Александр Прозоров, Андрей Посняков

Последняя победа

© Прозоров А., Посняков А., 2015

© ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Глава I

Осень 1585 г. П-ов Ямал

Новый острог

Природа замерла в предвкушении живого рассвета. Затаились стрекозы, перестали горланить жабы, остановили свой стрекот кузнечики. Только из леса, от которого тягуче расползался острый смолистый аромат, то и дело доносилось вялое чириканье какой-то сонной пичуги. Второе, колдовское, солнце уже давно жарко светило юной чародейке в спину, но Митаюки-нэ словно не замечала его ослепительных лучей. Она неотрывно смотрела на водную гладь под стеной острога – холодную, недвижимую, почти черную, и потому кажущуюся бездонной.

Наконец далекий горизонт зарозовел, потом налился желтизной, яркостью – и из-за него поднялось настоящее, живое солнце, что каждый день покидало небеса, дабы с рассветом возродиться снова. Найдя просвет между темными кронами деревьев, с юга на север стремительно расстелилась сверкающая дорожка – и в тот же миг залив ожил, покрылся рябью, заиграл, заплескался, заголубел и наполнился движением.

– Проснулся… – прошептала Митаюки, зябко кутаясь в меховой плащ.

Девушке нравилось встречать рассвет здесь, на южной башне северного острога, вознесшейся над морскими просторами. Очень нравилось. Но удавалось это далеко не всегда. Ведь летом ночи слишком коротки, чтобы владычица здешних земель успевала выспаться, а зимой… В своих новых владениях ведьма еще не успела встретить ни одной зимы.

Митаюки-нэ невольно передернула плечами, осознав всю невероятность этой мысли. Подумать только: она еще не провела здесь и года! Всего год назад она уломала мужа отправиться в рискованный поход через неведомые земли – лишь бы вырвать его из-под влияния воеводы. А три года назад она была бесправной рабыней, наложницей белолицых дикарей. А четыре года тому – обычной ученицей Дома Девичества, пусть и умелой, подающей надежды. И если бы не набег казаков, если бы не плен, позор, мучения, если бы не испытание унижением и смертью – не стояла бы сейчас она правительницей бескрайних земель и тысяч воинов, не красовалась синим сарафаном тончайшего сукна с переливчатыми пуговицами, не куталась в драгоценную меховую накидку, не жила в огромной крепости из толстых смолистых бревен – в три сотни шагов в длину, две сотни в ширину и четыре человеческих роста высотой. Сидела бы она сейчас в облезлом чуме, в одной лишь набедренной повязке, да радовалась богатству из костяного браслета да ожерелья в два десятка матовых шариков.

Вот и пойми после этого, награждает нас испытаниями судьба наша али наказывает? Беду приносят муки – или великое счастие?

– Лишь одно мерило есть в этом мире, – прошептала юная чародейка наставление древней, как береговой валун, и всем ненавистной злобной ведьмы Нинэ-пухуця. – Лишь прикосновение смерти способно дать понимание того, что важно, а что нет; ради чего стоит бороться, а о чем проще забыть и не беспокоиться. Я приняла смерть, муку, унижение как радость – и смерть воздала мне по вере моей и преданности.

Митаюки-нэ повела плечами. Но уже не зябко, а просто разминаясь, принимая тепло двух солнц, пропитываясь бодростью нового дня и предаваясь мыслям о будущем. О будущем, которое, как она надеялась, наконец-то сделалось ясным и определенным…

Низкий и протяжный гул деревянного била заставил девушку вздрогнуть, стряхнуть мечтания и вернуться в реальный мир. В остроге наконец-то распахнулись двери надвратной часовни, и отец Амвросий принялся созывать многочисленную паству к заутрене. Девушка заторопилась: чародейке следовало явиться туда одной из первых. Новообращенные христиане должны видеть, что Митаюки была, есть и будет самой искренней, преданной и верной служительницей нового, распятого бога, принесенного в земли сир-тя белокожими чужаками из непостижимо дальних краев.

Увы, прошли те блаженные времена, когда юная ведьма была единственной, кто понимал русский язык и мог переводить местным воинам как проповеди священника, так и приказы казаков. За минувшие месяцы тесного общения уже очень многие сир-тя стали понимать слова иноземцев без толмача. Посему теперь ее авторитет держался куда больше на безупречном поведении, на личном примере жены главного белокожего вождя – всегда первой на всех обрядах в честь распятого бога, на всех работах, на всех пирах и во всех походах.

Чародейка покосилась в сторону караульного, замершего в нескольких шагах на углу острога.

Воин сир-тя имел обычные для своего племени одежды: кожаные штаны, пришнурованные к мягким полусапожкам, да куртку из толстой кожи товлынга, усиленную на плечах костяными накладками. Копье в руке, дубинка на поясе, свежая татуировка в виде креста сзади на шее. Страж внимательно вглядывался вниз и вперед, вдоль озерного берега, готовый поднять тревогу при любом подозрении на опасность. Ему явно было не до жены русского атамана Матвея. Караульный не оглядывался на раннюю гостью – он старательно бдил.

Митаюки-нэ тихо вытянула из ножен короткий обсидиановый клинок, срезала с головы прядь волос, пальцами левой руки умело скрутила двойной молельный узел, поднесла к губам и сдула невесомую прядь в сторону солнца:

– Прими мою жертву, могучий Нум-Торум; прими плоть мою, часть тела моего, души моей, моей жизни. Прими дар мой искренний, ответь милостью. Сохрани мне силу мою колдовскую, сохрани мужа от дурного глаза, проведи семью дочерей Сиив-Нга-Ниса мимо земли моей. Избавь меня от гнева своего, всесильный Нум-Торум… А с остальным я и сама как-нибудь справлюсь!

Девушка широко улыбнулась и быстрым летящим шагом сбежала вниз по лестнице.

В сумраке широкого храма с тремя узкими рублеными окнами-бойницами было тесно, душно, пахло дымом и ладаном. Накрыв голову простым зеленым платком, Митаюки-нэ уверенно протиснулась вперед, скромно склонила голову перед священником. Отец Амвросий кивнул ей, протянул преданной послушнице нательный крест. Ведьма поцеловала его, трижды торопливо перекрестилась:

– Во имя Господа нашего Иисуса Христа, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа…

– Вознесем же молитву благодарственную Господу нашему! – словно продолжая ее фразу, низким и гулким, хорошо поставленным голосом произнес священник. – Возблагодарим его за дни мирные, что дарует он нам своей милостью! Возблагодарим за хлеб насущный, небо ясное, за победы ратные, за избавление от колдовства черного, от чудищ поганых! За спасение душ наших бессмертных возблагодарим!

Речь священника была страстной, но недолгой. Отец Амвросий напомнил новообращенным христианам о всепрощении и жертвенности, о принятии Иисусом грехов смертных на себя и необходимости быть достойным этого божественного самоотречения, после чего благословил паству и отпустил ее к насущным земным делам.

Ведьма, стоявшая ближе всех к алтарю, вышла, понятно, из церкви последней. Спустилась вниз и, подавая пример неуклюжим воинам, развернулась, трижды перекрестилась на висящую над входной дверью икону, каждый раз отвешивая низкий поклон. Сир-тя тут же скопировали ее поведение, после чего один из незнакомых мужчин, судя по возрасту и краешкам спрятанных под кухлянкой татуировок – бывший шаман, уважительно спросил:

– Ты пользуешься доверием могучего колдуна белых людей, мудрая Митаюки, жена вождя. Ты, верно, хорошо познала учение распятого бога. Подскажи, как правильно чтить Иисуса Христа, дабы добиться его милости? Какие жертвы приносить, чем кланяться, как просить?

Вот так… Сотни сир-тя уверенно говорили по-русски, но никакое знание языка не могло заменить понимания сокровенных смыслов произносимых иноземцами слов, их учения, их мыслей. И здесь по-прежнему не появилось никого, равного юной ведьме знанием.

– Верховному богу Иисусу вообще не нужно молиться, – уверенно объяснила Митаюки-нэ. – Он и без того любит всех смертных, даря всем равное покровительство. У него не нужно ничего просить, его надобно токмо благодарить, как ныне благодарил мудрый отец Амвросий. Просить нужно у его богов-помощников. Коли в охоте, делах мирных, али погоде надобность имеется, то Илье-пророку жертву принести потребно. Его лик в храме по правую руку от распятия начертан – зайдите да гляньте внимательнее. Большой такой, круглолицый, с бородой тонкой и щеками. Ему кровь зверей обычных в жертву приносить можно али мясо запеченное, рыбу он также принимает с благодарностью.

Новообращенный священник кивнул, внимательно слушая и запоминая, даже прикусив губу от старательности. В том, что этот мужчина станет христианским служителем своего племени, чародейка не сомневалась. Кому еще заниматься богослужением, как не шаману?

– Илья-пророк делами мирными при Христе заведует, – продолжила девушка. – Ратным же деяниям Георгий Победоносец покровительствует. Коли на войну, на бой сбираетесь, ему завсегда кланяйтесь, лик его змеиной кровью насыщайте. Иной жертвы, кроме змеиной крови, он не берет, токмо прогневаете. Он и на иконе так изображен, змею копьем протыкающим. Коли болезни тяготить начнут, с детьми неприятности или еще что по женской части, то о милости и помощи просить надобно Параскеву Пятницу. Параскева не токмо животную жертву принимает, но и плодами земными. Ягодами, корнями, сборами душистыми. Коли просьба мала, то и венок цветов обычный принести ей можно.

– Благодарствую за помощь, мудрая Митаюки, – низко поклонился девушке бывший шаман, поймал за руку. Но не поцеловал, как принято у иноземцев, а ловко, одними пальцами сунул что-то в ладонь, сжал ее и отступил.

– Что там, дщерь моя? – неожиданно громко спросил незаметно приблизившийся отец Амвросий, тоже спустившийся во двор.

– Мы говорили о боге, отче, – перешла на русский язык ведьма, размашисто осенила себя крестным знамением, поклонилась в сторону ворот.

Воины сир-тя немедленно последовали ее примеру.

– Господь любит вас, чада, – довольно улыбнулся священник. – Да пребудет с вами милость Иисуса!

– В трапезную идет, – негромко сообщила воинам Митаюки-нэ. – Можете пока в святилище подняться и облик младших богов рассмотреть. Георгий по левую руку от распятия будет, а Параскева напротив, возле двери.

– Благодарю, мудрейшая, – опасливо стрельнул взглядом в спину удаляющегося священника шаман и бесшумно взметнулся вверх по лестнице.

Девушка опустила глаза, раскрыла ладонь. В ней блеснул зеленью довольно большой нефритовый крест, испещренный глубокими золотистыми прожилками. Чуть расширяющаяся к краям перекладина, отверстие колечком наверху, шарик внизу. Невероятная драгоценность – не так-то просто выточить подобное украшение из твердого как сталь камня. К тому же нефрит – очень восприимчивый к заклятиям материал, из него получаются прекрасные амулеты.

Чародейка пожалела, что не спросила имени шамана. Такие подарки требуют ответной награды, достойны долгого покровительства. Впрочем, не последний раз, вестимо, видятся! Встретит она еще этого тотемника, ответит добром на доброту.

Однако дела не ждали. Хозяйке требовалось закончить обход своего дома. Девушка решительно крутанулась и отправилась в затянутый широким навесом из шкуры змееголова угол двора, из которого доносились пряно-мясные ароматы.

Митаюки считала ниже своего достоинства завтракать с прочими, низкородными сир-тя – однако и к хозяйскому столу тоже присоединялась лишь изредка. Казаки относились к жене своего атамана с большим уважением. Они помнили, кто смог так ловко обустроить поход в дикие земли, что после нескольких кровавых битв ватажники не то что не понесли потерь, но и смогли разрастись в огромную армию, ныне насчитывающую больше тысячи копий. Помнили о закопанных на острове у залива многопудовых золотых идолах, о способности ведьмы заморачивать головы, отводить глаза, становиться невидимой… И, конечно же, помнили о подарках: невольницах, украшениях, личных покоях.

Храбрые белокожие иноземцы Митаюки-нэ уважали, но чародейка предпочитала не перегибать палку. Когда жена атамана присутствует на пирах, иногда хвалит их, говорит здравицы – ей всегда рады. Если она будет сидеть над душой постоянно, напоминая о своем превосходстве, мешая болтать о своих мужских затеях – могут и возненавидеть. Посему ведьма появлялась в трапезной лишь тогда, когда разговор обещал быть важным и интересным. А в обычные дни…

– Завтрак для моего мужа и его воинов готов? – сурово спросила она, входя на кухню.

– Да, госпожа! Да, да… – поспешно склонились перед ней в поклоне стряпухи, набранные в родах тотемников, что первыми примкнули к казачьей ватаге. Они получили в последнем походе больше всего славы и добычи и потому считались самыми преданными из союзников. Подпускать к пище рабынь Митаюки-нэ, понятно, не рисковала. Мало ли – красухи какая-нибудь обиженная сиротка подбросит или желчи гадюки выдавит? Что тогда?

– Все в порядке? Продукты добрые, приправы свежи?

– Да, госпожа!

– Посмотри мне в глаза! – потребовала чародейка.

Женщина распрямилась, и Митаюки хищно впилась взглядом в ее темно-карие очи.

Юная ведьма, увы, не умела читать мысли, как ее учительница, злобная служительница смерти Нинэ-пухуця. Однако эмоции чувствовала очень неплохо. Служанку переполнял страх. Страх без малейшей примеси вины. Первое было нормально: несчастная боялась ее, Митаюки-нэ, повелевающую иноземными воинами чародейку. Второе – хорошо. Значит, продукты не испорчены, с блюдами ничего не напутано, никакой отравы, само собой, не подсыпано. Можно не бояться.

Девушка кивнула, позволяя стряпухе расслабиться, но сама положила ладони на головы ее помощниц, прислушалась к их эмоциям, слабо улыбнулась:

– Показывайте, чем будете угощать наших повелителей?

– Вареное мясо волчатника, товлынга, трехрога, – отступив, торопливо заговорила женщина, – луково-морковный соус с клубнями широколиста, копченый окорок…

– Не спеши, – размеренно остановила ее чародейка, извлекла из ножен клинки: длинный граненый стилет и обсидиановый нож. Подошла к котлам. Наколола край мясного куска, провела черным вулканическим стеклом, отделяя ломоть, отправила в рот, медленно прожевала, кивнула.

– Волчатник нежнее, – забеспокоилась стряпуха. – Поперва его отведай, госпожа. Вот здесь, в крайнем котле. Соус горячий… Коруха, зачерпни ложку и подуй, дабы остыл!

Одна из девушек кинулась исполнять приказание, а Митаюки тем временем двинулась вдоль навеса, снимая пробу по очереди с каждого блюда. И к тому моменту, когда проверила все – соус был уже едва теплым, а сама чародейка – сытой. Чародейка приняла из рук служанки большой черпак, с удовольствием осушила, наслаждаясь остро-пряным соусом, кивнула:

– Я довольна вами, потомки великих нуеров. Вы настоящие мастерицы, достойные похвалы. Отправляйте все блюда в трапезную, казаки уже сбираются за столом. Отложите немного соуса, копченого мяса и кусочек товлынга для моих слуг, чуть позже я пришлю Вэсако-няра или Сай-Меени… Хотя нет, – тут же передумала она. – Пусть белые иноземцы поедят вдосталь, а моим слугам дадите что-нибудь из того, что останется.

– Да, госпожа, – склонились обрадованные похвалой служанки.

Митаюки-нэ еще со времен Дома Девичества усвоила, что доброе слово часто способно заменить награду материальную. А коли так – зачем тратиться на подарки, если можно обойтись несколькими словами и легким воздействием на разум смертных, усиливая в их душах ощущение благодарности и восторга?

Подкрепившись, чародейка пересекла двор и вышла из крепости по подвесному мосту – мимо замерших, втянувших животы привратников, не спеша прогулялась через обширный ратный лагерь, окружающий рубленую твердыню: десятки чумов, костры с кипящими котлами либо просто жарящимся на углях мясом, расстеленные шкуры и кожи, составленные в пучки копья и разложенные тут и там щиты.

Армия!

Как и ожидала юная ведьма, известия о победах племен, примкнувших к белокожим иноземцам, быстро разлетелись по окрестным лесам и рекам, вызвав зависть у откочевавших родов, – побоявшихся крови и сохранивших преданность старым богам. Теперь очень многие из сбежавших воинов, а то и вождей потянулись к русским острогам, надеясь принять участие в новых походах. Или, вернее, – в будущих грабежах.

Но какая разница, с какой целью мужчина взялся за копье, если он сражается на твоей стороне и выполняет твои приказы?

Воины, завидев жену белокожего атамана, еще издалека торопливо вскакивали, склоняли головы, громко желали ей благополучия и хорошего дня, стараясь обратить на себя внимание девушки. И это уважение, преданность, всеобщее почтение ласкали сердце Митаюки, словно поливая ее душу сладким медом.

Кто бы мог подумать, глядя со стороны, что хозяйка всех этих земель и людей по всем законам и обычаям числится всего лишь рабыней северных дикарей?

Однако учению смерти нет дела до людских правил. И потому достойная ученица всеми проклинаемой колдуньи повелевала, а не пресмыкалась!

Чародейка миновала лагерь, миновала стоянку тотемников из селения храброго Торхада, ставших одними из первых казацких союзников, и по узкой тропинке ушла в густой кустарник. Воины многозначительно переглянулись. Они привыкли к почти ежедневным визитам супруги самого главного белокожего вождя, но никак не могли привыкнуть к тому, чем они заканчивались. Правда, Митаюки-нэ попросила их никому об увиденном не рассказывать. И верные соратники честно молчали.

Буквально просочившись через заросли, девушка вышла к самому срезу воды, опустилась коленями в рыхлый песок, глубоко вздохнула и полуприкрыла глаза, чуть разведя руки ладонями вверх.

Ничто не дается просто так. Даже колдовские способности. И потому каждое утро не меньше часа чародейка посвящала повторению упражнений, которым научила ее старая Нинэ-пухуця. Митаюки-нэ слушала окружающий мир, дышала им, внимала, пропитывалась, пока не становилась его частью; пока не начинала его видеть глазами парящих над деревьями драконов, слышать ушами затаившихся среди ветвей белок, обонять носами роющих землю кротов. Иногда она концентрировала внимание на ком-то из животных и вынуждала их изменить полет или перепрыгнуть с ветки на ветку. Не потому, что чего-то хотела, а просто для развлечения. К тому же чем чаще она так поступала, тем легче ей удавалось овладевать чужим сознанием.

Но главным было не подчинять своей воле глупых зверюшек, и даже не умение сливаться с окружающей природой, водами и ветрами до такой степени, что никто не мог различить девушку в самом прозрачном воздухе, даже стоя в двух шагах. Главным было именно осознание происходящего вокруг как части самой себя. Чувствовать появление опасных гостей – хоть зверей, хоть воинов – еще в полудне пути с такой же легкостью, с какой смертные ощущают прикосновение чужих пальцев к своему запястью; понимать, что за чувства переполняют разум людей или животных, и даже предчувствовать перемены погоды или волнение вод.

Многое, очень многое доступно ведьме, научившейся единению с природой!

Митаюки-нэ покидала уединенную полянку именно в этом, измененном состоянии. Она звучала как слабый утренний ветерок и шелест листвы, она пахла дымком и прелой хвоей, она выглядела… Нет, она была бликами на воде, тенями качающихся веток, мелькающими в воздухе стрекозами и жуками, и потому ее никто не видел.

Девушка вернулась в острог тем же путем, каким вышла из него, скользнула между людьми невесомой тенью через лагерь, подвесной мост и двор, поднялась к себе в покои, осторожно протиснувшись между слугами, и только в спальне тихонько кашлянула, разрывая тонкое чувственное совпадение себя и окружающего мира. Затем вышла и величаво кивнула:

– Вэсако-няр, Сай-Меени, вы мне пока не нужны. Ступайте на кухню, вас накормят.

Она слабо улыбнулась наполнившему слуг изумлению и вернулась обратно в просторную опочивальню, с размаху упав на перину.

Ее очень забавляло это постоянное удивление смертных. Вроде как каждый день они видят, что хозяйка часто выходит из спальни, но редко в нее заходит, и каждый раз этому поражаются. Забавляло и радовало. Ведь не только близкие слуги, но и все остальные сир-тя замечали непостижимые их разуму способности правительницы. Вот пусть и знают о ее тайном могуществе!

– Ты здесь, девочка моя?

Митаюки тихонько простонала.

– Что с тобой, милая?! – Грохнула створка двери, казак влетел в опочивальню, склонился над ней: – Тебе плохо? Мутит? С ребенком что-то?

– Все хорошо, любый. Задремала… – блаженно потянулась чародейка и закинула руки ему за шею. – Как же хорошо видеть тебя рядом при пробуждении!

– А я уж спужался… – Матвей Серьга крепко поцеловал жену, и Митаюки блаженно сомлела в объятиях любимого гиганта, потерлась щекой о его курчавую бороду, попыталась подтянуть ближе. Но белокожий дикарь, похоже, не заметил слабых жениных стараний, чуть отодвинулся, провел ладонью по животу: – Как наш мальчик?

– Что ты заметишь, коли ему и месяца еще не набралось? – рассмеялась юная ведьма. – Но ты можешь попытаться сделать второго. Еще не поздно!

– Девочка моя, – снова обнял жену атаман, и чародейка ощутила колебания в его душе. Матвей и желал ее, и опасался… – Ну, мы тут сговорились на охоту отправиться. Ибо припасы убывают зело быстро, а острог с пустыми амбарами считай что безоружен.

Митаюки поняла, чего именно боится ее непобедимый мужчина. Раз сговорился с сотоварищами – то, задержись он малость, кто-то может заглянуть в комнаты без спроса, помешать их ласкам. И с сожалением отпустила его шею.

– За озеро отплывем и вверх по Репейке на пять верст, – виновато вздохнул Матвей. – Там у болота местные охотники спинокрылов намедни видели. Двух-трех добудем и обратно… В три дня обернемся.

– Три дня без тебя, любый!

– Но ведь надобно, девочка… – развел руками атаман. – Ты глянь, сколько дикарей округ острога собралось! Их ведь не токмо учить, их всех еще и кормить надобно!

– Скорее возвертайся, Матвей, – попросила Митаюки. – Без тебя на душе пусто.

– Мы быстро, – пообещал казак, поцеловал ее еще раз, несколько раз погладил ее животик ладонью и отступил, снял со стены перевязь с саблей, улыбнулся жене, вышел за дверь… и тут же из дальнего темного угла послышалось смешливое карканье:

– Неужели великие белые иноземцы не знают, что куда проще пригнать зверя к своему дому и заколоть его здесь, нежели отправляться за ним на дальние берега, а потом тащить добытое мясо на собственной спине?

– Для казаков это не работа по добыче мяса, мудрая Нинэ-пухуця, – вступилась за русских Митаюки-нэ. – Для них это развлечение. Найти, выследить, добыть, доставить. Они живут на воде, учительница. Загрузить несколько лодок пищей и отвести к острогу для них труда не составляет.

– Коли баловство, то оно и ладно, – согласилась темнота в углу. – Тебе тогда мешаться ни к чему. Ведаю, стараешься ты, чадо, на успехе своем не почиваешь. А коли ученье в пользу, так и силу на него не жаль потратить.

– Ты вспомнила обо мне, чтобы поделиться частью своей мудрости, великая Нинэ-пухуця? – усомнилась юная ведьма.

– Я пришла потому, мое любимое чадо, – старчески закряхтела темнота, – потому, что в верховье Северного Ямтанга кто-то снял поющие обереги. Тебе же, дитя, опасности на таком удалении не ощутить. Да и снимал защиту маг умелый, ни един даже не чирикнул.

– Един маг али с ратью?

– Ну, откуда в наших землях рати, чадо? – опять послышался каркающий смех. – Токмо у тебя, умница моя, единственная и есть.

– Тогда чего мне опасаться, учительница?

– Будущего, чадо мое, будущего… – Темнота наконец-то дрогнула, и из нее соткалась невысокая щупленькая старуха, не столько одетая, сколько замотанная в шкуру товлынга. На голове спутались седые патлы, мало отличимые от покрывающей шкуры шерсти, ноги были сунуты в смотанные куски кожи. Единственное, чего в гостье было молодого и горячего, так это глаза. Но разве кто-нибудь заглядывает в глаза ветхим морщинистым бабкам?

Митаюки-нэ, проявляя уважение, торопливо поднялась с постели и поклонилась могучей служительнице зла. А когда выпрямилась – перед ней стояла стройная черноглазая казачка Елена в полотняном сарафане. Через плечо красавицы свисала толстая русая коса.

– Как ты это делаешь, мудрая Нинэ-пухуця? – не сдержала возгласа восхищения девушка. – Научишь?

– Коли научилась ты незаметной становиться, то прочее несложно, – пригладила волосы казачка. – На пустоте ужо все, чего ни пожелаешь, рисовать можно. Хоть зверя лесного, хоть красавицу писаную, хоть камень бездушный. Надобно лишь представлять ясно, чего округ ощущаться должно… И ни на миг образа сего из разума не упускать.

Казачка вытянула руку, и та на глазах Митаюки обратилась в сосновый сук, покрытый лохматой коричневой корой, с двумя мохнатыми от иголок ветками на конце.

– Научи… – сдавленно выдохнула юная чародейка.

– Не о том беспокоишься, чадо, – покачала головой казачка. – В порубежье обереги сгорают, а у тебя баловство одно на уме.

– И что мне до них? – отмахнулась Митаюки, провела пальцами по шелушащейся коре. – Она и на ощупь шершавая.

– А каким еще дерево быть может? – недовольно буркнула служительница смерти, и сосновый сук снова обратился в девичью руку. – Все же ты размякла, чадо. Вовсе опасности не чуешь.

– В верховье Ямтанга? – Митаюки мотнула головой. – Одинокий колдун? Какая от него может быть опасность?

– Крохотный родник, бьющий в лесной чаще, через сотню верст становится полноводной рекой, – назидательно ответила обернувшаяся казачкой ведьма, – а тоненькая стрела, удачно попавшая в тушу, способна свалить огромного дракона. Тебе не о том беспокоиться надобно, как облик менять, а в будущее научиться заглядывать. Дабы чуять, каковая из бед мелкая и сама рассосется, а каковая лавину с места своего сталкивает.

– Ты раскроешь мне сию тайну, мудрая Нинэ-пухуця?

– Для того, чадо, и пришла, – степенно кивнула казачка. – Ибо поняла, что без сего умения тебе далее не управиться. Единственная ты у меня ученица. Коли ты пропадешь, то и учение мое сгинет. Тебе надобно побеждать.

– Я готова, мудрая Нинэ-пухуця!

– Верю, чадо, – кивнула казачка. – Но сегодня нет времени на уроки. Маг уже вошел в верховье. Гадание говорит, что он разрушит твою страну. Я слишком ценю тебя, чтобы не предупредить о таком будущем.

– Проклятье! – Митаюки мгновенно забыла и о чудесных способностях могучей гостьи менять по своему желанию внешность, и об обещанных уроках. – Кто это?! Что задумал?! Кому служит?! Как нападет?

– Это очень сильный, но невероятно глупый и самовлюбленный колдун, – ответила Нинэ-пухуця. – Ты с ним встречалась, его зовут Енко Малныче. Служит он белым дикарям, зла им не желает. Плану сложному и опасному в его тупой деревянной голове взяться неоткуда. Но беду он несет с собой страшную. Уж не знаю, откуда она возьмется, но случится. Страна сия твоя, тебе ее и спасать.

– Благодарю тебя за предупреждение, учительница… – Митаюки в задумчивости прикусила губу.

Первым порывом правительницы было послать на перехват отряд из новообращенных воинов, поймать дурного колдуна и спалить на костре, как бесовское порождение… Однако неприятной особенностью всех пророчеств всегда является то, что они предсказывают не просто события, но и результат противодействия им. Уж в скольких, легендах и сказаниях рассказывалось, как предреченное убийство отца сыном случалось только потому, что отец доводил сына до бешенства необоснованными подозрениями, как армии терпели поражения из-за того, что вождь бросал удачную позицию, испугавшись предсказанного разгрома, как бежавшие от предсказанной гибели племена вымирали, откочевывая с мест безопасных в места эпидемий. Рубанув сплеча, можно запросто снести собственную голову. Чтобы не навредить, следовало определить источник опасности и аккуратно устранить именно его, а не крушить все подряд.

Вот только кто способен выполнить столь важное поручение, требующее ума и решительности?

Митаюки-нэ подняла взгляд на старуху и увидела свое отражение: юную узкоглазую курносую красавицу с лицом цвета полуденного песка; большегрудую, широкобедрую, одетую в роскошное платье и укутанную в беличий плащ.

Ну да, само собой… Больше такого дела поручить просто некому.

– Не беспокойся, никто не заметит разницы, – кивнула поклонница смерти. – И если ты управишься за три дня, то мне даже не понадобится подменять тебя на супружеском ложе.

– Я потороплюсь, – пообещала юная чародейка и решительно вышла из спальни.

Глава II

Осень 1585 г. П-ов Ямал

Северный Ямтанг

Три длинные и узкие лодки, сделанные из кожи нуера, натянутой на каркас из упругих ивовых стволов и сшитой сосновыми корнями, стремительно скользили по глади полноводной реки, укрытой от глаз летучих разведчиков кронами плакучих ив и склонившихся к самой воде берез. Пять воинов в каждой, пятнадцать широких лопастей, пятнадцать копий, пятнадцать мечей с обсидиановыми лезвиями, пятнадцать смертоносных палиц с тяжелым навершием из отточенных речным перекатом красных, черных и белых камней.

Законы и обычаи сколько угодно могли считать Митаюки-нэ пленницей, наложницей, рабыней. Однако законы исполняются людьми. Люди знали, кто именно договаривался с вождями рода нуеров от имени белых дикарей, а с дикарями от имени народа сир-тя; люди знали, кто доносил племенам Ямтанга учение о новом боге, совершенно непонятное в устах отца Амвросия, но простое и ясное в пересказе девушки; люди знали, кто проводит долгие ночи в одной постели с великим белокожим атаманом и способен в любой миг поведать ему о каждом что-то хорошее либо что-то плохое. И потому, когда девушка пришла к стоянке рода Тархад и сказала, что ей нужны три лодки и твердые в вере воины, то единственной сложностью стало выбрать нескольких самых крепких бойцов из доброй сотни добровольцев.

И вот теперь чародейка сидела на корме, опустив в воду указательный палец, и прислушивалась к слабому шипению разрезаемой им глади.

Назад утекали излучины и перекаты, омуты и отмели, проплывали лесные заросли и луга, камышовые поля и вцепившиеся узловатыми корнями в обрывы сосновые боры. Время от времени путникам встречались поселки тотемников. И каждый раз с завидной неизменностью между хижинами и водой, словно защищая людей от прячущихся в реке опасностей, на утоптанных полянах возвышались величавые кресты – пахнущие свежим деревом, все еще влажные и белые.

Новая вера распространилась далеко, очень далеко окрест – и Митаюки испытывала законную гордость от понимания столь великого успеха. Ведь это сделала она, только она, превратив обитателей завоеванной земли в преданных слуг собственных поработителей! А поработителей – в своих личных воинов.

Юная чародейка полуприкрыла глаза и отпустила сознание, перестав размышлять и только лишь слушая, вдыхая и выдыхая, обоняя, пропитываясь миром вокруг, привычно растворяясь в нем, и вскоре стала частью этой природы, этих лесов, кустарника, земли и ручьев. Это было блаженство: шелестеть среди ветвей, синеть глубоким небом, переливаться отблесками в болотных окнах, отъедаться листвой, выклевывать червяков, таиться в засаде, отдыхать в траве на просторной, залитой солнцами поляне…

Мир вокруг был счастлив, привычен и уравновешен. Все естественно, все на своих местах, все правильно и неизменно, кроме одного маленького тревожного пустяка. Небольшого пятна, что двигалось строго на восток, не проявляя интереса ни к пище, ни к теплу; излучавшего беспокойство, а не безмятежность.

– Правьте к берегу, – открыла глаза Митаюки. – Справа должен быть ручей. Поднимитесь по нему, сколько получится. Дальше пойдем пешком.

Ручей обманул ожидания девушки – его глубины хватило для лодок всего на несколько сотен шагов. Однако он стал неплохой тропинкой, позволив воинам пройти по руслу, словно по тропе, в самую гущу непролазных зарослей. К сумеркам они вышли на край заросшей рогозом топи, над которой стелился слабый сизый дымок.

– Наш гость совсем рядом, – полушепотом предупредила колдунья. – Помните о вере своей, братья во Христе! Коли тревожно на душе станет, крестик нательный в кулаке сожмите и молитву читайте, какую помните. Близко не приближайтесь, приказа ждите. Но коли кликну, не медлите!

Она двинулась дальше, к огню, на ходу растворяясь в воздухе. Но когда до костра одинокого путника и топчущегося среди кустарника ящера, шумно пожирающего свежую зелень, оставалось с десяток саженей, сидящий спиной к ней мужчина внезапно громко сказал:

– Я чую твою вонь, прислужница смерти. Твои потуги на чародейство смешны и нелепы.

Митаюки скрипнула зубами от злости – Енко Малныче был силен. И даже глупость изгнанника ничуть не ослабляла его врожденного колдовского дара. Однако ответила девушка с показной небрежностью:

– Чуешь меня или двадцать моих воинов? – Громкие слова разорвали ее единение с миром, и юная ведьма, больше не скрываясь, вышла к костру.

– Мне открыто все, порождение зла, – ответил колдун сир-тя, но девушка отлично уловила неуверенность в его словах и чувствах.

Еще бы! Ведь Енко улавливал присутствие только пятнадцати людей. Того, что Митаюки-нэ его обманывает, бродяга своей тупой башкой сообразить не смог.

– Что за нужда принесла тебя в мои земли, Енко Малныче? – остановилась за костром напротив колдуна девушка. – И зачем ты попортил порубежные сторожевые обереги?

Ощутить исчезновение амулета на удалении в три дня пути мог только очень сильный шаман, и Митаюки не преминула намекнуть гостю на свои способности.

– Вот мы и свиделись, рабыня, вообразившая, что может повелевать мужчинами, – поворошил палкой угли в костре Енко.

– Свиделись, великий колдун, ничего не добившийся в своей жизни, – ответила комплиментом на комплимент девушка. – Я спросила тебя, зачем ты пришел в мои земли?

Енко Малныче рывком выпрямился во весь рост – сильный и высокий, плечистый мужчина, разменявший четвертый десяток. До Матвея Серьги ему было, конечно, далеко, но тоже неплохой воин. И притом – бездомный бродяга. Так что слова ведьмы попали точно в цель.

– Дело у меня к казакам на восточном берегу, а не к бабам, которых они со скуки тискают! – повысил голос колдун. – Не лезь не в свое дело, жалкая глупая девка!

– Ты знаешь, что у нас общего с тобой, Енко Малныче? – прищурилась юная чародейка. – Мы чужие для родного племени. На свое я обиделась за то, что оно не смогло меня защитить, подвергнув муке и позору, и не желаю в него возвращаться. Ты же изгнанник, приговоренный к сдиранию кожи, и ненавидишь Совет колдунов, не признающий твоего таланта. А знаешь, чем мы различаемся? Следуя своей обиде, я отомстила тем, что завоевала половину родных земель и разрушила святилища обманувших меня богов. Чем же проявил свою ненависть ты, как отплатил за позор и изгнание? Слышала-слышала… – ухмыльнулась Митаюки-нэ. – Ты испортил одному из колдунов пиво! И тому пришлось пить кислую брагу. Ужас-ужас-ужас…

У мужчины заиграли желваки на щеках, зашевелились крылья носа, округлились от бешенства глаза.

– Подумай хорошенько, прежде чем произнести хоть слово, Енко Малныче, – улыбка исчезла с губ чародейки. – Ведь я могу обидеться. И если после твоей обиды мне грозит разве что в кусты лишний раз сбегать, то после моей тебя порежут на куски собственные друзья и будут уверены, что сделали это по твоему желанию.

– Ты угрожаешь мне, потомку древнейшего и могучего из колдовских родов сир-тя?! – прошипел гость.

– Веруешь ли ты в Господа нашего, Иисуса Христа, Енко Малныче?! – повысила голос Митаюки-нэ, и тут даже тупоголовый бродяга почуял, что следующие слова властной девушки могут оказаться для него последними в жизни.

Он запнулся, потом вскинул ладони:

– Я не хочу убивать тебя, поклонница смерти! Вы, злые ведьмы, везде несете смерть и разрушения, гибель и страдания, муки и ужас, доставляя Совету колдунов неимоверную кучу проблем. Зачем облегчать им жизнь, избавляя от врагов? Присаживайся к моему очагу, чародейка, раздели со мной кусок жареного мяса. Я могу подманить сюда молодого длинношея, чтобы твои воины тоже хорошенько подкрепились.

– Так зачем ты пришел в мои земли, Енко Малныче? – в третий раз спросила Митаюки, не отвечая на приглашение.

– Да говорю же, я не враг тебе, женщина. Если меж нами и есть разногласия, мы разберемся с ними потом, после исчезновения Совета и гибели его членов. До тех пор, пока существует главный враг, клянусь дочерьми Сииг-Нга-Ниса, я готов не только не искать ссор, ведьма, но и помогать тебе в твоих делах и планах, коли тебе понадобится моя поддержка!

Юная чародейка поняла, почувствовала, что мужчина не врет. Ему не нравились ведьмы, он презирал женщин, не испытывал к ней дружелюбия. Но колдунов – колдунов он бешено ненавидел. И потому готов был даже унижаться – лишь бы причинить им вред. А уж ради шанса уничтожить Совет – согласился бы на все что угодно.

– Поверь мне, Митаюки-нэ, мы друзья, – затянувшееся молчание обеспокоило гостя. – Я помогаю твоему мужу, помогаю воеводе с острога. И иду к Матвею Серьге с важным поручением…

Девушка вопросительно вскинула брови. Енко Малныче вздохнул и продолжил:

– Большая лодка, на которой белые дикари приплывали к вам минувшим летом, утонула. Посему вождь ихний, Иван Егоров, дабы связи больше с сотоварищами не терять, задумал от Троицкого острога, что на западном берегу, к острогу твоему, восточному, торный путь проложить. Вот с сим посланием я и иду. Кто еще без опаски сквозь земли сир-тя скоро проскользнуть способен? Я даже слуг своих не прихватил, на берегу оставил, так поспешал. Видишь, верхом скачу. А они бы пешком плелись. Втрое дольше путь бы получился…

– Дикари задумали проложить дорогу через весь Ямал?! – не поверила своим ушам юная чародейка. – Через все леса и топи?

– Все куда проще, чем кажется, – снисходительно усмехнулся Енко Малныче. – Варанхай почти до середины земель сир-тя дотягивается, до его истоков отсель всего три дня пути. Ямтанг тоже от центра земель течет. Между верховьями от силы полдня неспешной прогулки. Вот и полагает воевода Егоров путь весь по рекам разметить, а между истоками волок прорубить. Дабы на лодке до него скоро подняться, там за день али два по суше переволочь и снова на воду спустить. Вот и вся недолга! И не будет никакой нужды через окиян ледяной пробиваться, берега холодные огибать. Весь путь через теплые земли проляжет!

Колдун рассказывал об этом плане с такой гордостью, словно придумал его сам, а не услышал от русского атамана.

– Тарсай-няр, становитесь на отдых, – распорядилась в темноту чародейка. – Наш гость поможет вам с добычей. Но дозорных выстави обязательно! Места здесь неспокойные, и даже я могу что-нибудь не заметить.

– Нам вовсе незачем ссориться, Митаюки-нэ, – с облегчением выдохнул Енко Малныче. – Ведь мы добиваемся одной и той же цели! Нам нужно помогать друг другу, а не враждовать. Вы, я полагаю, на лодках?

– Ты можешь отпустить своего пернатого скакуна, – поняла его мысль юная ведьма. – Ломиться через чащобы верхом слишком долго. Дней пять, не меньше. На веслах же спустимся к острогу уже завтра. И да, ты прав. Нам нет смысла ссориться. Пока существует Верховный Седэй, Совет колдунов – давай попытаемся дружить.

Глава III

Осень 1585 г. П-ов Ямал

Новый острог

– Видеть будущее несложно, чадо мое. – Казачка Елена, сидя на корявом корне по колено в воде, приглаживала сплетенные в тугую косу волосы и то превращалась в низкую и седую дряхлую старуху, то обратно оборачивалась – статной высокой девушкой. Ведьма словно колебалась, в каком виде ей удобнее вести урок – в своем истинном обличье либо в приятном глазу образе.

Митаюки это было совершенно все равно – ведь их никто не видел. Ради познания новой мудрости девушка специально отплыла от острога на небольшой каменистый остров, поросший густым ивняком, а преданные слуги, оставшись на противоположной стороне, следили, чтобы их госпожу не потревожили случайные рыбаки или путники.

– Ты поняла, чем опасен Енко Малныче твоему царствию? – внезапно спросила старая ведьма.

– Нет, мудрая Нинэ-пухуця, – пожала плечами девушка. – Он искал моей дружбы и старательно служит казакам. У него нет желания вредить нашим планам. Мне пару раз хотелось приказать воинам убить его, но я подумала, что как раз смерть гонца может вызвать ссору между русскими и междоусобицу, и оставила все как есть.

– И где он сейчас?

– В бане, учительница. Белокожие дикари любят париться и пировать по каждому поводу. Пока они веселятся, у тебя есть время рассказать мне о хитростях пророческого мастерства.

– Ты знаешь, какие у него планы?

– Да, мудрая Нинэ-пухуця, – кивнула девушка, – знаю. И постараюсь их расстроить. Тебя что-то беспокоит?

– Да, чадо, – покачала головой старуха. – Меня беспокоит, что грядущее зависит от столь жалкого и никчемного существа, как глупый Енко. И что на него совершенно не способна повлиять даже такая умная девочка, как ты.

– Совсем? – насторожилась Митаюки.

– Есть будущее предопределенное, неизбежное. – Старуха провела ладонями по морщинистому лицу. – Такое, как смена дня и ночи либо наступление зимы. Есть то, на что ты способна повлиять. Например, размер поленницы возле твоего дома. Самое сложное для смотрящей в будущее ведьмы – это отличить одно от другого. Ибо к первому можно только приспособиться, а второе несложно поменять для своего удобства…

– Но увидеть-то как?! – не выдержала долгого пустословия Митаюки.

– А ты дыши, дыши, – посоветовала старуха. – Слушай, обоняй, становись частью. Ибо тому, кто не видит настоящего, грядущее тем паче не откроется. Никак не откроется… Никому не откроется… Лишь легконогой стремительной Кальм, дочери Нум-Торума, посланнице его, дано обежать и прошлое, и настоящее, и будущее, оставив свой след и там, и возле нас. Что она в грядущем увидела, то от глаз ее в настоящем отразилось. Посмотрит она на воду, посмотришь ты на воду – ан одно и то же и различили. О ней думай, чадо мое юное, о ней думай, о ней пой, в такт шагам ее качайся… О быстроногая Кальм! Беги-лети, легок твой шаг, беги-лети, беги-лети, легок твой шаг… – монотонно завыла Нинэ-пухуця, раскачиваясь вперед и назад.

Митаюки-нэ старательно повторяла странную однообразную молитву, точно так же раскачиваясь и тоже полуопустив веки. Вскоре она стала испытывать странное наваждение, словно бы не сидела на берегу, а пребывала в неком полусне; сидела на берегу – и одновременно мчалась над землей легким стремительным шагом.

– Где он?.. – вкрадчиво прошептала над ухом поклонница смерти, и внезапно девушка увидела совершенно голого Енко Малныче, стоящего с ковшом над большим бочонком с чем-то пенистым. Волосы его были влажными, по лицу и телу стекали струйки пота.

– Переход там длиною с ваше озеро, – говорил колдун не менее мокрому, но прикрытому простыней Гансу Штраубе. – Воевода сказывал, проще всего пару воротов поставить. Да острог небольшой срубить, дабы припасы под присмотром оставались и сесть на пути внезапно никто бы не смог…

– Фу, какая гадость! – тряхнула головой девушка, и наваждение исчезло.

– О чем помыслы, то и созерцаешь, – ответила Нинэ-пухуця.

– То не мои помыслы, а твои! – недовольно буркнула девушка. – Ты меня колдуном сим заболтала!

– Можно заболтать, можно по крови али волосу след взять, можно самой захотеть. Хоть в будущее заглянуть, хоть в прошлое, – наставительно ответила злая ведьма. – О том тебе и поведала. Теперь на предмет попробуй… – Казачка Елена кинула ей влажный сучок. – Что с ним через пять лет станется?

Митаюки, зажав палочку между ладонями, запела, закачалась, с легкостью провалившись обратно в полудрему, пошла по следу Кальм в поисках сучка и… И увидела лишь снежные поля, вьюгу, ледяные торосы.

– Вестимо, в море унесет, – открыла глаза юная чародейка. – На север куда-то, в вечные льды.

Казачка многозначительно усмехнулась, расковыряла пальцем ноги песок возле берега и закопала палочку в него.

– А если я поступлю так?

– Так… Не унесет… – неуверенно сказала Митаюки, и по ее коже пробежал неприятный холодок. – Ты изменила будущее?

– Или? – склонила голову набок казачка.

– Или торосы будут здесь независимо от нашего желания… – одними губами прошептала чародейка. – Неужели это сделает глупый Енко?

– Я гадала на перо сойки и рыбью кровь, – пожала плечами Нинэ-пухуця. – Искала начало кошмара. Духи показывают на него.

– Может, его все-таки убить? – предложила девушка.

– Зачем? – не поняла казачка. – Наше учение почитает смерть как начало всего. Глупый колдун стал ее орудием. Я лишь хочу понять, как именно он принесет нам победу?

– Ты говорила, он разрушит мою страну! – напомнила Митаюки. – Но я увидела смерть всего живого!

– А ты полагаешь, твое царствие способно уцелеть среди всеобщей смерти? Или ты не считаешь эти земли своими?

Девушка потерла виски:

– Прости, мудрейшая. Кажется, я неправильно тебя поняла. Но что нам теперь делать?

– Не позволить тупоголовому Енко Малныче присвоить нашу победу! – решительно отрезала казачка.

– Как?

– Перво-наперво понять надобно, в чем опасность оного чародея. А опосля от него избавиться, дело же в свои руки прибрать. Ты девочка умная, ты сию загадку раскусишь.

Митаюки-нэ внезапно сообразила, что старая ведьма появилась в остроге вовсе не потому, что вдруг обеспокоилась судьбой своей ученицы и ее завоеваний, и не потому, что остро возжелала передать ей еще одну толику своих знаний. Нинэ-пухуця пришла к девушке потому, что не смогла разгадать тайну Енко Малныче сама. Поклонница смерти ощущала грядущие перемены и желала оказаться во главе событий. И собиралась воспользоваться для своих целей умениями юной чародейки.

Митаюки поняла, но не обиделась. Так уж устроен мир, что всем друг от друга чего-то нужно. Хочешь чего-то добиться – умей делиться своими богатствами, дабы получать в ответ толику чужих сокровищ. Нинэ-пухуця хочет узнать через девушку секрет колдуна – пускай. Юная чародейка ей поможет. Но в ответ пусть учит – учит умению проникать взглядом в будущее и прошлое, вытягивать нити событий, смотреть через стены и расстояния. Мудрость прислужницы смерти велика и совершенно не похожа на учение Дома Девичества, на уроки старых колдуний из селения Митаюки-нэ. Родовые ведьмы заставляли своих учениц зубрить заклинания и руны, полагаться на амулеты и выпадающие на пути приметы. Нинэ-пухуця учила полагаться на себя, на внутреннюю силу и изменяться, чтобы либо раствориться в природе – либо, вслед за собой, изменить и незыблемый, казалось бы, внешний мир.

Может быть, именно поэтому чародейка верила смерти куда сильнее, нежели заветам могучих предков, зажегших в небесах второе солнце?

* * *

Казаки гуляли с гостем три дня. Первый день «раскручивались», на второй еле шевелились, хмельные до изумления – причем пирушки не прерывали! На третий – страдали похмельем, обжорством и усталостью.

Понятно, что все это время Митаюки-нэ своими мыслями и вопросами их не беспокоила – за полной бесполезностью бесед с пьяными или похмельными мужиками. Она терпеливо ждала, пока дикари придут в себя, время от времени осторожно прощупывая сознание мужа и ближайших его сотоварищей.

Уже собираясь ко сну, девушка привычно скользнула своим внутренним взором по чувствам засыпающих казаков – и внезапно провалилась в горячую бездну, в страстный чувственный колодец. Мягкие сладкие губы коснулись ее губ, в то время как горячие ладони ласкали грудь, плечи, гладили волосы; еще губы целовали живот, грели бедра – и лоно полыхало, отвечая осторожной нежности. Казалось, все тело, от пяток до кончиков волос, тонет в этой вкрадчивой неге, то содрогаясь от волн нарастающей страсти, то безвольно проваливаясь в бездонную невесомость и снова скручиваясь спазмами от сладких судорог.

Соприкосновение разумов оказалось столь плотным, что несколько долгих минут Митаюки-нэ явственно ощущала на себе ласки многих рук, поцелуи трех ртов, щекочущее прикосновение волос, невыносимое из-за жестокого вожделения, из-за желания взорваться, выплеснуть накопившуюся страсть, и невозможности взрыва, ибо ласки были умелы и оттягивали, оттягивали миг облегчения, удерживая жертву на самой его грани…

Чародейка не сразу сообразила, что оказалась невольной визитершей в постели Ганса Штраубе, а когда оборвала эмоциональную связь – ее уже бросило в пот, и девушка горела от желания. Настолько сильного, что рывком расстегнула пояс, выскользнула из одежды, сдернула одеяло со спящего мужа и сильным рывком опрокинула его на спину. Рука ее скользнула вниз, и вместе с ней прокатилась такая волна вожделения, что тело мужчины отреагировало на грубую ласку еще до того, как Матвей проснулся. Митаюки-нэ оседлала его, словно скакуна, крепко сжала коленями, как бы понукая, наполнила жертвой свое лоно, сильными толчками добиваясь уже почти невозможного, застонала от бессилия – и наконец очнувшийся, открывший глаза супруг чуть не испуганно крепкими руками схватил ее за плечи, тоже застонал и… И взорвался!

Митаюки облегченно обмякла и свалилась в сторону.

– Всегда бы так пробуждаться… – со смешком выдохнул атаман. – Никак понять не мог: сплю или не сплю? – И тут же встревожился: – А как ребенок? Ему сие наше непотребство не повредит?

– Не беспокойся, милый, – закрыла глаза чародейка. – О малыше я помню и беспокоюсь в первую очередь. Даже малого риска не допущу! Однако не оставлять же тебя без ласки женской на полные девять месяцев? Али надеялся в ином месте сладости найти?! – Юная прелестница перекатилась, навалилась грудью на грудь мужа, угрожающе схватила тонкими пальчиками его широкое смуглое горло. – Отвечай!

– Пока не знаю, а там видно будет, – вяло пробормотал Матвей.

– Что-о?! Ах ты… – В порыве ревности Митаюки попыталась супруга задушить. Но как ни давила пальцами на шею, смогла лишь слегка промять кожу. – Я вышла замуж за бесчувственную корягу!

– Да шучу я, шучу, – с улыбкой сграбастал ее в охапку казак и крепко поцеловал. – Одна ты такая на белом свете, что сердце мое пробудила. Раньше мне все равно было, кого тискать, ныне же лишь тебя хочу рядом видеть. Потерплю полгодика без ласки. В походах и долее обходиться доводилось.

– Так бы сразу, – с облегчением перевела дух Митаюки и пожаловалась: – Я чуть все пальцы о твою шею не переломала!

– Неужели так больно? – Матвей Серьга притянул ее ладони к губам и несколько раз поцеловал.

Могучий белокожий демон, бесстрашный, злобный и непобедимый, который у нее на глазах дрался, стоя по колено в крови, один против десяти воинов, безжалостно кроша кости, копья и черепа, нежно целует ее пальчики!

От этого зрелища Митаюки опять испытала наплыв вожделения, опустила лицо, зарывшись им в бороду, потом поцеловала щеки, брови… И поняла, что дикарь опять спит.

– Предатель… – Девушка отступилась, слезла с постели, накрыла мужа одеялом. – Тогда я пойду прогуляюсь, воздухом свежим перед сном подышу.

Атаман, сладко посапывая, не ответил.

Чародейка вышла из опочивальни в просторную светелку, в которой нередко собирались вожди сир-тя и казаки для обсуждения ратных дел и хозяйственных хлопот, обогнула стол и остановилась возле груды мехов, сваленных в углу.

Меха зашевелились, над ними поднялись две головы.

Вэсако-няр и Сай-Меени, служа хозяйке здешних земель, проводили бок о бок все дни и ночи. Немудрено, что молодые люди вскорости стали и спать в одной постели. Природу не обманешь.

– Передай немцу, что я жду его на озерной стене, – указала пальцем на паренька Митаюки.

– Ночь, госпожа… – неуверенно ответил телохранитель.

– Он не спит, – сообщила чародейка и, набрасывая на плечи меховой плащ, вышла на гульбище. Не спеша прогулялась по бревенчатому настилу, окружающему внутренний двор на высоте в полтора человеческих роста, поднялась на стену, тянущуюся вдоль берега, прищурилась на водный простор, разрезанный надвое желтоватой дрожащей дорожкой, что вытянулась от полной луны куда-то за острова.

– Я рад, что ночами вы думаете обо мне, ваше величество, – бесшумно подкрался к ней Ганс Штраубе и низко поклонился, взмахнув шляпой над самым полом. – Это известие вселяет надежды и согревает мою истерзанную душу.

Одет немец был лишь в тапочки, шаровары и рубаху, однако шляпы не забыл.

– Перестань, воин, – довольно улыбнулась Митаюки-нэ. – Ты отлично знаешь, что я люблю своего мужа и никогда ему не изменю. Я подарила тебе трех умелых в ласках невольниц. Чего тебе еще желать?

– Это всего лишь рабыни, ваше величество, – опять склонился капитан. – А вы королева!

– Будет случай, подарю тебе королеву, – пообещала чародейка. – О чем вы доболтались с Енко Малныче за время своей пьянки?

– Мы проложим теплый путь от Троицкого острога воеводы Егорова к нашему.

– Ты обещал этому помешать, – укорила немца девушка.

– Я пытался, Митаюки. – Шутки кончились, и Штраубе перескочил на «ты». – Но пойми, они же друзья! Казачья ватага – это не сводный гренадерский полк и не созванное поместным приказом ополчение. В ватаги в свою охотку сбиваются. Кто кому люб – в одну ладью садятся, а кто кому не по сердцу – в разные. Все казаки, кто с Иваном Егоровым в походе, дружны меж собой и порознь быть не хотят! Я понимаю, тебе не по нутру, что муж твой опять воеводу станет слушать, а не твоим советам внимать. Да токмо не беспокойся напрасно. Пять ден пути меж нами выйдет! Тут с приказами не набегаешься. Как ни крути, а земли наши все едино наособицу останутся!

– Чему быть, того не миновать, – смирилась с неизбежным чародейка. – Пусть будет дорога.

– Колдун послезавтра обратно поскачет, – оживился Ганс Штраубе, поняв, что укоров и наказания от реальной правительницы севера не будет. – Мы же порешили племена наши исполчать и где-то недели через две навстречу казакам воеводским выступим…

– Кого исполчать? Куда? Зачем? – опешила Митаюки-нэ.

– Воевать… – пожал плечами немец. – С племенами непокоренными, что по Варанхаю обитают. Ударим всей силой, чтобы уж наверняка!

– Да вы обезумели, вожди! – схватилась за голову чародейка. – Али браги с вином в парной перепили? Все эти племена токмо ждут и видят нам поскорее сдаться, дабы вместе с тотемниками в походы успешные ходить, добычу делить да девок чужих насиловать! Зачем с ними воевать? Пальцем поманить – и хватит!

– Енко Малныче сказывал, враждебные племена, – неуверенно ответил немец. – Он через их земли шел, гостевал, своим прикидывался, речи разные вел. Уверен, биться с чужаками готовы, покуда сердца бьются и кровь в жилах течет!

– Все они на битву готовы, пока стрелы не свистят, в чуме тепло и пива хватает, – презрительно скривилась молодая ведьма. – Да токмо все окрестные народы знают, как нуеры с белокожими союзниками в три дня Верхний Ямтанг от соседей зачистили и разгромили армию южных племен во главе с верховными вождями и шаманами, а потом захватили все их селения и города! Полагаешь, они не догадываются, что их перебьют с такой же легкостью? Думаешь, племена Варанхая хотят лишиться своих домов, скитаться нищими и голодными? Считаешь, их воины мечтают сдохнуть на болоте, а их девушки надеются стать наложницами тотемников? Перестань, Ганс! Все, что им нужно, так это повод сдаться без особого позора. Маленькие племена, маленькие мечты. Коли всех не истребят и сильно не ограбят, так большего им и не надобно.

– Хочешь повторить старую игру? – прищурился Ганс Штраубе. – Ты, я, отец Амвросий и винтовальная пищаль?

– Ныне можно поступить проще, – покачала головой девушка. – Сотню воинов из рода нуеров вместо казаков с пушками, мой нефритовый крестик вместо священника, ты и винтовальная пищаль. Полагаю, вполне управимся. И даже капли крови не прольем.

– Хорошо хоть, меня не вычеркнули, – усмехнулся немец.

– Без тебя, мой храбрый рыцарь, я как без рук. – Митаюки-нэ приблизилась к капитану, ласково провела пальцами по его щеке.

Штраубе повернул голову, коснулся пальцев губами:

– Я могу надеяться на награду, ваше величество?

– Разумеется, Ганс… – Девушка приблизила лицо к его лицу почти вплотную и пообещала: – Золотом.

– Опять золотом? – поморщился наемник.

– Ты ведь пришел сюда за ним? – с усмешкой отступила чародейка. – Воинов для похода я подберу сама, если ты не против. Ты еще не успел обзавестись любимчиками среди сир-тя?

– Мои мысли только о тебе, – ответил новым комплиментом Штраубе, но уже без особого вдохновения.

– Ты устал, друг мой, – поняла его Митаюки. – Иди отдыхай. Ты нужен мне крепким и остроглазым. Вдруг твоя пищаль все-таки понадобится? Завтра я пришлю тебе бодрящего зелья. Оно противное, но хорошо очищает тело от заразы.

– Тогда до завтра, Митаюки-нэ, – кивнул капитан. – От лекарства после нынешнего веселья я точно не откажусь.

* * *

Преданных слуг невозможно найти. Никто не рождается телохранителями или горничными, готовыми отдать жизнь за свою госпожу. Верных слуг можно только создать. Либо обратить в покорных, послушных рабов-пленников – с помощью колдовства, отняв разум паучьим заклинанием, либо связав клятвой на крови мертвеца. Но проще – подманить диких мужчин, подходящих воспитанием и помыслами, и приручить подарками, ратной славой, возвышением, похвалой. И тогда свободолюбивые воины лесов становятся послушными и беззаветно верящими смертниками… Как это уже случилось с вольными нуерами из селения умного и храброго Тархада.

Половину своего отряда Митаюки-нэ составила из них, тархадцев, ведомых хорошо обученным, дисциплинированным Тарсай-няром. Ради второй половины не поленилась обойти весь раскинувшийся вокруг острога обширный лагерь тотемников, пока не высмотрела знакомое узкоглазое лицо цвета обожженной в огне глины. Мужчина, подаривший ей нефритовый крест.

Бывший шаман тоже узнал правительницу, поспешил навстречу, низко поклонился:

– Приветствую тебя, великая Митаюки-нэ, любимица Иисуса Христа и всех его младших богов!

– Младших богов Иисуса полагается называть святыми, – мягко поправила его девушка. – Если ты оговоришься при отце Амвросии, он сильно разозлится. Белые дикари очень внимательно следят за титулами богов и смертных.

– Благодарю за совет, великая шаманка. Я буду внимателен.

– Как тебя зовут, воин? – Чародейка обвела взглядом стоянку из плотно собравшихся наособицу шести чумов. Если в каждом ночевало пять-шесть мужчин, то три десятка копий у здешнего вождя имелось. Неплохо, неплохо. Три десятка там, три десятка здесь… Глядишь, и половина воинов уже служит ее желаниям, а не приказам вождей и воевод.

– Нахнат-хайд, госпожа.

– Я отправляюсь в кровавый поход, Нахнат-хайд, – сообщила шаману Митаюки. – Готов ли ты пролить свою кровь рядом со мной?

– Почту за честь, госпожа! – искренне обрадовался сир-тя.

– Выступаем послезавтра на рассвете. Приготовь лодки и припасы на два дня.

– Будет исполнено, великая шаманка! – клятвенно вскинул кулак к груди воин сир-тя.

