Дмитрий Кимельфельд

В те времена

Интимно и неистребимо

Не верь глазам своим, но, тем не менее, — жизнь продолжает преподносить нам подарки и порою — приятные. Иначе как еще воспринимать этот поэтический сборник Дмитрия Кимельфельда?

«Отчеканила осень золотые монеты…»

«Что поделаешь, — зима…»

«Будто нежность рвалась из рук

уходящего лета…» —

фенология души, в которой каждой сестре найдется по строке.

Человек, знающий множество этих стихов как песни — на слух, в конце концов, прочтя их, найдет в знакомом и любимом нечто новое. Видеть текст перед собой — проникать глубже. Впрочем, Поэт всегда прав: «Неведомое манит нас незримо», — сказано в самой первой строке рукописной поэтической тетради Дмитрия Кимельфельда, начатой в апреле 1973 года. Со свойственным автору оптимизмом, он написал тогда на ее обложке: «Перед прочтением сжечь!». Прекрасно понимая, что рукописи не горят.

Сборник стихов и песен «В те времена» сам зажигает нас изнутри огнем таинственным и страстным:

«Пламени языки в меня жадные очи вонзали,

И как трагик на «бис»,

я всю ночь умирал в душном зале…»

Не принаряженные обаянием исполнителя и музыкальным сопровождением, вновь открытые строки говорят сами за себя, как бы становятся еще одним поэтическим документом эпохи поколения, заполнявшего в 70-80-е лесистые склоны холмов на песенных слетах, концертные залы, студенческие аудитории… А одна фамилия Кимельфельд всей своей многогранностью олицетворяла, да и олицетворяет, своеобразный код доверительности для людей, в чем-то правых, в чем-то не правых, но только не заидеологизированных до безобразия. Господи, как это было интимно и неистребимо — жить, как петь:

«От смешного до великого,

от великого — к смешному…»

Мы меняемся, катастрофически резко переоцениваем ценности и не очень-то радуемся подытоженному. Но вот они — стихи, вчитайтесь. Оказывается, не все так скверно. Можно еще обхохотаться. И любить, и быть любимым…

Спасибо поэту, который для нас «больше, чем поэт».

В. Семенов

Земляничные поляны

Отчеканила осень золотые монеты,

Со своими долгами расплатилась сполна.

Как же мне расплатиться за себя и за лето?

Земляничным полянам лишь известна цена.

Дождь бросает монеты, он играет в чёт-нечет,

И ему безразлично, кто здесь трезв, а кто пьян.

Дождь играет ва-банк — он чертовски беспечен,

А я вечный должник земляничных полян.

Из янтарной смолы ветер вырезал клёны,

А потом всё разбил, словно старый буян,

И застыл, пустотой, как огнём, ослеплённый –

Он ведь тоже должник земляничных полян.

Золотой лихорадкой осень нас лихорадит,

Под дожди выгоняет нас из тёплых квартир.

Все мы что-то должны, кто — неправде, кто — правде,

Все мы что-то должны потерять и найти…

1973 г.

«Трудно быть богом»

Б.Окуджаве

Слезе из глаз Мадонны не скатиться.

Но я стою, молчание храня.

Мне нужно на кого-нибудь молиться, —

И чтоб молился кто-то на меня.

Мне не нужны иконы расписные

И рамок золотых минорный тон:

Ведь с них глядят Мадонны неземные,

А я молюсь лишь на земных Мадонн.

Но может быть, когда в вечерних тенях

Погаснет день земной, у алтаря

Стоит моя Мадонна на коленях

Перед портретом, на котором — я

Мы все здесь боги — гневны или кротки,

В нас кто-то верит, нашу помощь ждет…

А мы шагаем будничной походкой.

И кто-то скажет: «Это бог идет!»

Но нам трудней: мы знаем боль и радость,

Безумие сентябрьских ночей,

И женских рук доверчивую слабость,

И желтый траур восковых свечей.

Мы знаем и падения, и взлеты,

Живем мы, ненавидя и любя…

Как трудно мне быть богом для кого-то!

Еще трудней быть богом для себя

1973 г.

Тишина

Эта тишина неспроста, неспроста,

Мне твои глаза не простят, не простят…

Только почему же тогда в тишине

Ты пришла ко мне?

Это не любовь, не любовь, не любовь,

Это ничего, ничего, ничего,

Только почему же тогда каждый раз

Вечер сводит нас?

Прозвенят часы — вот беда, вот беда!

Значит, никогда, никогда, никогда…

Только почему в твоём голосе дрожь:

«Ты ещё придёшь?»

Это всё слова, всё слова, всё слова,

Счастья далеки острова, острова…

Только почему же так близко зрачки,

Словно островки?

Эта тишина неспроста, неспроста,

В сердце пустота, пустота, пустота.

Счастье заблудилось в недосланных снах…

Кончилась весна.

Песню провода допоют, допоют.

Я ищу любовь не твою, не твою…

Только почему же так губы щедры?..

Может, до поры…

Попытка к бегству

Отсыпались дожди после майских забот.

Им приснились каштанов горящие свечи.

В эту ночь я сбежал. Просто оросил за борт

И себя, и судьбу, и разлуки, и встречи.

Будни, как кандалы, песней я перегрыз,

Проморгали меня неудач часовые.

И зелёный прибой устремив ярость брызг,

Так ни с чем из погони вернулся впервые.

Шелест волн надо мною кружил, невесом,

Но смятенье комком подступило внезапно,

И из пены морской на горячий песок

Вышла ты, как выходят рассветы — из завтра.

А потом — тишина. А потом ураган

Подхватил нас двоих, безудержно неистов…

А потом будто небо упало к ногам

И прибой прокричал свою тысячу истин.

Улыбалась девчонка, устало дыша,

И к горячим щекам прижимала ладони.

А на гребне волны шёл корабль не спеша.

И я понял, что это вернулась погоня.

Здесь у самого моря сосны небо метут,

Здесь расплавлено время в песке золотистом.

Здесь по лунным дорожкам бригантины плывут…

Здесь не слышал никто, как ударил тот выстрел.

Не уйти мне теперь, никуда не уйти.

Лишь остался мечты неоплаченный вексель…

Время может в журнал судовой занести:

«Он убит в эту ночь при попытке к бегству».

1973 г.

Жираф

Полусонные пальцы по клавишам мелко стучат…

Одинокий жираф где-то бродит у озера Чад…

А у нас за окошком подачки клюют воробьи.

И печальны немножко прекрасные очи твои.

Наши шапки и шубы смиренно висят на гвоздях

Наша память бушует, безмолвно скорбя о друзьях.

В балаганчике утро, трамваи снуют, как скворцы…

А бездомная память не сводит с концами концы.

Все понятно: весна. Не хватает железа в крови.

И поэтому хочется плакать и петь от любви.

И поэтому хочется руки твои целовать,

И забытыми полусловами тебя называть

Престарелый приемник от скрипов эфира осип.

В этот стынущий вечер, о, Господи, душу спаси!

И, за Тайной Вечерей открыв беспощадную даль,

Мне с любимой моею вовеки расстаться не дай!

1978 г.

Романс

Зачем, зачем с восторгом и блаженством

Я Ваше имя тихо повторял?

Мир до него зиял несовершенством,

Но с ним — своё увечье потерял.

Я Ваше имя пробовал устами,

Оберегал от зноя и от пург.

Оно витало ночью над мостами

И как звезда, слепило Петербург.

Чем были мне его четыре звука —

Я никому на свете не скажу!

Мне, видит Бог, расстаться с ними — мука,

Но я и мукой этой дорожу!

1984 г.

Странная пора

Какая странная пора к нам нынче подступила!

Всё было будто бы вчера, а вот уж погляди:

Мы всё смущённее молчим о том, что с нами было,

И всё смиренней говорим о том, что впереди.

Протяжный августовский крик под сводами окраин,

Воспоминания вспугнув, врывается в гортань.

И понимаем мы теперь: нет грамоты охранней,

Чем тех сладчайших наших дней немая глухомань.

И нам не деться никуда от памяти бессонной:

Её скупые трубачи нас к бою призовут.

И нота нежности спешит за нотою басовой,

Как в ножны вкладывая нас в июльскую траву…

Мы стали тише говорить, любить — самозабвенней.

Но нет — года нас не сотрут, как пальцы — пятаки!..

...И сыпях, сыпят сентябри нам поздние прозренья

Из вещих клювов — впопыхах, как третьи петухи…

Колдунья

В белой вьюге, в белой зыби, в белой мгле

Над распятьями сопящих городов

Ты, безумная, летала на метле,

Зябко ежась от январских холодов.

Пах сочельник апельсином и треской,

Ветер вялил новогодние шары…

И, подвластны твоей силе колдовской,

Гибли души и кручинились миры.

Так ты узила глаза свои, ярясь,

Что любой, к кому сходила благодать,

Был готов за эту ведьминскую связь

Без оглядки душу дьяволу отдать.

На погостах веселилось воронье…

Ну, а я из предрассудков и рубах

Выбегал, чтобы почувствовать твое

Изумленное дыханье на губах.

Чтоб в твоем во всесжигающем огне

Сгинуть вовсе — неразумно и легко.

Чтобы ты поминки правила по мне,

Жгла как свечи темный воск материков!

Чтобы кожей, языком, ребром крутым

На чужой уже, на призрачной земле

Вспоминать, как на метле летала ты

В белой вьюге, в белой зыби, в белой мгле!

Гамаюн

Рвется нить золотого шитья, —

Затянулась богов перебранка…

Вещим птицам не стало житья —

Их охотники бьют, как подранков.

Вот они уже падают ниц.

Был их век тороплив и недолог:

Вместо звонкого пения птиц

Доверительный шепот двустволок.

Припев:

Как будто звуки яд вкусили.

Неслышно звуки сыпятся со струн.

За них ветра по всей России

Поют о вещей птице Гамаюн.

Ну кто из нас печаль осилит?

И только ветер, вечно юн,

Поет один за всю Россию

О вещей птице — птице Гамаюн.

Тешил души терновым венцом.

И в клетушках своих полутемных

Слышен голос ее с хрипотцой, —

Беспощадный, надрывный, бездомный.

Ты отчаянье не проворонь, —

Захлебнись от вселенской печали.

Не летят, не летят на огонь

Больше вещие птицы ночами.

Припев.

Все вернется, поди, на круги…

Но сегодня смешно и досадно

Видеть мне, как былые враги

Распевают псалмы о Кассандре…

Затянулась ледком полынья,

Кровь из горла пробитого хлещет.

Вещим птицам не стало житья, —

Воронье прорицает зловеще.

Припев:

Как будто звуки яд вкусили.

Неслышно звуки сыпятся со струн.

За них ветра по всей России

Поют о вещей птице Гамаюн.

Дожди планету оросили,

И спасу нет от новых лун…

Одни ветра на всю Россию

Поют о вещей птице Гамаюн.

1980 г.

«Ах, о чём, о чём таком…»

* * *

Ах, о чём, о чём таком

Говоришь так горячо ты?

Кровью ведь, не языком

Мне сводить с судьбою счёты.

Время — знахарь, а не врач,

Вышибает клинья клином…

То ли смейся, то ли плачь, —

Вот и жизни половина.

Свист корсар на каравелле,

Чёрный флаг чернее сажи.

Френсис Дрейк добычу делит —

Он победой новой горд.

Ну, а я-то, — вот досада! —

И не бредил абордажем.

Ну, а я-то, — вот досада! —

И не мчался к мысу Горн…

Правда, было и во мне

Роковое это Нечто,

И в свободном табуне

Мне хотелось мчаться в вечность…

Но строка не по летам

По ночам в силки ловила.

Только-только полетал —

Вот и жизни половина.

Там один у Чёрной речки

Грудью на свинец нарвался,

А другой в арбатской спешке

Мысли пулей окрестил…

Ну, а я-то, — вот досада! —

Так ни с кем и не подрался.

Ну, а я-то, — вот досада! —

И врагу не отомстил…

Вот пришёл и мой черед —

Вынес, вымолил, дорвался!..

И — вкусил запретный плод!

И — ребра не досчитался…

Что печалишься, душа?

Мы с тобою — божья глина.

Только-только подышал —

Вот и жизни половина.

Меж Сенатом и Синодом

Кивера ветра полощут.

Молодой полковник скачет —

Лошадь топчет снегирей.

Ну, а я-то, — вот досада! —

Не водил полки на площадь.

