и жестом подзывает официанта.

– Счет, пожалуйста.

Счет материализовался моментально, она оплатила его и кивнула мне – поднимайся, на выход. Я беру свое пальто и закутываюсь в него – мне сразу становится уютнее, словно я черепаха, а пальто – панцирь. Вот летом мне очень неприятно бывает – жарко, и никакой подходящий футляр не отделяет меня от внешнего мира, а осень – самое то… хотя вода в реке просто ледяная, и это огромный минус.

Мы выходим из бара и идем к машине, туман превращает наши шаги в марш многоножек. В тумане вообще все кажется другим, а уж когда темно – тем более.

– Я спать хочу…

– Сейчас ляжешь. – Ольга нажимает на кнопку, пищит сигнализация, и мы садимся в салон. – Ну все, поехали. Пристегнись.

Щелкнули дверные замки, завелся двигатель, и машина развернулась на выезд со стоянки, но прямо перед капотом возник один из давешних байкеров – здоровенный татуированный мужик с дурацкой косичкой и неухоженной бородой. Он ухмыльнулся, а второй, точно такой же, попытался открыть дверцу машины, предусмотрительно запертую.

– Вот блин…

Ольга сдала назад, нажала на педаль газа – негодяй, пытавшийся открыть дверцу, пробежал немного и упал, а второй оказался на капоте. Ольга резко сдала назад, и он слетел на асфальт, крича что-то нецензурное. Машина вильнула, объехала лежащее тело и помчалась по улице.

– Конечно, две мандолины – сели, светят планшетом и дорогим телефоном… – Ольга сама себя ругает и меня заодно. – Приехали на машине, ежу понятно, что при деньгах. Конечно, в баре никто не посмел что-то предпринять, а тут стоянка, чего стесняться? Иногда так и пнула бы себя за глупость…

– Это Матвей звонил?

– Да, он. Сказал, что пришлось компьютер сжечь и сервер положить. Надеюсь, Мирон меня за это не прибьет, иного выхода не было.

– Лучше горелый комп, чем голова на тумбочке.

– Тоже верно.

Ольга подъехала к дому Мирона и остановилась.

– Все, спать. – Она въехала во двор и вышла из машины, прислушиваясь. – Давай запрем ворота, загоним машину в гараж и запремся в доме.

– А ты что, останешься здесь?

– А ты бы предпочла ночевать одна?

От такой перспективы меня передернуло. Одно дело – ночевать в чужом доме, когда в соседней комнате спит Мирон, другое – остаться одной. Более неуютной ситуации не придумаешь.

– Я в его спальне лягу, а ты спи там, где в прошлую ночь. Утро покажет, что делать дальше. Все, Лина, за дело. Запри ворота, а я пока машину поставлю.

Я смотрю на освещенную веранду – там ящик с яблоками, в доме можно протопить дровами печку, и будет такой запах, как я люблю. Но сейчас я так устала, что не хочу ни яблок, ни печки.

Но я знаю, чего хочу.

Снова увидеть Матвея. Просто так.

8

Телефонный звонок прервал мой сон на самом интересном месте. Теперь я не помню, что же такое мне снилось, но снилось что-то хорошее.

– Тело, ты спишь?

Это симпатичный Дэн, гроза бандитов и убийц.

– Сплю, понятно же… такая рань.

– Девять утра, никакая не рань. Вставай, ты мне нужна как женщина.

Я не знаю, кому я понадобилась как женщина, учитывая, что сижу на чужой кровати в чужом доме, всклокоченная и не выспавшаяся. И у меня ощущение, что я вообще не спала.

– Чего молчишь?

– А что говорить?

– Я сказал – поднимай свою костлявую задницу и дуй ко мне в отдел, будем тебя знакомить с материалами дела.

– Зачем?

– Затем, что взяли мы вчера твоего супруга на передаче денег. Мамаша его вроде как не в себе, что-то о кровавом призраке бормочет и уже все нам рассказала – но ты мне нужна, чтобы ознакомилась и подписала протокол. Кстати, у сотрудника, которого ты довела до обморока, сотрясение мозга.

– Я не виновата, что у вас такие слабонервные сотрудники. Когда приехать надо?

– Сейчас! – Дэн, похоже, теряет терпение. – Пока кто-то дрых в мягкой постельке, я всю ночь работал.

Знал бы ты, как я работала этой ночью – поседел бы от ужаса. Но, конечно, я не стану хвастаться своими похождениями. Это вредно для моей социализации как нормальной личности, да и руки у меня болят ужасно, все-таки копать ямы – явно не мое, и не уговаривайте.

Я выхожу из спальни и бреду в ванную. Вот черт, мне только полиции сейчас не хватало, тем более что их знакомство со мной закончилось весьма плачевно.

– Я еду на работу, какие у тебя планы?

Ольга словно и не скакала со мной всю ночь по ямам и сомнительным заведениям. Свежая, подтянутая, идеально причесанная и накрашенная, одета с иголочки. Интересно, где она одежду взяла.

– Здесь есть мои шмотки. – Ольга тонко улыбнулась. – Иногда мы с Мироном устраиваем что-то вроде пати с грилем, ехать потом домой мне неохота, вот я и остаюсь ночевать – в той спальне, которую сейчас заняла ты. Ну а утром мне на работу, так что я перевезла сюда кое-какую одежду. Так куда ты?

– Звонили из полиции, велели приехать – ночью арестовали Виктора и свекровь. Ты не звонила в больницу, как там Мирон?

– Лариске звонила. Это моя подруга, жена Семеныча, она врач в том же отделении. Состояние у него стабильное, средней тяжести. Что бы это ни значило сейчас, главное – он выживет. Благодаря тебе.

– Если бы не я, может, он бы там вообще не оказался.

– Не факт. – Ольга окинула меня критичным взглядом. – Приводи себя в порядок, и поехали. Машину Мирона ты взять не можешь, так что я тебя подброшу. На работу доберешься на такси. А может, Фролов тебя подвезет, если не занят. Давай, Лина, быстро! Шагом марш в ванную, а я разогрею еду, впереди длинный день.

Звонок застал меня над кучей шмоток. Понятия не имею, что надеть – я не ношу такой одежды, но сейчас у меня нет другой.

– Привет.

Я знаю, что звонит Матвей, и сердце у меня подпрыгнуло, как мяч.

– Привет.

– Я просто так звоню, спросил у матери твой телефон, ты не против? – Матвей, видимо, тоже не в своей тарелке. – Как дела, чем будешь заниматься?

– Да так… Много чем, вечером разберусь.

– Тоже вариант. – Матвей смеется. – А сейчас что делаешь?

– Пытаюсь решить, что мне надеть.

– Если день будет длинный, надевай что-нибудь привычное.

– Тоже верно.

Я надену то, в чем вчера была в баре, на большее моей фантазии не хватает.

– Я позвоню вечером, можно? – спрашивает он.

– Ага.

– Тогда – удачного дня, Лина.

– Ага, и тебе.

Ну, что я за дура такая. Ведь хотела, чтобы он позвонил, – видит Бог, я ужасно этого хотела, а когда он позвонил, не знаю, что говорить, и горожу всякие глупости.

– Лина, иди завтракать.

Наскоро одевшись, я выхожу из спальни и иду на кухню, откуда пахнет супом – Ольга разогрела вчерашний, – и я понимаю, что голодна.

– Садись, ешь. Мне Фролов только что звонил – встретишься с ним в полиции, он тоже подъедет.

– Почему?

– Что – почему?

– Ну, он же занят, у него, насколько я понимаю, немаленькая должность… зачем он все это делает, ведь он меня совсем не знает?

– Может, затем, что больше некому? – Ольга смотрит на меня, как на тяжелобольную. – Лина, это нормально – помогать другим людям, когда они в беде. Бывают моменты, когда все против тебя и некуда идти, хочется просто послать все к черту и соскочить с этого поезда. Но рядом оказываются люди и не дают тебе утонуть, пропасть не дают. И это нормально, так должно быть, на то мы люди, чтобы друг другу помогать, а не толкать, когда рядом стоящий пошатнулся. А вот нанимать убийцу для жены и невестки – ненормально. Когда я слышу об этих гражданах, что они, дескать, оступились – мне хочется пристрелить такого адвоката, потому что это адвокат самого дьявола. Что значит – оступились? Или он насчет «хорошо» и «плохо» не в курсе? Все в курсе, но всегда кажется, что можно чуть-чуть заступить за черту, никто же не узнает. Один раз, второй – а там уже покатилось, как с горки, и не остановишься, окончательно края потеряв. Это мерзость и подлость, и я это ненавижу. А помогать – нормально, Лина. Это свойственно людям. Но именно людям, а не мразям, понимаешь? К сожалению, мразей много в последнее время развелось, но и в этом есть позитив – начинаешь ценить людей. Наверное, немножко пафосно у меня получилось, но я по-другому не умею о таких материях. До чего мы дошли, если столь очевидные вещи не понимают даже хорошие люди? Как глубоко провалилось наше общество, если выросло поколение людей, которых удивляют обычные, в общем-то, отношения? Это катастрофа, из которой я выхода не вижу. Ладно, двинули, у меня полно работы сегодня, и у тебя день не из легких.

Мы складываем тарелки в посудомоечную машину и выходим. На улице солнечно и холодно, я достаю из сумки шапку – с таким же этническим узором и большим помпоном на макушке. Ольга покосилась, но ничего не сказала. Я возвращаюсь на веранду и кладу в сумку яблоки – впереди целый день, что ж мне, так и сидеть без яблок? Тем более что Мирон разрешил мне их есть.

– Поехали.

Заперев ворота, мы едем по улицам. Мне всегда нравились поселки с частными домами. Здесь есть ощущение земли под ногами и неба над головой, а еще здесь можно выращивать деревья и цветы, и на столбиках заборов сидят кошки, щурясь на солнце.

– Приехали. Смотри, вон Фролов. Надо же, до чего ему скучно на работе, если он с таким остервенением лезет в полицейские дела. – Ольга хихикнула. – Ладно, увидимся в офисе, Лина. Там Мирослав тебя ждет не дождется.

– Дождется.

Ольга кивнула и уехала, а я осталась перед зданием полиции – с сумкой, набитой яблоками. Одно, пожалуй, можно сейчас съесть.

– Привет.

Фролов подошел ко мне и критически прищурился – видимо, мне надо было накраситься.

– Доброе утро. Хотите яблоко?

– Хочу.

Я открываю сумку, предоставив ему выбирать, его брови поднимаются от удивления.

– Солидный запас, с голоду ты не умрешь.

Взяв яблоко, он захрустел и зажмурился.

– Вкусно. Все, идем, Реутов нас со свету сживет – он небось устал и спать хочет, а мы тут яблоками балуемся.

– Всего-то по одному съели. Это полезно.

Я знаю: если возникает неловкость, то самые простые вещи ее изгоняют. Например, люди просят друг у друга закурить или дать огонька, и это их отчего-то настраивает на мирный лад. А мы с Фроловым не курим, зато есть эти прекрасные яблоки, и так приятно похрустеть ими в холодный солнечный день.

– Ходите где-то…

Реутов явно не в духе, но он все равно красив невероятно, и я позволяю себе полюбоваться им.

– Хотите яблоко? – спрашиваю у него.

– Давай.

Я протягиваю ему яблоко, он вгрызается в него белыми крепкими зубами и пододвигает мне папку с бумагами.

– Вот, ознакомься, и будем проводить очную ставку.

– С кем?!

– С твоими родственниками, бестолочь! Ты зачем вчера к свекрови в гости нагрянула? Только не отнекивайся. Когда она принялась гнать пургу о кровавом призраке, я сразу понял, куда ты двинула отсюда. Зачем ты хулиганила?

– Ну а когда бы еще мне такой случай представился? – Меня берет зло, что он влез в мой маленький секрет и распотрошил его в два счета. – Ей, значит, можно хотеть выковырять из меня глаз, открывать мои ящики, отнимать мою жизнь по миллиметру, а я не могу ей даже в окошко постучать? Видели бы вы ее лицо.

– Могу себе представить. – Дэн бросил огрызок яблока в корзину для бумаг. – Еще есть? Дай мне, жрать хочу, нет мочи. Спасибо… А с виду и воды не замутит, а, Константин Николаевич? Тихоня такая, а сама вышла отсюда и навела шороху.

Фролов хохочет, уткнувшись в ладони. Он, видимо, нечасто смеется, потому что ему вроде неловко, но остановиться он не может.

– Нет, Дэн, это гениальный ход, если вдуматься. Ты представил себе величие замысла? Выходит она отсюда, загримированная под труп, и думает: а чего добру зря пропадать, тем более что даже полиция на ушах стоит? И едет туда в окно постучать. И ведь инкриминировать ей нечего – предъяви хотя бы хулиганство, и не получится. Окно целое, а что залезла в открытую лоджию, так ничего же не пропало, не сломано и не разбито, пойди, докажи. А тетка эта только-только поговорила с предполагаемым убийцей, который сообщил ей, что дело сделано и ненавистная невестка больше не мешает им с сыном наслаждаться жилплощадью, а ей надо деньги передать, получив взамен подтверждающие улики. И тут стук в окно, она автоматически посмотрела, а там свежеубиенная невестка стоит и окровавленные руки к ней тянет. Очень креативно, смешно и очень страшно, если вдуматься, но предъявить нечего.

– Я говорю не для того, чтоб предъявить, а в воспитательных целях. – Реутов догрыз яблоко и вздохнул. – Ладно, читайте дело, а я пойду кофе себе сварю, и будем проводить очную ставку.

– Не понимаю зачем. – Фролов хмуро листает папку. – По процедуре это не нужно.

– Мне нужно. – Реутов раздраженно дергает себя за ухо. – Я хочу их обоих сломать полностью, понимаешь? Они же позиционируют себя как порядочные люди, и я хочу, чтобы они сели напротив Лины и рассказали, глядя ей в глаза, как и что они собирались сделать. Эффект будет тот, что мне нужен, и отпереться потом от своих показаний они не смогут.

– Ну, поглядим. – Фролов подвигает мне папку. – Фотографии жуткие.

– Так и задумывалось.

Реутов вышел, а я открываю папку и вздрагиваю – этих фотографий я не видела. Очень натурально, и видеть свое лицо мертвым и изуродованным очень странно. А как это ночью смотрелось, могу себе представить.

– Интересно, где они взяли глаз? Или это искусственный, из магазина приколов?

– Ты действительно хочешь знать? – Фролов читает бумаги и морщится. – Вот ведь сволочи… Особенно я эту бабу не понимаю. Ты же сама мать, как же у тебя рука на чужого ребенка поднялась? Квартиру жаль было терять… Когда я сталкиваюсь с подобными вещами, то жалею, что у нас мораторий на смертную казнь, потому что они не раскаиваются в содеянном, они только о том жалеют, что попались! То есть их не исправить уже, это бракованные души, которые не станут другими никогда. Ну, дадут им лет по десять, может быть. А может, и нет, это уж как присяжные решат. А что изменится? Да ничего. Ты и правда хочешь это читать?

– Не особенно.

Зачем мне читать о том, как мой муж и моя свекровь искали киллера, как им пришло в голову, что их могут кинуть, и они потребовали подтверждение моей смерти – мой глаз? Как вообще это могло случиться, ведь план возник давно, а они продолжали жить рядом со мной, вежливо разговаривать, и все это время Виктор думал о том, что скоро меня убьют и он окажется счастливым вдовцом – обладателем двухкомнатной квартиры. И оправдывал себя тем, что все равно же я никому не нужна, что тут такого. А оказалось, что нужна. Мирону, наемному убийце, я оказалась нужнее, чем человеку, с которым прожила пять лет без малого. Не понимаю этого. Что я должна сделать, чтобы понять? Не хочу знать.

– Не расстраивайся.

– Я не расстроена. Я просто не понимаю. Можно убить со злости, я могу это если не принять, то понять – ну, в запале стукнул, сгоряча, опомнился – все, труп. Можно убить из мести. Тоже отлично понимаю: когда обида печет, и нет тебе места на Земле, пока по ней обидчик твой ходит. Бывают ситуации, что ж. Можно убить, защищаясь, и тут без вариантов ситуация, когда либо ты, либо тебя. Выбирать себя – это нормально. То есть я могу все это оправдать, потому что не знаю, как бы я себя повела, случись мне попасть в такую ситуацию. Но убить из-за квартиры?

– Лина, убивают и за меньшее.

– Но кто? Пьяные подрались, это водка больше, чем они. Или маргиналы, им вообще все фиолетово, у них не то что морали нет, вообще нет ничего, кроме первичных инстинктов, и те извращенные. Но мой муж и свекровь – не маргиналы, не пьяницы какие-нибудь… Да они в церковь ходили каждое воскресенье, а меня честили безбожницей! Молились, понимаете? Соседи мои считали свекровь «глубоко порядочной женщиной», а Виктора – «прекрасным молодым человеком», много раз мне соседки вываливали – мол, как тебе повезло, Лина! Это же сейчас такая редкость – порядочные люди! Я не знаю, что они вкладывали в понятие порядочные. Может, что свекровь в свой полтинник выглядит разжиревшей жабой, и так же она выглядела двадцать лет назад? Порядочная, потому что «сыну себя посвятила»? Не трахается, значит, порядочная, так, что ли? Показатель порядочности – отсутствие секса? Да она просто никому была не нужна и сама это знала. Но вместо того, чтобы как-то это изменить, она посвятила всю себя сыну. И допосвящалась: сделала из него подлеца и убийцу!

– Ну, ты с него-то вины не снимай.

– А я и не снимаю. То, что он в этом активно участвовал, у меня в голове не укладывается… В общем, все, не хочу больше об этом говорить. Пусть ведут их, поглядим друг на друга, и больше я видеть их не желаю.

– На суде всяко увидишь.

– Ну, разве что на суде. Где там Дэн?

Я хочу посмотреть на него. Мне хочется увидеть нормальное человеческое лицо – прежде чем я встречусь со свекровью и мужем. Одного Фролова мне мало, хоть он меня и понимает, как мне кажется, но не до конца. Он не знает, как я готовилась к смерти. Я не могу рассказать, что знала о готовящемся покушении – потому что тогда придется рассказать о Мироне, а этого делать нельзя. Он не знает, что это значит – целую неделю приходить в квартиру и спокойно разговаривать с человеком, который деловито планирует твои похороны, прикидывая, на чем можно сэкономить. Знать это и молчать, не сказавшись ни звуком, потому что еще есть дела, которые надо уладить. А потом сидеть на крыше дома и думать – как скоро я умру, долго ли будет больно после падения? Я полезла на эту крышу не только затем, чтобы еще раз посмотреть на город и реку, я сама выбрала, какой смертью хочу умереть – я хотя бы это должна была выбрать, и Мирон все понял, я думаю. А эти мрази ждали, когда им привезут мой глаз.

Когда-то я смотрела фильм ужасов, где вся семья превратилась в вампиров, кроме одной девочки, и она жила в доме, полном вампиров, сначала не понимая, что происходит, а потом в какой-то момент поняла – и жила, прислушивалась к шорохам, пряталась ночью, но виду не подавала, что знает. Очень это было страшно, я всю неделю вспоминала тот фильм, но так и не вспомнила названия, чтобы его посмотреть напоследок.

– Ну что, готовы?

Реутов какой-то совершенно бесчувственный чурбан. Все ему надо поскорее, лишь бы выпихнуть меня из своего кабинета и забыть. С другой стороны – он не спал целую ночь, и до этого не гулял, в общем-то. Все-таки я эгоистка и думаю только о себе.

– Давай с этим покончим. – Фролов закрыл папку и подтолкнул ее к Дэну. – Забери. Мерзость какая, просто слов нет.

– Нежный ты стал, Константин Николаевич.

– Моей старшей позавчера двадцать исполнилось. А ну как найдет себе подобную семейку?

– Тоже верно. Но у нее есть ты, уж ты-то не дашь ей вляпаться в такое. Ладно, поехали. Ты как, Лина, готова?

– А я что… давайте покончим с этим и поедем по своим делам. У меня сегодня первый рабочий день на новом месте, и я бы не хотела опоздать.

– Вот такой подход мне нравится – деловой и без истерики. – Реутов одобрительно кивнул. – Дай мне еще яблоко, у тебя там есть, я видел.

Я снова лезу в сумку и достаю яблоко. Мне нравится угощать его, мне нравится смотреть, как он грызет яблоки белыми крепкими зубами, ровными, как у голливудского актера. Что он здесь делает – с такой внешностью? Хотя, безусловно, внутренне он абсолютно на своем месте, и когда-нибудь, я уверена, станет генералом – ему очень к лицу будет мундир.

Боже, о чем я думаю…

– Лина, только спокойно. – Дэн прицельно бросил в корзину огрызок и снял трубку. – Поняла?

– А я спокойна, че.

Ну а чего мне теперь дергаться? Все позади: свекровь с мужем вряд ли в ближайшее время выйдут на свободу, и досаждать мне станет некому. Я вернусь в свою квартиру и переделаю там все. Вот буквально все. Я выброшу всю мебель, кроме круглого бабушкиного столика и трюмо, перекрашу стены, разобью все окна и вставлю другие… в общем, там не останется ничего, к чему прикасались эти двое. Нет, я их не стала ненавидеть – не знаю даже почему. Я когда думала, что умру, их не ненавидела. Но я ими брезгую. И я их презираю. И уж, конечно, не желаю им ничего хорошего. Я паршивая христианка, тут уж ничего не поделаешь, но если честно, то христианские догмы, которые пытается преподносить церковь, меня вообще мало волнуют. У меня с Богом свои отношения, и посредников в них я предпочитаю не впутывать.

В кабинет постучали, вошел полицейский в форме, за ним втиснулся мой муж и замер, увидев меня. Его мать, шедшая следом, наткнулась на него, споткнулась, но женщина в форме успела ее подхватить.

Я смотрю на Виктора и не чувствую ничего – ни разочарования, ни злости, ни даже недоумения. За ту жуткую неделю я уже все передумала, всему дала оценку и все для себя решила. Конечно же, в том, что произошло, есть и моя вина. Я ведь и правда не любила Виктора и понятия не имела, любит ли он меня. Я не знаю, отчего я обошла этот момент в нашем браке… да и можно ли теперь то, что было, назвать браком? Хотя я снова лгу, причем самым наглым образом. Я знаю, отчего так случилось. Я ничего не знала о браке. На маму в этом вопросе равняться нельзя в принципе, а наши с Петькой отцы вообще не могли быть примером в данном вопросе. И я, собственно, выходя замуж, ничего не ждала, просто не думала, что будет так тяжело, а это оказалось тяжело.

– Ты!

Свекровь громко всхлипнула. Грузная, с толстыми ногами и громадной задницей, с дряблым животом и несколькими подбородками, спускающимися на грудь, как жабо, она всегда напоминала мне домомучительницу фрекен Бок из мультика о Карлсоне. Конечно, я свои аналогии никогда не озвучивала, но…

Я молча смотрю на них, Виктор отводит взгляд. Нам с ним нечего сказать друг другу. И свекрови мне сказать нечего. Я не знаю, что с ними будет дальше, но, наверное, если бы не этот проклятый глаз, который они требовали, я бы на них и не сердилась особенно. Но отчего-то этот момент с глазом меня сильно цепляет, я и не думала, что меня что-то способно настолько зацепить.

– Что бы ты стал с ним делать?

– С чем?! – Виктор, видимо, не ожидал, что я стану задавать вопросы.

– С моим глазом. Ну, вот если бы тебе его принесли. Как бы ты отличил, мой это глаз или еще чей-то? И что бы ты с ним потом сделал?

Он смотрит в окно, свекровь тяжело дышит и сверлит меня взглядом. За несколько часов, проведенных в полиции, платье на ней обвисло и помялось, но ее лицо… Ранее я видела ее только улыбающейся. Она все время улыбалась, когда я была поблизости – такая, знаете, идеальная мама. Ну, или укоризненно качала головой. А вот сейчас она настоящая, ее натура проступила на лице настолько явственно, что я, глядя в ее холодные колючие глаза, поежилась. Зачем ей понадобился наемник? Она запросто могла отравить меня или зарубить топориком, которым рубила на кухне мясо. Я для нее и была – просто мясом, лежащим на пути к вожделенному имуществу, которое они с сыном уже считали своим. Идиотизм какой-то.

Пожалуй, если бы я лучше разбиралась в людях, я должна была бы ее бояться. Виктор – ну, мама велела, он сделал, и все, но эта дама… Черт ее знает. Мне даже сказать ей нечего. Может, если бы она ругалась, кричала или билась в истерике, я бы это не то чтобы поняла, но это показалось бы мне более нормальным, чем ее острый пристальный взгляд. Интересно, она поняла, что ночью я ее разыграла, или решила, что ее воображение и нервы сыграли с ней злую шутку? Дэн говорил, что она не в себе? Нет, она уже вполне пришла в себя – в истинную себя. О господи, и это существо я впускала в свой дом. Ведь часть ее генов могла передаться нашим с Виктором детям.

А я – счастливая и очень удачливая тетка, потому что все эти чаши меня миновали, ни из одной мне не пришлось толком хлебнуть.

– Уведите.

Полицейские подталкивают арестованных к двери и выводят их. Ни Виктор, ни свекровь не сказали ни слова. Не думаю, что встреча со мной сильно потрясла их – Виктор в силу эмоциональной ограниченности ничего не чувствует, а свекровь… Я вспомнила ее глаза и вздрогнула. Этот взгляд будет преследовать меня долго.

– Дэн, по-моему, этот аттракцион был лишним. – Фролов бесцеремонно лезет в мою сумку за очередным яблоком. – Цель не достигнута.

– Зато я теперь знаю, как с ними работать. – Дэн зевает и поднимается – Все, ступайте, а я домой поеду, спать хочу зверски. Если будут новости или что-то понадобится, я позвоню. Что, Лина?

– Ничего… просто я смотрела на нее и думала – почему она сама меня не отравила, например? Или не столкнула с крыши? Ведь могла.

Дэн одобрительно кивнул и принялся складывать бумаги со стола в сейф.

– Я спросил у нее. – Он очень старательно укладывает папки, лишь бы не смотреть на меня. – Я же видел, какого свойства эта дама. Знаете, что она ответила? Ни за что не догадаетесь. Она грех на душу брать не хотела. Она верующая, понимаете вы это? А чужими руками – это вроде как и ничего в ее понимании. Охренеть, какая логика у человека. Иногда, глядя на людей, я думаю: наша страна оказалась в жуткой нравственной яме оттого, что вместо морали ей предложили – не веру, а обряды. Этим заменили все: способность самостоятельно мыслить и адекватно оценивать свои и чужие поступки, нормальные человеческие побуждения, честь и совесть, а все оттого, что из тоталитарного совка многие ударились в не менее тоталитарное обрядоверие, не имеющее ничего общего ни с моралью, ни с религией, ни вообще с чем-то, что касается этических категорий. Я сложно говорю?

– Нет, нормально. По крайней мере, я поняла.

Фролов задумчиво смотрит на Дэна, и мне кажется, что он явно не ожидал от него подобного монолога. Значит, и он знает не все.

– Ступайте, а я домой. Спать хочу.

Я киваю и тоже поднимаюсь. Сумка моя стала гораздо легче.

– На работу поедем. – Фролов берет меня за руку. – Ты ела?

– Ага.

– Тогда заедем в кафешку выпьем кофе. Мне эта сцена в кабинете неприятна, и я представляю, как она тягостна тебе. Свекровь твоя – ведьма самая настоящая.

Мы выходим из отделения и идем к машине. Ветер не на шутку принялся за меня, и я рада сесть в салон и оставить ветер с носом.

– Холодает… – Фролов выехал на дорогу и повернул налево. – Тут «Кофе-Life» рядом, давай там полчаса посидим, отвлечешься.

– Я не пью кофе.

– Я знаю. Там еще подают апельсиновый фрэш, да пирожных закажем, и посидим, пусть голова в порядок придет.

Он прав. Там, в кабинете у Дэна, я этого не ощутила, но сейчас очень даже поняла, что никаких эльфов и божьих коровок я сегодня не нарисую, а нарисую Фрэдди Крюгера, Чужого, графа Дракулу и Ведьму из Блэр. Хэллоуин, безусловно, скоро, но не стоит так в это погружаться, и легкая атмосфера молодежного кафе с музыкой мне нужна, пожалуй, больше, чем бумага и карандаш.

Черт его знает. Может, я нервная все-таки?

9

Я не люблю работать в команде.

Может, на прошлой работе мне было так тяжко именно оттого, что я была вынуждена руководить целой командой людей, направлять их действия и следить, чтобы они не накосячили. Все-таки меня это напрягало и временами раздражало, потому что я чувствовала: это не для меня. Но так сложилось, и, как потом оказалось, многие просто спали и видели себя на моем месте. А я просто работала, без всяких понтов и беготни к шефу с заверениями в преданности. Тут уж – что есть, с тем и возьмите, такая «политика лояльности» мне отвратительна в принципе.

Да и работать в команде мне тоже некомфортно. Не потому, что я плохо схожусь с людьми, а потому, что не люблю над собой морального насилия, а любая команда это предусматривает. Мне морального насилия за пять лет брака хватило с лихвой, я от него сбегала на работу, где градус нагибания был не такой критический, как ни странно. А теперь, когда я теоретически могу вернуться в свою квартиру, развестись с Виктором и постараться забыть о нем навечно, любое насилие вызывает у меня просто судорожное отторжение. Нет, граждане, командовать мной больше никто никогда не будет.

Я не знаю, как Мирослав это понял. Офис, конечно, полупустой – видимо, вирус, сваливший сотрудников, не на шутку резвится в их организмах. Но даже с теми, кто есть, не стали устраивать показательного знакомства. Я просто вошла в здание и постаралась вспомнить, где мой кабинет. Навстречу мне выскочила давешняя девица и, приветливо кивнув, протянула какую-то папку:

– Будет время, заполнишь документы. Я там тебе шкаф и холодильник затарила йогуртами, соками и печеньем. Надо их есть, чтоб не пропали. Клиенты привезли, а никого нет, так что вся нагрузка на нас.

– Спасибо.

Убейте, не помню, как ее зовут. Или не спросила в прошлый раз? Точно, не спросила. Вот дура-то…

– Я Маша Могульская, министр-администратор, зам по кадрам, а сейчас за всех отдуваюсь, – девица хихикнула, – делаю все подряд, пока народ в анабиозе. А меня никакая зараза не берет, прикинь! Мирослав сегодня на переговорах, но нам велел не мешать тебе и не приставать с вопросами. Кстати, вот ключ от кабинета, держи. Будешь уходить – заберешь его с собой и сдашь охране внизу, а завтра получишь у меня.

– Это система такая?

– Да. Один ключ у охраны, один здесь, но когда заканчивается рабочий день, ты его сдаешь. Если тебя нет в офисе, шансов потерять ключ нет.

– А почему его сразу здесь не оставлять?

– Они регулярно делают перекодировку замков и соответственно ключей. Но это происходит, когда сотрудников нет, чтобы не отнимать у нас время днем. Безопасность в этом здании на очень высоком уровне.

В моей руке оказалась плоская карточка, и я, кивнув, прошла по коридору к уже знакомой двери. Если сотрудники и есть, то их не слышно. По крайней мере, я без приключений добралась до кабинета, открыла его и вошла. Ничего не изменилось – тепло, светло, уютно, полукруглая стена из стекла прозрачности невероятной, цветы надо бы полить, что ли, и рыбок покормить, потому что они столпились у правого угла, где кормушка.

Дверь приоткрылась, и снова возникла Маша:

– Забыла тебе сказать. Рыбий корм в тумбочке под аквариумом, чистить сам аквариум приходит специальный человек. Так что можешь кормить рыб, можешь оставить это ему, а если раздражает аквариум, то его вынесут.

– Нет, я очень люблю рыбок. Причем – вот таких простых, без всяких глупых экзотических понтов.

– Ну вот и отлично. Ладно, успехов. Кстати, вот еще – смотри, тебе кулер поставили – с водой и кипятком. Мало ли – чаю попить захочешь. Ты чашку взяла?

– Нет…

Я никогда не приношу на работу чашек. У меня на этот счет пунктик.

– Погоди, принесу нашу фирменную. Вообще-то мы их клиентам выдаем, ну а я под шумок тебе выдам.

Она исчезла так же быстро, как и появилась, и я наконец смогла снять пальто и найти шкаф, в который его повесила, а сумку поставила на полку. В навесном шкафчике обнаружилась керамическая миска, и я с удовольствием выгрузила в нее оставшиеся яблоки. Поставлю миску рядом с собой, вид и запах яблок мне в радость. И напоминает о Мироне, хотя я стараюсь не думать о нем, только надеюсь, что тот огромный доктор знает свое дело. Я сейчас о многом стараюсь не думать, потому что если начну, то остановиться уже не смогу, и тогда, кто знает, в какие бездны депрессии меня затянет, а мне это надо, как соль в глазу.

Снова возникла Маша с большой керамической кружкой в руках, на ней на белом фоне в венке из цветов и насекомых выделялся логотип какой-то фирмы. Кружка очень красивая, мне никогда такие не попадались.

– Вот, смотри, эта осталась последняя. У меня точно такая же, их кто-то из клиентов привез, и народ расхватал, я и сама просто влюбилась в эти цветочки и бабочек. Но одну припрятала – как знала, что пригодится.

– Спасибо.

– Не за что. Обустраивайся.

И она снова исчезла. Вспомнив Мирослава, который носился по офису вприпрыжку, я мысленно улыбнулась – здесь совсем просто и подозрительно гладко. И это мне нравится, хотя – да, все равно подозрительно.

Задав корма рыбкам, я проинспектировала горшки с цветами – так и есть, надо полить. За кадкой с драценой обнаружилась большая синяя лейка, полная воды, и я принялась поливать цветы. Дверь, которую я посчитала дверцей большого шкафа, вела в небольшое помещение, где была обустроена крохотная ванная комната с душевой кабинкой и раковиной, в навесном шкафчике – мыло, прокладки, бумажные полотенца. Офигеть. Интересно, здесь все кабинеты так оборудованы? Просто глазам не верю! Еще бы небольшой диванчик, и тут можно жить.

В холодильнике уже знакомые йогурты, в навесном шкафчике – пакетики с соком, запаянные упаковки с печеньем и круассанами, банки растворимого кофе и коробка с чаем, банка абрикосового джема и одноразовые ложечки и вилки. Разрази меня гром, если здесь нельзя пережить длительную осаду.

Я вымыла чашку и поставила ее в шкафчик – Маша так старалась, и я не осмелилась сказать ей, что не пью ни чая, ни кофе, а пакетики с соком по-злодейски протыкаю соломинкой. Пусть будет чашка, она действительно очень симпатичная.

Устроившись в кресле, я включила компьютер. Все программы, необходимые, установлены, и комп просит меня установить пароль. Ну, тут самое главное – не забыть этот самый пароль, а потому я пишу «Матвей» и добавляю цифры своего дня рождения. Это я точно не забуду. Интересно, он мне еще позвонит?

Зазвонил телефон, это была Ольга. С того момента, как она высадила меня перед зданием полицейского отделения, кажется, прошла вечность, и я ужасно постарела, подурнела и набралась разнообразного опыта и негативных впечатлений под самую завязку. Хотя прошло меньше трех часов, и полтора часа из них мы с Фроловым сидели в кафе, ели пирожные и молчали. Молчать с ним оказалось уютно и приятно. Он вообще очень неплохой дядька, хоть немножечко ретроград, мне кажется. Ладно, поговорю с Ольгой, она просто так не станет названивать.

– Привет.

– Виделись же. – Ольга хмыкнула. – Фролов рассказал мне, что и как. Ты молодец, Лина.

Ага, я молодец. Но взгляд моей свекрови будет преследовать меня в кошмарных снах остаток жизни. А в остальном я, безусловно, офигенная.

– Я звонила в больницу. – Ольга явно любит брать быка за рога. – Наш общий друг уже в сознании, к нему можно приходить, так что ровно в пять я позвоню, и ты тут же поднимешь свою задницу и спустишься на парковку. Ждать тебя я не намерена, у моих девчонок сегодня началась ветрянка. Ветрянка, блин! Это они в саду подцепили, не иначе.

– Ладно.

– Ну, и отлично. Как тебе на новом месте?

– Я… я в шоке. Здесь кабинет с полукруглой стеной, она же и окно. А в кабинете рыбки, цветы, кулер с водой и кипятком, холодильник, набитый всякой всячиной. А главное – здесь есть душевая! И туалет.

– Если ты найдешь под креслом рычажок, то обнаружишь, что оно превращается в некое подобие кровати. По крайней мере, лежать на ней точно можно, я даже сплю иногда, вполне удобно.

– Спишь?!

– Бывают моменты, когда наваливается усталость и надо часик подремать. Ты пойми. Главное – чтобы ты выполняла работу, а сколько она у тебя занимает времени, час или пять часов – дело твое. Твоя работа, так же, как и моя, творческая, жестко регламентировать время ее выполнения смысла нет. Конечно, в разумных пределах, но кресло такое тебе не просто так поставлено. Сделала работу за час – отлично, отдохни. Главное – выполнить ее хорошо, на пределе сил, таланта и возможностей. Поняла?

– Ага.

– Тогда – работай. Удачи, Лина, я позвоню.

Она отключилась, а я тут же полезла искать рычажок. Так и есть, кресло принимает любую форму. Это очень удобно, потому что я люблю думать лежа. Стяну ноутбук на кресло, лягу на живот и буду делать то, что умею, и грызть яблоки.

– Видали, какая красота?

Рыбки заинтересованно поглядывают через стекло. То-то, ребята.

На прошлом месте меня удручала необходимость постоянно сидеть или стоять. А сейчас я сбросила ботинки, поставила миску с яблоками на пол – чтобы доставать их без напряга, плюхнулась на живот и вздохнула. Вот так я могу работать часами. И фантазии у меня бродят самые забавные. Например, нужен логотип для торговой марки. Это не такая уж легкая задача, как кажется. Логотип – это как раз то, на что покупатель обращает внимание, когда торговая марка становится известной. Есть примеры гениальных логотипов, узнаваемых и являющихся символом некоего общественного положения. Любой производитель, заказывая логотип, мечтает стать таким вот генералом от продаж – хотя сейчас он даже не рядовой, а так, призывник. Ну, что ж, будем рисовать с прицелом на генеральство. Надеюсь, у них все получится.

– Ой, извини…

Это неугомонная Маша заскочила в кабинет. Интересно, она ко всем так вваливается, или этого конкретно я удостоилась?

– Ты занята?

Я, конечно же, занята. Я создаю заказчикам основу их будущего успеха. И то, что я сегодня нарисую, будет красиво. А вот остальное, конечно, уже от них зависит, и мне будет немножко обидно, если они станут производить какую-нибудь туфту. Надеюсь, что нет.

– Ага, а что?

– Ничего.

Маша удивленно смотрит на меня, лежащую на животе перед ноутбуком. Я понимаю, что зрелище нетипичное, но раз уж здесь так лояльны к сотрудникам, я решила: была не была. И если окажется, что это проблема, то ладно.

– Не обращай внимания. Мне так лучше думается.

– Да ради бога, работай, как тебе удобно. – Маша улыбнулась. – Тут Мирек звонил. К нему пришел человек на собеседование, а он не успел вернуться. Попросил, чтобы ты посмотрела на посетителя и его работы, и если тебе понравится, скажешь, чтобы пришел завтра.

– Я?!

– Из всех нас только ты это можешь, ты же руководила рекламным отделом. В общем, он здесь… вернее, она. Позвать?