Что же, первый шаг сделан. Вождь смог обратить на себя внимание, Митаюки нашла для него поручение. Теперь все зависело от того, останется ли правительница довольна старанием и исполнительностью новых сторонников, а сир-тя – полученной наградой. И тогда либо воины станут еще одним отрядом приближенных, преданных ей слуг, либо… Либо растворятся в общей безликой толпе.

Убедившись в том, что сделавший подарок человек действительно искал ее внимания и покровительства, а не принес хитрый поклад, отравленный ядом или заклинанием, не таил злобы и ненависти, Митаюки снова извлекла зеленый крестик с золотистыми прожилками, внимательно его осмотрела в поисках не замеченных сразу символов или рун, попыталась ощутить исходящую от него энергетику, но ничего не обнаружила. Украшение было пустым, девственно чистым, изготовленным только для нее.

– Неужели просто повезло? – неуверенно пробормотала она. – Нефритовый амулет поклоннице смерти ко дню мертвых? Или это знак? Послание духов нижнего неба?

Каждый год в землях сир-тя наступало время мертвого солнца. Дни, когда над благодатной страной, созданной древними могучими магами, оставалось сиять только одно, колдовское, светило. А живое, переменчивое – уходило за горизонт и многие дни вовсе не показывалось на небосводе.

Все колдовские учения, и мужские и женские, учения всех племен и всех земель говорили про эти мрачные дни одно: это время торжества Куль-Отыра, Сиив-Нга-Ниса, его дочерей и всех духов нижнего мира. Время, когда все зло подлунного мира празднует свою победу. Это время, когда самые злые колдуны могут творить свои самые мрачные заклинания.

После принятия учения поклонницы смерти, злобной Нинэ-пухуця, она, Митаюки-нэ, тоже стала черной ведьмой. И завтра, в первый день времени мертвого солнца, наступали часы ее наивысшего могущества.

К празднику своему чародейка подготовилась со вполне понятным старанием. Из острога отъехала на остров, чтобы никто из искренних новообращенных христиан случайно не застиг ее за колдовским обрядом, заранее припомнила и пробно начертала все необходимые символы. Велев слугам развести костер и приготовить побольше углей, она взяла небольшой кожаный мешочек и отошла ближе к воде. Выбрала на пляже тихое место меж двух крупных валунов и решительно провела две горизонтальные линии, на одной из которых начертала имя Нум-Торума, повелителя верхнего мира, а на другой – Куль-Отыра, повелителя нижнего. Добавила линии от краев миров к центру противоположного – и у нее получились два треугольника, своими остриями упирающиеся в основание друг друга.

Пространство между нижними и верхними мирами. Место жизни.

Добавив сюда для ясности знаки ветров, света и воды, чародейка развязала мешок, достала горшочек, перевернула, вытряхнув красноголовую, смертельно ядовитую торфяную гадюку.

Змея попыталась улизнуть под камень, но девушка ловко поймала ее за хвост, резко подняла, встряхнула, перехватила за голову, крепко сжала, вынудив открыть рот, прижала клыками к краю перламутровой створки ракушки-перловицы, выдавила капельку яда, опустила обратно в мешок, туго замотала горловину и прижала сверху камнем.

Затем сходила к слугам, к жарко полыхающему костру, выкатила из него в горшочек четыре крупных березовых уголька, вернулась к камням, вытряхнула угли, палочкой разложила в положенные места: один – в уголок над верхним миром, второй – в уголок над нижним, два других – по сторонам над миром живых. Сосредоточилась, вдыхая и выдыхая, слушая, осязая и обоняя.

Данный обряд не требовал полного и безусловного единения чародейки с природой, но мудрая Нинэ-пухуця приучила свою ученицу к этому упражнению столь умело, что единение с миром стало для Митаюки-нэ естественной потребностью.

– Водами текучими, ветрами летучими, травами земными, тварями лесными заклинаю вас, духи мира нижнего, мира верхнего, мира живого! Услышьте меня, духи, в день победы темноты над светом, в день торжества зла над глупостью, страха над ленью! Услышьте меня, ведьму смерти именем Митаюки-нэ, в день мертвого солнца, мертвого света, мертвого тепла! Меня, чародейку рода сир-тя, дщерь магов, сотворивших мертвое солнце для мертвой земли! Я создала мир малый по образу мира большого, с двумя солнцами, двумя землями и тремя мирами. Волею предков моих повелеваю духам земным, небесным и нижним, войти в мир малый, ровно в большой. В день мертвого солнца, торжества предков моих над холодом земным повелеваю богам великим войти в мир малый и принять его ровно большой!

Разложенные на песке угольки затрещали, задымили, отчаянно пытаясь изобразить из себя два светила мира живых и светила верхнего и нижнего мира. Это могло означать только одно: ведьму услышали, и сотворенный ею мир начал оживать. Митаюки торопливо положила нефритовый крестик в самый центр изрисованного ею пространства, быстро поставила по сторонам от него знаки двух высших богов и их жен, проговорила, проведя ладонью над украшением:

– Мир малый да войдет в камень зеленый, как великие небеса в капле малой отражаются, и пусть отражение от камня зеленого мир великий подобием своим сотворит. Пусть в миру великом, как в малом Калтащ-эква поглотит каждого, кто возжелает вреда сыну моему, хоть до рождения, хоть после появления его на свет… – Митаюки посыпала нефритовый крестик песком. – В день мертвого солнца повелеваю властителю света! Пусть в миру великом могучий Нум-Торум, хранитель жизни, заберет жизнь любого, на меня посягнувшего, как я жизнь сего существа забираю! – Чародейка вытряхнула из мешка красноголовую гадюку и стремительным рывком сломала ей шею. – Пусть великий Куль-Отыр, хранитель смерти, высосет кровь из каждого, возжелавшего мне зла, как я высасываю кровь из этого тела. – Оторвав голову змее, девушка, сколько смогла, втянула в себя кровь из маленькой шеи. – Пусть вездесущий дух Аутья-Отыр донесет до каждого, сотворившего супротив меня черное колдовство, этот яд, в мой мир добавленный. – Она стряхнула капельку яда с ракушки перловицы на нефритовое перекрестье. – Пусть пупыхи, духи вездесущие, пожрут каждого, кто беды принесет семье моей и мужу моему Матвею, как я пожираю сию плоть. – Чародейка надкусила змеиную тушку. – Пусть жестокая Суур-эква принесет ему удачу в бою и обережет от ран тяжелых, как я всегда старалась уберечь. И пусть добрая Хотал-эква не оставит меня своим теплом и принесет мне удачу…

Все! Семь заклинаний, семь оберегов, семь защитных проклятий. Больше нефритовые амулеты принять, увы, не способны.

– Да сохранится большой мир в малом, да исполнят великие боги волю смертной, да сохранится день мертвого в амулете сем до последнего моего земного выдоха… – Произнося завершающие обряд слова, Митаюки круговыми движениями, от краев к центру, стерла свой рисунок, закопав угли в песок, пока наконец в центре не остался только зеленый нефритовый крестик. Последним движением чародейка закопала и его, немного выждала, затем быстро выдернула, продела в отверстие заготовленный ремешок и повесила на шею. Забрала змеиную тушку. Вернувшись к слугам, к костру, разрыла угли, кинула ее в золу, снова прикопала.

– Тебе помочь, госпожа? – почтительно спросила Сай-Мени.

Митаюки предупреждающе вскинула палец.

Проведение колдовских обрядов требует соблюдения ритуала до мелочей. И если она обещала духам съесть змеиную тушку так, как им надлежало истреблять ее врагов, значит, тушку следовало обглодать до косточек, обсосать и разбросать объедки в разные стороны. И до тех пор не произносить ни звука. Ибо каждое слово, произнесенное до конца обряда, становится его частью.

В Доме Девичества старые ведьмы любили рассказывать историю старого Сытхе-эр, который во время молитвы о ниспослании удачи почесал спину и сказал: «Как поясница болит, зуб двунога мне в ребра…» – и уже через мгновение ему между лопаток вонзилось копье с костяным наконечником, неудачно оброненное сидящим в кроне над святилищем дозорным.

Юная чародейка умела ждать. И потому дала змейке время запечься, потом не спеша, очень тщательно, обглодала мясо с тела, больше напоминающего крысиный хвост, и только после этого произнесла:

– Надеюсь, вы догадались приготовить обед? Я ужасно проголодалась!

Глава IV

Осень 1585 г. П-ов Ямал

Северный Ямтанг

Путешествовать на лодках через густые жаркие джунгли Ямала – самый простой способ передвижения, если не считать полета на драконах. Ни тебе болот, ни тебе оврагов, ни тебе буреломов – греби да греби по водной глади.

Чем ближе к колдовскому солнцу приближались путники, тем сильнее оно припекало и тем гуще и сочнее становилась зелень, тем более буйно кипела жизнь. Уже после первого дня пути сосны и березы, утки и зайцы, можжевельник и малина остались далеко позади, уступив место пальмам и мангровым зарослям, цветным зубастым попугаям и летучим прыгающим ящерицам, орхидеям и лианам. С каждым гребком становилось все жарче, и воины быстро скинули одежду, оставшись в одних набедренных повязках.

Понятно, что на суше заросли стояли такой плотной стеной, что прорваться через них могли только трехроги или спинокрылы. Да и те – с разбегу. Без разбега они себе дорогу просто проедали. Но остающиеся позади драконов просеки под жарким солнцем и на влажной земле зарастали в считаные дни. Сперва – травой, через месяц-другой – кустарником. А если за это время не показывался очередной брюхатый пожиратель зелени, – то вскорости на месте просеки стоял уже густой прочный лес.

Даже вокруг крупных городов более-менее сохранялись только те тропинки, по которым ежедневно пробегали десятки ног. Стоило случиться празднику или горю, которое удерживало горожан в своих домах хотя бы неделю – и все! Тропинки и дороги исчезали, словно их никогда и не было.

И только реки всегда оставались на своих местах, неизменно гладкие, широкие, чистые…

Плыви себе да плыви.

Первый день пути не доставил отряду Митаюки-нэ особых хлопот. Лодки мчались легко и стремительно, словно и не боролись со встречным течением. На ночлег путники остановились уже в сумерках, пометив протоку, на которую свернули, привязанной на ветку длинной полоской сыромятной кожи.

Это было условие Матвея Серьги, отпустившего свою жену вперед всего с сотней воинов: разведать и разметить дорогу. И не ввязываться ни в какие схватки!

Разумеется, чародейка собиралась выполнить оба требования… Как получится…

Бывший шаман повернул к берегу, сделал на стоящем наособицу дереве две длинные широкие засечки.

– Выше ручьи будут узкие, легко перепутать, – пояснил Нахнат-хайд. – Не понятно, где главное русло, где притоки. Тут надобно чаще помечать.

Митаюки согласно кивнула. Чаще так чаще. Главное, чтобы бывший шаман сам не заблудился.

Из-за жары мужчина скинул куртку и штаны, оставшись только в сапогах, повязке и нательном крестике, и теперь его татуировки проступили во всем своем многообразии: клык дракона на правом плече, хвост дракона на левом – это татуировки боевые, усиливающие удары в схватке. Всевидящее небесное око под обеими ключицами – защита от сглаза и обмана. Паутина Хонт-Торума на правой стороне груди, с заходом на шею – тонкие нити, сплетающиеся местами в руны и паучок с поджатыми лапами означали почитание бога войны и постоянную готовность к схватке. Спину почти целиком закрывала ступня Нум-Торума – знак почитания верховного бога небес. На сердце расцвел семилистник – символ великой искренней любви. С оскалом в центре – преданной любви.

Похоже, цветок был самым первым тату шамана, поскольку почти все остальные рисунки являлись боевыми заклинаниями, и только два знака плодородия внизу живота и поклонный стебель правого колена были рисунками молитвенными, обращением к богине Мыхими за защитой от болезни и прославлением ее милости. Остальные татуировки на ногах добавляли им прыткости и силы. Поясницу мужчины огибала извивистая змея переменчивой Этпос-ойки, богини луны, умеющей обманывать и отводить глаза, на щиколотках плясали веселые пупи, помогающие скрадывать шаги.

Для воина, даже вождя, рисунков было слишком много. Ведь татуировки сами по себе – ничто. Чтобы давать им силу, сир-тя должен обладать колдовскими способностями. Однако для колдуна направленность татуировок была уж очень воинственна.

Похоже, когда-то в молодости Нахнат-хайд разочаровался в жизни и возжелал найти смерть в честной битве. Но оказался сильнее противников.

На второй день лодки шли дальше вверх, используя весла уже в качестве шестов. В протоке, выбранной бывшим шаманом, глубина редко где была по пояс, а по большей части не доходила и до колена. Здесь главной сложностью стали поваленные поперек русла деревья. Одинокий струг такая проблема могла бы и остановить. Однако в отряде чародейки хватало свободных рук, чтобы отправлять вперед дровосеков, споро разрубающих трухлявые стволы и отбрасывающих их в стороны.

Еще несколько широких притоков, отмеченных кожаными лентами – и могучий в низовьях Ямтанг сузился до нескольких шагов, а глубина его стала таковой, что лодки то и дело чиркали днищем по песку.

Воины спрыгнули в воду и теперь вели свои челны, придерживая их за борта – в то время как уже почти половина маленького войска стучала впереди топорами. Здесь джунгли не просто перекрывали русло в отдельных местах – здесь они росли практически прямо в ручье.

Ближе к вечеру лес победил. Путники вытащили лодки на берег и перевернули кверху днищами, оставив отдыхать до своего возвращения, закинули поклажу на плечи и зашагали по воде пешком. Колдовское солнце начало тускнеть на ночь как раз в тот момент, когда Нахнат-хайд вывел порядком запыхавшуюся Митаюки-нэ к округлому прудику в размах рук шириной. На дне лужицы бурлили, вскидывая горстями мелкий серый песок, несколько крохотных вулканчиков.

– Исток Ямтанга, великая госпожа, – указал на родник бывший шаман. – Отсель до истока Варанхая копье добросить можно. Вот токмо узкий он зело за родником. До того места, где лодку на воду спустить можно, полдня налегке шагать.

– Белокожие дикари хитры, – отмахнулась девушка. – Они что-нибудь придумают. Нам же главное – здешние племена к покорности привести.

– Племена многочисленны, госпожа, – предупредил Нахнат-хайд.

– Ну и что? – пожала плечами чародейка. – Мы несем истинную веру, слово Господа нашего Иисуса. Разве способно оружие устоять против христианского учения?

– Не способно, госпожа, – размашисто перекрестился бывший шаман и поклонился чародейке.

– Ты воевал здесь, Нахнат-хайд? – поинтересовалась Митаюки. – Откуда ты так хорошо знаешь здешние места?

– Великий Седэй собирал армию, чтобы напасть на крепость иноземцев, стоящую на острове, – честно признался воин. – Мы опоздали к ней присоединиться, но успели одолеть больше половины пути к месту сбора. Как раз по Ямтангу и Варанхаю.

– Это божье знамение направило вас нужными тропами, – чародейка тоже сочла необходимым перекреститься. – Как близко отсюда первое селение язычников?

– Два дня пути, госпожа.

– Хорошо… – Девушка покрутилась, нашла взглядом немца. – Ганс! Завтра я уйду вперед, на разведку. Если задержусь, то ближе чем на полдня к языческой деревне не приближайтесь. Ждите моего возвращения.

– Хорошо, – лаконично кивнул Штраубе.

– Ты хочешь отправиться одна, белая госпожа? – забеспокоился Тарсай-няр. – Позволь дать тебе хотя бы десяток воинов!

– Это ни к чему, мой верный страж, – отрицательно покачала головой девушка и широко осенила себя крестным знамением. – Господь не даст меня в обиду.

* * *

Это только кажется, что пешая девушка не способна идти быстрее столь же пеших воинов. Юной и быстроногой чародейке не требовалось тащить на себе тяжеленные мешки с припасами и оружие, она проскальзывала между узкими стволами, подныривала под свисающие к воде ветви, а не рубила их. И не проваливалась в рыхлое песчаное дно весело журчащего Варанхая. Меньше уставала, реже отдыхала – и все это час за часом складывалось в лишние версты пути.

В просторном лагере одинокая путница тоже не нуждалась – когда сгустилась тьма, она просто забралась в крону мангрового дерева и наскоро сплела гамак из толстых – в руку, – но гибких лиан, в достатке свисающих меж ветвями. На ужин – кусок вяленого мяса и вода из-под ног, на завтрак – вода и кусок мяса, и с первыми лучами чародейка уже отправилась дальше по быстро расширяющейся протоке.

Когда Варанхай раздался от берега до берега до десяти шагов и стал походить на настоящую реку, Митаюки-нэ выбралась на песчаную отмель, опустилась на колени и полуприкрыла глаза, привычно слушая, осязая и обоняя. Ежедневные упражнения сделали свое дело – если бы кто следил со стороны за одинокой путницей, то увидел бы, как она в считаные минуты стала полупрозрачной, затем вовсе невидимой, и лишь плеск воды выдал тот миг, когда юная чародейка покинула место короткого, но искусного обряда единения с окружающим миром.

Варанхай стал не только широким, но и достаточно глубоким. Брести по колено в воде показалось Митаюки утомительным, и она выбралась на сушу, продираясь через кустарник и заросли деревьев. Поняв, что ничего не выиграла – опять спустилась в русло. Однако завоевавшие берег деревья, выдвигая в воду толстые коричневые корни, выдавливали ее все дальше и дальше на глубину.

Выругавшись, чародейка опять выбралась наверх, теперь уже прыгая с корня на корень и проклиная воинов за то, что те поленились перетащить из реки в реку хотя бы несколько челнов. Насколько проще сейчас было бы скатываться по течению, лишь лениво подправляя веслом направление!

Мучения несчастной девушки наконец-то разжалобили лесных духов. Митаюки заметила в зеленой прибрежной стене просветы, свернула туда и наконец-то выбралась на еле заметную, но все же различимую тропу.

Немного отдохнув, послушав ветер, шелест листьев, приглядевшись к бликам, чародейка восстановила дыхание, слилась с природой и неслышно заскользила вперед.

Разумеется, чем ближе к поселку, тем шире и натоптанней становилась дорожка. Часа через два ведьма уже различила голоса и вскоре разминулась со стайкой десятилетних девочек, бегущих в заросли с корзинами под мышкой. Видимо, собирать к ужину какие-то лесные плоды.

Хорошо жить близко к солнцу сир-тя! Можно не сеять, не охотиться, не плести сетей. В джунглях все равно нарастет в достатке инжира, шелковицы, манго, орехов, апельсинов, бобов и прочих сытных вкусностей. У холодного озера, на берегу которого выросла юная чародейка, еда так просто не давалась.

Митаюки быстрым шагом двинулась дальше и очень скоро вышла к Дому Девичества: большому чуму, накрытому шкурой длинношея, украшенному паутинными амулетами от злого чародейства и дурного глаза, защищенному амулетами от болезней и злых врагов, с нанесенными на стены рунами сытости и благополучия.

После огромных острогов, возводимых казаками, Дом Девичества уже не казался Митаюки ни большим, ни величавым. И даже назвать его домом язык больше не поворачивался. Просто чум, собранный для полусотни обитателей, а не на пять-шесть человек, как обычно.

Дом Девичества принимал в себя девочек в возрасте семи или восьми, иногда девяти лет, учил их женской магии и хозяйственным хитростям, умению повелевать мужчинами и творить заклинания – и в возрасте четырнадцати-пятнадцати лет выпускал из себя уже настоящими женщинами.

Половина ее юности прошла в точно таком же шалаше!

Митаюки покачала головой, теперь уже не понимая, как могла так долго терпеть тесноту в чуме размером с ее нынешнюю опочивальню в Новом остроге, и… И быть в нем счастливой!

Перед входом в чум, возле слабо чадящего кострища, сидели на корточках три старухи и что-то вязали из ивовых корешков и разноцветных ниток. Рядом была приготовлена кучка ярких птичьих перьев. Чародейка с любопытством вытянула шею – и тут же два раза подряд сочно прокричала сойка. Это сработал сторожевой амулет, предупреждая хозяев о появлении чужака с недобрыми намерениями.

Незваная гостья спешно попятилась, ее рука скользнула к ножу на поясе. Однако из трех старух лишь одна подняла голову, посмотрела на окружающие кроны и снова вернулась к своему занятию.

Извечная беда обитателей всех мирных селений. Сперва они окружают свои города и деревни сторожевыми амулетами, а затем… Затем не обращают внимания на их сигналы.

Однако продолжать искушать судьбу Митаюки не рискнула – прошла дальше через рощицу по широкой и выстеленной подорожником тропе и оказалась собственно в поселке.

Как обычно, его сердцем была большая, утоптанная до каменного звона площадь в сотню шагов окружностью. По краям чернели три кострища – свою пищу сир-тя обычно готовили на общих кострах, у воды тянулась к небу огромная священная береза с большим родовым амулетом, а слева от нее возвышалось святилище. Тоже чум, но покрытый шкурой двунога с огромной клыкастой головой и черными камнями в глазницах.

Площадь была пуста, и это удивило чародейку – обычно в центре играло множество малых детей под присмотром мам. Может, местные жители затеяли какой-то праздник за границей селения? Вон, в святилище тоже никого не видно. Или вдруг все дружно отправились на огороды? Если, конечно, они вообще имеются в этом теплом месте…

Митаюки-нэ подошла к священной березе, присмотрелась к амулету. Он был сухим, чистым, не пел и не трепетал, не плакал. Явно не предчувствовал для здешнего рода никакой опасности. Этот факт ведьму порадовал. Если она не представляла опасности местным сир-тя, то и они, верно, сильно на нее не ополчатся.

Разве только язычники окажутся невероятно сильны и уничтожат ее вместе с передовым отрядом без заметных потерь…

Но в такую возможность многоопытная лазутчица не верила.

Девушка внимательно рассмотрела противоположный берег Варанхая, потом развернулась к березе спиной и окинула взглядом чумы за площадью.

Три десятка строений, возле некоторых копошатся хозяйки, огромная куча общих дров… Детские крики вдалеке, и тишина справа – там, где через селение от Дома Девичества должен находиться Дом Воинов. Тихий плеск воды за священным деревом.

Что-то здесь было не так, непривычно, но Митаюки никак не понимала, что именно.

Дрова, чумы, кострище, пустая площадь…

«Менквы! – внезапно сообразила чародейка. – Нигде не видно зверолюдей!»

Тупые, но сильные, покрытые рыжей шерстью существа всегда выполняли в селениях сир-тя самую тяжелую, грязную и нудную работу: валили сухостой и таскали дрова, убирали мусор, выделывали шкуры, копали землю, чистили разросшиеся заросли. Их же колдуны использовали как главную силу в случающихся войнах. И против казаков, на завоевание острога, тоже отправляли в первую очередь именно их – могучих, безмозглых, бесстрашных. Многие сотни менквов, возможно даже – тысячи, тонули в холодных морских волнах, срывались с крутых стен, гибли под пулями, калечились, умирали от голода. И, похоже, на берегах Варанхая их больше просто не осталось. Теперь великим сир-тя приходилось работать в лесу и на огородах самим.

– Может быть, именно поэтому в поселке так пусто? Жители заняты делами? – рискнула пробормотать вслух Митаюки-нэ. – Вот уж не ожидала, что за поражение колдунов Великого Седэя столь явственно расплатятся простые мирные сир-тя из глухих лесных селений…

Она осмотрелась еще раз и отправилась в обратный путь.

* * *

Одну маленькую слабость Митаюки-нэ себе позволила: остановилась в том месте, где уходящая от Дома Девичества тропа растворилась в джунглях, на мангровые корни не полезла. Свернула в лес и, полазив среди зарослей, вскоре нашла папайю, увешанную спелыми фруктами. Срезав несколько штук, залезла на ближнюю гаварею, привычно сплела гамак и устроилась на отдых, не спеша, с удовольствием перекусывая.

Расчет оказался точен. На следующий день, вскоре после полудня, со стороны реки до чародейки донеслись мерные перестукивания. Девушка спустилась на землю, двинулась на звук и вскоре увидела запыхавшихся, потных сир-тя, прорубающих путь через прибрежный кустарник.

– Привал! – скомандовала она. – Четыре часа отдыха! Подготовить оружие, сегодня вечером оно может понадобиться.

– Да, госпожа! Слушаемся, госпожа, – с облегчением выдохнули воины, вытягиваясь на тропе и попарно падая в траву. Лечь бок о бок троим места уже не хватало.

– Рад видеть тебя, красавица! – Ганс Штраубе двигался в середине колонны, с винтовальной пищалью за спиной и бердышом в руках. – Как сходила?

– Падай, капитан! – указала на свободное место Митаюки-нэ, а сама присела рядом, скрестив ноги. – Ложись, ложись и лапки раскинь. Не хочу, чтобы у тебя в сумерках рука дрогнула.

– Какая ты заботливая ныне, – до хруста в суставах развел плечи наемник. – Прямо любящая жена, а не воевода!

– Переправишься на тот берег, пойдешь вниз по течению, – сухо ответила чародейка. – Там через реку зарослей почти нет, вытоптали. Но в двух сотнях шагов от березы я видела густой кустарник. Спрячешься в нем. Обзор хороший, площадь как на ладони. Если кто-то из язычников покажется мне опасным, укажу на него пальцем. Сразу стреляй.

– Не боись, красавица. Первый раз, что ли? Ты токмо не забывай, что ныне ствол у меня един, а не пять. Посему, пока перезарядить не успею, повторно пальнуть не смогу.

– Сосчитать до ста? – уточнила юная ведьма.

– Успею, – согласно кивнул немец. – Считай, и можешь снова указывать. Подстрелю.

– Нахнат-хайд, – повернулась к бывшему шаману Митаюки. – В конце этой тропы стоит Дом Девичества. Его нужно незаметно обогнуть и расставить воинов в лесочке за ним. Сможешь?

– Да, белая госпожа! – поклонился воин.

– Без моего приказа не нападать! Мне не нужна кровь. Мне нужно повиновение.

– Да, белая госпожа, – кивнул Нахнат-хайд.

– Тарсай-няр, тебе поручаю отрезать от площади Дом Воинов, – положила руку на плечо тархадца чародейка. – Как ты понимаешь, он стоит дальше, за селением. И туда тоже нужно добраться незаметно.

– Обогнем по тому берегу, – тут же нашел выход вождь. – Издалека не заметят.

– Я доверяю тебе, потомок мудрых и храбрых нуеров.

– А ты, как всегда, отправишься одна? – сделал вывод Штраубе. – В самое логово?

– Чего мне бояться, Ганс? – пожала плечами ведьма. – Со мною вера и слово Господа нашего, Иисуса Христа!

– Вот, добавь к этому англицкую пистоль, – вытянул немец из-за пояса маленькую пищальку с короткой изогнутой рукоятью. – Дальше двадцати шагов из нее стрелять бесполезно, но с десяти слона свалит. В ней пуля в половину моего пальца размером. Сейчас пороху на полку подсыплю для уверенности… – Наемник достал из сумки костяной рог, еще раз проверил механизм, придирчиво осмотрев кресало, и отдал оружие девушке. – Перед выстрелом взвести надобно, помнишь?

– Помню, – кивнула Митаюки и сунула тяжеленную штуку за пазуху. – Все должны быть готовы к первым сумеркам, когда язычники закончат молитву и приступят к ужину.

* * *

С привала чародейка ушла последней – привычно слившись с природой вокруг, став неразличимой и неощутимой. Однако со временем немного ошиблась и вышла на площадь, когда вечернее восхваление Нум-Торума уже закончилось и местные жители сгрудились у костров, распространяющих в стороны горьковатый запах жаренного на углях волчатника. Небо начало темнеть, и стоило поторопиться, иначе сидящий в засаде наемник мог ее в сумерках и не различить.

Митаюки нырнула в святилище, надеясь застать его пустым, ведь шаманам тоже нужно кушать. Однако перед золотым идолом, выставившим богатое мужское достоинство, сидел на небольшом чурбаке старик в замшевой тунике и задумчиво перебирал сухо щелкающие костяные четки. В свете двух маленьких масляных лампад разглядеть его подробнее было невозможно. Даже цвет волос терялся в полумраке.

– Ты все же пришла, исчадие тьмы, служительница зла, поклонница смерти, – не поднимая головы, произнес колдун.

– Ты знаешь обо мне? – удивилась чародейка.

– Не такой уж я плохой шаман, ведьма, – усмехнулся сир-тя, поднимая к ней свое черно-красное переменчивое лицо. Сумерки и два пляшущих огонька скрадывали и постоянно искривляли черты старика.

– Тогда скажи, зачем я здесь?

– Ты явилась смутить умы, черная ведьма, поманив мое племя неясными сокровищами, неверной славой, проклясть старых богов и посеять новые надежды, – вздохнул колдун.

– И как ты поступишь?

– Никак, черная ведьма, – покачал головой хозяин святилища. – Мне все равно никто не верит. В нашем селении больше нет веселья и сытости, покоя и богатства. С каждым годом жить становится все труднее и труднее, и моих сил не хватает изменить все обратно. Древние обряды больше не радуют сир-тя, дары их становятся все беднее, а служение духам не привлекает учеников. Я устал, черная ведьма, и я хочу покоя. Может статься, твой бог и вправду окажется счастливее моего, и твои надежды не обернутся белой пылью. Вручаю тебе судьбу моего рода, служительница белых иноземцев. Делай то, зачем пришла.

– Я заберу у твоего племени старых богов, шаман, но заменю их великой славой и богатством, – пообещала Митаюки-нэ. – Они забудут былую тоску.

Чародейка взяла из-под опоры чума кувшин с горючим маслом, плеснула на стены, на полог. Из другого, широко взмахнув, полила пол. Часть жидкости попала на лампады, и огонек тут же радостно побежал во все стороны.

– Прощай, черная ведьма, – опустив голову, торопливо застучал четками старик.

– Чистого тебе неба в верхнем мире, шаман, – поклонилась ему чародейка. – Прощай.

Когда она вышла из святилища, за ее спиной уже ревело пламя, закручиваясь в жгуты и выхлестывая наружу через все щели. Столпившиеся у очагов сир-тя ошеломленно замерли, сраженные столь ужасающим зрелищем и его неожиданностью. Девушка вышла к священной березе, достала из-за пазухи пистоль, взвела курок, вскинула над головой и нажала спуск.

Оглушительный грохот потряс площадь и вырвал из невидимости нежданную гостью.

– Слушайте меня внимательно, сир-тя Верхнего Варанхая, и не говорите, что вы не слышали! – опустила пистолет чародейка. – Меня зовут Митаюки-нэ, я хозяйка белокожих иноземцев и первая служительница величайшего Господа Иисуса Христа! Я принесла вам имя нового, молодого и сильного бога взамен старых богов, слабых и дряхлых! Это бог победы, это бог богатства, это бог сытости! Отныне вы будете поклоняться ему одному, и горе тем, кто откажется признать его власть и любовь!

– На колени, сир-тя Верхнего Варанхая! – громко провозгласил Нахнат-хайд, выходя из зарослей с палицей в одной руке и длинным обсидиановым ножом в другой. – Прославляйте нового бога или умрите! Его имя Иисус! Славьте его, несчастные! Славьте!

Вслед за своим вождем из кустарника выдвинулись три десятка воинов и замерли мрачными тенями, опираясь на длинные копья.

– Славьте имя Господа нашего, Иисуса Христа! – Молодой вождь Тарсай-няр последовал примеру бывшего шамана и тоже вышел в свет костров. А следом за ним – еще больше полусотни бойцов.

Митаюки-нэ мысленно ругнулась – тархадцы должны были прикрывать площадь от возможного нападения язычников из Дома Воинов, а не устраивать представление для кучки селян. Оставалось надеяться, что здешним жителям действительно надоели нищета и тоска и за старых богов никто не вступится.

– Вы можете принять новую веру, сир-тя, – спешно пояснила она, – стать нашими братьями во Христе, нашими друзьями, нашими соратниками, частью нашей большой семьи. Или отринуть силу молодого бога и назвать себя нашим врагом. Смотрите на меня. Вот как возносится молитва молодому бога… – Ведьма размашисто перекрестилась: – Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! – эхом отозвались воины и осенили себя знамением.

– На колени, сир-тя! – неожиданно громогласно потребовал Нахнат-хайд. – Вы выбираете нового бога или смерть?!

Вздрогнув, первыми упали на колени ближние к нему женщины, стали неуклюже водить руками от головы к животу, из стороны в стороны. От них падение покатилось дальше, и вскоре первую свою христианскую молитву произносили все жители деревеньки, кроме самых малых несмышленышей.

– Радуйтесь, сир-тя Верхнего Варанхая! – с облегчением вскинула руки Митаюки. – Господь принимает вас! Отныне вы наши друзья и родственники! Отныне мы будем оборонять вас от любого врага, а вы сможете ходить в походы вместе с нами! Отныне болезни больше не затронут ваше селение, а жизнь ваша станет сытой и богатой! Да будет праздник, братья и сестры! Отныне все мы вместе!

Она подошла к новообращенным, стала поднимать их с колен и крепко обнимать. Так же повел себя и Нахнат-хайд, и часть его воинов. Тарсай-няр колебался, продолжая стоять живой стеной между христианами и возможной опасностью.

И правильно делал!

Обняв с два десятка сир-тя, убедившись, что все они перевели дух и уже не боятся, а радуются случившейся перемене, чародейка отошла к тархатцам и тихо распорядилась:

– Проверьте Дом Воинов. Если кого-то там найдете, приглашайте к березе – принимать истинную веру и праздновать. Отказавшихся… – Митаюки-нэ многозначительно промолчала.

– Да, белая госпожа, – понял намек вождь, взмахнул рукой, и его полусотня скрылась в перелеске.

По счастью, сила не потребовалась. Дом оказался пуст. И вскоре пришедшие на Варанхай воины и местные жители перемешались в одной общей пирушке, запивая хмельной бражкой недавнее напряжение. Особой популярностью среди местных красавиц и парней пользовались тархадцы. Ведь они уже успели сходить с белыми иноземцами в военный поход, сразиться с драконами и огромными армиями – и победить! И взять огромную добычу!

От сих рассказов у местных мальчишек загорались глаза и разворачивались плечи. Мысленно они уже метали смертоносные громы в огромных двуногов и шипоносов, сминали ряды врагов, собирали плащи и украшения в поверженных городах, чтобы бросить их потом к ногам своих избранниц.

Черная ведьма могла быть довольна. Отныне Верхний Варанхай принадлежал ей душой и телом. А его воины уже сейчас горели желанием примкнуть к маленькой армии чародейки. Их порыв приходилось сдерживать – тем самым лишь сильнее разжигая мечту стать доблестным христианским воином.

Ганс Штраубе возник на берегу, как всегда, тихо и незаметно. Натянул штаны – реку он перешел вброд, – скинул сумку, прислонил пищаль к священной березе. Сладко потянулся, прежде чем встать рядом с девушкой:

– Ты напрасно потратила отличный заряд, узкоглазая кудесница. Отдай пистоль, я снаряжу ее снова.

– Мы получили еще одного золотого идола, – ответила Митаюки. – Неужели он не стоил горсти пороха и кусочка свинца? Кстати, прикопай истукана под берегом, пока сир-тя заняты пирушкой. Не хочу привлекать их к этому делу. Чем позже они догадаются, насколько вы цените золото, тем меньше у нас будет хлопот с будущей добычей. Только сам не забудь, где прячешь. А то придется потом в острог с пустыми руками возвертаться.

– Хорошо, девочка, сделаю, – пообещал наемник, наклонился ближе и прошептал: – Если честно, я все гадал, как ты управишься с местным драконом. Ведь змеюги и чудища охраняют здесь каждую деревню. Теперь испытываю страшное разочарование.

– Змеюги и чудища, капитан, давно полегли под стенами Троицкого острога. – Митаюки легонько стукнула наемника кончиком пальца по носу. – Ты что, думаешь, они тут бесчисленными стадами гуляют? Так тогда они уже давно сожрали бы на Ямале все леса, а потом сдохли с голоду. Нет, Ганс. Настоящий, большой дракон растет, как вековой дуб, лет сто. И всех их вы за минувшие годы повыбили. Теперь если где они и остались, то только на юге, войной не затронутом.

– Об этом я не подумал, – честно признал немец. – А ты куда умнее, чем кажешься, красотка!

– Ты же всегда хвалил мой разум, льстец! – усмехнулась ведьмочка.

– Но ты оказалась еще умнее, – развел руками Штраубе. – Только теперь понимаю, отчего ты отказалась от кулеврин. И все равно! Рискнула пойти одна, без настоящего оружия, полагаясь лишь на свои догадки… Преклоняюсь.

Немец действительно склонился перед властной туземкой. Пусть лишь слегка, приложив руку к груди и только обозначив склонение головы, но на этот раз капитан сделал это всерьез, а не шутливо. Чародейка, поняв это, взяла его за руку, крепко сжала.

– Всегда к вашим услугам, ваше величество, – так же серьезно сказал Штраубе. – Надеюсь, теперь мы станем понимать друг друга лучше.

Пока Митаюки колебалась: стоит пообещать наемнику что-нибудь серьезное или лучше напомнить о муже – от толпы пирующих сир-тя отделился покрытый татуировками мужчина, решительно пересек площадь и опустился на колено:

– Прими мое восхищение, белая госпожа! Впервые в жизни я увидел, что можно повергнуть врага, не пролив ни капли крови! Я верю в мудрость твою, великая шаманка Господа Иисуса Христа, и отныне вручаю тебе свою жизнь, свою верность и палицу!

– Я принимаю твое восхищение и твою клятву, воин, – заверила бывшего шамана чародейка. – Но тебе придется их подтвердить.

– В любой день и час, белая госпожа!

Немец кашлянул:

– Я так понимаю, у меня уже появились конкуренты?

– Иди, спрячь идола. А я отвлеку местных, – по-русски ответила Митаюки и перешла на язык сир-тя: – Встань, храбрый воин. Не забывай, сегодня мы обратили в истинную веру многих братьев и сестер. Пойдем к ним. Нам нужно поведать им о молодом боге!

Глава V

Осень 1585 г. П-ов Ямал

Троицкий острог

В жарко натопленных покоях воеводы пахло свежим деревом и пирогами. Но если едковато-смоляной аромат древесины распространяли свежеколотые дрова, грудой сваленные у печи, то запах пирогов являлся чистым обманом. Не было муки в остроге, ни единой горсточки! Посланцы в Пустозерск привезли порох, свинец, топоры и клинки, прочий ратный припас, но закупиться мукой никому из казаков и в голову не пришло.

Да и зачем мужикам мука? Мясо есть – сыты будут. Выпечкой в ватаге заниматься некому.

Только теперь, когда хозяйственная Настена хлопотала у печи, переворачивая на вытянутой из топки сковороде куски рыбы, атаман понял, как соскучился по пирогам, калачам, бубликам и даже простому русскому хлебу. Но готовить все это в землях сир-тя было, увы, не из чего. Освобожденные из татарского плена девушки кое-как выкрутились, навострившись молоть муку из семян здешних плодов, похожих на тыкву. Но годилась она лишь на то, чтобы при жарке кусочки мяса или рыбы для вкуса лучшего обвалять. Ну и блины еще получались. Но только непрочные: сразу рвались, коли взять неловко.

Малой тихо почивал в постели за циновкой, с основными хлопотами атаман управился еще до обеда, а любимая женушка была столь фигуриста, даже если смотреть только со спины, что Иван Егоров тихо расстегнул пояс, положив тяжелый набор из сабли, поясной сумки, двух ножей и ложки в кожаном футляре на лавку, бросил сверху кафтан, подкрался к Насте и обнял за живот, прижавшись губами к шее.

– Не надо, Ванечка, – передернув плечами, простонала женщина. – Еда же вся подгорит.

– А ты вытяни сковородку-то, – предложил атаман, опуская ладони ей на бедра.

– Не прожарятся… – фыркнула Настя, водя плечами и бедрами, но сильно не протестуя, якобы слишком занятая рыбой. Воевода потянул вверх зеленую с красной вышивкой юбку и…

И в этот момент хлопнула входная дверь.

– Черт! – вырвалось у воеводы, отскочившего от жены. Он быстро перекрестил рот после богохульства.

Распахнулась внутренняя дверь, в горницу вошел молодой казак Тошка Егумнов, у которого вместо бороды и усов еще только курчавился длинный пушок. Однако, увидев воеводу в одной рубахе и грохочущую сковородой атаманшу, даже он сообразил, что явился не вовремя, закашлялся, опустил голову.

– Сказывай, чего пришел? – взял с лавки кафтан Егоров.

– Дык, это… – почесал в затылке паренек. – Того…

– Да чего?! Сказывай ужо, хватит мямлить!

– Посыльный там, на берегу… Этот… Который на драконе.

– Пойдем посмотрим, – снова опоясался атаман, накинул поверх кафтана кожаный плащ, выделанный из шкуры какого-то местного ящера, первым вышел из дома, взбежал по лестнице на стену.

В лицо тут же жестко ударил ветер, несущий множество мелких капелек, секущих кожу, словно маленькие стрелы. После жаркой избы уличный холод показался особенно нестерпимым, и воевода плотнее закутался в епанчу.

Море тяжело раскачивалось, на гребнях темно-коричневых волн белела пена, перемешанная с ледяной шугой. С востока ледяные поля подступали к острогу почти на версту, по проливу между островом и берегом во множестве плавали отколовшиеся льдины и медленно таяли, выброшенные на галечный пляж.

Колдовское солнце сияло слишком далеко от острога, чтобы подарить казакам вечное лето Ямала. Поэтому на острове царила затянувшаяся осень. Иногда менее холодная – без близких торосов и обжигающих ветров. Иногда, как сейчас – противная и безжизненная, когда никому из обитателей крепости не хотелось и носа на улицу высовывать.

– Где колдун? – поинтересовался у дозорного воевода.

– Я за ним лодку отправил, атаман, – поднялся на боевой помост Кольша Огнев, командующий сегодня караулом. – Дракона своего язычник отпустил, посему и не различить его. От ветра где-то таится.

Пролив практически штормило, однако казаки были опытными мореходами и высоких волн с ледяной шугой ничуть не испугались. Широкая плоскодонка с шестью гребцами уверенно пробилась до суши, приняла единственного пассажира, отправилась обратно.

– Отогрей путников, как причалят, – велел атаман, когда лодка вошла на гладкую воду, прикрытую от ветра махиной острога. – А колдуна ко мне веди. Сам тоже приходи, и Кондрата покличь.

Иван Егоров вернулся в избу, встал перед печью, положив ладони на горячие камни.

– Замерз, милый? – участливо спросила супруга.

– Ничто, – покачал головой воевода. – На Руси ныне морозы куда как крепче. Чай, Рождество на носу. А здесь и снега нет. Просто ветер… Выдувает. У тебя сбитень есть?

– Как же без него, милый? – полезла куда-то за печь женщина.

– Налей… – Услышав стук у двери, атаман отступил от печи и торопливо задернул полотнище, отделявшее горницу от хозяйственной половины избы.

– Добра и богатства дому сему! – хлопнув входной дверью, громко произнес Кондрат Чугреев, потоптался в сенях, то ли отряхивая грязь с сапог, то ли из вежливости, затем толкнул вторую створку и, стягивая шапку, шагнул в горницу, пригладил темную курчавую бороду, перекрестился на красный угол. Следом ужом скользнул желтолицый и узкоглазый чародей Енко Малныче, с ног до шеи затянутый в блестящую, словно лакированную, змеиную кожу, с собранными на затылке черными волосами. Последним вошел Кольша, тоже перекрестился и без приглашения присел в уголке на лавку, всем своим видом выражая готовность сорваться с места и выскочить наружу.

Оно и понятно – кормчий был в остроге самым занятым казаком. У него получалось не только править стругами, но и шить их из здешнего грубого теса, оклеивая драконьими шкурами. А стругов, знамо, лишних не бывает. Потому и жил воин в вечных трудах и заботах. Сегодня же ему вкруг еще и караулить выпало…

– Доброго вам дня, гости дорогие! – откинув полог, вышла к мужчинам Настя, неся в руках вырезанный в виде уточки с длинным хвостом ковш. – Вот, испейте сбитеня горячего с дороги.

Она успела накинуть на голову платок, заколоть на затылке косу, накинуть поверх домашнего сарафана длинное суконное платье и теперь выплыла, словно пава: румяная, горячая, глаз не отвести.

– Благодарствую, хозяюшка, – принял ковш Кондрат, сделал несколько глотков, довольно крякнул, передал емкость колдуну. Тот с удовольствием осушил почти половину непривычного, едко-пряного напитка и, подражая казаку, кивнул:

– Благодарствую, красивая Настя… – покрутился в поисках третьего гостя, но Кольша Огнев смотрел в другую сторону.

– Вы садитесь к столу, располагайтесь, – забрала у него ковш хозяйка. – Сейчас я перекусить вынесу, чем бог послал.

– Не замерз, Енко? – с сомнением осмотрел воевода тощую одежонку колдуна.

– Ничто, – отмахнулся тот, хотя и поежился.

– Как съездил?

– Обрадовались казаки приозерские твоему замыслу, – кивнул желтолицый гонец. – Поили меня, полоскали, хвалили. Порешили не медля силу сбирать и встречь тебе с ратями идти, очищать реку от племен враждебных. Я через лес восемь дней оттуда шел. Вестимо, ныне ужо собрались и выступили. Очень уж хотели воедино поскорее соединиться.

– Это добрая весть, – в задумчивости потер шрам у виска воевода.

Больше всего Иван Егоров опасался, что ушедшие с Матвеем ватажники отринут его, отделятся. Наособицу пожелают жить и добычу копить для себя одних. Уж очень старательно обхаживала их хитрая здешняя чародейка. Даром что молода да смазлива, однако же своего добиваться умела. Но, похоже, тревога была напрасной. Мужская дружба оказалась сильнее подарков и крепче колдовства.

– Вот, отпробуйте свеженькой, мужики. – Настя вынесла большой деревянный поднос с грудой обжаренной до румяной корочки рыбы. – Сейчас еще зелени и репы вынесу. И соль, соль, Ваня, подай!

– И сбитеня еще зачерпни, – попросил Егоров. Ему промочить горло по возвращении так и не удалось.

– Славная у тебя женушка, атаман, – степенно похвалил женщину Кондрат. – Красивая и рукастая. Повезло.

– Садись, в ногах правды нет, – указал на лавку у стола воевода. – Ты что скажешь?

– Амбары полны, порох и пищали в достатке, – пожал плечами казак. – Отчего и не гульнуть ватаге нашей? Тем паче сотоварищи наши встречь пробиваются. Грешно не поддержать.

Воевода думал точно так же.

Острогу повезло с недавним нападением колдунов. Сир-тя нагнали драконов, надеясь использовать их огромные туши вместо штурмовых помостов, однако прорваться на стены не смогли, отступили. Оставшихся на берегу мертвых зверей обитатели острога быстро порубили на куски и перетаскали мясо на ледник, забив его под потолок. Так что съестных припасов крепости теперь хватит года на два, коли лишних ртов в большом числе не прибавится. Дров мужчины тоже заготовили преизрядно. Не на год, конечно, но на несколько месяцев для общего очага и пары малых печей хватит.

Коли так – чего за стенами отсиживаться? Они ведь сюда не бока пролеживать приплыли, а за добычей! Добыча сама в острог не придет – собирать надобно. Оставить малый гарнизон, дабы баб и детишек без защиты не бросать, а самим – в поход. Путь через Ямал пробить, святилища разорить, золотишка и бивней слоновьих собрать. Да и погреться заодно под жарким солнышком…

Иван Егоров был уверен в своем решении, однако все же спросил:

– А ты, Кольша, как думаешь?

– Три струга могу дать, – хозяйственно ответил кормчий. – По паре пушек на каждый поставите – никакие драконы не одолеют. Осмь гребцов на каждый посадить, управятся. Тогда и для припаса место останется, и для добычи.

– До завтра управимся, Кондрат? – перевел взгляд на опытного помощника Егоров.

– А чего тянуть? Управимся и до завтра, – согласно кивнул казак. – День еще в разгаре. К темноте снарядим лодки, атаман, дело привычное. Перед ужином охотников выкрикнем для вылазки новой. Токмо на воду столкнуть и останется.

– Быть по сему, – хлопнул ладонью по столу, подводя итог, воевода. – С рассветом выступаем. Енко, ты готов выступать али Маюни в проводники кликнуть?

– Этого маленького дикаря? – презрительно скривился родовитый колдун. – Он вас заведет, как же… Сам подходы покажу. Туда через поселки шел, обратно шел. Все амулеты рассмотрел, все тропинки знаю. Никто из варанхайцев и охнуть не успеет!

Енко Малныче не испытывал особого почтения к белокожим иноземцам, не то что не имеющим колдовских способностей, но даже и не верящим в искусство повелевать природой и недоразвитыми существами, и раньше не стремился особо им помогать. Так, отдохнуть иногда приходил, развлекался. Однако слова малолетней чародейки, наложницы казачьего десятника, неожиданно крепко запали ему в душу. Она, дескать, целое царство себе выкроила, а он только пиво портить умеет. И проклятый Великим Седэем изгнанник решил хорошенько «шумнуть».

Не то чтобы Енко хотел что-то доказать худородной хвастунье – что ему за дело до мнения глупой бабы? Однако же идея напугать, разозлить, заставить побегать, напомнить о себе и вызвать новую волну ярости пришлась ему по вкусу. Пусть узнают, каков бывает во гневе настоящий чародей рода Малныче!

И, разумеется – что может быть лучше для осуществления этого плана, как не белокожие дикари с их смертоносными грохочущими железками?

Так что в немалой степени внезапный азарт и торопливость казаков были вызваны тем, что умелый колдун слегка подстегнул своими чарами их воинственность и жадность.

– Раз выступаем утром, – широко зевнул Енко Малныче, – я бы прикорнул где-нибудь в теплом уголке. Отоспаться хочу разом за все дни походные, и завтра опять бодрее бодрых стану.

– Коли тебя запахи не смутят, можешь на кухне устроиться, – предложил Кольша Огнев. – Она у нас просторная, места хватит. И очаги, почитай, вообще никогда не гаснут.

– А если еще и покормят, – широко и добродушно улыбнулся колдун, – то и вовсе цены не будет такому ночлегу.

– Пойдем провожу, – поднялся кормчий. – Заодно и струги осмотрю, оснастку да борта. Не рассохлись бы. Конопатить тогда придется, а это дня два, не менее.

– Они же шкурой крыты? – не понял тревоги казака Енко.

– Когда доски ведет, кожа отрывается, – пожаловался Кольша, но сам же отмахнулся: – Ладно… Если что не так где выйдет, чего-нибудь придумаем.

Кормчий не подвел ни колдуна, ни воеводу – к рассвету на берегу под стенами, у спокойной воды, стояли три струга, лишь самыми носами слегка вытащенные на пляж. Мореходные лодки русских походили на пузатеньких осенних сусликов – при длине в пятнадцать шагов ширину имели почти пять и покатые, уходящие под воду бока. В каждом на дне было приготовлено несколько бочонков с огненным зельем, с дробью и ядрами, корзины с солониной и вяленой рыбой, запасные копья, топоры, бердыши, а на носах, на широких лавках, смотрели вперед вправо и влево от бушприта по две кулеврины – хитрые бронзовые пушечки на поворотной подставке, каждая размером с человеческую ногу.

Еще на стругах имелись бесполезные на реке мачты и паруса, три пары весел и несколько малых пищалей. И, разумеется, гребцы. Как обратил внимание Енко Малныче – совсем молодые парни. Из бывалых, опытных казаков воевода взял токмо бородача Кондрата да плечистого Михейко Ослопа. Да и тех, похоже, из нужды: помимо воеводского, еще на два струга требовались кормчие. Безусого воина править судном и командовать экипажем не поставишь.

Поистрепалась русская ватага, поредела, ослабела. Самых лучших своих бойцов потеряла. Кого – убитыми. Кого – женившимися. Вроде и есть женатый казак в наличии, а вроде и нет его более. На смерть бесшабашно не лезет, в дальние походы не рвется, с друзьями беспробудно не пьянствует. Жену норовит каждую ночь обнимать, детей растить, дом обустраивать. Покой предпочитает веселой сече. И какой это теперь мужчина?

Вот так и получилось, что остепенившиеся ватажники остались с Кольшей Огневым острог охранять, а за добычей и приключениями вызвались те, у кого молоко на губах, считай, не обсохло.

– Впрочем, там и воевать-то будет не с кем, – пробормотал колдун. – Несколько захудалых деревень разорить, и все. Работа для новичков.

Зато прощание получилось кратким: воевода негромко дал Кольше несколько последних распоряжений, обнял, поцеловал жену – и путники столкнули струги на воду.

Поначалу несколько часов казаки плыли вдоль берега на юг, за развалины старого, самого первого острога, к Драконьим болотам. Там повернули прямо в топи и легко преодолели их по прямому, как тетива луки, руслу, аккуратно разрезающему рыхлые и колышашиеся морошковые поля. Где-то через полверсты на берегах появились сперва кривые низкие березы, а затем и сосны с елями. Это означало, что под травяным покровом находится уже настоящая, твердая суша. И словно в подтверждение этого факта река начала петлять, выискивая между отмелями наиболее удобное русло.

– Когда-то здесь было столько нуеров и длинношеев, – припомнил колдун, – что весло невозможно было в воду опустить. Обязательно в кого-нибудь ударялось. А теперь, кроме рыбы, никого не видно. Уму непостижимо, всего за два года всех извели! Теперь это уже не Драконьи, а Бездраконьи омута получаются.

Енко никто не ответил. Казаки, тяжело дыша, гребли, а сидящий на руле Михейко болтливостью никогда не отличался. Чародей пожал плечами, но все же закончил свою мысль:

– Из-за опасного соседства сир-тя тут никогда не селились. Не всякому шаману по силам за таким множеством зверей уследить. Так что раньше завтрашнего дня нам до первой деревни не добраться. Спешить некуда.

– Атаману виднее, – лаконично ответил Михейко и снова устремил взгляд вперед.

Енко снова пожал плечами и подставил лицо колдовскому солнцу. Оно уже начинало ощутимо греть – не то что на острове.

Казаки пробивались против течения до позднего вечера, но даже в темноте приставать к берегу не стали. Зацепились носовым канатом за свисающее над водой дерево, перекусили всухомятку и улеглись прямо в струге, на сложенном парусе. Видимо, как раз для этого его с собой и катали. А едва солнце начало разгораться, белокожие иноземцы снова отправились в путь.

К полудню припекать начало в полную силу. Колдуну в его тонкой облегающей кухлянке наконец-то стало хорошо, казаки же начали раздеваться, скидывая кафтаны и стеганки и оставаясь в одних рубахах.

– Воевода! Атаман! – окликнул Егорова чародей. – Отсель до ближнего селения часа два пути, не более. Вам бы переждать, а я вперед сбегаю, гляну, как и что?

– Давай, – согласился тот.

Енко Малныче шагнул со струга за борт, заставив казаков охнуть от неожиданности, по грудь в воде быстро выбрался на берег и исчез среди молодой ивовой поросли.

В снаряжении колдуна не было ничего, боящегося воды. Бронзовый нож не ржавел, метательная дубинка – тоже. В поясной сумке лежала лишь горсть гадательных костей да кресало; одежда из мягкой змеиной кожи намокала медленно, а высыхала быстро. Так что опытный бродяга мог позволить себе купание в одежде. Не прошло и получаса, как он уже обсох и даже немного сожалел об утраченной свежести.

Два часа до деревни сир-тя было грести на веслах против течения. Пешком же – меньше часа пути. Тем более что вдоль берега тянулась нахоженная тропинка. И, разумеется, именно по ней местный шаман ходил проверять обереги – так что найти их труда не составляло.

Начитав защитные заклинания, Енко Малныче изменил все амулеты. Заглушил на время сплетенным из сосновых корешков кольцом, расчерченным нитями-рунами и смоченным парной кровью, ощущение опасности, после чего поменял знаки «большого крика» на «малую песню». Полностью снимать или портить обереги не стоило – поставивший их чародей мог забеспокоиться и отправиться с воинами на проверку. Или просто насторожиться, заставить вождя вооружить мужчин. А так – они вроде как действуют, умелый шаман это чувствует. Но сигнал об опасности подадут такой слабый, что в селении его не расслышат.

То, что амулеты ненадолго «ослепли», колдун тоже не может не заметить. Но тут изгнанник полагался на неизменную человеческую лень. Работали – «ослепли» – снова работают. Надо ли тащиться за две версты смотреть, что случилось, если все в порядке? Проще отложить это дело на потом, когда время обхода наступит.

Здешние шаманы, из-за близости русского острога, еще были внимательны. Чародеи внутренних селений, стоящих неподалеку от столицы и никогда в жизни не знавших войн, не обращали внимания даже на исчезнувшие амулеты или поданные ими сигналы тревоги, многие свои порубежные знаки просто забросили. Бродить там для Енко было одно удовольствие. Порубежные обитатели отличались куда большей внимательностью. Но вездесущая лень имела свою власть и над ними.

Пока лазутчик возился с оберегами, его слух уловил доносящийся откуда-то с юга равномерный треск и вой.

– Неужели охота? – обрадовался Енко Малныче. – Это будет весьма к месту.

Он быстрым шагом помчался по тропе, пока не оказался вблизи Дома Воинов, здесь затаился, старательно прислушиваясь. Убедился, что в огромном строении тихо, сделав еще одну перебежку, осмотрел из зарослей главную площадь. Там было тесно от женщин и детей, там уже разгорались костры, там стояли воины с охотничьими копьями, отличающимися узким граненым наконечником, чтобы легко пробивать толстую шкуру драконов и погружаться глубоко в тело, поражая сердце или печень.

– Повезло… – выдохнул чародей, развернулся и, больше не таясь, побежал обратно.

Казаки, раз уж все равно стояли, решили размяться, высадились на берег. Кто до ветру пошел, кто земляникой отъедался, кто просто по прогалине бродил. Енко Малныче, не ожидавший этого, на всем ходу выскочил из зарослей прямо на Кондрата Чугреева, едва не сбив того с ног.

– Быстро ты обернулся, – буркнул бородач, вгоняя саблю обратно в ножны. Когда дикарь успел ее выхватить, колдун даже не заметил. – Чего ломишься через кусты как оглашенный?

– В деревне сегодня охотничий день, – тяжело дыша, ответил Енко. – Местные колдуны ходили в лес, нашли там крупных зверей, овладели их сознанием и теперь гонят к священной березе. А может, уже пригнали. На площади воины добычу забьют, будут разделывать, тут же жарить… В общем, праздник там сейчас и работа важная. Шаманам не до амулетов, вождям не до ратных хлопот. И все аккурат в одном месте собрались. Туда бы из кулеврин ваших шарахнуть… И все, сопротивляться будет некому.

– Отправляемся! – оценил важность сообщения Иван Егоров, и казаки устремились к стругам. Огромные лодки отвалили от берега, весла вспенили воду.

Колдун, сидя между гребцами, привалился спиной к мачте и полуприкрыл глаза, развеивая свое сознание на белокожих воинов и внушая им всем одно и то же желание: вперед, на врага! Бить, крушить, громить, уничтожать. Вперед, к кровавому веселью!

Енко Малныче, даже не видя, отлично знал, что сейчас, в эти самые минуты, творится в деревне. Там местные шаманы, выбрав среди обитателей леса самого крупного трехрога, спинокрыла или двунога, вцепились в разум несчастного существа, как сейчас он сам подавляет разум казаков, вынудили его прийти в селение, на утоптанную главную площадь, и там воины несчастного быстро заколят. Больших драконов в лесах уже нет, война сожрала. Так что на мясо пойдет какой-нибудь трехлеток, до его сердца первым ударом пробиться несложно.

Однако даже у дракона-трехлетка шкура – настоящая броня в три-четыре пальца толщиной, ножом ее не возьмешь. Поэтому вскрывать тушу будут вожди, пробиваясь до мяса и жира, а потом подрезая кожу и оттаскивая ее в стороны. Во вскрытых участках мужчины будут срезать мясо длинными тонкими ломтями. Ведь толстый – и не прожарится, и не просолится, и не прокоптится. Шаманы и ведьмы, толкаясь с воинами, будут набивать горшки жиром, из которого потом состряпают лечебные зелья, целительные мази, горючее масло для светильников и кучу всяких иных полезных вещей.

Прочие женщины станут пересыпать мясные ломти солью и специями и укладывать что-то в кадки для засолки, что-то в горшки, чтобы закоптить или зажарить спустя три-четыре дня, что-то в корзины для завяливания.

Но главными героями, как обычно, станут дети. В этот вечер именно они будут жарить кусочки парного мяса у костров и не только наедаться им от пуза, но и кормить своих родителей. Ведь ни мужчинам, ни женщинам в такой день не до стряпни, и каждый ест лишь то, что ему принесут его малые дочери и сыновья.

Такой вот получался праздник труда и обжорства.

Да, в такой день все всегда заняты. Слишком заняты, чтобы обращать внимание на поведение оберегов или присматривать за рекой.