Ну, а я-то, — вот досада! —

Не страшил смешком царей…

Но в одном я не солгу:

Знал я женщину такую,

Что ни другу, ни врагу

Про неё не растолкую.

Она прочим не чета.

Без неё-то — всё едино.

Нет, не стоит ни черта

Моей жизни половина!

Сколько, брат, ни хорохорься —

Всё теперь пойдёт на убыль…

По усам текли мгновенья, —

Да, видать, не пригубил,

Ну, а я-то, — вот досада! —

Мало так её голубил,

Ну, а я-то, — вот досада! —

Мало так её любил!

1980 г.

Снежный блюз

Снова сыплет за окном снег,

Снова — яства из семи блюд…

Эй, трубач, я вновь пришёл с Ней —

Ты сыграй нам, помнишь? — тот блюз.

Пусть всё будет, как тогда — пой,

Рви синкопы горловых жил.

Пусть струится по щекам пот,

Пусть несется из аорт жизнь!..

Как легка была тогда ночь —

Продолженье наших дней тех,

Где сплетались из семи нот

Темы вечные для двух тел.

С этой женщиной, прости, Бог, —

Будто сотканной из ста грёз,

Я такую испытал боль —

И такое волшебство снёс,

Что теперь — хоть из аорт кровь, —

Пусть сам дьявол разведёт прыть, —

Буду землю, как слепой крот,

По её следам ребром рыть!..

Так руби же, музыкант, такт,

Рви синкопы горловых жил.

Есть пока что на земле Та,

За которую и смерть — жизнь!

1979 г.

Парад-алле

Мимо рощ и домов, мимо лиц и стекла,

Попирая асфальт и бетон,

Осень рыжеи лошадкой в наш город вошла,

За собою везя фаэтон.

Вот на площади главной разбит шапито,

И над мелом встревоженных лиц,

В роковое пространство врезаясь винтом,

Крутит сальто отчаянный лист.

Припев:

Марш выходной заиграет оркестр —

Публику бросит в пьянящую дрожь…

В небе луну, как серебряный крест,

Прячет за пазуху дождь.

Представленье в разгаре, сопит детвора,

Восхищенно хрустят леденцы…

Как факиры, меняют одежды ветра,

Колет тайной под ложечку цирк.

А когда сатанеет сквозняк-дирижер,

Скоморошьи прищурив глаза,

Наша память, как клоун, спешит на ковер,

И взрывается хохотом зал.

Припев.

Жгут повсюду листву, холодеющий дым

Вынет душу из темных аллей…

Цирковые гастроли осенней орды

Завершатся парадом-алле.

Мимо улиц и лиц, засыпая дома,

Попирая асфальт и бетон,

Белогривой лошадкой плетется зима

И везет за собой фаэтон…

Припев.

Музыкант

В саду, где рой кузнечиков

Молился на закат,

Одну сонату вечную

Тревожил музыкант.

Он долго спорил с давешним,

Слова перебирал,

Постукивал по клавишам,

Наигрывал-играл.

Слетались звуки вещие

К нему на торжество,

И приходила женщина

Из памяти его.

И уносил кататься их

Её звенящий смех

В блаженный девятнадцатый

Потусторонний век.

Кнуты по крупам щёлкали,

Кричали лихачи…

Глаза её за щёлками

Смеялися в ночи.

Спала притихшим зябликом

В пустом дому она,

Надкушенное яблоко

Белело, как луна.

Пёс лаял из-за дерева,

Уныл и языкат,

И с неизвестным демоном

Прощался музыкант.

Он ноты прятал бережно,

И счастье жгло его,

Как в юности безденежной, —

Бог знает, отчего…

1978 г.

«Они проснулись поутру…»

* * *

Они проснулись поутру,

И пили чай, хрустя хлебцами.

Бельё качалось на ветру

На леске между деревцами.

Он выбегал, накинув шарф,

По лестнице в притихший дворик.

Пустую банку вороша,

Он восклицал: «Ах, бедный Йорик!»

И был апрель. И по реке

Спешили грузовые баржи…

И двушка в тёплом кулаке

Была потёртым знаком кражи.

Он набирал шесть долгих цифр

Из углового автомата,

И обещал билеты в цирк,

И улыбался виновато.

Он заходил к себе домой,

Читал унылую записку

И восседал за стол хромой.

И ел холодную сосиску.

Потом ложился на диван

И, проглотив четыре строчки,

Заваливался, как в туман,

Не сняв ботинки и сорочку.

Он молча вглядывался в тьму,

Ища итог судьбы печальной,

И там мерещилась ему

Другая жизнь. И берег дальний.

1979 г.

«Мне снился старый дом…»

* * *

Мне снился старый дом

В ряду построек ветхих,

Издерганные ветки

Над мокрым сентябрем…

В одном окне пылал

Свет таинства былого

И лестница отлого

К входной двери вела.

И там, за дверью той,

Как в мякоти сугроба

Сиял высоколобо

Огарок золотой.

Листвы желтевшей чернь

За окнами вращалась.

И мне не воспрещалась

Заносчивость речей.

Был в комнате разлад

Бивака кочевого.

И наш полночный сговор

Как ангел был крылат.

Струясь, как полотно,

Свет падал к изголовью…

Что мы зовем любовью —

Теперь не все ль равно?

Что сбудется еще —

Загадывать не смейте.

Мы не в ладах с бессмертьем —

У нас с ним свой расчет.

Пока ж в живой висок

Стучится кровь ребристо, —

И ныне мне, и присно

Приснится этот сон.

«Вечереет. В доме тишь и запустенье…»

* * *

Вечереет. В доме тишь и запустенье.

Пахнет серой и паленой пахнет шерстью…

И нам видится движенье света к тени

Как извечное движенье к совершенству.

Тьма густеет, сахарится, как варенье,

Налипает на ладони мокрых листьев,

Будто день всего прошел от Сотворенья

И Господь не одичал от горьких истин.

Желтый глаз луны в реке мигает сонно,

Желтизной горят черемухи манжеты,

Будто плод запретный все еще не сорван

Не записаны библейские сюжеты…

И такая тишина в саду латунном,

Будто нет еще ни рая, ни чистилищ,

Будто мы еще заносчивы и юны

И как следует любить не научились.

Песенка уличного фонаря

Вот и снова коричневый пёс

С грустным взглядом ковёрного клоуна

Свою лапу занёс,

На хозяйский косясь поводок.

Гирька серого утра,

В медь трамвайного уха закована,

Тянет ходики дня,

На которых грустит холодок.

Не приходит фонарщик давно,

Чёрный шарф и цилиндр его вылиняли,

Семь надежд, постарев,

Словно галки, кричат на дворе.

Длинный дом замычал,

И из входа, как капли из вымени,

Потекли чьи-то лица,

Не видящие фонарей.

Мне бы в полдень на солнце повыть,

Ошалев от тоски, рваться с привязи,

И валяться в пыли,

И жестянку зубами скрести…

И фонарщика звать,

Шерсть плешивую в горечи вывозив,

Чтоб он тёплой рукой

Вдруг погладил меня по шерсти.

Но густая спускается ночь

По ступенькам насупленной лестницы,

И проснувшиеся фонари,

Улюлюкая, гонят тихонь.

И толпятся вокруг мои улицы,

Словно наперсницы,

Будто это для них

Я похитил сегодня огонь.

Эта слава ночная моя

Будет длиться недолго и трепетно —

До полоски зари

И до первых трамвайных звонков

И тогда только псы,

Ошалев от хозяйского лепета,

Будут сладкие слюни

Ронять со своих языков.

Экскурсовод

Экскурсовод был говорлив.

Он бредил белыми ночами.

Но, высшим долгом опечален,

Твердил про озеро Разлив

Нева в течении своём

По-прежнему была державна,

Быки мостов срезая плавно

Тяжёлым серым остриём.

А я смотрел, как Всадник Медный

Уже который век, помедлив,

Вздымает лошадь на дыбы

В зените царственной судьбы.

Только лошадь и змея —

Вот и вся его семья…

Он очи грозные ярил,

Полкам даруя смерть и славу!

И мчался там, у стен Полтавы,

Не царь — архангел Гавриил!

Дождь скулы лошадей хлестал…

И опечаленный Мазепа

К усищам гетманским нелепо

Марии прижимал уста…

На сером камне Всадник Медный

Остановил свой бег победный,

Усища медные вонзив

В свинцовость петербургских зим.

Только лошадь и змея —

Вот и вся его семья…

…Наш гид из ворота плаща

Читал стихи — их знает всякий…

А мы глядели на Исакий,

Провинциально трепеща.

Меня в гостинице ждала

Одна изящная брюнетка,

Которую прозвал я метко:

«Адмиралтейская игла»…

И мы ушли… А Медный Всадник

Не смог покинуть бедный садик,

Где уготовано ему

Царить извечно одному…

Только лошадь и змея —

Вот и вся его семья…

1985 г.

С каждым вдохом

С каждым вдохом, с каждым взглядом

Уже круг друзей моих:

Снегопадом, снегопадом

Засыпает лица их…

Засыпает, засыпает

Их улыбки и дома.

Наша нежность засыпает…

Что поделаешь — зима…

Снежным обручем окован,

Вспоминаю, как в бреду,

Будто полем васильковым

С другом милым я иду…

Запах солнца, запах пыли,

Жар июльской кутерьмы…

Кто-то спросит: «Это мы ли?»

Я отвечу: «Это мы».

Это мы, и отголосок

Мотыльковых наших дней

Проступает, как набросок,

На оконном полотне.

Как намокшая сорочка,

Тьма прилипла к январю.

Распрощаемся — и точка.

Дай вот только докурю…

Распрямятся половицы,

Дверь закроется в сенцах…

Мы не звери, мы не птицы —

Нашей спячке нет конца.

Вьюга бродит как слепая,

Сводит улицы с ума,

Все на свете засыпая:

Что поделаешь — зима…

Греческая фантазия

Берег моря, хруст песка,

Две травинки у виска…

Узкий след смывают волны,

Полдня чёрточка близка.

Рыжий локон над ушком

Вьётся диким петушком,

Заливается приёмник

Под газетой с пирожком.

А она сидит спиной

Между мною и волной…

Ей неведомо, что греки

Собираются войной.

Греки чинят паруса,

Греки ладят пояса…

Ох, прольётся много крови

За Еленины глаза!

Сын Приама — удалец.

Звездный знак его — Телец.

…У беглянки синеглазой

На запястье пять колец.

Ах, как ночь была жарка —

Ни крыла, ни ветерка!

Тени длинные взметались,

Как тягучие века.

Губ вишнёвых аромат

Был смертелен, словно яд.

И от зависти бессильной

Ночи плавился агат.

Белоснежная рука

Чуть касалась завитка.

Ей эоловые струны

Сон несли издалека.

А потом… Ну, что — потом?

Всё, как в веке золотом…

Почитай слепого грека.

Сочиненья. Третий том.

Тему вечную сменю.

Лето всё предаст огню.

А она подходит к морю.

Моет узкую ступню…

1980 г.

«По примятой траве, по приметам…»

* * *

По примятой траве, по приметам,

По гроздьям рябиновым

Так похоже все это

На позднее лето,

На позднее лето,

Любимая…

Только это не лето, а осень,

И время совиное

Бьется крыльями оземь

И дальше уносит —

Нас все дальше уносит,

Любимая…

Мы несемся, как первые листья,

Ветрами гонимые.

И в слезах наши лица

Оттого, что нельзя воротиться…

Нельзя воротиться,

Любимая…

А рябины — как наши сестренки,

Едва различимые,

Так призывно и тонко

Кричат нам вдогонку.

Кричат нам вдогонку,

Любимая…

Забава

Ну что ж, вернемся, друг,

На поиски удачи!

Выходит, не потух

В крови огонь бродячий…

Подымем паруса,

Чтоб с сотней голодранцев

На палубе плясать «Летучего голландца»…

Пусть дьяволу внаем

Мы души одолжили,

Но — если не помрем, —

Так значит, будем живы!

Припев:

Вот забава — так забава:

И весела, и кровава!..

Все смешалось — смерть и слава

Ну, держись!

Так давай, брат, веселиться:

В жилах — кровь, а не водица,

Нам с тобой еще сгодится

Эта жизнь, эта жизнь!

К чему считать гроши,

Соседям строить куры,

Когда так хороши

Глаза моей Лауры!

Она мне не верна,

Но — Бог тому свидетель, —

Лишь святости нужна

Такая добродетель!