– Да подожди, дай хоть ботинки надеть и кресло обратно… кстати, как его обратно вернуть?

– На рычажок нажми, и все. Ты чай не пьешь?

– Не хочется пока. Я потом.

Я надеваю ботинки, ставлю ноут на стол, туда же отправляются эскизы. Ладно, приму кандидатку. Но больше никем и ничем руководить не хочу. Мне нравится принадлежать самой себе, это приятное чувство, давно забытое.

Поспешно поднимаю с пола миску с яблоками и прячу ее с глаз подальше. Ну, кто там пришел? Я готова.

Девица высокая и гибкая, как ремень. И движения ее – вкрадчивые, грациозные, говорят о том, что она много времени проводит, тренируя свое великолепное тело. Я на такое точно не способна. А вот эскизы у нее так себе, как и ужасный макияж, превративший ее лицо в маску. Ее рисунки – не реклама, и стиль, в котором она работает, в принципе не годится для рекламы. Но нужно же дать человеку шанс – возможно, она мастер слогана, иногда это важнее, чем умение рисовать. Креативных людей много, и им обязательно нужно давать шанс.

– Скажу прямо: манера вашего рисунка для рекламы не годится. Она, скорее, для конкурса молодых художников, а нам нужна не глубина символизма, а внятные образы, способные заставить покупателя запомнить именно этот товар, обладающий уникальными свойствами по сравнению с аналогичным. Вы работаете в другой манере? Или, может быть, у вас есть талант к заголовкам и запоминающимся слоганам? Такое тоже востребовано.

– Я… нет. Я только так рисую. Я не работала в рекламе, просто хотела попробовать.

Что-то меня в ней напрягает. Может, глаза? Они наблюдают за мной из-под макияжной маски, как из замаскированного отверстия в стене. И я хочу, чтобы она ушла.

– Нет, вот попробовать не получится. Нам нужны люди с опытом работы, с креативным подходом. Но я понимаю: чтобы получить опыт, надо с чего-то начинать, и вы, возможно, не знаете своих талантов до конца. Давайте сделаем так. Вы возьметесь придумать рекламу шоколада. Любого, придумайте название, логотип, просто представьте, что появилась новая марка шоколада, и вы сделайте нечто, чего еще не было, но что зацепит людей, заставит их захотеть его купить. Задача непростая – шоколадной рекламы полно, и все же попробуйте. И тогда приходите еще раз.

– Вы сейчас говорите, что не возьмете меня на работу?

– Нет, не возьму. Вот прямо сейчас вы не готовы, потому что вы не знаете этой работы. Но я даю вам шанс вникнуть, попробовать – и в итоге изменить мое мнение, свой шанс заслуживают все.

Ну, почти все. Те, кто не заслуживает шанса, заслуживают пулю в голову.

– Ладно, я поняла. Спасибо.

– Удачи вам. Надеюсь, у вас все получится.

– Конечно, получится, не сомневайтесь.

Она тонко улыбнулась и вышла – я даже не заметила, как она поднялась – словно перетекла из одного положения в другое, глядь, она уже у двери, и все, нет ее. А папка с рисунками осталась на столе. Вот растеряха! Надо позвать ее и вернуть. Или она их специально оставила, чтоб была причина вернуться? Так я ей и не отказала категорически…

Я выглянула за дверь – коридор был пуст. Как ей удалось так быстро смотать удочки? Что же меня напрягло в ней? Я не знаю, что именно, но отчего-то рада, что она ушла. Рисунки посмотрю потом, а сейчас есть работа, и ее нужно делать.

Вернув кресло в прежнее положение, я уложила на него ноут и принялась за дело. Мне обязательно нужно закончить с этой кучкой заказов, и пока у меня есть вдохновение, я должна не упустить момент. Тем более что скоро позвонит Ольга, а она ждать не любит.

Телефонный звонок отвлек меня, номер был незнакомый. Что за фигня сегодня творится, понять не могу.

– Лина, это Мирослав. Как дела?

– Ничего, нормально. Девица, которая приходила, так себе, сразу говорю – но я дала ей задание, и если она справится, посмотришь сам.

– Девица?

В голосе Мирослава звучит недоумение.

– Ну, да. Эта, как ее… Александра Крот. Забавная фамилия для человека, рисующего мосты и голубей.

– Александр! Александр Крот работал в «Арго-плюс», сейчас просится к нам. Это парень, Лина.

– Что ж я, по-твоему, парня от девушки не отличу? – Разговор, похоже, зашел в тупик. – Маша ко мне ее привела. Девушка это, высокая и тощая.

– Безумие. – Мирослав, похоже, озадачен. – Ладно, я разберусь. Завтра поговорим.

Это же надо – перепутать парня с девушкой! Мирослав на своей волне.

Я привожу в порядок эскизы и прячу их в стол. Уж этот ключ я смогу унести с собой. На прошлой работе я все свои затеи прятала, народ там был до чужого добра шибко жадный. Надо бы сейф попросить, что ли. Или это будет уже наглостью? Ну, мой пароль взломать не так просто, надеюсь. Вот сейчас заполню Машины документы – иначе потом забуду, а она славная девочка, заботилась обо мне, а я возьму и забуду о ее анкетах. Хотя, конечно, анкеты я заполнять не люблю. И не люблю, когда кто-то ковыряется в моих личных делах. Правда, Фролов и Ольга влезли в них по самую макушку, но тут уж ничего не поделаешь. Вот телефон бы еще перестал звонить…

– Лина, ты девушку, которая к тебе приходила, хорошо рассмотрела?

– Конечно, Константин Николаевич. А что?

– Нет, ничего. Набросаешь портретик?

– Да запросто. Вот прямо сейчас и нарисую.

Лицо ее, конечно, само по себе не очень выразительное. На таком можно нарисовать что угодно, но меня не обманешь. Под яркими тенями и жирно наведенными стрелками скрывались самые обыкновенные глаза, крупноватый нос и тонкогубый рот, мастерски увеличенный помадой, но это могло обмануть кого-то другого, а не меня. Зато стоит этой даме по-другому накраситься или просто смыть косметику, и никто ее не узнает.

Кроме меня.

А вот тело свое она не спрячет. Гибкое, тренированное, такое бывает у людей, много лет занимающихся единоборствами и акробатикой. И движения, словно перетекает ртуть – незаметные, но неизменно стремительные, такое никак не спрячешь. Таких дамочек принято сравнивать с пантерами, но я не очень увлекаюсь зооморфными сравнениями. Мне она напомнила Плохого Терминатора из фильма «Терминатор-2». Не знаю почему.

А теперь сложим все слагаемые в одну кучку. Мирослав ждал парня. Нет, он ничего не перепутал. Кто-то явно был в курсе, что я понятия не имела о предстоящем собеседовании, и уж тем более – что ждут парня. И что Мирослава нет в офисе, тоже кто-то знал – уж он-то лично знал, кто должен прийти. Кто она и зачем приходила? И куда так быстро подевалась?

Я встала и заперла дверь. Эти замки хороши тем, что без ключа ты такой ни фига не откроешь, а дверь ломать смысла нет. И эта папка с рисунками, которую она оставила. Какие-то пейзажи, голуби на перилах моста, персонажи компьютерных игр, наброски. Это мог нарисовать кто угодно, я далека от гендерного шовинизма, чтобы утверждать о типично мужской или типично женской манере рисования. Тем более что все рисунки потом обрабатываются программой. Так что я не знаю, ее ли это папка.

Зачем она приходила? Кто она такая? Ведь я видела ее, и она не может рассчитывать на то, что еще раз обманет меня. Да и зачем ей меня обманывать?

Дверная ручка дернулась, я посмотрела в сторону ванной. Нет, это глупо – прятаться, но и открывать я тоже не стану.

– Лина, это Фролов, открой.

Ага, голос его, открою.

– Молодец, что заперлась.

Он вошел в кабинет и огляделся.

– Ну, нормально укомплектовали. Нарисовала?

– Вот.

Он взял портрет, какую-то минуту рассматривал его, потом перевел взгляд на папку с рисунками.

– Это она оставила?

– Да, она. Я хотела ей отдать, выглянула, а ее и след простыл! Минуты не прошло, куда она подевалась? Константин Николаевич, что происходит?

– Не знаю. Но выясню.

Он прошелся по кабинету, открывая дверцы шкафов и шкафчиков, заглянул в туалет, выглянул в окно.

– Ни одна камера не поймала ее лицо.

– Ну и что?

– А то, балда, что она знала расположение камер. – Фролов раздраженно засопел и пнул ножку стола. – Откуда она могла это знать? Не просто расположение, но и обзор, и угол наклона.

– Может, и не знала. Опустила волосы на лицо, и это ни у кого подозрений не вызвало – женщинам в этом плане гораздо проще, у них прическа может быть любая. Ну, и яркий макияж довершил дело, даже если бы она случайно попала в камеру – вышла, умылась, и все, ищи-свищи.

– Тоже верно. Быстро подевалась, говоришь… Куда она могла так быстро уйти?

– Так и я о том же! Вы понимаете, я папку заметила практически сразу, открыла дверь – коридор пустой. Разве что она бегом бежала. А что, здесь камер нет?

– Как раз сегодня собирались установить. Это новое крыло, и отдел новый, камер внутри пока нет. Ладно, я подумаю. Кстати, а что за запах у тебя здесь?

– Запах?

Я потянула носом – пахнет яблоками, офисом, новой мебелью, а больше ничем. Ну, химией какой-то пахнет – наверное, уборщица мыла окна или еще что-то. Я только сейчас заметила.

– Быстро на выход!

Фролов подскочил и дернул меня за руку, а сам на ходу достал рацию.

– В рекламный отдел, протокол ноль-один!

Мы стоим в пустом коридоре, Фролов крепко держит меня за руку. Но я не собираюсь возвращаться в кабинет, хотя никакого особенного запаха я не учуяла. Возможно, у Фролова музыкальный нюх.

В коридоре показались ребята, одетые в форму охранников. Вообще-то все охранники, которых я видела, носят костюмы или форменные рубашки и брюки. А здесь секьюрити одеты в черную форму наподобие армейской и обуты в берцы, но в данный момент поверх формы на них надеты прозрачные костюмы из какого-то пластика или целлофана, бог знает.

Фролов кивнул в сторону моего кабинета, ребята надели противогазы, достали какие-то приборы и скрылись за дверью.

– У тебя есть вопросы?

– Есть, и много. – Я вздохнула – да я переполнена вопросами! – Но я их не задаю, потому что вы мне на них вряд ли ответите.

– Отчего же. Протокол один-ноль – химическое загрязнение. Мне показался подозрительным запах в кабинете, и сейчас он, по-моему, усилился. А сотрудников не видно, потому что все кабинеты оборудованы так же, как твой. У них нет причин шляться по коридору, каждый сидит и работает. Это одна из наших находок: на работе человек должен чувствовать себя комфортно, его личное пространство должно быть больше, чем стол в общем помещении. Конечно, всем без исключения такие условия не нужны, есть работа чисто механическая, но люди, которые что-либо создают, обеспечены подобными комфортными кабинетами. Вопросы есть?

– Есть, но я вам их потом задам.

– Вот же заноза в заднице! – Фролов рассмеялся. – Дэн прав, с виду такая тихоня, воды не замутит, а на самом деле…

– Очень мило. В заднице, значит…

– Ты права, к девушке это неприменимо. Но что поделать, я…

Ага, старый солдат, не знающий слов любви. Я это уже проходила, больше не надо, унесите.

Дверь открылась, вышел один из охранников.

– Откуда у вас это?

Он показывает мне чашку с цветами и насекомыми, которую зачем-то поместили в герметичный прозрачный контейнер.

– Чашка? – Надо же, обычная чашка! – Маша выдала. Мне кулер поставили, там горячая вода есть – чай заваривать или кофе. А я чашку не принесла, вот она и выдала мне одну из тех, которые дарят клиентам.

– И ты не пила из нее, конечно. – Фролов фыркнул. – Потому что ни чая, ни кофе не пьешь, у тебя жестокий гастрит, а эти напитки вызывают изжогу. Ты пьешь соки из запаянных пакетиков, но никто предположить не мог, что ты не станешь пить халявный кофе с халявными круассанами и джемом. А ты не стала, потому что аккурат перед работой мы с тобой больше часа ели сладости, которые ты запивала свежеотжатой кровью убитых апельсинов. Так?

– Ну, да. Вы же сами со мной были.

– Именно. Но кто об этом еще мог знать? Правильно, никто. Что с чашкой?

– Она изнутри обработана веществом, которое при попадании в кровь вызывает остановку дыхания. Обнаружить следы этого вещества в организме спустя час после смерти невозможно, потому что оно распадается вместе с белком. Вещество летучее и очень едкое, а потому сверху напылили нечто вроде защитной пленки, которая от кипятка должна была раствориться в течение пары минут. Тут уж одного глотка хватило бы. Но барышня, по счастью, пить из этой чашки не стала, а сполоснула ее и поставила в шкаф. Отравляющее вещество из-за попадания воды весь день разъедало напыление, и, когда разъело окончательно, стало испаряться. Вот вам и запах.

То есть меня кто-то собирался убить? Опять?! Вот, блин…

– Кабинет сейчас безопасен? – Фролов снова достал рацию. – Или потребуются специальные мероприятия?

– Само по себе вещество очень ядовито, но чтобы оно вызвало смерть, находясь в газообразном состоянии, его должно быть гораздо больше. Расчет был именно на то, что девушка захочет выпить кофе или чаю. И даже если бы она сок налила, то успела бы выпить его лишь до половины – жидкость растворяет напыление. Не мгновенно, конечно.

– А девушка соки пьет прямо из пакетиков через трубочку, как тинейджер. – Фролов ухмыльнулся. – Нельзя строить планы, опираясь на допущения и представления о типичном поведении.

– Тем не менее какое-то время вещество испарялось, и я бы не назвал кабинет безопасным. Сейчас все напитки и съестное мы вынесем, кулер заменим, а помещение приведем в порядок – очистим поверхности, проветрим, произведем замеры – все как положено. А барышне пока найдите другое место. Сейчас я вам подам сумочку и пальто, а вы, девушка, мне ключик от кабинета отдайте.

В дверь входят еще охранники, на этот раз в обычной черной форме. Кабинет Маши закрыт, но у них есть ключ. Я слышу приглушенные голоса, потом из кабинета показалась Маша – испуганная, бледная, за ней вышла охрана.

– Константин Николаевич…

– Тебе придется мне кое-что объяснить, Маша. Ко мне ее ведите, я сейчас спущусь. – Фролов посмотрел на меня. – Идем, у Ольги посидишь, от рабочего дня ничего не осталось. Сейчас надо администратора прислать, скоро сотрудники расходиться начнут, нужно проследить за порядком. Идем, время дорого. Морока мне с тобой…

– А давайте я просто уволюсь. Зачем вам со мной возиться.

– Это ты придумала просто отлично. Давай уволься, и завтра тебя убьют уже точно. Нет, пока ты у меня на глазах, ты будешь в относительной безопасности. А я разберусь, кому так резко понадобилось остановить твое дыхание.

Вот и я хотела бы это знать.

Мы спустились на пятый этаж, и Фролов толкнул дверь кабинета Ольги.

– Вот, Ольга Владимировна, из рук в руки под твою ответственность.

– Что случилось?

– Она сама тебе расскажет, мне сейчас некогда. Все, дамы, счастливо оставаться – не прощаюсь, еще увидимся.

Ольга подняла на меня взгляд – отстраненный и холодный. Как у Мирона. Понятно, почему они вместе тусили – им друг перед другом не надо ломать комедию, притворяясь кем-то другим. И передо мной не надо, потому что я точно знаю, кто они есть. Но ее взгляд иногда меня нервирует.

– Я не виновата! – Мне нужно, чтобы она поняла, что происходит. – Они первые ко мне цепляются!

– Детский сад – трусы на лямках. – Ольга кивнула в сторону дверцы в стене. – Бери сок, пей. И расскажи мне, что случилось, пока я не лопнула от любопытства.

Как в одном человеке могут уживаться смерть и любопытство? Я не знаю.

10

Мирон лежит в палате один. Думаю, это самое лучшее решение – не стоит слишком многим гражданам с ним знакомиться. Хотя, пребывая здесь, он и сам познакомился с кучей народу. Может быть, социальные связи – это для него и не плохо?

– Мои девочки прекрасные.

Он улыбается, но отощал просто ужасно. Лицо заострилось, и вообще вид не очень.

– Конечно, прекрасные. Как ты себя чувствуешь? – Ольга сидит рядом и держит его за руку. – Температура…

– Есть немного. Но вы справились отлично, хотя лезть в бар было очень самонадеянно. Лина, меня мучит вопрос: как ты тогда с этим…

Я знаю, о чем он спрашивает – как я справилась с убийцей, который напал на него, такого крутого, и едва его не убил. Да, собственно, почти убил, шансов на спасение практически не было. Может, ему сейчас обидно даже. Наверное, в этот момент у него в душе образуется неверие в себя и трещина в самооценке, а этого никак нельзя допустить.

– Ты помнишь, что я была в гриме? Он меня как увидел, так и отскочил, а я его огнетушителем… по голове.

Мирон смеется, держась за живот – видно, что ему больно смеяться, но не смеяться он не может. Ольга удивленно смотрит на него.

– В который раз ты заставляешь меня хохотать, а у меня швы разойтись могут. – Мирон вздыхает. – Да, я помню, в каком виде ты была. Тут, конечно, крыть совершенно нечем, от твоего вида трамваи шарахались. Он этого не ждал и даже предположить не мог.

– Ну, вот видишь? Никакой моей заслуги в этом нет. Я его стукнула и позвонила Ольге. Я просто больше никого из твоих знакомых не знаю. И уже Оля все организовала, а я так…

– Ты особо не прибедняйся. – Ольга держит Мирона за руку, а он, как мне кажется, шелохнуться боится. – Температура держится, но это нормально, доктор говорил, что так и будет первое время. Главное, ты жив и скоро будешь в порядке. Хотели тебе йогурта принести, но Семеныч запретил.

– Они меня тут совсем голодом заморили.

– Да, ты похудел, но это неважно. Выздоровеешь и отъешься, главное, что жив. – Ольга встала. – Все, мы уходим, Лина, поднимайся. У девчонок ветрянка, мне домой надо.

– Конечно. – Мирон кивает. – Дети есть дети…

Но я вижу, что ему не хочется отпускать ее. Что еще их связывает – кроме того, что они оба убийцы? Здесь что-то очень личное.

– Завтра снова придем к тебе, не кисни. – Ольга гладит его щеку. – Мы с Линой в твоем доме ночевали, но сегодня она ко мне поедет.

– Правильно. Пока не разобрались в происходящем, возвращаться в ее квартиру небезопасно, а жить одной в моем доме – тоже не вариант.

Мы уже рассказали ему все новости, он их с интересом выслушал – те, что можно было рассказать, не боясь прослушек. Те же, которые нельзя произносить вслух, Ольга дала ему прочитать в ее планшете, а потом просто стерла текст. Она его не сохраняла, набрала прямо здесь, значит, текст не оставил следов на жестком диске. Паранойя, конечно, только я понимаю, что по-другому нельзя.

Теперь ему не будет скучно, у него есть над чем подумать. За сожженный компьютер он, как ни странно, не ругался, но я понимаю, что Мирона беспокоит, как без него обстоят дела в его офисе, тем более что сотрудники – люди весьма специфические, да и клиенты – очень нервный контингент.

– Тогда до завтра.

Мы выходим, идем по коридору мимо палат. На посту нет медсестры – видимо, отошла куда-то. Они все одеты в уютные цветные пижамки, и я удивляюсь виду этого отделения: словно американский сериал о «скорой помощи» или о докторе Хаусе.

– Удивляться нечему. – Ольга улыбается. – У этой больницы очень серьезные спонсоры, в том числе и наш с тобой шеф.

– Шеф? – Вот об этом я как-то не подумала. – А кто у нас шеф?

– Да… – Ольга смотрит на меня с иронией. – Только ты могла не поинтересоваться, куда тебя на работу взяли.

Я действительно не интересовалась. Ну, большое здание, офисы. Рекламное агентство. Кому все это принадлежит, я понятия не имею, и как-то недосуг было спросить.

– Миша Семеновых, владелец холдинга «Металлинвест», поищи в Интернете. Об остальном дома поговорим. – Ольга ищет ключ от машины. – Вот черт… в палате у Мирона оставила. И планшет там же, на тумбочке забыла.

– Я сбегаю!

– Нет, пойдем вместе, а в отделение ты зайдешь сама, нечего там двоим шуметь.

Мы возвращаемся, и Ольга остается около лифта. Наверное, дело еще и в том, что не стоит ей лишний раз мелькать у Мирона, чтобы не волновать его, а то, что она его волнует, это очевидно.

Медсестры до сих пор нет на месте, и я тихонько иду по коридору. Люди после операций, нельзя топать, как стадо слонов, – может, кто-то только-только заснул, а тут я со своими каблуками. Нет, надо тихонечко.

Ключи лежат на тумбочке вместе с планшетом Ольги. Мирон уснул вроде бы, а медсестра в розовой пижамке набирает в шприц лекарство. Неужели нельзя уколоть его, когда он проснется? Ну, что за суровая необходимость – делать укол как раз тогда, когда человек уснул, зачем его будить?

– Вы что…

Она поворачивается ко мне.

Да никакая это не медсестра. Это давешняя девица, которая приходила ко мне в офис, только не накрашенная. Но я-то еще днем рисовала по памяти ее лицо, и отлично рассмотрела, что находится под слоем косметики. Она могла бы мужчину обмануть, но не меня.

Она метнулась ко мне и сбила с ног, я больно ударилась головой о пол, и ее руки сжались на моем горле. Гибкое сильное тело, словно резиновое, мои удары ее скорее смешат, чем достигают цели. И хотя я сопротивляюсь изо всех сил, цветные круги уже пляшут чардаш перед глазами, а в ушах стоит звон, и болит горло, на которое давит безжалостная рука. Я понимаю, что еще минута в таком режиме, и она мне просто шею свернет, и тьма, пришедшая со Средиземного моря, безусловно, накроет ненавидимый прокуратором город, но я-то не город, меня-то не надо накрывать, но меня по ходу вообще никто не спрашивает.

Воздух может быть таким сладостным, а горло может болеть просто безбожно…

Девица лежит рядом, из ее рта течет кровь. Ольга вытирает небольшой нож, который выдернула из ее тела. Забрав планшет и ключи, она идет в коридор и возвращается с креслом на колесиках, поднимает труп и усаживает в кресло, прикрыв простыней так, что видна только голова.

– Вставай, подотри кровь. Через три минуты нажми на кнопку тревоги и уходи. Мирон спит, но спит он от лекарства или от чего другого, пусть решают врачи. Главное, что жив и дышит. Давай, Лина, раскисать будешь потом. Я знаю, что болит горло, хочется плакать, и ты напугана, но это неважно. Помоги мне, без тебя мне это все не сделать. Тело надо вывезти до того, как явится персонал.

Я молча поднимаюсь и достаю из сумки влажные салфетки. Крови на полу немного, но девать использованные салфетки некуда, и я с отвращением запихиваю их в полупустой пакетик. Нажав на кнопку около кровати, я быстро иду по коридору. Из процедурной выскочила медсестра и побежала в палату Мирона. Меня она не заметила, и это отлично.

Я спускаюсь вниз, оглядываюсь – Ольга стоит около машины как ни в чем не бывало. Интересно, где тело девицы.

– Я запихнула ее в багажник, поехали, у нас мало времени.

Мы едем по городу, сворачиваем с плотины, и я понимаю, что мы направляемся к дому Мирона. Ну да, там лопаты и сапоги. Боже, снова рыть яму, а потом отмывать все в холодной воде. Эдак я насмерть простыну, а мне нельзя болеть.

– Я заподозрила, что случилось что-то, потому что медсестры не было на месте. Я сразу как-то не подумала об этом, но заглянула в коридор – а ее нет. И когда мы уходили, тоже не было, здесь это странно. Она могла только ненадолго отлучиться. И я пошла в палату, а эта дрянь тебя практически оприходовала. Пришлось сделать то, что я сделала, драться с ней мне показалось плохой идеей, у нее на шее проступали все до единой мышцы, а это значит, что она бы нас обоих голыми руками убила. Болит горло?

Я киваю. Говорить не могу, у меня внутри, кажется, все сломано.

Ольга тормозит у ворот, открывает калитку, и я вижу, как она идет к сараю. Блин, горло болит все сильнее. И синяк, я думаю, будет ужасный.

– Сейчас зароем и поедем обратно в больницу. Я позвоню Семенычу, пусть осмотрят твою гортань. Не пытайся разговаривать.

Я и не пытаюсь. Меня уже ничто не удивляет – дорога привычная, моросит дождик, мы тащим тело туда же, где зарыли предыдущее, огромные резиновые сапоги мешают идти. Но без них тут вообще никак. Копать сегодня было бы легче, потому что земля влажная, но с прошлого раза болят руки.

– Глина пошла, направо ее бросай, не смешивай с землей, будет заметно. Вообще, если что-то хочешь спрятать в земле, никогда не смешивай грунт и глину. Вот так, разделяем, потом глину затрамбуем, сверху грунт уложим, листьями присыплем, а дождь нам кстати: если наследили, к утру все смоет. Все, хватит, толкай ее. Да помоги мне, Лина, не стой!

Мы сталкиваем тело в яму и начинаем закапывать. Дело идет на лад, ведь я уже знаю, как это делается. Утрамбовав глину, мы насыпаем сверху землю, и я иду за листьями. Где-то здесь мы зарыли и пугливого убийцу, который приходил за Мироном накануне, но я понятия не имею, где именно, – все бугорки одинаковые, и листвы нападало много. Интересно, он превратился в призрака или нет? Если да, то это очень неуютная мысль, но с другой стороны – а что он может сделать? Ну, помаячит белой дымкой, или так постоит, поглядит, и что? А ничего. Просто немножко страшновато.

– Дай мне лопаты, я сама. Ты вымой свои сапоги.

Я и это уже знаю. Глина отваливается и растворяется в ледяной воде, руки немеют от холода, но делать нечего, я знаю, что нам нельзя оставить обувь грязной.

– Как хорошо, что ты молчишь и не ноешь.

Ольгино безжалостное замечание меня обидело. Я ведь почти не жаловалась, и уж тем более – не ныла. Ну, ладно же, теперь я буду молчать и дуться.

* * *

– Все, едем в больницу, Семеныч уже там. – Ольга заперла калитку, и мы снова сели в машину. – Погоди, я печку включу. Так вот, Семеныч сейчас на дежурстве, с нашим другом все в порядке. Он все это время спал, его, оказывается, медсестра к капельнице подключила, мы оттого ее не видели, что она готовила лекарство и систему. А эта гадина проскользнула – тоже, наверное, следила, когда мы уйдем, а потом медсестра. Это та же, что приходила днем?

Я киваю, глядя в окно. Не хочу с ней общаться и смотреть на нее не желаю. Хорошо ей, видите ли, что я молчу и не ною. Как будто я ныла когда-то.

– Хватит дуться.

Тут мне ответить нечего, тем более что я все равно не могу говорить.

– Лина, не дуйся. Прости, если задела твои чувства. Ты молодец, и ты это знаешь. Сейчас Валентин тебя посмотрит, и будем решать, что делать дальше. Дам тебе планшет, будешь писать то, что хочешь сказать.

А если я больше никогда не смогу говорить? Если эта девка что-то такое повредила, что я останусь на всю жизнь немой? Что тогда?! Эта мысль оказалась настолько ужасной, что дурацкие слезы хлынули просто водопадом, и остановить их я не могу. Господи, а если позвонит Матвей, и я не смогу ответить?

– Лина, не реви.

Хорошо ей советовать – не реви, она-то говорить может, а я… господи, а если сейчас доктор скажет, что это навсегда? Как я буду жить?

– Лина, все будет хорошо, вот увидишь.

Откуда ты можешь знать, ты же не врач. Все будет хорошо, как же… Руки у этой дряни были просто железные, пальцы впивались мне в горло так больно, так страшно… и теперь все это может оказаться навсегда! Нет, если это навсегда, то лучше бы она меня убила…

– Снова катастрофа?

Доктор смотрит на меня, как на запущенный случай сибирской язвы.

– Оля, что происходит?

– Поверь, Семеныч, тебе лучше не знать. Просто посмотри и скажи свое мнение.

Он щупает мою шею, заглядывает в горло.

– Необратимых повреждений нет, но следы пальцев намекают, что девушку кто-то активно пытался удушить, и, глядя на ее зареванную мордашку и подсчитав пульс, я далек от мысли, что она была на это согласна.

– Валь, просто скажи, как быть. Если нужна операция и ты не сможешь ее сделать, она завтра же вылетит в Израиль.

– Пока понаблюдаем здесь. Я не специалист по травмам гортани, но кое-что в этом все-таки смыслю. Некоторые повреждения меня тревожат, но ничего ургентного нет, пару дней надо понаблюдать, а потом решим.

Он выглядывает в коридор.

– Лариса, иди сюда.

Худенькая сероглазая женщина с тяжелым узлом русых волос на затылке – это подруга Ольги и жена доктора, я помню, Ольга мне о ней говорила.

– Отведи ее на МРТ и скажи, что мне нужно их заключение прямо сейчас.

Лариса кивает, и я иду за ней. Значит, все будет, как раньше? Но больно просто ужасно. И хочется плакать.

– Не реви, этим делу не поможешь. – Лариса протягивает мне салфетку. – Что случилось, то случилось, не изменишь уже. Сейчас сделаем тебе МРТ, Валентин посмотрит, и тогда решим. Я знаю, чего ты боишься. Ты боишься, что больше не сможешь говорить. Но если Валентин утверждает, что все не так плохо, значит, это правда. Я его знаю, мы скоро четыре года как женаты: было бы плохо, он бы по-другому с тобой разговаривал. Он никогда не лжет пациентам. В онкологии бытует мнение, что нельзя человеку оглашать его диагноз – это, дескать, лишает больного надежды. Но Валентин категорически с этим не согласен, он считает, что человек имеет право знать, что с ним происходит, и уже на основании диагноза – планировать свои дальнейшие действия. Ну и приводить в порядок свои дела, конечно. Мы пришли. Просто лежи неподвижно, и все.

Лежать неподвижно – для меня сейчас самое легкое: я устала ужасно, и руки от лопаты болят невероятно. Надо в спортзал записаться, что ли, потому что я совсем нетренированная.

* * *

Осенью темнеет рано, и машина едет сквозь туман по каким-то улицам. Тьма и туман превращают мой город в совершенно чужое. И плотина, освещенная фонарями, кажется Великой китайской стеной, и улицы, которые я знаю с самого детства, стали незнакомыми, и только ресторан «Макдоналдс» на проспекте Металлургов выглядит так же, как в обычную ночь, – залитым изнутри апельсиновым светом, в нем даже в столь поздний час толпятся граждане, жаждущие насладиться вредной едой. Я бы тоже сейчас вгрызлась в чизбургер, а потом заполировала бы его колой и пирожком с вишневым клеем, но Ольга проезжает мимо вожделенного ресторана и сворачивает в боковую улицу.

– Вылезай, приехали.

Как это глупо – я не захватила никакой одежды, даже халата и зубной щетки у меня нет. Интересно, когда я смогу вернуться в свою квартиру? Я устала спать в чужих кроватях. С другой стороны, я не знаю, как войду к себе домой, где постель пахнет Виктором, в шкафу висит его одежда, а в холодильнике стоят кастрюли с едой, которую готовила свекровь. Боже мой, как она смотрела на меня! Неужели это было сегодня утром? Столько всего случилось…

– Идем, нечего маячить. Мало ли кому еще вздумается добыть твой скальп.

А что, кто-то еще может попытаться? Но зачем?! Я не имею ничего, за что меня стоит убивать. Я даже ничего такого не знаю, за что стоило бы заставить меня молчать. Или знаю? Да глупости.

– Веди себя тихо, дети спят, наверное.

Интересно, я что, могу их разбудить громким смехом или криком? Издевается еще…

– Ой… Лина, прости, я забыла. Ну, не куксись, девочка. Сейчас в ванную залезешь, поплаваешь в пене или просто постоишь под душем, а потом поешь и ляжешь спать, а завтра будут новости, и будем действовать, исходя из них. Подожди, выдам тебе планшет, чтобы ты могла со мной общаться.

А я не хочу с тобой общаться. Я обижена, неужели непонятно?

– Мама!

Две малышки в зеленый горошек выбежали откуда-то из боковых дверей. До чего же маленькие! Обе светленькие, кудрявые, обе большеглазые и пухленькие, они так смешно выглядят в этих зеленых горошинах! На меня они пока никак не отреагировали, так соскучились по маме, а она тем временем убила какую-то дрянь, и мы вдвоем закапывали ее на острове. Хорошенькое дело.

– Оля, ну не могу их уложить никак!

Уютная улыбчивая женщина лет пятидесяти с небольшим тоже вышла в прихожую. Заинтересованно взглянув на меня, она приветливо кивнула:

– Добрый вечер.

Я бы поздоровалась, как положено, да только никак, а потому я просто киваю. Она берет малышек за руки и уводит в комнату, а мы раздеваемся и вешаем одежду в шкаф.

– Муж на очередных раскопках, вернется через пару недель. – Ольга подталкивает меня в комнату, выкрашенную в зеленый цвет. – Это спальня мальчишек, переночуешь здесь, я тебе выдам халат и зубную щетку. Одежду запихни в стиральную машинку, пальто в том числе. Так я говорю – хорошо, что Валерки дома нет, устроил бы мне сейчас допрос с пристрастием. На, держи планшет, можешь там писать свои вопросы и пожелания. Надеюсь, ты уже завтра сможешь что-нибудь сказать.

Звонит мой телефон, я понимаю, что это Матвей. И такое отчаяние на меня нахлынуло, не передать. Я весь день думала, позвонит он мне или нет, и вот он звонит, а я не могу с ним пообщаться.

– Дай-ка… о, даже так? Все-таки решился? – Ольга нажимает на кнопку приема вызова. – Да, сынка. Нет, ты правильно набрал номер, но тут кое-что случилось, и Лина говорить не может. Нет, она жива и относительно здорова, но говорить не способна. Нет, я тебя не обманываю, она рядом. Ладно.

Она отключает телефон и отдает мне.

– Противный мальчишка, не верит родной матери! Идем, чучело, явишь себя миру, иначе мой сын обвинит меня еще в чем-нибудь.

Она тащит меня в гостиную, где стоит компьютер, и включает его. На экране тут же возникает лицо Матвея.

– Мам, что у вас там происходит, черт подери?

– Много чего происходит, но ничего из того, что я могла бы тебе рассказать в скайпе. – Ольга улыбается, глядя на рассерженное лицо Матвея. – Вот Лина, она жива и здорова. Ну, почти здорова.

Рядом с Матвеем возникает еще один парень, точно такой же… нет, не такой. Просто похожий, но спутать их невозможно.

– Привет. Я Денис, можешь называть меня Дэн.

Я киваю – так и быть, буду называть, когда вообще смогу кого-то как-то называть. Еще один Дэн, и тоже очень симпатичный.

– Мальчики, Лине нужен отдых. – Ольга с улыбкой смотрит на сыновей. – Матвей, я ей дала планшет, можешь ей писать, там аська до сих пор подключена, или на вайбер. Но сейчас ей нужно отдохнуть, вы же видите, Лина немножко пострадала.

Я вспомнила о том, что целый день провела в этой одежде и копала в ней яму. И прическа моя – воронье гнездо, а на лице нет макияжа. Матвей смотрит на меня и видит это. И его брат тоже. А потом он скажет Матвею: откуда такая замарашка? Унылая перспектива, но что сделано, то сделано, раньше надо было думать.

– Лина, я тебе завтра напишу, ладно? – Матвей смотрит на меня с сочувствием. – Держи планшет при себе, будем переписываться.

Я киваю и ухожу – мне надо в ванную немедленно. Что за наказание – когда я прекрасна, как Эос, вышедшая из мрака, никто этого не видит, кроме каких-то уродов, которые зарятся на мои материальные ценности, а когда я в разобранном состоянии, Матвей тут как тут.

– Мэтт, она красивая.

Это Денис говорит. Ну, надо же.

– А еще она умная, порядочная, воспитанная и отлично готовит. – Ольга смеется. – Надо бы узнать, может, у нее есть сестра.

Все, я не хочу ничего слушать. И сестры у меня нет, а есть только Петька, с которым мы общаемся не слишком, потому что Светка не оставляет ему ничего, она заполняет всю его жизнь, а меня терпеть не может. Светка не знает того, что знаю я: нужно очень бояться гнева терпеливого человека. Я сама терпелива и знаю, о чем толкую.

– Иди кушать, Лина.

Посещение ванной пошло мне на пользу, но вид моей шеи ужасен. Я все хорошенько рассмотрела, освещение отличное, и зеркало натерто до блеска. Вот тут я с Ольгой солидарна полностью: все, что может в доме блестеть, должно блестеть: краны, приборы, зеркала, люстры. В общем, я за мир во всем мире и за чистоту.

– Теплый бульон тебе можно, Семеныч сказал. А на завтрак я молочного киселя сварю и сделаю суп-пюре. Чего морщишься? Ты это для начала протолкни в горло, а потом о гамбургерах помечтаешь. Видела я, как ты на «Макдоналдс» косилась, эту еду и здоровым есть нельзя, а уж тебе-то и подавно. Как ты себя чувствуешь?

Я делаю рукой неопределенный жест – догадайся, мол, сама. Бульон пахнет отлично, и я пытаюсь его хлебать, но глотать очень больно.

– Тут важно другое: что мы завтра скажем Фролову. И что он скажет нам, ведь он сегодня побеседовал с этой курицей Могульской. Должен же он был хоть что-то из нее вытрясти.

Наверное, вытряс. Но он обязан действовать в правовом поле, и если она ничего ему не сказала, то все, что он может, – это передать ее полиции. А там уж она либо расскажет, либо нет. Как она могла так спокойно передать мне эту чашку да еще потом зайти и поинтересоваться, чего это я все никак чай не пью. А главное, зачем ей понадобилось меня убивать? Я видела ее второй раз в жизни.

И снова звонит мой телефон – это Фролов.

– Сиди спокойно, я сама с ним поговорю.

Ольга берет мой телефон и выходит. Она что, на все мои звонки будет отвечать? Ну а если Петька позвонит? Он в последние месяцы все время расстроен, и я тоже расстраиваюсь, когда он такой. Он старается держаться, но видно, что из последних сил, и в его жизни что-то не просто неладно, а полный трындец. Надо бы ему позвонить, вдруг нужна помощь, только теперь я ему позвонить не могу никак. Ну, напишу. Он должен знать, что я всегда его поддержу. Он и так знает, и все-таки я ему напишу завтра.

– Сейчас Фролов приедет. – Ольга кладет телефон на стол. – Вот неугомонный… Ладно, Лина, версия такая: на тебя напали на больничной лестнице, когда ты возвращалась за ключом от машины. Нападающего ты не видела, его вспугнул кто-то, открыв дверь на лестницу. Поняла?

Я кивнула – что ж тут непонятного. Не рассказывать же Фролову, что мы зарыли давешнюю девицу на острове. Я не думаю, что ему нужны подобные знания, это губительно для его тонкой законопослушной психики. Интересно, а почему не губительно для моей? Я ведь тоже всегда была законопослушной, но отчего-то два трупа, которые мы с Ольгой зарыли, вообще не тяготят мою совесть и уж точно не приходят в мои сны. Меня больше волнует то, что я превратилась в Русалочку, сбросившую хвост. А ведь я хотела стать русалкой совсем недавно! Вот же гадство! Воистину – бойтесь своих желаний, они имеют свойство исполняться.