Когда впереди послышались голоса, Енко Малныче, внешне даже не шелохнувшись, отпустил невидимую хватку, каковой разгорячал перед боем разумы белокожих дикарей, и перекинул чародейский аркан на сознание обитателей селения сир-тя.

– Самое интересное – это мясо и костры. Самое важное – это костры и мясо. Не отвлекаться! От важной работы нельзя отвлекаться. Смотреть по сторонам, смотреть на реку совершенно незачем…

Его воздействие не противоречило желаниям и мыслям самих сир-тя, а только усиливало их и потому не встречало в сознании несчастных сопротивления. Они были заняты, очень заняты…

– Помните все! – негромко предупредил Иван Егоров. – Шаманы язычников и их вожди носят на шее золотые медальоны! Всех, кто с украшениями, разить во первую голову!

Река сделала петлю, и три струга выкатились на тихий плес, раскинувшийся перед священной березой язычников. На поляне звенел смех, перекрикивались мужчины и женщины, тюкали топоры, расползался в стороны запах жареного мяса. Лодки же, словно невидимые, подкрались ближе, на удаление всего в сотню шагов, втянули весла. Самые глазастые казаки прильнули к кулевринам, выбирая жерлами стволов сверкающие, как маленькие солнышки, золотые диски.

Атаман поднял руку, помощники стрелков приготовили фитили.

Взмах!

Огонь опустился к запальным отверстиям, и в тот же миг шесть пушек оглушительно жахнули, выплюнув каждая по две горсти крупнокалиберной свинцовой картечи.

Особой точностью кулеврины не отличались. Но когда из ствола вырываются три десятка шариков и устремляются к цели, расходясь широким снопом, – шансов уцелеть практически нет. А когда таких снопов сразу шесть – они сливаются в единую волну и сносят на своем пути все живое и неживое.

Грохот залпа еще гулял над рекой затухающим эхом, а вся площадь уже кричала от боли и ужаса – и вместе с ними закричал Енко Малныче, отскочив от палубы и покатившись по днищу, сжимая ладонями виски. Смертная мука, пронзившая тела десятков людей, сознание которых он контролировал, отдалась обратно ему в разум удесятеренной болью.

Казаки опять ударили веслами, подгребая к берегу, и, обнажив сабли, один за другим стали выпрыгивать на берег.

Рыча от ненависти, на Кондрата ринулся сир-тя с окровавленным копьем, но бывалый бородач с некоторой даже легкостью подбил наконечник вверх, поднырнул под него, сближаясь, и с проворотом рубанул язычника поперек живота. В лопоухого Ферапонта другой язычник метнул палицу, угодив точно в грудь, но его тут же изрубили Ухтымка и Игумнов Тошка. Атаман застрелил из пищали оказавшегося в стороне от остального племени язычника с золотым диском на груди – и на этом сопротивление было сломлено. Молодые казаки кинулись ловить растерявшихся девок, Михейко Ослоп принялся хозяйственно вытягивать струги на берег – могучий казак вполне справлялся с этим в одиночку; Иван Егоров и Конрат Чугреев, держа наготове оружие, вошли под полог святилища.

Здесь пахло ладаном, смолой и жареным мясом, по стенам висели во множестве странные плетенки из веток, корешков, а то и соломы, украшенные перьями, шерстяными нитями, тонкими ремешками, сплетающимися в замысловатые рисунки.

– Тьфу, бесовщина! – перекрестился Кондрат, откинув внутренний полог. Убрал саблю и оглянулся: – Нашли.

Язычников здесь не было – похоже, все шаманы полегли на берегу, возле полуразделанного дракона. Зато идол возвышался на привычном месте, в самой глубине, украшенный венками, покрытый заскорузлой коричневой коркой – видать, кровушкой колдуны угощали, – и смущающий несоразмерно огромным мужским достоинством.

– Зови Михейко и давай его сразу грузить, – тоже спрятал оружие воевода. – Опосля капище сжечь, дабы более ничьих душ не губило.

– Знамо, запалим, – согласно кивнул бородач, осмотрелся в поисках еще какой-нибудь добычи, подобрал с травяного ложа длинную кость, покрытую замысловатой резьбой, и с нею вышел на свет.

Енко Малныче маялся, скуля от боли, довольно долго, и когда пришел в себя – все было давно закончено. Кто из местных оказался поумнее – разбежались; кто храбрее – погибли; кто глупее – стонал сейчас под дикарями, вкушая грубые ласки победителей. Однако колдун был уверен, что найдет того, кто ему нужен – не случалось никогда такого, чтобы даже в самых страшных катастрофах не уцелел хоть один-единственный счастливчик.

Сперва он прогулялся по окровавленной площади, потом, не особо надеясь на успех, прошел к расставленным за ней чумам. Потом свернул к зарослям, отделяющим Дом Девичества от деревни, прислушался. Сделал еще несколько шагов, остановился снова. Свернул в кустарник, пробрался через ветки и наступил на перебитую ногу спрятавшегося там молодого сир-тя. Тот закричал от боли, схватился за бедро двумя руками, головою стуча о землю.

– Посмотри на меня, жалкий червь! – потребовал колдун. – Запомни хорошенько мое лицо и мое имя. Ползи отсюда в Великий Седэй и передай тамошним дряхлым уродам, что все это сотворил я, Енко Малныче, в качестве ответа на свое изгнание. И я буду уничтожать селение за селением, город за городом, пока не истреблю всех, кто поддержал решение о моей казни. Мудрецы из Великого Седэя хотели содрать с меня живого кожу? Передай, чтобы дубили свои. Я натяну их шкуры на стены своего чума. У меня будет большой, просторный чум, и места хватит на всех!

Изгнанник убрал свою ногу с раны несчастного и презрительно махнул рукой:

– Ползи отсюда! Можешь больше не таиться. Я тебя отпускаю.

* * *

Успех окрылил Митаюки-нэ, и во втором селении Варанхая она поступила в точности так, как и в первом: во время ужина невидимой прокралась в святилище, подожгла его и, выйдя к большому городскому амулету, выстрелила из пистоли:

– Слушайте и не говорите, что не слышали! Это говорю вам я, христианка Митаюки, первая помощница Иисуса! Я принесла вам весть о молодом боге…

– Подлая изменница!!! – кинулся к ней довольно молодой мужчина с амулетом, состоящим из двух половинок: верхняя изображала солнце, а нижняя луну. – Ты предала предков и родовых богов. Чего застыли?! – оглянулся он на земляков. – Тушите!!!

Девушка медленно подняла руку с вытянутым перстом, указывая на шамана, и тишину сумерек разорвал удар грома. На груди мужчины появилось красное пятно, из спины плеснула кровь – и защитник устаревшей веры упал.

– Вы хотите умереть ради дряхлых богов или стать моими братьями и сестрами под дланью нового бога, молодого и сильного, который дарует нам богатство и победы? – спросила юная чародейка.

Заросли зашелестели, на поляне появилось полсотни воинов с копьями и палицами.

– Решайте скорее, несчастные, вы наши друзья или враги?! – громогласно потребовал ответа Нахнат-хайд. – Готовы ли вы принять веру в Господа нашего Иисуса Христа и перекреститься в знак поклонения?!

Со стороны Дома Воинов послышался шум – в этот раз и там все получилось не так гладко. Однако Тарсай-няр имел два десятка обученных бойцов. А здешнее селение, судя по размерам, больше десяти воинов за раз воспитывать не могло. Все вместе взрослые мужчины еще могли бы противостоять его нападению. Но большинство жителей стояли сейчас на площади…

– Готовы ли вы сражаться за Иисуса Христа так, как делаем это мы?! – опять загрохотал голос бывшего шамана. – Готовы ли вы разделить с нами победы и добычу?! На колени, заблудшие! Немедленно встаньте на колени и перекреститесь, отрекаясь от богов-неудачников. Или выйдите и умрите, дабы мы могли доказать свою честь и верность Иисусу в поединке против его врага!

– На колени! – простерла руку Митаюки. – Примите молодого бога и покровительство его во имя рода своего и благополучия детей ваших… На колени!!!

И сир-тя один за другим начали опускаться, неуклюже обмахивая себя сложенными в горсть пальцами.

Затем был пир, загоревшиеся глаза молодых воинов, услышавших о победоносных битвах своих новых побратимов, новые мечты и надежды и новенький крест, срубленный из двух молодых кипарисов и крепко привязанный к священной березе прямо поверх амулета. Юная чародейка позаботилась о том, чтобы распятию кланялись даже те, кто не принял нового бога всем сердцем и продолжит молиться старым духам.

Бог белокожих милостив. Он увидит, что подношения складывают к его ногам, и простит заблудшие души. Тем более что золотой мужской идол после пожара таинственно исчез, и кроме как дереву кланяться все равно больше некому.

В третьем селении Варанхая обращение язычников случилось наиболее удачно. Их шаман вышел к Митаюки и пообещал уверовать в молодого бога, однако предупредил, что, если тот не оправдает надежды и не вернет прежнюю, благополучную жизнь, сир-тя от него отрекутся.

Чародейка от имени Иисуса Христа условие приняла, после чего последовал общий пир, а затем – водружение креста на еще теплом пепелище святилища. Местный шаман, недолго пошептавшись с Нахнат-хайдом, даже самолично возглавил крестный ход вокруг новохристианского поселка и уже в полной темноте, слабо развеиваемой факелами, провел торжественный молебен.

* * *

В селении выше по течению Енко Малныче только осторожно снял амулеты – ничего больше для успеха нападения сделать не смог. Однако присоветовал:

– Перед ужином подгадать надобно, когда вожди и шаманы в святилище сберутся, дабы мужскому богу жертвы принести и хвалу ему вознести, богу могучему Нум-Торуму, праотцу всего живого и мертвого, отцу богов и духов. Я, как смогу, глаза местным сир-тя отведу. До первого залпа, мыслю, тревоги не поднимут.

– Точно ли так, колдун? – недоверчиво переспросил воевода. – А ну вместо хитростей чародейских дозорных ратники местные выставят? Помню, в первых деревнях еще на подступах дальних завсегда караулы стояли. Немало хлопот нам доставили.

– Коли город большой, то караулы ставят, как без этого? – пожал плечами Енко. – Там и воинов в достатке, и вожди строже, и шаманы службы требуют, и Великий Седэй приглядывает. А в малой деревне откуда лишним мужчинам взяться? И без того каждая пара рук на счету. Особливо ныне, когда война всех менквов пожрала, и сир-тя самим все делать приходится.

– Да, в деревнях работа завсегда и большому и малому найдется, – согласился Иван Егоров. – Ладно, следопыт. Указывай, куда путь держать.

Струги взмахнули длинными широкими лопастями весел, двинулись против течения по просторной реке, стараясь держаться в стороне от стремнины.

И опять по тихой вечерней воде струги прокрались почти к самому селению, вокруг главной площади которого жители оживленно разжигали костры. Опять Енко Малныче сидел у мачты, опустив голову и что-то бормоча себе под нос, – и сир-тя беззаботно готовились к ужину, даже не глядя в сторону полноводного Варанхая.

Атаман, во весь рост выпрямившись на центральной банке передней лодки, вытянул руку, указывая на святилище, оскалившееся громадной пастью дракона, и кулеврины повернулись на сошках, целясь в огромный чум.

– Да! – резко распрямился колдун, открывая глаза. Почти одновременно рубанул воздух Иван Егоров, и фитили опустились к запальным отверстиям.

Залп заставил содрогнуться реку и окружающий лес, спугнув из его крон целую тучу птиц, а волна картечи не просто порвала, а буквально снесла языческое капище, разметав и шкуры, и опорные жерди, и пологи, и все содержимое. И превратив в кровавое месиво собравшихся внутри людей.

– Вперед! Бей язычников! – закричали казаки, снова налегая на весла.

Десяток гребков – и носы огромных лодок зашуршали о берег под самой священной березой. Молодые казаки ринулись вперед, принимая на сабли выпады копий, удары топоров и палиц немногочисленных защитников деревни, рубя их и коля. Иван Егоров и Кондрат Чугреев задержались в стругах, держа наготове пищали. Опыт предыдущих боев подсказывал, что даже один шаман с золотым диском на груди способен совершенно парализовать даже полсотни честных христиан, и потому подобных ворогов следовало стрелять издалека, пока они не успели сломить волю казаков и подставить их буйные головы под ножи язычников.

Колдун у мачты тоже вскинул пальцы к виску, напрягся, прощупывая внутренним взором ближние кустарники, готовый противопоставить свою волю местным ведьмам и шаманам. Но достойного противника не заметил.

Да и откуда? Сильные, умелые, родовитые чародеи жили в городах, сидели в Совете колдунов, правили богатыми землями. И если бы даже великий могучий шаман вдруг родился в деревне, среди безродных провинциалов – сия деревня быстро стала бы городом, еще одним центром силы древнего Ямала.

Енко Малныче встряхнулся, выпрямился и потянулся, легко прошел по лавкам струга, спрыгнул на сушу, зашагал по окровавленной земле, старательно огибая темные парные лужи и переступая тела, недовольно морщась из-за истошных воплей женщин, убегающих от азартных победителей, пьяных от крови и вседозволенности. Вскоре колдун нашел искомую жертву и снова вскинул пальцы к виску, сосредотачиваясь.

Через несколько мгновений охапка валежника зашевелилась, из-под нее выбрался затаившийся паренек и, не в силах противостоять сжавшей разум чужой воле, подошел к чародею.

– Посмотри на меня, – потребовал от жертвы колдун. – Запомни мое лицо и мое имя. Беги отсюда, беги в Великий Седэй и передай, что все это сотворил я, Енко Малныче. Это моя месть за изгнание. Ваша деревня не первая из уничтоженных. И я не остановлюсь, пока не сожгу все селения и города Ямала. Теперь пошел вон! Уметайся, пока жив!

Енко ослабил свою волю, позволяя перепуганному подростку броситься прочь, сам же сел на камень возле невозмутимо разгорающегося костра, поковырялся в корзине с мясом, приготовленным здешними хозяйками для ужина, выбрал кусочек с толстыми прожилками желтоватого жира, наколол на копье и протянул к пламени, в самый жар.

У него не было желания насиловать здешних девиц или грабить разрушенное святилище. Знатный колдун был выше подобных развлечений. Но вот от вкусной еды бездомный бродяга никогда не отказывался.

День, может, два белокожие дикари будут развлекаться здесь, потом двинутся дальше, и очень скоро Великий Седэй получит от Енко Малныче еще одну кровавую весточку.

* * *

Еще два селения отряд Митаюки-нэ взял под свою руку без каких-либо происшествий.

Нет, тамошние сир-тя не проявляли к миссионерам особого дружелюбия… Но сражаться, умирать, проливать кровь и подвергать свои деревни разорению желания явно не имели. И потому смиренно позволили сжечь родовое святилище, вкопать на краю площади крест и даже несколько раз на него перекрестились.

Ведьма понимала, что сир-тя обманывают христиан; что никакой новой веры они не приняли и, едва миссионеры скроются в зарослях – вознесут благодарственные молитвы Нум-Торуму и Картащ-экве, принесут пару ящериц в жертву верхним и нижним духам и пустят по реке венок с покаянными словами. Цветы же и кровь, каковыми украсят крест и омоют его перекладину, будут приноситься лишь для вида, дабы не раздражать сильного воинственного соседа и его бога.

Однако Митаюки-нэ это тихое бунтарство туземцев вполне устраивало. Здешние племена не будут враждебны, не станут открыто помогать колдунам из южных земель, остерегутся вредить и при появлении казаков и их священников станут называть себя христианами.

А чего еще требуется от жителей возле важного торного пути?

Самые храбрые и решительные здешние воины в поисках славы и добычи будут уходить на службу в остроги иноземцев. Ведь дома их не ждет ничего, кроме мечтаний и безвестности. Подарки, иногда присылаемые в их дома, да сказания о славных походах постепенно будут превращать местное население во все более и более преданного почитателя Иисуса Христа. Сменится три-четыре поколения – и правнуки нынешних смутьянов, насмотревшись на поведение родителей, уже совершенно искренне будут возносить христианские молитвы и мазать кровью уста Ильи-громовержца, а не Хунт-Торума, сплетать венки святой Параскеве Пятнице, а не богине Мых-ими. Не будут мыслить над собой иной власти, кроме воли их сыновей и внуков – ее, Митаюки, и грозного Матвея Серьги.

Так что пусть себе бунтуют в глубине души. И чем глубже, тем лучше. Подобное сопротивление она как-нибудь переживет.

Не желая раздражать новых братьев во Христе, чародейка не покушалась на имущество варанхайцев, и все, что она позволила себе в пяти покоренных деревнях – так это забрала пару лодок. На них христианские воины сложили припасы. Теперь еда, подстилки и часть оружия плыли вниз по течению сами по себе, под приглядом Ганса Штраубе и четырех гребцов, а отряд двигался налегке, что заметно увеличило его скорость.

Выйдя на тропу, ведущую к очередному поселку, Митаюки уже собиралась объявить привал, дабы отправиться на разведку, как впереди внезапно послышался глухой перекатывающийся гром.

Путники невольно вскинули глаза к небу, но оно было чистым и солнечным, лишь с редкими мелкими облачками.

– Наши! – первым сообразил немец и махнул рукой сидящим в лодке сир-тя: – Гребите!

Воины послушно навалились на весла, челны рванули вперед.

– За мной! – оглянулась на уже расходящихся воинов Митаюки и резко ускорила шаг.

Разумеется, Ганс Штраубе, которому помогало течение, успел к месту схватки первым. Вылетев из-за мыса на полноводный прямой участок, украшенный тремя стругами, он вскинул пищаль и выстрелил над деревьями. Ведь в ратном деле решения принимаются быстро, и второпях его могли принять за врага, а попасть под залп картечи наемнику не улыбалось.

Но грохот ружья и белое пороховое облако сразу расставило все по своим местам – местные язычники огнестрела, по счастью, не знали.

Иван Егоров и Кондрат Чугреев вышли к воде, вгляделись – и расплылись в улыбках:

– Ганс! Капитан! Дружище! – Челны с ходу выскочили на берег почти на треть своей длины, и немец тут же попал в крепкие объятия ватажников. – Как ты, откуда? Один али с сотоварищами?!

В крепких руках Михейко Ослопа немец не то что ответить – вздохнуть не мог. Но когда огромный казак поставил его обратно на траву, поведал, потирая ребра:

– Встречь вам мы выступили. Я да наша хитрющая Митаюки, Матвеева женка, да еще почти сотня дикарей местных обращенных, христиан честных.

– Помню, помню девицу, – недоверчиво прищурился атаман. – И как она? Чудила?

– Еще как, клянусь святой Бригиттой! – рассмеялся Штраубе. – Мы ведь вроде как в разведку выступили, путь прощупать перед главным наступлением. Она же исхитрилась все поселки на пути нашем в веру Христову обратить, и они вроде как ноне союзники наши. Не с кем воевать, получается, такие дела, – развел руками наемник и подмигнул: – С добычей мы, знамо. Токмо подобрать ее по пути надобно будет. Бо в челноки малые не влезла.

Воевода хмыкнул, посмотрел на Кондрата. Бородач пожал плечами:

– Эта может. Истинно, ведьма. Хитра, зар-раза! Даром, что обликом девка малая. Коли помогать решила, дело сладится.

– Берегом она с прочими сир-тя идет и вот-вот появится! – предупредил Ганс Штраубе. – Вы их случайно не постреляйте.

– Михейко, упреди казаков, дабы с друзьями нашими не сцепились, – посмотрел на великана атаман. Тот согласно кивнул и зашагал к краю площади.

Предупреждать никого не потребовалось. Митаюки, обогнав свой отряд на два десятка шагов, при виде казака так истошно завизжала:

– Осло-о-опушка!!! – что ее услышали во всех концах поселка. Чародейка кинулась на шею великана и повисла, поджав ноги и прижавшись щекой к щетине воина: – Как же я по вам по всем соскучилась!

Михейко невольно улыбнулся в ответ и осторожно, чтобы не сломать хрупкую красотку, обнял колдунью:

– Привет тебе, Митаюка… Давно не виделись… Ты как?

– Живем! – кратко сообщила девушка. – От Матвея тебе привет. Вспоминал часто.

– А Матвей как? – отпустил чародейку казак.

– В хлопотах весь муженек мой ненаглядный, – посетовала Митаюки. – В делах, заботах. Три острога на нем, хозяйство, рати большие. Тяжко ношу такую тянуть. Но про тебя вспоминал. Сказывал, самый могучий ты из всех, кого он видывал!

– Он тоже… крепок… – Великан смутился и даже слегка покраснел от неожиданной похвалы.

На самом деле, конечно же, Серьга, при всей дружбе с Ослопом, о соратнике за минувший год не вспомнил ни разу. Но Митаюки-нэ требовалось с первых мгновений расположить к себе казака – и учение девичества давало сразу несколько надежных советов для достижения подобной цели. И вот – чародейка дружески обнимала чужого воина, жизнерадостно махала рукой воеводе Егорову и бородатому Кондрату, а у нее из-за спины вытекали и вытекали из леса десятки воинов, расходясь по площади и смешиваясь с иноземцами.

Теперь, даже если казаки Троицкого острога и имели нехорошие замыслы – затевать бой уже поздно. В ближней схватке у пищали перед копьем и палицей особого преимущества нет. А воинов у чародейки больше минимум втрое. Справятся.

– Ганс сказывает, жена Серьгова, ты половину дела ратного за нас сотворила? – подошел ближе Иван Егоров, и Митаюки не ощутила в его сознании никаких иных эмоций, кроме одобрения. – Целых пять селений одна покорила?

– Кабы не капитан, меня бы еще во втором зарезали, – тут же вернула наемнику похвалу черная ведьма и добавила, указав на своих сир-тя: – Сии воины делу веры Христовой также всей душой преданы, себя не жалели.

– Добро, – кивнул атаман. – Отдыхайте. Опосля решим, как дальше поход свой вести.

– Умница, – положил ладонь ей на плечо Кондрат Чугреев, и в его эмоциях чародейка ощутила облегчение. Похоже, белые иноземцы доверяли ей так же мало, как она – им, и теперь все радовались, что оказались не врагами, а союзниками. – Правильно мы тебя в ватагу приняли.

– Вы семья моя большая, Кондрат, – улыбнулась и бородачу девушка. – Не сомневайся.

Воевода Егоров и его ближние сподвижники отправились к остаткам истерзанного картечью святилища, темная ведьма повернула к стоящим за догорающими кострами чумам. Медленно пошла, огибая кровавые лужи, переступая оторванные руки и ноги, просто бесформенные куски мяса, останавливаясь возле безжизненных тел, стараясь не слышать девичий плач и крики боли.

– Решила полюбоваться, поклонница смерти?! – насмешливый голос заставил Митаюки-нэ поднять голову. – Нравится?

Несколько мгновений девушка бессмысленно смотрела на самодовольного щекастого Енко Малныче, обтянутого в чистенькую, блестящую змеиную кожу, затем спросила:

– Зачем? Зачем ты все это сделал?!

– Это война, женщина! – свысока хмыкнул колдун. – На ней убивают.

– Даже на войне убивают, когда в этом есть смысл, – покачала головой темная ведьма. – Но зачем все это месиво здесь? Чего ради? Селяне не способны сопротивляться огню и свинцу русских пушек. Стоило их немного припугнуть, и они бы сдались!

– Они и сдались! Что за бабьи сопли? – презрительно дернул губой Енко Малныче. – Мы пришли и победили! Теперь их идолы принадлежат казакам, равно как и их женщины! Ровно то, что и было нужно! Утрись и иди к котлам. Знай свое место, глупая баба!

– Теперь они возненавидят нас, – покачала головой Митаюки-нэ. – Все, кто выжил, будут мстить. Всем христианам, всем иноземцам. Нападать тайком, колоть в спины, резать спящих. Вместо торного пути между острогами здесь проляжет кровавая дорога. Зачем ты это сделал, колдун?

– Ерунда, – отмахнулся Енко. – Разгромили этих селян, перебьем и спрятавшихся. Пусть только высунутся! Что ты понимаешь в войне, девка? Война – это схватка мужества и силы, отваги и оружия! Неудачники проиграли и будут истреблены все до последнего! Ты мне просто завидуешь. Я перебил четыре племени и разорил четыре святилища. Четыре! А что смогла сотворить ты?

Колдун презрительно сплюнул ей под ноги и направился к выворачивающим золотого идола казакам.

– Непроходимый тупица… – с некоторым даже удивлением посмотрела в спину Енко Малныче девушка. – Каким образом в древних и могучих колдовских родах рождаются столь безмозглые дураки? Немудрено, что его лишили невесты, опозорили и приговорили к смерти. Странно, как, не имея даже крохотного ума, Енко догадался сбежать перед казнью? Не иначе, спас кто-то из сердобольных родственников!

– Приказывай, госпожа… – Нахнат-хайд стоял перед ней, весь исчерченный витиеватыми рунами, спокойный и уверенный, прижимая правую ладонь к груди, а левую опустив на боевую палицу с навершием из черного гранита.

Чародейка скрипнула зубами и распорядилась:

– Идите к кострам. У здешних сир-тя несомненно найдется и брага, и мясо для обжарки. Ешьте, пейте. Отдыхайте. Вы заслужили.

– Верно ли так, великая шаманка? – усомнился вождь.

– Его вредно убивать, – покачала головой девушка. – Енко Малныче служит иноземцам Троицкого острога. Не хочу с ними ссориться. К тому же он нам не враг. Просто старательный дурак.

– Воля твоя, госпожа, – с поклоном отступил бывший шаман и еле заметным жестом распустил подтянувшихся ближе воинов.

Митаюки-нэ осталась среди мертвецов наедине со своими мыслями.

В отличие от бездомного бродяги, она умела думать и понимала связь между поступками и последствиями. Рабство, боль и прикосновение смерти избавили ее от излишней воодушевленности. Она уже давно не боялась убивать. Хотя, конечно, предпочитала делать это чужими руками. Но даже убивать нужно правильно. Если взялся сражаться насмерть – истребляй всех, под корень, дабы опасность не возродилась снова. Не способен истребить – не вороши гнездо.

Столичный колдуненок не смог сделать ни того ни другого. Ни истребить, ни воздержаться. И теперь где-то там, в лесной чащобе, таились сотни преисполненных ненавистью сир-тя, жаждущих крови.

Только такой безмозглый червяк, как Енко Малныче, мог вообразить, что они, слабые и испуганные, выйдут с белыми иноземцами на честную битву. Не-ет… Они будут выбирать отставших, отлучившихся в кусты, пьяных, зазевавшихся, уставших, заснувших. Они будут поколение за поколением кочевать возле соединяющей два острога дороги и ловить удачные моменты, дабы зарезать еще одного-другого путника. Теперь этот путь уже никогда не станет спокойным.

– Клянусь дочерьми Сииг-Нга-Ниса, проклятый колдун, ты достоин любви всех семи![1] – пробормотала чародейка.

Митаюки-нэ не очень нравилась мысль казаков соединить старый острог и новые крепости. Уж очень легко подчинялся Матвей Серьга приказам воеводы. Но если уж через ее земли проляжет дорога – она должна быть безопасной! А север Ямала она уже привыкла считать своим. Тем более что новый проложенный путь начисто отрежет всех обитателей по правому берегу Варанхая и левому берегу Ямтанга от Великого Седэя, от столицы, от поддержки южных городов. И племена, все еще почитающие себя вольными, будут вынуждены явиться к ней на поклон.

Темная ведьма сжала кулачки, снова тихо ругнулась, вздохнула и отправилась к разоренному святилищу.

– Все ли амулеты собрали, други мои? – окрикнула она растаскивающих обрывки шкур казаков.

– Вроде как все, красна девица, – отер ладони одну о другую Кондрат Чугреев. – А ты, никак, помочь желаешь?

– Полагаю, в Доме Воинов еще золото может быть.

– Туда немец с Михейко отправились, – сказал Иван Егоров. – Соберут.

– Я вот вспомнила, воевода, что жены твоей, Настеньки, уже год, почитай, не видела. Расскажи, как она? Здорова ли? Как сыночек твой, взрослеет? Здоров ли? Я прямо в нетерпении ныне, что увижу их вскорости! Мы ведь отсель в Троицкий острог направимся?

– В острог? – Воевода и атаман переглянулись. – Как бы нет, Митаюки, иные у нас мысли. Надобно в верховья идти, волок оборудовать, острог при нем рубить. На тот случай, коли колдуны здешние путь наш перекрыть захотят.

– Да-да, мысли мудрые, так поступать и надобно… – Девушка вскинула ладошки к губам. – Однако же обидно зело: так близко к подругам побывать и не увидеться…

– Устинья, кстати, про тебя спрашивала, – очень к месту вдруг вспомнил Кондрат. – Очень обнять желала.

– Ус-нэ вернулась?! – радостно захлопала в ладони юная ведьма. – Нет-нет, я обязательно должна ее увидеть! Она цела, здорова? Маюни ее нашел?

– И он тебя вспоминал, – согласно кивнул бородач.

– Други, казачки милые, отпустите меня до подружек?! – взмолилась чародейка. – Я недолго, всего за пару недель обернусь! К чему я вам у волока сего? Земли окрест ныне мирные все, христианские, война кончилась. Сир-тя тамошние встретят с радостью, чем смогут, помогать станут… Без меня обойдетесь. Капитан Штраубе тропинки и схроны покажет, а муж мой, мыслю, тоже подтянется.

– Так иди, конечно, – легко согласился Егоров. – Настенька тебе обрадуется. И ты девок порадуешь, что сечи кончились, а у нас ни един человек живота не потерял. Токмо раненых трое, да и те на поправку идут.

– Ой, благодарствую, атаман! – Митаюки на радостях даже обняла воеводу, чмокнула его в щеку и радостно побежала к кострам.

– Ох уж эти девки, ветер один в голове, – укоризненно покачал головой Кондрат. – А все туда же, в походы ратные рвутся. И ведь эта еще за умную сойдет! Ан туда же, всякое дело побоку, лишь бы с подружкой языком потрепать. Баба, что возьмешь? Ну да так оно и проще. Баба с возу – кобыле легче.

Чародейка тоже испытала облегчение. Теперь казаки будут полагать, что знают, куда пропала девушка с отрядом сир-тя, и не станут мешаться под ногами. У них вроде как свои планы имеются и свои игрушки. Пусть развлекаются.

Обитать в разоренном поселке Митаюки не нравилось. Но мужчинам следовало дать отдых, позволить набить пузо, расслабиться брагой, пошарить по домам в поисках добычи – и потому она терпеливо ждала, вселившись в чистый ухоженный чум из второго ряда домов, и пребывала в нем, не высовывая носа, дабы не видеть творящегося безобразия. Храбрый молодой Тарсай-няр и бывалый Нахнат-хайд по очереди приносили «белой госпоже» то корзины с фруктами, то горшки с запеченным мясом, то кувшины со слегка забродившим сливово-малиновым настоем, так что нужды чародейка ни в чем не знала и могла посвятить себя куда более важному занятию, нежели война: единению с огромным окружающим миром.

Несколько раз черная ведьма пыталась заглянуть в будущее, но ее успехи оказались позорно малы. Посылая легконогую дочь Нум-Торума на годы вперед – она видела лишь снежную пустыню. Отправляя вперед на месяцы – созерцала в зеркале воды лишь брошенные, пустые чумы.

Похоже, главным в таланте прорицательницы была вовсе не способность глядеть сквозь время и пространство. Важнее всего было понять – куда именно нужно посмотреть.

Пока что девушка смогла придумать одно-единственное полезное применение для своей новой способности – проверить верность оставшегося в остроге мужа.

Зеркало налитой в мисочку воды показало его занятым валкой деревьев.

Матвей никогда не давал Митаюки поводов для ревности. Увы, не из любви или честности, а просто потому, что строить и сражаться ему нравилось куда больше, нежели задирать девкам подолы.

Оставив ворожбу, чародейка опять сосредоточилась на звуках, свете и запахах и вскоре растворилась в окружающем мире, раскрылась для него, стала частью. Но в этот раз девушка не стремилась слиться с ним. Она искала в покое и благоденствии чуждые моменты – и очень скоро нашла очаг боли, злобы и страха. Совсем неподалеку, всего в нескольких часах пути, возле какого-то вытянутого водоема. Может, озера, может, реки. А может, просто болота. Дотягиваясь туда обостренными чувствами, Митаюки ощущала лишь большую зыбкую прохладу, полную жизни.

– Нашла, – пробормотала она. – Шаманов, видно, ни единого не уцелело. Спрятаться даже не пытаются.

Она перевела дух, откидываясь на толстую подстилку из шкуры товлыга и возвращаясь в реальность, и сразу услышала за тонкой стеной старательное пыхтение. Девушка откинула полог, вышла – и перед ней низко склонились сразу несколько воинов сир-тя.

– Что вы делаете? – поинтересовалась она.

– Охраняем, – ответил рослый паренек с темной, почти красной кожей. – Днем и ночью.

– Славно, – легко коснулась его плеча ладонью черная ведьма, кивнула в сторону реки: – Где струги?

– Иноземцы еще пополудни отплыли. И преданный тебе белый телохранитель с огненной палкой с ними.

– Ох, Ганс, Ганс, – укоризненно покачала головой юная чародейка. – Вот прикармливаешь их, прикармливаешь. Ан все едино норовят с друзьями удрать куда подальше.

– Я никогда не предам тебя, великая шаманка! – громко хлопнул себя ладонью по груди паренек.

– Как твое имя? – вскинула брови Митаюки.

– Ямгава, госпожа!

– Я запомню твою клятву, мой преданный Ямгава, – кивнула чародейка. – Но запомни, что в мужской дружбе нет ничего плохого. Мужское братство скрепляется кровью и общим делом. Поэтому женщина способна понять, если ее воин иногда забывает о своем долге ради друзей. Главное, чтобы это не случалось слишком часто и не мешало его служению. Не стоит упрекать капитана. Ведь даже сейчас он вместе с остальными иноземцами трудится во имя величия господа нашего Иисуса Христа.

– Мы все преданы Иисусу Христу, великая шаманка! – отчеканил Ямгава. – Молодому богу и тебе, его первой послушнице!

Митаюки склонила голову и перекрестилась, вытянула и поцеловала нефритовый крестик.

Парень тут же последовал ее примеру. Правда, его нательный крестик был деревянный.

– Иисус любит вас, Ямгава. Он указывает вам путь. Передай вождям, мы выступаем с рассветом. Пусть приготовят побольше веревок и ремней. Они могут нам пригодиться.

* * *

Юная чародейка вела отряд быстро и уверенно, как взявший след волчатник, без колебаний поворачивая в нужном направлении в переплетении тропинок, проложенных через густой инжир, усыпанный крупными красновато-коричневыми плодами. Через час плодоносящий кустарник закончился, обратившись в заросли магнолии, число тропинок сразу уменьшилось, а сами они стали узкими. Пульсация боли и страха ощущалась совсем близко. Сир-тя не знали, куда бежать, и далеко от разоренной деревни не ушли. Тем более что их никто и не преследовал.

Митаюки-нэ вскинула руку, замедлила шаг и повернулась к вождям:

– Тарсай-няр, иди со своими воинами по этой тропе вперед, пока дорога не упрется в воду. После этого поворачивайте на восток, рассыпайтесь в редкую цепь и пробирайтесь вперед, не поднимая шума. Ты, Нахнат-хайд, поворачивай вправо, шагай примерно час. Там вы обнаружите логово язычников. Атакуйте его с севера и востока, быстро и решительно. Бежать от вас на юг вороги не смогут, там болото. Они кинутся прямо на цепи тархадцев и попадут в ловушку.

– Будет исполнено, госпожа! – склонили головы вожди.

– Подождите! – остановила слуг служительница смерти. – Все вы преданные и храбрые христиане, и я хочу, чтобы вы вернулись домой, окруженные славой, а каждый воин привел с собой не меньше двух рабынь и охапку украшений. Поэтому в этой битве дозволяю в первую голову помышлять не о победе, а о добыче.

– Да, великая шаманка! – заметно повеселели сир-тя.

– Но не забудьте главного, – вскинула палец Митаюки. – Я не хочу, чтобы в здешних лесах остался кто-то, кто станет мечтать о мести… Теперь идите!

Чародейка пропустила крепких молодых воинов мимо себя и повернула вслед новичкам.

Нахнат-хайд в точности выполнил указание хозяйки северных земель, тихо следуя по тропе, края которой отмечались свежими прядями затоптанной травы и ломаными ветками, до тех пор, пока не услышал голоса. Здесь он остановился, обернулся на воинов, снял с пояса палицу, повесив на левое запястье, перехватил копье двумя руками. Обвел три десятка своих бойцов суровым взглядом. Затем развернулся и первым побежал вперед, уже не таясь и проламывая телом высокую траву.

– Иису-у-ус!!! – грянул над лесом доселе неведомый в здешних землях грозный боевой клич. – За Христа-а!!!

Беглецы закричали от ужаса, вскакивая с мест. На цветочной поляне шагов ста в длину и примерно полусотни в ширину собралось три десятка молодых женщин с детьми и десятка полтора мужчин разного возраста. Черная ведьма не знала, что побудило их бежать при первом нападении, не защищать деревню от казаков. Растерянность перед внезапной атакой, первый испуг, отсутствие оружия? Но сейчас все они уже знали, что идет война, мысленно приготовились сражаться и потому – не дрогнули.

– Нум-Торум! Небеса с нами! – закричали сир-тя, расхватывая копья и топоры, и толпою кинулись навстречу врагу.

– Иисус! – Нахнат-хайд оказался воистину бывалым воином. Внешне совершенно спокойный, шагая впереди, он один встретил наскок сразу трех мужчин, широким взмахом своего копья он отвел от груди сразу три каменных наконечника, пнул левого мужчину ногой в живот, одновременно подсек кончиком древка голень левого противника, пригнулся, подныривая под оружие среднего паренька, сблизился, ударил головой в лицо, тут же уколол влево, сразив мужчину в бедро, дернул древко в обратную сторону, нанося основанием тычок в висок правого врага, что попытался встать, разжал левую руку, взмахнул палицей, проламывая голову все еще закрывающего ладонями разбитое лицо мальчишки, уколол влево, теперь в грудь, добивая раненого врага, поднырнул под копье нового сир-тя, низко приседая, ударил палицей по колену, крутанулся, быстрым движением добил в спину оглушенного врага, тут же отпрянул, принял удар топора на древко, отскочил на безопасное расстояние, уколол, откачнулся, взмахнул палицей. Бывший шаман не сражался – он танцевал; он словно играл, обратившись в само воплощение смерти.

Ямгава тоже показал себя неплохо, скрестив копья с каким-то стариком, пропустил его выпад над своим плечом, а сам вогнал оружие глубоко в дряблую грудь. Да так сильно, что уже не смог вытащить обратно. Рядом с пареньком предсмертно захрипел его товарищ. Ямгава не растерялся и решительно сразил его врага ударом палицы.

Схватка вышла жестокой и кровавой, но короткой. Митаюки не успела вздохнуть и трех раз, а на смятой траве уже корчились два десятка мертвых и умирающих мужчин. Остальные, сжимая оружие, с некоторым даже недоумением смотрели на поверженных врагов. Новообращенные христиане только-только вошли в раж, а убивать оказалось уже некого.

Женщины в ужасе бежали прочь, к дальнему краю зарослей. Их никто не преследовал. Чем завершатся их старания – атакующие отлично знали.

Сир-тя скрылись среди высокого белоголовника… И вскоре послышались истошные вопли, мужской смех. Часть беглянок выскочила обратно на поляну, иных волокли за локти, а то и за волосы веселые тархадцы, бросали в цветы, прижимали коленями и связывали жертвам руки за спиной.

– Будьте вы прокляты, прокляты!!! – сжимая кулаки, завыла патлатая старуха, в волосы которой были вплетены маленькие деревянные и костяные фигурки зверей и людей. – Пусть Сииг-Нга-Нис выпьет всю вашу кровь, мерзкие выродки! Пусть духи земли грызут ваши ноги, а духи небес высосут ваше дыхание! Пусть никогда не утолится ваша жажда, сколько воды вы бы ни выпили, и никогда не утолится голод, сколько вы бы ни сожрали. Вас ждет смерть, смерть! Великий Седэй уже знает обо всем! Воины Совета растопчут вас! Переломают ваши кости, выпустят кишки и на ваших глазах скормят их волчатникам!

– Ах ты тварь! – Кто-то из победителей взмахнул палицей, но Митаюки громко щелкнула пальцами и отрицательно покачала головой. Уловив волю чародейки, воины вцепились в одежду старухи, приволокли ее к ногам юной ведьмы, поставили на колени.

– Продолжай, мудрейшая, говори, – ласково разрешила девушка. – О чем известно Великому Седэю?

– Мы уже послали быстроногих гонцов в великий Дан-Хаяр! Самому Тиутей-хорту могучему! Все колдуны ныне знают про безумие кровавого Енко Малныче! Знают, что он привел дикарей в порубежные селения и режет всех, кого видит! Уже сбирается армия великая, непобедимая, всех земель, всех вождей, всех колдунов. Они придут и раздавят вас, жалкие слуги бездомного безумца! Вы захлебнетесь болью! Утонете в крови! Вы станете молить о смерти и не получите ее!

– Откуда знаешь, что войну начал Енко Малныче? – прищурилась юная чародейка.

– Он сам признался в этом одному из уцелевших детей! Теперь вы познаете гнев богов и заклинаний Великого Седэя! Пусть Сииг-Нга-Нис выпьет всю вашу кровь, мерзкие выродки! Пусть духи земли грызут ваши ноги, а духи небес высосут ваше дыхание!

– Имя Нинэ-пухуця тебе известно? – наклонившись к старухе, прошептала Митаюки-нэ, и пленница осеклась.

– Ты поклонница смерти? – хрипло догадалась она.

– Проклинай меня, проклинай, мудрейшая, – разрешила черная ведьма. – Твои проклятия песня для моих ушей. Пребывать в погибели и ненависти есть услада души моей. Доставь мне такое удовольствие.

Старуха молчала.

– Кажется, ей больше нечего сказать, – перевела взгляд на воинов Митаюки.

Мужчины кивнули и вскинули копья…

Митаюки отступила в сторону, в задумчивости провела ладонью по веткам и листьям ближнего низкорослого и кустистого миндаля.

– Значит, Великий Седэй будет считать, что войну против него ведет слабоумный Енко Малныче? – пробормотала себе под нос юная чародейка. – Неплохо, неплохо. Кровь останется на его руках, а добыча в моих. И если Матвею придется договариваться с колдунами о мире, у меня есть отличный козел отпущения, которым не жалко пожертвовать, дабы погасить у врагов жажду мести. Совсем неплохо! Играть по таким правилам одно удовольствие. Надобно использовать такой редкостный шанс как можно полнее. Пусть будет война!

Темная ведьма вошла глубже в заросли, вдыхая горьковатый аромат листьев и стеблей, сорвала сочный плод одинокого инжира, не спеша съела, пробралась дальше до тропы и пошла по ней дальше, в обход поляны. Правительница северных земель не собиралась принимать участия ни в грабеже, ни уж, само собой – в изнасилованиях. Это развлечение – удел простолюдинов. Знатные люди не размениваются на подобные мелочи. Им не нужны ни золото, ни наложницы, ни деньги. Им нужны армии, земли и города. И все это имущество требовало внимания, ухода, понимания и заботы.

В настоящий момент ее армия «кормилась». Звери не любят, когда их отвлекают от еды. Не стоило мешать громадному преданному хищнику. Иначе он может затаить злобу.

Тропа тянулась огромной дугой и примерно через час вышла к озеру. Но – с заболоченными берегами. Так что чародейка, давая напутствие воинам, почти угадала.

Девушка вскинула руку, прислушиваясь к жизни в глубинах, и, помимо мелких искорок, принадлежащих, скорее всего, рыбам и змеям, ощутила несколько горячих, темно-красных, по ощущениям, углей. Такой могучей жизненной силой должны обладать крупные драконы.

– Похоже, местные шаманы все же сберегли от призыва несколько родовых зверей, – обрадовалась Митаюки-нэ. – И на охоте тоже на бойню их не призвали. Это мудро. Если не оставить в лесу здоровых производителей, то поголовье не восстановится никогда.

Юная чародейка еще немного прошлась вдоль берега, любуясь цветами и слушая распевшихся ради хорошего дня птиц, разделась, вошла в воду и немного поплескалась, не заплывая далеко от берега и не забывая следить внутренним взором за происходящим вокруг. Ощутила приближение огонька, послала в его направлении короткую вспышку беспричинного страха – и дракон отвернул обратно в глубину голодным.

Через пару часов ведьма отправилась в обратный путь, и когда вышла на поляну, основное веселье там уже закончилось.

– Белая госпожа! – заметил появление Митаюки кто-то из воинов, и радостный возглас заметался от зарослей к зарослям.

Чародейка замедлила шаг, ожидая продолжения. Ее небольшая армия выстроилась полукругом, вперед торжественно вышли Тарсай-няр и Нахнат-хайд.

– Прими в знак восхищения сей небольшой дар, великая шаманка. Воины твои преданные с уважением преподносят…

Оба вождя опустились на колено, протягивая ей резные диски примерно одинакового размера. Белая кость, очень похожая на клык двунога. На одном украшении искусно воссоздан летучий ящер, с его спины замахивался копьем широкоплечий всадник. На другом – сплелся в клубок водяной ящер с широкими плавниками. Морда его, оскаленная, целилась в самые глаза девушки.

Митаюки поняла, что воинам досталась богатая добыча. Похоже, спасаясь от нападения, многие сир-тя все же схватили в своих домах самое ценное. Например, эти родовые амулеты, доказывающие право старшинства в какой-то из древних знатных ветвей.

– Благодарю вас, мои верные храбрецы, – прижала подарки к груди темная ведьма. – Но я читаю в ваших глазах скрытый вопрос. Вы хотите спросить, почему я обещала каждому из вас по две красивых пленницы, а вам досталось по одной на двоих?

Мужчины загудели, пытаясь сказать, что и мыслей таких не имели, – и тут же смолкли, едва их повелительница вскинула руку.

– По пути вверх по Варанхаю белокожие иноземцы разорили четыре богатые деревни. И ни в одной не догадались преследовать беглецов. Заканчивать их дело придется нам.

Воины радостно закричали, поняв, что их ждет еще три таких же разгульных, доходных грабежа.

– Выдели охрану пленницам, мой храбрый Тарсай-няр, – негромко распорядилась черная ведьма. – Пусть отведут их в деревню и ждут там вестей. Мы пойдем на запад через чащу. Насколько я помню, многоопытный Нахнат-хайд, все здешние селенья стоят на южных берегах реки?

– Да, – согласно кивнул бывший шаман. – Так безопаснее. В прежние времена дикие менквы совершали сюда набеги. Но, может быть, нам тоже отступить к реке и идти по ней? Там удобнее и быстрее, вдоль русла всегда есть нахоженные тропы.

– Беглецы ждут со стороны реки опасности, а с юга помощи. Они ведь успели отправить послание в столицу, в Совет колдунов, куда раньше, чем здешние язычники. Так откуда нам лучше появиться? – самыми уголками рта улыбнулась чародейка.

– Прости, что усомнился в твоей мудрости, великая шаманка, – склонил голову Нахнат-хайд. – Ты права. От войска, идущего с юга, опасности никто не ждет. Но как мы прорвемся через джунгли?

– Не беспокойся, вождь. Я знаю нужную дорогу.

* * *

Отдохнувших и повеселевших воинов Митаюки привела к озеру, вышла к берегу, нащупывая внутренним взором плавающие в глубинах «угольки», выбрала самый крупный и потянула к себе, все крепче, по мере приближения, овладевая сознанием жертвы. Вскоре вода забурлила, над поверхностью появился тупорылый коричневый мухтонг, пожиратель тины. Коротконогий, жирный, большеголовый, с маленькими круглыми глазками, весь покрытый толстыми кожными складками. Росту в звере было всего ничего – полтора человека. Но весила похожая на огромный бочонок туша раза в два больше всего отряда чародейки.

На воинов сир-тя это явление не произвело особого впечатления. Все они сотни раз в своей жизни видели, как шаманы, обеспечивая селение мясом, пригоняют из леса отборных драконов, завладев их сознанием. И громадные звери покорно ждут, когда их убьют и разделают маленькие человечки. Только Нахнат-хайд неуверенно спросил:

– Допускает ли вера в молодого бога подобное языческое колдовство? Ведь это есть обращение к природным духам?

– Все мы действуем во славу бога нашего, Иисуса Христа, – ответила Митаюки-нэ. – Разве поступок, ведущий к его прославлению, может оказаться недопустимым?

Бывший шаман пожал плечами. Слова девушки звучали логично. Да и кто он такой, чтобы спорить с любимицей молодого бога… ведущей их к новой богатой добыче?

Чародейка сосредоточилась. Мухтонг слегка покачал головой – большего его жирная шея не позволяла, – завыл, разбежался и врезался в заросли, проламывая стену кустарника и сминая молодые деревца, разрывая лианы, затаптывая траву и обдираясь о стволы толстых деревьев. Последние, по счастью, росли достаточно редко, чтобы зверь мог меж ними протиснуться. И только кроны слабо покачивающихся великанов смыкались где-то там, далеко наверху, в сплошную зеленую крышу.

Дорога за жирным монстром оставалась достаточно широкой, чтобы воины могли идти по двое, бок о бок, даже не задевая друг друга локтями. Скорость получалась тоже неплохой – быстрый шаг. Так что за день люди прошли довольно большое расстояние.

Увы, но до сумерек на след беглых врагов они так и не вышли.

Когда воины разбили лагерь, Митаюки вновь отрешилась от суеты и слилась с природой, стараясь заглянуть, ощутить ее как можно дальше во все стороны… А когда, уже ближе к полуночи, вернулась в реальность, сидящий рядом Нахнат-хайд невозмутимо сообщил:

– Мухтонг сбежал, великая шаманка. Мы не решились тревожить твой покой и не знали, можно ли его забить? Он драпал по просеке так лихо, что теперь, верно, даже сам Иисус не дотянется до его разума.

– Иисус может все, – перекрестилась черная ведьма, – и да пребудет с нами его любовь. Но зверь больше не нужен. Я нашла язычников. Кто-то большим числом собрался к северу от нас. Кому еще охота сидеть в густой чаще, кроме как не разбитому врагу?

– Велю готовить топоры, – сделал вывод Нахнат-хайд и придвинул Митаюки большой пальмовый лист, на котором лежало нарезанное ломтями копченое и жареное мясо: – Отдыхай, госпожа.

* * *

Прорубаться через джунгли пришлось не дольше часа. Вскоре передовые воины вышли на тропинку, ведущую в нужном направлении, повернули на нее и очень скоро выбрались на обширный песчаный пляж, прижавшийся к узкому и протяженному озеру, больше напоминающему старицу.

Появление воинов сир-тя, идущих с юга, вызвало у изможденных и грустных беглецов яркое чувство восторга. С криками радости несчастные кинулись навстречу спасителям, восхваляя Великий Седэй и быстроту, с которой столичные колдуны прислали помощь. Нательные крестики на груди воинов сир-тя заметили слишком поздно – когда сблизились до нескольких шагов.

– Во имя Иисуса! – вскинул над головой палицу Тарсай-няр, и христианские воины ринулись вперед, сбивая с ног мужчин, хватая женщин, охватывая ринувшихся врассыпную людей и сгоняя их обратно в кучу.

– Нахнат-хайд! Приведи мне старух, – потребовала темная ведьма, холодно наблюдая за происходящим.

– Колдуний не убивать! – тут же отреагировал вождь, бросаясь в гущу схватки, больше похожей на избиение.

Не прошло и нескольких минут, как перед Митаюки стояли на коленях сразу три увешанные амулетами престарелые женщины.

– Отвечайте быстро и честно, – предложила им девушка. – Вы уже успели упредить Великий Седэй о нападении сильного войска на его порубежье?

– Да! Да, подлая тварь! – радостно выкрикнула одна из пленниц. – Они все знают! Они придут и истребят вас всех! Скормят драконам, посадят на кол перед священной березой на главной площади столицы! Вам никуда не убежать, нигде не скрыться! Они найдут вас и намотают ваши кишки вам же на шеи!

– Ах ты тварь! – Один из воинов, не выдержав ее ненависти, коротким взмахом палицы размозжил старухе голову.

Митаюки поджала губы.

Нахнат-хайд отвесил пареньку затрещину, оттащил и дал пинка:

– Пошел вон, тупой менкв! В следующий раз домой за самовольство отправлю!

– А знаете ли вы, мудрейшие, кто командует сим победоносным воинством? – продолжила расспросы чародейка.

– Проклятый Советом Енко Малныче, приговоренный к смерти за измену, – пробормотала другая старуха. – Кто ты, юная дева? Я чую в тебе колдовской дар. Ты из древнего рода, пусть и не самого знатного. Почему ты предала свой народ, несчастная? Почему перекинулась к поганому изгнаннику? Чего ради обрекла себя на тяжкую смертную муку? Нечто ты надеешься, что веселье ваше продлится долго, несчастная?

Митаюки-нэ присела перед женщиной и заглянула ей в глаза. Шепотом спросила:

– Почему ты решила, что я к кому-то переметнулась, мудрейшая?

– Но ведь твой род… – попыталась ответить ей старуха, но девушка перебила ее:

– Мой род отдал меня на потеху иноземцам, никак не попытавшись спасти! И с тех пор мне предавать некого. Я одна. Одна и только за себя.

– Но ведь ты служишь Енко Малныче!

– Неужели? – улыбнулась чародейка. – Ты умудрена сединами, ведьма, и носишь амулеты старшинства. Ты не могла не учить детей в своем Доме. Ты должна знать учение девичества. Разве ты не рассказывала, как нужно правильно приручать мужчин? Дарить ласку, побуждая делать то, что нужно тебе. Хвалить, восхищаться, преклоняться, но направлять туда, куда желаешь. Позволять мужчине делать все, что ему нравится, если это не вредит твоей цели и твоей власти над ним. И поощрять любое разгульное веселье, если платить за него придется кому-нибудь другому. Смотри, мудрая учительница: веселье моих мужчин происходит за счет твоего народа. Именно вы подарите им славу, богатство и наслаждение. Но за все вместе в итоге расплатится Енко Малныче. Скажи, мудрая учительница, разве я не прилежная ученица? Разве я не усвоила ваши уроки наилучшим образом?

– Это были советы для семейной жизни! – выкрикнула старуха.

– Моей семьей стали белые иноземцы, – пожала плечами, выпрямляясь, Митаюки-нэ. – Могучему молодому богу казаков нужны ваши души. Значит, Иисус Христос их получит.

– Но что нужно тебе?!

Юная чародейка опять присела и шепотом, так, чтобы слышала только женщина, спросила:

– Напомни мне, мудрейшая, как вознестись над соперницами, стать первой, самой могучей и недостижимой, если другие девушки сильнее и знатнее тебя?

– Избавиться от них… – сглотнув, пробормотала старуха.

– Вот видишь, мудрейшая, – склонила голову набок Митаюки-нэ. – Это ваше учение.

– Но избавиться не значит убивать!

– Я не убиваю, – сказала чародейка. – Ваши деревни гибнут не из-за меня. Просто мужчинам нужно платить за послушание. Учение девичества не советует перечить мужу, если его увлечение не мешает планам жены.

– Чего же хочешь ты?

– Стать сильнейшей колдуньей в мире, – на самое ухо прошептала ей девушка.

– Но это невозможно! – воскликнула старуха. – Тебе не удастся избавиться от всех!

– Почему? – вскинула брови Митаюки. – Учение молодого бога запрещает чародейство и обращение к иным богам. Я не убиваю соперниц, мудрейшая. Я просто запрещаю несчастным губить свою душу. Новая вера сильна и быстро распространяется. Не прошло и полугода, как я принесла слово Иисуса Христа в земли северного Ямала, а на Ямтанге и Варанхае уже не осталось ни одной ведьмы.

– Еще остались… – глухо ответила учительница из Дома Девичества.

– Нет, мудрейшая, уже нет…

Митаюки-нэ хлопнула в ладони. Воины коротко выдохнули, и в спины старух вонзились копья с прочными кремневыми наконечниками.

Покончив с никчемными пленницами, молодые сир-тя тут же поспешили к товарищам, занятым куда более интересным делом. Рядом с правительницей остался только покрытый шаманскими татуировками Нахнат-хайд, внимательно смотрящий на свою госпожу.

Митаюки припомнила, что именно отвечала ей пленница – сама она говорила тихо, не для чужих ушей, что мог подумать вождь, и поспешила развеять возможные подозрения:

– Несчастная отчего-то решила, что я истребляю всех, кого считаю своими соперницами, – сказала она. – Но ты свидетель, я старалась сохранить жизнь всем, кого мы встретили на своем пути – и друзьям, и врагам! Я не уничтожала никаких соперниц, я спасала заблудшие души! И большинство спасла… Если бы не кровавый безумец Енко Малныче, убивающий всех, кого видит, живыми бы остались и обитатели этих селений. Я обратила бы их в христианство, не пролив ни капли крови!

– Да, госпожа, – поклонился Нахнат-хайд.

Митаюки, при всем ее нынешнем опыте, не удалось понять – верит ей бывший шаман или его просто устраивает происходящее? Поэтому она добавила:

– Теперь мне приходится исправлять за Енко его промахи. Нельзя допустить, чтобы в наших землях бродили толпы озлобленных сир-тя, жаждущих мести. Хочешь не хочешь, но их нужно истребить.

– Да, госпожа, – снова согласился вождь.

Похоже, Нахнат-хайд все же сомневался в ее искренности. Но бывалого вояку устраивало сложившееся положение, и он не собирался копаться в мелочах. Какая разница, каким именно богам поклоняется правительница, если она ведет своих людей от победы к победе и от добычи к добыче?

– Осталось два племени. Теперь нужно отыскать их, – сказала темная ведьма.

– Я думаю, они вернулись к своим чумам, госпожа, – предположил бывший шаман.

Митаюки-нэ вопросительно вскинула брови, и Нахнат-хайд продолжил свою мысль:

– При нападении сир-тя бежали из селения налегке. В лесу у них нет ни удобных домов, ни припасов, ни самых важных вещей. Пара ночей без крыши над головой… И они не могут не понять, что их никто не преследует. Посидев несколько дней среди кустов, без вкусной еды, поспав на голой земле и померзнув ночами, они попытаются пробраться домой и взять хоть что-нибудь. Не найдя там врагов, решат, что ужас миновал, и вернутся в привычное место. Просто станут намного осторожнее.

– Ты уверен? – усомнилась Митаюки.

– Нет, госпожа, – покачал головой бывший шаман. – Кому-то следует это проверить.

Намек был достаточно прозрачен.

– Я помолюсь Господу нашему Иисусу об озарении, – осторожно ответила юная чародейка. – Пусть меня не отвлекают. Найди мне иголку и нитку, Нахнат-хайд. Наверняка у кого-то из женщин они есть.

Девушка отошла к самому срезу воды, опустилась в мягкий песок на колени, положила на них руки ладонями вверх, закрыла глаза и сделала глубокий вдох, внимая и ощущая, сливаясь с окружающим миром.

В кронах за озером призывно мигнула живая искра, и темная ведьма обратила на нее все свое внимание, поглощая сознание, растекаясь чувствами по телу. Перетопнула лапами по ветке, потянулась всем телом, расправила крылья, вскинула голову, клекочуще прокричав приветствие солнечным небесам. Потом посмотрела вперед и вниз, на застывшую на берегу юную женщину в странном одеянии с названием «сарафан» – и спрыгнула с ветки, распахнув широкие крылья. Навстречу упруго ударил воздух, толкнул вверх, и в несколько сильных взмахов чародейка набрала высоту, стремительно помчалась над кронами, в минуту одолевая расстояние, которое двуногие осиливают разве что за час. Когда среди ветвей сверкнула солнечными зайчиками лента воды – спикировала, помчалась по зеленому тоннелю, то снижаясь, то несколькими взмахами поднимаясь обратно к зелени.

Селение сир-тя выдало себя запахом гари и гнили. Темная ведьма набрала высоту, перемахнула густые деревья, что тянутся вдоль русла, долетела до просторной прогалины, села на ветку густой шелковицы, растущей прямо среди чумов. Вниз посыпалась труха.

– Тэта, это ты? – тут же выглянула из чума девушка с тремя черными косичками.

– Говори громче! – отозвались из другого дома.

– Что случилось?! – спросил мужской голос от самой реки.

Это было все, что хотела знать чародейка. Она сделала глубокий вздох, вздрогнула, подняла голову и открыла глаза. Дотянулась до воды, омыла лицо. Встала, троекратно широко перекрестилась, кланяясь в разные стороны:

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, – как это довольно часто делал истовый отец Амвросий. – Благодарствую тебе, Господи, за любовь беспредельную твою, милость и все благодеяния.

Нахнат-хайд, охранявший покой госпожи, тоже поднялся, протянул девушке небольшой коричневый клубок, из которого торчала отполированная пальцами до блеска бронзовая игла.