А мы — побей нас гром! —

И в праздники грешили,

Но — если не помрем, —

Так значит, будем живы!

Припев.

Повыцветут года

Как старые чернила…

Куда, скажи, куда

Уходит все, что было?..

Судьба, как домосед,

Свою колоду мечет:

Теперь иных уж нет,

А те, поди, далече…

Все меньше за столом

Товарищей служивых,

Но — если не помрем,

Так значит, будем живы!

Монета

Оставалось еще чуть-чуть

Недопитого зелья

Неисполнившихся причуд

В синей чаше апреля.

И последнего дня кристалл

Своей хрупкостью нежной

В глубине этой чаши блистал,

Обещая надежду.

Но, подброшена просто так,

Закатилась монета…

Может быть, это был пятак, —

Ну, а может — планета,

На которой я счастлив был

От июня до мая,

На которой тебя любил,

Каждый вздох принимая…

На которой тебе одной

Подвенечное платье

Из лучей, оброненных луной,

Мог, как песню, соткать я…

…Бушевала всю ночь метель,

Цвет роняла вишневый,

Предъявляя счета потерь

Старых весен и новых.

«Как на старой акварели»

* * *

Как на старой акварели,

Наши выцвели шары.

Да дружок, мы постарели,

Не щедры и не храбры.

И не валко и не шатко

Ходим-бродим взад-вперёд.

Осень — рыжая лошадка

Ухом преданным прядёт.

Голосок поёт фальшиво,

Намекая: мол, пора!

То, что шили — не дошили,

Отложили на вчера.

Ах, вчера! Какое зелье,

Сколько сладкого вранья!

Бесшабашное веселье,

Медовая полынья…

Все разъехались куда-то,

Нас забыв навеселе…

Лишь огарочек косматый

Догорает на столе.

Ну, а мы с тобой, дружочек,

У огарочка свечи

Просидим до полуночи,

Уминая куличи…

1984 г.

Бьют часы

Бьют часы,

Ночь неслышно тает,

Шорохи вплетая

В волосы твои…

Две руки,

Или два смятенья

Проплывут как тени

У моей щеки.

И тогда

Вспыхнет все как будто,

И замрут минуты,

Бег свои нам отдав…

Бьют часы.

По ступенькам утлым

Вниз сбежало утро,

Звезды погасив…

Трубач в Ялте

Он играл на трубе,

сыпал ноты как спелые вишни,

Будто душу его

вел по райскому саду Всевышний…

Он играл на трубе,

будто плакал навзрыд об умерших.

Ну, а сам в забытьи

посягал на бессмертье, не меньше.

Он играл на трубе

в захолустном приморском вертепе,

Словно кони неслись,

распластав свои гривы над степью…

Он играл на трубе,

будто губы его вспоминали,

Как на Лысой горе

мы его второпях распинали…

Он играл на трубе,

словно чуял страданья и гибель, —

Но прощал нам свой крест

и намеренья наши благие.

Он играл на трубе,

и глаза закрывал от восторга…

Море билось о мол

и заря поднималась с востока.

1983 г.

Прощание с осенью

Эх, что-то Ночь сегодня заневестилась, —

Фату надела снежную невесть с чего

И на девичник собирает всех подружек,

А те подружки — Метель да Стужа

Там на столах дымится зелье,

Блюда с яствами гуськом…

А как пойдет у них веселье —

Поглядеть одним глазком…

А как пойдут плясать подруги,

Станут Ночку провожать —

Поведут ее под руки

В белы платья наряжать.

А женишок-то у нее — наверняка, наверняка! —

Хмельной Декабрь, седой Декабрь

Да ты уж, батюшка-Декабрь,

К ней с добром, да к ней с добром, —

Натерпелась эта Ночка, — ох! —

С постылым Ноябрем

Он все дождями, все дождями —

Сколько дней, ах, сколько дней! —

Как вожжами, как вожжами

Бил по ней…

Только Август-бедолага

С нею голову терял, —

Как ее на дне оврага

Обнимал да целовал!

Только зря, да только зря

Он шаль из чистых звезд дарил:

Пришли сваты от Сентября —

Ее Сентябрь засентябрил

А тебе-то, пареньку,

Не удержать ее ни в жизнь:

Хоть в кандалы ее закуй —

Все равно она сбежит

Да мне-то в том что за беда —

Снег во дворе иль лебеда!

Мне хоть полчасика поспать бы —

Да нет, в соседском доме — свадьба,

И там в углу, под образами

Она — с зареванными глазами

Эх, что-то Ночь сегодня заневестилась,

Фату надела снежную невесть с чего

Да мне-то в том что за беда —

Снег во дворе иль лебеда

Снег во дворе иль лебеда

1975 г.

Из цикла «Разговоры»

В те времена

В те времена, тогда, вначале,

Когда мы дней не замечали,

Да что там дней — нас годы мчали

И золотые имена

В морозном воздухе звенели,

Их вкус был краше карамели…

И наши губы пламенели

В те времена, в те времена.

В те времена, тогда, крылаты,

Мы презирали циферблаты

И шли в Христосы и Пилаты,

Не зная, какова цена

Любви горячечной и гленью,

Предательству и просветленью…

Нас всех роднило Вдохновенье

В те времена, в те времена.

В те времена, тогда, о, Боже,

Мы превращали травы в ложе

И, злых кузнечиков тревожа,

Мы пили лунный свет до дна…

В июльских храмах медно-стенных

Восторженно, самозабвенно

Сводили счёты со Вселенной

В те времена, в те времена.

В те времена, тогда, казалось,

Что прожита такая малость,

Что уйма времени осталась,

Что мы надышимся сполна

Дождями, травами, лесами…

Что никогда не станем сами

Твердить глухими голосами:

«В те времена, в те времена!..»

1983 г.

О слепоте

Леониду Семакову

Пусть говорят: «Любовь слепа!» —

Так мстит избранникам толпа.

Пусть к бездне нас ведёт тропа

Слепой любви. Но я — не внемлю!

Я вижу всё таким, как есть:

И мрак, и свет, и кровь, и честь,

И — снова в драку буду лезть

За эту женщину и землю!

Но если вправду я ослеп,

И мой безумный пыл нелеп,

И если в темноту, как в склеп,

Меня слепая Вера прячет —

Где ты, мой горький поводырь?

Веди меня на тот пустырь,

Куда Всевышний допустил

Счастливых — как и я, незрячих.

Там ходят граждане толпой —

Кто пулей был сражён слепой.

Идут и в баню, и в запой

Все вместе. Им нельзя иначе!

Я думал — среди них поэт,

Которым грезил с детских лет,

Но мне открыли там секрет:

Поэтов бьют лишь пулей зрячей!

Там пьют всё то же, что у нас.

Но разливают не на глаз,

А так — на слух! И всё — как раз!

В таких условьях дружбе — крепнуть!

А хряпнув, скажут, например:

«Вон, этот — знаешь, кто? Гомер.

Всю «Одиссею» помнит, зверь!

А если вру — пусть мне ослепнуть!»

Моя возлюбленная, пой!

Восславим жребий тот слепой,

Который выпал нам с тобой —

Незрячими узнать прозренье!

И как бы ни был рок жесток, —

Я б кровью подписал листок,

Чтоб только дьявол или Бог

Нам дал уйти в одно мгновенье!

Так пусть слепа моя судьба!

Пусть не стереть клеймо со лба —

Ей до последнего столба

Я буду верен по-собачьи:

За стаи галок в феврале,

За листья в монастырской мгле,

За горький холмик на земле

И — пусть зовут меня незрячим!

1983 г.

Саламандра

Она сказала так: «И письменно, и устно

Могу я присягнуть суду любого дня,

Что овладеет мной один лишь Заратустра:

Ведь он пророк, а я — поклонница огня».

Я думал: в голове её ещё туман драм,

Тургеневский порыв, шекспировский стишок…

Я в шутку: «Как зовут, — спросил, — Вас?»

— «Саламандра!» —

И пламени язык Вселенную обжёг!

Отречься б мне, уйти, сказав: «С огнём не шутят!»,

Но любопытства бес завлёк меня в гарем…

Я прикоснулся к ней, горя священной жутью,

Но на свою беду, как видно, не сгорел…

Я был плотью и кровью, — а значит, как все.

Но в тот раз мне

Удалось миг прожить

в белой, бешеной, огненной плазме!..

Пусть я предал воздушную нашу среду,

но все прелести рая

Отдаю — за безумную страсть век гореть, не сгорая!

Пламени языки в меня жадные очи вонзали.

И как трагик на «бис»,

я всю ночь умирал в душном зале.

Зал не рукоплескал — зал тот был залом ада.

Но царила она в нём — моя Саламандра!

Что было до того — забылось, как интриги

Провинциальных дач. И, прошлое кляня,

Я понял, что теперь из тысячи религий

Я выберу одну — Религию Огня!

Мы прятались вдвоём в мартены, печи, домны…

Штыки температур оберегали дверь.

И прокляв бег минут, меня ласкал бездомный

Мои золотой мираж, мой недомашний зверь…

Вот, значит, почему, забыв несовершенство,

Мы на огонь глядим, поняв самообман:

Там, в высшей из стихий небесное блаженство

Даруют смертным Бог — и племя саламандр!

Но вот однажды мне приснился сон крамольный —

Пёс, Дева, Водолей, Полярная звезда…

Напомнили они, что где-то плещет море,

Что родина моя — воздушная среда…

Сомненье и тоска — вот отщепенца муки:

Там без неё — не жить, здесь, рядом с ней, — сгореть…

К блестящей чешуе протягиваю руки —

Но языки огня их обожгли на треть.

На смену Дням Огня явились дни другие:

Я двигаюсь, я ем… Теряю смысл команд…

Но душу жжёт не боль, а чувство ностальгии

К единственной моей — Богине Саламандр…

1983 г.

О душе

Мне было десять лет, когда впервые

Я ощутил в минуты роковые,

Что не по мне пришлась душа моя.

Она во мне никак не умещалась —

Она в слова и звуки воплощалась,

Или летала в дальние края.

И начало её двойное свойство

Во мне рождать глухое беспокойство,

Меж нами сеять смуту и вражду…

Она любила всё, что мне претило,

Она не признавала коллектива

И не желала привыкать к труду.

В семнадцать я решил: «Довольно, хватит.

Настал мой час — она за всё заплатит!» —

И я зажал её в немых тисках.

Я днём бродил с ней, тих и беззаботен,

А по ночам таскал из подворотен

И распинал на глянцевых листках.

Моя любовь ей не пришлась по вкусу —

Она и в страсти праздновала труса,

Беря на душу самый тяжкий грех…

Я от друзей и женщин отрекался,

Я от бессильной злобы задыхался —

Она смеялась на глазах у всех.

А в двадцать пять моя душа пропала.

И путалась два года, с кем попало…

А я бледнел и даже клял Творца.

Потом пришла — забитая, худая

И простонала, как сова рыдая:

«Ужасный век, ужасные сердца!»

Я помню, к тридцати она смирилась.

С ней что-то непонятное творилось:

Моя душа поддакивала мне!

И вот тогда, поверив ей, как другу,

Я с ней пошёл по Дантовому кругу —

Да так и сгинул в адовом огне…

Теперь я уличил её в коварстве!

Но — поздно: я пою в подземном царстве

Среди безмолвных призрачных теней.

Я там прочёл на каменных скрижалях,

Что знанья скорбь людскую умножают

И потому-то — души нас сильней.

1980 г.

Песни к спектаклям

Песня музыкантов

К телеспектаклю «Тевье-молочник»

У коня в дороге есть уздечка,

У тебя — колечко, у меня — словечко…

А под солнцем — то верба, то речка,

Бедное местечко, где с тобой нас ждут.

Я вскину скрипку на плечо,

Вытру слезы —

Пусть смеется мой смычок:

Тили-тили тесто,

Вот жених, а вот невеста.

Да она и впрямь прелестна,

А глаза — как угольки.

Пляшет, что есть мочи,

Не дождется, видно, ночи,

А в июле, как известно,

Ночи очень коротки.

Бежит дорога в два конца,

По ней скитаются сердца…

А наша жизнь долетит до вас

Мелодией забытой…

Давай не будем горевать —

Нам есть о чем потолковать:

Я скрипку взял, а ты — кларнет,

И грусти больше нет.

Чтоб в дороге скоротать минутку,

Скажем прибаутку, скрутим самокрутку,

Заночуем, где и вспомнить жутко

И по первопутку снова двинем в путь.