– Это хорошо, что ты говорить не можешь – значит, лишнего не сболтнешь. – Ольга меряет шагами кухню. – И версию не забудь: нападавшего не видела, не знаешь. Представь лестницу и поставь в памяти точку, где это якобы случилось. И настаивай на своем, поймают тебя на колебаниях или разночтениях – все, пиши пропало. Так что запоминай, кому что врешь. Я вот думаю – как эта тварь выследила Мирона? Ведь ни одна живая душа не знала, где он. И как она узнала о тебе? Она же приходила днем просто на тебя посмотреть – поговорить, понять, что ты собой представляешь и что можешь знать. И, похоже, сделала совершенно однозначный вывод: ни к каким делам Мирона ты отношения не имеешь и, возможно, не знаешь, чем он занимается. Иначе она бы тебя прямо там, в кабинете, убила. Но она точно знала, что ты с ним связана. Скорее всего, на Мирона она вышла, следя за нами, а мы и не заметили. Ну, ладно, ты не заметила, а я должна была, но мне и в голову не пришло! Что ж, я подумаю, как быть, не дрейфь, Лина, выплывем. Девочек завтра в Озерное отправлю.

Я вопросительно посмотрела на нее.

– Что смотришь? У нас в Озерном есть дом. В квартире тесновато, когда четверо детей. И хоть мальчишки большей частью живут в Израиле, но приезжают домой, и я не могу взять и переделать их комнату для девчонок – это будет выглядеть так, словно я вычеркиваю моих сыновей из нашей жизни, я не способна их обидеть. Хотя они это так, возможно, и не восприняли бы, но тем не менее я их комнату не трону. Когда они приезжают, здесь не повернуться, поэтому мы построили дом, один мой хороший знакомый – известный архитектор, вот он нам этот дом и спроектировал. И мы в основном живем там, но в этом году девчонки пошли в отличный частный сад, им нужно общаться еще с кем-то, что ж они только вдвоем. И все бы ничего, но возить их из Озерного туда-сюда – просто наказание. Когда Валерка в отъезде, а мальчишки в Израиле, мы приезжаем сюда, я сплю в Денькиной постели, а ты в кровати Матвея поместишься сегодня. Но раз такая каша заварилась, завтра же девчонок и няню отвезут в Озерное от греха подальше, тем более что у них ветрянка, в сад никак. А там охрана не хуже, чем у нас в офисе, а во многом и лучше. Охраной поселка занимаются люди, у которых наш Константин Николаевич учился. Понимаешь?

Конечно, понимаю. Дети будут охраняться, как Алмазный фонд, и это хорошо, причем дает место для маневра. Но есть один момент, которого Ольга, возможно, не учитывает. Нужно раскрыть ей глаза. Где там планшет? Вот прямо сейчас я это и сделаю.

«Все, что происходит, связано со мной. Если я уеду домой, тебя это больше не коснется, тебе не надо будет опасаться, все закончится. Так что имеет смысл просто добросить меня до дома, я сама разберусь со своими проблемами, если они возникнут».

Ольга читает, скептически оттопырив нижнюю губу.

– Отличный план, но, к сожалению, запоздалый. Я уже ввязалась в эту историю, так что придется нам из нее выгребать вместе. Если я сделаю так, как ты предлагаешь, это ничего нам не даст, а может и навредить. Кто-то зачем-то хочет пустить тебя в расход, и нужно узнать, зачем это делается и касается ли это Мирона или же касается только тебя. Не зря же приходили убить Мирона, причем дважды. Тебя с ним кто-то связал. Возможно, решили, что ты его женщина.

Такого поворота я не ждала. А ведь она права! Мирон возил меня по городу, и кто-то мог нас увидеть. Я была в его доме, он покупал мне одежду. Кто-то мог решить, что у нас отношения. Кто-то, кому надо во что бы то ни стало убрать с дороги Мирона. Может, из-за должности Диспетчера.

В дверь постучали – стук настойчивый, но не громкий.

Фролов молодец, знает, что дети спят.

11

Фролов устало вздохнул и отодвинул пустую чашку. Бульон ему Ольга подливала два раза – видимо, он не успел пообедать, да и сейчас, похоже, не домой едет, если ужинает здесь. Или живет один?

– Спасибо, Оля, от смерти спасла. Думал, умру с голоду. На эти рекламные печеньки и йогурт смотреть уже не могу, а занят был так, что поесть не успел, некогда было съездить, так что – спасибо тебе большущее, еще чуть-чуть, и я бы точно умер. А дома пустой холодильник.

– На здоровье. Хочешь бутерброд с паштетом?

– Очень стыдно, и тем не менее давай, хочу. – Фролов посмотрел на меня. – Да, разукрасили тебя знатно. Есть средневековый миф о Руке славы, и твоя шея выглядит так, словно на тебя натравили эту самую Руку. Почему полицию не вызвали?

– Кость, ну какая полиция? Ты на нее посмотри. Полиция ее бы несколько часов промурыжила, а пользы от этого никакой, Лина не видела нападающего и говорить не может. Вот мы и приехали домой, зачем зря полицию беспокоить.

– А что вы в больнице делали?

– К Лариске заезжали. Она знает, что дети заболели, я и заехала за рекомендациями. Да и давно не виделись, а где я ее застану, кроме больницы? Ключ от машины я у нее на столе забыла, вот Лина и побежала. Надо же было такому случиться, никогда себе не прощу…

– Ну, что теперь. – Фролов откусил кусок бутерброда и блаженно прищурился. – Вкусно… Так я чего, собственно, пришел – рассказать новости. Можно было бы завтра, но лучше сегодня. Вместе подумаем, что и как.

– Ты Могульскую расколол?

– Расколол… – Фролов доел бутерброд и вздохнул. – Уффф, хорошо. Расколол – не то слово. Она же не думала, что все моментально откроется. Она была уверена, что Лина, как любой нормальный человек, увидит кучу дармового печенья, чая и кофе, ну и прочих вкусностей, и тут же примется дегустировать. Но Лина принесла с собой мешок яблок, а кофе и чай ее вообще не интересовали. Она с присущей ей аккуратностью вымыла чашку – не могла немытую поставить в шкаф, а сама улеглась в кресло и принялась грызть яблоки.

– А девица, которая приходила?

– А девицу Маша впервые видела, девица – из совершенно другой оперы. Но когда два и больше музыкальных произведения исполняются одновременно в одном помещении, получается дикая какофония, даже если одновременно играют Бах, Паганини и Дэвид Хикен. Так и здесь. Мастера столкнулись в одной точке, наступают друг другу на ноги, а жертва и в ус не дует.

– Что ты хочешь этим сказать, Костя?

– Давайте по порядку. – Фролов устало прикрыл глаза. – Маша работает у нас двадцать три дня – с момента образования рекламного агентства на базе нашего рекламного отдела. У нее отличное резюме, но вот что интересно. Когда я ввел в компьютер названия фирм, где она работала, то оказалось, что трудилась она в двенадцати из шестнадцати фирм, которые мошенники развели на деньги тем же способом, которым пытались это сделать на Лининой фирме. И везде о Маше прекрасные отзывы, но она нигде долго не задерживалась, причины были самые разные, но она всегда увольнялась сама. Понимаете, о чем я?

Ни фига я не понимаю, а Ольга, похоже, уже поняла, и они с Фроловым смотрят на меня с удивлением – как же я-то до сих пор не сообразила.

– Смотри, Лина. Она устраивается на фирму, имеет доступ к печатям. Ляпает липовые документы, каким-то образом директор их подписывает – скорее, в спешке среди многих документов. Она вполне могла спровоцировать такую спешку. Например, шеф уезжает, торопится, а она ему: ой, Иван Иваныч, вот это очень срочно, ну, пожалуйста! И шеф не отказывает – Маша всем нравится, она отличный работник, и он, наоборот, радуется, что она так переживает за дело, вон, даже его тормознула, рискуя навлечь на себя его гнев, только чтоб все документы были в срок отосланы контрагентам. Возможно, она несколько раз создавала такую ситуацию, и руководитель сначала вникал в каждую бумажку, которую она приносила, а после какого-то раза перестал. Тонкий психологический расчет.

Ну, ладно, это я поняла, и что? Я Машу у нас на фирме не видела, и подобная ситуация со спешкой у меня бы не возникла – я никогда не подписывала ничего в спешке, тем более предварительно не изучив. Я ему это пишу в планшете, пусть читает.

– Именно потому твоя подпись была подделана. Но ее подделали не для использования в суде, по этим документам вообще не собирались трясти деньги, и в полицию дело не должно было попасть. – Фролов улыбнулся мне ободряюще. – Эти документы делались с одной целью: убрать тебя из фирмы. А когда объединили бы два отдела, бюджет был бы увеличен, и тогда уж они вывели бы деньги небольшими партиями под такие же липовые услуги.

– Они?

– Она же не одна работала. Ее подельник внедрился на твою бывшую фирму при помощи человека, заинтересованного в том, чтобы тебя уволили. Они точно знали, что с тобой номер с кучей бумаг, подписанных в спешке, не прокатит, – ты в принципе так не делаешь. Добыть образец твоей подписи было несложно, вот ее и подделали. Экспертиза это доказала. Думай, кому надо было убрать тебя, чтобы занять твое место. Вот это и есть организатор мошенничества и покушения. Если бы не покушение, мы бы ее не вычислили.

Люська? Да ну. Убрать меня с прошлой работы – еще куда ни шло, но зачем меня убивать сейчас? Я же не знала ни Могульскую, ни их подельника. Я понятия не имею, кто это мог быть.

– Тебе так кажется, Лина. Иногда мы обладаем знаниями, в которых не отдаем себе отчета. – Фролов вздохнул и потянулся за вторым бутербродом. – Дело в том, что ты могла вспомнить ее подельника, если бы его увидела. Сейчас ты не подписываешь документов, ты бы просто сказала ему: привет, а ты что, тоже здесь работаешь? Но тебя решили убрать не только из-за этого. То, что конкретно те документы не должны были попасть в полицию и делались исключительно для твоего бывшего шефа, не отменяет того факта, что остальные случаи с подделкой документов – мошенничество чистой воды. А там везде подписи настоящие. И если бы не ситуация с покушением на тебя, мы бы не выяснили, кто занимается мошенничеством.

Как же, не выяснили бы. В суд всегда приходил адвокат. Уж он-то знал своего клиента. Владельца фирмы, которая трясла деньги за якобы услуги.

– Безусловно, знал. Но адвокат не имеет права отвечать на вопросы относительно клиента, в данном случае единственный клиент, которого он знает, – некий третий человек, подставное лицо. Его нашли, и он не знает людей, которые его наняли, только адвоката. Ему просто платили за то, что использовали его имя – деньги оставляли в почтовом ящике, договаривались по телефону. Расчет был верный – одинокий старик, что ему сделают, даже если выйдут на него? Деду почти восемьдесят лет, у него крохотная пенсия, и эти деньги были ему очень кстати. Адвоката тоже нанимали по телефону, документы и доверенности подписывались и отправлялись по почте обычными письмами, не заказными даже, на абонентский ящик, оформленный на того же старика. Адвокат регистрировал фирму, он же и представлял ее интересы. Идеальное преступление, концов не найти. Но тут ты, вся такая нарядная. Сначала очень мешала им на своем прежнем месте работы, а теперь и здесь могла все дело испортить, просто сказав мне в разговоре: этот человек работал со мной там-то. Он-то в резюме этого не указал именно из-за скандала, который разразился, когда ты обнаружила поддельные документы. Они должны были лечь на стол владельца фирмы, минуя тебя. Как же ты их нашла?

Ну, как… Это случайно получилось. Я искала новые счета, в бухгалтерии их не оказалось, а поставщик просил оплатить. Многие документы приходят по почте, но почту мне еще не принесли, а поставщик требовал перевести деньги в течение часа. Всякое случается, я, как правило, иду навстречу, мало ли что там у людей стряслось, зря никто не станет беспокоить партнера. И я пошла в кабинет менеджера, который занимался поставщиками, и спросила, где счета. Его в кабинете не оказалось, он был у шефа, никто не знал, как надолго он там застрял. Тогда я просто забрала папку с его стола, чтобы найти нужный мне счет. И в кипе других документов, я эти бумаги и нашла.

– Как звали менеджера?

Я отлично помню, как его звали – Тимур Колесов. Я всегда удивлялась, как можно называть ребенка именем кровавого тирана и убийцы. Но Тимур не мог это сделать. Он отличный парень, пунктуальный, исполнительный и надежный, если ему поручалось какое-то дело, можно было не сомневаться, что все будет сделано в срок и самым лучшим образом.

– Понятно, Колесов. – Фролов доел бутерброд и посмотрел на чайник. – Оль, чайку дашь?

– Нет, выгоню, не напоив чаем. – Ольга ухмыльнулась. – Печенья ты не хочешь, что же тебе к чаю?

– Давай печенье, теперь оно уже нормально пойдет. – Фролов вздохнул. – Ищи его свищи, этого Колесова… Он пришел к нам в отдел продаж неделю назад, я его отлично помню. Маша Колесова не назвала, так и забрал ее Реутов, а она молчит. Инкриминируют ей мошенничество и еще покушение на убийство. Она тебя давеча увидела, они и решили – если ты устроишься в нашу фирму, избавиться от тебя надо немедленно. А как? Ну и придумали такой способ. И ведь сработало бы! Они точно знали, что ты не приносишь с собой чашек, вот и подготовили все заранее. Вещество, которым они собирались тебя отравить, распадается в организме в первый час после смерти – вместе с белком, который начинает распадаться с первой секунды, как только кровь перестает циркулировать. В течение часа никто бы не стал делать вскрытие, тем более – брать пробы на токсикологию. А позже все эти движения были бы бесполезны.

Убить меня ради призрачной опасности разоблачения? Глупо.

– Нет, убить тебя хотели не за это. – Фролов отпил из чашки и устало прикрыл глаза. – Это надо было сделать, чтобы в полиции закрыли против тебя дело. Твой шеф в ярости написал на тебя заявление и передал документы в полицию. А как раз эти документы не должны были выйти за пределы офиса, потому что они липовые, и как только узнали бы, где ты их обнаружила, гражданина Колесова тут же арестовали. А так – нет тебя в живых, и дела нет. Так что твоя подруга Людмила все рассчитала правильно, но случай спутал все ее карты. Ну, вот так, девушка. В рубашке ты родилась, не иначе. Мне позвонить надо, дамы, извините.

Ну да, как же. В рубашке… Хотя, если посмотреть на дело с другой стороны, то Фролов прав. При такой маме, как у нас с Петькой, из меня должна была вырасти уголовница или другой деклассированный элемент, но бабушки взяли дело в свои руки, и из нас с Петькой получились полезные члены общества. А уж сколько раз меня пытались убить, но я до сих пор жива, притом что убийцы – кто в тюрьме, кто благополучно упокоился на острове. Прав Фролов, мне сказочно везет.

Он возвратился из недр квартиры, где с кем-то беседовал за закрытой дверью, и снова сел напротив меня.

– Ну, тут все ясно, Колесова найдут обязательно, это дело достаточно короткого времени – Реутов в ярости, что вокруг тебя такая каша заварилась, у него к тебе есть определенный сантимент, не зря ты его яблоками угощала, бестия. А вот остальное не вписывается ни в одну из выявленных схем.

– Что ты имеешь в виду? – Ольга налила чаю и пододвинула чашку Фролову. – Девицу, которая приходила днем?

– Да. – Фролов потянулся за печеньем. – Что заставило меня прийти сегодня в кабинет к Лине? Звонок Мирослава. Он был не на шутку встревожен: на собеседование должен был прийти его знакомый, парень из соседнего рекламного агентства, а, по словам Лины, пришла девушка. У нас в журнале указан посетитель: А. Крот. Имя полностью не записано, это упущение, но А. Крот входил в здание. На стоянке осталась машина, а его самого мы нашли в помещении, где уборщицы хранят свой инвентарь. Это именно мужчина – тот, кого и ждал Мирослав.

– Как?!

– Кто-то проломил ему голову, он этого явно не ожидал, а значит, не сопротивлялся, Лина же, судя по всему, активно сопротивлялась. Он жив, но очень плох и пока без сознания. Думаю, что девица приходила зачем-то посмотреть на тебя, но отчего она тебя не убила прямо в офисе, для меня загадка. Возможно, ей нужна была не твоя смерть, а какая-то информация или же что-то еще, чего мы и предположить не можем. Но в сухом остатке дело выглядит так: в здание вошел мужчина, а на ресепшене отметилась девица. К тому времени бедолага А. Крот лежал в каморке с ведрами. То есть он прошел в здание, показал охране удостоверение личности, а на ресепшене девица просто назвала фамилию и сказала, куда идет, охранник провел ее к лифту и поднял на этаж. Не понимаю цели ее визита, ради нее проклятая девка проникла в здание, и я выясню, какова цель. Ради нее она убила человека – чтобы просто на тебя посмотреть. То есть он жив, но она-то думает, что убила его. И она также знала, что без отметки на ресепшене даже к лифту не подойдет.

– А что на камерах?

– Оль, на камерах видно, как парень заходит в здание, предъявляет документ охране и идет по коридору в холл. Коридор полукруглый, холл не виден охране на входе. Я считал, что с нашей системой безопасности это не страшно. Камеры записали, как парень вдруг остановился и вошел в дверь кладовки – видимо, убийца его позвала. А через несколько минут вышла девица и прошла на ресепшен.

– Как она вообще попала в здание?

– Не знаю, Оля. Как не знаю, зачем она нагородила все это, если в итоге просто побеседовала с Линой и отправилась восвояси. Загадка какая-то.

Для меня тоже. Почему она не убила меня в кабинете? Да я бы ни за что ее не одолела, куда мне! Скорее всего, она предполагала, что в кабинете и коридоре есть камеры наблюдения. Она знала, что камеры есть во всем здании. Одно дело – просто выйти из какой-то двери, охрана, скорее всего, проморгала, что за минуту до этого в каморку вошел парень. Ну, идет какая-то девица по коридору – раз охрана пропустила, значит, так и должно быть, она никого не заинтересовала. Она пришла, чтобы пообщаться – зачем? Она вполне могла убить меня без лишних терзаний где угодно и не проникать в здание, не нападать на несчастного Крота… Нет, тут личное. Но Фролову этого знать не надо, потому что личное – Мирон. Она приходила в больницу его убить, вряд ли в том шприце, который она набирала, была глюкоза. А на меня набросилась с настоящей злобой. Ведь могла зарезать, у нее был с собой нож, но она стала меня душить. Я никогда прежде ее не знала, никак не могла ей насолить. Разве что она – бывшая подружка Мирона. Эта версия не хуже остальных, завтра я спрошу у этого сони, ой, а как же я спрошу? Ольга спросит.

– Версий у меня нет. Кто эта девушка, зачем она приходила, и приходила ли именно к Лине, либо же просто не знала, что Мирослава нет в офисе и, когда пришла, уже не смогла отказаться от встречи с тобой вместо Мирослава? Значит, она к Казакову хотела прийти? Я в тупике. Прогнали ее лицо по базе – безрезультатно. Кстати, каким-то образом она не оставила отпечатков. Она была в перчатках?

Я не заметила. Я вообще не смотрела на ее руки, меня больше занимало ее лицо, накрашенное так жутко, словно она собралась на Хеллоуин в роли злого Арлекина.

– Так, все понятно. – Фролов отставил чашку и встал. – Поехал домой, надо отоспаться, завтра день такой же тяжелый, как сегодня, а то и хуже. Надеюсь, Дэн расколол эту дрянь Машу, арестовал твою подружку Людмилу и нашел Колесова, иначе мне самому придется заняться его поисками. Они же удумали пощипать и нас, какова наглость, вы можете себе представить? Ладно, дамы, доброй ночи. Выздоравливай, Лина.

Он грузно встал и вышел. Ольга пошла следом, о чем-то они еще поговорили, и щелкнул замок. А я хочу спать ужасно. Я устала.

– Спать иди. – Ольга складывает посуду в мойку. – Щетка на полке в ванной, запаянная, средней жесткости. Если нужен крем, посмотри в шкафчике, может, тебе какой-нибудь подойдет.

Я иду в ванную, потом в спальню. На одной кровати лежит свежее белье, я застилаю его и падаю, укутываясь в одеяло. Боже, как я устала! А еще мне страшно, потому что я не понимаю, как получилось, что за несколько дней я оказалась втянута в какой-то хоровод убийств, заговоров, опасных моментов и нетипичных проявлений психики. Меня это раздражает невероятно. А теперь я еще и говорить не могу.

– Спишь?

Ольга вошла и нырнула в кровать, стоящую около другой стены. Она что, издевается? Я ответить не могу. Разве что промычать.

– Это Матвея кровать. Они маленькими спали вместе, мой покойный муж привез им из Польши кроватку для близнецов, и коляски у нас были такие же. А года в два мы им купили первые раздельные кровати. Они всегда очень дружили, и я, глядя на них, иной раз даже завидовала – вот так рождается человек вместе с лучшим другом. Девчонки тоже дружат, хотя иногда ссорятся. Но девчонки у меня – папины дочки, Валерка в них души не чает, как приезжает домой, баловство жуткое начинается, они ему на голову лезут. Наверное, потому, что родились они, когда ему уже сороковник был. Я-то с мальчишками этот момент раньше прошла, а для него дети оказались подарком, цену которому он до сих пор не знал. Скоро он вернется, снова примется их баловать. Это я так, к слову. Спи, Лина, завтра трудный день.

Интересно, когда у меня будет легкий день.

«Надо утром к Мирону поехать».

Я пишу ей это в планшете.

– Надо. Поедем, конечно, тем более что это уж точно его неприятности, а под раздачу ты попала. Едва не попала. Спи, Лина. Машинка достирала, завтра все наденешь чистое. Брюки те же, что и сегодня, мои тебе велики будут, а приличный свитер под горло я тебе из своих запасов выдам, ни к чему лишние взгляды и пересуды.

Тут она права – гражданам лучше не видеть, во что превратилась моя шея, следы пальцев не дают простора для иного толкования событий. Мне ни к чему печальная известность. А еще мне нужно заняться кампанией по рекламе йогуртов, у меня есть куча забавных идей, которые я завтра выдам Мирославу и заказчикам в письменном виде. Вот только надо решить, когда я вернусь домой.

* * *

Утро не могло оказаться еще гаже, потому что гаже просто некуда. Туман затянул окна, и я сразу вспомнила книгу Кинга «Туман» – как они сидели в супермаркете, потихоньку сходили с ума от непонимания происходящего, от страха и абсолютного тупика в плане привычных действий и досходились до того, что решили принести человеческую жертву. Книга, конечно, мрачная и злокачественная, что и говорить, но я увидела в ней не собственно сюжет, а то, что и хотел, наверное, донести до читателя автор, а именно: как тонка в нас позолота цивилизованности. И чуть что, лезет из каждого пещерный человек с дубиной наперевес. Может, это оттого, что мы многие десятилетия живем относительно защищенные законами и социальными установками, и посягательство на нашу жизнь – нечто из ряда вон? Привычка к безопасности иногда может сыграть дурную шутку. И когда что-то такое все же случается, то оказывается, что правовое поле может просто констатировать смерть и обеспечить расследование, а во время самого посягательства на жизнь правовое поле – штука умозрительная и неприменимая. Я не думаю, что мне пошло бы на пользу расследование обстоятельств моей смерти. Но теперь закон косо на меня смотрит, и все равно это беспокоит меня лишь в той мере, достаточно ли глубоко мы зарыли трупы. Я думаю, что да, вполне глубоко.

Да, я неандерталец. Или как это звучит в женском роде? Никак, скорее всего. Суть в том, что я предпочитаю, чтобы из ямы на острове вернулся в природу кто-то другой, но не я. Кто-нибудь скажет – закон сильного или право сильного. Но я совершенно не сильна. Просто мне повезло, а тем, что в яме, нет, но вот насчет достигнутого результата я не сомневаюсь. Это я в себе открыла совсем недавно. Оказывается, я не готова вот так, за здорово живешь, отдать свою жизнь первому попавшемуся проходимцу, которому кажется, что я ему чем-то мешаю, даже если в его глазах я выгляжу бесполезной и никчемной. Я иногда и в собственных глазах точно так же выгляжу, и что?

– Лина, иди завтракать.

Я осторожно поднимаюсь. Горло распухло, но боль не стала сильнее. Ну и то хлеб, я думала, будет хуже. Воспоминания о том, что стало с дрянью, которая это со мной сотворила, вызывают у меня мстительную радость. Ибо нефиг.

– Иди, попей бульона, и кисель я сварила, возьмешь с собой, я в термос налила. – Ольга входит в комнату и смотрит на меня. – Сейчас в больницу поедем.

Я беру чашку с бульоном и делаю глоток – вполне терпимо.

– Я тут шмотки твои перегладила, свитер вот этот наденешь, он как раз твое горло закроет от любопытных взглядов.

Надев на себя вчерашнюю одежду, я выхожу. В коридоре валяется кем-то брошенный зеленый заяц, шкаф открыт.

– Девчонок увезли в Озерное, Фролов людей прислал.

Я киваю и иду умываться. Лицо какое-то неживое, блин, а шея посинела.

– Все, едем, недосуг мешкать, дел полно.

Ехать-то мы едем, но мои мысли крутятся вокруг стольких вещей, что очень хочется побыть одной, а это пока невозможно. Больница кажется мне огромным многоглазым чудовищем в тумане, дороги не видно, машина плывет сквозь пустоту, скрытую клубами белесого дыма. И я думаю о том, что, возможно, смерть все-таки меня догонит – я раззадорила ее в последние дни, и она вполне может взяться за меня по-взрослому.

– Сильный отек. – Доктор больно щупает мое горло. – Эти таблетки под язык каждый час, воспаление снимется.

У меня странное ощущение – словно я еду в стальном вагончике для аттракционов, и этот гадский вагончик бежит все быстрее, а я, чтобы не вылететь из него, вцепилась руками в поручни, но мне это, похоже, не поможет, потому что впереди очень крутой вираж, и я все же вылечу, и тут уж придет мне конец. Может быть, это не так уж печально, учитывая, что особа я вполне заурядная и ничего для мира во всем мире не сделала, даже более того – я увеличила мировое зло, поучаствовав в убийстве двух киллеров, которые совершенно не ожидали от меня такого коварства, считая меня порядочным человеком. И все происходящее кажется мне вообще нереальным, потому что раньше моя жизнь была… ну, как жизнь. А сейчас это ералаш с привкусом крови.

Мирон лежит в кровати, вид у него уже более живой – не знаю, что с ним тут делают, но он явно чуть лучше выглядит. Ольга садится рядом и набивает на планшете какой-то текст – понятно, ябедничает ему на вчерашнюю девицу, Мирон смотрит на нее, потом переводит взгляд на меня:

– Иди сюда, детка.

Я не люблю, когда меня так называют. Ласкательно. Потому что это расслабляет.

– Посмотри на меня.

Мирон берет меня за руку. Я смотрю, мне не жаль гляделок. Тем более что ничего больше я сделать не могу, горло мое болит жестоко. Но дышу я вполне свободно, и боль уже другая, однозначно.

– Теперь все будет хорошо. – Мирон гладит мою ладонь. – А ведь ты из-за меня пострадала. Тебе я жизнью обязан уже во второй раз.

Значит, теперь мы квиты. Это хорошо, я не люблю быть кому-то должна.

12

– Оль, оставь планшет, здесь нет прослушек. – Мирон улыбнулся. – Я все проверил.

– Тогда ладно. – Ольга тоже ему улыбается. – Ты сегодня выглядишь чуть лучше.

– Я и чувствую себя лучше, правда. А ведь это первый раз меня так серьезно задели. Но здешний доктор дело свое знает, признаю. – Мирон посмотрел на меня. – Покажи.

Я вздыхаю и опускаю ворот свитера. Мирон смотрит на мою шею и мрачнеет.

– Вот ведь сука.

– Ты ее знаешь? – Вопрос риторический, но приличия требуют его задать. – Твоя коллега или бывшая?

– Коллега. – Мирон хмурится. – Ее сестра была прежним Диспетчером. А эта – Алена Чернявская, злобная и жадная до денег тварь.

– Подожди. Насколько я понимаю, Диспетчер – сродни королю: король умер – да здравствует король! А ты…

– А я стал Диспетчером, потому что ее сестра сдала меня одному ублюдку, и не только меня, мне тогда из-за ее длинного языка пришлось туго, и ладно бы только мне. Я должен был поступить с ней известным образом, и хотя тогда было у нас нечто вроде отношений, я ее сместил. Алена была в курсе, что сместили ее сестру за дело. Та тоже была до денег очень жадная.

– А зачем эта Алена к Лине приходила?

– Думаю, посмотреть на нее. Это вполне в ее духе. Рискнуть ради своей прихоти. Я думаю, она где-то в городе нас с Линой заметила, скорее всего, в тот день, когда я впервые привез ее в вашу контору. Потом поездила за мной, посмотрела, как я покупал Лине одежду и белье… Думаю, ей этого хватило, она решила, что у нас с ней связь. И ей захотелось поиграть, она такие игры очень любит: встретить будущую жертву словно невзначай – спросить время или разговор незначащий начать и уйти, и даже какое-то знакомство шапочное завести, а потом уже выполнить заказ. Так что не все разговоры с незнакомыми людьми безопасны. Она психопатка, ее сестра точно такая же. Эта работа вообще не для женщин, хотя именно они в деле бывают более эффективны. Что-то наша работа ломает в женской психике – не у всех, но наблюдал я это часто. Она и мужиков многих ломает, чего уж тут… Но я повторяю, Алена такой уже родилась, как и ее сестра. Бывает, что рождается в семье ущербное потомство – кто знает почему. Родители у них, по словам ее сестры, были обычные средние люди. Да, она иногда была болтлива, так что я в курсе некоторых подробностей из их жизни. Нет, женщинам в нашей специальности все-таки не место, но Алена свои природные склонности в ней реализовала по полной.

– Шовинизм какой-то.

– Оль, никакого шовинизма. Я не буду разводить сопли насчет того, что убийство, дескать, противоречит женской природе – вспомним о миллионах абортов, и о том, что женщины более жестоки по своей сути, просто умело это скрывают, тронь, например, их потомство – и увидишь, что я прав. Так что дело не в ханжеском словоблудии. Дело в том, что женщины более эмоциональны и эту работу часто воспринимают как нечто личное, а это ошибка.

– А сам-то?

– Все мы живые люди. Иногда получаешь заказ и понимаешь, что если выполнишь его, то сам себя не простишь. Мы обычно абстрагируемся от эмоций: есть заказ, нужно делать, никаких рассуждений, только цель. Работа творческая, кстати. Не всем нужен фактический труп, иногда надо инсценировать несчастный случай, суицид либо внезапную смерть по неизвестным причинам. А это не так просто, необходимо все продумать и осуществить с минимальными неудобствами для цели.

– В смысле?!

– Оль, жертва не должна мучиться, разве что мучения – часть заказа, берутся за подобное считаные люди. Остальные так не работают. Раз уж человек должен умереть до срока по чужой прихоти, он не должен этого осознавать.

– Дичь какая-то…

– Оля, так было всегда. То есть во все времена. Сейчас мы хотя бы систематизировали этот процесс, собрали нечто вроде профсоюза, определили правила, обязали всех их выполнять, и расширение профсоюза идет только по правилам. Любой, кто пытается работать вне нашей системы и наших правил – труп, на него сразу объявляется охота. Да, это звучит ужасно, я понимаю. Но, девочки мои дорогие, такова изнанка мира, его теневая часть. Вам лучше этого не знать, но вы оказались замешаны в данное дело. И я думаю: со смертью Алены все закончилось, или придет еще кто-то? Потому что убирать меня официально не за что.

– Как же…

– Оль, я нарушил правила, конечно, только никто не знает об этом. А причину я тебе объяснил. Может, мне не надо было обзаводиться друзьями, чтобы не допускать эмоций, но как долго я удержался бы и не превратился в полного психа? Бывали случаи, когда нам самим приходилось убирать коллегу, слетевшего с нарезки.

– А тебя-то за что сейчас?..

Мирон помолчал, задумавшись.

– Оль, я не знаю. Обычно у нас так дела не делаются. Если кто-то макает рога в маргарин, его дело разбирают. Нет, мы редко встречаемся, есть способ разобрать дело и без встречи. Но решение, которое выносится, как правило, доводится до ведома заинтересованных сторон. Исключением является только один момент – когда кто-то идет вразнос и начинает крошить направо-налево или же валит заказчика, причем без уважительной причины. Заказчик – это святое, его устранять разрешается, только если он кинул исполнителя с оплатой либо попытался его убить. Если исполнитель завалил заказчика просто из-за плохого настроения, тогда на него объявляется охота.

– Так на тебя объявлена охота?

– В том-то и дело, что нет. Если бы охота была объявлена, меня уже убили бы. Как правило, больше двух суток такая дичь не бегает. А убирать меня по другим нарушениям повода нет. Что я взял последний заказ, никто не знал. А благодаря вам уже никто и не узнает. Я склонен думать, что это нападение было инициативой Алены, причина известна, но раз ее вы убрали, то и попыток больше не будет. А если дело не в одной Алене, то я понятия не имею, что происходит. Мне нужно возвращаться.

– Мирон, куда возвращаться? У тебя пока все кишки наружу. Если ты станешь скакать, как горный козел, тебе уже и Семеныч не поможет. Прошло всего ничего, куда тебе подвиги совершать.

– Знаю. А делать-то что? Диспетчер нужен, я должен быть на месте. Кто-то послал человека, чтобы меня убрать, и я хочу выяснить, кто это был. Вряд ли Алена, она так не работает.

– Я принесу сюда ноут и телефон. Работай отсюда.

– Это не решит проблему, Оль.

– Но приблизит к решению. Эти неприятности – твои, а не Линины или мои. Давай мыслить конструктивно. Тот парень хотел занять твое место. То есть он знал, кто ты, где бываешь и что ты будешь в этом доме, тоже знал, он тебя там ждал. Где тебя найти, ему сказала некая женщина. Алена знала, кто ты и где живешь? Кто еще знает? Можно это делать по вашим правилам?

– Алена знала, да. И меня знает Совет. Мы с коллегами не слишком близки, для них я – просто голос в трубке. И сместить меня так… Нет, там процедура другая. Меня пытались убрать, и, как я уже сказал, это либо Алена, и тогда все закончилось, либо это делается по причине, которой я не знаю, как не знаю и заказчика. Лина, ты лицо первого нападавшего рассмотрела, нарисовать сможешь?

Я киваю. Конечно, смогу. Вот прямо сейчас ручкой в блокноте…

– Так, понятно. – Мирон рассматривает рисунок. – Оль, что он сказал?

– Немного. У него башка была проломлена. Сказал только, что твой дом ему показали днем, он тебя ждал.

– Кто показал?

– Я же говорила – женщина. Он сказал, что хотел уйти на покой – просто сидеть на заказах. Похоже, не врал.

– Значит, Алена действовала не одна. Видимо, сначала решила убрать меня чужими руками, а когда киллера убили, занялась сама. Это не вполне в ее стиле, она всегда работает одна, но она понимала, что бывает за беспричинное убийство Диспетчера, вот и предпочла чужими руками все провернуть.

Мирон снова задумался. Я тоже прикидываю варианты – а много ли этих деятелей знает в лицо Мирона как коллегу? Я так понимаю, раз чаи они вместе не гоняют и стараются держаться подальше друг от друга, то в лицо друг друга могут не знать. Было бы ужасно глупо, если бы все всех знали. Мало ли кто спросит. Надо это уточнить.

– Законный вопрос. – Мирон улыбается. – Нет, я знаю не многих, и сам внешность меняю достаточно часто, по мере необходимости, так что опознать меня визуально непросто. Выйду отсюда – и снова на переделку, пора уже. Так что – нет, меня как Диспетчера знает Совет – те, кто всегда в курсе, кто Диспетчер, а с коллегами по работе я не пересекаюсь, мне известны только клички и канал связи. Ну и профессиональные навыки. Кто специализируется по несчастным случаям, кто виртуоз в стрельбе и так далее.

О боже! У них есть Совет и профессиональные направления.

Я ничего не хочу слышать. Чем больше узнаю, тем глубже я погружаюсь в темный вязкий кошмар.

– Если вчерашняя девица уже не может навредить, то и беспокоиться не о чем.

– Думаю, да. Видимо, она с этим дураком спала и надеялась использовать его и убрать. А когда дело не выгорело, пришла сама. Довериться кому-то не в ее характере, так же, как и просить выполнить работу, которую сама может сделать, причем с немалым удовольствием: выследить Лину, через нее выйти на меня, убить меня во сне, а Лину похитить и пытать до смерти. Ну, или убить на месте голыми руками. Вот это ей было интересно, этого она хотела и не собиралась лишить себя такого удовольствия.

О господи. Значит, меня не зря совсем не мучает совесть. Это чудовище какое-то! А ведь она мне сразу не понравилась! Я тогда думала, что из-за тонны косметики, но сейчас понимаю, что из-за всего: эти ее текучие движения, насмешливый прищур, голос… Убийцы сыплются на меня, как метеоритный дождь. И я боюсь, что один из этих метеоритов не сгорит в атмосфере и не промахнется. А я только вошла во вкус, жить как хочется, даром что скитаюсь по чужим углам.

– То, что ее нет, огромное для меня облегчение. – Мирон сжимает руку Ольги. – Убрать ее я не мог, хотя она мне очень мешала, я знал, что рано или поздно она что-то подобное предпримет. Думаю, она бы Лину убила сразу после меня, если считала, что у нас роман. Она мстительная злобная тварь. Была.

Я это заметила. Но как она пробралась в здание, где я работала, как разузнала, что придет человек на собеседование и что Мирослава нет? Только взломанная электронная почта, если это по почте обсуждалось? А если нет, то в охране у Фролова есть человек, который ей эту информацию слил. Но так быстро, за сутки! Надо сказать Ольге, пусть Фролова спросит. А главное – зачем это было нужно, если можно просто и без затей пристрелить меня с какой-нибудь крыши.

– Ух ты. – Ольга читает написанное и смотрит на меня. – Я тоже думала об этом, но отвлеченно, не сформулировав до конца, а ты самую суть ухватила. Действительно, было очень мало времени, чтобы узнать о визите Крота и проникнуть в здание незамеченной. Я тоже хочу знать, как это было сделано, тут уж без кого-то, имеющего доступ к записям охраны и камер, не обошлось. То-то Фролов обрадуется. Отлично, Лина, голова у тебя работает.

– А насчет «зачем»… – Мирон вздохнул. – Пойми, ты подходишь к Алене с меркой, которая годится для обычного среднего человека. К Алене эту мерку применять нельзя, ей убийство доставляло удовольствие, ни сомнений, ни жалости она не испытывала, только наслаждение от того, что она вершит судьбы, так сказать.

Господи… И с этим монстром я оставалась наедине?

Я вспомнила, как мы толкнули ее труп в яму, а потом прыгали на рыжей глине, чтобы утрамбовать. А потом я забрасывала могилу листьями. Это создание больше никогда не выползет оттуда. И многие останутся живы.

– Лина, она умерла. – Ольга повернулась к Мирону и снова взяла его за руку. – Давай еще раз повторим пройденное. Ты Диспетчер, убрать тебя можно в нескольких случаях: если ты слил заказчика, если пошел вразнос и когда еще?