– Благодарю, – приняла его чародейка. – Ты был прав, сир-тя вернулись в деревню. Завтра выступим к реке.

* * *

Дабы выразить свое уважение к воинам, Митаюки нашила их подарки себе на сарафан – на грудь, чуть ниже ключицы. Мужчины, поняв, что подарок понравился, вскоре преподнесли ей еще два родовых амулета. Один добыли у старицы, пока девушка летала в облике птицы к далекому Варанхаю. Второй – в третьем разоренном племени.

Идти до деревни пришлось долго. Полный день – до реки, еще полдня – пробираться по берегу, а остаток дня отряд ждал, пока чародейка ходила на разведку.

Нападающим повезло – никаких сторожевых амулетов вернувшиеся беглецы не расставили. Видать – некому оказалось, шаманы стараниями Енко Малныче не выжили. Ведьмы же в боевых искусствах не сильны, их обереги бытовые, домашние, только сам чум от чужака спасают али вещи ценные.

Правда, язычники поставили возле священного дерева сторожа. Но только что от него за польза, если он дальше ближних зарослей не видит?

Еще в сумерках новообращенные христиане обошли деревню, перекрыв сир-тя все пути к отступлению, а едва колдовское солнце начало разгораться – ринулись вперед.

Караульный закричал и метнул копье в одного из тархадцев.

Этим сопротивление и кончилось.

Еще через день отряд Митаюки добрался до четвертого селения, так же в сумерках взяв его в полукольцо, а затем ринувшись в быструю атаку и не упустив ни единого язычника.

– Вот и все, путь через Ямал безопасен, – на вечернем пиру подвела итог юная чародейка. – Теперь вы, мои храбрые воины, можете вернуться домой. Обнять родных, похвастаться трофеями, показать раны, рассказать о славных победах. Отдохнуть перед новыми боями. Я вас отпускаю.

– А как же ты, госпожа?! – встревожились сразу десятки мужчин.

– Здесь, неподалеку, поселились мои друзья, – выпила поднесенного хмельного сока девушка. – Желаю их навестить.

– Мы проводим тебя, великая шаманка! Мы будем оберегать тебя от опасности!

– Боюсь, если я появлюсь с такой свитой, мои друзья изрядно перепугаются и запрут все двери, – рассмеялась Митаюки-нэ. – Я же не на войну отправляюсь, братья мои во Христе. Просто хочу увидеть давних подруг, обнять их, поболтать. Нет, армия для этого мне вовсе не нужна. Одна управлюсь. Любовь Иисуса обережет меня от возможных бед.

– Иисус оберегает не сам по себе, – твердо возразил Нахнат-хайд. – Рядом должна быть рука, каковую он направит в сердце врага ради твоего спасения!

– Ты забыл, мой мудрый друг? Только что мы покончили с врагами на всем пути от Варанхая до Ямтанга.

– В этом невозможно быть уверенным до конца, – покачал головой бывший шаман. – Любимица молодого бога не должна путешествовать одна!

– Прости, Митаюки-нэ, – громко перебил его молодой голос, – но ведь даже ты, при всей своей мудрости, не сможешь ходить в этих краях пешком! Я нашел у язычников лодку. Дозволь быть твоим гребцом!

– Нявасяд! – узнал своего воина Нахнат-хайд. – Храбрый боец, сильный воин, честный христианин, твой преданный слуга. Он будет тебе хорошим спутником, великая шаманка.

Нявасяд, растолкав сотоварищей, вышел вперед и опустился на колено. Статный, широкоплечий, с татуировкой колючего плюща, дарующей неотразимость в любовных приключениях, на левом плече и распятия на правом. Чувства юноши были полны дерзости.

– Супруга великого белого атамана не может так долго находиться наедине с мужчиной. Это вызовет кривотолки. Пусть… – Она обвела воинов взглядом. – Пусть с нами отправится храбрый Ямгава. Ты не против?

Воины одобрительно зашумели, и Митаюки поняла, что случайно сделала очень верный ход. Между тархадцами и людьми бывшего шамана с самого начала возникло нечто вроде противостояния, борьба за воинский успех и внимание правительницы. Нявасяд принадлежал к «шаманцам». Взяв ему в пару тархадца, чародейка уравновесила успех, а друзей юного красавца порадовало безразличие девушки к записному сердцееду.

– Воля твоя, госпожа, – буркнул красавчик, смиряясь с неудачей.

– Двух телохранителей мне вполне достаточно, – объявила Митаюки. – Всем остальным повелеваю отдыхать!

* * *

Пашка Рыжий – и по имени, и по прическе – отвернулся от очередного порыва злобного ледяного ветра, сделал вдох, нахлобучил глубже на голову волчий треух и опять повернулся к морю, осматривая мерно качающиеся волны.

Дураку понятно, что в такую погоду никто на остров не сунется, тут даже песец из норы не вылезет, если не хочет собственный зад отморозить – не то что полуголым туземцам в набег идти. Так что прыгал караульный на башне совершенно напрасно, только время зря терял. Но служба есть служба, казачий обычай суров. Погода – непогода, а караулу должно стоять и во все стороны старательно таращиться, глаз ни на минуту не смыкая.

– Лучше бы я дрова пилил, – вздохнул Пашка.

Пилить бесконечные завалы сухостоя, который казаки завозили летом цельными стволами – так выходило быстрее, – было делом выматывающим и муторным. Но во дворе острога хотя бы не дуло…

– Чтоб я сдох! – резко остановился казак и протер глаза, не веря увиденному. – Не может быть… Лодка!

Он подхватил палку, ударил в било, подошел к внутренней стороне стены и крикнул вниз высунувшемуся Кольше Огневу:

– Лодка на воде! Челнок маленький, три путника всего!

– Наши?

– Не похоже!

– Кого же это несет в неурочное время? – Оставшийся в остроге за старшего кормчий скрылся в мастерской, но скоро вышел в тулупе еще с двумя мужиками, и все вместе они отправились опускать мост и открывать ворота. Пока управились, пока дошли до берега – лодка почти добралась до цели, и Кольша ахнул: – Митаюки?!

– Она, оглашенная, – подтвердил другой казак. – Да еще голые все! Чисто обезумели!

Назвать гостей совсем уж голыми было нельзя: девушка была одета в сарафан, поверх которого куталась в меховой плащ, молодые сир-тя были в кожаных кухлянках и малицах. Однако для зимнего Студеного моря это было все равно что ничего.

– Ловите их, кутайте и отогреваться тащите, – распорядился кормчий. – Опосля разберемся, зачем примчались. Давай!

Мужчины приняли лодку, рывком вытянули ее на берег почти на всю длину, потом так же решительно извлекли изнутри синюшных гребцов, завернули их в собственные, сброшенные с плеч тулупы, чуть не бегом поволокли к воротам.

Митаюки выбралась сама, повисла на шее кормчего:

– Кольша, как я по тебе соскучилась! – и расцеловала его в обе щеки.

– Да ладно тебе… – хмыкнул мужчина, дружелюбно похлопал ее по спине. – Эк тебя понесло в такую погоду! Беги, грейся.

Где в остроге самое теплое место, чародейка знала отлично, и потому сразу отправилась на кухню, к непрерывно пылающим очагам. Радостно обняла нескольких знакомых стряпух, с которыми успела поладить еще до ухода, немного погрелась, осмотрелась.

Замерзших почти до полного бесчувствия гребцов, чудом удержавших весла до самого прибытия, уже приняли в свои объятия местные девушки сир-тя. Назвать их невольницами после нескольких лет было, наверное, уже нельзя. Казаки захваченных пленниц особо не сторожили, и кто хотел – вполне мог удрать. Раз остались – значит, не очень-то и вырывались.

Девушки раздели парней, осторожно отогревая, растирая лица и кисти, уложили на лавку между очагами, чтобы жар лился на тела сразу с двух сторон.

– Я вижу, они попали в хорошие руки, – сделала вывод темная ведьма, вышла из кухни и открыла дверь в избу воеводы. – Настя? Ты дома?

– Митаюки-и-и!!! – Воеводская жена схватила ее, обняла, закружила. – Приехала! Как, откуда? Надолго, навсегда? Ой, подожди, что же я тебя? Ты небось оголодала с дороги? И жажда мучает. Сейчас я тебе сбитеня налью. Тебе всегда нравился!

Темная ведьма с трудом сдержала улыбку.

Дружба с женой атамана означала быть в курсе всех планов, событий и неприятностей. Так что из рук Насти Митаюки похвалила бы и отвар осиновой коры. Но… Но эта высокая и сильная, широкобедрая белокожая женщина стала первым человеком за последний месяц, который искренне обрадовался их встрече.

– У меня для тебя подарок. – Чародейка достала из-за пазухи ожерелье, бусинки на котором заменяли костяные фигурки птиц, рыб, драконов и людей. – Малышу твоему будет интересно любоваться. Как, кстати, сынишка твой? Растет?

– Он уже говорить даже пытается, Митаюки!

Разговор зацепился за животрепещущую для хозяйки тему и потек, потек журчащим ручейком, сворачивая с одной темы на другую. О том, как и чем переболел мальчик, что ест, а чем давится; что готовить вообще трудно, так как самых простых и привычных продуктов просто нет, от муки до гречи. И, может, теперь, когда в далекой Москве поменялся государь, Настя с Иваном наконец-то смогут вернуться назад, к обычной жизни.

Черная ведьма, услышав такое, вздрогнула, как от удара, и переспросила:

– Поменялся русский царь?

– Иоанн Васильевич преставился, Федор Иоаннович взошел, – подтвердила хозяйка, подливая гостье в миску какого-то супа. – У Ванечки ссора с одним из бояр, к царю близких, случилась. Давно, знамо, не сейчас. Вот от гнева царского сторонясь, он в здешние края и отправился. Ныне же государь другой, и бояре приближенные поменялись. Коли так, то опасаться нечего, можно и домой…

Митаюки вскинула руку к груди, к бешено забившемуся сердцу.

Да, ради такого известия стоило перебраться через море! Воевода собрался вернуться на Русь! Оставить наконец-то Матвея в покое, перестать мешаться под ногами.

А если из двух главных и сильных атаманов один исчезнет, то власть на Ямале достанется кому?..

Боясь спугнуть удачу, черная ведьма поспешила сменить тему:

– Кондрат сказывал, Устинья вернулась?

– То верно, – согласилась Настя. – Токмо обижается она за что-то и в остроге жить не желает. На Драконье болото перебралась, поселок там у сир-тя. Местные Устинью чуть ли не за целительницу почитают, так что осела крепко, не отпустят… Чего-то ты в лице изменилась, Митаюки, побледнела. Нечто съела чего? Тебе плохо?

– Мне хорошо, – зевнула чародейка. – С холода, да в тепло, да еще накормила ты вкусно на изумление и сытно. Вот и сморило.

– Так ты ложись, отдыхай! Я сейчас постелю. Ванечка в походе, места много.

* * *

Митаюки провела в русской крепости три дня – играя с детьми, кого-то хваля, о ком-то беспокоясь, давая мамам советы по излечению малышей; избавила Кольшу Огнева от боли в застуженной руке, заговорила двум девкам амулеты от дурного глаза, отстояла с Афоней Прости Господи службу в его островной часовне, оставила Насте два поклада, наговоренных на послушание мужа, – и отплыла, к великому разочарованию купающихся в ласках и внимании воинов. Местные девушки соскучились по облику смуглолицых и узкоглазых сир-тя, а тут – такие красавцы! Да еще – в опустевшем остроге, все свободные мужчины которого отправились на поиски добычи и приключений.

В путь челнок тронулся поздно вечером – в те недолгие часы, когда над морем обычно устанавливался штиль. Только это да энергичная работа веслами спасли Ямгаву и Нявасяда от очередного переохлаждения. Лодка шла всю ночь, а когда колдовское солнце стало разгораться – оно оказалось уже достаточно близко, чтобы отогреть путешественников после студеного перехода.

Весь день они плыли вдоль берега, благо северный ветер подгонял гребцов в спину, а поднятые им волны были попутными и пологими. К новым сумеркам путники причалили к берегу, воины наломали веток с сухого кустарника и натаскали пожухлой травы, соорудив на сырой и холодной земле пухлое широкое ложе.

Но земля была не только студеной. Она была мертвой. Митаюки-нэ, даже не сливаясь воедино с окружающим миром, ощущала, как гасится в зародыше любая жизнь, как чахнут, не проклюнувшись, семена и застывают, не развившись, зародыши в яйцах, отложенных птицами и драконами. Кто-то наложил на эти земли проклятие – смертное, жестокое, беспощадное. Кто-то, слишком сильный, чтобы Митаюки-нэ смогла развеять наведенное колдовство.

– Не иначе, постарались чародеи из Великого Седэя, – прошептала девушка. – Хотят лишить казаков еды и дров. Старики совсем обезумели, собственную землю губят ради мелкой пакости. Эти дряхлые уроды не имеют права на власть. – Чародейка вздохнула: – Но чтобы стать самой могущественной, нужно уничтожить всех, кто сильнее тебя. Что же, мы еще посмотрим, кто победит в конце пути! На Ямал пришел новый, молодой бог.

Черная ведьма осенила себя крестным знамением и поклонилась на восток:

– Да пребудет с нами любовь великого бога Иисуса Христа, да одарит он нас своею мудростью и своею силой.

– Слава Иисусу! – бросив все дела, торопливо перекрестились воины.

– Давайте укладываться, – решила девушка, расстегивая плащ. – Забирайтесь ко мне под накидку. В здешних местах нельзя спать в одиночку. К утру околеешь.

Разумеется, чародейка сильно рисковала. Однако за ночь и день молодые ребята так вымотались, что даже не попытались приставать – сразу провалились в сон. Отчего поутру выглядели весьма смущенными.

– Не рассиживайтесь, второй такой ночи не случится, – не удержалась от ехидства Митаюки-нэ, набрасывая обратно на плечи свой драгоценный меховой плащ. – Пора возвращаться в теплые земли.

Путники перекусили копченым мясом, запили его чистой, чуть горьковатой водой, отстоявшейся в лужах в сотне шагов от моря, и снова спустили лодку на воду.

Чародейка не спросила, где именно обустроилась Устинья, понадеявшись на свои способности. Но то, что она увидела – превзошло все ожидания. Трудно ошибиться, если после многочасового пути вдоль темного мертвого берега впереди вдруг открывается ослепительно-зеленая, как сверкающий на солнце изумруд, поющая птицами и усыпанная медовыми цветами роща.

– Ищите протоку, – скомандовала Митаюки. – Нам нужно туда!

Топи Драконьих болот подступали к морю почти вплотную. Поэтому узенький ручеек, прорезавший колышащийся ковер желтого роголистника, оказался настолько глубоким, что весла не доставали дна. Челнок прошел по нему без особого труда – сперва через мертвые травы, потом через жухлые, затем через зеленые и, наконец, через цветущие. Свежий морской воздух сменился сладковато-пряными ароматами, словно путники погрузились в столь любимый русскими сбитень, и лодка вошла под кроны деревьев.

Попав на сушу, ручей моментально обмелел. Ямгава и Нявасяд выпрыгнули наружу, чтобы уменьшить осадку, повели лодку за борта. Но она все равно то и дело шаркала дном по песчаному руслу.

– Митаюки!!! – замахала с берега одетая в замшевую кухлянку женщина.

– Ус-нэ! – Чародейка выпрыгнула в воду, пробежала несколько шагов и обняла свою близкую подругу. – Милая моя Ус-нэ! Как давно я тебя не видела!

– Митаюки, родная моя, хорошая, как я по тебе соскучилась!

Объятия были крепкими и искренними, честными. Ведь чародейка действительно любила казачку, ценила ее отношение. Именно Устинья первая учила ее русскому языку, первая рассказала о русских обычаях, всегда поддерживала рабыню и помогала. Митаюки была очень благодарна этой белокожей красавице и отправила на смерть не из ненависти, а только по большой необходимости.

Но Ус-нэ выжила, и это было прекрасно!

– А ты изменилась, Ми, – отступив, осмотрела бывшую наложницу казачка. – Не узнать. Возмужала, похорошела. Окрепла. Настоящая боярыня.

– Ты тоже, милая подруга, стала совсем иной, – развела руками черная ведьма, оглядывая высокую белокожую женщину, волосы которой сплетались в россыпь косичек, скрепленных костяшками и палочками, на плечах лежала замечательно выделанная замшевая куртка с рядами кожаной бахромы на высокой груди, на боках и рукавах. На широких бедрах ремень скреплял куртку со штанами из мягкой темной кожи, внизу превращавшимися в сапоги. – Как интересно шутит с нами судьба, прекрасная Ус-нэ. Когда мы встретились, ты была русской христианкой, мечтающей о смерти, а я глупой язычницей с теми же желаниями. Прошла всего пара лет, и теперь я стала искренней христианкой, чтящей превыше всего Иисуса Христа, одетой в русские одежды и соблюдающей русские обычаи, а ты обратилась в могучую языческую чародейку, возрождающую жизнь, обликом и поведением неотличимую от родовитой сир-тя…

– Ну, какая из меня чародейка, Ми? – рассмеялась бывшая казачка, беря подругу за руки. – Просто я иногда прошу небеса, и тогда идет дождь или меняется ветер. Я желаю людям добра, и они выздоравливают. Иногда ухожу в черные земли, и тогда там снова начинает расти трава и туда приходят звери. Но это происходит само собой, я не колдую, не ворожу. А это, – она небрежно подбросила пальцем левые косички, – просто для памяти. Вот сие – это важенка просила по весне на поля южные приплыть, это – синий песец звал в чащу за озером, а это – чтобы про дожди на будущей неделе не забыть.

Митаюки-нэ, цокая языком, покачала головой. Белая иноземка даже не понимала, что получать желаемое по простой просьбе, без обрядов, амулетов и жертвоприношений – это и есть высшее мастерство чародея, недостижимое большинству колдунов даже в Верховном Седэе! А амулетам в волосах, которые помогали Ус-нэ вспоминать важные поручения, – им все ведьмы тупо и бездумно подражали, следуя примеру легендарных прародительниц. Казачка стала первой, известной Митаюки-нэ, ведуньей, получающей от них реальную пользу.

– Ты только просишь, Ус-нэ? – осторожно уточнила темная ведьма. – Твои друзья не рассказывают тебе о будущем, о былом, о том, что творится в далеких краях?

– Сказывают, – согласилась белая целительница. – Как погода завтра переменится али какие звери появятся, где какие травы цветут, куда птицы кочуют.

– А на год? Ты можешь проведать, что произойдет через год или два?

– Какая разница? – пожала плечами Устинья. – Год пройдет – все узнаем.

– Да, узнаем, – с облегчением кивнула гостья. Похоже, великий дар ее подруги ограничивался способностью повелевать погодой и жизнью. Большего она не могла, большего ей и не требовалось. Митаюки очень обрадовалась, что не нужно считать казачку своей соперницей, и порывисто ее обняла: – Как же я по тебе соскучилась, Ус-нэ!

– Доброго тебе дня, Митаюки-нэ… Да-а… – наконец решил обратить на себя внимание маленький остяк Маюни. За минувший год чародейка уже забыла, как он выглядит, и сильно удивилась, что паренек почти на голову ниже своей возлюбленной.

– И тебе всего самого хорошего, следопыт, – удерживая руку подруги в своей, кивнула девушка.

– Ты это, Митаюки-нэ, – смущенно понурился остяк. – Ну-у, в общем… Да-а…

– Хорошо, – рассмеялась черная ведьма. – Согласна.

– Прости, это… Да-а… – еще больше смутившись, выдавил следопыт.

– Я не сержусь, Маюни, – кивнула чародейка.

– Ну, что не верил… Что ругал… Что отваживал всех. Да-а… А ты хорошая, выходит. Выходит, ты хорошая, а я глупый, да-а… Сказывал, злая ты, а ты добрая… Да-а…

– Перестань, Маюни, – покачала головой Митаюки. – Ты хороший для Ус-нэ, это главное. А какой ты для меня, то без разницы. Можешь не любить. Главное, чтобы Устинью любил!

– Я люблю, да-а, – расплылся в счастливой улыбке следопыт. – И она меня, да-а… Мы теперь всегда вместе будем!

– Пусть радость придет в твой дом, Маюни! – кивнула черная ведьма. – И не говори опять, что я желаю тебе зла!

– Ты же простила меня, Митаюки-нэ! – обиженно поджал губы остяк.

– Я больше не сержусь, следопыт! – торжественно объявила темная ведьма. – Отныне мы друзья! Ты не позаботишься о моих спутниках, друг Маюни? Они устали и проголодались.

– Да, Митаюки-нэ! – облегченно перевел дух остяк. Необходимость общаться с ведьмой сир-тя его явственно утомляла. – Идите со мной, други, да-а… Много хурьмы у нас, да-а… И рыба есть, и мясо есть. Покушаем, да-а, спать положу.

Мужчины ушли в глубь селения, а Устинья положила ладонь гостье на живот:

– Вижу, у тебя появился сын, Ми?

– Появится, Ус-нэ, – поправила чародейка. – Еще только через полгода.

– Ему нужно хорошо кушать, – кивнула целительница. – А ты, похоже, совсем не ешь рыбы. Пойдем.

Разговоры Устиньи за богато накрытым столом мало чем отличались от бесед с атаманской Настей. О семье и муже, о планах и о том, что без муки, крупы и масла со сметаной – совсем тоскливо.

Хочется иноземкам привычной еды, мучаются, соскучились по родным лакомствам!

Однако целительница, в отличие от воеводской жены, на Русь не рвалась. Мысли ее слишком были заняты разными хлопотами да здешними заботами. Где-то земли пересыхают, где-то леса болеют, где-то рыба голодает. Вовсюда нужно заглянуть, изменить, поправить. Еще детей человеческих здоровыми сохранить, родителей накормить, родники наполнить.

Эти оговорки забавляли чародейку и радовали. Разум правительницы уже прикидывал важность знакомства с шаманкой, способной оживить все вокруг себя. И ведь постепенно, шаг за шагом, она оживит весь убитый колдунами западный берег Ямала!

Чувства же подруги пугались за Ус-нэ, не способную увидеть грядущего. Ведь если пророчество злой Нинэ-пухуця и ее самой сбудется – Устинья сгинет здесь, вместе со спасенными ею землями. Заледенеет, покроется инеем, занесется снегом. Погибнет, но не уйдет.

Неожиданно Ус-нэ встрепенулась, пробежала пальцами по косичкам, притянула и прижала к губам одну из косточек, поднялась:

– Прости, Ми, я ненадолго отлучусь… – и быстро вышла за полог.

«Не иначе, какой-нибудь тритончик в соседнем озере в беду попал, – насмешливо подумала служительница смерти. – Что же, беги, спасай… Блаженная».

Прихватив с собой грушу из выставленных хозяйкой фруктов, чародейка вышла из дома, с интересом крутя головой.

Деревня казачки представляла собой забавную смесь русских домов, привычных Устинье, и местных чумов. Просторные и высокие, как воеводская изба, они, однако, были связаны из жердей и обшиты кожами или циновками и крыты широкими пальмовыми листьями. Оно и понятно – коли морозов под колдовским солнцем не случается, зачем толстые и тяжелые бревенчатые стены рубить? Сойдет и так.

Похоже, целительница, заказывая Маюни новое жилище, истребовала его в привычном размере. Остяк, как смог, исполнил. Опосля сир-тя, прибившиеся к талантливой чародейке, стали ей подражать – и пошло-поехало чумо-рубленое строительство.

Главной площади в привычном ее виде Митаюки не разглядела, равно как и священного дерева или капища. И это тоже понятно – на что людям молельные места, коли у них настоящее воплощение бога на краю деревни живет? Сходи, попроси – и будет тебе дождь, или улов, или жена понесет. Даже коли откажет – так объяснит хотя бы, почему? И ждать понапрасну не придется.

Нет капища – это хорошо, языческим селение можно не называть. Не придется потом своим телохранителям голову морочить, отчего в истинную веру обращать никого не стала. Пожалуй, для пущего спокойствия можно даже крест где-нибудь на окраине вкопать. Ус-нэ возражать не станет, она ведь от своей веры не отрекалась.

Никаких признаков Дома Девичества или Дома Воинов Митаюки тоже не заметила. Хотя бы потому, что в одном месте увидела мужчин, сшивающих челнок – и им помогали трое мальчишек разного возраста, а в другом – женщина перебирала фрукты, а девочки лет десяти-одиннадцати их резали и рассыпали на листья, для засушки. Никто детей из семей не забрал, к учению не приставил.

Судя по всему, в сердце Драконьих болот появилась настоящая русская деревня. Такая же, как в других поселениях казаков – но только без острога.

Неожиданно чародейка увидела сидящего на груде жердей остяка, старательно остругивающего слегу огромным русским косарем.

– Доброго тебе дня еще раз, следопыт! – окликнула его девушка. – Где твой бубен, славный потомок шаманского рода?

– В хижине лежит, да-а, – вздохнул паренек. – На что мне теперь бубен? Не слушают меня больше духи. Ус-нэ мою милую слушают, а от меня отвернулись, да-а…

– Как же так вышло, Маюни? – заинтересовалась чародейка.

– Лесная дева ко мне пришла, Митаюки-нэ, – перестав строгать, поведал остяк. – Сказала мне, не надо спасать русскую, не нужно любить Ус-нэ. Со своего рода надобно жену выбирать, свой род продлевать. Да-а… Я отказался, ее захотел. Она лучше всех, сказал. Да-а… Ус-нэ же в то время уже ушла из тела свого, душа ее на верхнее небо вознеслась. Посмотрели, мыслю, на нее духи и поняли, что нет никого ее лучше. Я звал-звал ее, вернуться молил, отогревал огнем и собой согревал. Смилостивились духи к моей молитве, отпустили Ус-нэ из верхнего мира, отдали ее в мои руки. Вернулась милая моя Ус-нэ, а с духами небесными и земными говорить не разучилась. Видит их по-прежнему, слушает, советуется. И они ее слышат, да-а… А меня нет… – протяжно вздохнул остяк. – Вестимо, наказали меня духи за упрямство, да-а… Так наказали, что коли я Ус-нэ выбрал, то и они тоже. С нею говорят, со мной молчат, да-а… Оглохли духи к моему бубну, не слышат.

– Так она почти умерла? – охнула чародейка. – Вознеслась в верхний мир? Прошла испытание смертью?

Поклонница смерти, исповедующая учение о перерождении перед лицом гибели, о необходимости перешагнуть грань жизни, чтобы потом добиться возвышения, Митаюки-нэ не могла не оценить столь потрясающего подтверждения правоты ненавистной всем, но все равно мудрейшей из мудрых, старой Нинэ-пухуця.

Митаюки сама три года назад мечтала о смерти, но нашла в себе силы переродиться. И вот теперь – правит севером Ямала. Пока – только севером. Ус-нэ, получается, тоже умерла, чтобы подняться над самой собой – и вот, стала равной богам.

Но бедный Маюни, маленький остяк из рода шаманов, проклятый бубен которого постоянно разрушал ее колдовство, – Маюни от испытания увильнул. И теперь навеки останется простым смертным.

Впрочем – юный следопыт нашел свою любовь.

– Эх, Маюни, Маюни, – покачала головой чародейка. – Что же ты не увез Ус-нэ далеко-далеко, как она хотела? Зачем вернул сюда, в колдовство и войны? Отчего вы не живете в покое и счастии где-нибудь возле Пустозерска?

– Мы хотели, да-а… – признался Маюни. – За золотом вернулись, да-а… За своей долей.

– Опять это золото, – вздохнула черная ведьма. – Тебе ли не знать, потомок остяцких шаманов, что не в золоте богатство, а в людях! Твоя Устинья и человека исцелить умеет, и дождь вызвать, и бурю успокоить. Нечто с умением таковым вы бы с голоду умерли али голыми и босыми остались бы? А золота, конечно, казаки не отдали?

– Отчего же, отдали, – пожал плечами следопыт. – Да токмо не уберегли мы его, да-а… Супротив воли назад вернулись. Ныне же Ус-нэ сама уплывать не желает. Понравилось ей на сем берегу. Прикипела.

– Послушай меня внимательно, Маюни из рода остяцких шаманов, – посмотрев по сторонам, понизила голос чародейка. – Сделай лодку. Большую, крепкую, чтобы путь через море студеное выдержала. Собери припасы путевые на месяц хотя бы. Вещи, что Ус-нэ пригодиться могут. Коли золото добудешь, то и его собери. С лета держи наготове, дабы в любой момент Устинью забрать мог и в спокойные земли увезти.

– Откажется, боюсь, да-а…

– Маюни, посмотри мне в глаза! Прямо в глаза, не отворачивайся! – потребовала темная ведьма. – Теперь скажи, что я опять желаю тебе зла!

– Исполню я, Митаюки-нэ, – почти сразу сдался остяк. – Построю, да-а… А что, беда большая летом случится?

– Может, да. А может, и нет, – смягчила тон чародейка. – Предчувствия дурные случаются. Но коли предчувствия появились, то беду и упредить можно, пока не обрушилась. Коли справлюсь, никто ничего и не заметит. И тебя, Маюни, все округ будут почитать за пугливого дурачка. А не справлюсь – выживешь ты один. Тебе кем больше нравится оказаться, дурачком или уцелевшим?

– Лодка хорошо, да-а… Плавать на ней можно, сети ставить. Тюленя бить. Припас хорошо. Припас никогда лишним не бывает. Нет, Митаюки-нэ, дурачком меня не сочтут, да-а… И золото поищу, да-а… Пусть будет.

Остяк подумал… и вернулся к строганию слеги. Однако мысли его явно сосредоточились на новых планах.

«Я опять победила, – подумала Митаюки-нэ. – Мне мешал бубен. Этой опасности больше не существует. Но если бы кто-то сказал мне год назад, как именно будет выглядеть успех, я бы рассмеялась ему в лицо! Ус-нэ обратилась в шаманку, Маюни утерял свой родовой дар… Да, духи трех миров любят пошутить. Никогда не поймешь, во что именно выльется исполнение твоих желаний».

Юная чародейка прошла по поселку до самого конца, до берега озера, на котором грели свои бока четыре новеньких челнока. Вскинула руку к груди, погладила нашитые на сарафан амулеты уничтоженных семей.

Пожалуй, она узнала о западном побережье Ямала все, что хотела.

Пора возвращаться домой.

Глава IV

Зима 1585 г. П-ов Ямал

Верхний Варанхай

Митаюки-нэ была хорошо знакома с трудолюбием русских мастеров. Но даже она пришла в изумление от того, что они успели сотворить за тот месяц, что девушка потратила на усмирение беглецов и поездку к подругам.

Верховье реки, ближе к истоку, оказалось разрыто на протяжении нескольких верст. Казаки углубили и расширили ручей так, что теперь по нему могла пройти не только узкая лодка сир-тя, но и широкий крутобортый струг. Там, где копать оказалось уже бесполезно, иноземцы прорубили просеку шириной почти в сто шагов, застелив ее посередине плотно сбитыми, влажными, окоренными бревнами. По сторонам от этой твердой и достаточно ровной дороги стояли ворота: закрепленные меж бревен чурбаки с отверстиями для просовывания слег. Если слегу толкать – чурбак крутился, наматывая канат, и тащить по бревнам даже груженый струг становилось по силам двум-трем работникам.

Труд великий – но проложенный путь и вправду сокращал время путешествия крупным лодкам с двух-трех месяцев вокруг Ямала через ледяные, замерзающие на зиму моря до нескольких дней по прямой. Причем на сам волок со всеми сделанными приспособлениями тратилось бы полдня, не более.

Если чародейка просто удивилась, то местные сир-тя пребывали в состоянии немого потрясения. Они даже в мыслях подумать не могли, что просто руками и топором, без помощи колдовства, духов и могучих драконов можно столь невероятно и так быстро изменить мир. И хотя новообращенные христиане сами помогали иноземцам в работе, мечтая заполучить себе в собственность, купить или даже украсть чудесные топоры белокожих гостей, но все равно – не верили величию своих свершений.

Между тем топоры еще продолжали стучать, лопаты продолжали расчищать ручьи, а бригады вальщиков тянули все новые и новые бревна к указанным местам.

Митаюки в сопровождении телохранителей отправилась вслед самому оживленному потоку, вскоре оказалась возле срубов, уже засыпаемых в нижней части песком, в то время как верхние венцы еще только-только укладывались.

– Хорошего дня, дядя Кондрат! – помахала девушка бородачу, бегающему наверху в рубахе с засученными по локоть руками.

– Слава богу, племянница, – замедлив шаги, глянул вниз казак.

– Вы, никак, острог рубите?

– А как же волоку без острога, девочка? – развел руками воин. – А ну, ворог испортить пожелает али сам насесть? Кто его защитит?

– Это верно, никто, – тихо согласилась чародейка.

Русские все делали на совесть. Коли жить садились – так с крепостью, коли воевали – без жалости. Коли дорогу строили, – то с просторной просекой, острогом, дозорами, постоянным присмотром. Мышь не проскочит! И значит, на север Ямала из столицы теперь можно будет попасть только на летучих драконах. А с севера на Совет колдунов – и вовсе никак. Земли, которые Митаюки считала в общем-то почти своими, становились христианскими окончательно. Теперь язычникам из своих селений носа будет не высунуть. А коли к ним домой придут русские или обращенные сир-тя – ни на какую поддержку Седэя они даже в мечтах надеяться не смогут.

Хочешь жить в покое и благоденствии на земле своих предков – жги капище, топи идола, ставь крест. Иначе – никак.

– Здесь случится великая битва, – оглядевшись, перекрестилась Митаюки. – Великий Седэй сделает все возможное, соберет все силы, выгребет всех до последнего воина и дракона, лишь бы уничтожить этот острог и укрепиться здесь самому. Разделить иноземцев, вернуть север. Доказать свою власть на Ямале. Иначе от Седэя отвернутся даже самые верные друзья.

– Чего бормочешь, девица? – не расслышал ее сверху Кондрат.

– Остальные где?! – повысила голос чародейка. – Воевода, колдун?

– Иван дальше, по реке пошел. К Серьге в острог Новый. А Енко узкоглазый на юг повернул, на разведку.

– Спасибо тебе, дядюшка Кондрат! Удачи!

– И тебе не хворать, племянница!

Пока чародейка смотрела и болтала – Ямгава и Нявасяд просто вдвоем проволокли лодку по скользким бревнам от одного истока до другого, столкнули на воду. Помогли подошедшей девушке взойти на борт, толкнули челн вниз по течению, запрыгнули внутрь и налегли на весла, разгоняя легкую стремительную посудинку. И на третий день быстрого сплава путники уже приткнулись к берегу у восточной крепости казаков.

Больше всего в эту минуту юной чародейке хотелось раздеться и искупаться в теплом озере, потом вернуться в атаманские покои, залечь в мягкую постель и спать, спать, спать… Выспаться, хорошенько попариться в баньке, которую Митаюки, вслед за казаками, начала любить, а потом – выспаться еще раз.

Увы, когда она поднялась в свои покои – горница перед спальней оказалась полна мужчин.

– Наконец-то! Женушка моя вернулась! – на время забыв обо всем, Матвей Серьга поднялся со своего места, раздвинул ближайших гостей, обнял Митаюки, запустив пальцы левой ладони ей в волосы. – Я уж беспокоился…

Девушка просто прижалась к нему, совершенно обмякнув, блаженно положив голову на плечо, и через полуопущенные веки осмотрела собравшуюся компанию.

Иван Егоров, Савелий, Ганс Штраубе, храбрый Тархад, первый из примкнувших к казакам вождей, толстенький Вахар-хорт, одноглазый Пуху-хорт и еще несколько знатных сир-тя, давно принявших христианство, и презрительно скривившийся Енко Малныче, где-то обзаведшийся дорогой палицей с резной рукоятью и обсидиановым навершием.

Все понятно. В покоях атамана собрался военный совет. Похоже, девушка поспела домой как раз вовремя, в самый нужный момент.

– Истосковалась я по тебе, милый, – призналась чародейка, поцеловала Матвея в шею, чуть напряглась, позволяя себя отпустить. – Невтерпеж давно…

– И я, – казак провел ладонью по ее щеке.

– Доброго тебе дня, Митаюки! – привстал со своего места немец. – Как добралась, все ли хорошо?

– Рады видеть тебя, хозяюшка! – встав, поклонился жене атамана Савелий.

– Приветствуем тебя, госпожа! – склонили головы вожди сир-тя.

– С приездом, хозяюшка. – Воевода тоже встал, и Митаюки неприятно резануло, что он сидел во главе стола. На месте, принадлежащем ее мужу, Матвею Серьге.

Резануло – и отпустило. Ведь все изменилось. Иван Егоров собирался вернуться домой! А раз так – то уже неважно, как сильно уважает его Матвей Серьга, и готовность ее мужа подчиняться воеводе тоже не имеет больше значения. Егоров исчезнет – Матвей останется. Более никто его старшинства не оспаривает. И что куда важнее – сам Серьга иного правителя над собой не примет. Так что пусть дружат, ценят былое, сговариваются. Все едино госпожой Ямала останется она, Митаюки-нэ.

Изменилось не только отношение черной ведьмы к почти бывшему воеводе, но и к планам покорения земель сир-тя. Если раньше она намеревалась медленно прибирать себе восточный берег, неся язычникам истинную веру, а гнев Великого Седэя обращать на запад, против глупых и воинственных иноземцев Троицкого острога, то теперь имело смысл объединить восток и запад в одну общую силу… Которую она рано или поздно подомнет под себя.

Матвей, отпустив жену, пробрался обратно на свое место – на скамье на углу стола, рядом с воеводой. Митаюки, двигаясь следом, пристроилась за его спиной, прижавшись всем телом, положив подбородок на плечо.

– …э-э-э, стало быть… Великий Седэй во все стороны посланцев разослал, – продолжил оборванный появлением чародейки рассказ Енко Малныче. – Да не просто вестников, а колдунов, членов совета. Требуют всех менквов присылать, что токмо есть в селениях, да драконов самых больших и сильных, да воинов храбрых и умелых под рукою лучших вождей. Сами понимаете, други, коли приказ от Седэя колдун привозит, да волей своей давит и за разумом следит – от сего повеления уклониться не получится. Все города и селения и людей, и зверолюдей, и зверей пришлют, армия сберется превеликая! Разве токмо самые малые деревни призыва избегут. Столь мелкие, что гонцов с указом на них не хватит и в неведении о войне они окажутся…

– Много ли драконов осталось в городах сир-тя, мудрый Енко? – поинтересовалась черная ведьма.

– На юге еще много, – неуверенно ответил колдун. – Оттуда их к Троицкому острогу почти не гнали, далеко. Зверь большой токмо здесь, на севере выбит. Окрест Дан-Хаяра… – Енко запнулся и уточнил для казаков: – Это столица наша, в которой Великий Седэй сбирается. Так там и звери, и менквы еще есть. И в других городах крупных тоже.

– Сколь крупных? – спросил Савелий.

– Иные в тысячу домов, а иные в две, – ласково произнесла Митаюки, притираясь щекой к бороде мужа. – В Дан-Хаяре все пять наберутся.

– Дом – это семья? – уточнил Ганс Штраубе.

– Истинно так! – торопливо заверил его Енко Малныче.

– Муж, жена, дети малые, – вкрадчиво уточнила девушка. – Остепенившийся мужчина уже не в возрасте, оружие брать не станет, в поход не уйдет. Воины наособицу обитают, в домах отдельных для сражений воспитываются. Таковых с трех домов только один обычно растет.

– Пять сотен с города, – тут же прикинул немец. – Городов у вас сколько?

– Больше десяти будет! – гордо ответил колдун.

– Одного менква обычно на десять домов хватает, чтобы грязь убирать да дрова к общему очагу носить… – все так же елейно продолжила чародейка.

Она уже поняла, что вся разведка слабоумного Енко Малныче ограничилась поездкой к трем-четырем ближайшим селениям, жители которых не узнают изгнанника. Колдун спросил первых встречных местных воинов, что происходит, получил ответ о гонцах из столицы – и гордо вернулся с этой вестью в острог.

– Сто с города – тысяча зверолюдей со всех! – похвастался умением складывать и умножать затянутый в змеиную кожу горе-разведчик.

– Всего получается, пять тысяч воинов и тысяча страхолюдин? – Воевода вопросительно посмотрел уже не на колдуна, а на девушку. – Или всю армию язычники выставлять не станут, оставят кого-то в городах, за порядком следить и добро охранять, в дозоры на дорогах, в порубежниках?

– Половину оставят, половину выведут, – согласилась Митаюки. – Однако же мы еще селения малые не сочли. А с ними все едино пять тысяч воинов выйдет, менквов же и вовсе две тысячи. Они ведь в дозоры и караулы непригодны. Плюс к тому две тысячи колдунов добавь. Они, знамо, сами стараются под копья не лезть, зверьми управляют. Но коли в драке окажутся, то палицей помахать тоже смогут. Крылатых драконов – сотни две. Их больше на всем Ямале не наберется, всех и попользуют. Сколько драконов приведут, сказать труднее. Десятки. Но гнать их придется издалече, то дело небыстрое. Ночь зверь спит, день пасется. Коли пастись не дать, с голодухи свалится. А коли дать, только три-четыре часа будет шагать, больше десяти верст за день не одолеет. Выходит, раньше чем через месяц Великий Седэй войны не начнет. Силу собрать не успеет. Нападут на новый острог, который Кондрат ныне рубит. Там место и для нас, и для них самое опасное. По Троицкому острогу и крепости мужа мого они уже били, да зубы обломали. Новая же твердыня куда слабее покажется.

Чародейка замолкла. Воевода пригладил бороду, вожди сир-тя многозначительно и согласно закивали.

– Я в чащу могу пробраться, далече уйти, – попытался обратить на себя внимание Енко Малныче. – Задолго войско колдовское замечу и о появлении заранее упрежу!

– Положим, их будет десять тысяч, – подвел итог Иван Егоров. – Что есть у нас? Капитан?

Митаюки-нэ уже в который раз, почти привычно, изумилась невозмутимости казаков перед невероятно превосходящим врагом. Тысячи воинов, драконы, летающие колдуны! Против полусотни иноземцев! И что они? Испугались? Хотя бы обеспокоились? Нет! Сидят себе, прикидывают на пальцах, чем их всех громить станут!

Наверное, если бы против русских выпустили разом всех богов вселенной, духов трех миров и демонов из древних сказаний – они спросили бы лишь об одном: успеют пообедать перед битвой или придется уничтожать врага на голодный желудок?

– Шестнадцать кулеврин на круг, тридцать пищалей, – ответил воеводе немец. – Пороха и свинца в достатке, однако же стрелков ныне сильно меньше, нежели стволов, осталось. Не знаю, как в Троицком остроге, а у нас токмо семь казаков под рукой имеется. Остальные наместниками в других твердынях поставлены. Так просто не выдернешь.

– Полтора десятка дать смогу, – кивнул Егоров. – Управимся?

– Попробуем, – басисто кивнул Матвей. – Тут ведь не в стволах первое дело, а в глазу, каковой ствол наводит. С двух-трех выстрелов я любого дракона свалить берусь, не впервой!

Митаюки-нэ что есть силы вцепилась в его локоть.

«Куда лезешь, дурак?! – чуть вслух не крикнула она. – Там же будет смертная мясорубка!»

– Снимем все кулеврины со стругов, оставим пару в Троицком остроге и здесь, – решил воевода. – В остальных местах пищалями обойдемся. Двенадцать пушек, Матвей! Что скажешь?

– Раз боле нет, обойдусь двенадцатью, – смиренно кивнул казак. – Стрелков мне бы хороших еще пару да заряжающих.

Чародейка застонала, заскрипев зубами.

– Придется мне, – развел руками Ганс Штраубе. – Моему глазу доверяешь, друже?

Предложение немца удивило черную ведьму даже сильнее, чем порыв мужа. Он же наемник! Убивает за золото. Этот-то чего на верную смерть лезет?

– Кондрата третьим попрошу, – решил Серьга. – Все едино он уже там. А стрелок неплохой.

– Решено, – кивнул воевода. – Заряжающими и мальчишки управятся.

Спокойствие белокожих иноземцев перед известием о грядущей битве с могучим врагом произвело впечатление и на вождей сир-тя. Они переглянулись, и темноглазый Тархад громко заявил:

– Мы тоже желаем сражаться во имя молодого бога. Иисус Христос в наших сердцах и любит нас!

– Ваша помощь будет кстати, – не стал отказываться воевода. – Но всех взять не сможем. Больше двух тысяч человек острог просто не вместит. Но понадобятся дозоры и заслоны на подступах, особенно в тылу. Коли дело затянется, будем пробиваться с припасами. Ну и, само собой, душегубы по земле нашей, знамо, расползаться начнут. Деревни грабить, девок портить. Их отлавливать надобно да по деревьям вешать прочим для острастки.

– Церковь достойная острогу нужна, – сухим голосом сказала черная ведьма. – Битва сия для Великого Седэя важнее всех важных будет, самые сильные колдуны из Дан-Хаяра на нее явятся. Чарами своими попытаются всех вас воли лишить, обездвижить, рабами своими послушными сделать. Простой молитвой, исповедью и крестом нательным супротив напора такового не устоит никто… Кроме отца Амвросия, рукоположенного и верой умудренного, со всеми молитвами знакомого. Полагаю, коли молебен о защите от сил бесовских, о всепомоществе он во время сечи вести станет, то на освященных землях христианам честным бояться будет нечего.

– Храм божий Кондрат рубит, – кивнул воевода. – Что за острог без храма?

– Я все спросить желаю, воины мудрые, – все тем же тусклым голосом спросила юная ведьма. – Вы превыше всего острог желаете оборонить али рати Великого Седэя уничтожить?

– Так для того твердыни и ставим, и обороняем, дабы победы добиться, клянусь святой Бригиттой! – воскликнул Ганс Штраубе.

– Сила армии Великого Седэя не в драконах, менквах или воинах, – размеренно сообщила чародейка. – Основа рати – их колдуны, сильнейшие и знатные, чьей волей звери и люди на смерть идут, чьим разумом планы рождаются, чьей мудростью известия колдунам далеким передаются. Сильнейшие из сильных на эту битву выйдут, знатнейшие из знатных командовать станут. Истинные правители Великого Седэя. Если их уничтожить, войско рассыплется. Звери разбегутся, менквы перегрызутся, летучие колдуны не будут знать, куда кидаться, а вожди племен – где и куда наступать? А все вместе они не будут знать, кому подчиняться. Простые, худородные чародеи, которых без жалости кидают в сечи и отправляют в дальние дозоры, слишком слабы, чтобы повелевать большим числом людей или передавать мысль дальше, чем летит камень из пращи. Их удел – поработить десяток дикарей или одинокого дракона, проведать мысли у тех, кто рядом, напугать или отвести глаза… Даже тысячи слабых колдунов будут большой толпой, а не слитной армией.

– Баба дура! – презрительно хмыкнул Енко Малныче. – Великие колдуны не идут в битвы! Их не подстрелишь из лука и не поразишь копьем! Их никто даже не увидит! Они будут таиться в чаще в нескольких верстах, охраняемые сотнями преданных телохранителей! Как ты до них доберешься?

– Я знаю место, куда они совершенно точно придут, – отпустив наконец руку мужа, слабо улыбнулась девушка.

* * *

Это было трудно. Особенно убедить воинов в том, что хорошо намоленная веревка в нужный момент обязательно натянется сама собой, если будет правильно свисать в нужном месте. Но в конце концов мужчины согласились с ее планом. Сперва вожди, которые и без того считали белую госпожу повелительницей иноземцев, потом немец, уступив жестокой логике войны. Воевода прислушался к другу, а Матвей, понятно, просто согласился с приказом.

Дольше всех протестовал колдун. Но все, что он мог – это высмеивать бабьи идеи. Однако он выбрал неверный предмет для насмешек – хитроумная и храбрая Митаюки-нэ имела среди присутствующих куда больше уважения, нежели хвастливый бродяга. Казаки прошли с девушкой очень долгий путь и знали: если она что-то обещает – пусть даже нечто невероятное, невозможное, – то это обязательно сбывается.

Тем не менее обсуждение планов затянулось надолго. Прежде всего потому, что их пришлось менять, и они стали намного сложнее прежнего прямолинейного истребления одною толпой воинов другой. Разошлись вожди, атаманы и воеводы только в сумерках. Для них настало время отдыха, а для юной чародейки – самого важного труда.

Но прежде всего, конечно же, она спустилась к озеру, где, оберегаемая преданными Вэсако-няром и черноволосой Сай-Меени, омылась в холодной прозрачной воде; переодевшись в чистую рубашку из тонкого сатина и тяжелое платье зеленого бархата, вернулась обратно – как раз к столу, накрытому только для них двоих, атамана и его жены, для правительницы северного Ямала и ее мужа. Запеченные целиком хрусткие ящерки, с детства любимые Митаюки, целые блюда разнообразных фруктовых салатов, крупные куски жареной рыбы и вареного мяса для Матвея, отчего-то никогда не кушающего вкуснейших местных ящериц и змей, как бы его ни уговаривала супруга, кубки хмельного кваса.

– Где ты путешествовала так долго, девочка? – спросил Матвей, едва слуги вышли за дверь, и чародейка сразу ощутила: муж за нее сильно, очень сильно беспокоился. – Немец сказывал, чуть не месяц назад вы расстались. Сразу, как с казаками нашими повстречались.

– Я добралась так близко до нашего острова, милый, что не смогла удержаться, подруг навестила, – поведала девушка. – У Насти бутуз уже такой… Не поднять! Крепыш! Кулаки – что галька приморская, крепкие и круглые. Сразу своего скорее родить захотелось. Целых полгода ждать – это прямо мука! Устинья и Маюни вернулись. Веришь, нет – город свой основали! Правители… – снисходительно улыбнулась она. – Им бы еще долю от добычи общей отсчитать, совсем счастливы бы стали…

Черная ведьма примолкла, косясь на мужа.

– Да, Маюни достоин, – согласился Серьга. Однако от себя ничего не предложил. Не догадался.

– Ты правишь большими землями, любый мой, – положила себе салат Митаюки, переходя к куда более важной теме. – На тебе много забот, каковые никто более исполнить не способен. Тебе уже нельзя самому ходить в походы, драться в поединках. Это баловство для молодых. Если тебя ранят, кто заботы все руководящие исполнит? Без твоей воли вся жизнь у многих тысяч людей порушится! Никто знать не будет, что делать, куда бежать, чего кому везти? Твои планы ведь на года вперед сверстаны. Простому же люду до вечера дожить – и ладно. Дальше не глядят. Придут утром, спросят о поручениях – кто ответит?

– Ты, – насмешливо пригладил бороду атаман и поцеловал жену в щеку. – Ты всегда про все ведаешь, никаких хлопоты мимо не проходят. К тебе и прибегут.

Юная чародейка нахмурилась. Она явно недооценила своего мужа. Простоватый казак, оказывается, все видел и понимал. Просто не беспокоился. Как в ватаге он ничего не имел против власти воеводы, не стремясь занять место Ивана Егорова, так и здесь, в остроге, не видел необходимости доказывать свое превосходство. Немудрено, что сир-тя называли ее «белой госпожой» и кланялись ниже, чем атаману!

Но учение девичества требовало направлять мужа, скрываясь за его спиной, а не командовать им! Подталкивать супруга к новым и новым высотам и достижениям, наслаждаясь его трудами, а не укрепляться на этих высотах самой!

Увы, Матвей Серьга был силен, отважен, непобедим – и только. Стремления к власти в нем не имелось ни на гран.

– Я не смогу без тебя, – покачала головой девушка.

– Сможешь, девочка. – Казак провел могучей ладонью по ее спине, чуть нажал, и лицо Митаюки-нэ оказалось совсем рядом с его губами. – Я тебе только мешаю. У тебя самое веселье начинается, когда я на охоту ухожу али в бане полдня парюсь, а остальной день с ватажниками пирую.

– Ты не понял, – шепнула девушка. – Я без тебя не смогу потому, что без тебя мне ничего не нужно. Этот мир существует только до тех пор, пока в нем есть ты! Не уходи в острог. Найдутся стрелки и без тебя.

– Друзей на смерть послать, а самому в стороне остаться? – изумился Серьга. – Кому, ко псам поганым, таковой атаман надобен?! Воевода на пики первым идти обязан, иначе веры ему никакой!

– У нас сын скоро родится. Забыл?

– Мой сын не должен считать отца трусом.

– Он должен иметь отца!!! – сорвалась на крик Митаюки.

– На все воля божья, – пожал плечами атаман. – Бог даст, уцелею.

– Матвей, любый мой, родной… – Черная ведьма взяла его лицо в ладони, посмотрела в глаза. И поняла, что просто разговора будет мало. Нужно средство посильнее. – Как я по тебе соскучилась!

– Девочка моя!

Губы супругов сомкнулись, и казак легко подхватил чародейку на руки, понес в спальню, споро пробежал пальцами по крючкам за плечами девушки, поставил ее на пол, и платье соскользнуло вниз. Митаюки переступила через него, грациозно подкрадываясь к раздевающемуся мужу, закинула руки ему на шею и повисла, поджав ноги и тихонько хихикая, уткнувшись носом в бороду.

Матвей провел ладонями по ее обнаженным бедрам, от коленей вверх, до самых плеч – и ненужная рубашка полетела в сторону. Девушка отступила, упала на спину на кровать, а могучий, непобедимый воин, опустившись пред ней на колени, стал целовать ноги чародейки, поднимаясь все выше, от ступней к коленям, к бедрам, к животу, к груди…

Солнце согрело ее лицо и тело, птицы вспорхнули из сине-красных кустарников, и Митаюки закружилась, взлетая все выше и выше, пока не рухнула плашмя в озеро, расплескав воду, и не открыла глаза…

Девушка лежала в постели, утонув глубоко в перине, а пухлое одеяло закрывало ее до подбородка, ласково обнимая плечи. Мужа рядом не было. Чародейка попыталась вспомнить вчерашний вечер – и вскрикнула в ужасе, выдернув руки и закрыв ладонями лицо:

– Великие боги, какой позор! Я заснула! Заснула в руках мужа, да простит меня Лули!

Мягкая постель, горячие поцелуи, поглощающие рассудок ласки – именно так собиралась юная чародейка вытянуть у мужа обещание остаться дома. И вот же срамота – заснула прямо между поцелуями!

– Доброе утро, госпожа! – услышав шум в опочивальне, заглянула внутрь служанка. – Тебе помочь одеться?

– Где атаман? – поднялась Митаюки-нэ.

– Повелел не беспокоить… – Сай-Меени вошла в комнату, одергивая замшевую кухлянку, украшенную тремя полосами нашитых над грудью костяных бусинок, принялась расправлять постель.

– Доброе утро, госпожа! – заглянула в дверь служанка. – Тебе помочь одеться?

– А-а-а… – Чародейка оглянулась на постель, но там никого не было. – Д-да… Где атаман?

– Повелел не беспокоить… – Сай-Меени подобрала с полу рубашку, старательно расправила, поднесла темной ведьме. Однако Митаюки видела, как за спиной служанки точно такая же Сай-Меени выкладывает на сундуке ее платье. Слегка ошалев от увиденного, девушка вытянула руки, позволяя набросить на них рубаху, оправить на теле. И только тут наконец сообразила, что именно происходит…

– Сай-Меени, сходи на кухню, скажи, что я хочу еще фруктового салата. Такого, как вчера, – распорядилась чародейка.

– Да, госпожа. – Служанка поклонилась и вышла.

– Я вижу, у тебя хорошее настроение, Нинэ-пухуця, – сказала Митаюки ее двойнику. И тот, рассмеявшись, преобразился в казачку Елену в длинном полотняном сарафане с красной вышивкой и длинной, толстой русой косой за спиной.

– Очень хорошее, чадо, – проклятая всеми сир-тя ведьма перенесла платье на постель. – Ты представляешь, эти выжившие из ума старики и вправду поверили, что побеждающей всех армией иноземцев командует великовозрастный дурачок Енко Малныче!

– Да какая там армия? Три струга, десять воинов.

– У страха глаза велики, дитя мое, – покачала головой казачка. – Когда огонь, дым, грохот и кровь, то заместо десяти тысяча с легкостью мерещится.

– Енко… – Митаюки помолчала, обдумывая услышанное. Если Великий Седэй счел хозяином армии изгнанника, доселе способного только на мелкие пакости, то… То будет полагать врагов глупыми тугодумами. Колдуны окажутся куда менее осторожными в своих решениях и поступках. – Выходит, мудрая Нинэ-пухуця, ты послала меня вовсе не для того, чтобы разгадать тайну этого бродяги? Ты послала меня его подразнить?

– Неужели ты обиделась, моя любимая ученица? – растянулась на постели казачка. – Если бы я открыла тебе истину, ты изображала бы девушку, достигшую недостижимых для Енко Малныче высот. При всей своей глупости Енко родовитый колдун, он ощутил бы подделку. А так – ты просто была сама собой, царицей рядом с никчемным червем. И он не ощутил ничего, кроме зависти.

– Но зачем, учительница? – Митаюки взяла платье, продолжила одеваться.

– Чтобы изменить судьбу многочисленного стада могучих зверей, вовсе не нужно быть сильным и страшным, чадо мое, – приподнялась на локте казачка. – Иногда достаточно спрятаться в траве и в нужный момент легонько хлопнуть в ладони. И звери сами отвернут в нужную сторону. Наш глупенький колдун и стал этим самым хлопком. Ты слишком умна, дитя, для наших стариков. Ты пожираешь их страну так тихо и незаметно, что они и не пытаются сопротивляться. Енко другой. Едва получив такую возможность, он смог взбесить всех сир-тя до единого, каковые только услышали про его успехи. И зная, с кем имеет дело, Великий Седэй не станет особо осторожничать, ставя его на место. Для колдунов это просто родовитый расшалившийся дурачок.

Юная чародейка еще немного подумала и опять спросила:

– Зачем?

– Неужели ты забыла, кто мы, мое любимое чадо, и кому мы служим? – Казачка посерьезнела и поднялась. – Мы обязаны предать этот мир смерти! Только смерть разбудит спящие силы колдовских родов сир-тя, их волю, силу и готовность к битве! Только она заставит сир-тя вспомнить о своем предназначении и вернуться в большой мир не поверженными, но победителями! Мы должны пробудить наш народ от спячки. Время пришло!

– Ты хочешь, чтобы все сир-тя поубивали друг друга?

– Нет, милое дитя, – снова откинулась на постель казачка. – Это будет слишком зло и кроваво. Как бы ты меня ни почитала, ты не позволишь сотворить подобное со своим народом. Или почти своим… – многозначительно улыбнулась женщина. – Мне вполне достаточно поражения Великого Седэя.

– И кто победит?

– Конечно же ты, великая шаманка Митаюки-нэ, – сладко потянулась казачка.

Чем дальше, тем меньше этот разговор нравился юной чародейке. Мудрая Нинэ-пухуця хвалила ее, обольщала, обещала… Точно так же, как сама Митаюки не раз льстила мужу, добиваясь нужных поступков, или обольщала казаков.

Разумеется, девушка всегда выполняла свои обещания – иначе кто бы ей потом поверил?

Однако награда, полученная глупыми самцами, всегда была многократно меньше, нежели достигнутая чародейкой цель.

Разумеется, злобная ведьма вела себя точно так же – учение девичества одинаково для всех. Но если Нинэ-пухуця обещает победу ей – тогда что она намерена взять себе?

Митаюки пугало именно это: она не понимала целей своей учительницы! Неужели она настолько глупа?

– Не мучайся, чадо, – пожалела ее древняя ведьма. – Я дарую тебе победу потому, что уверена: удержать ее ты не сможешь. Но ты можешь попытаться, моя маленькая умница, почему бы нет? Я даже не стану тебе мешать.

Юная казачка неожиданно старчески, каркающе, рассмеялась.

– Как тебе удается видеть будущее, Нинэ-пухуця? – спросила поклонницу смерти Митаюки. – Сколько я ни пыталась, мои видения были бесполезны. Лед, снег, холод.

– Что дается легко, то не приносит пользы, чадо, – пожала плечами гостья. – Великое мастерство дается долгими и тягостными стараниями. Заглядывая в будущее, ты тыркаешься, ровно слепой птенец, не ведая, чего желаешь достичь. А надобно выбрать ниточку и скользить, скользить вдоль нее, пока не поймаешь нужного ответа.

– Как же выбирать нужную нить, мудрая Нинэ-пухуця?

– Опыт, – пожала плечами казачка. – Знание. Дабы узреть некое место в прошлом али грядущем, прежде прочего надобно знать, как оно выглядит на самом деле. На что похоже главное святилище Дан-Хаяра, можно понять, лишь увидев его, коснувшись его стен, вдохнув запах священного огня. Великолепное здание Великого Седэя нельзя вообразить, его облик нужно помнить. Ты не сможешь послать быстроногую Кальм неведомо куда, неведомо к кому. Поэтому великие чародеи много путешествуют. Ощупав весь мир собственными ногами, потом нетрудно заглянуть в любой его уголок оком вездесущей богини. Поняв, каковые предметы пройдут через самые буйные деяния, можно скользнуть вдоль их судьбы и познать грядущее. Но эти вещи не так-то просто определить. Дерзай, пытайся, пробуй. Ты умница, ты научишься.