Нам брат — рассвет и брат — закат,

Вечно мы в дороге, слышишь, музыкант?

Припев.

Кнедлехи

К телеспектаклю «Тевье-молочник»

Где же вы, где же вы, тихие улочки,

Клены пушистые, мост у ручья?

Мамины кнедлехи, сладкие булочки, —

Время душистое, юность моя?!

Клавиши, клавиши,

Спойте о давешнем —

Время душистое,

Юность моя…

Крылья б мне, крылья б мне легкие, светлые, —

Перелетел бы я в эти края.

Спел бы я бабушке песни заветные,

Чтобы заслушалась юность моя…

Клавиши, клавиши,

Спойте о давешнем —

Чтобы заслушалась

Юность моя.

Дни мотыльковые, сны васильковые,

К вам возвращаюсь я, слез не тая…

Тихие улочки, кнедлехи, булочки,

Мама и бабушка — юность моя.

Клавиши, клавиши,

Спойте о давешнем:

Мама и бабушка —

Юность моя…

Песня бадхена

К телеспектаклю «Тевье-молочник»

Как ты ни судачь —

Слез побольше, чем удач

Выпадает на веку

Простому бедняку.

Скажет вам любой:

Хлеб, дорога и любовь —

Все замешано на них,

На слезах моих.

Взгляни судьбе в глаза:

И в них дрожит слеза…

Ну, кто же виноват,

Что мир солоноват.

От слез не уйдешь,

Не откупишься за грош…

Словно дети, за тобой

Они бегут гурьбой.

Так уж повелось —

Сколько б слез ни пролилось, —

Хватит их на все века

На долю бедняка.

Взгляни судьбе в глаза:

И в них дрожит слеза…

Ну, кто же виноват,

Что мир солоноват.

Хавейрим

К спектаклю «Алеф-бейс»

Я скажу вам, как родным, — добрым словом:

Хорошо быть молодым и здоровым!

Но не могут стать года поводом для грусти.

Так что возраст — ерунда:

Смейтесь чаще, и тогда

Никакое горе — не беда!

Припев:

Хавейрим, хавейрим,

Пока живем — мы верим:

Лекарства нет надежнее

Чем смех.

Хавейрим, хавейрим,

Пока живем — мы верим,

Что смеха нам должно

Хватить на всех!

Знает это стар и млад — все бывает:

Кто порой находит клад кто теряет.

Но нет в бедности стыда, а в богатстве — чести.

Все потери — ерунда,

Смейтесь чаще, и тогда

Никакое горе — не беда!

Припев.

Мудрецов вопрос грызет, не дается:

Если в жизни не везет — как бороться?

Я ответ достойный дам: есть такое средство.

Невезенье — ерунда!

Смейтесь чаще, и тогда

Никакое горе — не беда!

Припев.

Мама

Марии Владимировне Мироновой

Когда-нибудь, в осенний час ночной

Твое лицо возникнет предо мной,

И вдруг из тишины — о, волшебство! —

Ко мне слетятся сны детства моего.

И я опять взлечу в те небеса,

Друзей и птиц услышу голоса,

И яблоки сорву, шурша травой

В солнечном саду детства моего

Припев:

Ты у меня только одна, мама,

Песня твоя так же нужна, мама!

Годы бегут в гулкую тьму, мама,

Не разлучить нас никому, мама.

Настанет день, затихнет шум шагов, —

И я войду в последний из кругов…

Другие берега увидит взгляд:

Там детства облака память сторожат.

Там ты стоишь и смотришь из окна,

Как на ветру полощется весна…

Там шар цветной плывет над головой,

Там песню мне поет негромкий голос твой…

Припев.

1986 г.

Примечание:

Песня была написана на музыку композитора Михаила Шпарбера по просьбе Андрея Миронова к 75-летию его матери М.В.Мироновой. К сожалению, песня оказалась самой последней из студийных записей А.Миронова…

Случай на прогулке

Притча для научных сотрудников младшего возраста

К спектаклю «Актер»

Однажды сэр Исаак Ньютон

И леди Пикадилли,

Накинув на плечи манто,

По саду проходили.

Уже листвы краснела жесть,

Сентябрь кружился в танце…

И вздумали на травку сесть

Под яблоней британцы.

Ньютон был по уши влюблен,

И, сняв парик крахмальный,

Аристократку обнял он

Рукою гениальной.

Сказала леди: «Уй-ю-юй!

Вы — настоящий рыцарь!

Я подарю вам поцелуй

С условием — жениться!»

От страсти сэр наверняка

Забыл бы все на свете,

Но тут, на счастье Исакá,

Случился жуткий ветер.

В семейной праздности погиб б

Гений Альбиона,

Если бы яблочко — гип-гип! —

Не стукнуло Ньютона.

Ударом страшным поражен,

Ньютон был нем и бледен,

Но так и не признался он

В любви коварной леди.

Она ушла. А сэр Ньютон

Свалился без движенья.

Зато потом — открыл Закон

Земного Притяженья.

Мораль: Не торопись, мой друг,

В делах такого рода.

От загребущих женских рук

Спасает нас Природа.

И если дама, чуя брешь,

Тебя обнимет томно, —

Ты сразу яблочко поешь —

И вспомни про Ньютона!

1986

Песенка о шляпах

К спектаклю «Дорога»

Есть истины, рожденные без споров.

Одну откроем вам наверняка:

Происхожденье головных уборов

Уходит вглубь, в дремучие века

Неважно, пьешь «Мартини» ли, кумыс ли,

Хозяин слова ты, иль слова раб —

Чтоб обеспечить должный образ мыслей,

Имеется широкий выбор шляп.

Припев:

На каждом историческом этапе,

Куда бы нас эпоха ни вела, —

Не в голове все дело — дело в шляпе.

Все дело в шляпе, — такие, брат, дела.

Ермолки, треуголки и папахи,

Конфедератки, фески, картузы

Возводят нас на троны и на плахи,

Выводят и в шестерки, и в тузы.

Обманутый вы муж, иль муж ученый, —

Купите шляпу — вещь недорога.

Она прикроет разум возмущенный

И — самые ветвистые рога.

Припев.

Мадам, Вы хороши и в фас, и в профиль!

Вот «менингитка» — праздничный наряд…

Берет предпочитает Мефистофель.

И кепочку напялит демократ

Богат ли ты, или сосешь ты лапу,

Герой ты, или просто имярек, —

Скажи, какую ты наденешь шляпу,

А я скажу — какой ты человек.

1983 г.

Щенок

К спектаклю «Актер»

Красавцы сенбернары, болонки и дворняги

Пострижены — помыты, шагая налегке

По улицам Парижа, Одессы или Праги

Ведут своих хозяев гулять на поводке.

Идут они, хлыщи и задаваки,

Помахивая красным языком…

А в молодости каждая собака

Была очаровательным щенком.

Я за хвостом гонялся, скакал с мячом по лугу,

Всех малышей и взрослых я веселил до слез…

Но никому на свете, увы, я не был другом,

Буквально как собака, без друга с детства рос.

И вот иду я, хлыщ и задавака,

Помахивая красным языком…

А в молодости каждая собака

Была очаровательным щенком.

руг нужен настоящий и в радости, и в горе,

Нужна его улыбки спасительная нить.

Иначе ожидает вас надпись на заборе:

«Презлющая собака. Без стука не входить!».

Ослик

К спектаклю «Зоопарк»

Я к своей участи привык…

Посудите сами:

Тех, кто шагает напрямик, —

Все зовут ослами.

Пусть он добряк и хлебосол,

К лести непривычен, —

Но все в него пальцем тычут:

«Вот осел!».

Мне не хватает громких слов.

Кругозор мой узкий:

Кто-то же должен быть ослом,

Чтоб нести нагрузки.

Кто-то же должен делать все,

Чтоб его ругали,

Учили и запрягали,

Кнутом по бокам стегали:

«Но, осел!».

1983 г.

Говорящий попугай

К спектаклю «Зоопарк»

Говорящий попугай — редкость настоящая.

Чтоб вам было ясно — дефицит.

Кратко излагаем мы суть происходящего —

Вот за что нас ценят мудрецы.

Пусть не посещают нас музы вдохновения,

Но должны сказать мы наконец:

Если повторение — это мать учения,

Значит, попугай — его отец.

1983 г.

Крокодил

К спектаклю «Зоопарк»

Конечно, крокодилы — не матрешки

И созданы они не для забав.

Ведь даже человека встречают по одежке,

А провожают — по зубам.

И в этом есть, как я соображаю,

Общественно-полезный смысл большой:

Боятся — значит, уважают.

А уважают — это хорошо!

1983 г.

Песенка о дураках

К спектаклю «Дорога»

В могучем нашем языке,

В большой литературе

Есть много притч о дураке

И о его натуре.

Закономерен интерес,

Который мудрых гложет,

Поскольку истинный прогресс

Без дурней невозможен.

Заслуги дурней велики,

Огромны их заботы:

Добыли с боем дураки

Ковры и самолеты.

У дураков расширен штат,

Прекрасна агентура…

Губа — не дура, это факт,

Зато ведь пуля — дура.

Весомый вклад вложил дурак

В борьбу с самодержавьем:

Ведь все царевны, как-никак,

От дураков рожали!

Носить нас надо на руках,

Чтоб не искать поспешно,

Кого оставить в дураках —

Да дураков, конечно.

Совет дадим вам задарма,

Хоть нет его сумбурней:

Сходите, граждане, с ума,

Записывайтесь в дурни!

Песенка о диалектике

Я с Гегелем лишь шапочно знаком,

А как хотелось быть знакомым лично!

Ведь это он научным языком

Нам доказал, что жизнь диалектична.

Вот возьмём, к примеру, совесть:

Кто её имеет то есть,

Тот сидит в дерьме по пояс,

Натощак сосёт кулак.

Кто богат — тот бессердечен,

Тот, кто мудр — всегда увечен,

Этот — скромен, обеспечен.

Даже счастлив, но — дурак!

В природе всё продумано давно,

Она несправедливость не выносит:

Кому от Бога многое дано —

С того, как говорится, больше просят.

Ложь всегда сыта, но бита,

Юность гола, но сердита,

Правда глубоко зарыта,

Безрассудство гложет честь.

Злоба сторонится света,

Зависть — мелкая монета…

Ну, а где чего и нету —

Так ведь где-то это есть!

Едим мы диалектики плоды,

Где правит сила — там бессилен разум:

Крича о загрязнении среды,

Ее мы травим углекислым газом.

Лицемер стихи кропает,

Лицедей канал копает…

Клевета не засыпает —

Клевета всегда в цене!

Лесть в объятьях душит славу,

Пьёт любовь измен отраву…

Что ж до истины, то, право,

Есть отличная забава —

Поиск истины в вине.

К чему скорбеть, печататься, роптать?!

Не лучше ли расслабиться для неги —

И яства диалектики глотать,

Которые для нас состряпал Гегель?

1983 г.

Комиссар

По лесам комиссар уходил.

К Батьке в лапы комиссар угодил:

Две лампадки, рушничок, —

Стешка ставит первачок…

Николай-угодник стешкин

Щурился из-за свечей:

Порубали хлопцы в спешке

Двух приблудных трубачей…

Ох, как жаль, что зарубили, —

Комиссару б потрубили…

Не дошел комиссар, не дошел.

Опускали его в прорубь нагишом.

Сапоги да башлычок

Стешка прячет в сундучок…

Николай-угодник стешкин

То ли плакал, то ли спал.

Веселились хлопцы в спешке,

Пели «Интернационал» —

Отпевали комиссара.

Заедали хлебом с салом…

Завтра Батька побежит по лесам.

И убьет его другой комиссар.

А у стешкина колодца

Порубают бравых хлопцев…

Николай-угодник стешкин

Ухмыльнется, промолчит.

Хуторок, три головешки,

Дым, полынья, трубачи…

Лишь всхрапнет в ночи луна.

Снег. Гражданская война…

Татьяна Михайловна

У «Максима» кровь — водица.

Врет «Максим» на все лады…

В белокаменной столице

Комиссары да жиды…

Тьма лежит над Перекопом,

Ждут околыши утра:

Завтра все погибнем скопом —

Матросня и юнкера…

Вам, Татьяна Михайловна,

И семнадцать не дашь ведь:

Вы и косы закалывали,

Чтобы выглядеть старше…

Да не щурьтесь Вы, полноте, —

Возвращения нету.