– Если слил коллегу по личным мотивам. Убил или сдал мусорам.

– Ну, так ты невиновен. Рафик, блин, невиновен! – Ольга засмеялась. – Ладно, нам пора, ты выздоравливай – и не дай себя убить. А мы попробуем решить вопрос с остальным. Ноут и телефон я тебе пришлю.

Мы прощаемся. Так странно не иметь возможности что-то сказать. Интересно, я освою язык немых?

– Можем попробовать. – Ольга смеется. – Найдем в Интернете, и в перерыв поизучаем. А в конце дня попробуем поговорить, идет? Мне интересно, что у нас получится.

Вряд ли мы освоим эту систему быстро, но мысль любопытная. Тем более что это не иностранный язык, где надо запоминать кучу всего, просто язык жестов. Мне случалось видеть немых людей, они между собой очень быстро общались. А если освоили они, то мы освоим тоже.

На месте Маши сидит другая девушка. Я беру у нее ключ и иду к своему кабинету. Интересно, что я там увижу. Я представить не могу, что охрана могла там сотворить. Надеюсь, рыбки живы и цветы на месте.

– Лина!

Мирослав выглянул из своего кабинета и направился ко мне. То-то будет забавно, когда он поймет, что дар речи меня покинул.

– Привет. Мне Фролов сказал, что у тебя тяжелый ларингит, и ты совсем не говоришь.

Я кивнула и вставила карточку в приемник, дверь пискнула и открылась.

– Сможешь общаться через планшет?

Я вытащила из сумки планшет Ольги и продемонстрировала его Мирославу – идея не новая, парень, именно так я и собираюсь вести переговоры с окружающим миром.

– Отлично. Ты работала вчера над стратегией?

Мне нравится такой подход. Никакого кудахтанья: «ах, как ужасно, что ты заболела!», «о, какой кошмар, тебя пытались отравить!» Отличный подход. Конечно, я работала над стратегией. Эльф и божья коровка продвинулись чрезвычайно, сейчас обработаю рисунки программой, и можно показывать заказчику, тем более что я расписала пакет мероприятий и примерный бюджет.

Я достаю из запертого ящика рисунки и записи и раскладываю на столе. Мирослав внимательно изучает их, одобрительно кивая.

– Это почти готовая кампания. Начало большой работы, я думаю, заказчики будут довольны. Эскизы костюмов прекрасные, очень подробные. Хорошая работа, Лина, я приглашу заказчиков, обсудим.

Интересно, как мы это станем обсуждать, если я вообще не говорю.

– Выведем текст на экран, будешь набирать, все смогут читать. И отвечать на вопросы будешь точно так же. Ну и я во всем тебе помогу.

Я киваю – мысль отличная, так и сделаем. Мне очень хочется запустить этот проект, чтобы все начало крутиться, и мои замыслы, которые ранее были просто образами, смогли увидеть все. Самое главное для любого мыслящего человека – это быть услышанным и понятым остальным социумом. Каждый стремится к этому по-своему: кто-то пишет книги, кто-то рисует картины или лепит горшки, кто-то снимает кино, а я вот делаю рекламу всякой всячины, которую люди потом покупают и несут домой. Конечно, моя работа – это совсем не то, что написанная книга или построенный дом, на нетленку она не тянет, безусловно, но как знать, как знать… Если выпустить серию комиксов – то вполне можно войти в историю. Специфическую, конечно, и вот этот эльф и божья коровка вряд ли удостоятся того, чтобы на них глазели даже в самом завалящем музее, но вот что я думаю: Мону Лизу видели все если не в Лувре, то уж точно на какой-нибудь картинке. И что? Ею принято восхищаться, а я смотрю на нее и вижу тонкогубую безбровую тетку с грязными волосами и длинноватым носом. И нарисовано вроде бы мастерски, а не радует. Портрет как портрет, видела я и получше. Ну, давайте, бросайтесь в меня тапками – но хоть убейте, а ничего особенного в этой картине я не вижу. Вот если, например, Фрагонар, таки да… Черт, меня заносит, а говорю я о том, что моя работа – это не Мона Лиза, и рисуя свою сказку о йогурте, я абсолютно не ставлю целью побить рекорд того же Да Винчи – боже упаси, куда мне. Но большое количество людей получит из моих рук свои положительные эмоции: посмотрят ролик, купят волшебный горшочек, съедят йогурт, потом приспособят этот горшочек под что-нибудь, потому что выбросить его жалко, и снова купят йогурт, и сказка будет продолжаться.

А перед Моной Лизой можно постоять, поглазеть – и все. Даже руками потрогать нельзя, а меня напрягают вещи, которые я не могу потрогать. В общем, я только хочу сказать, что есть разные способы сделать так, чтобы тебя поняли. Даже если это иногда означает кого-то убить. Я всего лишь рекламу рисую, но разрази меня гром, если люди не поймут, до чего красивым бывает лето, и какие милые божьи коровки, и какие беззащитные в этом мире цветы, и коровы, и мы сами. Оттого мы и прячемся за масками и неприступными фасадами, что, во-первых, ни хрена не понимаем друг друга, а во-вторых – не умеем сосуществовать так, чтобы время от времени друг друга не убивать. Дело Каина живет и процветает, а хуже всего то, что граждане, судя по всему, вошли во вкус.

Я инспектирую кабинет. Рыбки плавают по своим делам – им, похоже, вообще все по барабану. Цветы растут, в холодильнике бутылочки с йогуртом, в шкафчике – печенье и соки. Никакого чая или кофе, никаких чашек.

У меня насчет чашек есть теория. Чашка – вещь из той жизни, что вне работы. И когда приносишь в офис чашку, это словно означает, что ты привносишь туда нечто из домашней жизни, ну вот как я носила в портфеле маленькую резиновую белочку с шишкой в лапах. Это была моя игрушка из детства, и всякий раз, открывая в школе портфель, я натыкалась на белочку и ощущала себя уже не так неуютно и одиноко, потому что она была частицей дома.

Так и с чашкой.

Но в последние годы дом перестал быть тем местом, где я чувствовала себя тепло и спокойно, и я решила, что чашка мне ни к чему. Я покупала пакетики сока с приклеенной к ним соломинкой, или небольшие бутылочки, и вопрос чашки отпал сам собой. А сейчас у меня дома и вовсе нет – я скитаюсь по чужим углам, моя жизнь разрушилась, и мне кажется, что, попади я теперь в свою квартиру, я ее даже не узнаю, таким далеким стало мое прошлое всего трехдневной давности. Словно Мирон и правда убил меня, и я воскресла в какой-то совершенно другой реальности из ниоткуда. И никто в толк взять не может, что я за персонаж, куда подевались прежние, откуда я?

Так что я буду пить соки из пакетиков. Мне не нужно ничего приносить сюда, чтобы ощущать себя не так одиноко, потому что мне не одиноко. В моей жизни появились люди, с которыми меня связывают настоящие отношения, а не просто посиделки в кафешке. Хотя я, безусловно, стала другой, я и чувствую себя по-другому. Может, и правда я умерла и попала в параллельный мир?

Ну, да это полбеды. Хуже другое: я вообще перестала узнавать себя, я не знаю эту малахольную бабу, которая влезла на работу в какую-то контору, а по ночам зарывает трупы. Я понятия не имею, кто на меня пялится из зеркала, вспоминаю, как спокойно рассказывал Мирон о структуре и правилах их убийственного профсоюза, а я сидела и молча слушала… даже если бы я могла говорить, я бы все равно молчала, но отчего я не ужасалась, не строчила гневные обличительные мессиджи в планшете? Не знаю.

Все, кто хочет сделать меня лучше, ступайте на фиг и больше не грешите.

Потому что я не хочу быть лучше. Потому что когда я была по общепринятым меркам лучше – на мне ездили верхом все, кому не лень. Я больше не хочу жить так, чтобы одобрительно кивала головой бабушка Дуся со второго этажа, потому что моя жизнь – это не ее, блин, собачье дело. И вообще ничье. Где была бабушка Дуся, когда свекровь, по общепринятым меркам, глубоко порядочная женщина, и мой муж, этот прекрасный, порядочный молодой человек, заказывали меня киллеру и требовали мой глаз в майонезной баночке? Где был социум, когда я писала завещание, бродила потерянно по улицам Александровска, прощаясь со всем, что я любила? Социум одобрительно кивал – как же, все чинно и благородно, как и полагается порядочной жертве.

Нет, ребята, ступайте лесом, я больше не жертва. И если я в ваших глазах в связи с такой переменой перестала быть порядочной – значит, так тому и быть. Мой глаз в майонезной баночке вас не смущал? До свидания. Больше мне ваших оценок не требуется.

А все-таки я права, когда думаю, что кто-то из охранников Фролова был связан с той кошмарной девицей, которую мы закопали на острове. Никак иначе не попала бы она в здание и не узнала бы обо мне и о том, что собеседование назначено, и Мирослава нет на месте.

А вот то, что Мирослав попросит меня побеседовать с кандидаткой – это уже было на «авось». Хотя, вполне можно предположить, что после собеседования с другим человеком она бы позаглядывала во все кабинеты и нашла бы меня в любом случае. Столько телодвижений ради того, чтобы пять минут со мной поговорить! Даже человека убила ради этого. Нездоровая психика была у покойной. Смерть ей очень к лицу.

Я включила планшет – так и есть, несколько сообщений от Матвея.

«Лина, ты где? Как твои дела? Как ты себя чувствуешь?»

«Лина, ну просил же – держи планшет включенным!»

Вот, блин, он уже пытается мной командовать! Ну нет, парень, этому больше не бывать. И хотя ты мне очень нравишься, я ни за что не стану встречаться с тем, кто пытается мной руководить.

Я откладываю планшет как раз тогда, когда звонит телефон. Это Петька. Ну что за невезение!

Я нажимаю кнопку отклонения вызова и пишу ему эсэмэску. А что еще мне остается делать?

«Петь, говорить не могу, пропал голос. Что нового?»

«Лина, я приеду к тебе. Мы с Тонькой. Примешь нас?»

Петька не нашел бы более неподходящего времени для визита. И первым моим побуждением как раз и было сослаться на ремонт или обстоятельства… но дело в том, что Петька никогда бы не ринулся вот так в гости, если бы все у него было в порядке. Тем более он не знает ни о моем разрыве с мужем, ни о чем другом. И если он просит принять их с Тонькой и при этом согласен сосуществовать с Виктором – значит, у него случилось нечто нехорошее.

«Конечно, приму, приезжайте».

«Лина, мы стоим у твоего дома. Ты на работе?»

Стоят. У моего дома. Конечно же, я на работе, а где мне быть в это время? Ну что за… Ладно, проехали. У Петьки реально что-то произошло, раз ему так приспичило. Но что мне-то делать?

«Сейчас приеду, подождите немного».

Нужно вызвать такси. Как? Ладно, пойду к Ольге. Она вызовет, а я сяду и поеду. А поскольку я не могу говорить, на все Петькины вопросы я не отвечу, и это очень удобно.

У Ольги сидит Фролов. Уж не знаю, что эти двое обсуждали, но замолчали сразу, как только я поскреблась в дверь и вошла. Хорошо, что я заранее все написала в планшете.

– Отличный план. – Ольга смотрит на меня насмешливо. – Ладно, подожди, мы сейчас что-нибудь придумаем.

Ничего не надо придумывать, просто вызови мне такси, к чему все усложнять. Мне просто нужно чертово такси, ничего сверхъестественного!

– Что за срочность, интересно? – Фролов читает написанный мной для Ольги текст. – Пошлю с тобой одного из своих ребят, возьмете служебную машину. Он отвезет и привезет, не беспокойся.

А я и не беспокоюсь. Просто ощущаю, что меня считают слабоумной и неспособной на самостоятельные действия и решения.

– Лина, перестань кукситься. – Фролов поднимается и с наслаждением потягивается. – Идем, несчастье. Нечего тебе одной по улицам скакать, пока происходит то, что происходит.

Может, оно уже бросило происходить. Может, со смертью этой жуткой девицы все закончилось. И я вернусь домой, сделаю ремонт и буду жить как жила. Интересно, что у Петьки стряслось, если он сорвал Тоньку из школы и притащился ко мне из самого Питера, да еще в будний день? Ладно, сейчас он расскажет. Куда ему деваться.

Фролов спускается по лестнице в гараж и идет в своей машине. А как же охранник и служебная машина? Чтобы начальник службы безопасности в таком месте – и вдруг работал водителем у обычной служащей? Зачем ему это? Или у него есть какая-то своя цель? Но какая? Что ему нужно? Нет, он вроде бы нормальный дядька, но ему совершенно не по чину делать то, что он сейчас делает.

– Лина, твои терзания такие громкие, что я боюсь предположить, какие мысли бродят в твоей голове. – Фролов насмешливо смотрит на меня. – Я отвезу тебя сам, чтобы не светить тебя перед охраной, потому что кто-то из них – предатель.

Я уставилась на него во все глаза. Вот это да! Значит, он пришел к такому же выводу!

– Не одна ты умная, два и два я тоже умею складывать. – Фролов смеется. – Садись, поехали. На улице холодно, а твои под домом дожидаются. Чай, не лето, чтоб на скамейке стыть.

Октябрь, конечно, не лето.

И река безбожно холодная, и остров весь засыпан листьями.

Но это все не имеет значения, потому что жизнь – весьма нехреновая штука, если вдуматься.

13

Петька очень хороший. И не потому, что мой брат, а по факту. Он добрый, очень такой… настоящий, с ним тепло и уютно, он всегда готов помочь, он в принципе не агрессивен, но вполне способен постоять и за себя, и за близких. Хотя огромная часть наших граждан считает, что все проблемы нужно решать кулаками, а если человек не готов с первой секунды возникших противоречий дать оппоненту в морду, то он слабак. Но Петька не слабак.

Петька очень всерьез воспринял воспитание бабушки Маши, а потом неудачно женился. Причем обе бабушки его отговаривали, но на него словно затмение тогда нашло. Или, переспав со Светкой, он решил, что, как честный человек, должен на ней жениться? Мы с ним никогда не обсуждали этот вопрос, но я иногда думала о Петьке и расстраивалась из-за того, что он так несчастлив, хотя вполне заслуживает счастья.

Я никогда не понимала, где он выкопал это существо. Слов нет, внешность у нее вполне выигрышная – если вам нравятся высветленные волосы, яркий макияж и татуированные брови. Лично мне это всегда казалось вульгарным, но мое мнение в этом вопросе смело можно не учитывать, я признаю, что очень мало понимаю в тенденциях моды, предпочитая чистоту и удобство. Светка всегда при параде, на громадных каблуках, по часу делает прическу, красится и прочее. Правда, от всех этих мероприятий ее лицо не становится более приветливым, а характер – лучше. А еще она всегда орет на Петьку: «ты не муж, ты тряпка!», и тут она где-то даже права, Петька совершенно не готов громко ссориться, бить посуду и Светку. С другой стороны, если она хотела мужа, который бил бы ее по морде, а потом страстно мирился в постели, ей нужно было выбирать какого-нибудь хама, а не моего Петьку, вообще не способного ударить женщину. На Тоньку она тоже орет – как ты мне надоела, спиногрызка! – и Тонька, бедолага, считает часы и минуты, когда обожаемый папуля придет с работы и она снова почувствует себя в безопасности. Светка и колотушек могла выдать, даром что каблуки и маникюр. На меня она как-то раз тоже попыталась наорать, но я выплеснула ей сок на голову, а потом врезала правой в челюсть. С тех пор она меня ненавидит и уважает. Есть люди, которые могут уважать только тех, кто способен их унять и избить, и Светка как раз из таких, Петька ей явно в мужья не годится, ударить эту биомассу он не способен, а по-другому она не унимается.

За лето Тонька немножко подросла. В синей курточке с белым мехом по капюшону, в таких же синих сапожках, она выглядит, как сказочная Снегурочка. Вот будь курточка посветлей, и сходство будет полное: ясноглазая, как Петька, такая же светленькая, с маленьким носиком и капризным ртом нашей мамы. Я молюсь, чтоб сходство ограничилось только ртом.

– Лина!

Тоньке восемь лет, она тоненькая, легкая и очень милая девочка. И очень несчастная – из-за Светки. Мы с ней нечасто видимся, но прошедшим летом Петька взял ее с собой на дачу – у нас с ним впервые за многие годы совпал отпуск, и мы решили провести его вместе. Петька привез Тоньку, она сначала дичилась, а потом оттаяла, и мы с ней крепко подружились. Я даже скучала по ней все эти месяцы, а она, похоже, тоже не забыла меня, и мне это приятно.

Фролов вышел из машины и идет рядом со мной, но Тоньке все равно, она подбежала ко мне и обхватила ручонками, глядя снизу вверх своими светлыми глазами в светлых же ресницах.

Я улыбнулась ей. Она мне нравится. Я не могу сказать, что люблю ее, для этого я ее мало знаю, мы редко виделись, но я узнаю в ней Петькины черты, а нос у нее точно, как у меня, и у нашей с Петькой мамы такой же. Формой губ дело не ограничилось, что еще взяла Тонька от своей бестолковой бабули? Да что бы ни взяла, главное, чтоб из нее не полезло Светкино плебейское рыло.

– Лина, почему ты молчишь?

– У Лины болит горло. – Фролов присел перед Тонькой так, что его глаза оказались на одном уровне с ее глазами. – Меня зовут дядя Костя, а как зовут тебя, прекрасная принцесса?

– Антонина Яблонская, восемь лет, Санкт-Петербург, Ленинский проспект…

– Нет, не говори. Никогда не сообщай свой адрес людям, которых ты не знаешь.

– Но я же вас уже знаю, дядя Костя.

– Логично.

Петька подошел к нам. Обнял меня и поцеловал в макушку – мы с ним всегда так, а я уткнулась ему в грудь, чувствуя запах его одеколона и еще какой-то очень знакомый запах – это же мой Петька, кроме него и Тоньки, у меня на свете больше никого нет.

– Лина, ты заболела?

Я киваю. Конечно, заболела. Неужели я скажу брату, что на самом деле произошло? Не скажу, ему этого знать не надо. А о Викторе рассказать придется – и тут Фролов мне поможет, потому что описывать эту мерзость я не хочу, а рассказать не могу. Ну вот, мужчины уже познакомились и пожали друг другу руки, молодцы.

– Лина, мы ненадолго… пока я квартиру сниму. Мы бы на даче пожили, да Тоне в школу надо, а ездить далеко, – бормочет Петька.

Я вопросительно смотрю на него. Около скамейки сумки и Тонькин рюкзачок. Так, похоже, не только моя семейная жизнь накрылась медным тазом. Только снимать квартиру теперь не требуется, у меня можно жить сколько угодно.

– Лина, иди, открывай дверь, а я помогу с вещами. – Фролов подтолкнул меня к дому. – Тоня, шагай с Линой.

– Я свой рюкзак сама понесу.

Мы поднимаемся по ступенькам, я очень не хочу встретить кого-нибудь из соседей. У нас в подъезде всего девять квартир, и люди живут в них столько, сколько я их помню. И отчего-то думают, что давнее сосуществование дает им право вмешиваться в дела других. Если кто-то не возражает, то я возражаю, и с некоторых пор – категорически.

Но сейчас меня донимать вопросами бесполезно, я немая.

Я открываю квартиру и вхожу. Боже, страшно-то как… Тапки Виктора и свекрови стоят около порога. У меня тапок отродясь не водилось – ненавижу их, и дома всегда хожу босиком.

Большой шкаф отражает мою перекошенную рожу, я беру себя в руки. Не надо из всего делать трагедию. Просто выброшу эти тапки прямо сейчас, всего делов-то. Ну вот, и нечего расстраиваться.

– Лина, а где твой муж?

Тонька помнит Виктора, хотя видела его довольно давно.

«Он здесь больше не живет».

Я показываю ей планшет, и Тонька читает. Хорошо, что она уже умеет читать.

– Понятно.

Тонька заглядывает в комнаты, идет на кухню, шебуршит в ванной. Фролов и Петька заносят сумки, а я стою в гостиной и слушаю свою квартиру. Она моя и не моя. Вот пуховый платок, которым свекровь обвязывала поясницу, тут же ее халат – она их так и не забрала. На полу носки Виктора, его домашние штаны в кресле, – видимо, собирался второпях, у него никогда не было привычки класть вещи на место. Второпях… могу себе представить! Звонит ему мать и говорит: только что мне сказали, что дело сделано, пора платить остаток денег. А Виктор ей: а фотографии и глаз? Свекровь ему: все, как надо, передадут при встрече. И он начал быстро собираться – расшвырял домашнюю одежду, может, на ходу что-то жевал, мать его! Все, не хочу об этом думать. Но как не думать, когда на каждом шагу их со свекровью вещи?

И мое трюмо с вывороченными ящиками. Украшения лежат аккуратной кучкой. Он их вытащил и подсчитывал, сколько выручит за них – возможно, на похороны хватит, и на киллера потратились, нужно как-то покрыть расходы…

– Лина!

Петька смотрит на меня со странным выражением. А, Фролов рассказал ему про киллера и прочее. Болтун – находка для шпиона.

– Почему ты мне не позвонила?

Глупо что-то спрашивать у человека, который не способен тебе ответить. И это сейчас великое благо, потому что ответ тебе, брат, не понравится. «Но я же позвонила, Петь, ты помнишь?»

– Ты ничего не сказала…

Не сказала потому, что смерть показалась мне тогда неплохой идеей. Мне очень не хотелось продолжать бессмысленную толкотню, к тому же я убивала этим сразу двух зайцев: решала свои вопросы и подкладывала громадную свинью мужу и свекрови.

– Не хотела поделиться?

Ну а даже если бы сказала. Что бы ты сделал, Петька? Нет, вышло так, как вышло, и толковать больше не о чем.

– А я развелся со Светкой.

Вот иначе я нипочем бы не догадалась! Да тебе давно надо было сделать это, я в толк взять не могла, зачем ты с ней жил столько лет, ведь я видела, что тебе она в тягость, как бывает в тягость застарелая болезнь почек, например. Вроде снаружи все более-менее нормально, а внутри постоянная ноющая боль, ограничения в питании и вечная температура тридцать семь и две десятых. Даже ради Тоньки не стоило терпеть. Хотя, конечно, чья бы корова мычала, а моей лучше жевать, чем говорить. Учитывая глаз в баночке.

Но сейчас все встало на свои места, и мы снова в этой квартире втроем, без чужих. Потом как-то наладим жизнь, и все будет хорошо. Главное, чтобы Светка не приперлась сюда – восстанавливать статус-кво. Потому что в таком случае я за себя не ручаюсь.

– Мы с ней договорились и оформили договоренность нотариально. Она отказалась от родительских прав на Тоню, а я оставил ей квартиру и машину. Никаких алиментов и никаких свиданий с ребенком. Все, будем считать, что ее просто не было.

Я одобрительно киваю. Отличный обмен. Квартиру и машину можно еще нажить, а другой Тоньки на свете нет. Теперь, когда Виктор в тюрьме, они с Тонькой могут жить здесь хоть всю жизнь. Другое дело – Светка. Мы-то можем считать, что ее не было, сколько угодно, а она вполне способна забыть обо всех договоренностях, если посчитает, что может стрясти еще денег.

Но чтобы этого не случилось, есть я. Уж я-то не позволю Петьке снова наделать глупостей. Если бы дело было только в нем, я бы предоставила ему разбираться самостоятельно – взрослый мужик, пусть учится давать отпор зарвавшейся хабалаке, если угораздило связаться с ней. Но тут дело прежде всего в Тоньке. Я помню, как она нервничала летом, когда пришло время уезжать домой. Я тогда подумала, что Петьке надо что-то решать, нельзя, чтобы ребенок жил с матерью, которую боится.

Я хочу, чтобы меня правильно поняли. Наша мама, мягко говоря, не была идеальной. Мы ее не любили и даже слегка презирали. Но она сделала единственное, что могла сделать: понимая, что мать из нее не получилась, отдала нас бабушкам и больше не напоминала о себе. И мы ее не боялись – она никогда не била нас, не кричала. Она просто не обращала на нас внимания, а потом исчезла из нашей жизни. И где она сейчас, нам неважно. Мы никогда не боялись, что она снова появится… даже если бы появилась. А Тонька боится. И за одно это я хотела бы дать Петьке здоровенного пинка, да только он и сам с этим отлично справляется.

– Я работу найду и буду зарабатывать. Тоню нужно в школу определить, и так два дня пропустили.

«Живите здесь, не надо искать квартиру. Я все равно сейчас тут не живу».

– А где же ты живешь?

Я махнула рукой и вышла на кухню. Надо им хоть еды приготовить, но кухня настолько чужая, настолько в ней все пропиталось энергетикой моей свекрови, что руки опускаются. Этот ее взгляд, когда она выходила из кабинета Дэна… Ладно, сварю суп, и все, Тонька с дороги, перемерзла и хочет есть, ребенок не виноват, что у меня нервы разгулялись.

– Кем ты работал в Питере?

Вот Фролов любопытный, просто до ужаса.

– Программистом в айти-компании.

– А фотошоп и прочие дизайнерские программы? И бухгалтерские – знаешь?

– Да. – Петька вздохнул. – Но я больше по системам безопасности работал.

– Приезжай в понедельник ко мне в офис, вот тебе визитка, перезвонишь, я тебя встречу. Если наш шеф айти-отдела сочтет твой уровень приемлемым, считай, работу ты уже нашел. Школу девочке рекомендую ту, что на Лермонтова – семьдесят вторую. Моя младшая там учится, отличная школа, там два направления – биология и английский. Учителя замечательные и атмосфера дружеская.

– Спасибо, мне это сейчас даже важнее работы.

– Погоди, я директрисе позвоню. Прекрасная женщина – Татьяна Николаевна, если она на месте, прямо в течение часа туда съездим, и с понедельника малышка уже пойдет…

Мне эти их разговоры неинтересны, я натираю морковь, вторую режу кубиками. Так, а теперь заправку из сала и чеснока… и зелень есть. Зелень я замораживала сама, коробка стоит нетронутая в морозилке – свекровь предпочитала свежую. Мясные шарики тоже заморожены, я готовила себе, когда успевала.

Я выхожу в гостиную и киваю в сторону кухни – идите жрать, пожалуйста. Я сама не могу есть суп, но бульона похлебаю. Горло болит и переставать даже не думает.

– Лина, суп вкусный, совсем как летом на даче! – Тонька блаженно щурится. – А мы все время ели пирожки жареные, папа покупал… когда у дяди Славы ночевали.

Я смотрю на Петьку, и он отводит глаза. Значит, не сразу решил ко мне приехать?

– Я же не знал, что тут у тебя… а мы с Виктором, сама знаешь…

Знаю. Виктор невзлюбил Петьку с ходу. Петька тоже в долгу не остался, и однажды на даче они едва не подрались, вышла отвратительная ссора из-за планов свекрови устроить на нашей даче грядки. Я тогда ей возразила единственный раз – но категорически, Виктор накричал на меня за это, а Петька не мог стерпеть, и ссора вышла нешуточная, потому что Виктор был надутый индюк, считавший, что он всегда лучше знает, как кому поступать. А Петьке и Светки хватало за глаза, чтоб еще и Виктор с его мамашей объясняли ему, почем дыни на базаре, да на любимую сестру орали в два голоса. С тех пор на дачу я ездила без Виктора, а Петька не брал Светку, и мы там отлично проводили время или ехали к бабуле.

– Бабуле звонил. – Петька смотрит на меня с каким-то странным выражением. – Болеет она что-то…

Понятно, болеет – лет ей немало, а село есть село, даже воды принести уже не по силам, а печка, дрова, хозяйство… В городе ей полегче было бы, конечно…

– Может, теперь она согласится переехать?

Я пожимаю плечами. Спросить надо, и не в лоб, а с подходом. Конечно, я была бы рада, если бы она согласилась переехать к нам, но непросто человеку, всю жизнь прожившему на земле, что-то кардинально менять. С другой стороны – а что делать? Не помирать же при живых внуках. Поскольку главным препятствием для такого решения были Виктор и Светка, то теперь-то уж мы бабулю уломаем.

– Давай съездим к ней на выходные.

Я согласно киваю. Пока снега нет, надо до зимы перевезти ее сюда – тепло, светло и всей заботы – сиди, телик смотри да борщ вари, а то я и сама сварю, мне не в тягость. И нам головной боли меньше, чуть что, тут и доктора, и аптеки, а в селе что? Пока до фельдшера доковыляешь, сто раз умрешь по дороге. Хорошо бы ее уговорить…

– Я договорился с директрисой. – Фролов деловито доедает вторую тарелку супа. – Сейчас пообедаем и поедем, документы девочки захвати.

– Да мы сами…

– Нам по дороге, подбросим вас, а назад сами, тут рядом, всего два квартала. Лина, ты им ключи не забудь дать, не то снова куковать под дверью будут. Спасибо за суп, очень вкусный.

Точно, надо выдать Петьке ключи. Где-то была запасная связка.

– Лина, ты вечером домой придешь?

Я качаю головой – нет. Пока моя жизнь похожа на американский фильм категории «Б», я буду держаться как можно дальше от Петьки и от Тоньки. Они вообще очень не вовремя нарисовались, но деваться им было совсем некуда – никого, кроме меня, у них нет. Будь Петька один, он бы у приятелей перекантовался, а Тоньке нужны покой, стабильность, нормально организованный быт и школа. Ну и питание, безусловно. Так что тут без вариантов.

– Ты хоть эсэмэски мне пиши.

Понятно, что буду писать. А вот и планшет ожил.

«Лина, ты где?»

Это Матвей. Ну ладно, дам тебе еще один шанс, парень, но не вздумай корчить из себя диктатора, я этого не потерплю.

«Дома. Приехал мой брат с племянницей, ему негде жить, а у меня квартира пустая. Устраиваю их».

«Пожалуйста, отвечай мне по возможности. Ладно?»

Это совсем другое дело. Взял поправку на ветер? Правильно.

«Просто я сейчас очень занята, не знаю, за что хвататься первым делом, все разом свалилось на меня. Но по возможности буду отвечать».

«Я тебе еще напишу».

Пиши, что ж. Я даже хочу этого, просто не знаю, что с этим делать. Все слишком сложно – последние события, новая работа, Ольга, Фролов. А главное – Мирон, который, наверное, попал из-за меня в большую беду. Вот и сиди думай, какой кирпич упадет на голову в следующий раз, да удастся ли от него увернуться.

Тонька уже шуршит в прихожей – одевается. Ей посулили новую школу, и ей, конечно, любопытно. В восемь лет все перемены воспринимаются как приключение, и это отлично. Ну, что ж, пока Фролов их устроит в этой школе, я вздремну прямо в машине, что-то усталость накатила.

И туман вокруг снова сгустился.

14

Но сон не идет. Отчего-то всплывают в памяти лица – и того, самого первого убийцы, который испугался моего вида, и девицы, которая едва не оторвала мне голову, а потом отчего-то возникло лицо бабушки Маши – она смотрит на меня и кивает с шутливой укоризной. Уж бабушка в курсе, что чем тише омут, тем профессиональнее в нем черти.

Кто-то знал, что Мирон приедет в тот дом. А, судя по состоянию дома, хозяин не живет в нем постоянно, значит, у него есть конспиративные квартиры, где он обретается. И в баре он не сидит открыто, он же хозяин, у него кабинет есть, я думаю, что официанты и бармен понятия не имеют, что собой представляет Мирон. То есть о специфике клиентуры они, возможно, в курсе, но вряд ли знают, кто такой Мирон. Просто очередной владелец. И даже если он там бывал раньше как… ну, скажем, член местного профсоюза, то в лицо они его вряд ли опознали, потому что он сам говорил, что меняет внешность по мере необходимости, а должность Диспетчера – именно такая необходимость и есть.

И тем не менее кто-то послал к нему убийцу.

Но почему я думаю, что к нему? А если это ко мне прислали убийцу, и Мирон просто попал под раздачу? Ольга права, его устранили как наибольшую опасность, чтобы не мешал. Если предположить, что убийца приходил за мной, то его наняли уже после того, как Мирон слил моего мужа и свекровь полиции. Нанял кто-то еще, а с Аленой просто совпало.

Эта мысль настолько дикая, что я сначала ее отбросила. Понятно, что муж и свекровь хотели меня убить. Или скорее так – свекровь и муж. Многих убивают из-за имущества, вот хоть у мадам де Бренвилье спросите. Но у меня нет никакого ощутимого имущества, а главное, его унаследуют Петька и Тонька. Так зачем кому-то меня убивать?

Но если предположить, что хотели убить Мирона, то уже убили бы. Он лежит в больнице, а там тот еще проходной двор, несмотря на пропускную систему. Надень цветную пижаму, нацепи на шею стетоскоп и ступай гулять по больничным коридорам, никто и внимания не обратит. Мирона пришла убивать Алена – у нее с ним были свои счеты, сугубо личные. А больше на него никто не покушался.

Но и на меня тоже. Вот только что-то мне подсказывает, что дело не такое простое, как мне хочется. Или я себя накручиваю? Глупости, кому надо меня убивать!

Да, я поспать хотела в салоне…

Туман облепил машину так густо, что я чувствую себя космонавтом в космической капсуле. Эта осень отчего-то решила принести в мой город лондонские туманы, что было бы прекрасно, если бы не приходилось ездить на машинах.

Дверца резко распахнулась, я даже вздрогнула от неожиданности. Вместе с Фроловым в салон ворвалась сырость, и я поежилась – пока он ходил, я тут уже пригреться успела.

– Туманище какой… – Фролов завел двигатель и включил обогрев. – Все, порядок, оставил их на попечение директрисы. Сыро на улице, противно. Может, подождать их и отвезти?

Тут два квартала, а мы с Петькой выросли в здешних дворах. Правда, школу мы посещали другую, но все вокруг нам обоим знакомо, хоть глаза завяжи.

– Хотя брат твой тоже отчасти местный…

Я киваю. Сколько было всего на этих улицах, когда еще стояли старые дома, когда во дворах было полно детей, и мы сами ходили в школу и из школы, не то что теперь: отвести ребенка, привести, да на улицу чтоб одна ни-ни. Вот времена настали, ребенка восьми лет невозможно одного отпустить на улицу, того и гляди, случится что-нибудь скверное. Пьяные, а то и обдолбанные водители, и подростки, не знающие, куда себя деть, и от этого сверх меры агрессивные, и бродяги, да мало ли опасностей подстерегает на улице маленькую девочку? А еще я знаю, что в школах тоже случается всякое… но тут уж возьму на вооружение опыт бабушки Маши и при малейшем намеке на конфликт буду реагировать, как положено.

Многие скажут: нечего лезть в детские конфликты, но дело в том, что в последние годы все чаще детские конфликты заканчиваются смертью одной из сторон. В обществе растет градус ненависти – к иноверцам, инородцам, к соседу, более удачливому, к коммерсанту – более богатому, да вообще причины для ненависти всегда находятся, и дети впитывают ее, как губки, и становятся более жестокими. Вот в моем детстве – ну, поссорились, даже подрались, но на этом все. Никому в голову не приходило собрать банду, подстеречь обидчика и убить. А сейчас это вроде и не удивляет никого. Нет, граждане, наша Тонька будет находиться под пристальным присмотром.

– Холодно… Вот, печка заработала, ты как, не замерзла, ожидая? Потому что я, пока добежал от крыльца до машины, продрог.

Да понятно – осень, а у нас не Африка. Что за дурацкий климат – большую часть года приходится кутаться в сто одежек! Хотя, безусловно, в этом есть свои плюсы. Например, нет такого количества ядовитых змей, и разные жуткие болезни нас тоже не касаются, в холоде бактерии гибнут. Чаще всего так и бывает – там, где минус, нужно поискать плюс, и этот плюс обязательно найдется.

Зазвонил телефон, у меня сейчас истерика начнется, ей-богу. Ну вот, звонит Реутов.

– Дай сюда. – Фролов забирает у меня трубку. – Привет, Дэн. Нет, попал правильно. У Лины ларингит, она говорить не может. Нет, совсем. Да, сейчас привезу.

Отдав мне трубку, Фролов стал перестраиваться в другой ряд – молча, не говоря ни слова. Хорошенькое дело. Я что, пустое место?

– Лина, взяли Колесова, и он поет как птица. Дэн хочет, чтоб ты это послушала.

Песни Колесова? Забавно. Зачем мне это? Я, конечно, с удовольствием посмотрю на самого Дэна и даже послушаю, что он говорит, но снова сидеть в его кабинете и чувствовать на себе злобные взгляды убийц-неудачников мне не хочется. Но, похоже, у меня нет выбора.

– Это очень удачно, что ты не способна говорить. – Фролов припарковал машину и посмотрел на меня. – Сиди, молчи, кивай головой. Нужно разгрести кучу дерьма, посреди которой тебя угораздило приземлиться. Кто такой Мирон?

Вопрос прозвучал неожиданно, я понимаю, что Фролов давно хотел его задать и застать меня врасплох, а потому я изумленно округляю глаза. Надеюсь, он понимает, что я впервые слышу о каком-то там Мироне.

– Да ладно. Вы с Ольгой о нем говорили.

Трындеж и провокация. Если мы и говорили, то наедине, Фролов этого слышать не мог. Или же по телефону. Тоже не мог. Так откуда он знает? Нужно подумать. Я смотрю на Фролова невинным и недоумевающим взором и непонимающе качаю головой, уж если он сейчас мне не поверит, то он прожженный циник.

– Ладно, проехали. – Фролов кивает на здание полиции. – Идем, Реутов ждет.

Дэн и правда ждет. На столе большая кружка с чаем и пара бутербродов на тарелке. Видимо, он привык жить на работе, но питаться бутербродами очень вредно, там сплошной холестерин, к тому же сухомятка, для желудка просто смерть.

– Расклад такой. – Дэн отпил чаю и проглотил остатки бутерброда. – Как я и думал, эти двое – просто исполнители. Фишка в том, что бывший работодатель Лины написал на нее заявление, обвиняя в мошенничестве, и настаивал, чтобы мы дали делу ход. А я присовокупил его заявление к пачке таких же – там пострадавшие даже выплатили мошенникам суммы по решению суда, но продолжали настаивать, что никаких дел с ними не имели. И тут такой подарок – девушка Маша, которая хоть и молчала как партизан, однако телефончик ее мы распотрошили на предмет контактов и переписки. И имя всплыло. И если Маша молчала, потому что ни за что не хотела выдавать гражданина Колесова, то у данного гражданина таких тонких чувств по отношению к гражданке Могульской не наблюдается. Поняв, что к обвинениям в мошенничестве мы добавим обвинение в покушении на убийство, да еще группой лиц по предварительному сговору – а это, как вы понимаете, уже совершенно иная статья, он рассказал не только о Маше, но и о той даме, которая все организовала. Конечно, теперь он отделается легким испугом по сравнению с другими участниками преступной группировки.

– Я же говорил. Да ты и сам знаешь – ищи, кому выгодно, а выгодно было только одному человеку. – Фролов удовлетворенно кивнул. – Не могла Маша это спланировать, да и Колесов не показался мне самым острым ножом в ящике. Нет, здесь приложил руку кто-то с фантазией и хорошим знанием психологии.

– И химии, кстати. Накладка, конечно, вышла неприятная, Лина документы нашла. Не надо было держать их в папке с остальными бумагами, Колесов пропечатывал акты и счета и поставил печати на липовые документы. Один шанс из тысячи, что Лина могла их найти – и так уж совпало. Правда, вместо того, чтобы показать их собственнику фирмы, она показала их подруге, а та внесла коррективы в план, ей нужен был шанс занять место Яблонской. Лина, ты ведь знаешь, кто все это организовал?