Митаюки-нэ метнулась через комнату, сдернула с торчащего из стены сучка старый кафтан мужа.

– А вот его положи обратно, – взяла ее за плечо невесть как оказавшаяся рядом старуха. – Даже не пытайся.

– Почему, учительница? – повернулась к многоопытной ведьме чародейка. – Я хочу узнать судьбу Матвея!

– Узнать или изменить? – уточнила поклонница смерти.

– Я не понимаю тебя, мудрейшая…

– Если бы ты не встретила в лесу безмозглого Енко Малныче, – взяв из ее рук кафтан, вернула одежду на сучок патлатая вонючая старуха. – Если бы не унизила, не вызвала зависть, он бы не затеял своего кровавого набега, не похвастался перед калеками своей властью, не разозлил бы колдунов. Подумай, милая, а послала бы я тебя в чащу, кабы узрела в воде уже явившийся успех? А разве случилось бы сие, кабы ты не встретила Енко и не разозлила его?

– Выходит, пророчества бесполезны?

– Дар пророчества – это искусство, чадо, – терпеливо объяснила Нинэ-пухуця. – Великое искусство понимания того, что есть неизменность судьбы, а что – плод наших стараний. И вот тебе первый из уроков: всегда поступай так, словно надвигается катастрофа. Даже если пророчество обещает великие блага. Ведь если ты успокоишься, то событий, принесших блага, может не случиться. Воспринимай видения как обещание, а не как данность. Хочешь получить награду – смотри, каким путем она пришла. Не хочешь – откажись от поступков. Но пока не понимаешь причин, предполагай самое плохое.

– Матвей погибнет в остроге? – сглотнула юная чародейка.

– Да, – холодно кивнула казачка.

– Ты можешь его спасти?

– Могу попытаться. Как мне это сделать?

Митаюки-нэ вскинула ладони к голове, потерла виски. Первая волна страха отхлынула, обнажая разум правительницы. Девушка подняла глаза на гостью:

– Острог будут осыпать заклинаниями сильнейшие колдуны Великого Седэя. Я хочу, чтобы ты разбудила нашего обленившегося отца Амвросия и заставила его молиться в полную силу. Пусть призовет в острог всю мощь распятого Иисуса Христа!

– Я сделаю это, повелительница, – склонила голову казачка.

Митаюки вскинула брови, поражаясь внезапному смирению злобной ведьмы, но услышала позади голос служанки:

– Салат готов, госпожа. Его принести сюда?

– Я сейчас выйду, – оглянулась на Сай-Меени чародейка, а когда снова повернулась к гостье, казачки уже не было. Однако Митаюки все равно сказала: – И развей то, с чем не справится священник.

– Хорошо… – прошелестел в ответ слабый сквознячок.

Юная чародейка вышла из опочивальни, взяла из рук Сай-Меени деревянную миску с салатом и с полным безразличием ее опустошила, не ощущая вкуса, вернула и вышла на гульбище. Верный Вэсако-няр, подхватив со скамьи плащ, побежал следом и неслышной тенью поднялся с госпожой на угловую башню, замер у лестницы, оберегая покой правительницы.

Митаюки присела на краю боевой площадки, глядя наружу между зубцами. Опустила веки, откинула голову. Ее дыхание стало слабым и размеренным, зрачки под веками зашевелились, руки начали подрагивать.

Из сосновой кроны в полусотне шагов выскользнула сойка и, быстро взмахивая крыльями, стала набирать высоту…

Девушка просидела, не меняя позы, больше трех часов. Но вдруг встряхнулась, рывком поднялась, покрутила головой, зябко поежилась. Вэсако-няр подскочил, накинул плащ ей на плечи. Митаюки благодарно кивнула, быстро спустилась вниз, пересекла двор, вышла из острога, поспешила к стругам, загружаемым корзинами с вяленым мясом и рыбой.

Казаки заметили девушку, повернулись к ней:

– Доброго тебе дня, хозяюшка!

– Хозяйка ты справная, прямо удивляюсь, – развел руками Иван Егоров. – Закрома неисчерпаемы прямо! Всем нашим ратям на месяц хватит, а гарнизону в волокском остроге и за год столько не съесть.

– Лазутчики ко мне приходили с Сыктыка, – сухо ответила девушка. – Сказывали, из городов тамошних Великий Седэй всех воинов истребовал, с менквами и драконами самыми сильными, с вождями умелыми, с колдунами сильными. На великую войну созывают. До самых верховьев селения опустели, токмо старики да бабы с детьми остались.

– Нечто никого не оставили? – усомнился воевода. – Совсем без мужиков деревни стоят?

– Оставили, – пожала плечами чародейка. – Но не воинов. И немногих. Жаждущие славы и крови ушли за мечтой.

– За смертью они ушли, – ответил Силантий, затягивая узлы на носу струга. Чем он там занимался, ведьма не понимала и понять не стремилась.

– Доброе известие, – кивнул Егоров. – Колдуны и вправду главную сечу готовят в верховье.

– Я еще проверю, – пообещала девушка, глядя на мужа.

Матвей сунул топор за пояс, выпрыгнул из струга на песок:

– Выспалась, душа моя?

– Нет, – взяла его за руку Митаюки. – Что за радость одной просыпаться?

Казаки зашевелились, разошлись – у каждого нашлось свое неотложное дело. Девушка потянула могучего воина за собой, вдоль берега, отвела на десяток шагов, сказала:

– Могучая рать по Сыктыку двинется. Храбрый командир ей нужен. Достойный и умелый.

– Силантий подойдет, – кивнул Серьга.

– Да ты, а не Силантий! – не выдержала девушка, рывком повернув его к себе, закричав чуть не в голос: – Ты, Матвей, ты!

– Простой поход, он справится, Тархад справится, вождей много, – ответил казак. – Землю толпой захлестнуть не сложно, а воинов в достатке.

– Не садись в острог, любый, – взмолилась темная ведьма. – Умоляю, Матвей, не нужно! Ты атаман, ты должен править, ты должен быть здесь. Великий Нум-Торум, да вразуми же ты его! Матвей, ведь ты погибнешь!

– Многие погибнут, не без того, – пожал плечами ее ненаглядный бородач. – Но токмо я лучший стрелок в ватаге, а стрелки в остроге зело надобны.

– Немец есть, Кондрат…

– Други мои верные, Ганс и Чугреев. Нечто могу я допустить, чтобы они вместо меня погибли? Дело там кровавое замышляется, девочка моя, – ласково погладил ее по голове Матвей Серьга. – Каждый стрелок, каждый клинок на счету окажутся. Повеселится смертушка, урожай свой собирая. Как же без меня?

Митаюки-нэ всхлипнула, прижалась к груди мужа:

– Не хочу тебя терять, не хочу! – И встрепенулась, сообразив: – Я поеду с тобой!

– И думать забудь, дура! – В голосе мужчины внезапно зазвучал металл. – Сына ты моего носишь, забыла?! О нем думай, его береги! Так что здесь ты будешь и носа наружу не кажи! – ткнул пальцем себе под ноги Серьга. – Поняла?!

– Да, супруг мой, – опустила глаза ведьма.

– То-то же! А я, бог даст, выберусь. Первый раз, что ли, со старухой в пятнашки играем?

Мужчина повел плечами, зашагал обратно к стругам.

– Я влюбилась в демона войны, клянусь Хонт-Торумом… – облизнула пересохшие губы Митаюки-нэ. – Он никогда не откажется от битвы. И чем сеча страшнее, тем охотнее Матвей полезет в самую гущу. Будь я проклята… – Чародейка скрипнула зубами и рявкнула: – Вэсако!!!

– Да, госпожа! – моментально подскочил телохранитель.

– Найди мне Нахнат-хайда! Нет, стой! Тарсай-няр мне тоже нужен. Он из тархадцев, его отыскать проще. Где бывший шаман, он наверняка знает. Пусть приходят вдвоем. Теперь ступай!

Ждать вождей пришлось недолго. Правительница северного Ямала возвращалась к себе в покои не спеша: сперва, свернув к озеру и омывшись его прохладной водой, обошла острог по внешней стороне рва и только после этого миновала подвесной мост и поднялась на гульбище. Посему двое новообращенных христиан вошли в горницу почти сразу за ней, приложили ладони к груди:

– Приветствуем тебя, великая шаманка!

– Вы быстро вернулись, храбрецы, – встала перед ними юная чародейка, осматривая крепких воинов, словно видела их в первый раз. Широкоплечие и поджарые, в замшевых штанах и куртках, с палицами и бронзовыми ножами на поясах, круглолицые, с угрожающим прищуром. – Я же отпустила вас в родные селения на отдых?

– Мы были там и рассказали о твоем величии, белая госпожа! – вскинул голову молодой Тарсай-няр. – Мы оставили своим семьям богатые дары: ожерелья, браслеты, пояса, кольца, иные многие вещи, а своим друзьям – ласковых молодых наложниц. Все они тоже желают служить тебе, госпожа, и обращаются с таковой нижайшей мольбой!

– Коли желают, пусть приходят, – милостиво кивнула темная ведьма. Перевела взгляд на бывшего шамана.

– Наш лучший отдых – это служба тебе, госпожа, – четко ответил он. – Десять дней безделья стали для нас мукой! Больше не наказывай нас так, мудрая Митаюки, любимица Иисуса Христа!

– Все вы храбрецы из храбрецов, в сем я убедилась твердо, – задумчиво ответила девушка. – И вы сами, и ваши воины. Вы достойны возвышения, приближения к атаману, вхождения в воинский совет. Увы, ныне о ваших достоинствах ведомо мне одной. Чтобы я могла вас возвысить, вы должны покрыть себя ратной славой, проявить великую доблесть. И не в набеге на малолюдные деревушки, а в жестокой кровавой битве.

– Приказывай, госпожа! – хором ответили вожди.

– Вы должны отправиться в острог и сразиться с наступающей на него армией Великого Седэя.

– О сем мечтают все воины, госпожа! – встрепенулся Тарсай-няр. – Но белые иноземцы отбирают лишь избранных из избранных, одного из ста! И токмо тех, у кого есть мечи и топоры из бронзы, крепкий доспех из толстой дубленой кожи, копья с металлическими наконечниками. У нас же… – Его рука опустилась к палице с навершием из окатанной речной гальки. Оружие страшное, проламывающее черепа, даже спрятанные под толстыми шапками. Но – не колющее и не режущее.

– Ну, это как раз не трудность, – усмехнулась чародейка. – Зовите своих воинов!

– Они во дворе, госпожа! Ждут твоих повелений.

– Тогда идем!

Митаюки-нэ спустилась во двор, прошла к своей любимой угловой башне, внизу которой казаки сделали оружейню, приказала сторожащему дверь копейщику:

– Открывай!

Молодой сир-тя неуверенно помялся, но перечить жене атамана не посмел, отступил в сторону. Темная ведьма самолично отодвинула засов и посторонилась, кивнув воинам на дверь:

– Выбирайте!

Глаза тархадцев и шаманцев жадно загорелись. Не веря своему счастью, они поначалу замерли, а потом крадучась, словно боясь спугнуть удачу, стали по одному пробираться в главную сокровищницу острога.

Изначально ватага боярского сына Егорова обилием оружия похвастаться не могла. Однако, разжившись слоновой костью, пару раз снарядив караваны в Пустозерск и выбрав весь арсенал английского брига, казаки хорошо обогатились и палашами, и пиками, и топорами, и прочим инструментом. Все ведь понимали, что сражения за золотых идолов будут долгими, и раз уж многих местных удалось обратить на свою сторону и в истинную веру – им нужно дать оружие эту веру защищать. А просто помощникам – хороший инструмент строить дома и крепости.

Воины выходили из дверей, вертя в руках сверкающие стальные клинки, примеряя в руках топоры, взвешивая казачьи пики, и на лицах их застыло выражение величайшего восторга.

– Что здесь происходит?! – влетел на двор запыхавшийся Матвей Серьга.

Караульный, не рискнув перечить правительнице, сбегал, однако, к ее мужу, предупредил о происходящем.

– Это воины, которым я доверяю, любый мой, – невозмутимо ответила черная ведьма. – Они отправятся в острог вместе с тобой, будут сражаться рядом с тобой и не отойдут ни на шаг, пока ты не вернешься обратно.

– Я не нуждаюсь в няньках, Митаюки!

– Либо с тобой на смерть отправятся они, любый мой, либо я, – так же ласково произнесла юная ведьма. – Что ты выбираешь?

Супруги с минуту смотрели друг другу в глаза. Матвей знал свою жену уже достаточно хорошо, чтобы понять: она не шутит. И смирился, повернулся к тархадцам, прошел мимо втянувших животы бойцов. Снова оглянулся на чародейку и распорядился:

– У вас два дня, чтобы найти себе броню! Потом мы выступаем.

– Слава Иисусу!!! – вздрогнул острог от радостного крика воинов, получивших разрешение проявить доблесть. – Атаману слава!!!

– Атаману любо, – отмахнувшись, поправил Серьга. – Сбирайтесь…

– Любо атаману!!! – вразнобой повторили клич сир-тя и вслед за Матвеем потянулись к выходу. Вскоре двор опустел.

Чародейка закрыла дверь, задвинула засов, поманила таящегося у ворот копейщика:

– Чего прячешься, воин? Верно все сделал, я не гневаюсь. Вертайся на место свое. Охраняй.

Митаюки-нэ медленно поднялась на идущее вдоль всего внутреннего двора гульбище и слабо улыбнулась, увидев там стоящего у стены Нахнат-хайда. Он выбрал себе в качестве нового оружия легкий боевой топорик на длинной рукояти и теперь довольно крутил его в руках. Впрочем, важно было совсем другое. Чародейка была бы сильно разочарована, если бы бывший шаман скрылся так же просто, как и все остальные воины. Тарсай-няр оказался слишком молод и наивен, он воспринял все случившееся как должное. Выходит, тархадцу слишком рано зваться вождем. Значит, придется положиться только на одного воина.

– Я слушаю, госпожа, – просто и кратко спросил Нахнат-хайд.

Черная ведьма огляделась по сторонам, подошла к нему вплотную, положила ладонь на грудь и тихо сказала:

– Я хочу, чтобы ты вернул мне мужа. Когда ход битвы переломится, когда вы будете стоять по колено в крови, а землю будут устилать горы трупов, ты должен вытащить моего Матвея и вернуть мне его живым. Ты понимаешь меня, Нахнат-хайд? Раненым, слабым, увечным – но привези его мне живым! Мне плевать на острог, мне плевать на Великий Седэй, на богов и демонов, мне плевать, как ты это сделаешь. Но ты должен вернуть мне мужа!

– Да, госпожа, – кивнул воин.

– Нет, Нахнат-хайд, смотри мне в глаза! – потребовала темная ведьма, и ладонь ее сжалась в кулак, сминая ворот кухлянки. – Пойми меня верно: ты должен вытащить мне моего мужа! Упаси тебя Куль-Отыр вернуться одному или умереть в битве! Не будет тебе покоя ни живому, ни мертвому, ни в этом мире, ни в нижнем, ни в верхнем. Я скорее разрушу небеса и пробужу Хозяина Священной Березы, чем оставлю смерть Матвея безнаказанной. Верни его мне, храбрый Нахнат-хайд! – Митаюки разжала кулак и пообещала: – Верни, и тогда все твои желания я стану принимать так же близко к сердцу, как свои собственные…

– Я выполню твою волю как свою, великая шаманка, – склонил голову многоопытный воин.

Митаюки-нэ отступила, посторонилась. Вождь прошел мимо нее и сбежал по ступеням.

Вот и все… Она сделала все, что могла. Теперь остается только ждать и надеяться. И любить своего бешеного бородача, своего демона войны. Целовать, ласкать, обнимать, урывая от оставшихся двух дней и трех ночей все, что только можно.

Глава VII

Зима 1585 г. П-ов Ямал

Небо

Одинокая сойка летела под самыми облаками, что плотно отрезали Ямал от синего неба и живого солнца и обнимали солнце колдовское, почти касаясь его своими рыхлыми краями. Отсюда, с невероятной высоты, земля казалась сплошным зеленым ковром из древесных крон, лишь изредка разрываемым пятнами озер и проплешинами болот.

Впрочем, в одном месте просвет был необычным: широкая прямая линия, коричневая от содранной коры, и полукруг с полверсты шириной, в центре которого белел прямоугольник новенького острога.

Что именно творилось на земле под плотным покрывалом древесных крон, разглядеть было невозможно, но легко догадаться. И потому, заметив в одном месте полосу дрожи, будто деревья страдали чесоткой, птица спикировала туда, пробила листву и села на нижние ветки огромной, многовековой шелковицы.

Теперь сойке стали видны многие десятки драконов: зубастые двуноги и остроклювые яйцеголовы, приземистые трехроги с цветастыми плащами, прикрывающими шею, шипоносцы, всю спину которых покрывали бивни, а хвост увенчивала громадная костяная палица, громадные длинношеи, могучие спинокрылы, хвосты которых украшали могучие бивни, способные поспорить размерами с бивнями товлынгов…

Драконы шли медленно, старательно пожирая всю зелень, до которой только могли дотянуться. Однако большинство крон были недостижимы даже длинношеям, и деревья сильно не страдали. Только слабо вздрагивали, когда громадные туши притирались к ним, протискиваясь дальше и дальше вперед.

За драконами рыхлым широким стадом брели менквы – мохнатые подобия людей, куда более высокие и сильные, но безнадежно тупые. Их сознаниями могли легко овладеть даже совсем слабые и юные колдуны. Многие из этих чародеев сейчас шли прямо среди стада, приглядывая за своими подопечными. Грудь этих сир-тя украшали яркие золотые медальоны разной формы – знак повелителя, пусть пока и самого низкого уровня.

В небольшом отдалении от зверолюдей наступали настоящие воины – люди с палицами на поясе, сжимающие в руках копья и щиты. Очень многие кроме палицы могли похвастаться и длинным бронзовым ножом. В большинстве владельцами такого сокровища были вожди с золотыми медальонами, однако среди мужчин в возрасте таковых тоже встречалось немало.

Сир-тя шли небольшими отрядами – каждое племя за себя. Иные отряды насчитывали десятки воинов, другие – всего пять или шесть мужчин. Однако у каждого имелся свой, собственный вождь.

Сойка вспорхнула, полетела над самой землей в поисках главных участников наступления и очень скоро различила еще несколько отрядов, сильно отличающихся от всех остальных. В каждом из них насчитывалось меньше сотни воинов, и каждый окружал величаво ступающего дракона. Спинокрыл, два шипоносца, трехрог. Огромные могучие драконы несли на себе небольшие домики, связанные из жердей и крытые хорошо выделанной кожей, с разноцветными кисточками на выступающих вверх шестах, с рунами на стенах.

Ни одного двунога или яйцеголова, столь любимых колдунами средней знатности и среднего уровня посвящения. Средненькие чародеи любили внушать трепет и страх, возвышаясь над прочими смертными на хищных драконах. Высшим же представителям Верховного Седэя ничего подобного не требовалось. Они предпочитали думать лишь об удобстве. О мягкой постели, о креслах с подушками, о возможности наблюдать за проплывающими мимо лесами и озерами через щель в занавеске, вытянув ноги и полулежа на перинах. И потому предпочитали порабощать четырехногих драконов, способных без труда нести на себе целые дома.

Сойка внезапно повернулась, метнулась вперед, сцапав жирную коричневую гусеницу, поскакала по ветке дальше и принялась деловито оклевывать темно-синие, почти черные ягоды. А в трех днях пути на восток от нее сидящая на башне острога девушка сделала глубокий вздох, подняла голову и повела затекшими плечами.

– Вэсако-няр?

– Да, госпожа, – приблизился к чародейке телохранитель и заботливо накрыл ее плечи плащом.

– Ступай к воеводе. Скажи, ко мне прибегал лазутчик. Армия колдунов миновала верховье Сыктыка, через два дня подступит к острогу. Правители Седэя там, в походной колонне. К сожалению, не все, только четверо. Но носителей высшей степени посвящения на Ямале всего семеро. Старшим считается Тиутей-хорт, и он наследник рода, поклонявшегося спинокрылам. Спинокрыла в походной колонне лазутчик заметил… Все, иди!

– Да, госпожа, – поклонился юноша и убежал исполнять поручение.

Юная ведьма пересекла боевую площадку и вгляделась в плывущие над лесами облака, словно могла заглянуть своими глазами так же далеко, как глазами сойки.

– Как ты там, Матвей? – одними губами прошептала Митаюки. – Помнишь ли обо мне? Бережешь ли себя, любый?

Между тем в остроге продолжались последние, торопливые работы по обустройству твердыни. Казаки наконец-то закончили сшивать бревна подъемного моста, и, зацепив веревками за углы, его впервые удалось поднять, закрыв тем самым от опасности куда более хлипкие жердяные воротины. Теперь обнаженные по пояс сир-тя спешно раскапывали песчаную перемычку, по которой все последние дни проходили внутрь люди.

– К стенам сваливайте! – подгонял работников с носилками Кондрат Чугреев. – Ближе к углам, на нижние венцы!

– Слава святой Бригитте, хоть воду в ров подводить не надобно, – глядя сверху, порадовался Ганс Штраубе. – Сама из земли проступает.

И верно, везде на Ямале вода стояла так близко к поверхности, что выступала в любой яме, вырытой глубже, чем по пояс. Видимо, поэтому леса и росли тут так густо – несмотря на то, что дожди были большой редкостью. Вот и сейчас землекопы трудились уже по колено в воде.

– Еще часа три, и можно считать, управились, – облегченно дернул себя за бороду Матвей Серьга. – Внешние укрепления закончили. Можно крестным ходом обходить и внутрь садиться.

Отец Амвросий в эти самые минуты обходил совсем новенькую, пахнущую смолой и влагой часовню, срубленную в этот раз в самом центре крепостицы. Образов для нового храма в его распоряжении, увы, не имелось, а потому приходилось обходиться распятием, поставленным перед алтарем, и надписями «I X» вместо иконостаса. Еще батюшке хотелось нанести на все четыре стены несколько отрывков из Священного Писания, но выбрать для этого наиболее подходящие строки ему никак не удавалось.

Успехи в просвещении язычников и несколько месяцев спокойной жизни прибавили казачьему священнику уверенности в себе и объема в животе. Впрочем, гордая осанка, развернутые плечи, узкая и длинная, с проседью, тщательно вычесанная бородка, новая ряса и большой нагрудный крест бросались в глаза намного сильнее, нежели проявившийся животик.

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, – перекрестился он, зажигая сальную свечу перед распятием. – Да пребудет с нами имя Твое, да пребудет с нами…

Мелькнувшая чуть в стороне, на грани заметности, тень заставила мужчину отвлечься. Он повернул голову, потом развернулся целиком – однако белая просторная часовня была пуста.

Трудно спрятаться там, где нет ничего, кроме стен, пола и потолка.

– Почудилось, – осенил себя знамением священник, вернулся к распятию и вдруг услышал ласковый шепот:

– Окрепла ли вера твоя, отче?

– Кто здесь? – снова закрутился отец Амвросий и опять никого не обнаружил. Но когда собрался вернуться к молитве, между ним и алтарем вдруг обнаружилась круглолицая черноволосая девица в опрятной малице и высоких мягких торбасах, каковую два года тому назад он познал под именем Ирийхасава-нэ.

Священник в ужасе попятился:

– Сгинь, сгинь, нечистая сила! Сгинь, порождение похоти! Сгинь, гнусная сестра ехидны!

– Ничто на свете не происходит без воли твоего бога, священник, – улыбнулась ему девушка. – Разве так нужно встречать посланника небес?

– Нет, нет, нет… – замотал головой отец Амвросий. – Не может быть!

– Господь посылает тебе испытание, священник, – протянула ему руку уже подзабытая любопытная девушка из рода сир-тя. – Так иди же сюда и одолей искус!

Девушка обняла себя ладонями, провела ими от плеч вниз, словно смывая с себя одежду, и через несколько мгновений оказалась полностью обнаженной. Священник чуть не застонал, увидев перед собой сильное, красивое, юное тело. Соски высоких грудей, покатые бока, глянцевые загорелые плечи. Гладкий живот, ровные смуглые ноги… и соблазнительный курчавый треугольник там, где все это встречалось воедино…

– Сгинь, пропади! – тут же попытался отмахнуться знамением священник, но обнаженная Ирийхасава-нэ, наоборот, сделала пару шагов вперед:

– Пошто гонишь меня, великий пастырь? – Девушка одарила его улыбкой, полной неги и ехидства. – Разве вера твоя не должна удержать тебя от искуса? Отчего прячешь дух свой за заклинания, ровно плоть свою за спины казачьи? Может статься, вера твоя недостаточно сильна? Может, долг свой ты с ленцой исполняешь, великий пастырь, и оттого в вере своей ослаб? Ну же, пастырь. Встреть свое искушение и выстои, не прикоснувшись к девичьей плоти…

Гостья неторопливо развязала пеньковую веревочку, заменяющую священнику пояс, запустила руки под подол рясы, стащила ее со своей жертвы через голову.

– Сгинь! Сги-и-инь… – застонал несчастный, пытаясь выстоять перед воздействием любовного наговора и прямым, навеваемым ведьмой наваждением. Нинэ-пухуця не желала рисковать и использовала все свои знания и силу, дабы добиться нужной цели.

– Смотри на меня, священник! Если вера твоя крепка, а молитвы искренни, никакой искус не одолеет твоей веры… – Ладонь гостьи коснулась его успевшей окаменеть плоти, приласкала ее, и теплые мягкие пальцы Ирийхасава-нэ побежали по бокам мужского тела, и вместе с ними священника окатило обжигающей волной вожделения. Столь сильного, что оно причиняло боль, просачиваясь в каждую пору его тела и превращаясь там в маленький вулкан, затапливая его разум. Гостья легонько толкнула его, и отче свалился на спину. – Это просто искус, священник. Это испытание. Твой бог прошел через него. Достоин ли ты его имени и своего креста?

– Я выдержу… Иже еси… Да святится… – Ногти отца Амвросия скребли свежеструганый пол. Но пламя уже бушевало в его разуме, выжигая молитвы из памяти, плоть же стремилась вперед, отказываясь подчиняться сознанию, тело вздрагивало в конвульсиях.

– Смотри на меня, священник, – опять потребовала юная чаровница, становясь над мужчиной на колени и лишь слегка касаясь горячим лоном его плоти. – Крепок ли ты в вере, пастырь душ христианских? Достоин ли имени, что произносят твои уста? Я есмь испытание твое, отче. Ты ведь не станешь прелюбодействовать, пастырь?

Ее пальчики нежно и шаловливо пробежались по его ногам от коленей вверх и…

– А-а-а!!! – Жуткая, невыносимая похоть захлестнула разум мужчины, свела судорогой тело, заставила его выгнуться, и священник ощутил, как чресла его словно окунаются в кипяток, но кипяток не боли, а нестерпимого, как боль, наслаждения, что остросладостными волнами скатывается вниз, к презренной плоти, к окаянному отростку, внезапно поглотившему все помыслы, и раз за разом тело содрогается в волнах безумной ярости, требующей пробиться в самую глубину той, что сидела сверху, смеясь и напевая. Священник изогнулся, пронзая это гнусное порождение ехидны, исчадие ада, порождение сатаны – и взорвался сам, на какие-то мгновения полностью обеспамятев.

Когда он пришел в себя, то был один. И если бы не обнаженное тело, то можно было бы подумать, что случившееся наваждение не имело никакого отношения к реальности.

– Прости Господи, я слаб, я слаб, – торопливо одеваясь, бормотал священник. – Семь искусов истерпел Господь в пустыне синайской и не поддался ни одному. Я же пал перед каждым! Но я смогу, Иисусе, я укреплюсь в вере и молитвах, я искуплю грех свой! Не жалея себя, не жалея плоти и сил своих! – уже одевшись, упал на колени перед распятием отец Амвросий. – С именем Твоим на устах приму любое испытание и пройду его с честью, не боясь ни мук, ни тягот. Дай мне силу быть достойным Тебя, Господь мой небесный! Во имя Отца, и Сына, и Святого духа!

– Отче!!! – громко постучал кто-то в дверь. – К крестному ходу люди ратные сбираются!

– Я готов, дети мои! – громко и вдохновенно произнес священник, поднимаясь на ноги. – Все силы и помыслы свои Господу, все помыслы мои служению. Так помолимся вместе, возлюбленные чада Господа нашего, Иисуса Христа!

* * *

Самыми последними к месту будущего сражения подоспели летучие драконы с оседлавшими их колдунами – и этих воинов над скрытым далеко за горизонтами волоком можно было разглядеть даже из восточного, приозерного острога. Воины, оставшиеся не у дел, высыпали на стены и башни, напряженно вглядываясь в даль, на крохотные, словно угольные черточки, фигурки под самыми облаками.

И вдруг эти малые черты начали одна за другой падать вниз, за волнистую зеленую черту, отделяющую небеса от земли.

– Началось, – размашисто перекрестился Силантий.

– Началось, – согласился воевода и громко приказал: – Пора, други, пора! К веслам!

Сейчас для воинов на счету был каждый час, и потому для отплытия никто не ждал рассвета, прощальных посиделок не устраивал, планов лишний раз не обсуждал. Казаки и новообращенные круглолицые христиане быстро разошлись – кто к реке, кто к озеру, дружно столкнули струги, лодки и челноки на воду, споро забираясь на борт и рассаживаясь по скамьям и мешкам. Вода вспенилась, и огромный разномастный караван вдоль самого берега, почти под ногами Митаюки-нэ пошел на юг, к устью полноводного Сыктыка.

Юная чародейка не столько следила за тяжелыми стругами и легкими челнами, сколько прислушивалась к происходящему, пытаясь уловить чужое присутствие, посторонний взгляд, но ничего не заметила. То ли искусство владеть чужими глазами было только лишь женским колдовством, то ли могучие колдуны не знали, куда смотреть, но ни птицы, ни зверька с глазами человека возле острога не появилось.

Хотя, скорее всего, мужчины, в силу своего обычного самомнения и гигантомании, просто не сообразили, какую пользу можно получить, овладев сознанием маленького неприметного существа. Им все клыкастых и рогатых монстров подавай, чтобы деревья ломали и целые армии затаптывали! А в результате – в разведку летали сами, на спинах крылатых зверей, и рассматривали все своими собственными глазами.

Возможность того, что кто-то из знатнейших правителей Великого Седэя посмотрит на острог через воду, беспокоила чародейку еще меньше. Митаюки-нэ на своем опыте убедилась – это не так-то просто. Правильно смотреть в воду – великое искусство… Между тем пророческим даром колдуны нигде и никогда похвастаться не могли. Терпения на «перематывание ниточек» хватало только у ведьм.

А мужчины? Мужчины не думали – они собирались огромной толпой и просто избивали друг друга, дабы выживший мог объявить себя правым, а свои поступки – правильными.

Митаюки-нэ долго смотрела на запад, где взлетали и падали крохотные фигурки. Там лилась кровь, там раскалывались черепа, там обреченные люди кричали от боли и ненависти, там убивали и умирали. Ей же оставалось только надеяться и ждать.

Хуже того! Она обязана была увидеть все то, чем это закончится – все эти груды мертвецов, мясо, парные лужи, содранную кожу…

Таким был ее, именно ее, атаманши Митаюки, план.

Девушка в задумчивости спустилась с башни на гульбище.

Восточная твердыня казаков опустела. Два десятка молодых воинов – что это, после ухода нескольких тысяч? Ничто. Гулкие стены, пустые горницы и светелки, погасшая кухня, мертвая тишина. Пустота, которая вполне могла остановиться здесь навеки.

Войдя в свои покои, чародейка замерла, колеблясь. Потом сняла нефритовый крестик, подержала в кулаке и осторожно положила на стол. Вышла, пересекла острог, поднялась в надвратную церковь, тоже совершенно пустую, и опустилась на колени перед распятием. Перекрестилась:

– Господь всемогущий, Вседержитель мира, великий Иисус Христос, в чьей власти наши жизни и души. К Тебе обращаюсь, юный белый Бог. Я знаю, что из меня плохая христианка. Я колдую, гадаю, я убиваю и обманываю. Но отец Амвросий сказывает, что Ты полон любви и всепрощения. Ты простишь меня, Ты услышишь мой голос. Сделай милость, великий русский Бог, яви чудо. Одно, только одно, и я никогда не пожелаю ничего более. Сохрани жизнь мужу моему, Матвею Серьге. Сделай это, Иисус, и я уверую в Твою силу…

* * *

В остроге, кажущемся невероятно маленьким из-за обилия вооруженных мужчин, воины тоже смотрели в небо, где кружились колдуны на летучих драконах – пока еще в достаточном удалении, в двух-трех верстах. Новообращенные христиане напряженно сжимали древки копий, тискали нательные крестики, пытаясь шептать молитвы новому богу, но то и дело срываясь на привычные воззвания родовым духам и древним богам.

С самого детства каждый сир-тя знал, что нет в мире силы более могучей, нежели Великий Седэй, и нет армии, способной одолеть их чары, их драконов и их бойцов. И вот теперь они сами оказались среди войска, бросившего вызов древней знати, создавшей этот мир и священное солнце предков; готовились биться против тех, кому поклонялись всего лишь год назад. Дух храбрецов, решивших разрушить самые устои сложившегося мира, пока поддерживало лишь спокойствие белых иноземцев, расслабленно развалившихся на башнях возле своего странного оружия, похожего на достоинство мужского бога.

Левая башня, боевую площадку которой украшали три кулеврины, находилась под рукой Ганса Штраубе, вооруженного помимо прочего еще и винтовальной пищалью и парой пистолетов. На правой обосновался Матвей Серьга. Помимо трех пушчонок он приготовил для битвы саблю и пару топориков. В помощники, в заряжающие, к атаману напросился Кудеяр, усы которого уже потемнели и стали весьма заметными, хотя борода пока никак не проявлялась.

Здесь же находились трое молодых сир-тя из числа направленных супружницей Серьги телохранителей, упрямо не желающих отдаляться дальше трех шагов. Трое были на башне, остальные сидели на стенах справа и слева.

Атаман поначалу пытался спорить, но потом махнул рукой и приказал лишь не лезть под руку и помогать Кудеяру.

– Чего они кружат и кружат, дядя Матвей? – прикрыл глаза ладонью Кудеяр. – Токмо душу мотают.

– Проверяют, как близко подобраться можно, прежде чем палить начнем, – широко зевнул бородач. Атаман северных земель привалился к стене и вроде даже кемарил.

– И когда пальнем?

– А как подставятся хорошо, так сразу и сдуем. Не суетись, малой. Успеется. У тебя огонь в фитильнице тлеет?

– Да, дядя Матвей.

– Ну и не суетись.

– Драконы!

Это известие заставило Серьгу подняться, толкнуть крайнюю кулеврину, поворачивая стволом в сторону дрожащих на краю вырубленного предполья зарослей. Оттуда высунулся трехрог, постоял, пряча хвост и задние лапы в кустарнике. Сделал несколько шагов вперед.

– Зажигай шнур, – тихо распорядился Матвей. – Кажись, сейчас начнется.

Странный дракон с торчащими вперед из головы и из носа рогами, с цветастой, закрывающей шею, юбкой подобрался еще чуть ближе. Выждал. Сделал еще десяток шагов.

– Удаление безопасное ищут? – понимающе сказал Кудеяр, открывший крышку оловянной фитильницы.

– Господь всемогущий… – размашисто перекрестился атаман. Паренек тоже вскинул голову и увидел, как летучие драконы разом со всех сторон спикировали на острог. С огромной высоты посыпались вниз злющие извивающиеся змеи.

Желтолицые воины подняли щиты, взялись за ножи. Гадины сыпались густо, как дождь – на плечи, головы, на стены и землю, шипя и норовя вцепиться во все, что шевелится. Однако все сир-тя по требованию казаков были, несмотря на жару, одеты в толстую кожаную броню, прокусить которую тварям оказалось не по силам, стеганки и кольчуги русских воинов – тем более. Многочисленные сотни защитников острога быстро потоптали и порезали на куски живое оружие колдунов, и если нашлись укушенные неудачники, то было их всего ничего, человек пять или десять.

Летучие драконы набрали высоту, кружась над крепостью. Похоже, колдуны оценивали успех своей первой атаки.

– Ты чего, Ганс?! – непонимающе повернулся к левой башне Матвей.

– Не могу выстрелить, клянусь святой Бригиттой! – злобно выругался немец. – Когда ствол высоко задираю, порох с полки осыпается!

– Чтоб его! – сплюнул Серьга и поднял кулеврину с пола, цепляя гаком за край стены. – Пали!

Кудеяр ткнул дымящимся фитилем в отверстие вверху ствола, и пушчонка оглушительно грохнула, выплюнув облако белого дыма.

Трехрог свалился набок – точнехонько у него во лбу появилось круглое бордовое пятно, отмечающее место попадания весомого, с кулак размером, чугунного ядра.

Сир-тя одобрительно загудели. Впервые в своей жизни они видели, как огромного дракона убивают с такой легкостью и с такого расстояния. Бах – и монстр с толстенной кожей, со спрятанным на глубине двух локтей сердцем, с черепом толщиной в три пальца падает, словно напоровшийся на острогу заяц. Теперь они начали верить, что молодой бог и вправду способен не дать их в обиду.

– Нявасяд, – положил ладонь на плечо своего племянника вождь Нахнат-хайд. – Подберись ближе к этим грохочущим палицам и смотри внимательно, как дикари с ними управляются. Сдается мне, сия мудрость нам еще зело пригодится. Коли получится, напросись в помощники.

– Да, мудрейший, – кивнул воин и стал протискиваться ближе к башне.

Летучие драконы все разом отвернули и полетели на юг, снижаясь куда-то за лесные кроны. Однако не прошло и получаса, как небо снова потемнело от широко раскинутых кожистых крыльев, и с него опять пролился смертоносный дождь. Вот только на этот раз на защитников падали не змеи, а копья, по несколько штук от каждого колдуна – и крепость от стены до стены наполнилась криками боли. Разгоняясь с высоты, тяжелое оружие с легкостью пробивало каменными наконечниками и легкие плетеные щиты сир-тя, и толстую кожу доспехов, калеча людей многими десятками.

Воины потащили раненых товарищей под прикрытие стен, к воротам, в часовню, а колдуны, кружась в небесах, внимательно наблюдали за острогом, подсчитывая причиненные потери.

Ганс Штраубе в бессилии ругался сразу на всех известных ему языках.

Матвей скрипнул зубами, прошипел:

– Следующим зарядом картечь клади. Понял, Кудеяр?

– Сделаю, атаман, – кивнул паренек.

В часовне отец Амвросий помог уложить раненых, направился к алтарю – и на полушаге замер, увидев стоящую рядом с распятием круглолицую Ирийхасава-нэ.

– Ты?! – судорожно сглотнул он.

– Разве ты не должен молиться Иисусу Христу о защите здешнего воинства от темных чар, окруживших твердыню колдунов, пастырь? – склонила голову набок девушка. – Разве ты не должен молиться о ниспослании победы? Ну же, пастырь, сможешь ли противостоять искусу и бесовству сегодня, сейчас? Или плоть твоя сильнее стократ души и веры?

– Сгинь, пропади!!! – вскинул над головой нательный крест священник. – Силой Господа нашего, Иисуса Христа заклинаю тебя и все войско адово: изыди! Сгинь с земли христанской освященной! Сгинь из мира светлого! Сгинь из дня солнечного! Сгинь, пропади! Именем Господа нашего и священного воинства его! Подвигом добрым подвизался еси, страстотерпче Христов Георгие, и веры ради обличил еси мучителей нечестие! Днесь блажат тя мира концы, божественных чудес исполнишеся, и земля радуется, напившися крове твоея! Глас твой же яко пленных свободитель, и нищих защититель, немощствующих врач, царей поборниче, победоносче Георгие, моли Христа Бога, спастися душам нашим!

И уже очень, очень давно молитвы отца Амвросия не звучали с таким воодушевлением.

Драконы улетели за лес, но вскоре снова поднялись в воздух. И одновременно задрожали деревья вокруг вырубленного предполья, лес заревел, затрубил, завопил сотнями голосов, качнулся – и на поле выбежало сразу несколько десятков двуногих драконов, бодрой трусцой помчавшихся вперед.

– Пали! – закинул ближайшую кулеврину на стену Матвей, дернул к себе, закрепляя гак.

Кудеяр поднес фитиль, ствол жахнул – самый крупный из драконов кувыркнулся через голову. Атаман опустил пушчонку, поднял другую, зацепил гаком о край:

– Пали!

Другой дракон рухнул набок. Серьга поменял ствол, прицелился:

– Пали!

Еще одна тварь повалилась на высохшую кору и ветки. Атаман окинул взглядом боевую площадку и выругался: помощники перезаряжали еще только самую первую кулеврину. Молодые казаки никак не поспевали за его стрельбой.

Слева громыхнул выстрел, потом еще. Немец стрелял куда размереннее, но сразить смог тоже лишь трех зверюг. Остальные одолели открытое пространство, перешли ров, уперлись лбами в высокую стену, принялись грызть ее и клевать – уж кто каким оружием обладал. Небо же тем временем быстро потемнело от пикирующих драконов. Вниз опять посыпались копья.

– Картечь! – заорал Кудеяр.

– Пали! – откинулся на спину, на пол, атаман, поднимая пушчонку стволом к небесам.

Вместо молодого казака в помощь метнулся сир-тя, ткнул фитилем в запальник. Кулеврина вздрогнула, огнем и дымом выплевывая ввысь три фунта свинцовых шариков, подобно цветочному бутону раскрывающихся в обширное облако. И через миг жесткий удар выбил мясо и кровь сразу из шести тел, порвал несколько крыльев. Крича от боли и ужаса, вниз посыпались считавшие себя неуязвимыми наездники и их воздушные скакуны.

– Картечь!

– Пали!

Следующее облако картечи сбило с крыла еще полдесятка колдунов, и они стали торопливо отворачивать подальше от опасного места. Третий выстрел ударил уже в спины, но оказался таким же смертоносным.

Небо посветлело, а во дворе острога сир-тя с торжествующими криками добивали тех небесных наездников и крылатых драконов, что еще шевелились после падения.

– Чем заряжать, атаман? – спросил с пола Кудеяр, орудуя банником.

– Ядром. Ноне осторожнее станут. Да и тварей прорвавшихся добить надобно.

Редкими точными выстрелами Штраубе и Серьга перебили двуногов, что безуспешно грызли стены.

Над острогом повисла тишина…

– Нешто отбились? – неуверенно спросил Кудеяр.

– Сдается мне, парень, нас покамест лишь слегка на зубок попробовали, – покачал головой атаман. – Слабые и сильные места проведали, наметки прежние опробовали. Ноне аккурат решают, как бить сподручнее. Опять же, колдуны они все богомерзкие. Чарами своими, мыслю, тоже на прочность проверяют. На отца Амвросия вся надежда.

На башню поднялся сир-тя среднего возраста, с топориком за поясом и ножом в руке. Из-под его толстой кожаной куртки выглядывали в большом количестве странные татуировки. Воин приложил ладонь к груди и слегка, с достоинством поклонился:

– Дозволь обратиться, мудрый иноземец. Коли ты объяснишь моим молодым толковым воинам, в чем тебе надобно помогать, то управляться с твоим огненным оружием тебе получится быстрее…

– Давай! – обрадовался Кудеяр. – Заряжать я и сам могу, а вот картузы и заряды подавать и вправду подсобят.

Сир-тя подвинулся, сделал знак ждущим на стене трем крепким парням, и те споро забрались наверх.

– Взлетают, – пробормотал Матвей, следя за взмывающими в небеса крылатыми драконами. – Коли не дураки, разом и понизу, и сверху накинутся, дабы мы от всего сразу отмахнуться не успевали.

Словно услышав его совет, заревел и закачался лес, из него вырвались новые десятки драконов. Только теперь это были не двуноги, а четырехлапые зверюги с треугольными пластинами на спине, трехроги и чудища, тела которых сплошь покрывали длинные костяные шипы.

– С Богом! – Серьга поднял ближайшую кулеврину, положил на край стены, поддернул к себе, прочно цепляясь гаком. Ведь если этот момент прозевать, то отдача уйдет не в бревно, а передастся человеку. Кулеврина же, даром что всего четыре пуда весит, пушкаря отдачей покалечить способна запросто. – Пали!

Самый крупный из трехрогов свалился. Матвей поменял ствол, нацелился на другого:

– Пали!

Наклонился за третьей… И тут вдруг со всех сторон послышался громкий стук, крики, ругань, стоны. Кто-то сильным толчком отбросил его в сторону, что-то закричал. Матвей оказался под самыми зубцами на спине и увидел падающих точно на него крылатых драконов и колдунов, мечущих вниз тяжелые копья.

Воины Великого Седэя догадались, где таится главная опасность, и теперь забрасывали пиками не весь острог, а именно башни с пушками.

Серьга вскинул заряженную кулеврину, заорал:

– Пали-и!!!

Кто-то услышал, подкатился, вогнал фитиль в запальник. Ахнул выстрел, и чугунное ядро пронзило насквозь всадника на ближнем драконе, чиркнуло по крылу того, что летел следом, и застряло в туше следующего.

– Щиты сюда!!! – взметнулся на боевую площадку Нахнат-хайд. – Все! В два слоя держать!

Он убедился, что муж великой шаманки цел, выдернул копье из ноги стонущего в луже крови белого мальчишки, перешел на язык дикарей:

– Что делать?

– Из той бочки ядро давай! – вытянул руку мальчишка. – А из того – пакет вощеный! И пыж!

Воины послушно дали и то и другое. Иноземец лежа прошуровал ближнюю палицу взъерошенной палкой, потом впихнул в дырку пакет, вогнал палкой на всю длину, закатил ядро, сверху сунул какие-то лохмотья, тоже вогнал, подтянулся, ткнул в дырку на другом конце ствола тонким шилом, поморщился:

– Прокалывать обязательно надо… А то порох может от фитиля и не заняться.

– Навасят! – указал на соседнюю палицу вождь.

Племянник, поняв, что от него требуют, перехватил из руки раненого дикаря палку-ежик, проелозил, сунул, вогнал… Закатил, вогнал…

– И проткнуть… – откинулся на спину белокожий паренек. – Правильно…

– Чего телитесь?! – зло рявкнул на помощников атаман. – Ствол!

– Этот готов! – указал на заряженный Нахнат-хайд.

Дикарь подхватил его, уложил на край стены:

– Пали!

Хаяр-няр подскочил к нему, сунул в запальник дымящийся шнур, и огненная палица белых дикарей оглушительно плюнулась дымом, свалив с ног неторопливого шипоноса.

Атаман повернулся, опуская палицу, поднял следующую, навел на другого дракона:

– Пали!!!

Башня дрогнула, подпрыгнула, снова содрогнулась – это несколько спинокрылов перешли через ров и что есть силы лупили по нижним венцам хвостами-бивнями, быстро превращая дерево в крупную щепу…

* * *

Старшина Великого Седэя, всемудрый Тиутей-хорт наблюдал за битвой прямо из своего дома, со спины старого верного Хатха-лынга, прирученного знатным чародеем еще в юности. Слуги отдернули полог левой стены, помогли повелителю переместить обильное тело и удобно расположить его среди подушек, принесли нежного настоя ежевики и полное блюдо свежих фруктов, дабы могучий мудрец во время битвы ни в чем не знал недостатка.

Это только казалось, что Тиутей-хорт бездельничает и развлекается. На деле большая часть сражения держалась именно на его могучем разуме. И хотя заклинания старшины не смогли пробить сотканную из незнакомых чар защиту крепости, сжечь волю и разум собранных где-то полоумным Енко Малныче дикарей, однако именно по воле всемудрого драконы наступали через смертоносное поле, невзирая на боль, голод и ужас, именно по его приказу взмывали в небеса сотни небесных колдунов, и именно его воля удерживала от бегства собранных для решающего удара зверолюдей.

Всемудрые Тэхэта-няр, Пирця-няр и Яхора-няр – трое других старших колдунов, пришедших сюда вместе с Тиутей-хортом, – пока не принимали участия в сражении, а только наблюдали и восхищались. Но очень скоро их родовые способности тоже могли быть востребованы.

Как и предполагал Тиутей-хорт, россказни о силе и мощи обосновавшихся в холодном море дикарей оказались сильно преувеличены. Просто худородные порубежники не смогли правильно распланировать их уничтожение и воплотить его в жизнь. Он, всемудрый, справился всего за день. Сперва проверил способности врага в бою, пожертвовав несколькими зверьми, а теперь занимался уничтожением порабощенных Енко Малныче дикарей, намереваясь истребить их уже к вечеру.

Старшина разделил летучих драконов на три волны, дабы над острогом постоянно кружились неуязвимые убийцы, драконов четверолапых – на две волны, и начал решающий штурм.

Из тридцати четверолапых драконов защитники острога смогли свалить только пятерых, а потом небесные наездники обрушили на крепость ливень копий. Правая башня замолчала сразу, и Тиутей-хорт с удовольствием ощутил приходящие оттуда волны боли. По левой бестолковые наездники промахнулись, копья попали на стену и перед ней. Кого-то убили, кого-то покалечили, но не тех, кого надо. Башня продолжала плеваться огнем, убив еще трех крупных зверей. Зато остальные дошли до цели, начали ломать дикарское строение.

Старшина блаженно зажмурился, отвлекся на блюдо, выбрав несколько сочных янтарных ломтиков хурмы. Его настроение не смогло испортить даже то, что крылатые наездники, истратив копья, отхлынули, ведь навстречу уходящим летучим драконам уже взлетали свежие.

Неожиданно грохот участился – это внезапно ожила правая башня, быстро отстреливая драконов, нападающих на левую, – в то время как левая убивала зверей у подножия правой.

– Жалкие, никчемные дикари, – презрительно скривился Тиутей-хорт. – Старайтесь же, старайтесь. Приближайте собственную погибель. Вы даже не догадываетесь, что делаете именно то, чего я добиваюсь.

Он глубоко вдохнул, выдохнул – и легким усилием воли послал вперед всех оставшихся в лесу драконов.

* * *

Поняв, как помогать атаману, Нахнат-хайд приказал унести раненых и убитых, освободив место для живых. Сам Матвей этого, почитай, и не заметил, быстро и решительно меняя стволы, точными выстрелами уничтожая ломающих соседнюю башню драконов. Но внезапно вышла заминка. Бородач скомандовал:

– Картечь!

И сир-тя в недоумении остановились.

– Чего непонятно?! – рыкнул на них казак, указал пальцем на бочонки: – Тут ядра, тут картечь. Шевелитесь!

Не дожидаясь, пока неумелые помощники сообразят, в чем дело, быстро и ловко снарядил стволы зарядами, ткнул пальцем в одного из воинов:

– Вниз беги! Сказывай, припасы кончаются. Пусть новые несут.

– Драконы-ы!!! – закричал Нявасяд, указывая на лес.

Но одновременно со зверьми, вышедшими из леса, воздух опять заполонили звери летучие, и Нахнат-хайд замахал руками:

– Щиты, щиты, закрывайте! В два слоя, один пробьют!

Его воины вскинули плетеные прямоугольники, закрывая себя и русского атамана, подпирая на вытянутых руках верхние щиты нижними, и чуть присели, пригнув головы, словно надеясь отдалиться от падающей с небес смерти. И только Серьга, кинувшись к краю боевой площадки, упер конец ствола в пол:

– Откройте меня, оглашенные! Пали!

Воины послушно раздвинули щиты, и в просвет с грохотом вылетел сноп свинца, выкашивая целую полосу в туче крылатых врагов.

– Ядро! – отбросил кулеврину Матвей и схватил другую. – Открывай! Пали!

Еще один фонтан картечи, забравший жизни сразу шести колдунов, заставил летунов отпрянуть, и дождь из копий на правую башню пролился совсем жиденький, пробивший сомкнутые щиты всего в десятке мест и лишь слегка оцарапавший нескольких мужчин. А вот левый край крепости в доли мгновений оказался утыкан копьями, словно еж иголками, и мерная стрельба невозмутимого Ганса Штраубе оборвалась.

– Открывай! – последний картечный выстрел Серьга выпустил в колдунов, порхающих над немцем, и выпрямился во весь рост, целясь теперь в подступающих к самому рву длинношеев и трехрогов.

Выстрел!

Трехрог упал в ров, окрасив и без того розовую воду в красный цвет.

Выстрел!

Рядом с трехрогом рухнул спинокрыл.

Выстрел!

У длинношея разлетелась в брызги голова, и он, сделав еще пару неуклюжих шагов, упал под стену, а шея, лишенная своего украшения, шлепнулась на стену между башнями.

Краем глаза Матвей увидел, как окровавленного Ганса Штраубе под мышки утаскивают в сторону церкви, как по лестнице забегает наверх Кондрат Чугреев, размахивая руками и что-то крича.

– Счас подсобят, – пробормотал атаман, посылая новое точное ядро в шею пытающегося залезть на стену дракона, потом дырявя голову другого: – Картечь!

– Щиты!

На левой башне наконец сообразили, как поступать – над пушкарем возник толстый купол щитов, из-под которого частые выстрелы стали выбрасывать один свинцовый сноп за другим. Матвей тоже откинулся на спину и поднял кулеврину стволом вверх, чтобы встретить новую тучу крылатых драконов картечью…

* * *

– …Пора, – зевнув, решил Тиутей-хорт.

Перед его глазами дикари безумного Енко Малныче перебили почти всех драконов – но уже перед самой крепостью, и огромные туши зверей завалили ров, а также лежали под стеной доверху, местами переваливаясь через край. Страшась падающих с высоты копий, чужаки своим странным огненным оружием отчаянно отбивались от летучих наездников. Отбивались очень успешно – число рухнувших вниз крылатых драконов неприятно удивило старшину Великого Седэя. Чуть ли не сотня погибших!

Но что поделать – это война. Они отдали свои жизни, но отвлекли дикарей на себя именно тогда, когда тем не следовало смотреть в поле.

Вот и сейчас – не следовало…

– Всемудрый Тэхэта-няр, всемудрый Пирця-няр, всемудрый Яхора-няр, – окликнул старшина своих спутников. – Начинайте!

Новых участников битвы было слишком много, чтобы управлять ими в одиночку. К тому же Тиутей-хорт желал отдохнуть.

Он протянул руку к блюду, пошевелил толстыми пальчиками над сладко пахнущим угощением и, наконец выбрав, положил в рот бело-красную зернистую дольку инжира.

* * *

– Падают, падают! – не сдержав восторга, закричал Нявасяд, грозя кулаком сыплющимся с небес колдунам. – Думали, нет на вас управы?! А нашли!

Похоже, у молодого воина уже имелись к крылатым всадникам старые счеты.

– Будь я проклят! – зарычал Матвей. – Зверолюди!

Он накинул кулеврину на край, поддернул, рявкнул:

– Пали!

Картечь улетела в рыжеватую толпу, свалив сразу с десяток тварей, но это мало что изменило, ибо толпа была бескрайней, накатывалась со всех сторон и самое опасное – пока пушкари дрались против летучих врагов, менквы успели добежать почти до самого рва.

– Пали, пали!

Движение человекоподобного зверья замедлилось, но не из-за огня с башен, а потому что менквы перебирались через ров по тушам драконов, лезли по ним наверх. А там, где казаки не создали подобных кровавых переправ – они лишь рычали в бессилии и махали лапами и дубинами.

– На стены, христиане!!! – громко призвал единоверцев Нахнат-хайд, повернувшись во двор. – На стены!

Еще несколько частых картечных снопов высекли из жизни больше сотни зверолюдей, но что это могло изменить, когда нападают тысячи, да еще и по всей ширине одной из стен? Мохнатая волна добралась до самого верха и хлынула через зубцы, напарываясь животами на выставленные копья, падая мертвыми, но тем лишь уступая место новой волне, которая ломала копья собственными тушами, дотягивалась до защитников лапами и дубинками, грызла лица и горла, сворачивала шеи, опрокидывала, топтала.

– Пали! Пали! – Раз за разом атаман выпустил картечные залпы почти в упор и после последнего бросил кулеврину в ноги лезущего наверх чудовища. Менкв взвыл от боли – Матвей выхватил саблю, рубанув его поперек живота. Враг сложился пополам, и Серьга в длинном выпаде проткнул грудь открывшегося за ним мохнатого чудища. Тут же пригнулся, уворачиваясь от дубинки, чиркнул кончиком клинка по горлу врага, чуть отступил.

Из-за его плеча быстро высунулось копье, легко вонзилось в грудь очередного поднявшегося над зубцами менква, отпрянуло. От поднявшейся слева дубинки его прикрыл щит, а зверочеловека Серьга зарубил уже сам, увернулся от другого, заколол в выпаде еще одного, резанул поперек волосатого живота другого, пригнулся, уколол, рубанул.

– Уходить надо, атаман! – выдохнул крутящийся рядом Нахнат-хайд. – Затопчут!

– Не дадимся! – со злобным азартом ответил казак. – Пусть накушаются сабельки казацкой! Вдосталь, пока из ушей кровью не полезет!

– Их тысячи, атаман!

– Зато мы – русские! – с резким выдохом Серьга срубил голову могучего зверочеловека, обратным движением подсек руку другому, принял на косарь третьего, вогнав нож глубоко врагу в живот. Четвертый занес над головой дубину, но так и не ударил – его закололо вовремя выскользнувшее из-за плеча Матвея копье.

Нахнат-хайд дрался менее размашисто, но более зло. Боевым топориком он быстро и ловко дробил менквам колени. А когда те падали, обезумев от боли – втыкал нож в загривок. Груда трупов перед ними росла, пока…

Внезапно враг исчез!

Пару мгновений они стояли в некоторой растерянности, потом Матвей коротко выдохнул:

– Картечь!

Как оказалось, зверолюди, нахлестывая волна за волной, все же опрокинули защитников стены, и теперь поток волосатых подобий человека затекал в острог почти без сопротивления и расползался по двору, где и продолжалась битва. Лезть на башню менквам стало неинтересно – и Серьга тут же наказал чудищ за ошибку. Три данных вдоль стены картечных выстрела вычистили ее почти до самой левой башни. Минутой спустя встречь грохнули два выстрела Кондрата Чугреева – и зверолюди заколебались.

– Иисус! Иисус! – Увидев, что помощь врагу больше не подходит, сир-тя воодушевились, с новой силой кинулись на чудищ, и число менквов стало быстро таять. Пусть зверолюди были выше, сильнее, мясистее, но зубы и дубинки плохое оружие против копий с топориками и одетых в панцири из толстой кожи воинов.

Волосатое море тупых, но бесстрашных колдовских слуг заколебалось – и внезапно стало отливать обратно к лесу.

– Ур-ра-а!!! Ура-а! Победа! – торжествующе вскинули окровавленные клинки и топоры защитники острога.

* * *

– Белые дикари Енко Малныче оказались упрямее, чем я ожидал, – широко зевнув, признал всемудрый Тиутей-хорт. – Где только этот бродяга их нашел? И странно, что я не ощущаю его присутствия.

– Я тоже, я тоже, – отозвались его помощники.

– Впрочем, неважно, – прихлебнул ягодный настой старшина. – Скоро сумерки. Закончить до темноты мы не успеем. Отведите зверолюдей, нужно оставить живыми хотя бы половину. Вдруг завтра нам опять понадобится заваливать мясом ров и делать из кого-то насыпь к стене? Продолжим штурм утром, дабы ступить в крепость к полудню и спокойно там осмотреться. Спокойного всем отдыха, всемудрые.

– Спокойного отдыха, всемудрый Тиутей-хорт, – отозвались помощники.

Никто из представителей Великого Седэя не испытывал беспокойства по поводу хода битвы. Ведь кровавая война началась покамест только для защитников крепости. Это они сражались и погибали, они терпели муки и проливали кровь. Со стороны колдунов сегодня были использованы только звери. Драконы, менквы – мясо и тупые рабы. Воины в бой еще даже не вступали.

Сотня крылатых наездников – вот и все потери. А ведь путь в крепость уже практически открыт…

* * *

– Неужели ушли? – словно не веря своим глазам, спросил Матвей Серьга и отер рукой лоб. – Уму непостижимо… Коли так, то, как стемнеет, нужно открыть ворота и унести всех раненых к верховью Ямтанга. Свяжем плоты, пустим их вниз по течению. До рассвета успеем. Давайте, други… Перекусим быстренько, и за работу.

Низкие облака пошли на пользу – без света звезд и луны ночью было ничего не видно уже в пяти шагах. Стараясь делать все как можно тише, защитники острога в полном мраке опустили мост и, двигаясь практически на ощупь, унесли раненых к старому лагерю строителей, что стоял в верховье Ямтанга. Часть воинов вместе со священником осталась здесь – ухаживать за ранеными и делать плоты, но большинство вернулись в твердыню, готовясь к новому дню и новым битвам.