Вы меня и не вспомните…

Впрочем, дело не в этом.

Переполнен Севастополь

Дрянью — божья благодать,

Не видать Первопрестольной,

Нам России не видать…

Где носила, где косила

Наша белая судьба»!

…Кровь-водица у «максима» (2раза)

И у нас — не голуба…

Вот, Татьяна Михайловна,

Где нам встретиться выпало…

Ваши губы опаловые

До конца уже выпиты…

Мы — любовники старые,

Мы, чуть что — напролом!

…Я ведь ночи простаивал

Под Вашим окном…

Вот рассвет, как серый глянец.

Ухмыляется «максим»:

«Через прорезь, братец, глянем

На пророков и мессий!»

…Был Господь бы — попросил бы —

Нет, о жизни бы не стал, —

Схоронить меня в России, (2 раза)

Можно даже без креста…

Все, Татьяна Михайловна.

В пулемете нет лент…

Обо мне не слыхали Вы

Столько зим, столько лет!

Вы вернетесь на Сретенку

Жарким каменным летом, —

На окне там отметинка…

Впрочем, дело не в этом…

Россия

К спектаклю «Россия»

В России нынче холода,

Снег память студит…

Что с нами будет, господа,

Что с нами будет?!

Вновь с колоколен воронье

Зовет метели…

А мы и вправду без нее

Осиротели…

Приснится детства дикий мед,

Аллеи сумрак, —

Где утром иволга поет

Полубезумно,

Священный дым забытых мест,

Пустынь, околиц…

А здесь над нами — Южный Крест

И жар бессонниц…

Припев:

Срывается голос: «Россия!

Ты нас родила и носила,

Ты нас осеняла перстом

Или взглядом.

На этом свете и на том

Мы будем рядом!»

Тускнеет золото погон

От взглядов волчьих.

Встал офицерский батальон

В атаку молча…

Свинцовый дождь побьет подряд

И тех, и этих,

А кто был прав, кто виноват —

Пусть Бог пометит.

Пометит Бог — он справедлив,

Он ставит мету —

Кто будет мертв, кто будет жив,

Кто канет в Лету…

Не нам обидчиков судить —

Свое отбыли.

…Дай, Бог, Россию им любить,

Как мы любили…

Припев.

Могилы спрятаны в траве —

Их много ныне

Не в Петербурге, не в Москве,

А на чужбине…

И то ли ангел, то ль звезда

Над тополями…

Что с нами будет, господа,

Что будет с нами?!

Припев

«Эмиграция» —

сказка для евреев и сочувствующих

Пролог

За горами, за лесами,

За широкими морями,

Не на небе — на земле

Жил старик один в Кремле.

Не простой был дед, а — маршал.

Родила его мамаша

Тем же способом, что нас.

Да видать, не в добрый час.

Маршал был мужчина видный,

Респектабельный, солидный.

Дивной челюстью своей

Щелкал, словно соловей!..

Вместе с старческой командой

Правил он страной громадной.

И скажу вам, в той стране

Все готовились к войне.

Там, у них, плюя в колодец,

Древний жил один народец —

Но народец не простой:

С ахиллесовой пятой.

Та пята была расплатой

И звалась «графою пятой».

Среди прочих ахиней

Всех она была главней.

Маршал, склонный к юбилеям,

Зуб большой на них взлелеял.

Но народ, хоть жил в узде —

А родню имел везде!

Даже инопланетяне,

Что окольными путями

На тарелках мозг везут,

Восклицали: «Зайт гезунд»

…Но — случился жуткий номер:

Маршал как-то взял — и помер!

Остальных же старичков

Поспихали с сундучков.

Тут и двинулись ребята

Со своей графою пятой…

И по всей большой стране

Стала та графа в цене…

Надо ехать…

— Надо ехать! Надо ехать! —

Говорят со всех сторон.

Что, мол, толку ахать, эхать,

На столбах считать ворон!

Наказание Господне

Или перст судьбы висит, —

На еврейский нос сегодня

Как на сахар — дефицит!

Припев:

Эмиграция, эмиграция!

За моря, за океаны валит нация!

В Тель-Авиве или в Штатах

Забивают в стенку гвоздь…

Наша нация, ребята,

Всему миру — в горле кость!

Позабыты все интриги,

И карьера, и кефир…

Из кармана вынув фиги,

Прут носатые в ОВИР

Собираясь в путь неблизкий,

Лечат насморк и гастрит,

Учат умные английский,

Учат мудрые — иврит!

Припев.

Ошалевши от массовок,

Населенье входит в раж:

Под шальной мотив — «семь-сорок»

Сплошь скупили трикотаж.

Видя страшные приметы,

Стонут граждане: «Горим!»

И меняют партбилеты

На билет в Иерусалим!

Песня о тревожной молодости

Вчера еще мы оба

Клялись в любви до гроба.

А нынче эти клятвы ни к чему,

Поскольку моя Сара

Живет у комиссара

И пришивает пугвицы ему.

Зачем же я любил и трепетал?

Нас разлучили труд и «Капитал».

И этот роковой антагонизм

Разрушил мой здоровый организм.

В густом угаре НЭПа

Ее любил я слепо

И нарезал ей дольками лимон.

Как будто малохольный

Кидался с колокольни, —

А на меня смеялся гегемон.

Ах, я ль ее не нежил

Вдоль по дороге в Нежин —

Открыл ей в сердце каждый уголок!

Теперь все это в прошлом.

Живу я мире пошлом

Один, как Ворошиловский стрелок!

Ой, Сара моя, Сара!

Вокруг земного шара

Не видели никто таких страстей!

А ты румяны перси

Скрываешь в фильдеперсе

Под скрипы комиссарских челюстей…

Я знаю, в коммунизме

Усопнут наши жизни…

А с них такой амур произрастал!

И в классовом припадке

Сопливые

В надгробья нам поставят «Капитал»

Песенка о металлистах

Большой ученый Карл Маркс

Был корифей рабочих масс.

Чем в жизни он ни интересовался!

Он изваял свой «Капитал»

(Который вряд ли кто читал), —

Чтоб пролетариат с цепей сорвался.

Припев:

Ах, эти цепи! Как они для нас святы!

По ним мы ходим, как ученые коты,

От Магадана до Красной Пресни:

Налево — сказки, направо — песни.

Но вот в семнадцатом году

Подняли деды чехарду, —

Решили сплавить цепи в темну ночку.

Но Иоська туго дело знал:

Дедов отправил на канал

И к стенке ставил их — в одну цепочку.

Лаврентий Палыч, сукин кот,

Мильёнов пять пустил в расход,

Но как собака сгинул в черной яме.

Веселый деятель Хрущев

Настроил по стране трущоб,

А языкатым пригрозил цепями.

Устроил Леонид Ильич

Для всей державы паралич.

Лилась рекою водка на пленэре!

Он нацепил пять звезд на бюст,

Себя расширив, как Прокруст…

А мы от счастья просто цепенели.

Теперь у нас другая цель:

Мы перестраиваем цепь.

В ней с двух часов мы тратим жизнь со смыслом!

Стоим, глядим по сторонам…

С цепями не расстаться нам —

Загадочным российским металлистам!

Киеву

Я этот город буду помнить вечно, —

За все, что в нем сбылось и не сбылось,

За то, что путал он простосердечно

С еврейским «вей из мир!» русское «авось!»…

Свяжу на память узелок гордиев —

Пусть будет он единственным узлом,

С которым я покину светлый Киев, —

А он меня да не помянет злом!

Аз ох ун вей, товарищи бояре,

Нам тесно стало вдруг на этом шаре —

И наш исход идет под стук колес…

Но! — я не вижу повода для слез!

Я счастлив был, и выйдя на Крещатик,

Залитый солнцем с головы до ног,

Вонзал свой взгляд в девчонок веснушчатых —

И жизнь была прекрасна, видит Бог…

Я пробегал по улочкам горбатым,

Я воду пил из вещего Днепра.

Я стал седым, но я не стал богатым,

Я знал добро — но не нажил добра…

Аз ох ун вей, товарищи бояре,

Играет гой на стареньком баяне.

Еврейский уменьшается вопрос…

Но! — я не вижу повода для слез!

Прощай, прощай, мой город семиглавый,

Мой лучезарный верный горбунок…

Пускай теперь другие ищут славы, —

А я с тобою прожил все, что мог…

Я этот город буду помнить вечно, —

За все, что в нем сбылось и не сбылось,

За то, что путал он простосердечно

С еврейским «вей из мир!» русское «авось!»…

Аз ох ун вей, товарищи бояре,

Опять наметил жертву пролетарий:

Его волнует ваш семитский нос…

Но! — я не вижу повода для слез!

Волчья ягода

Старики пророчат крах империи —

Может, так и есть — поди проверь!

Маленковы были, были Берии…

Ну, скажи, чья очередь теперь?..

Власть сладка и бронзой и победами,

Сыплет волчьих ягод наобум…

Тем, кто этой ягоды отведали,

Не уйти уже от волчьих дум.

Припев:

Волчья ягода, волчья ягода

Зреет на Руси спокон веков…

И гуляет только ветер-ябеда

От колымских рвов до Соловков.

Нам свободы хочется и колется,

Но цена, как видно, дорога:

Не дается в руки птица-вольница —

Ей милы чужие берега.

Что же ей за реками далекими?

Неужель вольготней и светлей?

Может, просто водку пьет с пророками?

Мы ж побили всех в земле своей…

Небеса полны густыми звонами.

В них святые с грешными — равны.

Ну, а тот, кто правил миллионами,

У Кремлевской сладко спит стены…

Что ему, кровавому, мерещится?

Что он цедит из своих усищ?..

И опять Россия, словно грешница,

Бродит средь родимых пепелищ.

Пусть на сотню лет мудрее стали мы,

Но кладбищ — хоть землю ими мерь…

Были Ворошиловы и Сталины…

Ну, скажи, чья очередь теперь?..

Я не сам ли на груди рубаху рвал

И не билось сердце ль горячей,

Когда речи страшные нахваливал

Битых оспой лютых палачей?..

Подлецов на трон сажать прилежны мы…

Тот дурак, а этот — лютый зверь…

Были уже Сусловы и Брежневы,

Ну, скажи, чья очередь теперь?

Припев.

Письмо гусара Галицкого графине Талалаевской

Графиня, мне приснились Ваши зубы!

Как будто я скачу на вороном,

И хвост его, как хризантема с клумбы,

Напоминают мне о Вас и о былом!

Припев:

Прошу Вас, Ваша честь,

Вниманья маломальского,

А то я вымру весь,

Как лошади Пржевальского!

Графиня! Вы прекрасны, как Цирцея!

За поцелуй один я б жизнь отдал!

А ваша спальня держит на прицеле

Моей души бизоньи стада!

Припев.

Графиня! Я подрался на дуэли

За то, что князь сморкался в Ваш платок!

Я б каждое пятно на Вашем теле

Поцеловал бы — если б только смог!

Припев.

Графиня! Приходите ночью к дубу —

Я сена там немножечко припас…

Графиня, мне приснились Ваши зубы!

Я Вас лавью, я думаю о Вас!

Припев.

Письмо гусара Галицкого из турецкого плена

Сражен мой конь, а сам я взят в полон.

Я здесь лежу, а Вы лежите в ванне.

У этих турков очень много жен,

У меня — одни воспоминанья…

Нет, этим янычарам не понять.

Что манит нас из Турций и из Персий…

Мне б снова Вас увидеть и обнять,

Припасть душой, к душистым вашим персям!..

Здесь Пасхи нет. Здесь делают намаз

И ездят на ослах, как мы — в каретах.

Я б с горя выпил что-нибудь сейчас,

Но алкоголь здесь тоже под запретом…

Одна отрада — есть ваш мендальон,

Гравюрка — Вы в прозрачном одеяньи…

Его в штанах храню я, — миль пардон! —

Там меньше мусульманское влиянье.

Но жизнь в плену — отнюдь не для не меня!

Я яйца всмятку на побег готовлю…

Вот только украду себе коня —

Приеду с накопившейся любовью!

Я маскируюсь — паранджу надел

И пробираюсь к Вам через Аляску…

Графиня, мойтесь в ванне каждый день

И — закупайте детские коляски!

1973 г.

Мадам

Разговор по телефону в начале века

— Мадам, моя душа — как темное ущелье,

Я позвонил, чтоб попросить у Вас прощенья,

И если я не говорю сейчас Вам «здрасьте», —

То потому лишь, что сгораю весь от страсти!