Конечно, знаю. Но я обо всем этом перестала думать сразу, как только начала работать над сказкой об эльфе и божьей коровке. Я и сейчас какой-то частью мозга о них думаю, у меня уже целая книжка получилась – с приключениями в картинках, и если эту книжку издать, а потом сделать ролик, то получится очень удачно. Если клиенты согласятся. А нарисую я быстро и напишу быстро – она уже есть у меня в голове, игрушечные голоса персонажей звучат, словно в мозг мне впихнули радио, и оно периодически включается.

А еще я думаю о том, что где-то, возможно, есть человек, который хочет меня убить. Нет, я не размышляю об этом всерьез, но мысль эта вертится где-то в районе правого виска.

И о Тоньке я думаю – как она переживет все это. И еще очень хочу услышать Матвея. И чтоб Мирон вернулся в свой дом, а я бы тогда съехала, но то было бы потом, а до этого мы с Ольгой организовали бы вечер с грилем и прочими посиделками. Когда она мне рассказала, как они с Мироном иногда устраивают такие пикники, я обзавидовалась.

И я хочу, чтобы наша бабуля переехала к нам с Петькой. Стоп… ну, хорошо, переедет она. Каково ей будет на третьем этаже в двухкомнатной квартире, если она привыкла жить на земле? Нужен дом, и я сегодня же этим займусь, потому что если бабуля согласится переехать, то нужно будет перевезти ее до снега, а тут рукой подать до зимы.

Мне совсем нет дела до дурацкой истории с мошенничеством, и до Люськи тоже. А насчет отравленной чашки… они же не могли на самом деле предположить, что я не стану из нее пить. Кто знал, что я не пью ничего, кроме сока и минералки? Никто. Я это не афишировала. На работе, если случалось устроить посиделки, я наливала себе чай или кофе, как все, чашку брала из сервиза в моем кабинете – иногда клиентам кофе подавали. И на разных днях рождения все пили чай или кофе, а я нет, но кто на это обращал внимание? Правильно, никто. Мы мало интересуемся друг другом. Культивируется кислотная офисная среда, где каждый друг другу соперник и враг, и все общение происходит согласно табели о рангах, даже на корпоративах. Люди тупо не умеют общаться между собой. Они зависают в Интернете, и им не одиноко, но в реальной жизни они не знают, как общаться, не умеют напрочь. Не все, но многие. Особенно последнее поколение офисных киберлюдей.

Нет, я не приветствую другие крайности: мол, мы все одна семья, и зашибись. Потребовать работу в такой «семье» – значит прослыть врагом. Должна быть какая-то середина, но она мало где есть. И в этом плане мне пока очень нравится моя новая фирма, хотя там параноидальные порядки, и все же есть в этом сообществе место нам самим – не только как функциональным единицам согласно штатному расписанию, но и просто – нам, как людям. Это важно, по крайней мере для меня.

– Лина, ты что, уснула? – Реутов стучит ручкой по столу, как школьный учитель, реагирующий на шум. – Ты знаешь, кто все организовал?

Это же очевидно! Я и вчера знала, тоже мне, открытие. И Фролов знал, но дал Дэну возможность сделать свои выводы.

– Понятно. – Реутов отодвигает чашку и смотрит на меня. – Лина, о чем ты думаешь? Я тут распинаюсь, а она витает! Слушай меня. Всю схему придумала твоя коллега и подруга Людмила Чайкина.

Люська могла, конечно. А вот убить меня… Она хоть предательница и дрянь, но вряд ли хотела меня убить. Зачем ей это? Хотя, что я знаю о том, кто что может? Скажи мне неделю назад, что я буду закапывать на острове трупы, я бы не поверила. А ведь закапывала и не жужжала. И о Люське я знаю только то, что та мне говорила, но говорила ли она мне правду?

Я знала, что она любит свои косяки навешивать на других, причем совершенно не парится по поводу неблаговидности такого поступка. Но мы с ней дружили… сколько лет? Пожалуй, года три. У меня с подругами как-то не срослось: те, что были в институте, вышли замуж, разъехались или обзавелись потомством. А подружки со двора исчезли сами собой и давно. Никто не остался жить в нашем доме. Да и Виктор всегда повторял, что для замужней женщины лучшая подруга – муж, и все мои интересы должны находиться в плоскости свершений на ниве капиталистического труда, чтобы упрочить материальное положение семьи, и в собственно семейных отношениях. Сам Виктор когда-то окончил институт метрологии и работал в какой-то конторе со смешной зарплатой, но зато по специальности, как с гордостью объявляла всем моя свекровь.

На самом деле я ничего толком не знала о Люське, кроме того, что ей всегда хотелось купить несколько объектов недвижимости, сдавать их в аренду, а на эти деньги жить не тужить, ездить по Парижам и покупать цацки и шмотки. Оказалось, что ей еще очень хотелось объединить свой отдел маркетинга с моим рекламным и возглавить это злокачественное новообразование. Причем любой ценой – даже ценой такой гнусности, как подделка моей подписи на документах, чтобы я выглядела, по меньшей мере, идиоткой, подписавшей такие бумаги не глядя, а в худшем случае – воровкой. Но они и предположить не могли, что шеф даст делу официальный ход, ведь ничего же не пропало. А шеф был в ярости и отнес все в полицию. Конечно, там бы выяснили, что подпись – подделка, а вот если бы меня убили, дело бы закрыли. Фролов прав, Люське не было резона оставлять меня в живых.

И все равно мне странно и дико осознавать, что эту схему придумала и осуществила Люська.

– Чайкина привлекла к реализации своего плана подругу детства и ее сожителя. И у них все отлично получалось, пока на их горизонте не появилась Лина Яблонская, которая влезла в эту тонкую и требующую тишины схему, как слон в посудную лавку, и все сломала.

Это он меня сейчас назвал слоном. Замечательно! Меня – слоном. Ну, погоди!

– Я заметил одну забавную закономерность. – Дэн снова налил себе чаю. – Все граждане, пытающиеся так или иначе навредить Лине, оказываются в незавидной ситуации. Ну, вот смотрите: муж и свекровь задумали ее убить. Оба сидят, ждут суда. Теперь эта троица: они нагрели бизнес-сообщество Александровска в общей сложности миллионов на пятнадцать. А погорели, когда попытались подставить Лину, причем как раз денег они по тем бумажкам получать не собирались, липу сфабриковали исключительно для того, чтобы Людмила могла объединить два подразделения и возглавить их. И тут шеф взял и принес в полицию то, что там не должны были видеть, документы с подделанной подписью. Константин Николаевич, ты понимаешь, за что Лину хотели убить? Не из-за того, что она могла Колесова опознать, а чтобы полиция до нее не добралась. Нет ответчика – нет и дела. Наша Лина – индикатор и катализатор в одном флаконе. Меня это даже пугает, какая-то мистика просто. Такие дела, в общем.

Это ты еще не знаешь о двух трупах, зарытых на острове, красавчик!

– Дэн, а что даст очная ставка? – Фролов обеспокоенно косится в мою сторону: или боится, что я от таких новостей слечу с нарезки или что у меня прорежется голос и я сболтну лишнее. – Если есть признательные показания, доказательная база собирается, к чему их сталкивать?

– Не думаю, что есть необходимость в очной ставке, тем более Лина не разговаривает. Я пригласил вас сюда не для того, чтобы сталкивать ее лицом к лицу с обидчиками, я хотел, чтобы вы знали положение дел. Лина, думаю, в ближайшее время тебе позвонит твой бывший работодатель с предложением вернуться.

Ну да, а я такая дура, что прямо побегу возвращаться. Все, отрезано. Я помню, как он орал на меня и не хотел слушать… и даже если б не орал. У меня есть теперь моя йогуртная сказка, и мне хочется закрыться в кабинете, дать корма рыбкам и рисовать, рисовать… а вечером поеду к Мирону и потом вернусь в его дом. А дальше видно будет.

Блин.

Я больше не хочу возвращаться в свою квартиру. Не хочу, и все. Пусть там живут Петька с Тонькой, а я что-нибудь придумаю. Может, на дачу перееду, потом с жильем решу. Тем более что я уже задумалась о доме, чтобы перевезти туда бабулю. Я не хочу больше жить в той квартире, не могу там оставаться после Виктора и свекрови. Боже, как она смотрела на меня… Нет, решено. Та квартира отравлена для меня навсегда, я не смогу спать там, готовить на той кухне, мне всегда будет казаться, что злобный взгляд свекрови сверлит мне затылок. Даже если сделаю ремонт, все равно. Да, я трусиха и параноик, но я не хочу туда возвращаться.

А вот Петьке с Тонькой там будет в самый раз, и бабушка была бы рада, что в ее квартире живет кто-то из нас, а не посторонние люди. Она не очень жаловала посторонних, и я понимаю теперь, почему. Я буду приходить к ним в гости, но жить там – нет. По крайней мере, не в ближайшее время. Мне надо успокоиться, что ли. На меня слишком много свалилось за последние дни, и я должна все систематизировать у себя в голове, иначе дело закончится плохо.

Но если бабуля приедет, я хочу, чтоб мы все вместе жили. Так, надо купить дом. Денег у меня нет, но есть работа, возьму кредит…

– Лина!

Я оглянулась – Фролова отчего-то нет, а Дэн – вот он. Я поднялась и подошла к окну, машина Фролова стоит на парковке.

– Сейчас он вернется. – Дэн совсем рядом. – Ну-ка, дай я взгляну…

И он ловко прижал меня к себе одной рукой, а другой отвернул ворот свитера.

– Так я и думал. – Дэн смотрит на меня, и мне неуютно под его взглядом. – Кто тебя так отделал? Давай, расскажи, кто еще за тобой охотится.

Я надеюсь, что уже никто. Конечно, это очень хорошо, что я не могу ему ответить.

– Лина…

Я уже говорила, какой Дэн красивый мужик? Уверена, что говорила. На него приятно даже просто смотреть. Он сидел, пил чай, рассказывал нам все это, и я любовалась им, как породистым котом на выставке, а сейчас вдруг каким-то образом оказалось, что он до сих пор обнимает меня, и его глаза очень близко…

Нет, граждане, это без меня. Он волнует меня, и мне приятно чувствовать его руки на своей талии, но это просто физиология, не более того, такие танцы не для меня. Физиологию я найду где угодно, а с Дэном мне бы хотелось подружиться. А уж когда подружимся, тогда, может, вобьем золотой гвоздь в колесо дружбы, он уже не повредит отношениям, а пока…

Я освобождаюсь из его захвата и делаю шаг назад. Совершенно ни к чему мне оказаться легкой добычей для едва знакомого Дэна, у которого, я уверена, есть постоянная женщина, а может, и жена. Не может такой мужик гулять на свободе, это даже не обсуждается. А я не игрушка и не девушка на одну ночь. И хотя я пока не слишком понимаю, кто я, но точно знаю, что именно сейчас мне не нужен Дэн, потому что он слишком многое поймет, если подойдет ближе, а я должна еще вытащить из неприятностей Мирона, причем так, чтобы не прознал ни Реутов, ни Фролов… Где он, кстати, слышал о Мироне? Ну, разве что подслушал, надо бы Ольге сказать, потому что это может стать опасной тенденцией.

И уж меньше всего мне сейчас нужно влипнуть в какие-то немыслимые танцы на льду с Дэном.

Хотя, безусловно, он стоит того, чтобы влипнуть. Но я не буду. Может быть, потом, после всего. Один раз… а может, и нет. Но уж точно не сейчас.

– Мы еще вернемся к этому разговору, – говорит он.

А, так это был разговор?

15

В доме тихо и тепло. Я даже сумела растопить печку. Надеюсь, Мирон не против, что я здесь похозяйничаю.

Я устала от постоянного присутствия каких-то людей рядом. Пусть даже это замечательные люди, но мне нужно побыть одной и подумать над происходящим, свести свои мысли воедино, потому что от разнообразных несистематизированных впечатлений у меня гудит голова.

Чтобы отвлечься от тишины, заполняющей дом и клонящей меня в сонливость, я принимаюсь убираться. Когда я занимаюсь чем-то типа уборки или глажки, мне хорошо думается. А потому я вытряхиваю дорожки на улице, вытаскиваю все кресла и стулья за порог, чтобы выбить их мягкую часть и вымыть, а освободившийся пол натираю до блеска. Я люблю уборку, у меня на этом пунктик. Я люблю, когда блестит сантехника и сияют краны, когда в доме пахнет чистотой, а на кухне вся посуда в идеальном состоянии. Никаких пятен жира, никакой накипи. И выстиранные шторы, и люстры, на которых нет ни пылинки. Мне в последние годы редко удавалось так прибраться в собственной квартире, а этот дом слегка запущен, и я с удовольствием отмываю его, разведя в воде моющее средство с хлоркой. И думаю о тех ужасных временах, когда чистоте не уделяли столько внимания и моющих средств еще не изобрели.

Тщательно намылив купленную специально ради этой уборки щетку, я натираю пол в спальне, в коридоре, доставая самые отдаленные уголки. Когда умерла бабушка, я делала генеральную уборку каждый день в течение нескольких недель, меня этот процесс успокаивал. Здесь на первый взгляд не грязно, если не залезать под кровати, диваны, на шкафы, если не рассматривать вблизи люстры и щели полов. А если во все перечисленное вникнуть, то можно спятить от грязи.

Тренькнул телефон – Матвей прислал эсэмэску. Вот неугомонный… нет, это приятно, конечно, но не тогда, когда руки по локоть в мокрых перчатках. Ладно, потом отвечу. Я несколько раз пыталась что-то сказать, и у меня уже получается, хотя голос похож на карканье вороны. Синяки на шее позеленели, кое-где почернели, вид, прямо скажем, неэстетичный, а следы пальцев стали совсем явными. Но сейчас можно не прятать синяки, и вообще можно не прятаться.

Отодвинув диван, я мою стену и пол. Гостиная заставлена старой мебелью, и я не знаю, почему он ее не меняет. Может, здесь жил человек, который был Мирону дорог, и это его мебель? Впрочем, я никуда не суюсь, только под диван и шкафы, а что там внутри, вообще не мое дело. Вот в серванте я все перемою и вытру пыль, но его полки открыты, так что ничье личное пространство не пострадает. Ну вот, теперь можно втаскивать дорожки, стулья и кресла.

Я взглянула на часы – начало двенадцатого. Я занимаюсь уборкой почти пять часов. За это время мои нервы пришли в норму, а мысли – в порядок. Что бы ни случилось, я точно знаю, чего хочу. А хочу я очень простых вещей: вытащить Мирона из неприятностей и иметь хорошую работу, которую я могу выполнять с удовольствиемей, за которую мне будут платить вменяемые деньги. А Матвей… тут я не уверена, потому что мы не знакомы в реальной жизни. А вирт – это вирт, даже голос по телефону не то, если вдуматься.

Снова звонит телефон. Безумные люди, к чему эти звонки, если я могу только слушать? Звонит Ольга, я нажму кнопку и просто послушаю, что она скажет.

– Лина, я сейчас к тебе приеду, откроешь мне ворота.

Ну что за фигня! Я хотела побыть одна. Я хотела завтра убраться в сарае и в гараже и во дворе сгрести листья. Мне спокойно в этом доме, я не понимаю, почему обязательно нужно сломать мне кайф, учитывая, что собеседник из меня сейчас ниже среднего. Ладно, я уже списалась с риелтором, и в понедельник мне покажут дом, который висит у них на сайте – не бог весть что, но все же там можно будет жить всем вместе. Уж туда никто не приедет без спросу.

За забором метнулся свет, я вдруг вспомнила, как когда-то давно я по ночам смотрела на пятна рассеянного света, которые метались по потолку и стенам нашей с Петькой комнаты – от каждой проезжающей машины свет фар преломлялся на стенах и потолке полосами и пятнами. Я совсем забыла то ощущение, когда все уже спят, а я лежу в кровати и смотрю, как светлая полоска передвигается по потолку и исчезает вместе с затихающим звуком двигателя. И как это уютно, и какое ощущение безопасности при этом возникает: там где-то чужие люди, машины, а я лежу в своей кровати, дверь заперта, рядом Петька, а в соседней комнате бабушка.

Но теперь все не так, Ольга точно не вызывает у меня ощущения безопасности. Я думаю, что она со мной возится, говорит приветливо, но так же легко и убьет, если решит, что это ей зачем-то нужно. И точно так же отвезет меня на остров, выроет яму – глину направо, грунт – налево, а потом будет прыгать, трамбуя. И ничего при этом не почувствует. Нет, я не осуждаю ее, просто думаю о том, что ей пришлось испытать в жизни, чтобы превратиться в такое. Хотя она хорошая, в общем-то, тетка, и я искренне к ней расположена.

Это все равно что подружиться с ягуаром. И знать, что в случае чего, он тебя съест и побежит себе дальше по своим ягуарьим делам. Иногда, глядишь, вспомнит, как весело мы играли – даже, возможно, на миг пожалеет, что никак нельзя было не съесть, так противно фишка легла, а пока не съел, так весело было! Но и только.

– Ворота запри.

Ольга выходит из машины и хлопает дверцей. Что-то очень скверное случилось, если она приехала сюда, еще и дверцей хлопнула. Обычно она этого не делает – в смысле, дверцу закрывает осторожно, а тут…

– О, ты убралась? Давно пора было навести здесь порядок. – Ольга снимает сапожки и ступает на чистый пол. – Однако… Как с голосом, можешь говорить?

Я пожимаю плечами. Я сама еще не решила, сообщать мне кому-то о том, что голос потихоньку возвращается, или нет, – оказывается, иметь репутацию немой очень неплохо, а я расстраивалась! Это очень удобно, когда все знают, что ты не способна говорить. Они начинают говорить сами. И иногда выбалтывают интересные вещи. Вот Дэн сегодня… нет, пожалуй, о нем я думать не буду. Интересно, найдется ли хоть одна женщина, которой он не нравится? Надо у Ольги спросить… хотя, наверное, это будет не слишком прилично, она все-таки замужем.

Я с трудом представляю ее чьей-то женой, такая она самостоятельная, неприступная и опасная. Вот матерью я ее видела, но материнство, по идее, состояние естественное, наша с Петькой мама – это просто какой-то генетический сбой, а нормальные женщины относятся к своему потомству совсем иначе. И Ольга – отличное подтверждение этой теории. Но представить рядом с ней какого-то мужика в растянутых трениках и тапках – на это моей фантазии не хватает, а фантазия у меня – будь здоров!

– Я тут пирожных привезла, есть будешь?

Я киваю. Есть я уже потихоньку могу, и картофельное пюре, которое я сварила, тому свидетель.

– Ага, картошка есть… – Ольга достала тарелку. – А к ней что?

Она открыла холодильник и достала банку сардин в томатном соусе.

– Отлично. Чайник поставь, пожалуйста.

Она открывает сардины, насыпает себе в пюре и вздыхает – видимо, есть ей хочется больше, чем делиться новостями.

– Вкусно. – Ольга улыбается. – Сядь, не маячь.

Я сажусь на свободный стул и поправляю салфетку посреди стола. Я целый вечер наводила здесь чистоту, но завтра сделаю то же самое, я еще найду поле для уборки.

– Такая ожесточенная уборка свидетельствует о сильнейшей душевной смуте. – Ольга с видимым удовольствием расправляется с поздним ужином. – Ты спряталась и о многом подумала, и у тебя появились вопросы, страхи и версии. Нам с этим придется разобраться сейчас, потому что днем ты меня не боялась, а сейчас боишься.

Неужели так заметно? Актриса из меня, конечно, никакая, но я бы не сказала, что боюсь Ольгу. Скорее опасаюсь, что естественно, учитывая обстоятельства.

– Этот вопрос мы проясним прямо сейчас, иначе не сможем двигаться дальше. – Ольга отодвинула тарелку и оглянулась на чайник. – Спасибо, накормила. Давай съедим пирожные, а я чаек заварю.

А я думаю о том, что она запросто может меня отравить, например. Она посидела, подумала – и решила, что я, как ни крути, свидетель двух убийств, совершенных ею. Хотя – зачем ей меня травить, она вполне способна убить меня любым удобным ей способом. Я, конечно, буду сопротивляться, но у меня нет необходимых навыков, чтобы победить. Или хотя бы свести схватку в ничью, хотя я сомневаюсь, что в подобных играх правилами предусмотрена ничья.

– Лина, даже не думай об этом.

Она смотрит на меня своими жестокими холодными глазами, и я не знаю, куда деться от ее взгляда. Никогда не ввязывайтесь в танцы с волками, если не уверены, что рядом есть подходящее дерево, на которое, в случае чего, вы можете забраться достаточно быстро. А с ягуаром и дерево не поможет. А я вот ввязалась, и живой мне из этого хоровода выбраться, скорее всего, не удастся. Если раньше меня это почти не тревожило, то сейчас, представив, как она будет прыгать на бугорке, утрамбовывая меня вместе с мокрой глиной, мне отчего-то стало не по себе. Одно дело, когда тебя убивает кто-то незнакомый, и совсем другое – если это человек, которого ты знаешь. Я теперь понимаю, зачем Алена заводила знакомства со своими жертвами. Убивая, она наслаждалась их страхом – пусть мгновенным, но весьма ощутимым. Ведь никто не ждет от своих знакомых смерти. Хотя, по идее, я уже должна привыкнуть, что меня хотят убить самые разные люди. Отчего-то в достаточно короткий период времени мое присутствие на планете помешало очень многим. Граждане, я тоже от вас не в восторге, и я бы, конечно, с огромным удовольствием улетела от вас куда-нибудь на другую планету, но это пока невозможно, даже за деньги. А то я бы обязательно…

– Лина, сядь и успокойся.

Я спокойна, в общем-то. Но чай пить не буду, и пирожные есть не стану. Надеюсь, Ольга не останется ночевать – я только что прибралась в доме и не хочу, чтобы чистота была нарушена. И вообще я нервничаю, потому что за этот вечер я успела о многом подумать.

– Ты сейчас думаешь о том, что я могу счесть тебя угрозой для себя или помехой. – Ольга заваривает в чашке чайный пакетик и досадливо морщится. – Никогда у Мирона нет нормального чая… ну, ладно, обойдусь…

Ольга делает глоток и достает из коробки пирожное.

– Конечно, есть ночью пюре и пирожные – неправильно, только умереть от голода еще неправильней. Лина, посмотри на меня.

Я и так пялюсь на нее во все глаза, а что мне еще остается. Я решила повременить с радостной вестью насчет прорезавшегося голоса, пусть все и дальше думают, что я немая, так гораздо проще жить.

– Я не стану тебя убивать. – Она говорит это, как будто такой разговор в порядке вещей. – Я понимаю, почему Мирон тебя не убил, я тоже не стану, расслабься. На самом деле ты мне не опасна – и не потому, что ты моя соучастница. Но это лирическое отступление. Я хочу прояснить этот вопрос раз и навсегда, и больше не желаю об этом говорить. Так же я больше не желаю видеть на твоем лице это выражение.

У меня что, какое-то особенное выражение на морде? Вот еще!

– Ты смотрела на меня и думала, что я убью тебя, если мне это покажется здравой идеей. – Ольга снова отпила чай и поморщилась. – Все-таки гадость… Сок есть?

Я открываю шкафчик и подаю ей пакет с яблочно-виноградным соком. Я их купила несколько, мне нравится вкус и запах этого сока, хотя я понимаю, что в пакете сплошная химия, ну и что. Где я сейчас найду виноград, чтобы отжать фреш?

– Ага, спасибо, это намного лучше. Никогда не пей дрянной типа чай из пакетиков, это отрава. Чайная пыль, краситель и еще невесть что, называть это чаем нельзя. Впрочем, ты чай не пьешь вообще, я помню. Кстати, и сок этот – не сок.

Да знаю я, и что с того? Зато я могу его пить сколько захочу, и у меня не возникает в желудке противного жжения, которое называется изжога.

– Так вот, вернемся к нашей теме. Раз и навсегда усвой, я два раза не буду повторять: я не стану убивать тебя, равно как и вредить тебе каким-то иным образом, и у меня на то есть свои причины, озвучивать которые я не собираюсь. Просто прими это как данность и перестань смотреть на меня, как на маньяка с бензопилой «Дружба». Кивни, если поняла.

Я машинально киваю. Понять-то я поняла, но… В общем, ладно, если она это говорит, то вполне возможно, что не врет.

– Отлично. Теперь давай двигаться дальше. Говорить ты совсем не можешь?

– Чуть-чуть.

Голос у меня, как у бомжихи, пившей и курившей с рождения. Но он есть.

– Отлично. Значит, обойдемся без планшета. Что тебя тревожит?

Помимо того, что я боялась, что ты меня убьешь? Да много чего еще тревожит, но самое главное – меня беспокоит то, что Фролов спрашивал о Мироне.

– Прямо так и спросил?

Я киваю. Меня его вопрос застал врасплох, но надеюсь, что виду я не подала, а там кто знает. С другой стороны, никто не пытается меня убить, и Мирона тоже – а это значит, что мы устранили угрозу вместе с той девицей, что давеча закопали. И тем не менее был другой убийца, он сказал, что в этот дом его послала какая-то женщина, и если это не Алена, то, значит, есть еще, по крайней мере, один человек, который знает о Мироне, но еще в курсе, что этот дом – его.

– Мирон здесь появляется редко. – Ольга задумалась. – Ладно, я устала, так что давай спать ляжем. Не бойся, я не нарушу твоего порядка. Девчонки в Озерном, у них ветрянка, и туда мне ехать далеко, а ночевать в пустой квартире смысла нет, раз я здесь и имеются кровать и шмотки, чтобы переодеться. А еще туман, и устала я, так что ты уж меня потерпи.

Ну да, я помню – малышки с ветрянкой, увезенные куда-то в безопасное место, чтобы их мать могла свободно перемещаться и по мере сил причинять гражданам добро так, как она это понимает. Но что она здесь делает в такой час? И что ее так расстроило? Ведь сейчас она не ужинала – она заедала неприятности. Ольга следит за фигурой, она явно склонна к полноте, несмотря на подтянутый силуэт. И что-то расстроило ее так, что она приехала сюда и наелась всяких калорийных штук, заполировав их пирожными. Нет, случилось что-то скверное, но она мне не говорит.

– Лина, я тут халат оставила той ночью, куда ты его убрала?

Я выхожу из кухни и иду на ее голос. Конечно, я убрала халат – я его просто сунула в стиральную машинку вместе с остальными вещами, которые сочла недостаточно чистыми. Сушка в машинке работает отменно, и все уже сухое.

– Да он чистый был, – говорит Ольга.

Он пару дней контактировал с пылью, это был уже не халат, а токсическая свалка. Александровск – прекрасный город, но здесь расположены предприятия, пыль от которых не самая безвредная в мире, если вы понимаете, о чем я толкую.

– Ты в плане уборки даже меня переплюнула. – Ольга набросила халат поверх рубашки и села причесываться. – Матвей звонил?

Я киваю. Звонил, и я поговорила с ним, как смогла. Мне отчего-то очень хочется, чтобы он звонил, хотя, с другой стороны, я целиком осознаю бесперспективность нашего общения. Я до сих пор замужем за Виктором.

– Развод когда?

– В среду. – Я вздыхаю. – Адвокат все сделает. Он уже взял выписку из уголовного дела, так что разведут нас на одном заседании.

– Ну и правильно, что наняла адвоката. Завтра суббота, чем планируешь заняться?

Я снова пожимаю плечами. Я хотела убрать во дворе и привести в порядок гараж и сарай. И съездить домой, забрать кое-какие вещи. Я понимаю, что, когда Мирон вернется, он меня выставит из этого дома в два счета, но пока его нет, я поживу здесь. Я хотела съездить на рынок, купить луковицы тюльпанов и нарциссов и посадить во дворе – самое для этого время. А Мирону бы не сказала. То-то бы он весной удивился, когда они стали бы цвести!

Но теперь я не знаю, что из этого удастся осуществить. Может, ничего.

– Я была у Мирона, ему значительно лучше. – Ольга вздыхает. – Но до здоровья ему как до звезды. Такие ранения всегда очень опасны и долго заживают. Несколько лет назад в машину моего мужа подложили бомбу. А открыл машину Матвей. И бомба сработала.

Я уставилась на нее во все глаза. Мэтт?

– Да, наш Матвей. – Ольга допила сок и отодвинула чашку. – Не самые счастливые воспоминания. Я к чему веду. В том взрыве пострадали его внутренние органы, и после операции Валентин был уверен, что Матвей не выкарабкается. Понадобилась еще одна операция в Израиле, две – чтобы спасти глаз, и несколько пластических, чтобы придать мальчику прежний вид. Хорошо, что Денька поехал с ним, у пластического хирурга был живой образец перед глазами. В общей сложности Матвей пролежал в больнице два месяца, и потом очень долго восстанавливался, что-то около года – это в Израиле, там медицина выше на порядок, аппаратура такая, какая здесь никому и не снилась. Кто знает, сколько будет восстанавливаться наш Мирон, а дела между тем так себе. Ладно, завтра об этом поговорим, иди спать, Лина.

Отлично, что я практически не говорю. Оказывается, молчание – действительно золото. Когда я молчу, люди думают, что я к тому же и глухая. И начинают говорить больше для себя, чем для меня, и я их вижу совсем не такими, как при обычных обстоятельствах. Видимо, это какой-то психологический момент – считать, если человек лишен одного способа коммуникации, то значит, остальных тоже, вкупе с органами чувств.

– Фролов говорил, что к тебе брат приехал. – Ольга внимательно наблюдает за моими терзаниями. – Все время хотела спросить: а где ваши родители?

– У нас только мать общая.

Это выговорить было трудно, только писать на планшете – вообще глупо.

– Вот как? – Ольга задумалась. – У вас с ним общая фамилия. Это фамилия матери?

– Да. Она записала нас на свою фамилию, обоих.

– Почему?

– Считала, что так мы будем чувствовать родство больше.

– Странно. – Ольга внимательно посмотрела на меня. – А где она сейчас?

– Вышла замуж и укатила в Швецию, уже давно.

– Дикая история… Ладно, я посплю, устала.

Мама считала, что мужья свою роль выполнили, а потомство принадлежит ей. Думаю, именно такими категориями она и мыслила, потому что любить нас вряд ли любила. Терпела по необходимости, а когда мы подросли настолько, чтобы самостоятельно проситься на горшок, отдала нас бабушкам. Иногда она появлялась, но это бывало крайне редко, и мы совершенно не ждали ее визитов. Петька был к ней равнодушен, а я ее слегка презирала – с тех самых пор, как поняла, что такое презрение и что собой представляет наша мама. Но уж точно никогда не испытывала к ней каких-то чувств, как и она к нам.

И тем крепче было наше с Петькой родство. То, что у нас разные папаши, мы никогда не принимали близко к сердцу – потому, что они в поле нашего зрения не попадали. Петька своего отца всегда презирал, я своего вообще едва помню, а то, что помню, не греет. И сейчас вся моя семья – это бабуля и Петька с Тонькой. Его папаша два или три раза женился, у него еще есть дети, но мы с Петькой их никогда в глаза не видели, он и не стремился. Его папаша тоже избегал общения со своим первенцем – потому что Петька смотрел на него ясными глазами бабушки Вали, и это было тому, как серпом по яйцам.

Кто знает, как получаются такие люди.

Бабушка Маша сокрушалась, что наше с Петькой детство ненормальное – типа, мы без родителей. Но я смотрела на своих и Петькиных одноклассников и приятелей, и точно знала: наше с ним детство офигенное! Потому что у половины наших сверстников отцы пили, многие при этом дрались, и детям колотушки тоже доставались. А у многих и матери пили или срывали зло на детях. К тому же родители работали, и дети их видели в лучшем случае вечером, когда, поужинав, папаша укладывался перед телевизором, мать мыла посуду и смотрела на кухне сериалы, и это был лучший вариант развития событий, ведь если родитель приходил пьяным, то сценарий значительно ухудшался. Ленка Горелова у нас ночевала регулярно вместе с двумя сестренками – ее родители частенько куролесили. Бабушка доставала тогда подушки и укладывала их на своем диване, а сама шла спать на кухню, там стояла тахта. При этом окружающие нас еще и жалели – мы же сироты, отца-матери нет! А этих из так называемых полных семей, считали счастливчиками. У них же нормальное детство – и это они называли нормальным детством! Только я ничего нормального в этом не видела – может, как раз оттого, что у нас все было отлично.

Мы с Петькой никогда не знали нервотрепки от пьяного буйства в доме. Бабушка Маша всегда была с нами – готовила, вязала, учила нас разбираться в живописи и смотреть передачи об искусстве. Она приносила нам хорошие книги, водила нас в филармонию на концерты, и в театр мы тоже ходили с ней. А главное – она говорила с нами, всегда вникала в наши дела и вполне могла подать дельный совет по самым разным вопросам. Нас водили на музыку и на карате, меня в художественную школу – бабушка очень серьезно относилась к вопросам развития наших способностей. Учителя отлично знали, что ни на меня, ни на Петьку нельзя просто так наехать или возвести напраслину: в случае конфликта бабушка тут же приходила в школу и проводила дознание с очными ставками всех сторон конфликта и свидетелями. Она обязательно выясняла правду, восстанавливала картину произошедшего, а потом укоризненно смотрела на провинившуюся училку своими темными, как вишни, глазами, и спокойно ей объясняла, какую моральную травму она нанесла ребенку, не выяснив истину, а обвинив его огульно или по навету.

А еще у нас с Петькой были каникулы не в каком-то лагере с тюремными порядками, а в Домоткани, у бабушки Вали. Где были река, и лес, и овраги, и горячее солнце, и ноги утопали в горячей пыли дорог, и роса на траве – по утрам, и лягушачий хор на речке – вечерами. И сверчки, и пирожки с вишней – с пылу с жару, и запах ночной фиалки – сладковатый и пряный. Там было и есть место, где тоже ничто не изменилось, даже бабуля.

Мы не бедствовали. После смерти мужа бабушке Маше осталось кое-какое имущество, продав которое, она смогла обеспечить всем нам нормальное существование. В итоге от дедовского наследства остались только старинные запонки, которые получил в дар Петька и тем самым решил свой квартирный вопрос. Но, я думаю, остальное имущество было того же рода, и это дало нам возможность не считать копейки.

Да, у нас не было сверхмодных шмоток, но бабушка Маша шила и вязала нам такие наряды, которых ни у кого не было. Покупала вещи в секонд-хенде и превращала их в нечто такое, что вызывало зависть у моих подружек. А еще она умела вышивать, расшивала бусинами мои сапожки, шапочки и перчатки, а бабушка Валя держала кроликов, и у меня каждый год была новая кроличья шубка. Но это не от безденежья, а чтобы не одевать нас в обычные шмотки, оскорбляющие бабушкино эстетическое чувство.

А самое главное – мы никогда не чувствовали себя обделенными ни вниманием, ни любовью, ни вообще в чем бы то ни было ущемленными. У нас нет тягостных воспоминаний, и самое первое и тяжкое наше с Петькой горе, которое мы до сих пор так и не пережили, – это смерть бабушки Маши. После нее мы словно замкнулись каждый в своем коконе горя, и при нечастых встречах мы никогда об этом не говорили.

Петька прав, завтра надо съездить к бабушке Вале и убедить ее переселиться к нам. Дом я присмотрела в Интернете, в понедельник агент покажет мне его вживую, я дам задаток и займусь ипотекой. А бабуле мы скажем, что Тонька беспризорная, это же так и есть. Если Петька пройдет отбор на моей новой работе, он будет очень занят, там просто так никто денег не платит. Ну и я работаю, а с Тонькой кто же останется? Отвозить-то я ее буду, а забирать после уроков, кормить обедом, присматривать? Нет, мы с Петькой наняли бы кого-нибудь, но зачем бабуле прозябать одной в сельском доме, если можно жить с нами? И Тоньке незачем полдня проводить с чужим человеком, если есть родная бабушка. Купим с Петькой этот домик, вдвоем-то быстро выплатим, я хочу, чтобы бабуля была с нами, а не сидела там одна. Она ведь и умереть может вдали от нас. А я хочу быть с ней столько, сколько ей осталось. И чтобы Тонька ее запомнила, потому что память о предках как раз и связывает поколения. Мне всегда было интересно, как выглядели родители бабушек, что собой представляли наши прадеды – внешне даже. Фотографий не сохранилось, но есть еще наша бабушка Валя, и Тонька будет помнить ее лицо, ее голос – и у нас с ней будут общие воспоминания. И пусть бабуля проживет еще долго, все равно когда-то она уйдет. И потому то время, что ей отпущено, я хочу прожить рядом с ней.

Тем более что у нее теперь нет главной отговорки – дескать, Виктор у меня глупый индюк, а мамашка его – взбесившаяся жирная жаба. И что Светка у Петьки – змеища. Этих негативных персонажей больше нет ни в моей, ни в Петькиной жизни. А ведь бабуля говорила мне, что зря я выхожу замуж. Может, она имела в виду, что я зря выхожу замуж именно за Виктора? Но теперь об этом толковать смысла нет.

Я иду на веранду, не зажигая свет. Этот чужой дом для меня не такой уж безусловно чужой – я здесь убиралась, я знаю каждую трещину в досках пола, все дорожки и кресла выбиты от пыли моими руками, все краны и ручки натерты до блеска, стекла и зеркала сдержанно сияют.

На веранде холодно – она не отапливается, я уже продрогла. Сегодня полнолуние, небо неожиданно прояснилось, туман ушел, и полная луна освещает притихшие деревья за окном. Пахнет яблоками, и мне их очень хочется, но я пока не могу глотать, а если не глотать, то нет смысла и грызть. Завтра сделаю себе свежего яблочного сока. Черт, ну и холод! И хотя я набросила поверх рубашки халат, босым ногам не слишком уютно на ледяных досках. Нет, никогда я не научусь носить комнатные тапочки и начинать не хочу.

В доме слышен какой-то звук. Именно в доме, не во дворе, не у двери – мне кажется, что звук идет из ванной. Окно там чуть приоткрыто, чтобы пар уходил, я собиралась закрыть его перед сном. Но само упасть там ничего не могло, значит… Или это Ольга решила прогуляться по своим надобностям? Но зачем в темноте, она бы свет зажгла. А при свете ничего бы не уронила.

Я прижимаюсь спиной к стене за дверью, ведущей в дом. Если кто-то выглянет сюда, то меня не увидит. По крайней мере не сразу. Но как быть с Ольгой? Она же спит, и тот, кто сюда явился, вряд ли пришел пожелать нам доброй ночи. Это значит, что Ольгу могут убить во сне. А как же ее дети, смешные малышки в зеленый горошек?

Я не знаю, что мне предпринять в данном случае. У меня нет никакого оружия, и я не умею драться, я совершенно не соображаю – идти мне в дом или подождать ночного гостя здесь… а если он придет, что я с ним сделаю? У меня нет ничего, чем я могла бы его оглушить. Разве что табурет в углу? Небольшой самодельный табурет, выкрашенный в синий цвет, расшатанный, одиноко стоял у крыльца, словно хозяин выставил его за ненадобностью, а я вымыла его и занесла в дом, чтобы он не намокал под дождем и не сгнил, его вполне еще можно починить, покрасить, и будет как новый. Я сама собиралась починить этот табурет, и я наклоняюсь и поднимаю его, крепко сжав в руках ножки. Хоть что-то, потому что голыми руками я точно никого не одолею, даже если воспользоваться эффектом неожиданности. Но какая там неожиданность… если человек влез в дом, он знает, что мы с Ольгой здесь.