Сражение началось, едва только колдовское светило начало разгораться. К утру облака почти разошлись – и появление сотен крылатых драконов в буквальном смысле этого слова затмило солнце. Воздушные воители старались держаться как можно выше и сбрасывать копья, не подвергая себя риску, но у их небесных скакунов просто не хватало сил, чтобы забраться на недосягаемое для картечи удаление. И потому результат получился обратным: чем выше порхали колдуны, тем шире расходился картечный заряд, пока добирался до цели, и тем больше врагов поражал. Сами же небесные всадники на таком расстоянии не попадали копьями даже в острог – не то что в башню или отдельных людей.

Потеряв почти половину товарищей, крылатые колдуны отступили. Но, как и вчера, зверолюди за это время успели добежать почти до самого рва и полезли на завалы из мертвых тел.

– Внешнюю сторону держи, друже! – указал Нахнат-хайду на край башни Матвей, сам же повернул кулеврину влево. Картечные выстрелы вдоль стены, в бок напирающей толпе, всегда были самыми кровавыми, каждая дробина находила себе жертву, а то и две, иногда застревая даже только в третьем теле.

Новообращенные христиане, как и вчера, мужественно приняли менквов на копья. Но как и вчера – уже четвертая и пятая волна смяли сопротивление, где уничтожив защитников, а где просто завалив тяжелыми телами.

Перед Матвеем уже после четвертого выстрела тоже наросла груда волосатых тел, полностью перекрывая обзор, и атаман сдался.

– Все, братцы! – крикнул он. – Вбивай картечь и тащи кулеврины к северной башне. И-эх, святый боже! Семи смертям не бывать, а одной не миновать!

Он выхватил саблю и косарь и первым спрыгнул на стену, рубя и прокалывая волосатые туши.

– За ним! – чуть не пинком сбросил следом двух копейщиков Нахнат-хайд. – Закройте его!

Помощь подоспела вовремя – муж великой шаманки оказался один против пяти зверолюдей. Если бы сир-тя не приняли на пики двух из них – атамана просто порвали бы в клочья. А так – одного он заколол, второй споткнулся об убитого, третий ударил Серьгу дубиной в грудь – но вскользь, и ответным выпадом казак перерубил ему горло.

– Нявасяд! – Бывший шаман указал пальцем на огненные палицы, сам тоже метнулся за Матвеем, надеясь, что племянник сообразит, как нужно действовать. Поднырнул под копье, сближаясь с атаманом, ударил топориком по колену громадного менква, с которым тот дрался, рубанул по ребрам другого, отмахнулся от дубинки третьего, тут же проколотого копьем подоспевшего паренька. Увы – оружие слишком глубоко засело в туше, и выдернуть его сир-тя не успел. Новый волосатый зверь одним ударом сломал ему шею – и тут же получил от бывшего шамана смертельный удар топориком в лоб.

Нахнат-хайд оглянулся – несколько воинов, тяжело пыхтя, уволакивали огненные палицы по боевому помосту вдоль западной, совершенно не тронутой сражением стены.

Вниз во двор рухнул второй копейщик, и бывший шаман резко толкнул атамана под ребра рукоятью топорика:

– Наши ушли! – и тут же перерубил волосатую лапу, всего чуть-чуть не доставшую до горла Матвея.

Ответным движением Серьга подсек запястье менква, почти донесшего до Нахнат-хайда дубинку, и что есть мочи заорал:

– Кондра-а-а-т!!! Воро-о-о-ота!!!

И наконец-то попятился.

Еще две короткие схватки плечом к плечу – белый иноземец разрубил волосатое лицо, рассек вдоль высунутую лапу; Нахнат-хайд раздробил еще одно колено и еще один череп, – и воины, пользуясь возникшей передышкой, оторвались от зверолюдей, со всех ног побежали по помосту, за кулевринами, нагнав своих сотоварищей уже возле самой привратной башни, по тамошней лестнице сбежали вниз и оказались за спинами сир-тя, загнанных напирающими менквами почти в самый угол, но все же дерущихся с яростью отчаяния.

– Ты долго! – буркнул изрядно потрепанный Кондрат. Стеганка Чугреева была разодрана в клочья, тут и там торчали лохмотья ваты; лицо окровавлено, борода спеклась в багровую лопату. Но держался казак крепко. Если его и ранило, то легко.

– Было с кем задержаться… – ухмыльнулся Серьга, но товарищ его ответа не услышал. Повернулся к своим сир-тя, махнул рукой:

– Руби канаты!

По счастью, воины знали, что именно от них требуется. Несколько ударов топорами – и подъемный мост рухнул, открывая путь через ров, ворота распахнулись, и казаки, Матвей и Кондрат, одновременно подняли кулеврины, цепляясь гаками за края створок:

– Пали! Пали! Пали!

Шесть частых картечных выстрелов превратили собравшихся снаружи менквов в настоящую кровавую кашу, в которую с копьями наперевес ринулись новообращенные христиане, опрокидывая и добивая уцелевших врагов. В толпе зверолюдей образовалась широкая просека – Матвей, взмахнув окровавленной саблей, крикнул:

– Уходим! Ухо-одим!!!

– Ухо-одим!!! – повторил на языке сир-тя его клич Нахнат-хайд. – Скорее!!!

Его воины кинулись вперед, унося разряженные кулеврины, в то время как несколько копейщиков и казаки приняли на себя напор зверолюдей, стремящихся сомкнуть разрыв в своих рядах. Последние взмахи дубин, топориков, лап и клинков, последние уколы копий. Люди быстро пятились, не стремясь остановить многочисленного врага, а всего лишь сдерживая его, позволяя вырваться тем, кто не мог драться сам, и когда выскочил последний защитник острога – быстро отступили, отрываясь от менквов.

Будь на месте зверолюдей обычные воины – они, конечно же, не отпустили бы живым никого из своих врагов. Но менквы дрались не сами. Они следовали железной воле всемудрых колдунов, требующих ворваться в крепость. И потому волосатые подобия человека не погнались за вырвавшимися защитниками острога – они с радостным ревом ринулись в распахнутые ворота.

– Давайте, давайте, шевелись! – поминутно оглядываясь, подгонял беглецов Матвей Серьга. – Скорее!

Только когда люди добежали до зарослей и скрылись под зелеными кронами, он облегченно перевел дух и позволил себе замедлить шаг.

Вырвались! Полусотне дравшихся до конца храбрецов больше ничто не угрожало.

Всего пяти десяткам воинов, уцелевшим из почти двухтысячного гарнизона…

* * *

Всемудрый Тиутей-хорт мог гордиться своей прозорливостью и мощью своего разума. Начавшаяся поутру битва прошла в полном соответствии с составленным им планом.

С рассветом на крепость дикарей, собранных Енко Малныче для своего безумного нападения, обрушились с копьями все две сотни летучих наездников. Вели они себя, увы, куда трусливее, чем накануне, и потерь понесли тоже заметно больше, однако свое предназначение исполнили – отвлекли на себя внимание. Ведомые помощниками старшины зверолюди смогли спокойно дойти до цели, окружить ее и начать штурм.

Грохот неведомого доселе дымного оружия иноземцев смолк почти сразу – значит, большого урона менквам они причинить не смогли. Послушные воле чародеев рабы, поднявшись по оставшимся с вечера завалам, почти сразу ворвались внутрь, и Тиутей-хорт повелел летучим колдунам отправляться на отдых. Все равно в рукопашной схватке толку от них никакого – брошенным с высоты копьем тут не поможешь.

Старшина закрыл глаза, прислушиваясь к приходящим из гущи сражения волнам боли и ужаса, ярости и предсмертной тоски.

Еще несколько докатившихся с поля ударов грома, еще одна вспышка боли и ярости – и там наконец-то наступил покой. Крепость пала.

А ведь он так до сих пор и не послал на смерть ни единого воина! Обошелся только зверьми.

Пусть знают люди Ямала, что кровь сир-тя для него, всемудрого хозяина Верховного Седэя, священна! Что он бережет их, холит и любит, и не погубит понапрасну ни одного потомка древних родов! Даже – из худородных линий!

– Это будет полезно моей славе, – произнес вслух Тиутей-хорт, старательно отгоняя мысли о паре сотен погибших крылатых драконов и их всадниках. – Я берегу жизни сир-тя и даже в самой страшной войне в истории Ямала обошелся лишь расходованием мяса. В битве с дикарями пролилась только кровь животных!

Да, именно так это и должно быть записано в истории священных земель! Тем более что воины сир-тя пришли почти от всех родов и семей здешнего мира. Всадники же – кучка покинувших родные дома колдунов, выбравших небеса и отказавшихся от привычного мира.

Старшина тяжело вздохнул и поднял палец. Его воля растеклась по чаще и вынудила полторы сотни вождей сир-тя подняться, взять в руки палицы, отправляя воинов в наступление.

Как ни крути, но менквы – всего лишь тупые звери. Твердо увериться в победе можно будет только тогда, когда на стену поверженной крепости ступит нога человека!

Ступит – и убедится в безопасности этого поступка.

К тому же воинам сир-тя, представителям всех родов и народов, полезно собственными глазами убедиться в успехе Великого Седэя и уничтожении дикарей, посягнувших на землю Ямала. А то последнее время слишком много слухов нехороших бродит – о силе иноземцев, о том, что они смогли чуть ли не весь север покорить.

Пусть все увидят, что это жалкие, никчемные существа. Достаточно было появиться всемудрому Тиутей-хорту – и все их могущество растаяло как дым.

– Теперь надобно будет спуститься по Ямтангу и Варанхаю, – решил старшина, – и навести порядок там.

Из леса вытекали многие и многие тысячи воинов, окружая залитую кровью деревянную крепость. Поместиться в ней всем было, понятно, невозможно, и потому внутрь вошли только отряды избранных родов, приближенных к Великому Седэю.

Тиутей-хорт вскинул подбородок, брезгливо поморщился. Он ярко ощутил эмоции своих сородичей, увидевших залитый кровью, заваленный рубленым мясом, воняющий испражнениями двор. Он даже оттолкнул блюдо с лакомствами и откинулся на подушки.

– Мерзость!

Впрочем, среди передовых отрядов были молодые, но толковые чародеи. Они сразу перехватили волю зверолюдей и направили менквов на расчистку всей этой грязи.

Менквов оставалась еще не одна сотня, должны управиться быстро.

Дабы не страдать от новых приступов брезгливости, Тиутей-хорт закрыл свои чувства от внешнего мира и позвал слуг:

– Эй, Хайтагва, Имнул-няр! Подавайте обед! У меня выдался перерыв, и следует провести его с пользой.

В ратном походе старшина Великого Седэя был предельно аскетичен. Он ограничился тушенным в кисло-сладком соусе мясом из хвоста варана с кедровыми орешками, миской жаренных до хруста пескарей и запеченным в листьях смородины голубем. Запив все это медово-персиковым настоем, всемудрый поинтересовался мнением своих спутников – и те сообщили, что некоторый порядок в покоренной твердыне, похоже, уже наведен.

– Тогда посмотрим, чем дикари так изумляли худородных порубежников, – то ли пригласил, то ли приказал Тиутей-хорт, и его дом зашевелился.

Древние, могучие… Пожалуй даже – самые старые и крупные драконы мира появились на свет, величественно выползая из тенистой лесной чащи. Они шли медленно, с достоинством, ничего не опасаясь, величаво переставляя толстые тяжелые лапы. Первым выступал узкоголовый спинокрыл, спину которого украшали огромные треугольные костяные пластины, торчащие в разные стороны. На самом горбу высокой спины, аккурат в развале меж пластин-крыльев, расположилась просторная крытая площадка, размерами чуть не втрое превышавшая обычный городской чум.

Чуть сзади и справа шагали шипоносы, все тело которых покрывали торчащие во все стороны костяные клыки. Они были меньше размером, но зато спину имели почти плоскую, ровную, шипы же позволяли надежно укрепить ношу. И потому передвижные дома Тэхэта-няра и Пирця-няра мало уступали размерами жилищу старшины. А вот всемудрому Яхора-няру не повезло. Его род выбрал для почитания трехрога, голоспинного, с покатыми боками. И все, что можно было на нем укрепить – так это большое подобие седла.

Но не изменять же выбору предков ради удобной походной постели!

Драконы обогнули крепость и остановились за воротами. Вышедшие навстречу воины преклонили колени, слуги же кинулись к домам, откидывая пологи, помогли всемудрым повелителям спуститься на землю – одетым в красивые замшевые наряды, украшенным разноцветными перьями, резными амулетами и самоцветами, с огромными золотыми дисками на груди.

Вкусная обильная пища, которой наслаждались старшие колдуны многие десятки лет, сыграла свою роль – и веса в каждом было изрядно. Посему ступали властители так же медленно и весомо, как их драконы, а пышнотелого Тиутей-хорта слугам даже приходилось поддерживать под руки и по бокам.

Однако же разум всех четверых, конечно же, был могуч и ясен, и любой из этих толстяков мог бы в одиночку справиться с армией небольшой страны… Буде та вдруг объявилась бы рядом со священными землями Ямала.

– Этот мост можно поднимать и опускать, – остановился на краю рва Яхора-няр. – Какое забавное изобретение.

– Оно не сильно помогло дикарям, – отметил Тэхэта-няр, первым вступая на плотно сшитые бревна.

С любопытством осматриваясь, всемудрейшие вошли внутрь острога. Пирця-няр по ходу движения несколько раз пощупал бревенчатые стены и в конце концов произнес:

– Какое невероятно огромное и все равно прочное строение! Подобные дома сильно украсили бы нашу столицу. Пожалуй, не стоит убивать всех дикарей Енко Малныче. Из них получатся полезные рабы.

– В таком доме не стыдно разместить Великий Седэй, – согласился Тиутей-хорт, медленно поднимая взгляд от основания стен к остроконечному шатру церкви. В его голове появилась гордая мысль о том, как хорошо встроилось бы в историю священных земель упоминание о всемудром правителе, каковой возвел потрясающее в своих размерах новое здание для Совета колдунов, и Тиутей-хорт кивнул: – Эту будут полезные рабы.

Тем временем взгляд его поднимался все выше и выше, пока не уткнулся в сидящую на краю крыши сойку. Они встретились глазами, пристально посмотрели друг на друга – и в могучем разуме потомка древнего колдовского рода вдруг шелохнулось неприятное предчувствие.

Сойка же схватила клювом кончик торчащего рядом из камышовой трубочки серого шнура и взмахнула крыльями, пытаясь улететь…

Веревка туго натянулась, вырываясь из захвата, напряглась по всей длине, от крыши до подпола, выдернула стопор, повернувший рычаг, и освобожденный клюв кремневого замка упал вниз, высекая о железную терку целый сноп искр, направленный на пороховую затравку. Огонек нырнул в трубки, разбегаясь к четырем вкопанным в землю бочонкам с порохом – и оглушительный взрыв заставил содрогнуться землю от истока Ямтанга до истока Варанхая. Весь двор побежденного острога исчез в багровом море пламени, тут же превратившемся в белую тучу, что закрыла собой все расчищенное от леса поле.

Сир-тя, стоящие вокруг, от сильнейшего толчка попадали с ног, а сверху на них посыпались окровавленные, обугленные ошметки. На кого-то – куски мяса с рыжей шерстью, на кого-то – руки, завернутые в хорошо выделанную замшу. Ножи, пояса, палицы, переломанные древки, черепа и ступни. И среди всего прочего – несколько огромных золотых дисков, что считались амулетами самых старших колдунов Великого Седэя.

Глава VIII

Зима 1585 г. П-ов Ямал

Река Сыктык

Несчитаный караван из больших и малых лодок, крупных судов и маленьких челноков промчался по Сыктыку, словно стая бесплотных ночных духов. Сидящие в них воины работали и работали веслами, сменяя друг друга и почти не глядя по сторонам. Слева, справа оставались наволоки и рощи, могучие мангровые заросли и низкие поля болотного кустарника, время от времени возникали поселки, большие и маленькие, со священными деревьями и капищами, с богатыми Домами Девичества, с красивыми ладными девушками, которые не догадывались спрятаться и которых некому было защищать… Однако никто из участников похода не отвлекся, не опустил весла, не повернул головы. Молчаливые и решительные, воины гребли и гребли, провожаемые удивленными взглядами.

Путники не тратили времени даже на привалы. Когда караван застигала вечерняя мгла – они просто привязывались к ветвям или корням деревьев, ели солонину или вяленую рыбу, запивали забортной водой и укладывались спать прямо в своих посудинах, поверх мешков и корзин с припасами.

Дорога оказалась тяжелой, выматывающей, убивающей настроение и любые желания, но на четвертый день караван вышел почти к самому истоку, к протокам, в которые струги уже не входили, хоть груженые, хоть пустые.

Путники сперва перегрузили самую тяжелую поклажу на лодки, а когда стали садиться на мель и они – перекинули за плечи и зашагали по мелководью все дальше и дальше против течения.

Еще несколько часов пути – и джунгли по берегам вдруг исчезли, впереди открылся чистый, прозрачный лес почти на две версты вперед.

– Митаюки была права, – покачал головой Иван Егоров, задумчиво почесывая шрам у виска. – Там, где прошла такая армия, целый год жрать нечего…

Лес был не просто опустошен. Он был вытоптан, зачищен, буквально вычесан от всего зеленого и живого. Остались только самые толстые древесные стволы – да и на этих деревьях нижние ветки оказались обломаны и изжеваны.

Оно и понятно. Огромные травоядные драконы сжевали всю зелень, до которой смогли дотянуться. Хищные – попытались разрыть все норы и разорить все гнезда. Люди – ободрали все фрукты, вплоть до неспелых, и переломали все, что годилось на дрова для костров. Менквы тоже хотели есть и тоже пытались что-то найти.

А все вместе они просто здесь прошли. Сперва могучие динозавры, пробивая просеку, а затем – несколько тысяч зверолюдей и втрое больше обычных воинов. И вытоптали все остальное – не пригодное ни в пищу, ни для очага.

– Глупая хвастливая баба! – презрительно сплюнул Енко Малныче. – Об том любому мальчишке ведомо, что большая рать все окрест сжирает. Джунгли густые. Дабы на несколько шагов отойти, тропу себе рубить надобно. Коли местной нет, понятно, звериной али человеческой. Углубиться далеко тяжело, посему воины и драконы сжирают лишь то, что недалече. Но сжирают начисто!

– Как же они назад собирались возвращаться? – покосился на него воевода.

– Без драконов!!! – широко оскалясь, расхохотался колдун. Однако стоящие рядом казаки шутки не оценили, и он быстро успокоился, продолжив: – Дык зверье травоядное зелень вдоль дороги еще дальше по обе стороны обжирает. А воины, как есть захотят, драконов забивают и разделывают. Дрова же для костра уже обглоданные стоят, без веток и листвы. Руби да в очаги складывай.

– Раз туда дошли, так и обратно пройдут, атаман, – согласился Силантий. – Возьмут чуть в сторону, и все дела.

– Не дураки же они, друже, – оглянулся на него Егоров. – Понимать должны, что после штурма драконов у них ни единого не останется. Не первый раз на остроги наши кидаются. И всегда сие одним и тем же заканчивается.

– С ними лучшие чародеи Великого Седэя, воевода! – весомо сообщил Енко Малныче. – Сила их воли простирается на день пути во все стороны и порабощает любые разумы. Всемудрый колдун с легкостью найдет всех зверей в окрестных лесах, подавит сознание, принудит выйти сюда, на просеку, и лечь под нож. Шаманы сир-тя испокон веков кормят свои племена именно таким способом. Старшины Великого Седэя просто сильнее их в сотни, даже в тысячи раз. Если шаману нужно найти жертву, подобраться к ней и накинуть сеть своей воли, то старшина накрывает волей целые леса, не сходя со своего места…

– Понятно все, в общем, – перебил Силантий колдуна, пересказывающего многократно обсужденный в остроге и давно принятый к воплощению план. – Коли Матвей и немец главных колдунов накроют, то армиям здешним до дома на пустое брюхо идти придется. Ты, друг наш хитроумный, обещался нас от чародейства всякого защитить, что кудесники армейские напускать на нас станут, глаз им отвести, дабы раньше времени не заметили, да заклинания разрушить, коли зверей и птиц скликать попытаются…

– Я помню! – обиженно поджал губы Енко Малныче. – Вы же тоже не забывайте молитвы богу своему распятому возносить! Чары сии амулеты ваши нагрудные зело подкрепляют.

– Не боись, не забудем, – кивнул казак. – Давай каждый делом своим займется. Ты от слова и взгляда темного все тут заговаривай, а мы оружием земным ловушку устроим…

Силантий повернулся к казакам, стоящим вперемешку с молодыми сир-тя, и принялся распоряжаться:

– Вон то и то дерево рубите, други. Мы над их пеньками первую засеку поставим. От них две сотни шагов сочтем и еще засеку такую же навалим. И еще в двух сотнях… Верно сказываю, воевода?

– Да, Силантий, – вздрогнул задумавшийся о чем-то Егоров и опять потер шрам у виска. – Да, верно сказываешь. Кулеврины мы в засеках разместим, пищали малым отрядам придадим. Но я вот что еще заметил… В чащу с тракта сего уйти трудно, путь себе прорубать надобно. А вот по руслам ручьев малых отвернуть вполне можно, коли под ветки пригнуться. Посему пройтись по ним надобно и в местах удобных тоже засеки и караулы поставить.

– Сделаем, воевода, – кивнул казак. – Плотно обложим язычников, не вырвутся!

* * *

После того как грохочущее пламя пожрало могучих колдунов Великого Седэя, их слуг и советников, убило личных драконов и преданных телохранителей, среди собравшихся для битвы воинов наступило долгое оцепенение. Мужчины, вожди, шаманы словно надеялись, что все это окажется шуткой, все восстановится или обратится сном. Однако накрывший поле дым рассеялся, невесомый пепел осел на людей и землю, ослаб едкий серный дух, а полуразваленная крепость иноземцев так и продолжала дымить, не подавая признаков жизни.

Примерно через час некоторые шаманы и молодые безалаберные воины подкрались к воротам, заглянули внутрь, за стены. Но не нашли там ничего, кроме огромной ямы. И растерянность храбрых мужчин увеличилась еще больше.

Больше полутора сотен вождей привели по приказу Великого Седэя свои племена для войны против согнанных позорным Енко Малныче дикарей. Каждый имел у себя под рукой отряд от пяти до полусотни воинов, каждый был готов храбро и беспрекословно выполнять приказы всемудрых старшин, наступать или обороняться, сражаться или отгонять в города толпы пленников. Но никто из них не представлял, как нужно поступать, если вдруг не станет ни всесильного Тиутей-хорта, ни кого-то из прочих старшин?

Им что, теперь наступать? Или возвращаться домой? Или оставаться на месте?

А если наступать – то куда? Тиутей-хорт не соизволил потратить свое драгоценное время на худородных сир-тя и поведать им план военных действий.

Каждый из вождей знал только одно: здесь больше нет никого, кто мог бы отдавать приказы. Ибо все семьи равны, и подчиняться шаману или вождю из чужого рода, пусть даже соседского или дружественного, не станет ни один сир-тя.

Первыми приняли решение хайо-атанги. Южные племена, каковым чаще других приходилось сталкиваться с дикарями, порою вступая в кровавые схватки, были самыми сплоченными и самоуверенными. Даже не разбивая лагеря, они просто развернулись и отправились в обратный путь. Все восемь родов, почти тридцать сотен закаленных воинов.

После недолгого колебания вслед за ними тронулись еще несколько племен, но уже небольшими отрядами.

– Не будем торопиться, – решил молодой Тэх-Меени, командующий мужчинами из рода хаяр-то. Владения его племени раскинулись меж двух озер – всего в паре дней пути от богатого города Тэхэт-Хаяр, принадлежащего роду могучих чародеев Тэхэта, что традиционно становились одними из старшин Великого Седэя. – Отдохнем, подкрепимся, осмотримся. Мы же не трусы, чтобы убегать от первой опасности! Как полагаешь, мудрый Иемны-няр?

Юноша с надеждой посмотрел на морщинистого и седого, сгорбленного шамана племени, одетого в простенькую мохнатую тунику без каких-либо украшений. Тэх-Меени не был вождем, он был сыном храброго и прославленного Калматэнга, сказавшегося больным, дабы дать потомку возможность прославиться. А чтобы четыре десятка умудренных опытом воинов не возмутились – послал ему то ли в помощники, то ли в наставники уважаемого колдуна.

– Это верно, – одобрительно кивнул старик. – Зачем нам обвинения в робости? Мяса вон дикари в достатке набили, на всех хватит. Нарежем, пожарим, животы на солнце погреем. Пару дней подождем, опосля стронемся. Туши драконьи к тому времени тухнуть начнут. Тут уж, хочешь не хочешь, подальше держаться надобно.

– Разбиваем лагерь! – получив поддержку, уверенно ударил древком о землю юный вождь. – Два дня отдыха!

Тэх-Меени понимал, что нужно отдать еще приказы: одних воинов отправить к тушам за мясом, других – в заросли за дровами, однако распоряжаться более старшими сородичами все же не посмел. Взрослые мужчины – сами догадаются.

Хаярцы, однако, разводить огонь и готовить ужин не торопились. Против сына уважаемого вождя они вроде как и не бунтовали. Однако ставить мальчишку в неудобное положение сородичам явно нравилось.

И тут вдруг с края поляны послышался громкий хлопок.

Все сир-тя повернули головы в ту сторону, пока еще не понимая, что именно случилось. А те, что были ближе, подтянулись к месту происшествия, над кем-то склонились.

Опять хлопок! Над ближними зарослями поднялось белое облако, а среди собравшихся воинов упали несколько человек.

Тамошний вождь оказался воином опытным и решительным: сразу замахал руками, отдавая приказы. Сир-тя разделились на две группы, разошлись, рывком бросились к густой стене зарослей, подкрались к месту, над которым уже развеялся дымок, ступили на узкую тропинку, уходящую в джунгли. Спустя некоторое время оттуда тоже послышался хлопок. Потом еще. Еще один…

Вскоре сир-тя вышли из чащи, неся на руках своего мертвого вождя. А мгновением спустя чаща опять хлопнула дымком – и один из воинов упал. Остальные поспешили отойти подальше.

– До дикарей Енко Малныче не так-то просто добраться, – пробормотал один из хаярцев. – Эвон с какого расстояния насмерть кусаются!

Словно в ответ грохот прозвучал сразу с нескольких сторон. Хлопки следовали все чаще и чаще. Иемны-няр выпрямился, закашлявшись от усилия, поднял руку к глазам.

– Похоже, дикари не желают пускать нас в лес, – наконец произнес он.

– Это как, шаман? – не понял юный вождь.

– Нам нужны дрова, Тэх. А когда протухнет мясо, все захотят фруктов. Но в джунглях сидят дикари и кусают насмерть с безопасного удаления.

– Но нас больше в сто раз! Накинемся разом и перебьем!

– На узкой тропе неважно, как много у тебя воинов. Дикари будут убивать идущих первыми по одному.

С восточного края поляны внезапно загрохотало часто и особенно оглушительно, послышались крики боли. Похоже, сир-тя попытались там кинуться вперед толпой – и встретили особо ожесточенный отпор.

Воины, словно забыв о юном возрасте Тэх-Меени, с надеждой повернули головы к своему вождю.

Сын прославленного Калматэнга почувствовал, что именно сейчас, в этот миг, решается его судьба. Либо он найдет выход – либо всю оставшуюся жизнь будет считаться никчемным неудачником. Паренька бросило в краску, и… И тут он сообразил:

– Стены дикарского дома деревянные! – вытянул руку в сторону полуразваленной крепости Тэх-Меени. – Возьмите оттуда пару бревен на дрова и нарежьте побольше мяса с убитых драконов. К джунглям пока не подходить! Вам нужно отдохнуть, а мне – осмотреться.

– И то верно, – облегченно перевели дух воины. – Поедим, выспимся, а там видно будет. Найдем на дикарей управу, куда им супротив нас устоять? Крепость взяли, и из леса погоним…

* * *

Отряды хайо-атангов шли вроде как сами по себе – отдельно восточные и отдельно западные, отдельно черные, из центральной земли, и отдельно белые, что селились на богатых рыбой южных озерах. У них не было общего, единого вождя и одного на всех шамана. Все семьи чтили свою личную, особую родовитость.

Однако же при все том они были вместе. Вместе потому, что из-за близости проживания воины одних родов хайо-атангов женились на девушках из других родов, так что почти все среди них были хоть и дальними, но родичами; и потому, что время от времени на порубежье устраивали набеги волосатые менквы, охотники за человеческим мозгом, каковой зверолюди почитали за лакомство, забредали дикие ненэй-ненец, тоже норовящие ограбить селения или украсть красивых девушек, иногда забредали товлынги, не всегда поддающиеся воле шаманов. И в такие дни за помощью приходилось обращаться к соседям – до столичных городов ведь не дозовешься. Племена быстро собирались в рать и расправлялись с чужаками. Само собой – соседи всегда откликались на зов тех, кто и сам без колебаний приходил на помощь. Здесь каждый знал: если не поможешь соседу – в трудный час сам рискуешь остаться без поддержки. Так что сплоченности южных племен прочий Ямал мог только позавидовать. Друг за друга хайо-атанги держались крепко.

Вот и сейчас они приняли решение быстро: нет старшины – нет службы; и исполнили его слитно – развернулись и ушли, не дожидаясь неприятностей, которые буквально витали в воздухе.

Вытоптанная армией дорога легкого пути не обещала. Но, идя первыми, можно рассчитывать, что ближние фруктовые рощи окажутся не так сильно обобраны, кое-какая еда найдется, а в ближних лесах шаманам удастся выследить хоть какое-то зверье.

Впрочем, на первый ночлег им хватило и оставшихся с последнего привала припасов, даже костров разводить не понадобилось. А о новом отдыхе разумнее будет подумать, определившись с его местом.

Хайо-атанги двигались быстро и уверенно, по сторонам особо не смотря, разведчиков не высылая – что могло угрожать здесь, далеко от порубежья, почти трехтысячному отряду?

Девственно-голубое небо, ярко сияющее солнце предков, поднявшееся высоко над горизонтом живое солнце. Близкие джунгли пахли свежестью, мятой и чуть кисловатой сладостью опадающих от спелости ягод. Жужжали пчелы и толстые мохнатые шмели, радостно носились стремительные стрекозы, величаво порхали бабочки, в уцелевших кронах восторженно заливались трелями птицы.

Б-бабах!!!

Неожиданный грохот ударил людей по ушам, заставив вздрогнуть и присесть, зажимая ладонями уши.

Б-бабах!!!

Жалобный вой, стоны и крики – и сладкий аромат джунглей внезапно перебил липкий запах парной крови.

Б-бабах!!!

Почти полторы сотни сир-тя, идущих впереди племени, оказались выкошены почти целиком, шагавшие следом шарахнулись назад:

– Дикари! Дикари Енко Малныче!!! Берегись!

На этот раз воины были правы. Беглый колдун, сложив руки на груди, стоял в центре передовой засеки, и именно его чары убаюкали внимание отступающих сородичей, скрыв смертельную опасность.

– Пали! – махнул рукой воевода Егоров, и обе кулеврины засеки жахнули картечью в четвертый раз. – Не зевай, други! Язычников с золотыми медальонами во первую голову выцеливай!

– Куда бежите, братья?! – вскинул украшенную сорочьими перьями палицу какой-то из вождей. – Нечто дом свой из страха пустого бросить собрались?! Это же дикари! Рывок всего один надобен, на пики всех наколем! Ну же, братья! За мно-ой!!!

Храбрый воин бросился на засеку, грозно крича. И ближайшие хайо-атанги, трусостью никогда не страдавшие, опустили копья и тоже побежали вперед.

Новый залп разорвал грудь отважного сир-тя и снес с ног еще два десятка воинов. Но остальные добежали и ворвались в простенькое укрепление дикарей, торжествующе вскинули оружие…

Но никого не застигли – бородатые дикари и десяток переметнувшихся к ним сир-тя торопливо убегали прочь.

– Держи их! Бей, бей! – кинулись в погоню хайо-атанги, как вдруг…

Б-бабах!!!

Оглушающий грохот, огонь и дым – и поток свинца ударил навстречу хайо-атангам из другого такого же простенького укрепления, стоящего чуть левее в двух сотнях шагов за первым.

– Бей их! Бей! – не замедлили своего бега храбрецы. – Во славу Хонт-Торума! Бей до последнего!

Новый залп вырвал из их рядов еще полтора десятка воинов, но остальные достигли цели, перепрыгивая поваленные стволы и ломая сучья.

Но и это укрепление оказалось пустым, а двое дикарей и несколько предателей драпали прочь. Хайо-атанги попытались их догнать, но точный залп из уже третьего бревенчатого завала разметал передовых воинов и ранил еще нескольких, бегущих дальше.

На этом боевой порыв южан все-таки угас, и они остановились, прячась за деревья.

– Вы разочаровали меня, рабы Великого Седэя! – раскатился между стволами насмешливый голос. – Я приготовил для вас целых пятнадцать засек, а вы сломались уже на третьей!

– Это ты, Енко Малныче?! – спросил шаман черного рода. – Подлая тварь, слуга злобного Куль-Отыра! Как ты решился разорять земли собственного народа, безумец?! Твое имя будут проклинать десятки и сотни поколений, покуда будет существовать этот мир!

– Мне нет дела до народа, что пожелал содрать с меня, живого, кожу! – ответил изгнанник. – И мне нет дела до его богов! Ныне я поклялся в верности новому, молодому богу, Иисусу Христу! Этот бог приносит своим шаманам победу. Всегда! И поэтому все вы умрете здесь!

– Братья, он здесь!!! – выступил из-за могучей шелковицы шаман. – Подлый кровавый колдун перед вами. Один рывок, и мы убьем его! Остановим войну, отомстим за убитых! Вперед, братья, за мной!

Воодушевленные горячими словами, хайо-атангцы покинули свои укрытия и с грозным ревом ринулись в наступление.

В этот раз дикари успели дать только один залп, но в захваченном укреплении опять никого не оказалось, а бросившихся в погоню воинов опрокинул залп из очередного, срубленного чуть дальше укрепления.

Атака снова выдохлась.

Подумать, что делать дальше, дикари хайо-атангцам не дали. Примкнувшие к Енко Малныче сир-тя кучками по пять воинов пошли вперед, нападая на прячущихся за деревьями одиночных врагов. С понятным результатом. Товарищи истребляемых южан, стоящие дальше, все видели и даже попытались прийти друзьям на помощь, но проклятые Куль-Отыром дикари тут же начали грохотать своими дымными палками, убивая любого, показавшегося на открытом месте.

Всего за час сторонники беглого колдуна очистили лес от вырвавшихся вперед храбрецов на четыре сотни шагов – и бородачи побежали вперед, занимая недавно брошенные засеки. А затем – новый залп предупредил стоящих открыто воинов, что жуткое оружие бородачей дотягивается и до них. Хайо-атангцы попятились – кровожадные убийцы Енко Малныче тут же двинулись следом, упрямо сближаясь на расстояние смерти.

– Один рывок! – в отчаянной надежде предложил кто-то из вождей, а тысячи воинов все разом внезапно ринулись на врага…

И опять: дикари стреляли – и убегали, стреляли – и убегали, уходя все дальше от укрепления к укреплению. До тех пор, пока, потеряв почти три сотни воинов, хайо-атанги не выдохлись снова. А потом – начали такое же подлое, ползучее наступление.

Спасая свои жизни, храбрецы пятились, стараясь держаться от грохочущих палок на безопасном расстоянии. Некоторые пытались отвернуть с открытого места на тропки или в ручейки. Но каждый раз из джунглей доносился шум схватки, в узостях возникала давка, а дикари наступали, и хайо-атангам приходилось поспешно уходить дальше, оставляя товарищей драться за право углубиться в чащу.

Примерно десять сотен южных воинов спасло от полного истребления только то, что, отступая, они наткнулись на несколько родов с восточного берега. Несколько племен, полторы тысячи мужчин. Именно за их спинами хайо-атангцы и скрылись, получив наконец возможность перевести дух.

Б-бабах!!!

Б-бабах!!!

Б-бабах!!!

Сир-тя восточного берега начали познавать кровавую науку, уже усвоенную воинами южного Ямала…

* * *

Грохот от дикарского дымного оружия, то притихая, то учащаясь, раздавался весь вечер и часть ночи. На рассвете, перекусив со своими воинами, Тэх-Меени спрятал амулет вождя под ворот кухлянки и отправился бродить по лагерю. Вернулся только после полудня, мрачный и растрепанный.

– Ты был прав, мудрый Иемны-няр, – сказал он шаману. – Енко Малныче держит здесь нас всех, словно в загоне. Его слуги убивают каждого, кто пытается войти в лес. Многие племена надеялись прорваться, но дикари убегают, стреляют не ближе, чем с двадцати-тридцати шагов и опять убегают. Их огненный грохот убивает зараз по двое-трое идущих впереди воинов, и теперь никто не желает идти первым. Ведь первые всегда умирают. А если нет первых, откуда взяться всем остальным?

Сын прославленного Калматэнга вытянул свой амулет вождя, повесив поверх одежды. С силой потер ладонью голову:

– Иные вожди предлагают рубить широкую просеку, дабы первых было сразу много. Да и засаду, чтобы стрелять, можно сделать только на тропе, в густых джунглях это не получится. Иные предлагают ждать вестей из Дан-Хаяра, от Великого Седэя. Я же так мыслю, что просекой охотиться невозможно, а старшины Совета колдунов даже не подозревают, что тут происходит. В общем, мудрый Иемны-няр, надо, наверное, уходить, пока мы хотя бы еще сытые? Мясо мертвых драконов и так уже несвежее, а иного нам явно не добыть.

Интонация в речи паренька была вопросительной, и старый шаман невозмутимо пожал плечами:

– Ты вождь…

Это означало, что мальчишка должен был принять на себя ответственность. Не советоваться, а отдать приказ. Тэх-Меени судорожно сжал кулак, несколько мгновений поколебался, а потом решительно кивнул:

– Поднимайтесь, други! Мы возвертаемся домой!

Воины подчинились без колебаний, быстро скатав подстилки и закинув немудреные дорожные припасы в заплечные мешки. Племя хаяр-то вытянулось в длинную цепочку и пошагало по вытоптанному лесу на юг.

Набравшийся уверенности Тэх-Меени двигался первым, лишь изредка оглядываясь и проверяя, все ли в порядке в его отряде, не отстал ли старый шаман, не подвернул ли кто ногу. Все шло благополучно – вот только часа через два пареньку стало чудиться, что где-то далеко впереди, чуть не на расстоянии дневного перехода, раздаются звуки, очень похожие на выстрелы дикарей Енко Малныче. Этот звук вызвал у него крайне нехорошее предчувствие. И потому, заметив журчащий по краю дороги ручеек, юный вождь, уже никого не спрашивая, свернул на него и, низко пригнувшись, стал пробираться по узкому песчаному руслу, уходящему куда-то в сторону заката.

Тэх-Меени даже не подозревал, как сильно ему повезло. Он ухитрился свернуть с просеки именно на том, не очень большом, отрезке леса, который еще не успели обложить дозорами ни новообращенные воины из отряда Матвея Серьги, ни казаки из рати воеводы Егорова и Енко Малныче.

Глава IX

Зима 1585 г. П-ов Ямал

Варанхай-Ямтангский волок

«Стреляй и беги!» – старая, как сама война, тактика позволяет наносить серьезные потери куда более сильному числом и оружием врагу. Вот только пользоваться ею удается очень редко. Нет смысла убегать, если ты намерен захватить вражеские земли или города, как невозможно отступить, если ты свои земли и свой дом защищаешь.

Воеводе Егорову невероятно повезло. Ему нечего было защищать на голой, как крысиный хвост, дороге и ему ничего не требовалось завоевывать. И потому атаман мог позволить себе полнейшую вольницу в движении отрядов – пятясь при малейшей опасности и придвигаясь, если враг пытался оторваться на расстояние большее, нежели дистанция картечного залпа. И стрелял, стрелял, не жалея ни пороха, ни свинца.

В конце концов – зачем ватага на все это тратилась, если не пустить снаряжение в дело?

Первые пару дней казакам и их помощникам пришлось побегать изрядно. Но уже на третий – сир-тя, встреченные ими, делали только одно: отступали.

Казачьи отряды двигались, даже бежали следом, то и дело заставляя леса содрогаться от выстрелов и наполняя их едко пахнущими белыми облаками, и каждую покоренную ими версту выстилали сотни изуродованных тел. Воины сир-тя больше не пытались сопротивляться. Привыкшие сражаться под чародейской защитой, наступать за спинами менквов и драконов, они не знали, что делать, имея в руках только палицу и копье, и надеялись лишь на то, что старшины Великого Седэя успеют примчаться им на помощь, лишат дикарей их огненного оружия, парализуют, усмирят – и тогда уже можно будет сразиться с чужаками по всем правилам…

Но великие колдуны так и не явились. То ли опасались лететь – уж слишком легко белые дикари сбивали крылатых драконов, – то ли не знали о беде, случившейся с армией, все же катастрофа разразилась далеко, чуть ли не на северном побережье. А может быть, для них было куда важнее решить, кто станет новым старшиной после смерти Тиутей-хорта, и никто не желал покидать столицу в столь важный момент ради спасения от гибели всего лишь десятка тысяч худородных сир-тя.

На четвертый день преследования отряды воеводы Егорова вышли на обширное поле, вырубленное совсем недавно казаками вокруг новой твердыни – и ради леса, и дабы место для прицельной стрельбы расчистить. В самом сердце этого простора, в развалинах побежденного острога, оказались зажаты под прицелами кулеврин и пищалей последние пять тысяч воинов, что остались от, казалось, непобедимой армии, – голодные и отчаявшиеся.

Самым ужасным для сир-тя было то, что с ними никто не собирался сражаться. Им просто не давали покинуть твердыню. Ту самую, ради захвата которой они сюда и пришли.

Иван Егоров и Матвей Серьга крепко обнялись возле бревен волока, похлопали друг друга по плечам, спине, внимательно осмотрели.

– Как, цел? – первым поинтересовался воевода. – Люди твои как?

– Кто в остроге был, тяжко пришлось, – перекрестился казак, – упокой Господь их душу. Многие полегли, многие. Увечных много, посеченных. Ну а кто из леса прикрывал – тех бог миловал, обошлось. А ты как?

– Побегали изрядно, зато битых мало, – рассмеялся Егоров. – Митаюки своей хитрющей поклон от всех нас передай. От живых. Кабы не она, дрались бы ныне лоб в лоб, до последней капли крови острог сей от ворога обороняя. Сколько животов отдали бы, страшно подумать! И ведь колдуны здешние главные ушли бы живы и здоровы при любом раскладе, это и к бабке не ходи! В общем, благодарность общая наша жене твоей. Она у тебя, Матвей, умница.

– Баба-умница дома сидит, – втиснулся в разговор невесть откуда взявшийся Енко Малныче, – а пред нами путь открытый до самого Дан-Хаяра! – Колдун махнул в сторону просеки. – Идти туда надобно да покончить с Великим Седээм, чтобы и следа не осталося!

– Четверо ден боев непрерывных, Енко, а до того еще и переход тяжеленный, – охладил его пыл воевода. – Люди выдохлись. Им нужно отдохнуть.

Бродяга широко и довольно оскалился. Енко Малныче не был бы знатным родовым чародеем, если бы не уловил в словах белокожего иноземца весь огромный букет смыслов, вложенных в одно слово. Тут было и поспать-поесть, тут было и повеселиться, тут было и пограбить-покуражиться. Все, что оправдывало для заглянувших в глаза смерти мужчин выбранную ими кровавую работу.

Вседозволенность!

– А тут селений языческих в верховьях в достатке! – хлопнул в ладони колдун. – И большие, и маленькие. И богатые, и скромные. Но все, как одно, почитай, вовсе без мужчин. Защитнички-то – вон они, тама! В остроге дохнут. Так что есть где парням нашим оторваться, есть и кого в христианство обратить!

* * *

К сумеркам ручей вывел маленький отряд к зарослям лещины, и Тэх-Меени решил здесь затаиться. Орехи – не самая лучшая еда, но тридцать воинов пару дней вполне могли прокормиться, не сильно опасаясь, что за урожаем явится кто-нибудь из местных сир-тя. Наверняка где-нибудь недалеко есть плантации куда более вкусных плодов, которые не требуется колоть, выколупывая потом давленые ядрышки, и после которых не пучит живот.

И именно на второй день грохот дикарского оружия приблизился, зазвучал где-то совсем рядом – а потом стал удаляться. Похоже, огненная смерть все же прошла мимо мужчин племени хаяр-то.

Тем не менее Тэх-Меени выждал еще один день, прежде чем покинуть укрытие, и пошел не обратно на оставленную армией просеку, а дальше вниз по течению ручья.

Однако никто из бывалых воинов юному вождю в его решении не возразил.

Три дня маленький отряд добирался до полноводной реки.

Так долго путники шли не потому, что проделали большой путь, а из-за двух привалов по полдня. Один раз в зарослях хурмы, другой – инжира.

Ничего не поделаешь – крепким взрослым мужчинам нужно есть.

В поисках брода Тэх-Меени повернул на восток, и тут вдруг старый шаман вскинул палец:

– Вы чуете запах дыма? Кажется, где-то рядом есть деревня. И в ней как раз сейчас что-то жарят.

Это известие заставило воинов встрепенуться. Они разделись, положили вещи на голову, решительно перешли реку по грудь в воде, а затем двинулись вдоль густо заросшего берега, внимательно осматривая джунгли. Ведь если где-то поблизости есть поселок – от него в стороны должны быть протоптаны дорожки.

Вскоре путники наткнулись на уходящую на юг неглубокую – чуть выше колена – протоку.

– Кажется, оттуда тянет… – указал на нее Тэх-Меени.

Еще полторы сотни шагов – и заросли посветлели, выдавая существование тропы. Мужчины с облегчением выбрались на сушу, спешно оделись, потоптались, разминая замерзшие в холодной воде ноги, зашагали дальше, огибая густые заросли заплетенного плющом орешника – и совершенно неожиданно оказались на поляне возле Дома Воинов, легко определяемого по голове шипоноса на коньке.

Судя по разбросанным у входа обломкам рукоятей, кускам кожи, заготовкам наконечников и битым кувшинам – дом грабили. Занимались этим шестеро воинов сир-тя, двое из которых делили резные костяные пластинки, отбрасывая незаконченные и складывая в мешок удачные, один примерял накидку из тисненой замши, еще пара рылись в мешках.

– А вы кто такие?! – наставил копье на нежданных гостей мужчина лет тридцати, в порядком истрепанной кухлянке, однако опоясанный новеньким ремнем с хорошо выделанной сумкой, украшенной бахромой петлей для палицы и тиснеными ножнами.

Ремнем явно трофейным.

Противников было всего шестеро против их тридцати, и всего год или месяц назад Тэх-Меени без колебаний приказал бы перебить всех, оставив для допроса того, кто успеет сдаться. Однако минувшие события научили его осторожности. Юноша понимал, что убить-то они грабителей убьют. Но ведь селение воины захватили не вшестером, рядом наверняка еще десятки мужчин, которые захотят отомстить за своих товарищей.

У побросавших добычу и схватившихся за оружие грабителей мысли читались очень похожие: шансов нет, но за них отомстят!

Вот только все шестеро предпочли бы остаться живыми, а не отмщенными – и потому начинать схватку первыми явно не собирались.

– Мы люди из семьи хаяр-то, – проявляя вежливость, Тэх-Меени приложил ладонь к груди. – Мы просто путники, которые возвращаются домой.

– Так вы язычники? – подавшись вперед, сир-тя задал странный вопрос, ответить на который юный вождь не мог при всем желании.

– Вы из войска колдуна Енко Малныче? – крепче сжал свое копье Тэх-Меени.

– Мы служим не Енко, а молодому, сильному богу Иисусу Христу, дарующему победу своим воинам! – гордо заявил грабитель. – Если вы язычники, то должны принять новую веру или умереть!

Его товарищи закивали, поглядывая на уходящую в заросли дорогу. Вестимо – надеялись не сами сразиться с язычниками, а отступить и позвать кого-нибудь на помощь.

– В чем же заключена ваша вера, умудренные знанием юноши? – хрипло поинтересовался старый, сгорбленный Иемны-няр, выступая вперед. – Поведайте нам об этом учении!

– Вы должны выкинуть все старые амулеты и вместо них носить на груди вот такие распятия, – показал грабитель шаману маленький деревянный крестик. – Вы должны сжигать во всех селениях капища и бросать золотого бога в воду, а перед священным деревом ставить большой крест. Вы должны говорить всем, что Иисус Христос любит вас. Вы должны креститься, вот так… И говорить: «Слава богу!», или «Слава Иисусу, слава Христу». Можно сразу целиком: «Слава Господу нашему Иисусу Христу». Это такая молитва, благодаря которой молодой бог помогает нам побеждать, дарует добычу и ядреных девок. Но главная хитрость в том, что Иисусу допустимо только молиться. Жертвы надлежит приносить его помощникам, младшим богам Илье и Георгию. В их честь проливаешь кровь, а мясо можно съесть самому.

– Кого именно нужно приносить в жертву? – въедливо поинтересовался Иемны-няр.

– Ящериц и змей… Или птиц… – неуверенно ответил грабитель. – Я не шаман, старик, откуда я знаю?! Я знаю, что каждый, принявший истинную веру, считается братом. Если у воина на груди крест, ему нужно помогать в схватках с язычниками, а он будет помогать тебе. И селения, в которых нет капищ и стоят кресты, их грабить нельзя. А которые без крестов, а с амулетами и святилищами, те положено разорять, девок можно брать себе, а добро всякое делить.

– Бог, который заботится о сытости и достатке своих воинов, это хороший бог, – согласился мудрый Иемны-няр. – Хунт-Торум нас предал, на помощь к нам не пришел, в битве не поддержал. Он оказался плохим богом. Зачем кланяться ему, если есть хорошие?

Последние слова старый шаман произнес, уже обращаясь к своим сородичам.

Воины переглянулись.

Все сир-тя знали, что боги должны помогать людям. Ради этого богам приносят жертвы, для них строят священные дома, ради этого их облик придается деревьям и камням, ради этого их отливают из золота, ради этого им оказывают уважение, их имена превозносят, их хвалят, им кладут подарки и выказывают любовь.

Если бог отказывается помочь тому, кто сделал ему подарок – это явная неблагодарность. Нечестное поведение. Как можно молиться подобному покровителю?

Впрочем, умудренный годами, седой старик не нуждался в их ответе. Он кивнул грабителю и сказал:

– Да, храбрый воин Иисуса Христа, мы согласны принять твою веру и твоего бога. Как это сделать?

– Снимайте все языческие амулеты! – обрадовался столь нежданному повороту грабитель. – Старые обереги выбрасывайте, вместо них нужно сделать крестики…

Настругать новых амулетов вместо бесполезных было делом считаных минут: срезать с орешника ветки в мизинец толщиной, спустить кору, почикать на кусочки размером с палец, сделать в серединках по глубокому пазу, сложить крест-накрест и стянуть лыковой ореховой же нитью. Десять движений острейшим обсидиановым ножом – и готово.

– Повторяйте за мной! – встал перед надевшими кресты мужчинами грабитель и осенил себя крестным знамением: – Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! Слава Иисусу! Он любит нас всех!

– Слава Иисусу, – послушно проговорили воины. – Он любит нас всех!

– Все, братья мои! Теперь вы христиане! – радостно кинулся к новообращенным грабитель и горячо обнял нескольких из них: – Теперь мы вместе! Теперь мы одна семья! Теперь вы обязаны сражаться за других христиан, грабить и убивать язычников, уничтожать капища и везде ставить кресты. Помните самое главное: Христу нельзя приносить жертвы, он любит нас и помогает нам безо всяких подарков! Иисуса дозволено только хвалить! Жертвы надобно делать токмо его помощникам.

Услышав подобное изложение символа веры, отец Амвросий, наверное, полез бы на стену от бешенства, а Афоня Прости Господи потерял бы дар речи. Но первый вместе с ранеными аккурат в эти самые часы сплавлялся к восточному острогу, второй окормлял острог Троицкий, и встретиться с ними у многих уже тысяч новых христиан, искренних и не очень, не было ни единого шанса. Войну за истинную веру уже давно вели те, кто получил известие об Иисусе от Митаюки и Тархада, от народа нуеров и обитателей Варанхая, от бывших шаманов, вождей и даже от родовитого колдуна Енко Малныче. Большая часть сражающихся с крестом на груди сир-тя, наверное, не знали даже того, что Иисус – белокожий иноземец. Им вполне хватало того знания, что молодой бог их любит и приносит им победу. А значит: жги святилища, ставь кресты – и радуйся добыче!

По дороге грабитель вывел новообращенных христиан к селению. Здесь, окруженное десятком изломанных тел, уже догорало святилище, жарилось на кострах мясо, сидели вокруг свежесрубленного креста несколько воинов, передавая по кругу кувшин. Женские крики доносились издалека, со стороны чумов, смешиваясь с мужским хохотом. Там же, среди домов, бродили сир-тя с объемистыми мешками.

Тэх-Меени прикинул, что воинов Христа здесь должно было набраться не больше полусотни. В общем-то, если сильно повезет, можно и одолеть… Потеряв почти всех мужчин племени. Ведь так просто грабители своих жизней, понятно, не отдадут.

– Храбрый Сехера-няр! – тем временем закричал их проводник, размахивая рукой. – Смотри, эти люди вышли на меня возле Дома Воинов. Они услышали об Иисусе и тут же с радостью приняли истинную веру!

– Вот как? – Один из сидящих возле креста воинов поднялся, забрав с собой кувшин, сделал несколько шагов навстречу. Средних лет, он был крепок, имел на левом плече несколько шрамов, а на правом – татуировку в виде клыка двунога. Однако на груди мужчины висел выточенный из кости крест. Причем под ним, чуть больше размером, уже имелась татуировка в виде креста. И так получалось, что белый нательный крест лежал точно в кресте телесном. – Вы слишком припозднились, братья мои. В этой деревне брать уже нечего, мы обобрали ее дочиста!

– Не так важна добыча, как знакомство с настоящим богом и братство с настоящими воинами, – ответил ему шаман и перекрестился: – Да прославится Иисус Христос! Он любит нас!

– Слава Иисусу! – Вождь грабителей прихлебнул из кувшина, задумчиво глядя на гостей.

Он думал о том, что слова о братстве и истинном боге – это, конечно, хорошо. Вот только не прирежут ли ночью эти новоявленные братья всех его соплеменников спящими?

Тэх-Меени знал о мыслях Сехера-няра вовсе не потому, что был хорошим колдуном или хотя бы умелым шаманом. Просто он сейчас думал о том же самом.

Однако вождь грабителей нашел выход из сложившейся ситуации первым:

– Все мы рады принять наших новых братьев во Христе! Наш мудрый Енко Малныче должен узнать о вас как можно раньше! Талесь-ха, пусть наши гости подкрепят свои силы, и пока светло, выступайте к главному лагерю. Чем раньше выйдете, тем раньше доберетесь.

– Но… Почему, храбрый Сехера-няр? – растерялся от такого поворота воин. Он явно не желал покидать захваченной деревни. Тем более на ночь глядя.

– У костров есть мясо и брага, братья! – предложил вождь, пропустив сей стон мимо ушей. – Ешьте, пейте вдосталь, у нас ныне все общее. Вам нужны силы для похода.

– Как скажешь, храбрый Сехера-няр, – кивнул Тэх-Меени. Он тоже считал, что их отрядам лучше ночевать подальше друг от друга. – Слава Иисусу, брат!

Мужчины из рода хаяр-то провели в разоренном селении всего час. Однако наконец-то наелись от пуза, вдосталь напились кислой деревенской браги, насмотрелись на браслеты, серьги и ожерелья, что нашли для своих сестер и подружек христиане Енко Малныче, наслышались от своих братьев по вере веселых рассказов о полученных удовольствиях. И начали посматривать на свои новенькие крестики совсем иначе. У всех и каждого в душе зародилась мысль о том, что если бы они с самого начала выступили на другой стороне, если бы приняли любовь нового бога не сегодня, а месяц назад, то сейчас бы именно они хвастались добытыми резными рукоятями и нефритовыми кольцами, именно они тискали бы покорных девок и выбирали кусок пожирнее из запасов покоренных язычников.

И радовало новообращенных христиан только одно: война еще явно не закончилась!

* * *

Переход в главный лагерь Енко Малныче занял всего два дня. Располагался он на просеке, оставшейся после прохода армии Великого Седэя, и удивлял своею скромностью. Несколько навесов и череда подстилок неподалеку от родника, что был истоком полноводного Сыктыка, всего три или четыре сотни воинов, среди которых встречались невероятные по размеру глаз дикари, вдобавок к тому белокожие, словно выкопанные из сугроба, да еще и обросшие шерстью на лице почище, чем менквы. Одежды на сих иноземцах тоже были странные, однако после взгляда на лица все остальное Тэх-Меени уже не удивляло.

– Похоже, все победители отправились за добычей, – сделал тихий вывод мудрый Иемны-няр. – Не боятся. Неужели от огромной армии Великого Седэя не осталось вовсе никого?

Мужчины почти все подняли ладони – проверили, на месте ли крестики. Получалось, отныне этот амулетик стал единственным залогом их жизни. Они теперь – христиане. Они для победителей – свои.

– Доброго вам дня, храбрые иноземцы! – Талесь-ха направился к навесу, под которым развалились на шкурах товлынга несколько белых дикарей с обширными волосяными лопатами на подбородке. – Приветствую тебя, мудрый Енко Малныче!

– И тебе хорошего дня, воин, – поднялся довольно молодой сиртя, с ног до головы одетый в тонко выделанную змеиную кожу. – Ты явился с новостями?

– К нашему лагерю вышел отряд воинов, мудрый Енко Малныче, – приложил ладонь к груди Талесь-ха. – Я рассказал им о молодом боге, и все они сразу уверовали в Иисуса.

– Еще бы!!! – громко расхохотался колдун. – Почему-то все сир-тя, хоть раз нюхнувшие пороховой дым, мгновенно становятся христианами! Если, конечно, им удается дожить до этого момента…

– Наш вождь, храбрый Себера-няр, велел отвести этих людей к тебе.

– Ко мне? Зачем? – удивился колдун. – А впрочем, зови! Разберемся.

Тэх-Меени не стал ждать, пока его позовут, приблизился сам, широко перекрестился:

– Слава Иисусу, мудрый Енко!

– Да знаю, знаю, вы уверовали, – скривился колдун. – Давай, сказывай, кто вы и откуда?

– Мы люди из семьи хаяр-то, – повторил заготовленную фразу юный вождь. – Мы просто путешествовали, но по пути домой встретили мудрого Талесь-ха, и он поведал нам о новом боге…

– Стоп! – указал на него пальцем колдун. – Я знаю семью хаяр-то и их озера. Они находятся неподалеку от Тэхэт-Хаяра, стольного города клана Тэхэтов, знатных старшин Великого Седэя. И вы все есть его верные послушные слуги, вышедшие в поход по первому зову. Так?

– В поход вышли все слуги, все помощники, все телохранители мудрого Тэхэта-няра, его лучшие воины… – тщательно подбирая слова, начал размеренно рассказывать юный вождь, лихорадочно придумывая оправдание своему поступку.

– И?! – нетерпеливо переспросил его колдун.

– Все они погибли во время огненного грохота в твердыне.

– И?!

– В городе осталось не больше двух сотен воинов, Енко! – выдохнул Тэх-Меени, наконец сообразив, что именно сможет отвлечь мысли победителей. – Бесполезных в походе стариков, больных и увечных. И только самые слабые или выжившие из ума колдуны.

– И ты готов быть проводником?! – чуть не выкрикнул всеми проклятый чародей и хлопнул в ладони: – Да, вот она, удача! Я знал, что она придет в наши раскрытые руки!

Он повернулся к иноземцам, перейдя на другой, незнакомый Тэх-Меени язык. Быстро и горячо заговорил. Выслушал ответ, повернулся:

– Воевода желает знать, отчего ты так легко предаешь родной город?

– Да какой он мне родной?! – горячо возмутился Тэх-Меени. – Городские всегда изгалялись над нами, звали худородными, делали всякие гадости, презирали. Пусть теперь поплачут так же громко, как раньше смеялись!

Енко Малныче понимающе улыбнулся. Он тоже был из знатного чародейского рода, только из города Хойнеярг. И хорошо помнил, как в юности с друзьями дразнил тупых деревенщин, не имеющих ни манер, ни образования, ни таланта, позволяющего справиться даже с простейшими заклинаниями.

Он опять перешел на незнакомый язык и после недолгого обсуждения перевел:

– Мы выступаем завтра на рассвете, будь готов. Проведешь мимо оберегов, ловушек и дозоров – получишь особую награду.

– Я бы хотел послать вперед вестника, – попросил Тэх-Меени.