Сегодня утром, повстречав Вас в вернисаже,

Я видел сердце Ваше бьющимся в корсаже…

Вы улыбались с нежной бледностью в лице,

Меня сразив, как насекомое цеце.

Чтоб залечить немного страшное увечье,

Мадам, молю, не откажите мне во встрече!

Пусть не покажется нескромным Вам, ма-шер —

Мою судьбу Вы осветили, как торшер.

Я повторять готов знакомым неустанно:

Вас не хватает на полотнах Левитана.

И если б граф Толстой не был вегетарьянцем —

Он насладился б Ваших плеч тончайшим глянцем!..

Когда стояли Вы, опершись о колонну —

Вы мне напомнили Брокгауза с Эфроном

И я клянусь — для Вас, Тургеневу назло —

Пустил по ветру бы Дворянское гнездо!

Без Вас я пуст, как ужасающая бездна,

Хоть многих дам любил — и даже безвозмездно!

Они шептали обо мне не без причин:

«Мир не видал еще вовек таких мужчин!..»

— Я настоятельно прошу Вас быть потише:

А то мой муж вдруг все за покером услышит!

И хотя я еще ни в чем не виновата, —

Меня убьет он, как Тагор Рабиндраната!

Само собой, мне Ваша речь не безразлична,

Но все должно, конечно, выглядеть прилично…

А темперамент Ваш как смерч в меня влетел —

И раздирает душу вместе с декольте!

Отбросьте же свои замашки солдафона —

Я не могу всю ночь торчать у телефона.

Повесьте трубку, дайте станции отбой, —

А то не знаю, что я сделаю с собой!

— Мадам, меня качает, словно на качелях!..

Достойны Ваши перси кисти Боттичелли!

И если я усну сегодня — мне приснится

Ваш антураж по оба края поясницы!

Должны Вы чувствовать: любовь моя — не поза,

Ее не выразить смычками Берлиоза!

Признаюсь Вам: уже я мысленно раздет, —

Так назначайте же скорей, когда и где?!!

А если Ваш отказ, глухой и негуманный,

Меня убьет, как паровоз зарезал Анну —

Я буду пить «Абрау-Дюрсо» три дня подряд

И Третьяковку подожгу, как Герострат!

— Должна признаться Вам — Вы так нетерпеливы,

Что вызываете в душе моей приливы…

Но я не склонна к безнадежным авантюрам,

Хоть и имею безупречную фигуру!

Конечно, муж меня не ценит и — о, Боже! —

Не посещал давно супружеское ложе…

Но! Я всецело неприступна и строга,

И не позволю на него надеть рога!

Я заклинаю Вас от имени прогресса:

Не поступайте же со мною, как агрессор,

А то боюсь, что я не выдержу атак

И распущу корсет, как крепость — белый флаг!

— О, наконец, мадам! Нельзя терять мгновенья!

Я отыщу местечко для грехопаденья:

Поедем за город в моем автомобиле,

Где припаду я к Вам, как царь Самсон к Далиле!

Мое авто придет за Вами, с черным верхом.

Мы разразимся в нем любовным фейерверком,

Затем мой торс и Ваш божественнейший стан

Соединим, как пролетарии всех стран!..

Кладу я трубку, но прощаться нету мочи:

Я трепещу весь в предвкушенье этой ночи!

Сорвите ж с губ своих, мадам, «о ревуар!» —

И не забудьте про прозрачный пеньюар!..

Гибель «Титаника»

Можно биться об заклад —

Было б только, чем бы —

Страсть приносит результат

Жуткий и плачевный.

Что ж, настройтесь на волну,

Дамы и девицы:

Мы расскажем вам одну

Притчу во языцех.

На лайнере круизном

К Бермудским островам

Ещё до социализма

Плыла одна вдова.

Она скучала вяло,

Ей опостылел Рим,

И с палубы плевала

В течение Гольфстрим.

Но судьба на этот раз

Ей снесла гостинец:

На вдову поставил глаз

Стройный аргентинец.

И когда косила ночь

На Саргассах травы,

Он вдове решил помочь

Сбросить давний траур.

Вдова уже два года

Носила свой обет,

И южная природа

Рвала её корсет,

Когда, горя от страсти,

Он тронул шеншеля —

То чуть в акульи

Пасти не прыгнул с корабля.

Поздно понял он, увы,

В маленькой каютке,

Что с любовью у вдовы

Очень плохи шутки…

Не пришлось смеяться б нам,

Всё б осталось в тайне,

Но их любовь напополам

Развалила лайнер.

Потом в их желтой прессе

Писали целый год,

Что в айсберг в этом рейсе

Вонзился пароход…

Так в каждой из оказий,

Сейчас и в старину

Мы все на бедный айсберг

Спешим свалить вину.

На их защиту станем

Мы дружеским плечом:

В том, что погиб «Титаник»,

Айсберги ни при чем!

Но тщательно проверьте,

Срывая в страсти плед,

Что вы, пардон, на тверди,

А не на корабле!

1981 г.

Черниговский водевиль

В городе Чернигове колокола гудят,

Улицы заполнила громада.

Строем выходя на губернаторский парад,

Шествует пожарная команда:

Впереди оркестра — бывший гренадёр —

Едет брандмайор, едет брандмайор.

Чёрные усища, тёмно-пегий конь…

Подливайте, бабоньки, маслица в огонь!

Ну, как тут не сойти с ума, пожалуй?

Мужчина — загляденье, ну просто блеск и шик!

В Черниговской губернии не сыщется пожара,

Которого б не смог он потушить.

Вдруг из-за поворота вышла Дунечка в чепце,

Окинула пожарных нежным взором.

Две розовые ямочки на Дунином лице

Тотчас же погубили брандмайора!

Впереди оркестра бывший гренадёр…

Дрогнул брандмайор, вздрогнул брандмайор.

Черные усища, тёмно-пегий конь…

Ой, не надо, бабоньки, маслица в огонь!

Как будто шмель красавца в сердце жалит,

Как будто рвутся струны раненой души…

Не улыбайтесь, господа, ему не до пожара, —

Он свой теперь не может потушить!..

Лентами в Чернигове каждый дом увит,

Шепчется испуганно громада:

Вслед за брандмайором поразил огонь любви

Лучшую пожарную команду.

Посреди семейства — бывший гренадёр —

Строгий брандмайор, стройный брандмайор.

Дуню обнимает крепкая ладонь —

Вот что значит — вовремя маслица в огонь…

Как Дуня хороша в вишнёвой шали!..

Есть у неё забота — распашонки шить…

В Черниговской губернии свирепствуют пожары.

Никто теперь не будет их тушить…

Песня В.И.Чапаева об Анке-пудеметчице и бое с фон-каппелевцами

Я, значится, усы свои подкручивал, —

Как вдруг влетает Петька, мой денщик:

«Ползет, — грит, — на нас фон Каппель тучею!»,

А я ему так прямо: «Не пищи!

Пущай бойцы натягують подштанники,

Пущай ослобоняють попаддю,

Коням нехай овса дають и пряники,

А я пойду Фурмана разбудю.»

Шрапнелею рванула артиллерия,

Ряды их раскромсали, как могли.

Гляжу, — ложатся наземь гады-белые…

Ну, тут и мы с Анютой залегли.

У них на флагах тот, что с трансформатора —

Ну, череп-кости — прямо дрожь берёть!

Орлы их кроють бомбами и матами,

А ескадрон пока в засаде ждёть.

Идут красиво — кителя с иголочки.

Барон их даже ванну принимал.

А тута вши совсем заели, сволочи, —

Хоть я ведь тоже — красный генерал!

Шмаляють хлопцы, словно одурелые,

Сбивають офицеров, как кегли…

Гляжу, — ложатся наземь гады-белые…

Ну, тут и мы с Анютой залегли.

Когда подперла к горлу ситуация,

Я Анку посадил за пулемет:

«Не дрейфь, — грю, — у нас емансипация!» —

А сам жму огородами — в обход.

Надел я бурку черную верблюжую

И как орел помчался к белякам.

Кобыла моя плакала сконфуженно, —

Как после боя пёрли на руках!

Эх, выпили мы бочечку победную,

И спели песни под Бюль-бюль оглы!..

Лежат в степях, чернеют гады-белые…

Ну, тут и мы с Анютой залегли.

1974 г.

Песня Анки-пулеметчицы про Василия Ивановича

Закучерявились мои годочки,

Срубили мою молодость с плеча…

Взглянуть теперь хотя б одним глазочком

На Петьку, на Василь Иваныча…

Таперь геройский вид не по карману,

Таперь усе пропиской дорожат!

Здоровый был мужик Василь Иваныч,

А главное-то — все соображал…

Бывало, подойдет и скажет: «Нюта! —

а сапоги блестять, как унитаз, —

Пойдем со мною в рожь на две минуты!» —

«Нет, — говорю, — Ивасик, не сейчас!»

Таперь девчонки расцветають рано,

Таперь их у школах учат, как рожать…

Здоровый был мужик Василь Иваныч,

А главное-то — все соображал…

Меня намедни в пионерки брали,

На митинге присутствовал народ…

Такие морды были у ентим зале, —

Что я жалела: где мой пулемет!..

Таперь по блату можно петь сопраном

И совесть прятать в личных гаражах…

Здоровый был мужик Василь Иваныч,

А главное-то — все соображал…

Ностальгия

Ох вы, братцы дорогие,

Мучит душу ностальгия,

Жжет меня, стирает в пыль и порошок!

Что за странная эпоха:

Слева плохо, справа плохо,

А ведь где-то же должно быть хорошо!

Я вонзаю глаз бессонный

Как пращу

Я кручу свой «Панасоник»

И ропщу:

Охмуряют беспардонно

Голоса,

Обещают за кордоном

Чудеса.

Там в Канаде ли, в Кувейте

Говорят:

«Пейте — ешьте, ешьте — пейте

Все подряд!»

Я вздыхаю втихомолку,

Я, ребята, не пойму:

То ли мне купить ермолку,

То ль повязывать чалму?

Припев:

А ты твердишь:

«Не горячись, мой свет,

Там хорошо.

Где нас с тобою нет!»

Мысли в черепной коробке

На волнах живут коротких:

Что ни ночь — прочнее чуждый корешок.

Отовсюду жду подвоха:

Слева плохо, справа плохо,

А ведь где-то же должно быть хорошо?!

Может мне в Париж отчалить,

Воду слив?

Буду плоть свою печалить,

Как халиф.

У французов это дело,

Говорят,

Начинают дети смело —

С октябрят.

Кто мои сомненья скрасит?

Свет не мил!

Ведь Тургенев, русский классик,

Там загнил!

Я ж такой, я ж парень с перцем —

От тоски возьму — помру!

Неспроста оттуда Герцен

Звал Россию к топору!

Припев.

Ох, они дождутся, гады —

Стану жертвой пропаганды,

Пропаду в их мутных дебрях ни за шо.

Ты не плачь, душа-дуреха.

Ну, слева плохо, ну, справа плохо…

А ведь где-то же должно быть хорошо!

Все. Пойду в профком сдаваться:

Пусть засунут мне свечу!

Вы меня простите, братцы,

Я вам взносы заплачу!

В коллектив назад примите —

Хоть в кашне, хоть нагишом…

Мы в цеху устроим митинг —

Погуляем хорошо!

Припев.

1983 г.

Оптимист и пессимист

Оптимист и пессимист —

Два больших философа

Как-то выпить собрались

И покушать досыта.

Возмущался пессимист,

Балычок смакуя вяло:

«В жизни радости так мало,

А дерьма — хоть завались!»

Тыча вилочкой в салат,

Сообщал он по секрету:

«Правды не было и нету.

И не будет, говорят.»

Припев:

А оптимист нисколечко

О том не горевал,

Рябиновой настоечки

Соседу подливал.

И утирая бороду

Краюхою ржаною

Кричал он: «Мы ведь молоды!

Плевать на остальное!

На остальное, в сущности, плевать!..»

Пессимист ругал харчи,

Цены и соления…

«Почему, — кричал, — молчит

Наше население?!

Экономика в беде,

Мало сеем, плохо косим.

А какой мы вред наносим

Окружающей среде!

Обошел на сотни лет

Всех нас Запад худосочный…

А отсталость оттого, что

В наших бабах сексу нет!»

Припев.