Запах табака заставил меня прижаться к стене и сжать ножки табурета еще крепче. Боже, как страшно-то… мне никогда в жизни не было так жутко!

Человек выглянул на веранду. Я стою за дверью, меня он пока не видит, но это пока. Он же знает, что я здесь. Ну, не именно здесь, но в доме. Он заглянул, увидел, что на веранде пусто – но если он пройдет дальше, ему придется вернуться в дом, и, повернувшись к двери, он меня увидит. Как пить дать увидит, и для меня это даже страшнее, чем если бы он сразу выстрелил. Мое сердце сейчас выпрыгнет из груди и будет скакать по дощатому полу. Я ничего не смогу с ним сделать, но сдаваться тоже не могу. Я должна хотя бы попробовать.

Человек вышел на веранду и сделал шаг в сторону ящика с яблоками. Ну, нет, яблок ему не видать как своих ушей! Тем более что он может обернуться, сейчас…

Я размахнулась и ударила его табуретом по голове. В последний момент он, видимо, что-то почувствовал – может, движение воздуха, не знаю, но он попытался повернуться, и табурет обрушился ему на голову и с сухим стуком посыпался на пол, только две ножки остались в моих руках. Теперь я вряд ли починю его, но я права, табурет пригодился.

Потом рухнул человек. Если бы он не курил, я бы его не учуяла – ходит он совершенно бесшумно, а вот упал с жутким грохотом.

Ночной гость пытается встать на четвереньки, трясет головой, шаря на поясе в поисках… ну, видимо, чего-то, что навредит мне. И я еще раз бью его по голове сложенными вместе ножками табурета, бью изо всех сил, и плевать, если мне придется снова рыть яму на острове, ведь если парень сможет встать, то рыть яму придется уже для меня. Ольга велела мне всегда в подобных случаях выбирать себя, вот я и выбрала себя для дальнейшего существования. Так что прошу прощения, господин хороший, но это твой последний день жизни.

Приложив его по голове третий раз, я навсегда похоронила для себя пословицу «лежачего не бьют». Очень даже бьют, особенно когда этот лежачий ввалился ночью в ваш дом, когда он тяжелее вас вдвое, и когда у него за поясом обретается пистолет, на лодыжках и запястьях закреплены небольшие ножи самого злодейского вида, и длинный тесак на спине в каком-то хитро пристроенном чехле, а в карманах несколько запасных обойм. А во внутреннем кармане куртки спрятана коробочка со шприцем и двумя ампулами какого-то вещества. Этот парень явно не заблудился. Но что ему здесь понадобилось, а главное – где Ольга? Ведь чтобы добраться сюда, он должен был пройти мимо комнаты, в которой она спит. А даже если и прошел, он так загрохотал, когда свалился, что мертвого уже разбудил бы… тьфу, что я несу!

Или он убил ее? А если убил, что я стану делать?

Но сейчас главное – не дать подняться этому типу. Ножи и пистолет я у него отобрала, коробочку с веществом положила на подоконник, но он справится со мной и голыми руками, долго ли умеючи? Как я отважилась напасть на него, не знаю, но мне никогда в жизни не было так страшно. И боялась я не смерти, а что он обернется и обнаружит меня. Глупость какая-то, он не Медуза Горгона, но я боялась, что меня увидит. Кто знает, может, я все-таки спятила. Слишком многое свалилось на меня за последние дни.

Я метнулась в гостиную. Здесь я видела моток веревки, сейчас она мне пригодится. Я опутываю лежащего врага, как умею, но крепко. Не сможет гад освободиться, будь он хоть сам Гудини. А теперь надо пойти и посмотреть на Ольгу. Если она мертва, то… я не знаю, что стану делать. Но это будет очень, очень страшно.

В коридоре тихо и пусто, немного пахнет моющими средствами. Я проскользнула в спальню и прислушалась. Ольга лежит на кровати, я слышу ее дыхание. Или не ее? Сердце мое колотится так, что мне трудно дышать. Я стою в дверях, сжимая в руках злополучную ножку от табурета, и понимаю, что если сейчас кто-то шевельнется на кровати или где-то еще… А вдруг бандит у меня за спиной? А если на кровати не Ольга, и она уже мертва? Тогда кто на кровати? И еще кто может быть в доме? Как они сюда проникли? Или бандит был один, тогда…

Я попятилась от двери и прижалась спиной к стене в коридоре. Мне нужно успокоить сердце, в груди больно, так оно стучит. В доме стоит такая тишина, будто во всем чертовом мире не осталось ничего, что издает звуки.

Из комнаты Ольги метнулась тень, и я не успеваю замахнуться. Дышать я тоже не могу.

Я только успеваю почувствовать запах духов, и доски пола ударяют меня по голове.

Тьма добралась до меня, я даже обрадоваться не успела.

16

Ольга снует по комнате, одеваясь. Я наблюдаю за ней какое-то время, пытаясь понять, что случилось, а потом приходит воспоминание: страх – иррациональный, запредельный, и движение в комнате, и тьма. И запах яблок на веранде.

– Он приходил за тобой. – Ольга застегнула молнию на брюках и поправила свитер. – Ты как?

Не знаю я как. Пить очень хочется, и голова гудит, а так вроде бы ничего.

– Ты меня слышишь? Он приходил за твоей глупой головой. А я его даже не услышала!

Она досадливо закусила губу и села рядом со мной.

– Лина, кто и зачем пытается тебя убить?

Почему все хотят убить меня? Кому я могла помешать? Что за дикая глупость? Я никаких тайн не знаю, и имущества у меня особого нет. А то, что есть… ну, вы поняли.

– Я не знаю.

Ольга берет меня за руку и считает пульс.

– Когда я тебя подняла, у тебя сердце билось как бешеное. Сейчас вроде бы нормально. Встать сможешь?

– Смогу, а что?

– Да все то же.

Утилизация убийц, похоже, становится моей второй специальностью, я не знаю, как потом буду это вспоминать… хотя, похоже, никакого «потом» у меня не будет. Раз уж за меня так плотно взялись, шансов на выживание практически нет.

– Что он сказал?

– Лина, когда ты бьешь их по голове, старайся не проломить череп. – Ольга вздыхает. – Немного он сказал. Заказчика не знает, сообщил только, что это – женщина, и все.

Глупость какая-то. Мирон – Диспетчер, а значит, все заказы идут через него. Он вряд ли выдал наряд на работу этому сотруднику. Тогда кто ему выдал наряд? И что за женщина?

– Лина, есть и другие, кроме нашего Мирона. – Ольга вздохнула. – Давай, поднимайся. Так вот – эти ребята живут не только в Александровске. Идем, надо что-то с ним делать, не оставлять же здесь.

Я поднимаюсь – у меня болит голова, в груди жмет, я пережила ужас, который меня просто разбил на куски. Я боялась чего-то иррационального, как в фильме ужасов, и полностью отдаю себе в этом отчет. Я боялась, что кто-то стоит за спиной и этот кто-то – некое чудовище.

И мне абсолютно наплевать, что я приложила по башке какого-то мужика. Во что же я превращаюсь? Хотя, с другой стороны, они же первые начали!

– Думаю, он точно знал, в какой ты комнате спишь. – Ольга открывает багажник, и мы грузим туда тяжелое тело. – Потому что меня он убивать не собирался. Как я его не услышала, ума не приложу.

– Если бы не запах табака, я бы его тоже не услышала, он ходил совершенно бесшумно. Даже когда вышел на веранду, его шагов я не слышала.

– Понятно.

– Другого не понимаю. – Я воткнула лопату в мягкий грунт. – Почему он не убил меня, пока я убиралась в доме? Я ведь вытаскивала дорожки, кресла и стулья, вытряхивала их, пыль выбивала – короче: я весь вечер была в доме одна и дверь не запирала. Но этот парень отчего-то не стал искать легких путей: он зачем-то решил дождаться твоего приезда, потом залезть в окно ванной, пройти мимо тебя, рискуя разбудить… зачем все это?

– Я тоже задала ему этот вопрос. – Ольга кивнула с одобрительной улыбкой, словно учительница, которая слушает неожиданно правильный ответ не самой способной ученицы. – И он мне поведал, что прибыл сюда незадолго до моего приезда. Ранее он был на твоей квартире, понаблюдал из соседнего дома в окна, а когда понял, что тебя там нет, поехал сюда, и тут меня принесла нелегкая. Меня убивать никто не планировал, ты должна была умереть от остановки сердца, а два трупа – это уже перебор. И когда мы наконец угомонились, парень забрался в дом и не обнаружил тебя в кровати. Вот и двинулся искать, где ты. Ну а дальше ты знаешь. Ему не повезло.

– Почему такая спешка?

– И этот вопрос я задала нашему гостю. – Ольга тоже воткнула в грунт лопату. – Он ответил, что срок выполнения заказа очень краток, а почему – он понятия не имеет. Думаю, он и правда этого не знал.

– Как ты думаешь, он местный?

– Я совершенно точно знаю: нет. Он житель одного из пригородов Питера.

Новое дело. А в Питере кому я могла помешать?

Остров залит лунным светом, и это отчасти хорошо – не нужен фонарь. С другой стороны, кто-то может нас увидеть. Но кто мог оказаться здесь в час ночи? Разве что другой такой же лунатик, как мы, со скоропортящейся проблемой в багажнике. Но других машин здесь не видать, как и людей, и это возрождает во мне погасшую было веру в человечество.

Я привычно забрасываю свежую землю листьями. Интересно, как люди прячут трупы летом или весной? Нет, не хочу знать.

– Есть некто, пытающийся добыть твой скальп. – Ольга ведет машину по пустынной дороге, а я сижу на собственных ладонях, включив подогрев сиденья. – Да, вода очень холодная, не простыть бы нам. Так я о чем говорю: есть еще кто-то, кому ты мешаешь, и этот человек не шутит. Мы думали, что тогда, в первый раз, хотели убрать Мирона, только, вполне возможно, приходили за тобой.

– Я думала об этом.

– Ну, вот и отлично. – Ольга сворачивает на мост. – Когда-то я собиралась отсюда прыгнуть.

Я обалдело уставилась на нее. Никогда бы не подумала, что она способна на такое.

– Почему?!

– Ты не поверишь. – Она улыбнулась. – От несчастной любви.

Тут уж точно полный разрыв шаблона, не поверю ни за что. Не может она… или может? Я говорила, что плохо разбираюсь в людях? Я бессовестно преувеличивала. Я вообще не разбираюсь в людях, совершенно.

– Да, случилась любовь – и не просто финтифлюшка, а настоящая. – Ольга все еще улыбается. – Моего первого мужа убили, когда мне было чуть больше двадцати лет. Он был удивительный человек, я очень его любила и очень по нему скучала. Но у меня были мальчишки, заботы, проблемы, и вопрос новых отношений не стоял вообще, в частности, потому, что я ни за что бы не нашла второго такого же человека, да и не нужен мне был никто. И вдруг встретила мужчину – и пропала. Он… ну, дружил со мной, иногда мы вместе куда-то ходили, ездили, обедали – но просто по-дружески, он во мне женщину не видел, а я просто с ума сходила. А тут еще проблемы со здоровьем начались, мальчишки чудили не по-детски, и я подумала – ну все, с меня хватит. Привела в порядок свои дела и пришла сюда, на этот самый мост. И если бы в тот вечер по мосту не проезжал мой Валерка, я совершила бы самую непоправимую, а главное – самую непростительную ошибку в жизни. И кто знает, что было бы с мальчишками. Это сейчас я за них более-менее спокойна, а тогда они были просто два парня, застрявших в позднем пубертате. Я сама это им позволила, но если бы меня не стало, я даже думать боюсь, что бы с ними случилось. А так – все пошло по-другому, но в тот момент я сдалась, понимаешь?

– Да.

Это я отлично понимаю. Я ведь тоже сдалась – когда узнала, что свекровь и муж наняли киллера. Я решила вопрос с имуществом, но – смалодушничала. Сидела на крыше и ждала, когда придет киллер и меня оттуда сбросит. Мирон не сделал этого, но будь вместо него кто-то другой? Даже думать не хочу.

– Я к чему тебе это рассказываю, Лина. – Ольга свернула на нужную улицу и притормозила у ворот. – Люди кончают с собой, когда думают, что им некуда больше идти. Тупик, выхода нет. Но выход есть всегда, просто когда человек в стрессе, он его не видит. И если рядом нет никого, кто поддержал бы, помог, вытащил – тогда случается непоправимое. Принять помощь – вовсе не слабость, это нормально. И сдаваться нельзя, Лина. Слышишь?

– А я и не собираюсь.

Я сейчас очень зла на неведомого врага, который устроил мне все это, из-за него я уже третью ночь вынуждена упражняться с лопатой, а потом бултыхаться в ледяной воде. Но самое главное – я понятия не имею, кто мог все это организовать.

– Это хорошо. – Ольга открыла дом, и мы вошли. – Как ты себя чувствуешь?

– Ничего, нормально. Есть хочу…

– Идем, там картошка осталась.

Я уже вполне могу есть мягкое пюре, и меня это радует, как и возвращающийся голос.

– Пока делай вид, что дар речи не вернулся. – Ольга наливает сок. – Иногда молчание – золото. Следы на шее через несколько дней сойдут, остальное тоже порешаем. Утром к Мирону заеду, пообщаюсь. Глядишь, что-то вместе и придумаем. Что ты завтра собираешься делать?

Мы с Петькой хотели к бабуле в село съездить, вот только поедем ли? Машины нет, а ехать на общественном транспорте и потом тащиться пять километров по полям и каменистой дороге – так себе удовольствие, особенно с Тонькой. Уже холодно, в поле ветер, нам-то с Петькой ничего, а девочка может и простыть.

– У тебя что, нет машины?

– Была… то есть машина имеется, но на ней Виктор ездил. – Как ей объяснить, что неохота мне эту тачку брать. – Я собиралась себе купить, но только месяц как за эту выплатила…

– То есть ты выплачивала за машину, на которой ездил твой муж. Лихо. Какая марка?

– «Форд», седан. Мы всегда к бабуле на Петькиной ездили, но он оставил ее жене вместе с квартирой. А к нашей бабушке Вале путь неблизкий…

– Возьмешь мою машину, она служебная, я просто заполню на тебя документы, у меня есть чистые бланки. А я возьму машину Мирона.

Ну, еще бы. Это запросто. Я помню, как она его за руку держала, а он дышать боялся. Вот что для меня очевидно, так это его чувство к ней, и оно не взаимное. Она о нем предпочитает не знать, хотя знает, тут тоже никаких сомнений нет. Лучше делать вид, что не в курсе, иначе надо что-то решать, а что можно решить в подобном случае? Или туда, или сюда, но оба варианта ни ему, ни ей не годятся. Вот она и предпочитает как бы не знать, а он, я думаю, с этим согласен.

– А тот мужчина, из-за которого ты хотела с моста, он где?

– Он то здесь, то в столице, то в Испании, у него там дом. – Ольга собрала посуду и сложила в мойку. – Перегорело все…

– И как долго?..

– Не очень. – Ольга включила воду и принялась мыть тарелки. – Просто я тогда оказалась примерно в такой же ситуации, как ты сейчас, только у меня еще и дети пострадали, особенно Матвей, а это в разы хуже, чем если бы пострадала я сама. Он был в Испании и оттуда, как мог, помогал мне: нанял охрану, адвоката, оплатил лечение Матвея, поставил в нашу больницу дорогое оборудование. Но здесь рядом со мной все время был Валерка. И он, совершенно мирный человек, был вынужден столкнуться с тем, с чем ты сейчас столкнулась. Насилие, трупы… ему это далось очень сложно, но он все пережил и не оставил меня. Его любовь устояла, понимаешь.

– Он знал о том, втором?

– Знал. Видел, как я переживаю, и все равно надеялся.

Надо же. Просто как в глянцевом журнале – такая любовь.

– И ты его вот так – с ходу полюбила? А насчет второго успокоилась?

– Нет. Я же не механизм, чтобы включать и выключать чувства. – Ольга поставила тарелки на полку. – Сначала я Валеру просто очень ценила и уважала. Он увлеченный и талантливый человек, отлично знает дело, которым занимается. И верный друг. Конечно, как мужчина он мне тоже нравился, если нет симпатии, остальное пустой звук. Но любовь… нет. Скорее – преддверие любви. А вот полюбила я его уже намного позже, девчонкам был где-то год. Может, и раньше – но осознала только тогда. Пока дети были маленькие, он не ездил ни на какие раскопки, работал дома и возился с детьми. И вдруг ему звонят из Калифорнийского университета и зовут на какие-то новые культурные слои, и я понимаю, что он очень хочет поехать, но оставить нас не может. И я ему говорю – езжай, а сама чувствую: не хочу, чтобы он уезжал. Я хочу просыпаться утром рядом с ним. И засыпать с ним. И… просто разделить с ним свою жизнь. Мне с ним спокойно и комфортно. Тогда я и поняла.

– А тот, другой?

– Ну а что он… Ему за полтинник уже. Меняет финтифлюшек двадцатилетних одну за другой. А им только деньги его нужны, а сам он… Он хороший человек, и мне жаль, что он делает все это со своей жизнью. Мы по-прежнему дружим, видимся, я слушаю его жалобы и думаю о том, что я любила его – а не деньги, которых у него без счета, он был мне нужен, как никто на свете после смерти первого мужа. А теперь он мне хоть и друг, но чужой мужик. Умный, добрый, нежадный, но глупо и непонятно зачем растрачивающий себя с этими ссыкухами, которым до него и дела нет, а он с его умом не может этого не понимать. Мне обидно за него.

– Странно это.

– В мире много странного, Лина, а уж отношения между людьми – вообще странная вещь.

– Но не всегда же!

– Не всегда. – Ольга вздохнула и выглянула в окно. – Но ведь и людей, подобных нам, не так много на свете.

Каких это подобных нам? Хотя, конечно, назвать нас обывателями сложно.

– Есть люди, которым достаточно их маленького мирка: простая жизнь, семья, дети, работа, квартира, кредит на машину и грядки на даче по выходным. Дома – засолка огурцов и просмотр телевизора. Все, что выбивается из этой схемы, таким людям непонятно и страшно, и они всеми силами пытаются отмежеваться от непонятного. Собственно, твой муж и твоя свекровь – типичные представители маленького мирка. Они и тебя в него пытались втиснуть изо всех сил, а ты не втискивалась, да?

Не втискивалась. Не позволила развести на нашей даче грядки, не смотрела зомбоящик и понятия не имела, кто такие «интерны». Если меня интересовал фильм, я смотрела его в Интернете, но это были уж никак не «Солдаты» или «Счастливы вместе». В Интернете я не заводила аккаунтов в соцсетях – всегда считала это глупостью, просматривала только профильные сайты. Конечно, ни в какой мирок с засоленными огурцами я не вписывалась, это правда. Но не из-за этого же они пытались меня убить? Им просто нужна была моя квартира.

– Вот видишь. Тебе всего этого было не то что мало – ты в их мирке задыхалась. Потому что у тебя есть какие-то идеи, ты человек творческий, какая там дача в помидорах, когда ты видишь цветы и хочешь их рисовать, ты придумывала что-то свое, новое, мир такой большой, тебе все хочется знать. А тут обычный мужик, для которого ты – как инопланетянка. Пойми одну простую вещь: если бы ты была как они, то ни о каком киллере и речь бы никогда не зашла. – Ольга вытирает стол и аккуратно кладет полотенце на место. – Ты бы ездила на дачу, полола с ними грядки, родила бы ребенка, и ни свекровь, ни муж даже не подумали бы о возможности другого сценария. Ты была бы любимой женой, хорошей невесткой, ходила бы с ними в гости к их родственникам, и родственники ходили бы к вам на всякие там именины, поедали бы салат оливье и пили водку. Их маленький мирок был бы и твоим тоже, и всех бы это устраивало, тебя в том числе. Но дело в том, что ты не такая, как они. Ты с ними скучала, ты чувствовала себя взаперти, они сначала злились, потому что не понимали, что ты, собственно, такое, а потом просто отрезали тебя от себя. Это значит, что в их глазах ты не была человеком.

– То есть как это?

– Называется психология подсознательного, Лина. В любом сообществе людей, которые объединены традициями, социальными связями и представлениями о том, как должно быть, существуют и социальные табу в виде заповедей. Но если в это сообщество попадает кто-то, кто не разделяет их традиции и представления о том, как должно быть, мало того – игнорирует эти материи, то большинство носителей таких социальных предрассудков не воспринимают отличающегося от них человека как равного себе, а значит, на него не распространяются социальные табу, бытующие в этой среде. То есть такого гражданина можно и даже не грешно убить, ограбить или сделать еще что-то, чего бы никогда не сделали со «своим». Это действует как для больших сообществ типа наций и расовых групп, так и для отдельно взятых прослоек населения в пределах одной расовой группы и нации. Я сложно объясняю…

– Нет, я поняла.

Отчего же не понять. Я презирала свою маму – она не вписывалась в мои представления о том, какой должна быть мать. Бабуля презирала своего мужа, а Петькиного папашку до сих пор в грош не ставит, хоть он ей родной сын. Потому что они не вписывались в ее личные представления о том, как должно быть. То есть мы все подчиняемся неким социальным неписаным законам.

Вот, например, нынешняя ситуация. И граждане, которых мы успешно утилизировали. Я не парюсь из-за их безвременной кончины, потому что я не вижу в них людей? То есть в теории я понимаю, что они люди, а практически я поступаю с ними, как с неодушевленными предметами, и меня это не волнует. Как не волновала бы моя смерть ни свекровь, ни мужа. Это что же получается, мы все каким-то образом разделили друг друга по признаку свой-чужой? Сколько же таких групп существует? И если все примутся друг друга убивать…

– Не надо утрировать. – Ольга смеется. – Не все друг друга убивают, хотя убийства в пределах одной группы случаются довольно часто. Убийство вообще с древних времен считается одним из сильнейших аргументов в споре, такова человеческая природа, и никакие столетия цивилизации ее не изменят. Ладно, заболтались, пора отдыхать. Я утром заскочу к Мирону, а потом к детям в Озерное поеду.

Это как раз понятно, у детей ветрянка.

Я иду в душ, попутно забросив свои шмотки в стиралку. Ольга загрузит свои и включит.

Мысли мои разбегаются в разные стороны, и не ухватить, а ведь я пытаюсь понять, кто может хотеть моей смерти настолько рьяно, что посылает одного убийцу за другим – а главное, у кого есть мотив и деньги на такие капризы. И по всему выходит, что ни у кого из тех, кого я знаю.

Теперь я должна думать о том, когда придет следующий охотник за моей головой. И если ранее мне иррационально везло, не факт, что эта тенденция сохранится. Но я хочу спать. И у меня есть куча всяких планов, причем засолка огурцов среди них не значится.

17

Я очень люблю ездить к бабуле.

Дорога занимает часа полтора, а раньше, пока не построили объездную трассу, занимала три часа. Сейчас мы прямо за Соленым выскакиваем около огромной статуи племенного быка – тут недалеко хозяйство по разведению коров, – а от быка уже рукой подать, всего шестьдесят километров. Мы заезжаем в райцентр со странным названием Верхний и покупаем бабуле гостинцев, а сами заходим в кафе и пьем кофе.

Обычно у нас так бывает, но не сегодня.

С некоторых пор Тонька тоже в деле, она подпрыгивает от нетерпения, предвкушая путешествие. Как, собственно, и я. Отчего-то мне очень хочется увидеть бабулю, я думаю, что мы с Петькой уговорим ее перебраться к нам.

– Завтракала? – Петька, улыбаясь, смотрит, как Тонька обнимает меня. – Есть манная каша с малиновым вареньем.

Я машу головой – нет, не хочу. Ольга сварила густой молочный кисель, и мы похлебали его, а оставшийся она перелила в банку, чтобы отвезти Мирону. Я думаю, он будет в восторге. Он из ее рук даже яд цикуты слопает, глазом не моргнув.

– Тогда мы готовы. А машина чья?

Петька говорит со мной так, словно забыл, что я немая. Он выглядит отдохнувшим и спокойным, я давно его таким не видела и только сейчас поняла до конца, насколько несчастным он был. Но он добился своего – забрал Тоньку и ушел. И бог с ним, с имуществом – есть эта квартира, машина, дача, работа есть, руки правильно заточены, и голова работает, а главное, мы снова есть друг у друга и вместе не пропадем. Тонька будет расти счастливой в старой квартире бабушки Маши, где мы оба когда-то были счастливы.

– Машина служебная.

Голос у меня звучит немного лучше, я рада, что обрела дар речи. Я хочу говорить с Петькой, нам есть что сказать друг другу. И я по нему скучала.

– Тоня, бери рюкзак. Ты все положила?

– Да. Пап, поехали!

Тонька нетерпеливо пританцовывает около двери, держа в руках розовый рюкзачок. Это правильно – взять вещи. В доме бабушки Вали полно наших с Петькой шмоток и обуви, а Тонькиных там нет.

– Лина, я возьму твоего зайца, можно?

Лиловый заяц со смешной мордахой был когда-то мне подарен сотрудниками на день рождения. Выбросить его рука не поднялась, и я притащила зайца домой, где благополучно сунула в кладовую и забыла о нем. Тонька его нашла.

– Конечно, бери. – Заяц умильно пялится на нас своими блестящими глазами. – Он новый, так что осваивай. Там еще какие-то игрушки есть, тоже забирай.

В разное время мне дарили всякую дребедень в виде медведей, кукол, каких-то шкатулок и китайских сувениров. В офисе отмечали дни рождения, всякие восьмые марта и Новый год тоже и дарили незамысловатые подарки, а я их просто складывала в ящик. Теперь все это добро пригодилось.

– Что, и музыкальную шкатулку мне отдашь?!

– Тонь, весь этот ящик – твой, забирай и владей на здоровье. Все, поехали.

Тонька метнулась в кладовую, выволокла ящик и достала из него красную лакированную музыкальную шкатулку. С довольным видом запихнув ее в рюкзачок, она открыла дверь и вышла, выжидающе глядя на нас, – чего тормозите, сами торопили, а теперь стоите?

Переглянувшись, мы с Петькой последовали за ней.

День сегодня солнечный, ехать будет отлично. Такие октябрьские дни словно созданы для путешествий. Хочется сесть в машину и ехать туда, где в пронзительно голубом небе плывут облака, время от времени закрывая солнце. За горизонт, за холмы, по серой ленте дороги – туда, где осталось наше детство. Где все по-прежнему, и наша бабуля прежняя, и дом ее встретит нас запахом натопленной печки и чего-нибудь вкусного.

– Давай заедем в «Восторг» и купим бабуле торт, она любит с кремом. – Петька весело косится на Тоньку, зачарованно рассматривающую красную лаковую шкатулку. – Ну, все, теперь радости ей на целый день.

– Давай. Тонь, там в магазине есть отдел книжек и игрушек, не хочешь заглянуть?

Она улыбается, а Петька вдруг отвернулся, словно закашлявшись, но я вижу, что он как будто плачет. Мой Петька – и вдруг плачет?

Мы ставим машину на стоянку и выходим. Тонька с сожалением расстается с зайцем и шкатулкой, но тащить все это в магазин игрушек нецелесообразно, она сама это понимает.

– Вот отдел, выбирай, что нравится. – Я киваю продавщице. – Предложите ей что-нибудь хорошее, пожалуйста. Тонь, дождись нас здесь, из магазина – ни ногой.

Племяшка послушно кивает, девушка улыбается и берет ее за руку:

– Идем веселиться.

А мы с Петькой, взяв тележку, ныряем между стеллажей. Я очень люблю «Восторг», здесь всегда идеальный порядок и свежие продукты. А еще здесь готовят вкусные блюда, но в данный момент нас интересуют торты. Бабуля такие очень любит. К тому же нужно купить крупы, сахара, масла и всякой вермишели – кто знает, как скоро мы еще приедем, бабушка Валя вряд ли согласится ехать с нами сегодня.

– Петь, что с тобой?

Тоньки нет, и мы можем поговорить. Пришло время.

– Просто я чувствую свою вину перед ней. – Он вздохнул и отвернулся. – Лина, я никогда не видел свою дочь такой счастливой, как в эти пару дней! Мы приехали сюда, тут все эти хлопоты, а она ходила по квартире и гладила стены, ты понимаешь? Это я превратил ее жизнь в кошмар, продолжая жить с проклятой бабой… И боялся, что, если заикнусь о разводе, она не отдаст мне девочку. И не отдала бы!

– А что сейчас изменилось?

– Я застал ее с любовником. Пошлая история, но если бы не она, я бы так легко не отделался. Кое-что сопоставил, проследил, вот и смог их застать. Мерзко, но другого выхода не было. Она, конечно, попыталась скандалить по обыкновению, но я понял: если не сейчас, то я никогда от нее не избавлюсь на своих условиях. Все, что мне нужно, – это моя дочь. Вот ее я и получил, остальное наживем.

Оставить квартиру и машину изменившей тебе жене – это, конечно, не слишком легко отделаться, но если знать Светку, то он, похоже, вообще без потерь ушел.

– И она согласилась отдать тебе Тоньку взамен квартиры и машины?

– Да. Я тут же подал на развод, нанял адвоката, который оформил все, как положено, в кратчайшие сроки, тем более что мы со Светланой подписали нотариальный договор о разделе имущества и праве на опеку, так что вопрос был только в расторжении брака. Я даже на суд не пошел, адвокат принес мне документы, вот и все. Но жить с ней в одном городе после развода я не хотел, ты же знаешь, она человек своеобразный. А ехать, кроме тебя, было не к кому.

Своеобразный – это мягко сказано. Это бессовестное иносказание, прикрывающее такие бездны мерзости, что я в толк взять не могу, как все это могло сочетаться в одном человеке, а главное – как с таким человеком можно было прожить почти девять лет. Хотя я сама недалеко отъехала, учитывая, что мой глаз по чистому везению не очутился в майонезной баночке.

– Правильно сделал, что приехал. Все образуется, Петь, вот посмотришь.

– Я знаю, сестренка. Просто за этими проблемами я совсем перестал тебе звонить, а у тебя такое случилось, я даже не знаю, что сказать.

– Ничего не говори, что было, то прошло, толковать не о чем. Похоже, у нас с тобой первый блин получился комом, но это бывает. Все будет хорошо, Петь. Мы снова вместе, в нашей старой квартире, и все будет замечательно, не рви себе сердце. Сложилось, как сложилось, от того, что ты изведешь себя чувством вины, прошлого не изменишь.

Петька замученно улыбается, но улыбается же! И я понимаю, отчего ему не по себе, когда он смотрит на счастливую Тоньку. Очень страшной была жизнь у ребенка, если она радуется, что ее мать больше никогда не возникнет на пороге. Петька считает, что отчасти в этом есть и его вина. Но это уже прошлое, а жалеть о прошлом – самая бесполезная трата времени и нервов.

Тонька выбрала себе несколько ярких книг и двух маленьких пупсиков с наборами одежек.

– А кроватки ты для них отчего не берешь?

– А можно?

Тонька смотрит на меня с тревожным ожиданием. Она еще не до конца поверила, что у нее началась совсем другая жизнь.

– Тонь, мы же договорились: ты купишь все, что тебе понравится. Девушка, дайте нам кроватки, постельки и что там еще имеется.

– Есть креслица и столик, и качели. И сундучок для одежек.

– Несите. Так, а мультики ты где смотреть будешь? Ты же любишь мультики?

– Да…

– Петь, забирай покупки и иди в машину, а мы еще побродим.

На втором этаже есть ряд заманчивых магазинчиков, и мы с Тонькой поднимаемся туда. На меня напал кураж, как в детстве, мне хочется купить Тоньке что-то такое, от чего она будет радоваться еще больше. И мы покупаем несколько ярких кофточек, розовую куртку с пушистым воротником и манжетами, белую теплую шапочку, отороченную мехом, и сапожки в тон куртке. Кучу блестящей бижутерии, набор детской косметики в розовом сундучке и стопку дисков с мультами, и нетбук, чтобы все это смотреть. Тонька только вздыхает и робко улыбается, еще не до конца веря своему счастью.

– А себе ты что-то купишь?

Вопрос неожиданный. Ну, что я могу себе купить? У меня все есть. Вот ботинки, пальто и шапка. Ну, брюки и свитер, чего ж еще?

– В другой раз, может быть. Все, поехали. Давай, понесу коробки, в машине рассмотришь. Как раз шкатулка сгодится под все эти блестяшки. А то не дело – шкатулка есть, а украшений нет.

Загрузившись в машину, я с облегчением вздыхаю. Все-таки ходить по магазинам – не мое, но именно сейчас это было очень нужно. Чтобы Тонька поняла, что прошлое осталось позади и теперь она с нами, а мы всегда друг за друга стоим горой, и за нее тоже.

– Ух ты! – Петька рассматривает покупки. – Тонь, красота какая!

– Лина себе ничего не купила.

Никогда в жизни я таких детей не видела. Я вообще не слишком многих детей знаю, но мало кто из них в свои восемь лет способен думать о ком-то еще, кроме себя. Это не потому, что дети плохие, просто маленькие. А вот Петька когда-то всегда заботился обо мне, я думала, это потому, что я младшая. Нашей Тоньке восемь лет, но она такая же, как Петька! Нет, мне этого не понять, но я рада, что она такая.

– А Лине мы сами подарок купим. – Петька весело смотрит на меня. – Уж я знаю какой. Выберем с тобой и сюрприз сделаем, идет?

– Ага. Пап, смотри, какие бусики!

– Да красота неземная. Теперь ты у меня настоящая принцесса!

В мою душу снисходит покой.

Где-то там остров с начинкой из убийц, Мирон пьет кисель в больнице, а в большом офисном здании в моем кабинете снуют рыбки, эльф и божья коровка готовят йогурт. Фролов плетет свои интриги, и Ольга в Озерном лечит своих близняшек от ветрянки. И кто-то по-прежнему хочет меня убить. Но все дело в том, что мне сейчас на это наплевать. Я еду к бабуле вместе со своей семьей – настоящей семьей, а не с чужими людьми, притворяющимися близкими. И через полтора часа мы въедем во двор, бабушка Валя обрадованно всплеснет руками – надо же, приехали, гости желанные и долгожданные, а потом станет причитать: да зачем вы тратились, у меня же все есть! Мы разгрузим машину и накроем на стол, и бабуля станет угощать нас борщом и картошкой с хрустящими огурчиками, а потом мы с Тонькой пойдем на реку смотреть на осень, Петька останется с бабулей и расскажет ей все наши новости, а вечером мы с Тонькой будем играть с пупсиками, читать книжки и смотреть мульты. И больше мне ничего на свете не надо.

Только пусть еще позвонит Матвей. Он всегда звонит утром и вечером, а в течение дня шлет мне на почту смешные картинки с кошками. Я жду его звонков, хоть разговоры наши вроде как ни о чем. Мне нравится слушать его. Это иррационально, конечно, – он где-то совсем далеко, в Израиле. Я единственный раз была за границей – после свадьбы мы с Виктором ездили в Египет, галочку поставили в обязательной программе, но это не то. Матвей где-то там, и уж он мог бы найти себе кого-то рядом, но он звонит мне. Почему-то.

– Я мясо замариновал. – Петька щурится от встречного солнца. – Вечером шашлычков пожарим, а, Лина?

– Тебе цены нет.

Шашлыки – это самое высшее блаженство, я их с лета не ела. В последний раз мы готовили шашлыки, когда закрывали наш сезон отпусков – в середине августа. То был вечер с примесью грусти, Тонька и вовсе расстроилась ужасно и периодически принималась плакать. Мне было ее жаль, но тогда я еще не до конца понимала, почему она расстроилась. Только сегодня поняла – в отделе игрушек.

И дело не в самих покупках. Понятно, что Петька покупал ей одежки и игрушки и старался баловать ее, как мог. Дело в том, как Светка воспринимала такие траты: любая покупка для Тоньки считалась лишней. Светке всегда не хватало денег, а тут на «проклятую спиногрызку» еще тратиться, когда можно купить сотые туфли или новую цацку. Или на что она там спускала деньги, которые приносил ей Петька? Но теперь все позади. И если Петька это уже осознал и стал планировать будущее, то наша Тонька все поняла только сегодня. Как и я.

– Прикинь, комаров уже нет, сядем на веранде, я внесу шашлычки…

– Прекрати, мне уже жрать хочется.

– Лишь бы ты смогла их проглотить.

Да, горло меня беспокоит, но уж как-нибудь постараюсь хоть маленький кусочек одолеть.

Тонька надела наушники и смотрит какой-то мультик, мы подключили нетбук в машине, и ей не до нас. Она пойдет в новую школу, и старая жизнь потихоньку забудется. Главное, чтобы Светка не принялась снова звонить и чего-то требовать.

– Нет, Лина, больше я этого не потерплю. – Петька нахмурился. – Я и так терпел достаточно, все ради ребенка, пока не понял, что она мою дочь просто калечит. Дошло до того, что пришлось отдать Тоню в продленку, и это при том, что мать не работала! Но оставлять ребенка с этим монстром я не мог. Я приезжал в пять, забирал Тоню из группы продленного дня и вез к себе на работу. Не домой к матери, а на работу!

– Так ей было лучше.

– И зачем нужна мать, без которой ребенку лучше? Вот возьми нашу маменьку – я безмерно благодарен ей за то, что она отдала нас бабушкам. Не хотела детей растить? Да плевать, если она пристроила нас так, что мы росли счастливыми и выросли нормальными людьми. Ты помнишь, как бабушка Маша нас в театр водила?

Еще бы не помнить! Целое действо было! Мы одевались очень тщательно – в театр ведь, а не в кино! Выезжали заранее на такси, потому что в театр на трамвае не ездят! Гуляли в фойе, рассматривая портреты артистов, бабушка здоровалась со знакомыми, останавливалась поговорить – о премьерах, а не о глупостях каких-то обывательских! Запах театра, и занавес, и действо на сцене, а в антракте обязательно эклеры и какао! Все это было у нас, все это мы оба помним и хотим, чтобы у Тоньки были такие же счастливые воспоминания. Конечно, со временем Петька женится, но выбирать уже будет очень тщательно. Только до этого еще далеко, а сейчас мы едем к бабуле вместе с Тонькой, и Петька счастлив. Я давно его таким не видела.

И ему совершенно не надо знать, что происходит в моей жизни.

– Ты ничего не хочешь мне рассказать, Лина?

Я мотаю головой – нет, ничего, горло у меня болит, понятно? Я не готова омрачить твою радость сообщением о том, что какой-то перец охотится на меня, невесть зачем. И что я могу рассказать: как мы с Ольгой зарыли его на острове? Ладно бы только его… Нет, это не те истории, которые принято рассказывать в кругу семьи, если только вы – не семейка Адамсов.

– Смотри, наша река.

Это значит, что мы почти приехали.

18

Этой дорогой я могу ходить ночью с завязанными глазами – и не заблужусь. Дорога с бугра спускается в долину, и весной, когда цветут вишни, здесь такая красота, что глаз не отвести: вишневый цвет похож на легкое кружево, ветер подует – и поднимается белоснежный вихрь из лепестков, он означает, что скоро лето. Запах дурманит голову, и кажется, что в жизни все прекрасно.

А сейчас октябрь, и долина окрашена в совершенно другие тона – от красного до оранжевого, река выглядит чистой и холодной. Я точно знаю, что вода уже ледяная. Мы с Тонькой наденем резиновые сапоги и пойдем бродить по берегу. И в песке на дне будут ракушки и нити водорослей, запах мокрого песка и осеннего умирания деревьев и травы останется в памяти на всю зиму. Тоньке пора обзаводиться такими воспоминаниями, они принесут ей радость и вытеснят из ее головы все плохое. Не сразу, а постепенно.