– Хочешь предупредить наместника о нападении? – удивился колдун.

– Нет, мудрый Енко Малныче. Я хочу передать родному селению весть о молодом боге Иисусе, чья любовь…

– Ты опасаешься, что твою деревню разорят как языческую! – перебил его колдун. – Не переживай, сперва всю свою силу до последнего воина мы обрушим на город. А уж потом, когда все закончится, дойдет дело и до окрестных земель. Так что предупредить своих ты успеешь. Прежде чем появятся христиане, времени хватит и капище старое снести, и крест новый поставить, и молитвы правильные выучить. Не бойся, брат мой во Христе, мы не разоряем своих, нет такой нужды. Нам вдосталь хватает добычи, взятой у настоящих язычников.

Глава Х

Зима 1585 г. П-ов Ямал

Новый острог

Лавина забот обрушилась на Митаюки-нэ нежданно-негаданно. В своих стараниях избавиться от соперниц по колдовскому знанию юная чародейка настолько преуспела, что когда от устья Ямтанга к острогу вдруг понесли многие сотни раненых – она оказалась единственной, кто был в силах хоть как-то им помочь. Отец Амвросий мог облегчить страдания духовные, служанки и невольницы – накрыть поверхностные раны жеваным подорожником или присыпать ноготковым порошком, заполнить глубокие порезы и проколы болотным мхом, меняя через день пропитавшиеся кровью пробки. Но вот снять боль, наслать глубокий сон, остановить гнилую плесень, сложить кость – была способна только черная ведьма.

По силам лучшей ученице из Дома Девичества, наследнице пусть не сильного, но древнего колдовского рода было куда большее, нежели подобное знахарство, но на полное лечение для всех не хватало ни времени, ни сил. Поэтому обряд на изгнание семи дочерей Сииг-Нга-Ниса девушка провела только для Ганса Штраубе, тело которого оказалось насквозь пробито копьями сразу в двух местах, и к моменту возвращения в свои покои наемник уже впал в беспамятство.

Остальным раненым казакам тоже досталось больше внимания правительницы севера, нежели простым воинам. Но их состояние было легче, и потому сложных обрядов не требовалось. Простенькие заговоры, отводящий взгляд смертоносных дочерей амулет, заклятие от гнили – а дальше раненых оставалось только сытно кормить, меньше шевелить да вовремя менять повязки, не жалея спекающегося в корку лечебного порошка из сушеных цветочных бутонов.

Ганс Штраубе очнулся на третий день, поймал творящую заговор ведьму за руку и блаженно застонал:

– Клянусь святой Бригиттой, я знал… Рай – это место, где мы окажемся вдвоем, моя королева.

– Кажется, я преувеличила тяжесть твоих страданий, капитан, – улыбнулась Митаюки, не отнимая, однако, руки. – Если первые твои мысли не об исцелении, а о бабах, то за твое здоровье можно не беспокоиться.

– Мое сердце в твоих руках, королева! И раз оно здесь, его невозможно пробить в бою.

– Какое интересное защитное колдовство, – вскинула брови Митаюки. – Надо будет опробовать его надежность на нескольких воинах.

– Ты убиваешь меня, клянусь святой Бригиттой! – застонал наемник, обмякая в подушках.

– У тебя найдется сразу три…

Договорить чародейка не смогла – снаружи громыхнуло било, послышались тревожные и радостные голоса.

– Матвей вернулся! – выдохнула девушка и метнулась из светелки, оставив поклонника наедине с грустью и тремя безропотными наложницами.

Черная ведьма промчалась вниз по лестнице, вылетела из ворот, через подъемный мост, со всех ног добежала до песчаного пляжа, к которому приткнулись плоты, и кинулась мужу на шею, покрывая лицо жаркими поцелуями:

– Матвей, родненький мой, ненаглядный, желанный мой… Вернулся… Вернулся… Цел… Жив, здоров… Цел…

Она вскользь задержалась взглядом на стоящем чуть поодаль Нахнат-хайде – но это мгновение пообещало бывшему шаману куда более, нежели могли дать все боги и духи Ямала, вместе взятые.

Митаюки потащила атамана за собой, в острог и тут же наверх, в покои, захлопнула дверь – и перед оной тут же встал на страже широкоплечий невозмутимый Вэсако-няр.

Что творилось в опочивальне и просторной атаманской горнице – осталось неведомо. Вестимо – хозяйка угощала своего мужчину свежими настойками, копченым мясом и тушеной рыбой, переодевала в свежие одежды и вела беседы о погоде и добычливости озерных ловов. И потратили на обсуждение насущных хозяйственных вопросов атаман с атаманшей не менее полутора часов – после чего Митаюки-нэ вышла слегка растрепанная, заметно посвежевшая, в хорошем настроении и сразу в дверях распорядилась:

– Сай-Меени! Бегом на кухню! Пусть растапливают печи, открывают амбары. Сегодня дозволяю тратить без счета любые припасы, какие только стряпухам заблагорассудится. Но чтобы через два часа в баню были брага, пиво и рыба соленая доставлены! Также мясо копченое и прочее острое баловство, а к вечеру чтобы пир был готов достойный, с блюдами изысканными для меня с супругом, и вкусными да сытными для всех остальных. Вэсако-няр! Столы во дворе ставьте, бочки с хмельными напитками заранее выкатывайте. Стражу крепкую из местных отбери, каковые к походу ратному не поспели. Им гулять не с чего, пусть за порядком следят и драки разнимают. Надеюсь, баню затопить кто-нибудь догадался?

Ответом было опасливое молчание слуг.

– Ладно, пойду сама проверю, – жестом отпустила молодых людей Митаюки.

Баню, по счастью, дворня затопить догадалась. То ли слуги уже запомнили привычки белокожих иноземцев, то ли кто из казаков успел распорядиться. Тем не менее хозяйка вошла внутрь, убедилась, что очаг горит жарко, а котлы и бочки полны водой, что в достатке лежат на лавках и шайки, и веники, что стол чист, а пол хорошенько выметен – и только после этого вышла наружу.

– Ты звала меня, белая госпожа? – с достоинством склонил голову дожидавшийся снаружи бывший шаман.

– Да, мой храбрый Нахнат-хайд, – кивнула черная ведьма и медленно пошла вдоль озерного берега, на котором стояла баня иноземцев. – Надеюсь, у тебя есть сменная одежда? Сегодня ты пойдешь париться вместе с моим мужем и его близкими друзьями. Это тяжкое испытание, но его нужно вытерпеть, если желаешь стать одним из доверенных советников атамана. Отныне ты будешь принимать участие в их кругах, как казаки называют свои совещания. Скажи, ты достаточно проявил себя в сражении, чтобы Матвей тебя запомнил?

– Я сражался рядом с ним два дня и прорывался через менквов бок о бок с ним.

– Прекрасно, – кивнула чародейка. – Тогда у казаков не появится ненужных вопросов. Мне уже передали, что двое из иноземцев погибли. В остроге освободились покои для знатных именитых воинов. Ты займешь комнату Рваного Уха.

– Благодарю, госпожа! – в этот раз задохнувшийся от удачи Нахнат-хайд поклонился низко, почти подобострастно. На такое возвышение он даже не рассчитывал. – Ты всегда сможешь положиться на мою преданность!

– А почему я не вижу храброго Тарсай-няра, друг мой? – покосилась на спутника юная ведьма.

– Он погиб, госпожа, – тяжело вздохнул бывший шаман. – И он, и любезный твоему глазу Ямгава, и еще многие, многие тархадцы. Они стояли на стене, и стаи менквов прошли в острог буквально по их телам. Мы же дрались на башне, рядом с твоим бесстрашным мужем.

– Это ужасно, – вздохнув, перекрестилась Митаюки-нэ. Сей жест искренней христианки уже давно вошел у черной ведьмы в привычку. – Почему война отнимает у нас таких молодых, красивых и отважных?

– Из тридцати мужчин моей семьи выжило только восемь, – ревниво сообщил Нахнат-хайд.

– Я знаю своего мужа, – кивнула чародейка. – В сражениях он постоянно ищет смерти, дабы схватиться с ней лицом к лицу. Чтобы драться рядом с Матвеем Серьгой, требуется настоящее мужество. Но Тарсай-няр, тархадцы… Они вернулись в племя или примкнули к тебе?

– Не могу сказать за всех, госпожа, – неуверенно ответил бывший шаман, – но семеро из них прорвались вместе с нами и все еще не попрощались. Кровавые схватки сближают, мудрая Митаюки, мы можем назвать себя друзьями.

– Относись к ним как к своим сородичам, Нахнат-хайд, – попросила ведьма. – Разве они не заслужили такого уважения?

– Да, белая госпожа, – кивнул бывший шаман.

– Твои воины выказали беспримерную отвагу и умение, Нахнат-хайд, набрались опыта, – продолжила чародейка. – Этим знанием нужно делиться с молодыми христианами. Благодаря нашим победам к острогу постоянно приходят все новые и новые сир-тя, жаждущие получить свою долю славы, почета и добычи. Пусть каждый из твоих воинов… Из пятнадцати твоих воинов, – с нажимом уточнила она, – выберет себе в обучение по десятку добровольцев и подготовит к сражениям.

– Да, мудрая Митаюки, – вскинул голову, услышав неожиданный приказ, Нахнат-хайд. – Мы… Подготовим…

– Я бы предложила подготовить каждому по сто бойцов, – улыбнулась поклонница смерти, – но понимаю, что управиться с таким числом учеников никому не по силам. Посему не будем спешить. Пусть твои новые люди привыкнут друг к другу, пройдут испытание походом и войной. И уже затем каждый достойный сможет выбрать себе в подчинение еще по десятку новобранцев.

– Да… белая госпожа… – Бывший шаман никак не мог свыкнуться с мыслью, что воины под его рукой могут быть не только рожденные в его роду, выросшие в его племени, но и просто приглашенные со стороны и обученные, как свои.

Но ничего, он умный и многоопытный мужчина. Скоро сообразит, что простые его бойцы неожиданно превращаются в вождей. Сперва – повелевающих десятком воинов, а очень скоро – и сотней. И им такое возвышение, как награда за пролитую кровь, наверняка понравится. А уж насколько возвысится сам Нахнат-хайд – страшно представить.

Черная ведьма слабо улыбнулась, глядя в сторону. Она была сильно разочарована, когда обнаружила, что свою дружбу казаки ценят куда выше ее пожеланий. Разочарована – но не более. Что поделать – нет людей без недостатков. Нужно просто учитывать эти слабости и использовать мужчин так, чтобы достоинства этих существ перевешивали изъяны.

Через несколько дней Нахнат-хайд нарастит свой отряд, и у нее под рукой будет полторы сотни воинов, оторванных от своих корней, своих родов, перепутанных с другими такими же воинами и потому подчиняющихся не своим вождям и родителям, а своим воеводам. Сиречь – ей, и только ей.

Для народов сир-тя полторы сотни мужчин – это огромная сила. Такую не способно собрать ни одно племя. Разве только крупные города. Несколько месяцев уйдет на то, чтобы сплотить эту армию в боях, дать ей опыт. Наверное, около трети новичков погибнут, но зато каждый из уцелевших обучит потом еще десятерых – и ее личная армия вырастет до тысячи бойцов! А с тысячей можно легко завоевать любой город.

После этого Митаюки сможет не особенно беспокоиться о казачьих чувствах. В обычных походах все воины будут действовать вместе. Там же, где иноземцев что-то станет смущать, она обойдется своими силами.

– Ступай, друг мой, – отпустила она бывшего шамана. – Тебе нужно найти чистую одежду, дабы переодеться после бани. Оттуда вместе с казаками вернешься уже в свои новые покои. У тебя в запасе примерно час.

– Слушаю, госпожа, – поклонился Нахнат-хайд и поспешил к лагерю.

Итак, проводила его взглядом Митаюки, теперь у нее будет еще один голос в стихийно сложившемся совете казаков и вождей и преданный лично ей ратный отряд. Неплохо, совсем неплохо. Вот так, шажок за шажком, и выстраивается прочная неоспоримая власть.

Хозяйка северного Ямала отправилась в острог, чтобы еще немного посидеть рядом с вернувшимся мужем, потом проводила его до бани, еще раз наскоро убедилась, что все в порядке…

– Вода, веники, квас и финики. Пиво, рыба… – Юная ведьма удовлетворенно кивнула: – Мяса и браги нет, но я распоряжусь, чуть позднее донесут. Отдыхайте, добры молодцы, легкого вам пара.

Хозяйственная чародейка отступила, оставляя мужчин одних.

В компании она мылась только со своим Матвеем и ни с кем более. Даже без служанок. Из-за этого по острогу ползли слухи, что атаманша с домовыми-банниками развлекается. Митаюки о слухах знала, но не пресекала. Меньше понимают – больше опасаются. Так что пускай.

Про мужские желания она тоже знала неплохо и потому, выждав время, отправила в баню с дополнительными угощениями пять смазливых невольниц. Пусть воины отдохнут от души – заслужили.

Тем временем правительница хлопотала с вечерним пиром, каковой тоже требовал внимания. Для вождей – столы накрыть, для всех прочих – места удобные приготовить, угощение разнести, более-менее справедливо распределить. Ведь близко слишком расставить – передавят друг друга, до мяса и браги добираясь, далеко – не общий пир выйдет, а так, междусобойчики. И чтобы у всех подолгу что-то из угощения оставалось. А то ведь полезут к соседям «добавить» – вот тебе и ссора. Попытаются спьяну защитить – дело кончится дракой…

Над острогом промелькнула тень, пошла на круг. Тут же ударило било, закричали мужчины и женщины:

– Дракон! Летучий дракон! Вса-адник!

Воины быстро расхватали копья и топорики, готовясь к встрече незваного гостя. Кто-то закричал, что нужно звать казаков с их огненными палками.

– Иноземцев не тревожить!!! – во весь голос потребовала Митаюки. – Не видите разве, он один! Управимся. Молитесь лучше. Пусть любовь Иисуса Христа защитит ваши души!

Она не чувствовала в небесном колдуне враждебности – только тревожность. Гость не пытался овладеть волей столпившихся внизу простолюдинов, при нем не видно было ни единого копья. Похоже, упрямо кружась, он просто искал место для посадки.

– Кто там перед мостом собрался? – встав в воротах, спросила чародейка. – Разойдитесь в стороны. Дайте мне дорогу до реки! Двадцать шагов шириной! Немедля!

Приказ хозяйки заставил воинов и служанок расступиться. Небесный колдун, правильно приняв приглашение, снизился. Его дракон широко раскрыл и чуть приподнял крылья, гася скорость, и ловко плюхнулся на дорогу в десятке шагов перед мостом. Сидящий на загривке зверя пожилой колдун в темной тунике и с огромным золотым диском на груди, опоясанный одним лишь бронзовым ножом, однако с богатой резной рукоятью и такими же костяными накладками на ножнах, потрепал дракона по шее и громко потребовал:

– Позовите Енко Малныче!

– Тебя никогда не учили вежливости, сир-тя? – нахмурилась служительница смерти. – Хозяину дома надобно поклониться, поздороваться, о себе рассказать, о событиях последних и лишь опосля о делах спрашивать.

У гостя зашевелились крылья носа, и Митаюки ощутила, как нефритовый нагрудный крестик похолодел, а в голове появились нехороший холодок, подташнивание и сонливость, как это бывает, когда кто-то пытается влезть человеку в разум, завладеть сознанием; по телу пробежали мурашки, что тоже верный признак колдовского нападения. Гость резко дернул подбородком, поморщился – похоже, ответное воздействие амулета ему не понравилось. Митаюки-нэ вскинула руку.

Все, что должен был теперь чувствовать небесный всадник – так это ее готовность отдать приказ о казни зарвавшегося хама. Воинов вокруг стояло изрядно, робости они не ощущали. Ощущали желание пустить в дело метательные палицы, топорики и копья.

– Кто ты таков и что тебе надобно в моей твердыне? – жестко спросила темная ведьма.

– Мое имя Падан-хорт, я принес послание для Енко Малныче от всемудрого Тадэбя-няра, – недовольно признался колдун. – Позовите его ко мне!

– Что за послание?

– Не твое дело, глупая баба! – Гонец повернул дракона, тот раскинул крылья, сделал несколько подскоков и, громко хлопая перепонками, начал набирать высоту.

Похоже, Падан-хорт все же нащупал нужный ответ в разуме кого-то из людей и понял, что проклинаемого Великим Седэем бродяги сейчас в остроге нет.

Впрочем, пусть вестник ничего и не рассказал, сам его визит значил для Митаюки-нэ очень многое. Ведь Тадэбя-няр был седьмым, младшим по званию старшиной Великого Седэя. Этот род имел заметно меньшие колдовские способности в сравнении с другими великими знатными семьями и никогда не поднимался выше пятой ступени. Пятый, шестой старшина – вот достижения великих чародеев рода Тадэбя. Обычная их участь – быть самыми низшими из Совета колдунов. И то, что четверо старших ныне нашли свою смерть на развалинах острога, ничего не меняло. Наверняка в столице уже началась свара за их места, и «слабаков» не допустят к руководству даже на время.

Разумеется, в сравнении с Енко Малныче или ею самой возможности Тадэбя-няра были все равно как способности муравья в сравнении с товлынгом: им обоим о попадании в Седэй не стоило и мечтать. Но Тадэбя-няр в Верховный Седэй входил. И всегда – как младший.

Прибрав к рукам большую часть Ямала и взявшись за города, Митаюки предполагала договориться с этим колдуном, привлечь на свою сторону, пообещав второе место в знатности среди всех оставшихся чародеев. Первое, само собой, она припасла для себя.

Сделать свой род вторым, а не седьмым, с мечтами о шестом или пятом месте… Колдун не мог не согласиться на подобное предложение.

Но сей шаг Митаюки-нэ планировала еще только на будущую осень! И если Тадэбя-няра посетили сходные идеи уже сейчас – значит, что-то случилось. Нечто очень серьезное, коли заставило старшину смирить гордыню и самому побежать к гонимому бродяге, просясь к нему в помощники.

– Второе место всегда лучше седьмого, – в задумчивости пробормотала Митаюки-нэ. – Либо Тадэбя-няра сильно оскорбили при дележе оставшихся званий, либо… Либо я чего-то не знаю.

Забота о раненых и хозяйственные хлопоты поглотили в последние дни все ее время, и уже очень, очень давно юная чародейка не смотрела на мир с высоты птичьего полета черным глазом стремительной сойки.

Прислужница смерти оглядела двор с накрытыми столами, выставленные за стенами бочонки, посмотрела в сторону бани и поняла, что сегодня опять не сможет вырваться в небо хотя бы на пару тихих вечерних часов. С разгадкой накопившихся секретов придется обождать.

* * *

Слабое пушистое касание скользнуло от шеи к позвоночнику и обратно, заставляя Митаюки-нэ отвлечься от теплой дремы, но не вырывая из нее. Теплое дыхание в затылок, прикосновение ладоней к бедрам, поцелуй в шею – и сладкое томление потекло по телу, превращая границу между сном и явью в зыбкую мечту, в волшебство, исполняющее все тайные, самые сокровенные желания. Девушка слабо застонала, удерживаясь на этой грани, не поддаваясь ни огню, ни неге, а просто утопая в блаженстве, отдаваясь мужской ласке целиком и полностью, не забирая ничего в свою волю – и была вознаграждена щекочущими поцелуями меж лопаток, нежными волнами тепла чуть ниже спины – и сильный толчок отправил ее, словно в пропасть, в огненную бездну сладости, в бездну без верха и низа, без начала и конца, качая и кружа, то оставляя парить, то вскидывая к высотам блаженства, то скатывая по склону желания и жажды – и снова подбрасывая…

И вдруг все кончилось!

И она с некоторым разочарованием открыла глаза, посмотрела могучему мужу в лицо, с надеждой улыбнулась:

– Какой чудесный сон мне только что привиделся…

– Побольше бы нам таких снов, – согласился атаман.

– Побольше… – Митаюки-нэ поцеловала его и поднялась.

Ничего страшного. Не повезло в этот раз, будут еще сотни других. Приручивши демона войны, не стоит сетовать на то, что у него плохо получается быть нежным бельчонком. Спасибо, научился хоть каким-то ласкам, а не хапает, словно кусок мяса, чтобы сожрать не жуя и, утолив голод, умчаться к более важным делам. Пытается быть нежным. Нежным с нею. Значит, тянется именно к ней, желает именно ее, а не просто удовлетворяет обыденную потребность.

– Люблю тебя, мой великий дракон, – повелительница севера поцеловала мужа еще раз и вышла из опочивальни.

В горнице испуганно зашевелились шкуры – но ведьма сделала вид, что ничего не заметила, прошла дальше, остановилась на гульбище, подняла лицо к светлеющему небу. Сделала несколько глубоких вдохов, обошла двор, спустилась к кухне, где уже суетились две стряпухи. Одобрительно кивнула, зачерпнула из миски горсть чищеных кедровых орехов, пошла дальше, по чуть-чуть отправляя ядрышки в рот. Задумчиво посмотрела на ворота, все еще опущенные, поморщилась, опять поднялась наверх, но теперь уже на самую башню, вознесшуюся над южным углом твердыни.

– Ясного тебе дня, белая госпожа! – выпятил грудь статный воин, и Митаюки с удовольствием отметила нотки вожделения в его эмоциях.

– Спустись на стену, неси службу там, – ответила ему чародейка. – Скажи, здесь я желаю помолиться, и пусть меня никто не тревожит.

– Да, белая госпожа, – безропотно подчинился паренек, и черная ведьма осталась одна.

Митаюки-нэ перекрестилась, опустилась на колени, перекрестилась снова, рассыпала оставшиеся ядрышки перед собой, сделала глубокий вдох и полуприкрыла глаза.

Вскоре перед ней на плотно сбитый тес опустилась крупная сойка и принялась отважно клевать светло-желтые, как кожа ребенка, зернышки. Птице предстоял очень долгий и тяжелый день, и она запасалась силами.

Плотно набив живот, пичуга спорхнула с башни и понеслась на запад вдоль русла прохладного величавого Ямтанга. Уже через час она сделала круг над брошенным всеми острогом. Волоку больше никто не угрожал – и потому его не имело смысла защищать. Теперь твердыня, за которую отдали жизни бесчисленные воины, была полна дикого пирующего зверья, хищников и падальщиков, зверей и птиц – каждый находил поживу по вкусу.

На Варанхае искать было нечего – зачем казакам река с давно присягнувшими им на верность селениями? И потому сойка повернула на юг, мчась над широкой просекой, оставленной в зарослях под кронами могучих деревьев тысячами ног, бивней и топоров.

Здесь тоже хватало брошенных без погребения тел, но вот хищников встречалось куда меньше. В воздухе пахло кострами, иногда слышались крики, виднелись дымки. В общем, люди еще не оставили этих мест на милость всепобеждающих джунглей. Просто разбрелись по сторонам на охоту – в поисках добычи.

Сойка продолжала хлопать крыльями в поисках чего-либо более важного, нежели разборки в лесной глубинке. Час, другой полета – и вот джунгли стали редеть, уступая место множеству тропинок и даже дорог, просека сузилась, внизу промелькнули несколько селений… В которых на месте святилищ чернели пепелища, а на краю поляны возвышался новенький белый крест.

Верный знак того, что здесь побывали если не сами казаки, то кто-то из их верных сподвижников! Значит, птица была на правильном пути…

На солнце внезапно блеснули золотом несколько кулеврин – и сойка резко отвернула, уселась на отдых на верхней ветке высокого каштана. Отсюда ей все было видно как на ладони.

Казаки двигались мимо речной излучины, через порезанное грядочками поле. Их целью был огромный стольный город, населенный никак не меньше чем двумя тысячами жителей – многочисленные дома усеивали все открытое пространство, что только открывалось глазу. Величественное святилище возвышалось над омутом, оскалясь черепами сразу трех двуногов, центральную площадь окружало никак не менее тридцати кострищ, идущих двумя полукругами. Дома Девичества и Воинов скрывались где-то за священными рощами – сойка со своего насеста не видела даже кончиков крыш.

Наступающий отряд трудно было назвать казачьим: иноземцев было всего пятеро при четырех кулевринах, остальные полторы сотни бойцов составляли сир-тя. Сир-тя же и противостояли наступлению – почти три сотни мужчин… Среди которых не имелось ни одного сильного молодого парня в тунике воина. Впрочем, наверняка многие из зрелых мужей, замерших с копьями в руках, когда-то в юности тоже проходили обучение хитростям войны.

Нападающие вдруг застыли в неестественных позах – кто отставив ногу, кто полуповернув голову, кто раскрыв рот и вознеся руку. Значит, город защищали сильные колдуны, сумевшие подавить волю врага даже на таком удалении. Местные мужчины пошли вперед, чтобы перебить парализованного врага. Но…

Енко Малныче не мог защитить свое войско от более могучих колдунов. Но зато смог перехватить волю казаков, ведь он был многократно ближе к ним и потому воздействовал сильнее. Что должен делать иноземец в такой ситуации, все христиане знали отлично: опускать фитиль в запальник. Енко смог заставить пушкарей сделать это – и картечный залп разом снес весь левый край защитников города, истребив не менее полусотни язычников. Уцелевшие повернулись и побежали. Нападающие очнулись и ринулись следом, размахивая копьями и топорами.

Похоже, что колдуны, не ожидавшие этакого поворота, растерялись и упустили власть над врагом, пытаясь остановить собственные отряды. И вскоре сие им удалось: горожане замедлили бегство, сбились в толпу, развернулись, выставили копья. Но до стычки дело не дошло – атакующие частью попадали с ног, частью замерли. Чародеи опять подавили их волю.

И вновь защитники двинулись вперед, неся смерть врагу.

Грохнул залп.

В этот раз пушкари били не картечью, а ядрами. И не по воинам, а по далекому, но хорошо видимому, открыто стоящему святилищу. Едва здание вздрогнуло – паралич с воинов спал, и началась настоящая, кровавая битва. Мужчины ловили друг друга в длинных выпадах на наконечники копий, прорывались между древками и разили топорами и палицами, раскалывая черепа и кости, обрубая руки.

Казаки дали еще залп вдаль, потом перебежали вперед, чуть обходя врага со стороны реки – и кулеврины жахнули картечью вдоль строя вражеских воинов, снеся чуть ли не половину воинства. Остальные, не выдержав столь близкого касания смерти, побежали. Победители ринулись следом, норовя уколоть трусов в спину или рубануть затылок. Армия стала растекаться по городу, ловя девок, вспарывая животы мужчинам, врываясь в дома. Несколько сир-тя распороли стены святилища, торжествующе опрокинули языческого идола в совсем близкий омут, что-то раскидали, что-то забрали, отошли – и капище стремительно полыхнуло огнем…

* * *

– Проклятье, что же они творят! – откинувшись на спину, горячо выдохнула Митаюки-нэ. – Они же все угробят! Все испортят, пустят по ветру! Проклятье!

Увы, глаза сойки позволяли ей только видеть. Передать приказ, сообщение, подать взбесившимся самцам хоть какой-нибудь знак она была не в силах…

Еще с четверть часа темная ведьма обдумывала увиденное, сжимая и разжимая кулаки. Впервые за все время Митаюки заподозрила, что в своих успехах может оказаться проигравшей.

Мудрая, всевидящая, прозорливая и за то проклинаемая всеми смертными Нинэ-пухуця опять оказалась права. Правительница севера победила в этой войне. Но разбуженные ею силы вышли из-под ее власти. Воины и вожди начали действовать сами. А что такое мужчина без мудрой, повелевающей им и направляющей его женщины? Тупой грязный зверь. Переломать все вокруг способен, а вот создать – уже нет.

Пожалуй, чародейке следовало не только подумать о том, как укрепить свою власть, но и позаботиться о путях отхода в случае опасности.

Митаюки-нэ спустилась на стену – и тут же попала в крепкие объятия мужа:

– Я ужо беспокоиться начал, душа моя! – поцеловал ее по очереди в оба глаза казак. – Истовость твоя в молитвах и вере христианской велика и душе на пользу, мне о том Амвросий все уши за утро прожужжал. Однако же надобно и об обеде подумать! Малому нашему, мыслю, лишний мяса кусок больше, чем молебен, на пользу пойдет.

Матвей погладил низ ее живота.

– Ох, тревожно мне что-то за него, сыночка нашего, любый, – тяжко вздохнула чародейка. – Здоровым бы уродился, крепким. Благополучно бы бременем разрешиться…

– Нехорошо чувствуешь себя? – встревожился Серьга. – Беспокоит что-то?

– Тревожно просто… – уклончиво ответила темная ведьма. – Отец Амвросий сказывал, в землях ваших обитель есть со святыми людьми, подвижниками христовыми. В той обители бесплодные князья великие молебен о наследнике вознесли, и за то вознаграждены были царем великим, победоносным, всех окрестных земель покорителем. О том, что вас сюда с вестью об Иисусе послал… Вот бы и нам с тобой в той обители молитву вознести! Тогда бы уж точно сыночек наш родился благополучно, крепким и здоровым, судьба его сложилась бы славно, в победах и величии.

– Это ты про монастырь Кирилло-Белозерский? – зачесал в затылке атаман. – Дык это же аж на Волге почти, на Шексне. Туда плыть… И плыть… Хорошо, если к лету доберемся!

– Так рожать-то мне осенью! – сообщила Митаюки. – Аккурат ко времени получится. А если еще и прямо там, в святой земле разрешиться… – Она глубоко и мечтательно вздохнула.

– А-а-а… – прокряхтел ошарашенный столь неожиданной просьбой Серьга.

– Не получится? – У девушки разочарованно вытянулось лицо, и она снова вздохнула, на этот раз тяжко.

– Ну… Я подумаю… – сломался влюбленный в нее демон войны. – Может, чего сложится.

– Для рождения сына здорового две вещи необходимы, Матвей, – взяла его за руку чародейка. – Любовь и молитва. Молитву я вознесла. Пойдем…

Митаюки потащила мужа за собой во вполне понятном направлении.

Главное она сделала – поведала о своих желаниях, укрепила в сознании мужа нужную мысль, направила планы в потребном направлении. Теперь, в зависимости от обстоятельств, об этой своей просьбе можно либо лишний раз напомнить, либо «забыть».

* * *

Сойка несколько раз вылетала к побежденному Тэхэт-хаяру, наблюдая за происходящими там событиями. Развивались же они примерно так, как темная ведьма и ожидала.

Уничтожив капище, половина воинов сир-тя отправились к Дому Девичества за развлечениями, другая половина кинулась к домам – награбить как можно больше добра, пока осознавшие опасность горожане не попрячут самое ценное либо с самым ценным не убегут в окрестные леса пережидать беду.

Однако победителей было всего полторы сотни, а город населяло две тысячи человек. Одних только домов больше пятисот! Поэтому здешних сир-тя христиане не столько разорили, сколько разогнали. Тем девушкам и молодым женщинам, кого схватили первыми, не повезло, их изнасиловали. Остальные просто разбежались. Те дома, что первыми оказались на пути победителей, были разорены. В остальных хозяева свои сокровища или прикопали, или унесли.

В общем – получилось куда больше веселья, чем успеха.

Даже казаки, покрутившись, оставили золотого идола лежать в омуте и отправились к кострам пить пиво и развлекаться. Ведь достать сокровище они, может, и достали бы – дело несложное. И даже лодки трофейные в городе имелись, чтобы груз тяжелый принять. Но вот как потом через враждебные земли к острогу прорываться?

Нагулявшись в городе, победители двинулись по окрестным селениям. Проще говоря – напрасно теряли время. Пока Енко Малныче со товарищи портили девок к востоку от Тэхэт-хаяра, в город вошли несколько сотен сир-тя, ведомых кем-то из старшин Великого Седэя. Просторный дом на спине шипоноса доказывал это весьма наглядно. Похоже, чародеи Совета колдунов все же смогли прийти к соглашению. Или, скорее, найти новое равновесие сил.

Теперь новый старшина мог отвлечься на войну с внешним врагом.

Отяжелевшие от добычи, сытости и безнаказанности победители лениво возвращались в город, когда на них вдруг обрушился паралич, а затем из окрестных кустов, зарослей травы и даже канав внезапно появилось бесчисленное число врагов, быстро и споро перебивших половину грабителей. Закончить свое дело они не успели лишь благодаря расторопности Енко Малныче, давшего возможность казакам дать два выстрела подряд.

Сир-тя, служащие Седэю, отпрянули. Христианское воинство тоже попятилось – старшине опять пришлось ослабить хватку и отвлекаться на успокоение собственных вояк. Казаки выдвинулись вперед, перекрыли дорогу кулевринами. На некоторое время наступило шаткое равновесие. Воины Великого Седэя не желали идти на смерть, под залпы картечи, воины же Иисуса не могли наступать, поскольку их воля подавлялась могучим врагом.

А дальше случилось неожиданное: из леса со всех сторон на дорогу поползли тысячи змей. Оружие смертоносное и неуязвимое, пушек не боящееся. У него был только один недостаток: отвлекшись на змей, старшина ослабил давление на воинов врага. А может, они просто стояли слишком далеко, и страх все-таки смог одолеть паралич. Христиане побежали. И сир-тя, и казаки, не забывшие, однако, своих драгоценных кулеврин.

Их никто не преследовал – змеи ведь не разбираются, где свои и где чужие, жалят всех одинаково.

Отряду Енко Малныче повезло в одном – вокруг густонаселенного города, окруженного множеством деревень, полно было хорошо натоптанных дорог. Теряя по пути своих ужаленных товарищей, воины молодого бога окольными тропами выбрались обратно на просеку и ушли на север. Из полутора сотен победителей уцелело едва три десятка воинов. Да и то – змеиный яд вполне мог найти себе еще несколько запоздалых жертв.

* * *

Отряды начали возвращаться к острогу только через полтора месяца. В походе не повезло только тем сир-тя, кто отправился в набег с Енко Малныче. Остальные об этом мелком эпизоде не знали и радовались невероятной, оглушительной победе над Великим Седэем.

Лодки, струги, челны и даже плоты причаливали к озерному берегу тяжело груженными добычей: кожами и подстилками, шкурами и резными шестами, украшениями, одеждой, оружием, красивыми девками – всем, что могло доставить удовольствие воину, пригодиться в хозяйстве, порадовать его родителей или подружку. Очень многие из таких находок оставались в надвратной церкви нового острога, в покоях Митаюки-нэ, в оружейной комнате. Победители знали, кому обязаны победой, и потому щедро делились добычей с молодым богом и бесстрашным атаманом.

Каждый из вернувшихся считал своим долгом угостить товарищей, рассказать об успехах, похвастаться добытым богатством, и потому череда гостей слилась в долгий непрерывный пир, гудящий под стенами озерной твердыни. Воины пили, пели, кричали здравицы в честь вождей, иноземцев и их всепобеждающего бога, призывали друг друга к новым походам и гадали, куда направят свои копья в следующий раз.

Однако на общий круг вожди и казаки собрались только по возвращении неудачливого Енко Малныче и воеводы Егорова с Силантием.

Своего друга и атамана Матвей встретил на мосту, перед воротами. Обнял, отступил. Кратко спросил:

– Как сходили?

– Так себе, – пожал плечами воевода. – Несколько истуканов притопили, ибо забрать не вышло, но повеселились добре… Вот только ноги потом еле унесли. Колдуны со змеями хитро придумали, и столь сильны оказались, что никакая молитва не помогала. Как кувалдой по голове: искры из глаз, и ни рукой, ни ногой пошевелить не можешь. Побили, в общем.

– Бывает, – пожал плечами Серьга. Опытный казак не видел в поражении особой трагедии. Война переменчива. Сегодня ты, завтра тебя. Пройдет время – сквитаешься. – Давайте раздевайтесь, пива с дороги выпейте, да и в баньку, париться. Она ныне аккурат топлена, наш немец наконец-то на ноги поднялся, болячки последние смывал.

– Баня… Месяц ужо мечтаю… – потянулся Силантий.

Этому отряду было не до празднований, поэтому никакой пирушки после бани не сложилось. Оказавшись за богато накрытым столом в горнице атаманских покоев, казаки сразу заговорили о войне, явно продолжая начатую еще в парилке беседу.

– Надобно на Дан-Хаяр сразу наступать, – сжав кулак, яро убеждал Енко Малныче. – Покончить разом с гнездом седэевым, рассадник самый вычистить, а опосля ужо всех остальных добивать!

– Как бы они нас самих не вычистили, – лениво ответил Силантий, накалывая на нож ломтик тушеного мяса. – Эвон как лихо нас у последней деревни расчехвостили! Опыту набираются язычники, места наши слабые нащупали. Что за прок от пищали супротив змеи?

– Сапоги толстые от змей хорошо помогают, – возразил Серьга. – Зубы переломают, а не прокусят.

– Эти так просто не отстают, эти вверх под одежу лезут!

– Просто люд местный из-за жары легко слишком одевается, – покачал головой воевода. – Иные и вовсе с голыми ногами шастают. Знамо, змея такого достанет! А средь казаков, вспомни, ни единого укушенного!

– Хоть бы и так, – кивнул Силантий. – Но нас колдуны прогнали? Прогнали! Силу почуяли? Почуяли! Коли так, наступать станут, то и к бабке не ходи. Надобно людей на просеку посылать и засеки готовить. В здешних местах иного пути нет, там ворог пойдет.

– Коли там двинутся, надобно Митаюкин план повторить, – предложил Иван Егоров. – Встретим язычников на просеке обороной крепкой, а пока они там ломятся, на стругах и лодках по рекам обойдем да в спину ударим! Разгромим силу остатнюю, а опосля без опаски по всем городам и весям огнем и мечом прокатимся!

– Остановитесь, что же вы творите?! – не выдержала Митаюки. – Вы же не победу добываете, вы себе кровников хотите тысячи и тысячи наплодить! Каким «огнем и мечом», какие походы и разгромы? Коли вы горожанину сына убьете, дочь испортите, а самого ограбите, он что, другом вашим станет? Да он нож вам в спину воткнет при первой возможности! И детей в ненависти воспитает! До скончания веков все племена потом друг с другом грызться станут!

– Бабьи стоны! – махнул рукой Енко Малныче. – Брехня пустая! Коли города завоюем – покорятся, никуда не денутся. И указы все исполнять станут, и святилища сожгут, и кресты поставят.

– Да если бы я так же помышляла, не армия бы у вас сейчас была, а три десятка душ взаперти на ледяном море! – не выдержала черная ведьма. – Не про города бы ты сейчас мнил, а от дозоров Седэя по кустам прятался!

– И как бы ты поступила, женщина? – поставив локти на стол, оперся подбородком на кулаки Иван Егоров.

– Великий Седэй наступать не станет, – прижалась к плечу мужа поклонница смерти. – У них нет драконов, нет менквов. Нет всего того, чем они привыкли воевать. Воинов тоже мало, да и те остались поплоше, постарше. Те, кого в великий победный поход против волока нашего не взяли. Куда колдунам с такими силами наступать? Обороняться станут. Посему надобно не в кулак силу сбирать на просеке, а вдоль побережья морского отряды высылать. Не очень большие числом, однако же сразу десяток, а то и два. Входить в селение, весть о боге новом провозглашать. Святилище жечь, крест ставить. Казнить лишь тех, кто голос против возвысит али Иисуса признать не пожелает. Для остальных праздник устраивать, юношей к себе в армию звать, добычу богатую обещать, рассказами об успехах прежних разумы смущать.

– Все едино ведь не по доброй воле получается, а с ножом у горла! – возразил Кондрат Чугреев.

– По доброй не по доброй, – неожиданно поддержал девушку немец, – ан все же без злобы. Коли ты в морду прохожему дал, сие есть насилие. А коли только пообещал, да сговорился, то уже сделка получается. Бедолага как бы сам выбрал кошелек отдать, и даже рад немного, что дешево отделался.

– Нет злобы большой – нож в спину уже не воткнет, – кивнула прислужница смерти. – Коли беда случится, так хотя бы вредить не станет, в стороне отсидится. А как сын пару раз подарки из похода привезет: маме ожерелье, отцу топор новый, – так бедолага подобный уже и в друзьях мыслями станет. Обратим к себе побережье, от моря Великий Седэй отрежем, потом можно вверх по рекам так же продвигаться. Потихонечку отнимем у старшин деревню за деревней, селение за селением, источим их силу, лишим поддержки, воинов для армии. Обложим постепенно города так, что не выдохнуть будет, и тихо удушим вместе с Седэем.

– Бабьи хитрости! – зло сплюнул Енко Малныче. – Нужно просто врезать раз хорошенько по старшинам что есть силы! Их разгромим, остальные покорятся, никуда не денутся!

– Этот твой план несколько лет воплощать придется, – покачал головой воевода. – Никакого терпения не хватит.

– Зато вы получите друзей вместо врагов.

– И на что нам все эти друзья? – не понял Кондрат.

Енко Малныче злорадно захохотал.

– И я тоже «на что»? – прошептала Митаюки-нэ, чувствуя, как кровь отхлынула от головы. Ее бросило в холод.

– Хватит бабьих соплей! – решительно отрезал колдун. – Просто вмазать – и растереть!

– Нам с ними детей не крестить, – согласился Силантий.

Чародейка вскочила и выбежала в опочивальню. Бросилась на постель.

Минутой спустя ее плечо накрыла тяжелая ладонь:

– Не обижайся, душа моя. Мы, казаки, люди ратные, прямые и грубые, политесам не обучены. Иногда лишнего сказываем, так ведь не со зла. Как мыслим, то и говорим. Кондрат кается, прощенья просил. Он и думать давно забыл, что ты местная. За свою, за казачку, искренне считает. Силантий тоже ляпнул не подумавши… Сами бы покаялись, да хода им в мою опочивальню нет, сама понимаешь. Енко могу в рыло дать. Хочешь?

– Я не обиделась, – хлюпнула носом девушка.

– Да? Вот и славно! – обрадовался Серьга. – Тогда лежи, отдыхай. Тебе беспокойства не на пользу.

Матвей еще пару раз похлопал ее по плечу и вышел.

Черная ведьма всхлипнула еще раз, села в постели, сделала несколько глубоких вдохов, поднялась, прохаживаясь от стены к стене и негромко бормоча:

– С Енко все ясно, он туп как дерево. Но вот воевода? Иван, он должен был… Ах да, – хлопнула девушка ладонью по лбу. – Он же с Настей на Русь возвертаться решил! Ему лишний год победы ждать ни к чему, хочется сразу все золото собрать да уехать. А что за страна тут останется: сытая и мирная или кровью по колено залита, ему все равно, ему тут не править. Да и Кондрат с Силантием тоже важно обмолвились. Чужие они здесь. Мы им нужны, токмо пока золотом богаты. Значит, надобно к совету вождей местных подтягивать, а казаков рассылать. Решение покамест оттянуть, и план войны утверждать, когда на круг больше сир-тя явится, нежели иноземцев…

– Что ты делаешь? – прокашлялся старческий голос, и из полумрака вышла Нинэ-пухуця в своем истинном облике: низенькая, морщинистая, патлатая и седая, дурно пахнущая, закутанная в кусок потрепанной сыромятной шкуры товлынга.

– Пытаюсь спасти наш мир, учительница, – ответила девушка. – Пока кучка сорвавшихся с привязи самцов не перемешала его с кровью.

– Мужчины-мужчины… – захихикала старая ведьма. – В добрых женских руках они подобны ветру, наполняющему парус или вращающему крылья мельницы. Но стоит нам отвлечься, и они превращаются в ураган, ломающий все на своем пути. Мужчины не способны ничего создавать, чадо мое, они все и всегда только портят. Вокруг тебя стало слишком много мужчин, милое дитя, и слишком мало женщин. Тебе не справиться.

– Мужчины глупы и самодовольны, учительница, – возразила девушка. – Я похвалю их, посулю славы, поманю победами, пообещаю добычи… И пойдут как миленькие туда, куда мне надобно.

– Не пойдут, – покачала головой старуха.

– Почему? – не поняла Митаюки-нэ.

– Потому что они делают все, как нужно, – ответила Нинэ-пухуця. – Ты стала забывать, моя лучшая ученица, кому ты служишь и чье учение чтишь. Ради чего ты постигаешь мою мудрость и призываешь духов трех миров себе на службу.

– Я-я… помню, учительница, – судорожно сглотнула девушка, почуяв неладное.

– Повтори!

– Лишь смерть есть мерило истинной ценности, мудрая Нинэ-пухуця, – склонила голову послушная ученица. – Лишь та цель достойна стараний, ради которой ты готов пожертвовать жизнью. Лишь того человека можно назвать любимым, ради которого ты готова умереть. Лишь тот познал смысл жизни, кто заглянул в лицо смерти. Лишь то испытание считается настоящим, в котором ты переступила саму смерть. И лишь в миг неминуемой гибели мы способны раскрыть все свои силы и возможности.

– Значит, ты помнишь? – почти ласково произнесла Нинэ-пухуця. – Давай подумаем, чадо, а верно ли наше учение? Скажи, что случилось, когда ты оказалась перед лицом позорной кончины?

– Я смогла верно выбрать и поработить достойного мужчину и стала правительницей всего северного Ямала, – послушно ответила юная чародейка.

– А что случилось, когда на грани смерти оказался Матвей Серьга?

– Я обрела свою любовь.

– А что случилось, когда за краем жизни оказалась твоя подруга, дикарка Устинья?

– Она обрела дар целительства и видит мир духов.

– Так что же это значит?

– Наше учение верно, мудрая Нинэ-пухуця. Близкое дыхание смерти дарует нам новые возможности в жизни.

– Тогда почему ты отнимаешь этот шанс у своего народа?! – Вопрос, черный и холодный, гневный, убийственный, обрушился на нее сразу и снаружи, и изнутри, подобно близкому удару грома, заставил содрогнуться, вывернул наружу ее душу, заставив еще раз стремительно, но ясно вспомнить, даже пережить всю череду минувших испытаний.

– Сейчас ты пойдешь к иноземцам, – Нинэ-пухуця снова уже была маленькой, тихонькой и спокойной, – и предашь этот мир смерти.

– Мне надлежит погибнуть вместе с ним? – смиренно спросила ученица проклятой ведьмы.

– Нет, чадо, ты уже прошла свое испытание, – покачала головой старуха. – Ты должна уцелеть, сохранить учение и воспитать новых последователей.

– Хорошо, мудрая Нинэ-пухуця, я сделаю это.

– Надеюсь, у тебя будет больше учеников, нежели удалось собрать мне, – улыбнулась сморщенная старуха. – Теперь иди к мужчинам и покори их своей воле. Там как раз добавилось несколько вождей сир-тя, и дурачку Енко придется поумерить свою кровожадность. Ведь он собирается платить за победы их кровью, а не своей.

Митаюки-нэ пригладила ладонями волосы и сделала небольшой кружок по опочивальне, выверяя шаг до спокойно-размеренного, и толкнула дверь в горницу. Мужчины повернули головы. Кто-то облегченно вздохнул, кто-то встревожился, колдун в углу сплюнул, бородач Чугреев попытался вскочить:

– Прости меня, старого дурака…

– Перестань, дядюшка Кондрат, мне не из-за тебя поплохело. Есть мужчины покапризнее.

– А все равно не серчай, племянница, – пригладил бороду казак.

Митаюки же встала за спиной мужа, наклонилась и шепотом спросила:

– Тебе что важнее, любый мой, пара лишних кусков золота али наше с сыном здоровье и благополучие?

– Чего ты там шепчешься? Вслух сказывай! – возмутился колдун.

Чародейка с силой сжала пальцы на плечах мешкающего с ответом мужа. И тот выбрал:

– Знамо, вы! Пес с ним, с золотом! – Хотя последние слова дались ему явно через силу.

– Вы и вправду считаете нового старшину Великого Седэя наивным глупцом? – словно отвечая Енко Малныче, громко поинтересовалась девушка. – Старшину, сумевшего собрать набег, занять город, перебить больше ста наших воинов и, столкнувшись с пушками, с ходу придумать уловку со змеями?

Колдун недовольно скрипнул зубами – разгром своего отряда он предпочел бы скрыть. Это ведь он убедил воеводу с приятелями быстро сходить к беззащитному стольному городу, обещая безопасное веселье, это он повел грабить окрестные деревни, и это он не смог почувствовать приближение врага и защитить воинов от вражеского заклятия… Воевода-то с казаками ушел после разгрома благополучно и ничего из оружия не растерял. А вот поверившие в Енко сир-тя полегли чуть ли не все…

Вожди же, услышав неожиданное известие, задумчиво затерли подбородки.

– Никто воеводу вражеского за дурака никогда не держит, – сказал Иван Егоров. – Это ты зря.

– Почто же тогда вы намерены его на старую уловку заманить? – Чародейка села рядом с мужем. – Полагаете, он не ведает, как его предшественника к острогу вытянули, вымотали битвой кровавой, а тем временем от родного города отрезали, а опосля облавой, как зайцев, армию избивали? Нет, Иван, он к сей хитрости готов, он ее ждет и ответную ловушку готовит!

– Полагаешь, в лоб бить надобно? – задумчиво потер шрам у виска воевода.

– Полагаю, надобно старшине намекнуть, что он догадался правильно, и главная сила наша его будет обходить. Тогда лучших воинов и самых сильных колдунов Великий Седэй направит к реке, на просеке лишь слабый заслон оставит. Вам же надлежит там не отвлекающий, а главный удар нанести. И сразу в самое сердце, в Дан-Хаяр, в столицу разить. Чтобы уж наверняка, чтобы больше Седэю было уже не оправиться.

Воины одобрительно закивали, зашевелились. Однако черная ведьма не закончила:

– После расстрела святилища великие колдуны наверняка заметили, что мы стремимся во первую голову уничтожить их, дабы вместе с ними развеять и опасные чары. Старшины и без того сражений всегда сторонятся, а теперь и вовсе станут прятаться. Наш святой отец Амвросий, при всей своей чистоте и набожности, от чар языческих рати защитить сумеет, но найти, где ворог таится, это уже другое… Опять же, в битвах случается всякое. Отец Амвросий один, а воинам защита может в разных местах понадобиться. Или самим ворога воли лишить, коли он без защиты останется. Нам нужен свой колдун. Сильный, опытный, умелый. Старшина. Енко, ведомо мне, всемудрый Тадэбя-няр к тебе вестника присылал. О чем вы договорились?

Все головы опять повернулись к изгнаннику.

– Ну, прилетал, – нехотя признался колдун. – Звал. В союзники просился. Обещался помогать, коли в Великом Седэе его навечно помощником старшины признаю. Моим то есть… Но я его сразу прогнал. Мы их и сами запросто освежуем!

– Надо договориться, – холодно сообщила Митаюки. – Отправляйся к Тадэбя-няру, ври, что не хотел признаваться в симпатии при всех, обещай вечную дружбу… Но к началу похода он должен быть у нас, на нашей стороне.

– Да я и сам родовитый колдун! – возмутился Енко. – Без него обойдемся!

– Чего ты ерепенишься, мальчик? – осадил его уважаемый Тархад, вождь рода нуеров. – Верно госпожа сказывает. Коли старшины уйдут реку оборонять, в бою против простых шаманов даже Тадэбя-няр один будет целой армии стоить!

– А если он не согласится? Если велит схватить? Приговор кожу с меня живого содрать никто не отменял!

– Пообещай ему, что Великого Седэя не будет вообще, Енко, – сказала девушка. – Будет только один Великий колдун. И это будет Тадэбя-няр. Ты станешь правителем, а он – Великим Колдуном. И старый толстяк согласится на все!

– Я? Правитель? – У Енко Малныче отвисла челюсть.

– Да, – пожала плечами темная ведьма. – Наш уважаемый воевода Иван человек царский, ему вскорости к государю с докладом об успехах отправляться. Мыслю, наградят его изрядно за продвижение веры христианской. Казаки тоже люди служивые. Мне власть не нужна, я превыше всего любовь, семью и ребенка будущего ценю. Или ты отказываешься?

– Я? – Колдун посмотрел на воеводу.

Егоров кивнул: девчонка сказала правду. Он с Настенькой не собирался проводить здесь остаток жизни. Покончить с буйством язычников, поклониться государю новыми землями и несколькими идолами золотыми… Глядишь – еще и поместье где-нибудь у Вологды в награду за службу верную пожалуют.

– Ты согласен?

– Ладно, пойду! – все еще ожидая подвоха, жадно облизнулся родовитый дурачок.

Чародейка улыбнулась – вот она и нашла ключик к этому бездомному бунтарю.

– А себе ты чего хочешь, шаманка? – неожиданно спросил Енко Малныче.

– Себе? Ничего, – покачала головой девушка. – На богомолье по святым местам с мужем своим желаю отправиться. Для себя благополучное разрешение от бремени вымолить, а сыну здоровья.

– Сейчас?! Когда вот-вот падет столица Ямала, будет разгромлен Великий Седэй?!

– Малыш не может ждать, – погладила животик чародейка.

– Твой муж нам нужен здесь! – повысил голос воевода.

– Мой муж нужен вам на стругах, в караване, – ответила Митаюки. – Если у нового старшины есть у острога соглядатаи, либо прилетит крылатый дракон с разведчиком, они должны знать и видеть, что ратный караван для обхода Дан-Хаяра по реке готовится, снаряжается, что в нем пойдут лучшие воины и есть достаточно воинских припасов. Разве мой муж не лучший воин, Иван?

– Я тоже неплох, – неожиданно произнес Ганс Штраубе. – Но две дырки в шкуре не есть лучшее подспорье в бою. Однако коли токмо внимание отвести… То пищаль в руке удержать смогу. Если не стрелять из нее, конечно же.

– Наш отряд пойдет с атаманом Матвеем и его женой, – вызвался Нахнат-хайд.

– Мы с Серьгой завсегда вместе, – почесал в затылке Силантий. – Так что и я, пожалуй, подпишусь.

– Куда вы тогда собрались, коли не столицу штурмовать? – вконец растерялся воевода.

– Знамо куда, в Чусовой городок, – ответила юная ведьма. – Ватага ваша ведь должна по уговору каждый год товар промысловый Строгановым отправлять? Вот мы караван с добром ценным на юг к купцам и отведем. Со стороны все едино не видно, отчего струг в воду глубоко просел – из-за мечей и копий или из-за бивня слонового. С собой еще пару сотен воинов на лодках возьмем. Отправим их селения в низовье грабить. Старшина подумает, что это то самое наступление и есть, и приготовится к битве. Мы же главным караваном дальше, на Обь направимся.

– Собрать товар для Строгановых дело не быстрое…

– Енко надобно время сговориться с Табедя-няром, – загнула палец Митаюки, – нам оно же нужно, чтобы собрать караван, – загнула второй, – воинам хочется отвезти добычу в родные селения, похвастаться успехами, а опосля вернуться с друзьями, также желающими принять участие в новых походах. Тоже время. Раненым потребно силы восстановить. Опять срок на поправку отводи. Как ни крути, воевода, но раньше чем через месяц похода все едино не получится. Так что срок для дела сего у нас имеется.

Глава XI

Весна 1585 г. П-ов Ямал

Новый острог

– Скажи мне, немец, почему ты поплыл со мной? – спросила Митаюки-нэ, глядя на берег с борта самого большого из построенных Кольшей Огневым струга. – Почему не остался с ватагой, с бесчисленными ратями христианских воинов? Ведь доселе вы смогли взять лишь малую толику золотых истуканов и шаманских амулетов. Треть, не более. Главные сокровища впереди – в городах, в столицах, на еще не тронутых набегами землях.

– Уходя с тобой и Матвеем из Троицкого острога, девочка, – тихо ответил Ганс Штраубе, – я сказал, что ты хитра на изумление и умна на диво. Поэтому есть смысл рискнуть и держаться рядом с тобой. Клянусь святой Бригиттой, за последний год сие мнение во мне укрепилось многократно. Лучше уйти нищим рядом с тобой, нежели остаться богачом в том месте, из какового ты убегаешь.

Насчет «нищеты» наемник явно преувеличивал. Каждый из казаков, уходящих к Строгановым в Чусовой городок, получил в счет будущего дележа по два пуда золота. Даже Кудеяр, что решил отправиться с дядюшкой и увезти домой молодую брюхатую жену с уже научившейся ходить малой девкой, и Митаюки-нэ, старания которой ради общего успеха русские уже давно признали. Ее ведь даже поясом трофейным наградили, с вождя сраженного снятым… Еще в те времена, когда мыслили не о победе, а мечтали просто выжить в столкновении с могучим врагом.

Главный дележ ватага решила отложить на потом – когда Великий Седэй будет повержен, когда станут понятны размеры добычи и когда не нужно будет скрывать наличие золота, дабы не привлекать на север конкурентов. А пока…

Покамест казаки грузили струги слоновой костью, большей частью набранной в разоренных стойбищах менквов, но частью и добытой на честной охоте, грузили огромные змеиные шкуры и шкуры драконов, что размерами своими должны привлечь любящих диковинки купцов, грузили мясо, рыбу, костяные и каменные безделушки. Все то, что может иметь цену, но не привлечет у искателей приключений особого внимания.

Волок и впрямь оказался великой ценностью – заготовленный товар удалось переправить с западного берега Ямала всего за полмесяца, да еще вместе с гигантскими лодками, имеющими для товаров внутренние полости, именуемые трюмами, несъемные мачты и жилые комнаты на корме. Кольша Огнев, последние два года вынужденно посвятивший себя корабельному делу, изрядно набил руку, и последние его струги казаки уважительно называли «ушкуями», а сир-тя – плавучими святилищами, ибо корабли сии размерами любое капище заметно превышали.

У ушкуев было еще одно достоинство – содержимое их обильных трюмов оставалось невидимым для окружающих. Посему товары ходовые строгановские уложили именно в них. Те же припасы, что могли пригодиться в дальнем походе, – те грузили в струги открытые.

Почти полмесяца плавучий караван, способный унести целую армию, собирался на волнах озера под стенами острога – и только слепой не догадался бы, что белокожие иноземцы замыслили обход своего врага водным путем. Малочисленные отряды, торжественно уходящие вверх по Ямтангу, на оставшуюся после минувшей войны просеку, никого не могли обмануть. Ибо вот они, здесь – десятки стругов, лодок и челнов, что понесут на юг главную силу.

А то, что по приказу воеводы почти все христианские воины получили приказы сбираться прямо там, у волока, что из родных племен жаждущие битвы мужчины уходили к погибшему острогу тысячами – так ведь про то никто не ведал, того никто не видел.

Воевода Иван Егоров и атаман Матвей Серьга меж собой никак не сносились. Лишь отсчитали пятнадцать закатов, и на утро шестнадцатого от волока пошли плотные колонны сжимающих копья суровых воинов. Правда, многие из сир-тя вместо оружия несли кулеврины и пищали, бочонки с огненным зельем и с зарядами, корзины с вяленым и сушеным мясом. Что поделать – колдовства христиане не допускали и потому принудить к этой тяжелой работе менквов или драконов не могли.

В тот же день казаки, храбрые телохранители христианнейшей Митаюки-нэ и больше трех сотен охотников до добычи взошли на борта кораблей и лодок и отчалили от берега, направив носы к широкой протоке, соединяющей озеро с холодным морским заливом.

Поднявшийся ближе к полудню из самой лесной чащи летучий дракон со всадником мог бы стать хорошим доказательством того, что новый староста Великого Седэя об этом вскоре узнает, но этого гонца, мчащегося низко над вершинами, никто из людей не заметил.

* * *

После разгрома христианской армии под Тэхэт-Хаяром юный вождь Тэх-Меени и трое его уцелевших воинов прибились к окружению колдуна Енко Малныче. Вернуться домой они не могли, ведь часть отряда с шаманом уже были отправлены ими в родное племя со взятыми в городе пленницами и весомой добычей и требованием без промедления сжечь святилище и установить крест, дабы не навлечь грабителей уже на себя.

Вернуться после этого битыми, нищими и без товарищей – такого позорища никто из четверых позволить себе не мог. Им оставалось только погибнуть, унеся позор в могилу, либо победить снова, дабы новой славой и новой добычей оправдать гибель сородичей. И потому все четверо рвались в бой, горя ненавистью к Великому Седэю и жаждой мести.

Единственной удачей Тэх-Меени стало то, что в набег на стольный город он ходил вместе с главными белыми иноземцами, вместе с ними бежал от змей и бесчисленного ворога, вместе с ними пробирался узкими окольными тропами. Лицо юного вождя примелькалось бородачам, и теперь они принимали Тэх-Меени почти за своего, не возражая против его присутствия рядом. Знай он язык белых дикарей – мог бы, наверное, и в советах общих участие принимать.

Вместе с ними он возвращался в острог, возле которого, скрипя зубами, слушал хвастовство более удачливых воинов, вместе с ними ходил через весь Ямал к выстроенной на ледяном острове твердыне, помогал грузить струги, помогал тащить их через волок, а теперь – вместе с иноземцами и колдуном шел в передовых отрядах по просеке, возвращаясь к ненавистному Тэхэт-Хаяру.