Пессимист, разинув пасть,

Позабыл про бдительность:

Вспоминал про нашу власть

Плюс производительность…

Крыл работников шприца,

Театры, стройки, службу быта,

говорил, что честь забыта

Ради красного словца…

Но, приняв еще одну,

В оливье рукою слазил —

И запел, как Стенька Разин

Утопил свою княжну…

Припев.

Время к полночи ползло

Легкою походочкой…

Тут ведь надо — как назло

Вся и вышла водочка.

Оптимист тут поднял шум,

Лил остатки из канистры:

«Все! Подамся в пессимисты

И такое совершу!..

Я устрою вам Китай!

С топором пойду по избам…

Нам с родимым организмом

Хоть умри, а выпить дай!».

Припев:

А пессимист нисколечко

О том не горевал,

Посапывал на коечке,

С икотой воевал…

Такой у нас народишко,

Что бог с ней, со страною:

Была бы только водочка —

Плевать на остальное!

На остальное, в сущности, плевать

1983 г.

Летающие тарелки

Взяв трояк для опохмелки,

Направляюсь прямо в док.

Вдруг — садятся две тарелки

У пивбочки, в холодок.

Вышли трое — морды прямо из штанов,

Говорят: «Давай желанье, Иванов!

Тут у нас, — они горланят, —

Есть чудесный тарантас.

Три заветные желанья

Может выполнить на раз».

«А не врёте, разгильдяи,

Не заест?!»

«Не боись, всё будет ляля,

Вот те крест!»

Состоял я в комсомоле,

Дул в армейке не трубе,

Мне ведь совесть не позволит

Думать только о себе!

Пусть жена в больнице лечит свой мастит —

Мне история ошибки не простит!

Вместе с мыслями собрался

И пришельцам нос умыл.

Говорю: «Хочу я, братцы,

Чтоб явился «Миру — мир!»

Врежьте Рональду — коросте

Аперкот, —

Пусть подавится от злости,

Сукин кот!»

Я стою, чешу в затылке,

Жду обещанных чудес…

Появляется бутылка

С этикеткою «Херес».

Я, конечно, возмутился — мол, обман!

А они мне говорят: «Стыдись, Иван!

Тут не техника капризна,

Тут в желании пробел,

Видно, больше пацифизму

Ты, тля, хересу хотел!»

«Правда ваша —

Сильно мучил перекир…

А теперь пускай шабашит

«Миру — мир!»

Ящик лязгнул чёрной пастью

В межпланетном кураже —

Из него вылазит Настя

В абсолютном неглиже:

«За своё, — кричит, — берёшься,

Рыжий хлыщ!

А ещё перед тарелками

Срамишь!»

Вот так колики прогресса!

Роковая параллель:

Я всегда после хереса

Вспоминаю про бабель…

А пришельцы усмехнулись и твердят:

«Все. Последнее желанье. Думай, гад!»

Я решил: себе дороже

Социальные шиши.

Надо мне без выпендрёжа

Дуть желанье от души.

.. А душа моя, как примет грамм семьсот,

Достигает фантастических высот!

Заявляю организмам:

«Раз осталась одна треть,

Я решил родной Отчизны

Завтра светлое узреть!»

В кулаке собрал всю волю

И зажмурился до слёз:

«Если можно — то без боли,

Если нет — давай наркоз!»

Щупальцой меня за кишки

Захватил их главный босс

И без всякой передышки

Мордой хрясть — в анабиоз.

Сколько так лежал, не знаю,

Мордой вниз.

…Просыпаюсь — мать честная!

Коммунизм!

Вроде всё как будто то же:

Ну, портреты там, ура…

Но глаза у молодёжи

Явно налиты с утра.

Что ж, сбылась мечта, едрёна вошь:

По потребности, мол, каждому нальёшь!

Там с откормленною пачкой

Докторов наук — мильён.

Все, прикованные к тачкам,

Прут в посудный павильон.

Значит, стёрли они разницу, пардон,

Меж физическим и умственным трудом!

Я в продмаг без остановки —

Всё ж бесплатно, всё за так!

Вынес дюжину «Перцовки»,

Взял, открыл, а там — первак!

Мне скулу от удовольствия свело:

Породнились, значит, город и село!

Вдруг кошмар меня тревожит:

Что потомки зарвались

И в припадке уничтожат

Основной антагонизм!

Забегаю я в парилку —

Ужас несколько ослаб:

Всё в порядке, жив, курилка!

Есть отличие от баб!

Постовые носят пейсы

И картавят от души:

Удалось вопрос еврейский

Положительно решить.

За заслуги в деле шахмат

И страдальческий венец

В центр звезды кремлёвской вжахнут

Их обрезанный конец.

Просмотрел программу «Время» —

И от сердца отлегло:

Вижу, гегемона семя

Победило, где могло.

Вся Земля — ну, что семейный твой альбом:

Кто за молот ухватился, кто с серпом.

Чтоб китайцы не жирели,

С ними там разобрались:

На Луне в оранжереях

Три мильярда сеют рис.

А монголы, чтоб овец своих пасти,

Коммунизм решили тоже пропустить.

Под водой живут японцы —

Разонравилась земля,

И теперь — для общей пользы —

Ловят их на мотыля.

Там, с дельфинами натешившись вовсю,

Лишь на нерест возвращаются в Хонсю.

Что касается до Штатов —

Никаких тебе проблем:

В Штатах все теперь мулаты,

И столица их — Гарлем.

Даже статую Свободы, говорят,

Перекрасили под чистый шоколад.

…Я узнал путём окольным,

Что на всей Земле прогресс.

Только в Польше беспокойно —

Снова сахару в обрез.

Как и было в предыдущие разы,

Воду мутят падлы — ихние ксендзы.

Окрыленная идеей,

Французня в конце концов

Превратила все бордели

В агитпункты для бабцов.

Если нет своей квартиры —

В агитпункт! И агитируй!

Словом, я протёр гляделки

И пришельца двинул в бок:

«Все. Сажай меня в тарелку

И вези обратно в док!

Как меня порядок будущий потряс —

Пусть узнает весь родной рабочий класс!»

…Так живи, земля родная.

Множь красу свою и новь!

Не напрасно мы страдаем

И чернилом портим кровь!

Чтоб яснели горизонт и окоём —

Покуём ещё, ребята, покуём!

1981 г.

Красавец

Ну, в том, что я — красавец, уже сомнений нет:

Я затмеваю всех, кто дышит возле.

Один известный скульптор ваял с меня портрет

В роденовской (весьма нескромной) позе.

Размноженные в гипсе достоинства мои

На слабый пол эффект производили

Такой, что парикмахерши, забывшись от любви,

Своим клиентам даже спины брили.

Любовь меня настигла весеннею порой:

В картинной галерее встретив Зосю,

Я понял: вдохновленный груди ее игрой

Писал «Девятый вал» сам Айвазовский.

Когда определился ее потенциал, —

На танцах, после праздничной получки, —

Я ощутил волнение, которого не знал

Балакирев со всей «Могучей кучкой»!

Два дня я был в ударе и сторонился дел,

От зосиной фигуры холодея.

И зов далеких предков в груди ее гудел,

Как амперметр у Майкла Фарадея.

Я ринулся в атаку и завязал бои

На самых близких подступах к интиму.

Но Зося обуздала достоинства мои,

Как комсомол Нурекскую плотину!

Зачем же нас морочат и в театре, и в кино,

Что женщина у нас венец природы?!

Изобразить их чувства искусству не дано,

Хотя оно принадлежит народу!

Ее моральный облик настолько огрубел

Под веяньем дремучего инстинкта,

Что через две недели сбежал я по трубе,

Как местные евреи в Палестину.

Их страшному коварству нет края и конца!

И мне, клянусь, товарищи и друга,

Понятны эти греки, которые в сердцах

Своей Венере обломали руки!

Эх, Запад!.

Вот по-французски женщина — «бабьё».

Звучит и одевается красиво…

А кухня, а манеры, а белье — ё!..

Опять же, в результате — перспектива!

Припев:

Эх, Запад! Не пот, а запах!

Не женщины, а сказки братьев Гримм!

«Мартини», бикини-мини

И наслажденье вечное, как Рим…

А что у наших? Где глянешь — там дефект,

А во-вторых — село, провинциалки:

Чуть-чуть повыше юбок интеллект…

Ну где ж тут справедливость, елки-палки?!

Припев.

У ихних мужиков — ситроен-бенц,

А брюки, а рубашка типа батон!

Се ля ви, как сказал их Джоуль-Ленц…

И я сказал бы — мне б его зарплату!

Припев.

А по секрету — так они ж не пьют:

Сидят весь вечер, дудлят полстакана!

Ну, правда, закусоны там дают —

Кальмары, жабы — прямо с океана!..

Припев.

Вот я и предлагаю: нас — туда,

Чтоб злачные места их загрузили,

А их — сюда! В объятья наших дам, —

На страх всей мировой буржуазии!

Припев.

Ты шницель жрешь… А у меня жена

Ушла намедни к негру-эфиёпу!..

Душа горит!.. Дай рубль, старина!

Ну, три копейки — на стакан с сиропом!..

Припев.

М и Ж

Посвящается Международному году женщин

Мне сказала мать моей жены:

«Теодор, не ползайте по полу!

Вы забыли, видно, что должны

Отвести ребенка утром в школу!»

А жена сказала: «Привыкай!

И не делай из себя цунами!

Даже сам товарищ Курт Вальдхайм

Объявил, что этот год за нами!»

Эх, не допели мы и не допили,

А гастрономы закрываются уже.

И, как сказал мне Вася, — заменили

На метро букву «М» буквой «Ж»!

Ну, пришел я выпивши вчера,

*Так супруга обошлась сурово:

За дверьми держала до утра —

Заставляла петь под Антонова!*

Да, теперь от баб покоя нет, —

Ведь они народ такой настырный:

Письма шлют в Госкинокомитет,

Чтоб во всех кино снимался Штирлиц!

Бабы собираются в стада,

Даже коллективно ходят в баню…

Вспомнят, как сожгли их Жанну Д Арк, —

Могут с нами сделать икебану!

Мужики! Я, думая о вас,

Принял обращение к народам —

Чтоб хотя б в получку и в аванс

Этот год остался нашим годом!

Но с тем ООНом спорить бесполезно —

И у него, видать, все бабы на уме…

Мне это надоело до зарезу:

Сегодня ночью на метро залезу

И снова там поставлю букву «М»!

Эх, не допели мы и не допили,

А скоро ли еще придется пить!

Ведь по секрету Васе сообщили,

Что могут год непьющих объявить!

* Вариант:

Так супруга, даром, что блондинка,

За дверьми держала до утра —

Требовала петь под Хампердинка!

Карта мира

Вступительная песнь

Взглядом собственным и МИДа

Я смотрю на карту мира.

Видим мы — и я, и МИД:

Мир имеет бледный вид.

Сердце тронула обида:

Дурят нас — меня и МИДа.

И больших страстей разгул

Вспыхнул пламенем в мозгу.

Позвонил я корифею —

Другу Левию Матфею.

Говорю ему: «Матфей!

Закупай, браток, портфей!

Хватит шастать по парадным.

Накропаем меморандум

И в конце мартовских ид

Запузырим его в МИД!»

Мои Матфей — кумир столицы:

Пьёт всё то, что может литься,

И, как верный ученик,

На меня ведёт дневник.

Если б не был он аидом —

Он бы где-то правил МИДом,

Но ОВиР семь лет назад

Остудил его азарт.

Вот с тех пор мы с ним скучаем,

Карту мира изучаем…

Но он всем ещё отплатит, —

Если нам портвейну хватит.

…Вот надели мы ермолки

И достали атлас с полки,

Разложили на полу.

Кир поставили в углу.

Дербалызнули по первой,

Закусив нектар консервой,

И Матфей, вошедши в раж,

Атлас взял на карандаш.

Говорю ему: «Матюша!

Что скажу тебе, послушай:

Жить могу я, поручась

Лишь за одну шестую часть.

Здесь у нас всё слава Богу,

Все вперёд шагают в ногу,

И растет за годом год

Вал на душу и доход.

Есть, но это и понятно,

И на нашем солнце пятна:

Население пока

Подворовывает слегка.

Но оно, сказать мы вправе,

Не наносит вред державе:

То, что каждый здесь крадёт,

За границу не уйдёт.

Наш Госплан всё это дело

Прогнозирует умело,

Так что даже воровство

близит наше торжество!»