Машина спускается от шоссе вниз – каменистая дорога тянется больше двух километров. Не представляю, как тут ходят пешком, а ведь ходят! Причем тащат на себе груз – сельский магазин торгует минимумом товаров, а если нужно чего-то поинтересней, чем просто хлеб и килька в томате, – за этим пожалуйте в райцентр. Аптека тоже в райцентре. И старухи просят соседей с машинами купить им то одно, то другое, потому что до остановки автобуса на шоссе дойти не могут: далеко и дорога все вверх и вверх, и камни да канавы. Куда старому человеку одолеть такое.

Мы въезжаем на одну из улиц – там почти в самом низу стоит домик нашей бабули. Три года назад мы сделали в ее доме ремонт: провели канализацию, поставили душевую кабинку и водонагреватель, чтобы ей зимой не греть воду и не ходить через весь двор в холодную уборную, рискуя поскользнуться, упасть и замерзнуть. И окна мы поменяли, и холодильник хороший привезли, и микроволновку. Она же старенькая, наша бабушка Валя, ей уже многое с трудом дается.

Я выскакиваю из машины и открываю ворота. Навстречу бежит смешной лопоухий щенок, Тонька, взвизгнув от счастья, выбирается из машины и хватает его на руки. Щенок очень вырос с того времени, как я его видела, и из крохотного комочка превратился в толстячка, смешно переваливающегося на коротеньких лапках. Но он все равно еще маленький, и Тонька пищит от нежности и восторга, тиская его.

– Лина, смотри, да смотри же ты!

– Вижу. Милый, конечно. Тонь, отойди с дороги, я заеду во двор. Петь, присмотри за ней!

Бабули не видно. Обычно она или в огороде, или в доме, но дверь закрыта, а на вспаханных грядах сейчас делать нечего. Я достаю из сумки ключи и отпираю дом – в нем натоплено, чисто, на плите кастрюля с борщом и фирменное бабулино жаркое.

– Может, она в магазин вышла, надо ей на сотовый позвонить. – Петька вносит пакеты с продуктами. – Тонь, тащи свои пожитки!

Но Тоньке не до разгрузки машины, она обнимается со щенком, а он рад-радешенек такой неожиданной нежности. Бабуля, конечно, кормит его, но вряд ли обнимает – в селе это не принято, собака есть собака. А для Тоньки это не просто собака, это дружок, который горячо отвечает на ее нежность, повизгивая от радости и облизывая ей руки и щеки.

– Не трогай ее, пусть гуляет.

Мы заносим сумки в дом, я иду в свою комнату, Петька тащит Тонькины вещи во вторую спальню. Мы к этому привыкли, мы всегда так здесь размещались и сейчас ничего менять не станем. Бабуля спит в гостиной, ее кровать аккуратно застелена покрывалом, на нем горка подушек, прикрытых кружевной накидкой. И портреты на стенах – строгого вида молодая пара, родители нашей бабули. А это мы с Петькой во всех видах. И несколько Тонькиных фотографий. Больше ничьих снимков здесь нет, словно и нет у бабули сына, Петькиного папаши, словно нет у этого папаши двух или трех жен и других детей, которые, как ни крути, бабуле родные внуки, не то что я, чужая кровь. Вот только моя выпускная фотография стоит в гостиной на пианино. Инструмент мой и содержится в порядке – когда-то я ходила в музыкальную школу.

Тонька влетела в дом в сопровождении щенка. Она бывала здесь не слишком часто, у нее с этим домом пока ничего не связано. А вот пианино ее интересует – летом я научила ее играть польку «Пивная бочка», на старом дачном инструменте это звучало довольно прилично, и Тонька тут же принялась бренчать, не попадая пальцами по клавишам, на ходу исправляясь и подбирая мелодию на слух.

Мы с Петькой переглянулись – да, девочку нужно отдать в музыкальную школу. С понедельника и займемся. Если в школу не получится – как-никак уже октябрь на исходе, то хотя бы в музыкальную студию. А то и учительницу можно нанять, тоже вариант.

– Слышу, слышу, дети мои дома, птенцы мои прилетели!

Бабуля такая привычная – маленькая, седая, со смуглым лицом и кудрявыми волосами, и с ясными голубыми глазами, совсем такими, как у Петьки. Сбросив в коридоре сапоги, она входит в комнату, весело улыбаясь.

– Вот это радость – все, все приехали! Я к Лизавете забежала, а тут мне ее Маруся говорит – баб Валя, там ваши приехали! Так я бегом домой! Ай-яй-яй, сколько всего привезли, да разве можно так тратиться! У меня все есть, вы же денег мне присылаете!

Причитая, бабуля успевает поцеловать меня, обнять Петьку и наконец прижимает к себе Тоньку, целуя ее в макушку. Она так рада нам, так хотела, чтобы мы к ней приехали, она не знает, куда нас усадить, и хочет спросить обо всем сразу, и получается веселая суматоха, поверх которой набирает обороты «Пивная бочка».

– Тонь, уймись с пианино. – Петька совсем очумел от шума. – Потом поиграешь, ну что мы друг друга перекрикиваем.

Другой бы ребенок заартачился – но не наша Тонька. Она послушно закрыла крышку пианино и повернулась к нам на вертящемся стульчике. Много времени я сама на этом стульчике просидела: пианино здесь вещь невиданная, даже в клубе не было, а когда я приезжала на каникулы, по программе музыкальной школы мне полагалось час в день играть. И я прилежно разучивала этюды и пьесы, а наши здешние приятели завороженно слушали мои экзерсисы. Иногда я играла для них что-нибудь интересное, но в основном старалась просто не забыть инструмент – летом и без пианино хватало дел.

Этот инструмент отдала нам бабушкина приятельница, и бабушка Маша наняла машину, чтобы его доставили в дом бабули Вали. Когда его выгрузили, половина села сбежалась смотреть, а я, тогда семилетняя, исполнила эту самую «Пивную бочку», страшно трудную для меня в тот момент – я только год училась музыке, а эту мелодию разучила вместе с бабушкой Машей, играя с ней в четыре руки. И я играла ее соседям, боясь сбиться с такта или спутать пальцы, но как я гордилась, что меня слушают! Я тогда поняла, что музыка – универсальный переводчик человеческих эмоций. Конечно, не такими категориями я в тот момент мыслила, но общее направление было такое.

У нас в квартире было новое пианино, купленное бабушкой сразу, как только меня приняли в музыкальную школу. На даче стоял старый черный рояль, принадлежащий еще бабушкиной маме, мы с Петькой покрасили его в голубой цвет, а я разрисовала его цветами и прочими красотами, но звучать хуже он от этого не стал. Я люблю играть на рояле или на пианино. Но когда я вышла замуж, Виктор решил, что пианино в доме лишнее, и продал его, не спросив меня. Мы же одна семья, чего стесняться? Я пришла домой, а пианино нет. Радостный Виктор рассказывал матери, как он выгодно обтяпал дельце. Я очень расстроилась, а Виктор рассердился – вот же, живые деньги, зачем замужней женщине баловство с бренчанием?

Бабуля пианино трепетно хранила все эти годы, и я с удовольствием играла для нее, когда приезжала в гости.

– Обедать, дети, обедать! – Она достает из шкафа скатерть. – Лина, что у тебя с голосом?

– Простыла…

– Простыла! Вот беда… ну, ладно, тут побережешься, я тебе на ночь калины дам с сахаром, куда только вся хворь денется. – Бабуля достала тарелки из буфета. – Так, а это что?

Щенок пристроился под столом, мы и забыли о нем. А он решил, что будет вполне разумно остаться в теплом доме, где есть люди, где его вполне могут угостить чем-то вкусным, нежели отправляться на улицу, где холодно и скучно.

– Бабулечка, пусть он останется! – Тонька заканючила самым ангельским голосом. – Пожалуйста, бабуля!

– Не дело это – собаку в дом впускать. – Бабуля погладила Тоньку по голове. – Ну да ладно. Мойте руки и за стол.

Я улыбаюсь – все так, как и раньше. Мне хочется пойти в свою комнату и улечься на кровать, укрывшись одеялом, послушать дом, послушать мир за окном, нырнуть в знакомые звуки и ощутить себя в безопасности.

День плавно перешел в ранние сумерки, а во дворе раскалился мангал – Петька затеялся с шашлыками, как обещал. Тонька крутится вокруг него, рядом с ней щенок. Двор освещает несколько лампочек, так что им вполне хорошо вместе, а мы с бабулей поговорим о наших делах. После смерти бабушки Маши мне стало не с кем разговаривать. Не с Люськой же обсуждать то, что меня волнует!

– Так, значит, избавился Петька от змеищи-то. – Бабуля удовлетворенно кивает. – Ну, в добрый час. Хорошо, что девчоночку забрал, извела бы Светка ребенка, мать из нее никакая. Погоди, она пить еще станет да хахалей водить! А что ты от своего индюка надутого избавилась, тут я рада-радешенька. Что ж вы, птенчики мои, таких-то себе присудобили, я же все глаза выплакала, на ваше несчастье глядючи! Ну, да теперь все хорошо будет, помянешь мои слова.

Я, конечно, не стала рассказывать подробности – не хочу, чтобы бабуля переживала, она очень близко к сердцу все принимает, что касается нас.

– Колька приезжал…

Это было сказано словно вскользь, но я-то знаю, что не вскользь. Колька – это Петькин отец.

– Чего хотел?

– А чего и всегда. – Бабуля презрительно хмыкнула. – Денег просил да спрашивал, кому я дом отписала. Дети-то выросли и разъехались, старшая дочь, что от Нинки, замуж в городе вышла, средняя, которая от Катьки, в соседнем селе спивается вместе с мужем, как и Катька спилась. А младший, Колька тоже, который от покойной Татьяны, женился только, жену в дом привел и не поладил Николай с невесткой, вот и думает, куда ему теперь, дом тот, что сейчас, – не его, а Татьяны, его жены последней, что померла в прошлом году. А она его сыну отписала, вот и остался мой Николай у разбитого корыта, всю жизнь баб перебирал да от детей бегал, а на старости лет и податься некуда. Так-то… А мне жаль, родной сын все-таки, хоть и пустой человек, а сердце материнское болит за ним.

Надо же, я и не знала. Ни я, ни Петька никогда в глаза не видели никого из той родни, незачем было.

– Пустой мужик вырос, и вся его порода пустая, – бабуля вздохнула. – Кроме Петюшки нашего, он в мою, елизаровскую, породу пошел. Мой отец, Зиновий Ефимович Елизаров, большой хозяин был, золотая голова и мастер на все руки. Да кабы учился он, то дошел бы до больших чинов, но какая тут наука? Школу окончил да курсы в двадцатые годы – зоотехником работал. Уважали его очень, он дело свое знал и все мог, что руками мужик уметь должен. А меня замуж черти вынесли за Василия, словно в омут я нырнула, да с головой. Пока не прибрал его Господь, чтоб под ногами у меня не путался. Пустой мужик оказался – не хозяин, да еще и болтун. Николка в него пошел натурой, то-то мамаша ваша даже фамилию его брать не захотела – знала, какое он золото. Уж он и женился опосля да разводился, новых детей прижил, а ума не нажил, так-то. Ничего, Ангелинушка, все наладится, все образуется, птичка моя ненаглядная, деточка моя золотая! Ты же у меня умница, красавица, хозяйка – да неужто не найдется тебе хорошего человека, ни в жизнь не поверю! А что обожглась – ну, что ж, все бывает на свете. Перемелется – мука будет, так-то.

Она гладит мою руку своей шершавой ладонью, и мне хочется плакать. Так соскучилась я по бабуле, а уж как по бабушке Маше истосковалась…

– Мария, Царствие ей Небесное, глядит на вас и радуется. – Бабуля вздохнула. – Светлая душа была, а счастья бог не дал, одно счастье уже на старости пришло – внуки.

– Бабуль…

– Что, моя птичка?

– Переезжай с нами жить. Ну что ты тут одна… и мы тоже без тебя скучаем. А сейчас работа у нас такая, что дома допоздна не бываем, и Тонька будет без присмотра… переезжай, а?

Не буду я никакого подхода искать, потому что хочу, чтобы бабуля оставалась с нами – столько, сколько ей отпущено. И если она согласится…

– А я, пожалуй что, и перееду.

Я ушам своим не поверила. Ведь думала, уговаривать придется, а она вот так сразу и согласилась. И я от счастья просто замерла.

– Что, не ждала? – Бабуля смеется. – Сама подумай, что мне тут осталось жизни? И что ж я, одна здесь куковать стану? Соседи соседями, но они чужие люди. Дом оставлю Николаю, какой он ни есть, а мой родной сын. Вам этот дом ни к чему, у вас своя жизнь, а он пусть живет, хозяйство держит – глядишь, опомнится, немолодой уж. А я при вас доживу, большего мне не надо. Вот только как я к квартире привыкну… да и Бобика надо будет забрать, и коза у меня, не бросить, кур десяток, резать жалко, хорошие куры, и кошка вот-вот окотится…

Не зря я сегодня с риелторами связывалась.

– Мы в дом переедем, бабуль. Ты не думай – дом неплохой, там и козе место будет, и Бобику, и кошке. И сарай для кур имеется, и огородик небольшой.

– Да где ж такой дом есть?

– Есть. – Я мысленно прикидываю, как скоро смогу все оформить. – Через неделю наш будет. Переедем и потихоньку в порядок его приведем.

– В долги залезешь?

– Мы с Петром быстро их выплатим. Вдвоем-то.

Дверь открывается, Петька вносит шашлыки, пряно пахнущие кинзой и приправами. Тонька и щенок входят следом, за ними осторожно ступает мягкими лапами крупная рыжая кошка, заметно беременная.

– Ну, все в сборе. – Бабуля расставляет тарелки. – Тонюша, ручки мой! Идем, душа моя, помоем ручки как следует.

Мы с Петькой переглядываемся, и я киваю ему – поговорила, мол, все в порядке.

У него звонит телефон, он удивленно смотрит на экран и идет в дом – поговорить. Щенок принюхивается к шашлыку, кошка уселась на скамейку рядом со мной и внимательно смотрит на гору мяса, и мне так спокойно, как давно уже не было. Ребята, мяса всем хватит – учитывая, что я его, скорее всего, проглотить не смогу.

Петька возвращается на веранду, вид у него озадаченный. На мой вопросительный взгляд он поднимает брови – погоди, потом скажу. Значит, звонила Светка. Я знала, что она не отпустит их с Тонькой вот так просто. Видимо, придется мне с ней серьезно поговорить.

Бабуля с Тонькой что-то громко обсуждают в кухне, а я смотрю на Петьку – мне надо знать, что произошло.

– Петь?

– Потом…

– Что – потом? Что случилось?

– Светлану сегодня нашли мертвой. Остановка сердца. Умерла сутки назад. Следователь звонил, спрашивал, где я вчера днем был.

– А где ты был?

– Учебники с Тонькой получали в школе. Дал номер классной руководительницы…

– И что теперь?

– Квартиру Тоня унаследует. Мы же в разводе. Адвокату позвоню, он разузнает, что и как. – Петька не опечален, а скорее озадачен. – Хоронить ее будет сестра, наверное. Уж точно не я, с чего бы. Я туда возвращаться не собираюсь, у адвоката есть доверенность, пусть занимается.

– Здравое решение.

Я лихорадочно соображаю. Меня собирались убить точно таким же способом – внезапная остановка сердца. И мне это вовсе не кажется совпадением. Давешнему любителю ночных визитов со Светкой повезло гораздо больше, чем со мной, по всему видать.

Мне надо позвонить Ольге, потому что у меня мозги уже кипят.

19

Дом выглядит серым и нежилым. Ольга с сомнением рассматривает кирпичный фасад с двумя кирпичными колоннами, которые поддерживают крышу открытой веранды. Может, когда-то это был хороший дом, но сейчас он просто развалина. Причем очень большая развалина.

– Стены крепкие, фундамент отличный, а самое главное – посмотрите, какой участок! А через двести метров, прямо за углом – бульвар, магазины и прочая нужная инфраструктура. – Риелтор, коренастый мужик лет сорока с быстрыми карими глазами, открывает дверь. – Конечно, нужен ремонт, но задний двор участка выходит прямо к реке, там луг, пляж, и все это в черте города! А внутри, безусловно, придется поработать и денег вложить.

Уж конечно. Это совсем не тот дом, на который я изначально нацелилась. Страшная развалюха, а не «особняк в колониальном стиле», как написано на сайте агентства, и выглядит он по-другому, не так, как на фотографии. Хотя цена меня устраивает, и место уж больно хорошее, покупать я его не буду, потому что это именно развалина, и денег на такой ремонт у меня нет и не предвидится. Тут надо сразу большую сумму выложить, а я хотела купить дом в жилом состоянии, чтобы постепенно делать там такой ремонт, какой мне понравится. И на сколько затянутся работы по восстановлению? А мы хотим бабулю уже через пару недель перевезти, а то и раньше.

– Мы его берем. – Ольга отодвинула меня в сторону и прошлась по комнатам, как генерал, делающий смотр войскам. – Документы в порядке?

– Да, все есть.

– Мы готовы купить его в течение двух часов. Успеете – комиссионные ваши, нет – найдем что-то другое. Ну как?

– Но… – Риелтор, видимо, впал в ступор от такого напора. – Да, успею. Через два часа жду вас у нотариуса…

– Нет. – Ольга улыбнулась, как акула ныряльщику. – Это я жду вас у нотариуса. Вместе с документами, с хозяином помещения вот по этому адресу.

– Но…

– Время пошло.

Я вообще отказываюсь понимать происходящее. Я только посоветоваться хотела, и вдруг такой поворот! А ведь мне еще где-то деньги надо найти, у меня и в помине нет такой суммы, я ипотеку хотела оформить. За два часа я этого никак не сделаю.

Риелтор поспешно вышел, оставив Ольге связку ключей, она уже набирает какой-то номер – а я просто плыву по течению. Она ходит по комнатам и диктует в трубку размеры, сыплет названиями… блин, во что я вляпалась?

– Все, Лина, давай еще раз осмотрим дом и поедем на сделку.

– Оля…

Она вопросительно смотрит на меня.

– Оля, я не… в общем, это не…

– Хватит заикаться. – Она презрительно фыркнула. – Я знаю, что у тебя нет денег. И вижу, что дом в нежилом состоянии. Но район – песня, огромный участок, задняя калитка выходит на реку, восемь комнат и веранда. За такие деньги ты ни за что не купишь ничего в этом районе, а через год один участок будет стоить баснословных денег, потому что внизу, около отеля «Шератон», откроют большой торговый комплекс и еще ряд объектов, я сама просчитывала их рентабельность. И, как аналитик, говорю: если сегодня тебе удастся купить этот дом, считай, ты вскочила в последний вагон уходящего поезда, и этот поезд – последний на уже отмененном маршруте. Денег я тебе дам в долг, и, судя по тому, как движется твой проект с йогуртами, ты мне их вернешь уже через полгода.

– Я ипотеку решила оформить…

– Тебе так хочется заплатить банку проценты? Не смеши.

Мы снова обходим участок – огромный, заросший кустарником. За домом ряд построек, это сараи, гараж и еще какое-то строение.

– Там погреб. – Ольга подобрала ключ и открыла дверь. – Смотри, хороший подвал. Как раз кадки с огурцами ставить и картошку запасать.

И непонятно, всерьез она это говорит или нет.

– Ремонт начнут сегодня. Собственно, люди уже едут. – Ольга засмеялась, глядя на меня. – Лина, сделай умное лицо, пожалуйста.

Все это как-то быстро и немного слишком для меня. С чего бы ей одалживать мне денег?

В тот вечер, когда нам сообщили о смерти Светки, я позвонила Ольге. Я просто не знала, кому еще могу позвонить, потому что при разных затруднениях я обычно звонила Петьке, но он сидит рядом, трескает шашлык и в ус не дует. Смерть некогда дражайшей половины его нисколько не опечалила, из чего я могу сделать вывод, что супруга достала моего ласкового и отзывчивого братца до печенок, причем – уже давно. Я его, конечно, понимаю, но нельзя же так просто сидеть и есть шашлык, когда произошло такое… правда, он ведь не знает, что происходило до Светкиной смерти.

Мне нужен был совет, и я позвонила Ольге, надеясь, что она не спит и не рассердится на меня за то, что я гружу ее своими проблемами, учитывая тот факт, что она по моей вине вынуждена заниматься утилизацией трупов.

– Я поняла. – Ольга совершенно спокойна. – А съездили как?

– Очень удачно. Оль, я уговорила бабулю перебраться к нам. Но есть небольшая загвоздка: жить в квартире она не сможет, к тому же у нее тут хозяйство в виде кур, козы, кошки и щенка, и бросать она их не согласится. Я смотрела в Интернете дом, но он далековато от школы…

– Не парься, у меня есть на примете отличный дом, вернешься – сразу поедем смотреть. А там уже решим, как быть. Отдыхай, Лина.

И вот я стою посреди участка, на котором расположен серый дом – старый, кирпич потемнел, черепица кое-где разбита, окон практически нет, а внутри, похоже, некоторые комнаты выгорели. Как это можно починить, я понятия не имею, ремонт займет годы, а нам нужно перевезти бабулю через полторы-две недели, пока снега нет. И ладно бы только ее! Нужно перевезти пианино, кое-какую мебель, к которой привыкла бабуля, а также козу и сено, и консерванты, и остальную живность, тем более котята уже родятся! И обязательно надо успеть до снега, потому что, если выпадет снег, дороги до деревни просто не будет – эти несчастные три с половиной километра от трассы можно будет преодолеть только на танке, а пользы нам от танка, когда нужен фургон?

– Лина, все успеем, просто поверь мне. Идем, нас нотариус ждет.

Я поплелась вслед за ней к воротам, с тоской глядя на серую тушу дома. Это развалины, что тут можно сделать?

– Дом продает человек, который уезжает за границу. – Ольга оглядывается на меня. – И у него нет времени ждать других покупателей – именно сегодня он улетает навсегда.

– А почему он не продал особняк раньше? Ведь знал, что уедет.

– Знал, но вначале он требовал несусветную сумму, потом сильно просел рынок, а сумму он уменьшать не желал. Но тогда здесь продавались и другие дома, так что в итоге парня сгубила жадность, он остался со своей развалиной и с репутацией неадеквата. А теперь у него не осталось времени, и ему нужно продать имущество очень срочно. Вот тут мы его и поймали.

– Откуда ты все это знаешь?

– Я сама хотела купить этот дом когда-то, но не получилось. В то время он не стоил тех денег, которые запросил хозяин, а сейчас стоит – но никто об этом не знает, а я в курсе, что через год стоимость участка поднимется раз в пять. Я уже построила себе дом в Озерном и не жалею, но этот участок тоже из виду не упускала. И, как видишь, не зря. На этого продавца все уже рукой махнули, и вдруг он согласился сбросить цену, потому что у него все срослось с визой, ему надо срочно уезжать. Лина, такое везение раз в жизни бывает, ты хоть понимаешь это? А потому я нашла в своей телефонной книжке номер риелтора, с которым когда-то смотрела этот особняк, и вот мы здесь.

– Но деньги, Оля! И дом, и ремонт…

– Лина, мы не дороже денег. Ну вот скажи, как вы собирались жить вчетвером в двухкомнатной квартире? Даже без козы и кур, например?

Да, коза – это решающий фактор. Бросить ее невозможно, да и зачем? А Тонька будет пить молоко, и бабуле не так тяжело будет расставаться с привычным укладом. Я не хочу больше оставлять ее на зиму в деревне, ведь если дорогу заметет, то никакие врачи туда не доберутся, а мало ли что. Но что я буду делать с этой развалиной? Я хотела купить дом в более-менее жилом состоянии, а это…

В ворота въехал грузовик, вслед за ним фургон с прицепом. Из грузовика выскочило два десятка людей, в рабочих комбинезонах. Один подошел и поздоровался с Ольгой.

– Степаныч, вот дом.

– Вижу. – Степаныч засунул руки в карманы. – Сделаем. Мы работаем круглосуточно, так что все будет в лучшем виде.

– Едем, Лина, пора. Место отличное – практически центр города, недалеко от вашей квартиры, и девочка будет бегать в школу пешком – она прямо за углом, даже дорогу переходить не надо. Ну и выход к реке – там луг, козу можно выгуливать… или что еще там делают с козами, я их только на картинке видела.

Я чувствую себя сардиной в масле. Будто и цела, но плыть не могу, и понимаю, что выхода из банки нет.

– Лина. – Ольга повернулась и посмотрела мне в глаза. – Все будет хорошо, вот увидишь.

Я киваю, но меня поедом едят смутные и не очень сомнения. Откуда я возьму столько денег, чтобы расплатиться с Ольгой, со строительной фирмой, и вообще я не привыкла с ходу принимать решения, мне нужно сначала все взвесить. И рассчитывать я привыкла на реальные средства, а тут какая-то абсолютно космическая сумма, порядок цифр пугающе округлился нулями.

Но взвешивать мне тоже некогда – мы уже подъехали к нотариальной конторе.

– Нотариус Гармашов? А я знаю эту контору, я здесь завещание оформляла.

– Да? – Ольга подняла брови. – Надо же, какое совпадение. Ну, тем лучше. Все-таки знакомый нотариус.

Гармашов, молодой подтянутый мужик, уже готовит документы, а на диване сидят риелтор и толстенький седой человек в круглых очках – я так понимаю, владелец дома. Мне очень хочется извиниться перед ним и все отменить, но документы уже готовы, Ольга вынимает из сумочки пачки денег, продавец их пересчитывает. А я чувствую себя дура дурой.

– Это ваш представитель? – Нотариус смотрит на Ольгу с подозрением.

– Ну… да. – Я не могу сказать ему правду, чтоб не выглядеть совсем жалко. – Я боялась идти по улице с такой суммой денег и такси нанимать боялась.

– Разумно. – Гармашов передает мне папку с документами. – Ангелина Юрьевна, очень приятно, что вы снова пришли ко мне.

– Мне понравилось, как вы работаете.

Мы с Ольгой выходим от нотариуса, и я оглядываюсь на его контору – освещенные окна, жалюзи, красивая дверь с надписью: «А. В. Гармашов, частный нотариус». Отлично устроился мужик, надо отдать ему должное, работает он четко и без лишней тягомотины. Его помощница вполне приветливая девица, карамельками меня угощала, у них полный ящик этого добра – для клиентов.

– Ты на осмотр дома деньги привезла?

– Я знала, что мы его купим. – Ольга завела машину и отъехала от тротуара. – Это приобретение, которое ты еще не раз оценишь. Я просто гораздо быстрее думаю и просчитываю варианты. И если я говорю, что надо брать, – не сомневайся.

– Ладно. – Можно подумать, у меня есть выбор. – Как там Мирон?

– Уже гораздо лучше, Валентин даже позволил ему вставать. Но, конечно, заживление идет медленно. Нож превратил его кишечник в лохмотья. – Ольга вздохнула. – Так что, может, ты и права, что ночуешь в его доме. Он вернется, а там порядок.

– Я ему на участке цветы посажу, весной зацветут. У бабули луковиц взяла.

– Мне тоже дай этих луковиц.

– Ладно.

Ольга думает о чем-то своем, а у меня звонит телефон – это Матвей. Мне очень неудобно разговаривать с ним при Ольге. Хоть она и говорила, что не станет препятствовать нашему с ним общению, никогда не знаешь, что она думает на самом деле. Может, ей все это неприятно.

– Лина, как ты смотришь на то, что я прилечу к тебе в гости?

Матвей, похоже, прилетит, даже если я скажу, что не одобряю его план. А я против, потому что в моей жизни разброд и шатания, и скорее всего, еще есть кто-то, кто попытается добыть мой скальп. Он ведь никуда не делся, этот человек, тем более что убили Светку. В том, что ее убили, я не сомневаюсь, что бы ни говорила полиция. С чего бы ей вот так взять и умереть, какая остановка сердца, она была здорова, как стадо лошадей. Нет, не верю я в такие совпадения, вот как хотите. Но зачем ее убили, я представить не в состоянии.

– Лина!

Это Матвей взывает ко мне в трубке, а Ольга откровенно потешается над моим смущением. Почему это семейство постоянно ставит меня в идиотское положение? Это что, фишка у них такая – вгони Лину в краску, или все-таки случайность?

– Лина, я завтра прилетаю, у меня билеты есть. Скажи матери… ладно, я сам ей позвоню.

– Матвей, я…

Ольга берет у меня из рук трубу.

– Давай, говори, пока я здесь.

Все, ничего не хочу слышать. Я попала в какой-то сумасшедший дом, причем в качестве пациента или врача, я еще не поняла. Но он прилетит… А я с синяками на шее, которые, честно говоря, уже не синие, а желто-зеленые. А если я ему не понравлюсь? Ведь я старше его на целых три года! Раньше меня эта мысль не беспокоила, а сейчас тревожит, потому что у меня под глазами небось морщины, надо рассмотреть… ну, точно, морщины! И волосы надо привести в порядок, и руки, и купить какой-то наряд и другое пальто, и шапку тоже, я в панике, потому что…

– Лина.

Я в отчаянии отрываю взгляд от зеркала. Мы стоим на светофоре, Ольга смотрит на меня с откровенной иронией. А ведь могла бы сказать, что у меня морщины, блин! Приедет Матвей, а я ночью пирожные трескала.

– Перестань дергаться.

– Тебе легко говорить, а у меня морщины под глазами, смотри!

– Хватит пороть чушь. – Ольга пристроилась в хвост большому внедорожнику. – Завтра с утра сходишь в салон и будешь как новая, а пальто, конечно, надо купить другое, давно хотела тебе сказать, что этот твой салоп с псевдоафриканским рисунком – жуткий отстой.

Мое пальто не отстой. Оно удобное, теплое, его можно стирать, и мне это нравится. К тому же я не знаю, какое пальто мне годится, для меня все модные тенденции заключаются в удобстве приобретения и в доступности цены, я все покупаю через Интернет. А если Матвей прилетит завтра, то через Интернет я уже ничего не успею купить.

– Вылезай.

Машина припарковалась на стоянке перед торговым центром.

– Идем. – Ольга щелкнула сигнализацией и посмотрела на меня. – Эстетическое чувство моего сына будет травмировано навсегда, если он увидит этот жуткий лапсердак.

Лапсердак? Надо же, слово какое придумала… Пальто как пальто, по погоде и чистое, что еще надо?

– Дитя Интернета… – Ольга вздохнула. – Ну, ладно, сейчас что-нибудь решим.

Пока была жива бабушка Маша, она заставляла меня ходить по магазинам – мы что-то примеряли, бабушка требовала, чтобы я надела то и это, и в итоге мы что-нибудь покупали, хотя большой разницы между вещами, которые мне приходилось мерить, я не видела. Шмотки и шмотки, просто разного цвета. Вот если бы можно было носить такое платье, как у эльфа, это было бы интересно, а так – скука смертная и никакого простора для фантазии.

А потом бабушки не стало, и я погрузилась в депрессию. Конечно же, ни по каким магазинам я больше не ходила, просто покупала через Интернет вещи, которые казались мне приемлемыми, и все. Не понимаю я этого камлания на модные журналы и разные там тенденции.

– У меня мальчишки точно такие же. – Ольга тянет меня за руку мимо отделов с самым разным товаром. – Но то мальчишки, а ты девочка!

– Гендерный шовинизм.

Я ненавижу это «ты девочка», просто с детства ненавижу, потому что, если ты девочка – нельзя залезать на крышу сарая и драться нельзя, и много чего другого. А если случайно пятно посадишь, снова это – «ты же девочка», аналогичное пятно, посаженное мальчиком, отчего-то не столь трагично. В общем, я эту фразу терпеть не могу.

– Идем, чего умничаешь.

Я не знаю, как себя вести, когда она принимается мной командовать. И не потому, что она мать Матвея, а просто Оля же это не со зла, она совершенно очевидно обо мне заботится – как считает нужным, что вообще повергает меня в ступор. И я решила, что, пока не найду оптимальную тональность в нашем с Ольгой общении, просто буду плыть по течению. Она мне все равно выбора не оставляет, а ее сегодняшняя выходка с покупкой дома мной до конца не осознана. Я боюсь, что когда останусь одна и наконец осознаю произошедшее, то завтра попаду не в салон красоты, а в клинику с нервным срывом.

– Вот магазин, который я очень люблю.

Ольга практически втолкнула меня в одну из многочисленных лавок, и я обалдела от обилия самой разной верхней одежды. Я буду здесь бродить три года, но ни за что не подберу нужную вещь. Мне необходима внятная картинка, а не гектары разноцветных тряпок.

– Вот это примерь. Да сними ты этот ужас, я его сожгу, честное слово! – Ольга подает мне какое-то пальто, я надеваю его. – Ну как?

Да никак. Обычное пальто до колена, вишневого цвета, с карманами.

– Нормально.

Ольга мученически закатывает глаза.

– Все с тобой ясно. Стой смирно и не дергайся, это не продлится долго.

Я примерила еще одно пальто, и еще, и уже не знаю, сколько их было, но никак не меньше десятка.

– Подлецу все к лицу. – Ольга вздохнула. – Берем вот это вишневое с вышивкой, и серое с меховой оторочкой, оно чуть покороче, в машине ездить удобно. Теперь шапка нужна и перчатки. И сумку эту выбросим сегодня же, нищенская сума, мешок какой-то, а не сумка.

Я только изредка шевелю плавниками, чтобы показать, что я пока в этом измерении. Я целый день занималась рекламной кампанией, потом покупала дом, потом обнаружила у себя морщины, а теперь еще и это. Сумка мне нравится, в нее помещается ежедневник, зонт, помада, ключи, планшет и пара килограммов яблок. Хорошая сумка, очень вместительная и практичная. И стирается хорошо. Я на нее нашила божью коровку, забавно очень.

– Все, идем.

Ольга перестала меня терзать, и я иду за ней, обвешанная покупками, как верблюд. Теперь надо носить это, что ли? У меня были кофточки, которые покупал Мирон, они к этому подойдут.

– Куда поедешь ночевать, к Мирону или к себе?

– К Мирону.

Если есть человек, желающий моей смерти, то мне лучше быть подальше от Петьки и Тоньки.

– Брата твоего приняли на работу в наш айти-отдел, завтра выходит. – Ольга тормозит. – Иди, открывай ворота.

– Ты что, со мной останешься?

– Посижу с тобой, потом поеду домой. – Ольга ухмыльнулась. – Ты же сейчас будешь себя накручивать насчет покупки дома и насчет денег перегреваться и в итоге изведешь себя, а завтра станешь похожа на зомби из фильма ужасов. Нет, мы с тобой посидим, поужинаем, я тебе еще раз все разложу по полочкам, а когда уйду, ты сведешь все в кучу и поймешь, что я права.

Мы разгружаем машину и несем покупки в дом.

– Сегодня я готовлю ужин. – Ольга направилась к холодильнику. – А ты отдыхай.

– Я тогда тюльпаны пойду посажу.

– Лина, темно уже!

– Ну и что? Включу наружное освещение, луковицам все равно, день или ночь. Днем я занята, а сейчас у меня есть время. Их надо как раз в конце октября высаживать.

– Ну красиво жить не запретишь. Иди, высаживай, только мне оставь немножко, я в Озерном посажу, давно собиралась, да все купить забываю.

– Я тебе и нарциссы оставлю.

Бабуля выдала мне целую трехлитровую банку разных луковичек, и я высаживаю их около крыльца и под забором, и вдоль дорожки. То-то удивится Мирон, когда они в конце апреля начнут цвести! Надо бы оставить немного и посадить около того дома. Ну, который я купила. Или на даче высадить?

– А где твоя дача? – Ольга достает из пакета продукты. – Ты не говорила, что у тебя дача есть.

– У нас с Петькой пополам. В Привольном, это в пяти километрах от Александровска.

– Это в Научном городке, что ли? – Ольга присвистнула. – Там участки огромные, причем на берегу реки.

Мне ли не знать. Полгектара и спуск к реке. И старый, но очень крепкий дом, в котором гостиная с камином, голубой в цветочек рояль, большая веранда и четыре спальни. И шкаф с бабушкиными вещами. И особенный запах, к которому мы привыкли с детства.

– Да. Родители моей бабушки были сотрудниками какого-то института, вот им участок и выделили, перед самой войной дом построили.

– Я хотела купить там дом, но мне это оказалось не по карману.

Ольга задумчиво крутит в руках морковь, а я снова думаю о нашей авантюре с покупкой дома, который даже и не дом, а просто развалина, что бы ни говорила Ольга. И мысль о том, что я сегодня влезла в огромный долг и купила дом, в принципе не пригодный для жилья, снова ужасает меня. Видимо, придется просить Мирона позволить нам пожить у него, но это совершенно неприемлемо, а потому я завтра займусь поисками аренды – ну, не может быть, чтобы во всем городе не сдавался в аренду ни один дом.

Луковичка упала, я пытаюсь подхватить ее, но она катится в листья, и я нагибаюсь за ней. Что-то зарылось в листья за моей спиной, а вот и луковичка. Это последняя, цветов тут будет достаточно. Кто знает, может, Мирон не любит тюльпаны.

– Лина, иди ужинать.

Руки у меня в земле, потому что я не признаю никаких перчаток. И маленькая лопатка, купленная мной сегодня в магазине садовых инструментов, тоже в земле. Почва мокрая, и это хорошо, все луковички приживутся, но отмыть лопатку от липкой грязи непросто, вода в кране холодная.

Я нагибаюсь, чтобы включить воду, споткнувшись о кирпич, которого здесь быть не должно, и обо что-то больно ударяюсь головой – да так, что даже падаю. Я не вижу, обо что стукнулась, свет фонаря сюда не достает, в этом углу двора темно, голова болит зверски, я лежу ничком на куче листьев и понимаю, что надо подняться, но сил совершенно нет. Надо встать и намочить место удара, от холода боль уйдет. Вот дьявол, наверное, будет нехилая шишка. И Матвей приезжает. Хорошо хоть не лицом стукнулась, шишку под волосами, глядишь, и видно не будет.

Я с трудом поднимаюсь – отчего-то в руках и ногах образовалась слабость. Включив воду, я мою лопатку, потом руки, и под конец мочу волосы – я права, стало значительно легче, хотя вода льется за воротник и на лицо. Боль стала тише, и мир снова приобрел очертания. Завтра приду сюда, выясню, обо что я стукнулась, и порублю эту гадость топором. Надо же было так налететь в темноте, что мне стоило взять фонарик?

Голова кружится, я бреду к дому, удивляясь – что за фигня такая творится, неужели сотрясение мозга заработала? Главное, чтобы Ольга ничего не заметила.

Я вхожу в дом и сбрасываю ботинки. Сейчас быстренько в ванную, и прилечь бы, что-то совершенно я расклеилась.

– О господи.

Ольга смотрит на меня, как на привидение.

– Что такое? – Я поворачиваюсь к ней, стены отчего-то поворачиваются тоже. – Я сейчас руки отмою, там грязь сплошная. Зато цветы примутся.

– Сядь немедленно.

Я опускаюсь на стул – у Ольги очень странное выражение лица, я думаю, что сейчас она скажет что-то нехорошее. Кто-то ей позвонил и что-то сообщил. Ненавижу плохие новости.

Она несет мокрое полотенце и кладет мне на голову. С него течет вода, я машинально вытираю рукой лоб. Рука становится красной, я снова вытираю лицо, и ошалело смотрю на свои руки. Они в крови.