Первые пять дней перехода обошлись без приключений. Правда, Енко Малныче постоянно крутил головой и утверждал, что чувствует чужие взгляды, однако разосланные воеводой вперед и в стороны дозоры никого ни разу не заметили. Однако на пятый день разведчики обнаружили, что лес впереди вырублен, а поперек просеки на высоту почти в рост человека сделан бревенчатый завал.

– Колдуны умнеют на глазах, – увидев препятствие, поморщился Иван Егоров. – Вот они уже и укрепления строить начали. Этак скоро остроги начнут рубить и пушками обзаведутся.

– Ну, покамест стены рубить они не навострились, – пригладил окладистую бороду Кондрат. – Вона, токмо в кучу навалили деревья-то, на большее не сподобились.

– Поутру проверим… – решил воевода и скомандовал: – Привал!

За оставшееся до темноты время казаки, распределившись по просеке, выбрали себе удобные позиции – там, где было удобно цепляться гаком кулеврин за выпирающие корни. Возле них и переночевали – благо при здешней погоде обустроиться труда не составляло. Подстилку кинул, кафтан заместо подушки скатал – и спи. Даже укрываться незачем – и так тепло.

С рассветом вперед выдвинулись отряды христиан, обутых в высокие плотные сапоги – против змей, – и в длинных плащах – все помнили, как летучие колдуны кидали гадов с неба. Енко Малныче, нахмурясь и водя перед собой ладонью, сообщил:

– Их там сотни четыре, не более. Шаманы, может статься, есть. Но не более того.

Отец Амвросий, возле которого молодые служки в темных рясах держали большой крест, громко пропел молитву, прошел вдоль рядов собравшихся в бой воинов, опрыскивая их святой водой, дал каждому поцеловать нагрудный крест, отпуская грехи:

– С вами Господь всемогущий, дети мои, Георгий Победоносец и вера истинная! – провозгласил он. – Так идите же вперед и покарайте язычников богомерзких, убивая тела их грешные, но души для вечной жизни спасая! Аминь!

– За мной, други! – обнажил саблю воевода. – Покажем нехристям кузькину мать! Ур-ра-а!!!

Иван Егоров быстро пошел закованной в кольчугу грудью вперед, в деле огненного боя положась на опытного Кондрата Чугреева и сотоварищей.

Однако ни одна пищаль и ни одна кулеврина так и не выстрелила. Защитники завала смотрели на наступающих через щели между толстыми бревнами, не высовываясь ни на миг, чтобы пустить стрелу или метнуть сулицу, а тратить драгоценное огненное зелье и свинец на бессмысленный расстрел древесных стволов Кондрат не стал.

Атакующие подбежали к препятствию – из-за него высунулись копья. Язычники норовили уколоть своих врагов поверх бревен или через щели – христиане поступали точно так же. Но раненых, на удивление, не появилось – уж очень неуклюже действовали обе стороны. Куда эффективнее оказалось хватать высунутое оружие у наконечников и выдергивать на свою сторону. Тут нападающие преуспели – их оказалось банально больше числом. Очень скоро щетина копий над завалом поредела, местами бревна вовсе оголились, и воины успешно вскарабкались наверх, перепрыгивая на ту сторону.

Язычники побежали.

– И это называется война? – разочарованно произнес Егоров, загоняя чистенькую, так и не попившую кровушки саблю обратно в ножны и усаживаясь поверх одного из бревен завала.

Его сир-тя десятками переваливали укрепление и гнались за сир-тя Великого Седэя, драпающими к очередному завалу, стоящему в удалении примерно трехсот шагов.

Колдуны скопировали тактику казаков даже в этом: вместо большой неприступной твердыни сделали череду мелких укреплений, которые не жалко бросать, перебегая от одного к другому.

– Ну как? – Кондрат, остановившись рядом, перекинул пушчонку через ствол, подтянул к себе, надежно цепляя гак за опору. – Взяли?

– Чего тут брать, друже? – пожал плечами воевода. – Просто поход по плохой дороге. Сейчас, смотри, наши сир-тя уже и следующий завал захватят…

И тут по небу, выскользнув из-за самых макушек, мелькнули тени.

– Летучие драконы!!! – закричали люди сразу со всех сторон, но небесные колдуны уже умчались за другой край просеки, а на завал просыпалось почти с три десятка горшков. Они раскалывались и тут же вспыхивали, жидкий огонь стекал вниз и разбегался в стороны – похоже, все укрепление было пропитано насквозь горючим маслом.

– Проклятье!!! – Чугреев подхватил кулеврину и отскочил с ней назад. Воевода, закрываясь от жара рукой, тоже скатился с бревна, отскочил на безопасное расстояние.

Еще несколько воинов, вопя от боли, метались живыми факелами. Михейко Ослоп тоже был объят огнем. Но, в отличие от местных, полуголых воинов, казак просто скинул кафтан и шапку да отскочил в сторону, торопливо крестясь и творя молитву.

Больше никто не пострадал. Вот только не меньше трех сотен сир-тя в передовых отрядах оказались отрезаны от главных сил ревущей стеной огня.

– Обходи!!! – закричал воевода и кинулся с саблей на стоящие по краям просеки джунгли, рубя лианы, папоротники, молодые деревца и поросль кустарника, не позволяющие обежать укрепление через лес. Поняв, в чем дело, остальные казаки и воины кинулись ему помогать.

Топоры в руках сильных, умелых мужчин оказались куда более удачным инструментом, нежели тонкий легкий клинок, и вскорости даже Тэх-Меени обогнал воеводу, прорубая путь через заросли. Именно он первым и вырвался на просеку за пылающим завалом. Остановился, судорожно сглотнув: все открытое пространство впереди было усеяно мертвыми молодыми мужчинами с размозженными головами и вспоротыми животами.

– Похоже, им подавили волю к сопротивлению и перебили… – пробормотал Енко Малныче. – Как там… У Тэхэт-Хаяра…

– Чтоб меня черти в аду зажарили! – бессильно скрипнул зубами воевода. – Енко, где твой обещанный колдун?! Ты поклялся, что вы сговорились!

– Всемудрый Тадэбя-няр не мог открыто отправиться в наш лагерь, верхом на своем трехроге и со своими телохранителями, – с силой потер верхнюю губу изгнанник. – Его бы просто не выпустили. Мэках-хорт не глуп. Уничтожил бы при первом подозрении на предательство. Мы сговорились, что Тадэбя-няр попадет в плен с началом битвы. Просто останется в городе, когда мы его захватим.

– Мэках-хорт – это новый старшина колдунов? – уточнил Егоров, обозревая целое поле мертвецов. – Да-а, будь он проклят, он точно не дурак.

Христианские воины медленно приближались к следующему завалу. Не дожидаясь, пока ловушка сработает второй раз, кто-то сделал и запалил факел, метнул в укрепление. Оно занялось и стало неспешно разгораться.

– Сколько отсюда до города? – повернулся к колдуну воевода.

– Версты три-четыре, – ответил Енко, примерно знакомый с русскими мерами длины.

– Такой завал целый день прогорать будет, – дернул себя за бороду Кондрат. – Если по одному в день палить, мы до города токмо к лету доберемся. А уговор с Матвеем был в два перехода уложиться. Они вскорости устье хаярское трясти станут. Коли колдун разберется, что там его обманывают, не будет нам тут легкого пути. Кровью умоемся.

– А чего через лес-то не обойти, иноземцы? – не понял колдун. – Прорубить новый проход – всего полчаса времени!

– В этом проходе мы своих воинов пищалями и кулевринами поддержать не сможем. Тесно там, лес, деревья, кусты. А картечь, она простора требует, хотя бы сотню шагов для разлета, и чтобы своих никого на сем пути не было, – объяснил бородач Чугреев. – Сила наша в них, в пищалях. Коли без огненного боя, лицом к лицу резаться, то один к одному потери выйдут. У кого людишек больше собрано, тот и прав. Колдун местный по сим возможностям нам всяко фору даст.

– Это верно, – кивнул воевода. – Посему так поступим. Я слева округ завала буду прорубаться, а ты справа. Подле тебя пусть Амвросий молится, чародейство черное разгоняет, а со мной Енко пойдет. Обережешь меня от паралича бесовского, колдун?

– Будь уверен, Иван, – кивнул Енко Малныче. – Управлюсь.

Тэх-Меени пошел за колдуном и потому врубился в джунгли рядом с иноземцем, кромсая топором с острейшим кремневым лезвием лианы и стволы, стебли и ветки. И так – шаг за шагом, шаг за шагом, покуда рука не станет отваливаться от усталости.

Они почти полностью обогнули пылающий завал, когда с просеки в чащу разом хлынул поток копий. Брошенное наугад, на шум, тяжелое оружие втыкалось в стволы, в землю, бесполезно пролетало над головой. Однако крики боли позади показали, что часть каменных наконечников нашла-таки свои жертвы.

Тэх-Меени, стиснув зубы, пригнулся и продолжил пробиваться вперед – пока совсем рядом не услышал истошного вопля. Не разгибаясь, только приподняв голову, он увидел покрытого татуировками вождя с золотым диском главы рода на груди. Мужчина проломился через заросли, метнул в кого-то палицу, просто не заметив в листве совсем близкого врага. Тэх-Меени злорадно хмыкнул и снизу вверх ударил его в пах, перехватил бронзовый нож из руки падающего язычника, тут же отмахнулся им от копья, огрел противника топором в висок, перешагнул распластавшееся тело, вскинул топор, защищаясь от палицы, вогнал нож в живот врага.

Слева сверкнул клинок – это белокожий воевода пронзил саблей занесшего копье сир-тя и обратным движением срубил руку, что уже занесла над Тэх-Меенем палицу. Второго язычника юный вождь опрокинул сам, проломив топором грудь, дернулся вперед и…

Топор застрял в костях врага!!!

Тэх-Меени лишь на миг отвернулся, чтобы высвободить оружие, – и в его черепе тут же засияли разноцветные всполохи, словно туда обрушился весь небесный огонь зимних ночей…

Однако верхний мир не спешил забирать храбреца на свои просторы – когда юный вождь открыл глаза, то увидел зеленые кроны, небо над ними, лениво ползущие мелкие облака.

– Живой?! – облегченно выдохнул сидящий рядом Нятва-вар, один из воинов хаяр-то. – Я уж полагал, отцу твоему нож твой и покаяние нести придется.

– Как это получилось? – Тэх-Меени поднес руку к затылку и вздрогнул от боли.

– Ты за топором наклонился, тут тебя и свалили. Хорошо, удар вскользь пришелся. Но я сего сир-тя тут же на пику насадил!

– А потом? – Юный вождь сел, осторожно ощупывая голову.

– Ты упал, драка же продолжилась. Там, на тропе новой, – махнул куда-то в сторону Нятва-вар, – не меньше сотни воинов полегло. Где чьи и не понять вовсе. Грудой лежат. Но тебя я вытянул. Ну а как на просеку мы выбились, язычники за новый завал убежали. Теперь иноземцы опять чего-то мастрячат.

Опершись на руку воина, Тэх-Меени поднялся, посмотрел себе под ноги.

– Вот, держи! – Воин протянул ему широкий пояс с нефритовыми накладками, небольшой замшевой сумкой и ножнами с бронзовым ножом. – Твоя добыча, в бою с вождя взял. Теперь домой не стыдно показаться будет. Трофей знатный.

– Это мы еще обождем, – поморщился юный вождь. – Сперва за обиды старые с Седэем сквитаемся.

Новое укрепление отстояло от старого на те же три сотни шагов. Просеку перед ним наполняли несколько свежих христианских сотен – с еще не знавшими крови копьями, еще не ломавшими черепа палицами. Но воины молодые, крепкие, решительные. Им бы только до врага добраться…

Бородатые иноземцы тем временем работали своими топорами из белой бронзы, сколачивая из тонких стволиков что-то похожее на очень длинный мост. Причем два уже были готовы, и они трудились над третьим. Скрепляли эти странные изделия поперечные стволы – тоже очень длинные, по десять шагов в каждую сторону.

Воевода подошел к колдуну, что-то подробно объяснил, показывая на жердяные щиты и размахивая руками. Затем Енко Малныче пересказал все это сир-тя. Те закивали, разошлись. Взялись за длинные стволы, развернули помосты поперек просеки, бодро потрусили вперед через строй расступившихся соратников. Незадолго перед завалом вовсе перешли на бег, а когда до укрепления осталось всего несколько шагов – задние мужчины бросили свои жердины. Хвост помоста упал, перед задрался почти на высоту в два роста, легко пролетел над бревнами и накрепко застрял, выступая далеко по ту сторону.

И почти сразу по нему побежали воины – многие, многие десятки, спрыгивая по ту сторону укрепления. Следом на стену лег второй штурмовой мостик, третий – и христианская армия могучим потоком хлынула по ним через головы защитников.

– Здорово! – только и выдохнул Тэх-Меени такой выдумке, пошел вперед.

За стеной, судя по звукам, схватка быстро подходила к концу. Язычники неожиданно для себя оказались лицом к лицу с многочисленным врагом и в этот раз не смогли даже сбежать.

Небо мелькнуло тенями, но теперь летучих колдунов ждали, и кулеврины жахнули залпами. Несколько драконов брызнули кровью, кувыркнулись вниз, роняя горшки с горючим маслом, но остальные все же сбросили их в цель.

– Помосты спаса-ай!!! – первым осознал главную опасность Тэх-Меени, со всех ног бросился вперед, схватился за нижнюю поперечину. Вместе с соратниками потянул на себя, сбрасывая с промасленного укрепления.

Общими усилиями воины смогли сдернуть мостики со стены прежде, чем она разгорелась, быстро затоптали небольшие огоньки, облегченно перевели дух.

– Не стоим! – повысил голос юный вождь, первым направляясь к джунглям. – Просеку через лес рубим! Скорее, пока наших единоверцев язычники там не задавили! Шевелись, им нужна наша помощь!

Просеку они пробили быстро и сотоварищей по ту сторону пламени застали живыми и здоровыми. Вот только крылатые колдуны в это время устроили еще налет и кувшинами с горючим маслом забросали сложенные в стопку помосты.

Между тем колдовское солнце Ямала начало тускнеть – и перед четвертым завалом уставшая армия остановилась на ночлег. Мужчины подкрепились вяленым мясом, запив его водой из нескольких бьющих на просеке родников, развернули подстилки, с наслаждением вытянулись во весь рост, и вскоре в сером сумраке, лишь слегка подсвеченном желто-красно-синими всполохами северного сияния, повисла тишина. Даже выставленные в нескольких местах дозорные вели себя бесшумно, полагаясь в ночи не столько на зрение, сколько на слух, норовя уловить любой шорох, движение, дыхание…

Отец Амвросий почивал в самом сердце воинского лагеря, между вторым и третьим пепелищем, оставшимся после сгоревших завалов. И снилось ему, похоже, нечто очень доброе, поскольку он сладко причмокивал и мелко перебирал пальцами. Холодное прикосновение к щеке заставило его мотнуть головой, потом отмахнуться, и только с третьей попытки он открыл глаза…

– Сгинь, сгинь, пропади!!! Изыди, скверна, исчадье адово!!! – внезапно разорвал тишину пронзительный от надрывности баритон. – Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя! Творца неба и земли, видимых же всем и невидимых! И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго!

Очаровательная молоденькая Ирийхасава-нэ, склонив голову набок, тихо рассмеялась – и внезапно обратилась в укутанную в шкуру дряхлую, сморщенную старуху с длинными седыми патлами. Священник взвыл от ужаса, вскинул крест, принялся молиться еще громче и истовее. Каркающе хихикая, старуха отступила к зарослям и растворилась в темноте.

Воинский лагерь зашевелился, многие мужчины даже привстали.

– Что нашло на тебя средь ночи темной, отче?! – громко и неласково поинтересовался Михейко Ослоп.

Но тут вдруг совсем с другой стороны лагеря послышался еще более громкий вопль – теперь это был крик ужаса:

– Змеи!!! Змеи-и-и! Топчи их! Топчи!

Это известие заставило вскочить уже всех – и почти везде христианские воины замечали в сумерках под ногами извивающиеся ленты.

– Факелы! – скомандовал Иван Егоров. – Высекайте огонь, дайте свет!

Однако с факелами получилось не очень. Дрова в лагере никто не заготавливал – костров же не требовалось! Потому и палок для изготовления простейших светильников под руками не имелось. В нескольких концах лагеря полыхнуло с десяток огней – и это было все. Воины испуганно шарахались с места на место, яростно топтали всякую тень, крутились на месте, по несколько раз перетряхивали свои подстилки – и каждая найденная змея только увеличивала общую панику.

Рассвет застал христианское воинство на ногах. И первые же лучи солнца подтвердили самые худшие подозрения – на земле валялись многие сотни давленых гадов.

– Только божье провидение спасло нас, други, – признал воевода. – Кабы не отец Амвросий со своей ночной молитвой, всех бы покусали. Спящего никакие сапоги не спасут, спящего и в горло, и в лицо укусить несложно. Тут молебен за чудесное спасение впору заказывать.

Священник от благодарностей зло отмахивался и постоянно бормотал себе под нос молитвы. Однако мужчины не обижались – после такого пережитого-то! Хоть и недовольный, но все едино – спаситель.

– Христианский шаман, похоже, еще и заклинания старшины развеял, – добавил от себя Енко Малныче. – Иначе так просто не отделались бы.

Воевода посмотрел на него тяжелым взглядом, но ничего не сказал, повернулся к Кондрату:

– Вели к закату дрова заготовить. Чтобы ночью у нас и свет, и огонь были. И завал этот ближний, – указал на укрепление колдовских воинов Егоров, – запалите ко псам смердячим.

– Если загорится, взять сегодня не сможем, – предупредил Чугреев. – Сиречь, быстро взять. Разве токмо округ прорубаться.

– У меня ночью ни один человек во всей рати не спал! – тихо ответил воевода. – Куда я их таких в сечу поведу? Пусть отдохнут.

– Ко сроку не успеем, атаман.

– А что делать, друже? Выходит, недооценили ворога. Перехитрил.

* * *

Залив встретил вышедший из озера караван из стругов, ушкуев и лодок обжигающим холодом. Гребля неожиданно показалась путникам в радость, ибо позволяла хоть как-то согреться. Кухлянки и малицы, кожаные штаны и куртки – все то, что казалось теплым под созданным мудрыми предками солнцем, внезапно стало бесполезным, ибо защитить от столь ярого мороза одежда Ямала оказалась не в силах. Воины гребли и гребли, покуда подчинялись руки – а потом кутались в подстилки и циновки, забивались между корзинами в щели, обещающие хоть малую толику тепла, съеживались, скручивались в комочки, прижимались друг к другу и таким образом пережидали время до своей смены, пытаясь забыться тревожным поверхностным сном.

По счастью, боги путников одарили их тихой, безветренной погодой почти без волн и ясным небом, на котором постоянно полыхали ослепительные сполохи северного сияния. Этот свет позволял двигаться без остановки, не тратя времени на ночлег.

К исходу второго дня Митаюки-нэ в своем тяжелом суконном платье и меховом плаще вышла на корму атаманского ушкуя и вскинула руку, привлекая общее внимание:

– Слушайте меня, храбрые воины народа сир-тя, принявшие истинную веру и познавшие любовь победоносного бога Иисуса Христа! Настал тот миг, когда вы должны сделать свой выбор. Либо вы должны отправиться дальше на юг, дабы в трудах и заботах исполнять поручение казачьего круга о получении новых припасов, пересчете старых долгов и работах иных насущных с грузами полезными. Либо вы повернете на запад и войдете в устье реки Ясавэй-то, населенной богатыми язычниками. В тамошние селения вы принесете слово божие, истребите поганые капища, водрузите на их место кресты, а коли люд местный непонятливым окажется, то вразумлять его вам придется силой, не жалея ни сил, ни крови. Полученная в трудах сих добыча, слава и наложницы станут вашей единственной наградой на долгом пути наверх, к самому священному озеру и стоящему на нем городу… Который также станет вашей наградой!

Продрогшие воины ответили ей дружным воплем торжества и радости.

– Те из вас, кто решил обнажить свое оружие во славу Иисуса, кто готов посвятить себя славе и кровавому ратному веселью, поворачивайте туда! – указала рукой на закат девушка. – Гребите на мыс, и за ним самое большее в часе пути вы увидите широкую реку. Это и есть Ясавэй-то! Все селения по ее берегам принадлежат вам. Так плывите и покройте себя славой! Добудьте вере Христовой новые земли и новые деревни, а себе – богатство и красивых крепких девок! Во славу Иисуса!

– Во славу Иисуса!!! – яро ответили воины и взялись за весла, устремляясь в сторону низко висящего колдовского солнца: к теплу, к победам, к добыче и безграничным ласкам.

– С нами не остался никто, – тихо подвела итог темная ведьма. – Что же, храбрецы… Да пребудет с вами успех! Великий Седэй нуждается в воинах, вождях и шаманах. Наверняка он вытребовал отсюда всех мужчин, способных держать в руках оружие, и сопротивляться вам будет некому. Погуляйте вдосталь, храбрецы. Ибо вскоре о вас узнает новый старшина и обрушит на вас всю свою силу, весь гнев и ярость…

Но услышать признания чародейки было некому. Ибо и ее муж, и наемник гребли наравне с простыми воинами и как раз сейчас спали мертвым сном со всей отдыхающей сменой. А храбрый, опытный, все понимающий Нахнат-хайд сидел на веслах.

– Побережье огромно, и откуда именно иноземцы нанесут удар, Великому Седэю неведомо, – прикинула Митаюки. – Пока до них дойдут вести о нападении, пока они развернут силы и спустятся навстречу… Пройдет дней пять, не менее. Еще два дня, чтобы разобрались, с кем имеют дело… Три дня, чтобы вернуться. Я дарю тебе десять дней, храбрый воевода Иван Егоров. Успей – или умри!

Темная ведьма скользнула ладонью к нефритовому крестику, висящему на груди, сжала его и прикрыла глаза, словно молясь. Затем подняла ладонь, как бы щупая морозный морской воздух.

Но попутный ветер был пока не нужен – он мог захлестнуть идущие к берегу лодки. И потому чародейка смиренно перекрестилась и ушла в кормовую каюту.

* * *

В этот раз отдых был организован по всем правилам: в плотном лагере, вокруг которого оставлена широкая чистая полоса, с дозорными каждые десять шагов, с разведенными для света кострами и запасом дров. Теперь караульные могли легко заметить, если кто-то или что-то поползет к отдыхающим воинам. Вдобавок к этому отец Амвросий обошел лагерь малым крестным ходом и освятил землю для ночлега. Видимо, именно поэтому христиане улеглись на подстилки еще до сумерек и спали как убитые.

С рассветом же, бодрые и решительные, практически без подготовки совершили бросок на ближний завал. Неожиданность помогла – атакующие в считаные мгновения повыдергивали копья у вялых защитников и, перевалив бревна, кинулись за врагами в погоню. Казаки тут же заняли места на просеке, подняв жерла кулеврин вверх, но летучие драконы, похоже, еще не проснулись и небо оставалось чистым.

Пользуясь удачей, воины споро порубили связывающие бревна ветки и корни, раскатили завал, и прорубаться через джунгли не потребовалось. Из этих же бревен – выбрав, понятно, самые тонкие – казаки и сир-тя наскоро связали сразу пять штурмовых мостиков шириной в три шага каждый и тут же пошли на новый штурм.

Как и в прошлый раз, быстрый рывок воинов, перебегающих укрепление и спрыгивающих за спины язычникам, стал для защитников завала катастрофой – они просто не успели убежать и почти все полегли в короткой жаркой схватке.

После второго захвата крылатые драконы появились, бросая на укрепления и помосты свои горшки с горючим маслом. Но и им тоже не повезло – казаки подстрелили из кулеврин сразу четырех врагов, а завал воины успели частично растащить, и пожар не смог перекрыть просеку полностью.

– Вперед, вперед, вперед, други! – подгонял воинов воевода. – У них людей для обороны совсем не осталось! Вперед, пока помощь ворогу не подошла! Не то потом кровью умоемся!

И воодушевленные первыми успехами христиане раз за разом подхватывали грубые приспособы из бревен и веревок и набрасывали их на новые завалы, чтобы перебежать во вражеское укрепление.

Похоже, воевода угадал беду Великого Седэя – стремительное наступление остановилось только тогда, когда небесные всадники запалили не захваченный казаками завал, а стоящий далеко перед ними. Вступить в схватку с ревущим пламенем оказалось не по силам даже русским. Однако к этому моменту они смогли чуть ли не шутя пройти целых семь укреплений и подловить на картечь два десятка крылатых драконов, упавших, правда, не на просеку, а рядом в джунгли.

После этого можно было с чистой совестью дать христианской армии отдых.

Ночь прошла спокойно, но наутро за очередным завалом воевода увидел поднятые к небу многие десятки копий. Великий Седэй сумел подтянуть новых мужчин взамен погибших.

– Ну что, други? Семи смертям не бывать, а одной не миновать, – кратко напутствовал своих соратников воевода Егоров. – Вперед!

Сир-тя подхватили увязанные в помосты бревна и, набирая скорость, побежали на завал, грозно вопя:

– И-исус! И-исус! Смерть язычникам! Христос с нами!

Тэх-Меени и Нятва-вар несли самый левый мостик. Вместе с товарищами они привычно забросили его передок на бревна, и подальше, чтобы точно не спихнуть было, а потом вслед за другими воинами залезли на него и кинулись вперед.

Десяток шагов – своя сторона земли осталась позади, и снизу стали видны плотно сбившиеся сир-тя, выставившие свои копья вверх и принимающие на них врагов. Христиане падали, собственным весом нанизываясь на каменные наконечники, сползая по окровавленным древкам вниз. Тэх-Меени понял, что сейчас умрет, но его воодушевленные близкой победой друзья, напирая сзади, заставили паренька сделать еще несколько шагов и последний – вниз, на копья…

Справа послышался оглушительный грохот – и то место, где собирался умереть юный вождь, вдруг качнулось, копья легли набок. Это казаки со своего помоста не спрыгнули, а упали на живот, зацепили кулеврины и стали бить картечью в собравшуюся толпу язычников.

– А-а-а!!! Иису-у-ус!!! – Тэх-Меени потерял равновесие и прокатился по живым окровавленным телам, наугад коля под себя ножом и рубя топором, вскочил, тут же вспорол живот какому-то мужчине, другому перерубил острым каменным лезвием плечо, откинулся назад, спасаясь от выпада сразу двух копий. Под древки поднырнул ловкий Нятва-вар, двумя быстрыми движениями раздробил врагам колени.

Опять грохнул пушечный залп, наполняя поле битвы криками боли и брызгами крови. Толпа язычников качнулась, поползла, увлекая храбрых воинов за собой. Тэх-Меени не поддался – резко вскинул вверх руки с оружием, подбивая туда ближние наконечники копий, поднырнул, резанул кого-то поперек живота ножом, другого ударил топориком в бедро – тут же отскочил, чуть попятился, отмахиваясь и уклоняясь от копий. Уловил момент, раздвинул древки, шагнул вперед, протискиваясь между копьями и, прежде чем враги успели схватиться за палицы, ударил одного топором в лоб, другого ножом в горло и снова быстро отскочил, торжествующе крича:

– Иису-ус! С нами Иису-у-ус!!!

Наглый клич привлек внимание не только язычников, рванувшихся к врагу, но и казаков – они сделали один за другим сразу три выстрела в напирающую толпу, и та заметно поредела. Однако плечистый мужчина, возрастом мало уступающий отцу Тэх-Меени, что есть мочи ударил парня копьем в грудь:

– Сдохни, тварь!!!

Каким-то чудом юный вождь ухватился обеими руками за наконечник, опрокинулся, его несколько шагов проволокло по телам, а потом Нятва-вар, изловчившись, достал буйного язычника палицей.

Тэх-Меени распластался на шевелящихся воинах – еще живых, но уже, считай, мертвых, все еще сжимая в руках смертоносное копье. Потом перевел дух, откинул оружие, вскочил на ноги…

Но драться было уже не с кем. Уцелевшие сир-тя бежали к следующему укреплению, за ними гнались свежие христианские воины. Другие перетаскивали через стену бревенчатые помосты, еще кто-то рубил веревки и корни, торопясь растащить завал до появления крылатых драконов.

– Здорово мы им дали! – злорадно рассмеялся Тэх-Меени, подхватил только что отброшенное чужое копье, вскинул над головой: – Иисус любит нас! Бог-победитель с нами!

– Да уж, надолго запомнят, – кивнул Нятва-вар, снимая с убитого великана его роскошный пояс. – О нас еще легенды слагать станут…

Воины хаяр-то быстрым шагом устремились вдогонку за своими соратниками, уже перебегающими по помостам следующее укрепление, но когда сами перемахнули на ту сторону, драться было уже не с кем. Большая часть язычников полегла в предыдущей сече, а оставшихся атакующие успели перебить еще до их появления.

Впереди перед христианским воинством лежал богатый и просторный город Тэхэт-Хаяр, столица рода Тэхэтов, одной из знатнейших семей сир-тя, потомков могучих древних колдунов. И воины, одолевшие последнее из препятствий на своем долгом кровавом пути, замерли, словно не веря своим глазам.

– Чего вы ждете, братья мои?! – громко спросил поднявшийся над завалом Енко Малныче. – Вы победили! Этот город принадлежит вам!

Мужчины торжествующе взревели и побежали вперед, к тихому и беззащитному языческому поселению…

Однако ни Тэх-Меени, ни Нятва-вар общего восторга не разделили. Они видели, что город пуст. Брошен своими обитателями. Это означало, что жители унесли с собой все, что представляло хоть какую-то ценность. Не то что в прошлый раз, когда дома были полны добра, а от обилия красивых девок разбегались глаза. На этот раз искать там хоть что-то не имело смысла. И потому юный вождь и его воины не побежали вперед с общей толпой, а остались возле колдуна-бродяги и белокожих бородачей, тоже никуда не спешивших.

Воевода и казаки, вместе с примкнувшими к ним сир-тя, спустились к реке, омыли в них руки и лица, повернули вверх по течению, к оставшемуся на месте святилища пепелищу и… И вдруг Тэх-Меени увидел там небольшой чум, крытый тонко выделанной замшей с тисненными на ней рунами. Дом окружало шестеро угрюмых, неподвижных менквов.

Полог откинулся, наружу вышли двое сир-тя в отороченных драгоценным беличьим мехом туниках, тоже встали по сторонам, а изнутри послышался низкий голос:

– Приветствую тебя в покорном Тэхэт-Хаяре, пронырливый Енко Малныче! И тебя, русский воевода боярский сын Иван Егоров, и вас, храбрые казаки, и вас, принявшие нового бога вожди… – Младший из старшин Великого Седэя с легкостью доказал величие своего разума. Каждого из присутствующих он видел насквозь, все тайны и надежды, прошлое и настоящее. И говорил так, что его понимали все, на любом языке. – Но я не вижу среди вас ведьмы… Кто она, отводившая заклинания зверя, прикрывавшая разумы, снимавшая порчу с воды и земли, прятавшая ваши отряды от глаз небесных разведчиков? Она сильна и не раз доводила Мэках-хорта до бешенства. Очень хотелось бы узреть ее и узнать ее имя. Она кажется мне смутно знакомой.

– Среди нас нет бабья, Тадэбя-няр! – гордо отрезал Енко. – Это война, а не чистка лука. Бабам здесь делать нечего.

– Не хочешь говорить? Пусть так, – не стал спорить старшина. – Но я хотел бы получить от воеводы Ивана Егорова подтверждение твоих обещаний…

Казаки приблизились к чуму почти вплотную и смогли увидеть сидящего внутри на широком кресле толстяка, прикрытого меховой накидкой. Щеки сир-тя, покрытые старческими пятнами, не то что свисали – они лежали на плечах, нос напоминал брюкву, веки болтались под глазами мешками, уши опухли, словно их искусали дикие пчелы. Если остальное тело выглядело так же, то ходить своими ногами колдун явно не мог.

– Я нахожусь в носилках, а не на спине дракона, храбрый Нятва-вар, – ответил на мысленный вопрос воина старшина, – потому, что Мэках-хорт потребовал от всех нас стать незаметнее. В битвах с иноземцами колдуны гибнут слишком быстро и воины оказываются бессильными перед их грохочущей смертью. Что до креста на месте святилища, храбрый Тэх-Меени, то его просто повалили. Если желаешь, можешь прямо сейчас вкопать его обратно.

Юный вождь кивнул своим соплеменникам, и они все вместе направились восстанавливать поверженную христианскую святыню.

– Что я должен подтвердить, чародей? – поинтересовался воевода.

– Мой город и окрестные земли не должны разоряться, иноземец. Вы их не тронете.

– Если вы не станете противостоять христианскому миссионерству… – Атаман пожал плечами.

– Вижу, ты говоришь правду, – почти сразу признал старшина. – Моему роду грабежи не грозят. Что до вашей веры… Великий прародитель всего на свете древний Нум-Торум зело могуч и способен сам постоять за себя. Зачем мне, жалкому колдуну, вмешиваться в споры богов? – Покрывало чуть дрогнуло, показывая, что Тадэбя-няр попытался пожать плечами, и толстяк продолжил свои расспросы: – Еще наш общий друг пообещал провозгласить себя правителем, а меня единственным Великим колдуном Ямала вместо всего Седэя.

– Не знаю, как…

– Не нужно говорить, я все понял. Ты намерен покинуть наши земли, а Енко Малныче останется. Коли он будет единственным, ему окажется несложно стать главным. Правда, ты не уверен, что с приходом веры в Христа моя власть останется достаточно велика… Не знаю, не знаю… Но в любом случае, раз я тоже останусь единственным и самым Великим, то я стерплю это принижение. Да будет так! Я принимаю ваши условия и клятвы и принимаю наш союз.

– Где армия Великого Седэя? Что намерены делать его воины? – тут же спросил воевода.

– Всемудрый Мэках-хорт получил известие, что главные силы Енко Малныче, покорившего племена неведомых дикарей и приведшего их на войну против всемогущих сир-тя, высадились в устье Ясавэй-то и начали наступать к священному озеру, разоряя все селения на своем пути, – размеренно рассказал Тэхэт-Хаяр. – Посему он оставил здесь лишь небольшой заслон и направил туда всех оставшихся у него крылатых драконов и повернул свою армию, приказав спускаться по реке навстречу врагу. У него примерно пятьдесят сотен воинов, из них около ста небесных колдунов. Ваша ведьма весьма успешно отводила нашим разведчикам глаза. Она постаралась, я же, наоборот, особых усилий не прикладывал. И потому всемудрый Мэках-хорт уверен, что на просеке на него напирает не больше тысячи сторонников Енко. А когда позавчера они вдруг ослабили свой напор, он окончательно уверился, что вы лишь отвлекаете его внимание. Главный удар наносится с реки.

– Слава богу, получилось! – не удержавшись, ударил себя кулаком в ладонь Егоров.

– Да, боярин, – степенно согласился Тадэбя-няр. – Дорога на Дан-Хаяр открыта. В столице осталось не больше двух-трех сотен мужчин. Мы дойдем туда в три дня, и сердце Ямала окажется в ваших руках. Если вы разорите тамошние земли, разгоните людей, сожжете святилища, снесете Дома Девичества и Воинов, предадите огню сады и рощи, то, даже отступив потом перед могуществом всемудрого Мэках-хорта, вы оставите ему пустыню, которая больше не даст старшине ни пополнения, ни крова, ни пищи. С этого часа его армия будет только таять в каждой стычке, пока не исчезнет полностью. Прочие всемудрые отвернутся от ослабшего колдуна, отправятся защищать собственные города и уделы. А значит, вам понадобится покорить всего лишь горсть мелких племен, а не сражаться с единым могучим врагом.

– Зачем ты рассказываешь мне все это, колдун? – удивился казак.

– Я хочу быть уверен, что вы не бросите начатое на полпути, русский боярин, – спокойно ответил всемудрый чародей. – Что покинете нас с Енко не раньше, чем прочие старшины будут истреблены.

– Тебе дать клятву?

– Не нужно, Иван Егоров, – покачал головой старшина. – Я умею читать души. Я вижу, что тебе нужно на самом деле, и ради чего ты согласен пойти до конца. Ты получишь желаемое. Для народа сир-тя твои сокровища не представляют особой ценности… Как у тебя нет интереса повелевать нашим народом. Каждый из нас ищет в союзе свое, и у нас не будет причин для ссоры. Мы оба получим желаемое.

– А я? – вмешался Енко Малныче.

– Ты станешь правителем, – пообещал Тадэбя-няр, но голос его при этом прозвучал столь насмешливо, словно он хотел закончить фразу словом «дурачок».

– Не забудь, правителем Ямала стану я! – повторил изгнанник. – Таков уговор!

Похоже, даже он сообразил, что с реальной властью в своем царствии у него возникнут очень большие сложности.

– Направь своих людей в поход по большой дороге, русский боярин, – обратился напрямую к воеводе старшина. – Чем раньше они доберутся до Дан-Хаяра, тем больше у них будет времени для грабежа. Здесь же все равно брать уже нечего.

– Енко, собирай воинов! – обратился к изгнаннику Егоров.

Языка сир-тя он так и не выучил и отдать приказ сам был, увы, не в силах.

Но у Енко явно взыграло самолюбие и он тоже не захотел просто передавать чужие распоряжения.

– Эй, Тэх-Меени! – махнул чародей рукой юному вождю, вместе с соплеменниками уже вкопавшему крест обратно в берег над омутом. – Собирай отряды и направляй их на большую дорогу. Здесь все равно нечего брать. Главная добыча ждет нас в Дан-Хаяре.

– Братья, слушайте меня!!! – громко провозгласил Тэх-Меени, размахивая руками. – Иисус любит нас! Он дарует нам Дан-Хаяр! Поворачивайте к столице! Бабы и добыча ждут нас там. Много баб и добра! Хватит на всех!

– Слава Иисусу, слава Иисусу! – ответила ему армия восторженными криками, и отряды стали подтягиваться к уходящей на юго-запад дороге.

– Ты молодец, Тэх-Меени, – услышал юный вождь в своей голове вкрадчивый, предназначенный только ему голос всемудрого колдуна. – Ты храбр, решителен, умеешь приказывать, имеешь опыт войны, а сердце твое полно веры. Из тебя выйдет отличный вождь великой армии страны сир-тя…

Туповатый Енко Малныче собственными руками отдавал в чужие руки свое единственное преимущество перед обычными деревенскими шаманами: командование армией. Если раньше воины искренне считали, что подчиняются именно ему, то теперь они увидели, что приказы может отдавать кто-то другой.

Причем такие приказы, какие хочется исполнять без промедления и со всей душой.

* * *

Когда лодки скрылись из вида, Митаюки-нэ принесла духам моря жертву в три капли крови, три ногтя и три волоса, прочитала заговор на перо жаворонка – и вскоре с севера потянуло слабым ветерком. Казаки тут же встрепенулись, подняли на мачты слежавшиеся от безделья паруса. Те затрепетали, выгнулись и потянули струги вперед. Потянули, впрочем, не очень бодро, и мужчины продолжили помогать им веслами.

Остаток дня, ночь и еще день караван двигался на юг – до тех пор, пока впереди не показался берег. Казаки приткнулись к нему, переночевали, а потом повернули на запад. Ветер юная чародейка повернула без особого труда, но вот убрать с пути целую россыпь островов, окруженных широким ледяным припаем, было не в ее силах. И потому корабли пробирались вперед медленно, осторожно, петляя по протокам и постоянно сторожась одиночных камней, что запросто могли оказаться на любой из отмелей. И уж конечно, не рисковали двигаться, едва только на землю опускались сумерки.

Радовало только то, что здесь, на юге залива, заметно потеплело – в кафтане и под плащом путники уже не мерзли. А коли спали по двое, по трое под одной накидкой – так и вовсе хорошо.

На третий день заметно сузившийся залив внезапно повернул на север, точно под колдовское солнце. Струги плыли туда от рассвета до заката, заставив поклонницу смерти изрядно понервничать – а ну путники ошиблись протокой и сейчас обратно возвертаются?

Однако новым днем водная гладь сузилась до ширины в две версты, наконец-то став походить на нормальную реку с руслом, течением и пресной водой, и отвернула сперва на запад, а потом и вовсе к югу.

Митаюки-нэ, шевеля губами, загнула на ладони пальцы. Получилось восемь. Чародейка подняла голову, глядя под низко сидящее колдовское солнце:

– Ну как ты там, воевода, успел? Старшина Великого Седэя наверняка уже понял ошибку и что есть силы мчится к столице, чтобы остановить катастрофу, не жалея ни драконов, ни людей. Еще чуть-чуть, и ты опоздаешь. А я проиграю… – ведьма вздохнула. – Не хотелось бы доставить мудрой Нинэ-пухуця такого огорчения.

* * *

По дороге, соединяющей богатый Тэхэт-Хаяр и стольный Дан-Хаяр, никогда, похоже, не ходило настоящей, многотысячной армии с толпами менквов и стадами драконов – и после военной просеки она казалась узкой тропинкой. Десяток шагов в ширину, не более.

Впрочем, христианская армия тоже была невелика и вполне на ней умещалась. Единственное, что пугало воеводу – так это ночлег. Воспоминания о недавнем нападении змей было еще слишком ярким.

– Не беспокойся, русский боярин, – прямо ему в голову ответил всемудрый колдун. – Ныне окрест на много дней пути ни единого враждебного тебе чародея нет. Никто и ничего не напустит. Отдохнете безопасно и с удовольствием.

В доказательствах своего дружелюбия Тадэбя-няр был безграничен. Так, во всех селениях на пути армии воинов встречали стоящие вдоль дорог обнаженные молодые женщины с распущенными волосами. Могучий разум младшего старшины ломал их волю и вынуждал быть послушными и ласковыми со своими поработителями. Жители сами помогали себя грабить, приносили украшения и золото, сваливали истуканов и поджигали святилища, возводя на их месте кресты.

– Зачем тебе армия, колдун? – спросил после ночлега уставший от ласк юных прелестниц воевода. – Ведь ты способен покорить целые города, даже не вылезая из носилок!

– Это до тех пор, пока мне не противостоит кто-нибудь столь же могучий, – с грустью ответил Тадэбя-няр. – Ты тоже всесилен, Иван Егоров, пока не встретишь кого-то с мечом и пищалью. Дан-Хаяр дал приют многим знатным родам, и даже без старшин там в достатке сильных шаманов, ведьм и чародеев. Он защищен амулетами, заговорами и оберегами. Все, что я могу обещать там, так это защиту от подавления воли. Но ваши защитные кресты и молитвы и помощь вашей ведьмы все равно очень пригодятся.

– Город еще далеко?

– К полудню должны быть там.

Всласть отдохнувшие воины собирались в отряды и втягивались на утоптанную до каменной твердости дорогу. Сир-тя тоже хорошо знали, что их главная добыча совсем рядом.

Внезапно над дорогой мелькнули тени – и среди воинов тут и там стали вспыхивать живые факелы. Не меньше десятка мужчин, о головы которых разбились горшки с горючим маслом, заметались из стороны в сторону, воя от боли. Еще больше людей оказались обожжены маслом, разлившимся по земле – большая часть горшков ни в кого не попали и разбились о дорогу.

– Запаливай фитили, готовь кулеврины! – закричал воевода и уже тише договорил: – Ну, вот ваш Мэках-хорт обо всем и догадался. С ратями, видать, не успевает. Пытается хоть летучими драконами остановить.

– Прости, русский боярин, я задремал, – ответил Тадэбя-няр.

Отряды замешкались, не зная, как облегчить участь догорающих товарищей, уже потерявших сознание и упавших.

– Им не помочь, братья мои! – вскинул над головой бронзовый нож Тэх-Меени, быстро шагая по краю дороги. – Но мы можем отомстить! Отомстить за все! Слава Иисусу! Вперед, вперед!

Воины послушались, пошли дальше. Их лица стали хмурыми и упрямыми.

Не прошло и получаса, как в воздухе снова зашелестели кожистые крылья. Но не успел воевода крикнуть казакам, чтобы поднимали кулеврины, как случилось невероятное: подлетая к ратной колонне, небесные колдуны вдруг стали подниматься в седлах на ноги и с воплями ужаса спрыгивать с драконов вниз. Несколько мгновений – и почти полсотни летучих зверей получили свободу, а их наездники расплющились о землю где-то среди джунглей.

Только теперь Иван Егоров понял, за что именно просил прощения их всемудрый союзник. Его силы вполне хватало, чтобы задавить волю небесных колдунов и принудить их к самоубийству. Но первый налет Тадэбя-няр, увы, проспал.

Христианское воинство приободрилось, ускорило шаг. Однако через час движение снова застопорилось.

– Завал! Завал! Завал! – побежало по рядам.

Тэх-Меени протиснулся вперед: поперек дороги было свалено поверх друг друга несколько стволов. За ними покачивались, смотря в небо поблескивающими обсидиановыми наконечниками, многие десятки копий.

– Завал и завал! – громко и презрительно хмыкнул юный вождь. Повернулся к головному отряду: – Первый раз, что ли, встретили? Рубите хлысты, вяжите мостик!

Сир-тя, получив уверенный приказ, тут же взялись за работу. Тэх-Меени же снова покосился на стену копий. По его спине пополз неприятный холодок. Он вспомнил, как уже прыгал на них – на выставленные в живот и грудь смертоносные наконечники.

Он – вождь. Ему – вести воинов в бой. Ему – идти первым. И ему – первому принимать в себя вражеские пики.

Тэх-Меени сглотнул, положил руку своему товарищу на плечо:

– Нятва-вар, найди мне… Сруби деревце в руку толщиной и не меньше трех ростов в длину. Нет, стой! Пусть все, кто не занят помостом, ищут и рубят. И идут сюда.

Воины хаяр-то управились, понятно, первыми, принеся юному вождю тонкую липку. Но очень скоро перед ним собралось до полусотни христиан, притащивших с собой похожие деревца.

– Копье! – протянул руку Тэх-Меени, и Нятва-вар тут же вложил в нее оружие. – Смотрите на меня, братья, и делайте как я!

Он споро зачистил липу от веток, надрезал и содрал длинную полосу коры. Приложил копье к макушке и, используя лыко как веревку, туго его примотал. Получилось неуклюжее тяжелое копье примерно втрое длиннее обычного.

– Все готовы?! Тогда идите за мной и делайте как я. Иисус любит нас! Он не оставит нас своим покровительством! Помост! Вперед!

Пользоваться штурмовым мостиком воины уже научились, и потому никаких дополнительных пояснений им не требовалось. Сир-тя просто взяли его за выступающие жердины и зашагали в сторону врага, постепенно все сильнее и сильнее ускоряясь.

– И-и-и-и-су-ус!!! – Задний конец мостика упал, нос поднялся, легко промчался над верхом укрепления, плотно сел на стену.

– Слава Иисусу!!! – Тэх-Меени первым взбежал на связанные бревна, легко взметнулся на самый верх, увидел внизу нацеленные точно ему в душу десятки копий – опустил свое, навалился.

Наконечник ни в кого не попал, вонзился в землю. Тэх-Меени оттолкнулся от конца помоста, повиснув на комле липовой слеги, проскользнул над головами врагов и упал за их спинами, по инерции прокатившись несколько шагов. Но тут же вскочил, выдернул бронзовый нож, выхватил из-за пояса кремневый топор, восторженно завопил:

– Попались, язычники?! – и ринулся в бой, один против сотни.

Копья опустились, сталкиваясь и мешая друг другу, но юный вождь почти привычно подбил их вверх, поднырнул, тут же ударил ножом одного врага, рубанул другого, проткнул живот третьему, раздробил ногу четвертому, резко выпрямился, оглушительно хохоча и расталкивая врагов, полоснул по горлу вправо, ударил в висок влево – и опять нырнул, спасаясь от ответных выпадов.

Между тем ему за спину спрыгивали все новые и новые христианские воины, кидаясь в помощь храброму вождю. И вот их стало уже десять против сотни, потом двадцать. Окровавленные, уже успевшие вкусить сражений бойцы хищно кидались на пожилых мужчин, проведших жизнь в сытых мечтаниях о славе предков и в походах разве лишь за редкими неней-ненец, иногда забредавшими в порубежье мира колдовского солнца.

– Иисус! С нами Иисус!

Тэх-Меени закрылся от копья, подрезал держащую его руку, откачнулся от топорика, пробил грудь близкого врага, сделал шаг вперед, пригнулся, уколол, встретил палицу топором, вогнал нож в горло… И увидел перед собой бревна.

Язычники – кончились.

Правда, на краях укрепления все еще шла схватка, но юный вождь понимал, что там все закончат и без него. Он повернулся на юг, посмотрел вдоль дороги. Разумеется, в трех сотнях шагов впереди строился очередной завал. Но именно что только-только строился: десяток мужчин в туниках как раз наваливали третье бревно поверх двух нижних, еще одно тащили другие работники им навстречу.

– Помост на эту сторону! – что есть мочи закричал Тэх-Меени. – Скорее, скорей!

Его услышали. Кто-то приподнял и толкнул помост с той стороны, ближайшие воины, на время спрятав оружие, приняли и подтянули с этой.

– Берем его! Вперед, вперед! – юному вождю некогда было объяснять, но сир-тя послушались, обступили штурмовой мостик, подняли, быстро понесли к следующему укреплению. – Разбегаемся… Еще… Хвост не броса-а-ать!!!

Последние слова Тэх-Меени закричал уже перед самым ударом. Язычники бросились в стороны, христианские воины грозно закричали – и помост, как таран, ударил в верхние бревна, раскидывая их в стороны, заскользил дальше… И воины увидели впереди, в низине, раскинувшийся на берегу озера, меж руслами двух рек с перекинутыми мостами, величественный и многолюдный Дан-Хаяр – столицу народа сир-тя и город главного святилища.

– Слава Иисусу!!! – торжествующе закричали победители, устремляясь по склону вниз. – Иисус любит нас! Мы победили!!!

* * *

Носилки всемудрого Тадэбя-няра следовали в середине воинской колонны. Однако младший старшина не захотел, чтобы его несли в город, и менквы водрузили переносной дом старшины Великого Седэя на склоне рядом с дорогой. Отсюда чародей мог созерцать, как многолюдная река христианских воинов вливается в город, быстро растекаясь по площадям и чумам, окружая поля и затекая к Домам Девичества и Воинов. Кричали женщины, которых вязали и тут же бросали, оставляя на потом, интересуясь в первую очередь накопленным их семьями добром. Хрипели старики, которые не могли, но пытались сопротивляться – и за то получали ломающий ребра удар палицы в грудь. Визжали и плакали перепуганные дети, до которых просто никому не было дела…

Всемудрый старшина наблюдал за всем этим, слабо улыбаясь, явно получая удовольствие. Ведь это был город его ненавистного соперника. Теперь уже, пожалуй, бывшего. Хортам не оправиться после подобного удара. Сожрут недавние союзники. Самые близкие, знающие слабости первыми и предадут.

– Ты выбрал хорошее место для созерцания, Табедя, – к носилкам вышла старая сир-тя и села на их край. – Зрелище обещает быть очень завлекательным.

– Как же я тебя сразу не узнал! – тихо засмеялся всемудрый старшина. – Проклятая Нинэ-пухуця! Так это ты все время помогала белым дикарям? Но почему тайно? Почему не истребовала наград?

– Разве ты забыл, старый колдун? – покосилась через плечо ведьма. – Я поклоняюсь смерти. Такие помощники вызывают мало доверия.

– Ты хочешь получить награду от меня? Говори, Нинэ, я не могу прочесть твои мысли.

– Я уже не та девочка, Табедя, которой ты когда-то строил глазки, – покачала головой старуха. – Я не нуждаюсь в подарках. Когда мне чего-то хочется, я это просто беру.

– Мне становится все интереснее и интереснее, – улыбнулся колдун. – Что же ты надеешься взять здесь?

– Испытание, Табедя. Испытание, каковое надлежит преодолеть народу сир-тя, если он желает возродиться в былом могуществе.

– И как ты его получишь?

– От самцов. Вы же тупы, как менквы, и никогда не умеете вовремя остановиться. Смотри, – указала ведьма на город.

Там несколько дружных христиан, следуя заведенному обычаю, рассекли ножами стену главного святилища, добрались до идола Нум-Торума, стоящего с широко расставленными ногами и вытянутыми вперед руками. Ладони и глаза бога были направлены вверх, словно он только что держал нечто красивое, но сокровище улетело в небеса.

Храбрый Тэх-Меени самолично накинул на эти руки веревку, кинул соплеменникам:

– Долой языческие капища! Ну-ка, взя-я-яли!

Сильный рывок лишь ненамного повернул истукана, но этого оказалось достаточно. Мимо его рук в землю ударил сноп света, столь яркий, что круг шириной в три десятка шагов обратился в белый пепел, истукан наполовину оплавился, а христианские воины – они просто исчезли.

Город стал стремительно наполняться светом и теплом, заставив людей поднять глаза к небу и увидеть, как жаркое колдовское солнце, сотворенное их далекими предками много веков назад, падает вниз, лишенное магической опоры.

– Да… – успела довольно улыбнуться Нинэ-пухуця, и солнце рухнуло прямо на повернутого истукана, расплескавшись во все стороны подобно просочившейся из древесного улья капле янтарного меда.

Никто и ничего не успел понять, сделать, почувствовать.

Просто Дан-Хаяр перестал существовать, оставив после себя лишь большое пятно чистого до блеска, хорошо прокаленного рыжего песка.

* * *

Гребцы сидят на кораблях спиной вперед, лицом назад. Поэтому именно они первыми увидели, как далекое солнце предков внезапно ухнуло вниз – и мир вокруг сразу заметно потускнел. Сир-тя мгновенно забыли обо всем вокруг, бросили весла, вскочили, с посеревшими лицами указывая на горизонт:

– Что это? Что? Что случилось?!

Почувствовав неладное, юная чародейка выскочила из каюты, выбежала на корму. Замерла, крепко вцепившись руками в перила. Прошептала с усмешкой:

– Ты все-таки успел, мой храбрый воевода…

– Что? Что там? – с небольшой задержкой на корме появились Ганс Штраубе и Матвей Серьга.

– Ничего страшного, – пожала плечами темная ведьма. – Просто катастрофа… – И она повысила голос, крича так громко, чтобы ее услышали все сир-тя на всех стругах: – Смотрите все, до чего довели наш мир взбесившиеся языческие колдуны! Они убили наше солнце, солнце наших предков! Теперь на нашу землю придет холод ледяного севера и убьет все! И птиц, и зверей, и наши густые леса. Но вам нечего опасаться, братья мои!!! В замерзших лесах останется в достатке оледеневших зверей и деревьев, чтобы наши сородичи имели в достатке и мясо, и дрова! Им будет чем согреться, и они не будут знать голода! У наших сородичей есть достаточно времени, чтобы собраться, подготовить хорошее снаряжение и не спеша уйти на юг, в теплые земли! Вспомните, сколь богат наш Ямал! Даже замерзнув, он позволит народу сир-тя безбедно прожить еще не один год! Дайте им время понять, что случилось, братья! А мы должны исполнить свой долг! К веслам, братья мои, к веслам! Мы не способны вернуть назад наше солнце, но мы можем возродить наш мир в новых землях! К веслам!

Гребцы вняли призывам повелительницы, вернулись на свои места, и вскоре широкие деревянные лопасти опять вспенили воду.

– Свят, свят… – перекрестился Матвей на серое северное небо. – Что же будет?

– Одно я могу сказать точно, любый мой, – ответила ему юная чародейка. – Нестерпимый холод севера куда надежнее любого острога сохранит золото, прикопанное на острове нуеров, на берегу озера, под Троицкой твердыней. Лет через пять мы сможем приплыть сюда и забрать все тихо и незаметно. Ибо здесь больше не будет никаких любопытных глаз.

– Это золото ватаги! – сурово нахмурился атаман.

– А разве я спорю? – пожала плечами девушка. – Но поделить его сейчас мы все равно не в силах. Однако хорошо уже то, что беспокоиться о нем нам ни к чему. Оно надежно заперто и не достанется никому постороннему. Так что давай сначала подумаем о нашем сыне, любый, хорошо? Содержимого наших трюмов достаточно, чтобы поддержать твоих сотоварищей до того дня, когда мы вывезем главные сокровища. Они вернутся, вы встретитесь, договоритесь…

– Да, ты права, – согласился Серьга. – Поперва расплатимся со Строгановыми, дабы совесть свою от долгов очистить. Опосля сберемся все ватагой своей, струги хорошо для севера снарядим и дело свое закончим…

Матвей спустился вниз, к закрепленному у борта рулевому веслу. Проводив его взглядом, наемник тихо сказал:

– Ты что-то недоговариваешь, умная девочка.

– Если ты беспокоишься за своих друзей, немец, то с ними ничего не случится, – спокойно ответила Митаюки. – Казаки не привыкли ждать милости от небес, богов и мира вокруг. В их привычке самим менять то, что им не нравится. Остроги крепки, теплы, вместительны, их амбары полны припасами, а очаги горячи. Жить в них можно хоть целый год в любой холод. А когда люди поймут, что тепла не будет – сядут в струги и уйдут. Мыслю, будущей весной ты с легкостью найдешь их всех в Пустозерском остроге.

– И? – вопросительно прищурился наемник.

Чародейка вздохнула:

– Знаю я вас, русских. Вечно вы рветесь всех спасать, защищать, заботиться, жертвовать собой. Я сказала вам то, что вам нужно знать, чтобы вы не повернули назад.

– Тогда какова правда?

– Я забрала из мира сир-тя всех, кто мне верил, – кивнула в сторону взмахивающего веслами каравана темная ведьма. – Я предупредила об опасности нашего маленького Маюни, и он должен спасти Устинью. Что еще должно меня беспокоить?

– Значит, все остальные умрут?

– Люди слишком привыкли, что кто-то другой заботится об их благополучии, – вздохнула черная ведьма. – Зажигает солнце, оберегает от врагов, позволяет безбоязненно собирать плоды и ягоды, пригоняет мясо, позволяет беззаботно веселиться теплыми вечерами вокруг священного дерева. Чтобы спастись, этим людям нужно будет принять решение. Бросить все родное и привычное, собрать только самое нужное и пойти туда, где их не ждет ничего, кроме новых испытаний. Но ты хорошо понимаешь, наемник, что никто из простолюдинов этого не сделает. Они будут ждать и надеяться. Надеяться на то, что кто-то придет и спасет, что кто-то снова зажжет для них теплое ласковое солнце, что кто-то вернет им сытость и беззаботность. Что все опять станет хорошо. Что все станет хорошо само собой. Они будут надеяться и ждать, рубя оледеневший лес на дрова, а мерзлые туши на мясо. Надеяться и ждать. Надеяться и ждать… До тех пор, пока дрова и мясо не кончатся. После этого все они умрут.

– Ты говоришь об этом с таким спокойствием, девочка? – удивился Ганс Штраубе.

– Чтобы разбудить в человеке его силу, наемник, нужно заставить его заглянуть в глаза смерти. Я должна была дать своему народу этот шанс. Те, кто проснется, станут героями, возродившими силу сир-тя. Испытание смертью – это единственный шанс, который способен вернуть сир-тя к власти над миром.

– Ты полагаешь, это возможно, девочка? – хмыкнул немец. – Мир велик, а царствие сир-тя уже практически мертво.

– Разве? Посмотри мне в глаза, Ганс Штраубе, – тихо попросила девушка и широко распахнула веки. – Неужели ты не понимаешь, что если мир сир-тя мертв, то я осталась единственной настоящей колдуньей на всей земле? Так ответь мне, разве нигде под солнцем не найдется богатых ничейных земель, где бы я смогла основать себе новое царство сир-тя? – Митаюки-нэ чуть помедлила и улыбнулась: – Впрочем, почему обязательно ничейных? Занятые другими правителями земли меня тоже устроят.

Наемник передернул плечами, словно из черных глаз служительницы смерти на него повеяло холодом вечности, и склонился в поклоне:

– Все, что пожелаете, ваше величество. Если вы затеете войну с этим миром, я предпочел бы остаться на вашей стороне. Мой меч и моя винтовальная пищаль всегда в вашем распоряжении.

– Я принимаю твою клятву, мой верный друг, – кивнула чародейка.

Ганс Штраубе еще раз поклонился, спустился на гребную палубу. Митаюки-нэ опять повернулась на север, опершись ладонями в замшевых рукавичках на перила, посмотрела на мертвую черноту там, где еще недавно дышало жаром рукотворное солнце, дарующее благополучие всем вокруг. Вздохнула:

– Какие все-таки странные существа эти мужчины… Говорят то, что думают. Делают то, что обещают. Верят в то, что видят. Сражаются не за себя, а за свою честь. Добиваются победы, а не успеха. Желают славы, а не достижения цели. Ищут богатства, а не благополучия. И выбрав свой путь, идут по нему до конца. А ведь могли бы жить…

Примечания

1

Семь дочерей Сииг-Нга-Ниса – семь смертельных болезней.

Content

Александр Прозоров, Андрей Посняков
Последняя победа

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава IV

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава Х

Глава XI

Примечания