– Кто-то стрелял в тебя. Пуля прошла по касательной, Валентину я уже позвонила. Реутову тоже, уж не обессудь. – Ольга осторожно вытирает мое лицо. – Болит?

Я вспоминаю резкую боль, бросившую меня на кучу мокрых листьев.

– Я подумала, что ударилась обо что-то в темноте.

– Сознание не теряла?

– Вроде бы нет. Просто полежала маленько, потому что от неожиданности не поняла ничего, и болело очень. А потом встала, намочила в холодной воде…

Мне очень хреново, я хочу прилечь. Если бы все они оставили меня в покое, было бы хорошо. А к утру все заживет, возможно.

Звонит телефон. Это моя Тонька, я узнаю ее номер.

Мне сейчас ее звонок очень некстати. Но это не Тонька. И я решила, что, наверное, все-таки люблю ее. Надо ответить, раз так.

– Лина, я сама. – Ольга хочет отобрать у меня телефон. – Тебе нельзя напрягаться.

– Это племяшка. Услышит тебя и испугается. – Я нажимаю нужную кнопку. – Что, Тонь? Уроки не получаются?

Я забрала ее из школы, привезла домой и накормила. Не мог же Петька в первый день отпрашиваться, а я ушла, никто и не спросил, куда. Я же творческая личность, решила пройтись – значит, так надо. Тонька понятливая, я оставила ей кучу всяческих вкусняшек, чтобы она могла, проголодавшись, перекусить. А вечером Петька соорудит ужин. Может, как раз сейчас готовит, и Тонька хочет зазвать меня к ним в гости.

– Лина!

Тонька плачет, голос ее прерывается.

– Тонь, что случилось? Почему ты плачешь?

– Папа лежит около подъезда… там люди, и полиция приехала, и «Скорая». Я в окошко выглянула, а он не встает, Лина!

– Сиди дома, я сейчас приеду.

Ужас взметнулся во мне, ноги и руки вдруг ослабели, и темные пятна перед глазами стали видны гораздо лучше. Нет, меня ждет Тонька, я не имею права расклеиваться.

– Дай сюда.

Ольга выдирает у меня из рук трубу.

– Тоня, я подруга Лины, меня зовут тетя Оля. Сейчас к тебе дядя Костя приедет, помнишь его? Ну вот, он приедет, и ты впустишь его. Сможешь сама дверь открыть? Отлично, ты смелая девочка. Нет, Лина не может приехать, она только что во дворе ударилась головой о трубу, в темноте наткнулась. Жди дядю Костю.

Отдав мне телефон, она вышла из гостиной, а я легла на старый диван и закрыла глаза. Я даже плакать не могу. И не буду. Тьма не получит меня. Не сейчас.

Петька сидит на стуле, с которого я перебралась на диван. Тонька все перепутала с перепугу, Петька – вот он.

20

Когда-то давно мы с братом любили бродить по городу вместе. Не то чтобы у нас не было друзей, просто лучшими друзьями друг для друга были мы сами. И мы исходили и изъездили город вдоль и поперек. У нас были свои разговоры, свои понятные только нам шутки и общие воспоминания. Я знала, что это не изменится, мы всегда будем друг у друга, что бы ни случилось.

Я ошибалась.

Потому что Петька лежит на кровати, подключенный к аппаратам, которые даже дышат за него. У меня в руке Тонькина ладошка, маленькая и хрупкая. Я взрослая, я – ее каменная стена и ее опора сейчас. Только я для этого совсем не гожусь, мне самой бы не помешала опора.

– Лина.

Я зря покупала новые шмотки и собиралась посетить салон красоты. Я все равно напялила свое этническое пальто, потому что в нем мне уютно, и вывеска у меня все та же, и голова перевязана, как у раненого партизана, и голос не улучшился.

А Матвей весь из себя красавчик. Даже я понимаю, что одет он стильно и дорого. Он приехал ко мне, думая, что я какая-то принцесса, а я старше его на три года, и морщины под глазами никуда не делись, а на шее синяки желтого цвета. Глупо даже называть их синяками.

– Лина, с ним все будет в порядке.

Не понимает этот элегантный мамин мальчик, что нет у меня больше никого на всем свете, кроме Петьки. Бабуля… долго ли она проживет, когда узнает, что стряслось? У меня на этот вопрос есть только один ответ, и он мне абсолютно не нравится. Тонька… ей сейчас хуже, чем мне, – у нее всегда был только Петька, который любил ее, защищал от Светки и в итоге спас, увез ее далеко, чтобы никакая Светка не достала. И все было прекрасно, мы вместе ездили к бабуле, впереди было много хорошего… и все рухнуло в один момент. Тонька судорожно цепляется за мою руку, потому что я – последнее, что у нее осталось.

Она просто не знает, что я не гожусь на звание последнего, что осталось. Я слабая, не слишком счастливая, боящаяся жизни особь женского пола, закапывающая трупы на острове и мешающая всем на свете. И теперь, когда с Петькой стряслась беда, я не знаю, что делать. Где уж мне кого-то утешать, тем более – восьмилетнюю девочку, всю свою жизнь учившуюся прятаться и ждать.

– Не сейчас, Мэтт. Давай в другой раз поговорим.

Аппарат, который поднимает и опускает грудь Петьки, шипит как-то противоестественно. И ядовито мигают лампочки. Если сейчас отключить все эти лампочки, Петька ни за что не сможет дышать самостоятельно.

Тонька плачет, уткнувшись мне в живот, и я прижимаю ее к себе. Я понятия не имею, что ей сказать, как объяснить происходящее, но я знаю одно: что бы ни случилось… да что ж я даже себе вру? Глупо говорить – «что бы ни случилось». Петька или выздоровеет, или умрет, тут без вариантов. И если он умрет, я ни за что не брошу Тоньку. Может, у меня нет материнского таланта, у нашей матери его никогда не было, но я не она, и я не брошу Тоньку, а если сунутся социальные службы, мало им не покажется. Я буду драться за опеку над ней так, что им Курская дуга покажется детским утренником.

Это меньшее, чего ждет от меня мой брат, уж я-то его хорошо знаю.

– Лина, послушай. – Матвей встал рядом, его рука легла на голову Тоньки. – Вы обе меня послушайте. Мы должны сейчас поехать домой. От того, что вы обе заболеете и свалитесь, пользы не будет ни вам, ни ему. Малышке нужно поесть и поспать. Тебе надо лечь и отдохнуть, если не хочешь оказаться на больничной койке, ранение головы очень коварная вещь. Так что я не желаю слушать глупые отговорки, сейчас вы сядете в машину, и мы поедем туда, где вы обе сможете отлежаться.

– Но…

– Лина, всем остальным пусть занимаются люди, которые это умеют. – Матвей подталкивает меня к выходу, завладев ладошкой Тоньки. – Иди ко мне на руки, принцесса, ты едва на ногах держишься.

Он легко поднимает Тоньку, она доверчиво кладет голову ему на плечо, а через минуту уже спит. И я понимаю только сейчас, что держалась она из последних сил, и сил этих у нее практически не осталось. Я давно должна была увести ее отсюда и уложить спать, но мне это в голову не пришло. И кто я после этого?

В больничном коридоре снуют медсестры. Это отделение, где больные не скачут, как зайцы, – многие из них и ходят-то с трудом, что для них за счастье считается. Мне очень хочется найти кого-нибудь, кто скажет, что надежда есть. Но никого нет, Матвей идет впереди, неся уснувшую Тоньку, а я иду следом за ним, как пришитая. Как-то так получилось, что он решил все за меня, и я этого не потерплю, безусловно. Но в другой раз.

– Давай ее на заднее сиденье уложим. – Матвей пискнул сигнализаций, большой внедорожник подмигнул фарами и пискнул в ответ. – Умаялась совсем. Сколько она не спала?

А столько же, сколько и я. Вот как вечером приехали в больницу, где оперировали Петькину простреленную голову, так и не спали. Это, безусловно, мое упущение, я должна была позаботиться о ребенке, но я этого не сделала.

– Куда мы едем?

– Мать велела привезти вас в Озерное. – Матвей вздохнул. – Лина, мне очень жаль.

А мне-то как жаль.

Вся моя жизнь разбилась, потому что Петька был моей семьей, самым близким человеком, он всегда заботился обо мне, и после смерти бабушки сумел сохранить то равновесие, которое было всегда, я не смогла бы без него пережить ее уход, я бы наделала несусветных глупостей, даже почище выхода замуж за Виктора. А теперь какая-то сволочь решила, что мы с Петькой лишние на этой земле, и, видимо, убийца отчего-то очень торопится, раз даже не потрудился все обставить как случайность. Кому мы могли помешать? Ведь давешний убийца, о голову которого я сломала вполне пригодный для использования табурет, хотел мне вколоть какую-то дрянь, и я бы умерла. И Светку, скорее всего, тоже убрали таким же способом. И вдруг такая спешка, явное убийство.

Фролов сказал, что в меня стреляли дважды – одну пулю они нашли в земле. Я-то помню, как что-то упало около меня, когда я наклонилась за очередной луковичкой. Второй раз я споткнулась, и пуля прошла по касательной. Но убийца, наверное, решил, что задачу свою выполнил: я несколько минут лежала, оглушенная болью, пытаясь понять, что произошло.

А вот с Петькой все вышло как надо. Ну, почти. Пуля пробила ему череп и застряла. Семеныч вынул ее, но теперь Петька может не проснуться. А если бы не вытащил, мой брат умер бы, и все. И еще не факт, что он выживет.

Мысль о том, что Петьки может не стать, наполняет меня глухим отчаянием. Если кто и заслужил жить и быть счастливым, то это мой брат, который всегда обо всех заботился, слова плохого никогда никому не сказал. Не то что я – уж я-то натворила всякого за последние дни. Но я жива и еду в Озерное вместе с самым классным парнем из всех, кого я видела, а Петька остался в больнице и не может дышать без этого жуткого аппарата.

А что станет с Тонькой, если он не выживет?

Нет, не хочу об этом думать. Но как не думать? Я теперь должна думать обо всем – и о Тоньке, и о бабуле, а еще у меня есть участок с домом, где идет какой-то ремонт, в который я, конечно, не верю ни минуты, – невозможно привести в порядок выгоревшие развалины, по крайней мере, в приемлемый срок.

Но сейчас это не главное.

Я о многом хочу подумать, мысли толпятся в моей голове, толкаются локтями, наступают друг другу на ноги, и я выдергиваю их по одной из этой толпы и думаю каждую в отдельности. И картина у меня вообще не складывается.

– Приехали.

На въезде нас встречает охрана. Матвея здесь знают, но охранник все равно заглядывает в машину. Спящая на заднем сиденье Тонька подозрений у него не вызывает, а вот моя перебинтованная голова, видимо, его впечатлила.

Мы едем по улицам, освещенным фонарями, – уже темнеет, Матвей сворачивает направо и останавливает машину у распахнутых ворот.

– Это наш дом. – Он осторожно въезжает на подъездную дорожку. – Мать с отчимом построили его из-за нас с Дэном.

– Оля мне говорила.

– Да… Мать у меня – человек особенный.

Мне ли этого не знать, парень! А вот тебе точно не надо знать, насколько особенный человек твоя мать. Я-то, конечно, не скажу.

Из дома показывается женщина – не та, которую я видела у Ольги в квартире.

– Комнаты готовы. – Заглянув в машину, она всплеснула руками. – Ой, вот беда-то! У нас ветрянка в доме! Девочка болела ветрянкой?

Я пожимаю плечами. Понятия не имею, чем болела Тонька.

– Это же не смертельное заболевание? – спрашиваю.

– Нет, конечно.

– Ну и ладно, – говорю я.

Женщина возмущенно сопит, мое отношение к ребенку ее шокирует, но мне это по барабану. Пусть лучше Тонька заразится ветрянкой, чем останется в Александровске, где непонятно кто решил отстреливать ее семью. Ведь совершенно не факт, что и она сама не является мишенью.

– Погоди, я ее возьму. – Матвей отодвигает меня. – Иди в дом, Лина.

Я захожу в просторный холл, из которого наверх ведет лестница, справа видна большая гостиная с камином, слева – столовая. Очень элегантно, вполне в духе Ольги.

– Я комнату вам приготовила. – Женщина выходит из столовой. – Вам с малышкой будет там удобно. Ольга Владимировна велела устроить вас вместе, чтобы малышка утром не испугалась, проснувшись здесь в незнакомом месте… Как зовут девочку?

– Тоня.

– Прекрасное имя, очень редкое. Вот, прошу.

Я вхожу в уютную спальню и понимаю, что устала смертельно. Вслед за мной Матвей вносит спящую Тоньку.

– Вот сюда кладите, на диван.

Женщина снимает с Тоньки курточку и сапожки, вешает их в шкаф.

– Вот футболка, переоденем девочку, а одежду я заберу в стирку.

Я раздеваю спящую Тоньку, надеваю на нее большую футболку с логотипом известной фирмы и укладываю ее в постель.

– Я ей потому здесь постелила, что вы ранены, вам покой нужен, а это ребенок. Располагайтесь, туалетные принадлежности, пижама и халат в ванной.

– Спасибо.

Я не знаю, как реагировать на происходящее. Мне надо в ванную, а тут Матвей – сидит, молча смотрит на меня, и мне от этого неуютно, потому что выгляжу я ужасно, а хуже всего то, что мне по большому счету на это наплевать.

– Ты иди в душ, я зайду чуть позже, нужно поесть.

Я не хочу есть. Я хочу вернуться на восемь лет назад, чтобы в моей жизни не было Виктора и всего этого ужаса, и бабушка Маша была бы жива, а Петька сиял от счастья, показывая нам новорожденную Тоньку. Это бабушка дала ей имя, Петька со Светкой долго не могли сойтись во мнениях, а бабушка сказала – не надо спорить, девочку зовут Тоня, неужели вы сами этого не видите? Как она могла это увидеть, не знаю, но имя Тоньке подходит невероятно, хоть оно и старомодное.

В ванной на столике лежит шелковая сиреневая пижама и такой же халат. Все это великовато мне, Ольга выше меня и плотнее, но надеть чистое после душа очень приятно. И ткань красивая, я думаю, что бабушка, возможно, была права насчет необходимости носить красивые вещи. Она вообще всегда была права, как впоследствии оказалось.

Тонька спит, иногда всхлипывая во сне. Я сажусь рядом и глажу ее головку – все, Лина, отныне ты больше не должна раскисать, потому что, пока не поправится Петька, ты в ответе за все, и за Тоньку в том числе. Теперь она младшая в семье и нуждается в заботе.

– Лина, идем поедим.

Матвей уже переоделся в домашнюю одежду и пахнет чистотой. Он очень мне нравится, но что теперь об этом думать? Вообще не время. Зря я уехала из больницы, мне надо было остаться там с братом. Но Тонька очень устала, тут без вариантов. Она не ныла, молча терпела и голод, и усталость, только плакала тихонько, и я не могла ее утешить, а должна была. Потому что, кроме меня, рядом с ней никого нет. Она это поняла еще в больнице, а до меня дошло только сейчас.

– Это картошка, и еще салат есть, если сможешь проглотить.

– Нет, дай мне кетчуп.

Я не могу глотать салат из свежих овощей, зато залью пюре кетчупом, это мне тоже вкусно. Еще бы яблочного сока свежего. Или хотя бы какого-нибудь.

Голова болит, аппетита нет. Поковырявшись в тарелке, я понимаю, что больше не могу сидеть и разговаривать, вообще ничего не могу. Матвей это как-то понял, он поднял меня на руки и понес наверх. Потолок качается перед глазами, голова болит зверски, и тревога не хочет меня отпускать.

Но ей пришлось.

* * *

Тонька сидит на моей кровати, растрепанная и бледненькая, в руках у нее стакан с соком. Сок свежевыжатый, яблочный, пахнет так, что у меня слюнки текут.

– Видишь, Матвей, как надо ее будить.

Тонька улыбается и протягивает мне стакан. Матвей сидит в кресле и задумчиво смотрит на меня. Да, я его понимаю. Видимо, он думает о том, как его угораздило связаться с таким чучелом, и прикидывает, как выйти из ситуации, максимально соблюдая приличия. Нет, тут без обид, я понимаю.

– Пей, Лина, это полезно.

Она говорит это Петькиным тоном, и я враз вспоминаю все и сжимаюсь от мысли, что там с братом.

– Лина…

Тонька протягивает мне стакан, и я с трудом сажусь в кровати. Голова болит тупо и упорно. Я беру стакан и делаю глоток.

– Матвей туда киви добавил и виноград. Это яблочно-виноградно-кивный сок.

– Слово «киви» не склоняется, Тонь.

– Как тогда сказать?

– Просто – сок из киви.

Тонька покладисто кивает и поправляет на мне одеяло, я думаю о том, что, если сейчас зареву, она, пожалуй, испугается, а только предательские слезы – вот они. Петька всегда заботился обо мне, Тонька маленькая, но она тоже это делает.

– Тонюша, там Полина Андреевна твою одежду погладила, пойди, забери. – Матвей улыбается, глядя на нас. – Пора переодеться, скоро завтракать.

Тонька прыгнула на пол и была такова.

– Удивительный ребенок. – Матвей сел на краешек кровати. – Я хотел тебя разбудить, время обеднее, а она говорит – нет, не буди, Лина будет сердиться. Надо сока яблочного сделать, и она сама проснется. Ну вот, теперь я знаю, как тебя нужно будить, чтобы ты не сердилась.

Он. Собирается. Меня будить. Абзац…

– Мэтт, я понимаю, что ты планировал все не так, но…

– Пей сок, Лина. – Он дотрагивается до моей щеки. – Температура, так я и думал. Мало ли что я планировал. С тобой бесполезно что-то планировать, так что отложим планы до лучших времен. Твое дело – выздоравливать, остальными делами займутся профессионалы. Я звонил в больницу, там пока без изменений – но твой брат жив, и это главное. Тебе мать рассказывала, как я открыл машину с бомбой?

– Да…

– Так вот, я тогда был примерно в таком же состоянии, как твой брат. Конечно, повреждения были другие, но Семеныч не верил, что я выживу, – а я выжил. Я помню, как блуждал по бесконечным коридорам, думая только об одном: если не найду выхода из них, моя мать умрет. Мама… она очень разная бывает и один раз уже пережила потерю – когда погиб наш с Дэном отец. Я знал, что, если не найду выхода из этих коридоров, она не переживет. И я нашел. У твоего брата тоже есть стимул – ты и Тоня. И бабушка ваша, о которой мне Тоня рассказывала. Уж не знаю, что там за щенок такой особенный живет у нее во дворе, но Тонька мне о нем взахлеб – и о том, как ездили, и как ты ей покупала пупсиков, и шкатулку музыкальную подарила, и…

Нет у меня больше сил это терпеть. Проклятые слезы катятся, откуда их столько?

– Ну что ты, малыш!

Матвей обнимает меня, прижимает к себе – и мне совершенно не хочется шарахнуться в сторону, как я шарахалась от Виктора. Нет, Матвей – не Виктор, тут совсем другие танцы.

– Не надо плакать, все будет хорошо.

Может, будет, а может, и нет, кто это знает?.. Только Петька в больнице, и бабуля не знает, что случилось, и где-то есть человек, которому мы мешаем, и я представить себе не могу, кто это может быть.

Дверь открылась, заглянула давешняя женщина.

– Тоня с девчонками играет – она, оказывается, болела ветрянкой. Говорит – у меня были такие же горошины, когда я в садик ходила! Хоть на этот счет можно не беспокоиться. Обед готов, Лина, вы спуститесь?

Я бы спустилась, но больше всего мне хочется спать.

– Нет, Полина Андреевна, мы здесь поедим, я сам все принесу. – Матвей опускает меня на подушки и поднимается. – Скоро доктор приедет, осмотрит девчонок и Лине повязку сменит. Вам и с детьми возни хватает.

– Эта девочка – чудо какое-то. Девчонки вокруг нее, как козы, скачут, в куклы затеялись. Ну, что ж, хозяйничайте сами, я к детям пойду.

Матвей поднимается и идет к окну. Я стараюсь не смотреть на него, но все равно смотрю. И думаю о том, что если этот парень чувствует ко мне хоть половину того, что чувствую сейчас я…

– Лина…

Он смотрит на меня, и я понимаю, что места сомнениям больше нет. Конечно, он никогда не узнает, что мы с его матерью проделывали вместе, да и ни к чему ему такие знания, но это будет последняя моя ложь ему. Даже не ложь, а молчание.

Есть темы, которые не стоит трогать, зарытые трупы – как раз такая тема. И пусть трупы останутся там, где есть, далеко не все мертвые достойны скорби и памяти.

21

Фролов восседает во главе стола важный, как китайский император. Его просто распирает от важности, и Ольга прячет улыбку – все-таки нужно с пониманием относиться к слабостям мужчин. Два дня в доме Ольги мы провели с Матвеем. И все это время я понятия не имела, что происходит за пределами этого дома. Неумолимый Семеныч, приезжавший осмотреть мою многострадальную голову, строго-настрого запретил мне всякие волнения. Зато мы с Тонькой могли расспрашивать его о Петьке. И хотя он предпочитал давать уклончивые ответы, Петька все еще жив, а значит, у нас есть надежда.

– Я думаю, завтра ты сможешь вернуться домой, Лина.

Догадайся, мол, сама. Я смотрю на Ольгу – она сидит с непроницаемой миной, но глаза ее смеются. Она знает слабость Фролова, ну любит человек быть самым умным. Что ж, у всех свои недостатки.

– Лина, что ты знаешь о своих родственниках со стороны брата? – спрашивает он.

– Ничего. – Я пожимаю плечами. – Петькиного отца я несколько раз видела, когда он к бабуле приезжал, но он не мой родственник. У нас с братом отцы разные, и его родные моими не являются.

– Это я знаю. – Фролов откашлялся. – Как и то, что ни ты, ни твой брат никогда не видели никого из них, а между тем у отца твоего брата есть, кроме него, еще трое детей от последующих жен.

– Ну про них тоже знаю, мне бабуля рассказывала. Но они не то алкоголики, не то просто люмпены, насколько я понимаю.

– Снобка маленькая. – Фролов ухмыльнулся. – Это верно только относительно средней дочери и младшего сына. А вот старшая дочь, родившаяся через два года после Петра, в эту схему не вписывается. Вторая жена Николая Мишина, то бишь отца Петра, развелась с ним и уехала с грудной дочерью в Верхний, откуда она родом. Там вышла замуж за местного парня, который впоследствии стал старшим следователем местного райотдела. Общих детей у них не было, следователь Кондратьев удочерил девочку и вырастил ее как свою, дал ей образование, и впоследствии она вышла замуж за многообещающего молодого юриста, который открыл свою нотариальную контору здесь, в Александровске. Нотариуса этого ты знаешь, его фамилия – Гармашов. Девушка, которая сидит у него в приемной, – его жена, единокровная сестра твоего брата Марианна Гармашова, урожденная Мишина, а потом – Кондратьева. Понимаешь, в чем тут дело?

– Нет.

Может, ранение в голову сказывается, но я в толк взять не могу, какое отношение к моим неприятностям имеет какая-то Марианна, даже если она Петькина сестра? Он ее никогда не видел, не то чтобы имя ее знать.

– Неужели не понимаешь? – Фролов смеется. – Ну, давай же, Лина, напряги извилины. Ты завещание оформляла у этого нотариуса?

– Ну да. И что?

– А то. – Фролов вздохнул, сокрушаясь над моей тупостью. – Наследниками твоего имущества ты назначила своего брата, Петра Яблонского, и его дочь, Антонину Яблонскую, так?

– Так. И что?

– А то, дурья твоя голова. Это ты не знала никакой родни, а родня отлично знала вас обоих. По крайней мере, когда помощница нотариуса начала подшивать документы, она тут же поняла, кто ты и кто – Петр Яблонский.

– Ну и что?!

– Наследство, Лина. – Ольга нетерпеливо фыркает. – Это очевидно. Если тебя не станет, твое имущество переходит к твоему брату, а если не станет его – к дочери Петра Антонине. Таковы условия твоего завещания. Имущество в завещании не указано – почему?

– Нотариус сказал, что так проще… ну, написать: все движимое и недвижимое имущество.

– Конечно, проще. – Ольга ухмыльнулась. – Ведь ты, к примеру, купила дом в центре Александровска, который через год будет стоить в пять раз дороже. Это же недвижимость?

– Ну, да… но когда я писала завещание, этого дома не было.

– Правильно, не было. Потому нотариус и составил завещание таким образом. – Ольга вздохнула. – Но прицел был не на новый дом, это так, приятным бонусом им показалось. Прицел был на ваш с братом дом в Привольном.

– Дача? Да ей сто лет почти!

– Лина, помнишь, я тебе говорила, что хотела купить там участок, но он мне оказался не по карману?

– Да, помню.

Это, если вдуматься, странно, – не моргнув глазом, она отдала огромную сумму за мой дом. И этот особняк, где мы сейчас собрались, стоит очень больших денег. Так отчего же в Привольном ей было не по карману?

– Ты эльф, Лина. Тот самый, что на рекламе йогурта. – Ольга хмыкнула. – Нельзя быть такой наивной, девочка! Участки в Привольном выделялись научным работникам Института титана еще до распоряжения насчет шести соток. Полгектара, где лес, луг и берег реки, и все это счастье практически в черте города – каких-то пять километров, через несколько лет новостройки туда доползут! Ты своих соседей знаешь?

– По даче? Нет. – Я вздохнула. – Раньше знала, а сейчас там какие-то чужие люди заборов понаставили. Зато дорога есть, и охрана тоже.

– Именно! – Ольга одобрительно кивнула. – Новые соседи, заборы. Там дворцов понастроили, ангаров для катеров, площадок вертолетных, а ты живешь, как жила, – старый дом, участок в первозданном виде. Тебе предлагали его продать?

– Мне – нет, а к брату как-то обращались, но мы бы не продали!

– Лина, а ты знаешь, сколько стоит ваш участок сегодня?

– Оль, ну какая разница, он не продается, и все.

– А я тебе скажу. – Ольга торжествующе смотрит на меня. – Ваш участок сейчас тянет на триста тысяч американских денег и продолжает дорожать. Когда ты говорила, что убивать из-за квартиры глупо, продажа не окупит услуги киллеров, я соглашалась, пока ты не сказала мне о своей даче в Привольном. Тут пазл и сложился. Мы копнули нотариуса, и оказалось, что его жена может стать наследницей вашего имущества. Если, к примеру, убрать вас и Антонину. Нотариус точно знал, что его жена является родной сестрой твоего брата. Потому он уговорил тебя сформулировать завещание таким образом.

– Но это же глупо! Ведь у Петьки есть отец и еще брат и сестра, что, эта парочка стала бы с ними делиться?

– Дали бы алкоголикам водки, и те подмахнули бы отказ от наследства. – Фролов хмурится. – В тот день, когда ты пришла к Гармашову составлять завещание, ты и стала причиной всех этих событий. Как только они оценили твое имущество и прикинули, что между ними и очень большими деньгами стоят всего четыре жизни, вам вынесли приговор. Мало того, что они получили бы участок в Привольном. Есть еще питерская квартира Петра, и твоя тоже, и еще дом. Это тянет на очень большую сумму. Сначала они послали киллера к тебе, но он пропал. Они сказали, что больше он на связь не выходил. Это было пять дней назад. Ты что-нибудь об этом знаешь? Они хотели, чтобы все выглядело как внезапная смерть от остановки сердца. А в своей питерской квартире была найдена мертвой Светлана Яблонская, мать Антонины. Ведь в случае смерти девочки она стала бы наследницей как ее ближайшая родственница. По отзывам, это дама такого рода, что договориться с ней было невозможно.

Это да, Светка у них из горла вырвала бы то, что посчитала бы своим, никаких отступных: или все, или ничего. Я понимаю, почему ее предпочли убрать.

– Именно. – Ольга презрительно улыбнулась. – Чем судиться с такой теткой, ее проще заткнуть раз и навсегда. А потом занялись тобой. Тот же киллер, что убил Светлану, пошел к тебе и пропал. Больше о нем они не слышали.

Ну, это как раз понятно, о нем больше никто никогда не услышит. Значит, он пришел усыпить меня, не зря мне его футляр с препаратами показался подозрительным. Самонадеянный сукин сын. Только табурет испортила, а можно было починить.

– И они наняли еще одного киллера?

Просто невероятно. Сколько же их, этих убийц? Лезут и лезут, как тараканы…

– Двоих. Эти работали в паре, мужчина и женщина. – Фролов вздохнул. – Женщина ждала около дома твоего брата, когда он входил в подъезд, она встала рядом с ним, он решил ее пропустить и придержал дверь. А она выстрелила в него из пистолета.

Мой Петька джентльмен до мозга костей. Придержал дверь, пропуская даму. Он это делал автоматически, так его бабушка воспитала, а эта дрянь выстрелила в него.

– А ее напарник тем временем пытался застрелить тебя, но ты же бестолочь – то наклонилась резко, то вообще споткнулась. Вот он и промазал, но был уверен, что попал, – ты упала, лежала лицом вниз и не двигалась. Он подождал немного и ушел.

– Мне больно было, я дышать не могла от боли.

Матвей сжимает мою руку. Ему все это слушать ужасно, я вижу.

– Так вы что, взяли киллеров?

– Дэн взял. Нотариус и его жена раскололись, как только за ними пришли, аноним сообщил по телефону, где искать киллеров. Теперь эти граждане сидят в камерах, дали показания и ждут суда. – Фролов налил себе остывшего чая. – Вот, собственно, вкратце и вся история. – Он выпил чай и ушел.

Именно что вкратце. Надо же, права была бабуля – пустая порода у Петькиного папаши, все последующие дети, как на подбор, моральные уроды. Все-таки страшная вещь – генетика.

– Что-то Фролов больно быстро слинял.

– Лина, у него хлопот – полон рот. Он выявил охранника, который провел Алену Чернявскую в здание и слил ей информацию о собеседовании и об отсутствии Мирослава. Вычислили мы его. Вот Фролову и недосуг зря болтать.

– И что он говорит?

– Охранник? – Ольга презрительно засмеялась. – Мужик, что с него взять. Она его окрутила моментально, манипуляторша та еще была. Вот он и делал все, что Алена хотела. Теперь предатель выявлен, для Фролова это болезненно, чуть больше года назад несколько его сотрудников продались и попытались меня подстрелить прямо в кабинете – я делала аналитику для одного сукина сына, и его партнер не хотел, чтобы мой отчет попал к заказчику. Я тогда случайно в живых осталась, а Мирон позаботился об остальном.

Мирон такой, он может. Учитывая, что он дышать перестает, когда держит ее за руку.

– Оль, Фролов что-то знает о Мироне. Помнишь, я тебе говорила – он спрашивал меня о нем.

– Спрашивал. – Ольга смотрит в огонь. – Он ведь умный мужик, а я ему в руки отдала доказательства против твоего мужа и свекрови. Он не мог не понимать, что получила я их от человека, которому, собственно, и поступил заказ. А потом ты с Мироном поговорила по телефону в полиции, он и сложил картинку. Просто настаивать не стал, но выводы сделал.

– Оль, а ведь ты что-то давно заподозрила.

Фролов ушел, недовольный миром и собой, а мы сидим в гостиной и смотрим на огонь в камине. Матвей вместе с Тонькой ушел к соседям смотреть какого-то невероятно прекрасного кота, а мы остались. У меня есть вопросы, и это один из них.

– Я же говорила – для меня картинка сложилась давно, просто недоставало некоторых частей. – Ольга довольно щурится. – То, что первый убийца приходил за Мироном, стало понятно из его допроса, он искал Диспетчера. Ты была так, сопутствующий ущерб. А потом девица эта тебя придушила. И тоже понятен мотив – она думала, что у вас с Мироном связь. И тут начались чудеса: парень с отравой, убитая в питерской квартире бывшая жена твоего брата, причем причину смерти так и не определили. Это явно работа того парня, которого ты табуретом оприходовала, он собирался убить тебя, вколов препарат. То есть в тот день он убил Светлану и пришел за тобой.

– А как они узнали, где я?

– А что, проследить было сложно? – Ольга взяла кочергу и поворошила угли. – Ему дали два адреса, он, поняв, что по первому тебя нет, поехал на второй, и тут ему не повезло. Ну что теперь толковать, дело житейское. А вот та пара, что работала после него, получила указания устранить цель любой ценой, никто уже не заморачивался внезапной смертью или несчастным случаем.

– Почему?

– Жадность, Лина. Когда я привела тебя к Гармашову оформлять покупку дома, я их спровоцировала.

– Так ты знала?!

– Догадывалась. Просто не думала, что на кону такие деньги. А когда я эту сумму увеличила, у них просто крышу сорвало. Какой там несчастный случай! Тем более оставалась девочка, и ее планировали убрать в самом скором времени.

– Полиция бы выяснила, кому это выгодно.

– Ну, выяснила бы, и что? Их вину надо как-то доказать, а доказать можно, только взяв киллера и приперев его к стене уликами. А это один шанс из тысячи.

– Но их же взяли, взяли…

– Ну, конечно, взяли.

Я знаю, что она тоже думает о Мироне. Он исчез из больницы в тот день, когда все случилось. И я очень надеюсь, что с ним все в порядке, учитывая характер его ранения. Нужно было долечиться, а он побежал вычислять убийц. То, что не он их направил, еще не значит, что он не мог их найти. И он нашел. Анонимный звонок, как же!

– Оружие они сбросить не успели. – Ольга нахмурилась. – В багажнике лежало, на месте бросать не с руки было, поехали к реке. Полиция быстро сработала. Ведь я знала, что они замышляют, а все ждала, когда ошибутся! В общем, дела наши так себе.

– А Мирон где сейчас?

– Не знаю, Лина. Объявится, не переживай.

Не то чтобы я переживала, но все думала, как ему теперь, должно быть, одиноко. Он привык к одиночеству, безусловно, но тут несколько дней подряд то со мной возился, то мы к нему заезжали, а теперь он снова совсем один. Я могу пойти в тот бар, но не хочу. Решит общаться – объявится сам, Ольга права.

– Лучше скажи, ты уже развелась с мужем?

– Да, вчера был суд, решение у адвоката. А что?

– Ничего. – Ольга хмыкает. – Смотрю, вы с Матвеем поладили?

– Ты не думай, ничего такого!

Ольга смеется. Ничего смешного я не вижу, но ей отчего-то весело.

– Завтра поедем, поглядишь, как ремонт идет. Там уже заканчивают, остались отделочные работы, выберешь кафель для ванных и цвет стен в комнатах, ну и брата твоего навестим. Семеныч сказал, надежда есть. А уж если он сказал, то это правда.

Мы перевезем бабулю, Петька поправится и очень удивится, что у нас теперь свой дом. Старую квартиру закроем, пусть пока стоит так. В общем, сейчас главное, чтобы Петька выжил, а если Семеныч так говорит, значит, выживет.

– Лина, что ты руки постоянно чешешь?

Я не только руки чешу, у меня много где чешется.

– Эй, ну-ка, дай посмотреть… – Ольга поднимает мою футболку, потом осматривает мои руки, лицо, и все это чешется с удвоенной силой. – Девочка моя, да у тебя ветрянка! Ты что, не болела в детстве?

– Нет.

– Не чеши, сейчас принесу зеленку.

Я слышу, как в холле хлопнула дверь – это вернулись Матвей и Тонька, переполненные впечатлениями о коте.

– Смотри, Лина, я для тебя его сфотографировала! – Тонька тычет мне свой телефон. – Его зовут Ричи, тетя Лера сказала, что они его взяли слепым, потому что мама-кошка погибла, грустно, правда? Лина, ты что, плачешь?

Ольга входит в комнату вместе с Матвеем. Мало того, что я забинтованная, не накрашенная и вся чешусь, меня еще и зеленкой сейчас измажут.

– Не трогай Лину, детка. – Ольга встряхивает пузырек с зеленкой. – У нее ветрянка.

Я заревела в голос, а Матвей обнял меня. Видимо, ветрянка его не пугает.

* * *

– Этого мы оставим себе.

Тонька смотрит на котят, которые пушистым клубком перекатываются в гостиной вместе со щенком. Щенок подрос, но с котятами он очень осторожен – понимает, что они маленькие совсем. Хотя эта разноцветная банда совсем его ушатала.

– Тонюша, да на что нам кот, Маруськи хватит! – Бабуля смеется. – Утопить рука не поднялась, а теперь куда их? Трое…

– Рыженький будет наш. Он с Бобиком подружится. – Тонька уже все решила. – Серого хотела взять Маринка, а черного заберет тетя Оля, она сразу сказала: если будет черный, это мой.

– Ну и хорошо.

Дом великоват для нас, бабуля все никак не привыкнет, ахает и восхищается. Конечно, я и сама восхищаюсь, но я видела исходник, а бабуля – нет. Строители не только отремонтировали дом, но и привели в порядок остальные постройки и участок тоже. Теперь у нас есть гараж, у козы есть хлев, у кур – курятник и бабуля уже планирует какие-то грядки на весну, и я рада, ведь если планирует, значит, чувствует себя здесь дома. Тем более что ее комната обставлена ее же привычной мебелью. Правда, пианино теперь стоит у Тоньки.

А еще рабочие построили мне эльфийскую беседку. Это я ее так называю, она вся воздушная и красивая – глаз не отвести.

– Мы его сфотографируем и папе покажем. – Тонька поднимает с пола рыжего котенка. – Лина, мы к папе когда?

– Вечером, Тоня.

Петька еще слаб, но это наш Петька, безусловно и определенно. Он тоже нашел выход из коридоров. Я вспоминаю глухое отчаяние, которое терзало меня долгие семь дней, пока он блуждал во тьме своего раненого тела. И когда он нашел выход и вернулся, я думала, что нет никого счастливее меня.

– А что с теми, не слыхала?

Бабуля даже имен их вслух не произносит. Мне пришлось рассказать ей всю историю, и она перенесла ее стоически.

– Дэн говорил, скоро суд.

Мне придется туда пойти, тут уж не отвертишься.

Звонит телефон. Матвей уехал обратно в свой Израиль, и мне без него немножечко тоскливо. Хотя он звонит часто, и в скайпе мы болтаем, но это не то. Мы не сказали друг другу того, что собирались, – по телефону не скажешь, а в скайпе тем более глупо.

– Малыш, мы с Дэном возвращаемся. Наша компания открыла большой филиал в Александровске – там аренда дешевле, ты знаешь. Мы возглавим два основных направления.

Это значит, больше он не уедет. А если и уедет, то не скоро.

Я выхожу на улицу – мне нравится смотреть на аккуратные дорожки, обсаженные кустами, и беседка за домом такая красивая! Весной посажу здесь вьющиеся розы.

Река совсем рядом, я слушаю осень и думаю о том, что дальше – и по всему видать, дальше будет очень неплохая жизнь.

– Привет.

Я знаю этот глуховатый голос. Я думала о его обладателе все эти дни, скучала и беспокоилась.

Он стоит около беседки и смотрит на меня. Ну, конечно, это Мирон, хотя на улице я бы прошла мимо, не узнав. Лицо другое, но глаза те же – бесстрастные и спокойные, словно уже все на свете видели. Может, так оно и есть.

Я все это время беспокоилась, не зная, что с ним.

Я подхожу к нему и молча обнимаю. Круг замкнулся.

Сноски

1

Персонаж ирландского фольклора, волшебник, изображается в виде маленького человечка.

Content

Алла Полянская
Встреча от лукавого

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Сноски