В этом месте я, признаться,

Ждал, как минимум, оваций…

Мотя ж, словно истукан,

Изумлённо грыз стакан…

Песнь первая

Англия

Тёк портвейн по пищеводу,

Нёс желанную свободу,

Малосольный огурец

Пел в желудке, как скворец.

В это время мы решили

Рассмотреть проблему шире,

И себе за полигон

Взять туманный Альбион.

Упиваясь Джеймсом Бондом,

Смогом дышит древний Лондон.

Хватит Лондону ветшать —

Надо что-то с ним решать.

Больно строй у них увечен.

Может, дело в лярве Тэтчер?

Мы живём по Ильичу,

А она — по Гринвичу.

Хватит этой светской львице

Лярдовать и веселиться:

У железной леди ведь

Шансы есть и заржаветь!

Предлагаем ей резонно —

Выйти замуж за Кобзона:

По весне поёт Кобзон,

Как шотландский гарнизон.

Всем известно, что Иосиф

Свой парик для понту носит.

А на деле плешь Кобзона —

Эротическая зона.

Так что, выйдя за него,

Будет счастлива Марго!

В честь забот о русском барде

Свадьбу справят в Скотлэнд-Ярде:

Пусть напоследок поострит

Пресловутый Даунинг-стрит.

Ночью, сняв косоворотку,

Бард начнёт спецобработку:

Лихо, не боясь заноз,

Подключает к ней гипноз

Вместе с дымом папироски:

Метод — «Суслов-Кашпировский».

И внушает этой дуре «Капитал» и «Анти-Дюринг»,

Из Плеханова кусок

И Апрельский тезисок,

Псковских женщин стать и внешность,

Песню Пахмутовой «Нежность»,

Наших выборов отряд

И считалки октябрят, —

Чтоб Марго, прибрав кровать,

Пошла кандминимум сдавать.

Не, будет жить британский лев

У Кобзона, присмирев.

* * *

Заявляю громогласно:

Жить, товарищи, прекрасно!

Кто на это возразит —

Тот маньяк и паразит!

Мысль банальна в этой фразе,

Примитивен матерьял —

Это мой плебейский базис

На надстройку повлиял…

Но какими же словами

Описать, друзья, пред вами

Край, где нежно, как Бриджит,

Португалия лежит,

Принимая, как осанну,

Атлантическую ванну?!

…Вот по родине портвейна

Мы идем благоговейно,

И, поверьте, каждый фибр

Сочинять готов верлибр.

Так и хочется с разбегу

На цугундер принять негу

И упасть в ночной прибой

Как какой-нибудь плейбой.

Но, ребята, я уверен, —

Вы не знаете Матфея:

Встрепенулся он, как вошь,

И кричит: «Даешь дебош!

Это же несправедливо,

Что одни живут счастливо,

А другие весь свой век

Не вылазят из аптек,

И стоят в очередюге,

И сдувают пыль с усов,

В мерзопакостном досуге

Ожидая двух часов!

Где же равенство? Где братство?!

Где свобода, бля?!! Окстись!

Нет уж, без рукоприкладства

Нам никак не обойтись!»

Я сказал: «Не прав ты, кореш!

Ясно всем — ты лажу порешь.

Но предлог и впрямь хорош…

Я согласен на дебош.»

Песнь вторая

Дебош в Португалии

Зашли мы с ним вначале

В отель «Эксцельсиор»

И в трюмы закачали

Мадеру и ликер,

Запили смесь шампанским

На питерский манер —

Тут разум наш гражданский

Буквально помутнел…

Мы закусили дряхло

Биточком паровым —

И в воздухе запахло

Скандалом мировым.

Матфей направил зенки

В оркестр и простонал:

«Сыграйте летку-енку

И «Интернационал»!

Потом, держа десятку

Как флаг над головой,

Пошел плясать вприсядку

С испанскою вдовой…

Держа за поясницу

Дочь мэра поплотней,

Он обещал жениться

Немедленно на ней.

На чистой позолоте,

Как истинный гусар, —

«Здесь были Шура с Мотей» —

Мочою написал.

…Мы перекочевали

В портовый кабачок.

Там две каких-то крали

Нас взяли на крючок.

Но Мотя им красиво

Сказал, мол, тыры-пыр —

Мы, если тратим силы —

То на борьбу за мир!

Для небольшой разрядки

Мы выпили на бис, —

И тут же нам мулатки

Устроили стриптиз.

Естественно, в борделе

Безмолвствовал народ,

Пока они вертели

Под блюз запретный плод.

А Мотя, приняв стопку,

Вскричал как Бармалей:

«У наших те же попки,

Но чуточку светлей!»

И затянул сурово,

Прищуря левый глаз:

«Уеду в Комарово

И буду водолаз!

Для ОСОАВИАХИМА

Платил я взносы, но

Сегодня как Нахимов,

Я должен лечь на дно!»

Тут подскочили трое

Из местных забияк —

Их красною икрою

Мы терли, как макак…

Матфей кричал: «Попались!

Сейчас возьму разгон —

И всех вас на анализ

Отправлю в Пентагон!»

…Конечно, нас ушили,

Шпырнули нам укол,

И в мэрии решили

Составить протокол.

Очнувшись в каталажке,

Матфей воскликнул; «Мать!..

Пора нам без поблажки

Восстанье подымать!

Единственная мера

Нам может здесь помочь:

В плен забираем мэра

И засохшую его дочь.

А ты по-партизански

Дай в Петербург толчок —

Пусть на вокзал Финляндский

Пришлют броневичок…»

…В дальнейшем помню смутно

Шум, драки, пьяный звон…

Но к мэрии под утро

Пришел весь Лиссабон!

И Мотя-предводитель

С балкона, как Ильич,

Взяв громкоговоритель,

Им двинул свежий спич:

«Все в нашем мире гадском

Прогнило сквозь крутом!

Народ же португальский

Не числю я врагом!

Зачем, — в пылу экстаза

Кричал поверх их рыл, —

Веспуччи ваш, зараза,

Америку открыл?!

Да если б простудился

Америго-паразит —

Так Рейган не родился б

И СОИ не грозил!

Пусть будет труд в почете, —

Кончайте ваш стриптиз, —

Ведь всех в конечном счете

Прижмет капитализм!

Чтоб это стало явью —

Организуйте бунт!

Да здравствует Рейкьявик!

Я кончил. Зайт гезунд!»

…Цвел Мотя, как цветочек,

И я стоял, хорош…

Ах, что был за денечек!

Ах, что был за дебош!

Песнь третья

Франция

Тут с Матфеем мы прервались,

Всласть портвейном подковались.

Взяв за Ватерлоо реванш,

Понеслись через Ла-Манш.

Вот Париж — мечта поэта,

Город грёз и тет-а-тетов.

Ну и жизнь, скажу я вам!

Где ни плюнь — шерше ля фам!

Как они шуршат азартно

От Сорбонны до Монмартра!

Что ты там ни говоришь —

А Париж — всегда Париж!

Но скажу я вам, ребятки,

И у них есть беспорядки:

Потому-то в их норе

Льнёт к мужчинам Жан Маре

Тут Матфей икнул сурово,

Попросил законно слова:

— Да, — сказал он, — этот Жан

Лег пятном на парижан.

Но у дам прошу прощенья:

В чем причина извращенья?

А причина, брат, одна —

Там свободы до хрена!

Но не той, родной и близкой

Нашей — праведной марксистской,

А другой, что вывел в рейд

Лжеученый Зигмунд Фрейд.

Буржуазный паралитик-

Псевдопсихоаналитик

Свою совесть от и до

Променял на либидо!

Он твердил, что лишь в подкорке

Жизни главные подпорки,

Что инстинкт наш половой

Управляет головой…

В общем, все идеи слабы,

Если год не видишь бабы.

Запад, надорвав пупочки,

Учит Фрейдовы азы:

Все шизы — на сексопочве,

От простоя все шизы.

Вот Маре и в ус не дует,

А по Фрейду — либидует,

И похерив Интерпол,

Обижает слабый пол.

Я бы все их сучье семя —

Дю Фюннеса, Бельмонодо

Перевез в Нечерноземье

Вместе с ихним либидо, —

Чтоб пощупал этот псих

Грудь ивановских ткачих!

Если б этот Фрейд-развратник

Снял хоть раз с ткачихи ватник

И дошел до нужных дел, —

Он бы враз озигмундел!

Не понять ему, профану,

Что такое вал по плану.

На ивановских харчах

Весь инстинкт его б зачах.

Ну, а мы от вермишели

Не загнулись, не замшели!

И пока фуфло едим —

Наш народ непобедим!

Спортлото

Бокс

(Из объяснительной записки слесаря-краснодеревщика по поводу его опоздания на работу на месяц)

Как приехал я в столицу,

Так с вокзала тачку взял:

Захотелось порезвиться —

Дома ж этого нельзя!

Дернул бабу в «Метрополе»,

Где жрет только зарубеж,

Заказал кебабу с лёлей,

Говорю: «Знай наших, ешь!»

Заказал кило орешков,

Подвигаю — мол, грызи!

Тута к столику неспешно

Гнёт подвыпивший грузин.

Мной накормленной блондинке,

Под влияньем черных ген,

Предложил сплясать лезгинку

Диких гор абориген.

Я, конечно, полон злобы,

Несмотря на буржуёв,

Дал по морде «гамарджобе»

За скорбление моё.

Тут блюстители прибегли,

Руки начали крутить,

Ну, пришлось их, словно кегли

В кегельбане, запустить.

Никакой тебе культуры —

Рогом прут из-за портьер!

А в моей кандидатуре

Весу больше, чем центнер.

Драка — это ж моё хобби!

Покосил их, как овёс.

Побросал я их у «бобик»

И в милицию повёз.

Приезжаю я в участок —

Мне майор и говорит:

«Нынче родятся не часто

На Руси богатыри.

Нам такие геркулесы

Позарез сейчас нужны:

Будешь ты в тяжелом весе

Выступать за честь страны!»

Я девять дней тренировался,

Правила измором взял,

Но один пункт не давался:

Что ниже пояса — нельзя!

На десятый — тренер Боннэр

Мне боржомчика налил:

«Будешь драться в Лиссабоне

Ты с Мухаммедом Али!».

Мы под вечер прилетели,

Заезжаем в «Гранд-отель» —

Там уже нас ждут бабели

И двуспальная постель!

Ранним утром я газету

С переводчицей листал:

Все пророчат Мухаммеду

Очень быструю победу —

И готовят пьедестал.

В ихнем местном «Колизее»

Собралася вся деньга:

На Мухаммеда глазели,

На меня же — ни фига!

Объявили пикировку —

Мохаммед разинул рот…

Ну, — я думаю, — шалёвка,

Во, на публику даёт!

В первом раунде я сдуру

Прямо на него пошёл —

Он мою кандидатуру

Сразу уложил на пол.

Думал — вдарю для порядка!

Но тут совесть будто снег:

Ведь у нас была «разрядка»,

Ну, а главное — он негр!

Я читал у них в газете,

Где ни плюнь — апартеид,

И расист там каждый третий,

Как у нас — антисемит!

Он наносит мне удары,

Находяся весь в ражу…

Проявляю солидарность

И нырками ухожу.

Но — достал меня он свингом…

Слышу — главный рефери,

Наклонившися над рингом,

Объявляет: «Ван, ту, фри!..»

Перед зрителем неловко,

Вот ей богу, счас сорвусь!

Но тут вспомнил, как стыковку

С «Аполлоном» вел «Союз».

Нет, Кубасов и Леонов

Мой не переплюнут нерв:

Хрен с им, с этим «Аполлоном»!

Что возьмешь с него? Он — негр!

Ведь, когда убили Кинга,

Я же сам протестовал!

Встал я, вышел в центр ринга

И Мухаммеда обнял.

Если с близка приглядеться —

Он похожий на пуму.

Видно, доставалось в детстве

На плантациях ему.

…Вот четырнадцатый раунд.

Вижу — гнётся черный хлыст,

Норовит послать в нокаут,

А кричал, что пацифист!

Он же, курва, во Вьетнаме

Отказался воевать!

А на ринге хулиганит,

Как не вспомнить его мать?!

…Но — достал меня растяпа:

Правой — в печень, левой — в дых.

И опять упал я на пол,

Ну, а зал уже затих.

Вижу, он смеётся в профиль,

Думает, что всё ажур!

Тут я вспомнил: наш картофель

Грыз их колорадский жук!

То ж они арабских братьев

Превратили в партизан!

И душа сказала: «Хватит!»

И ещё — «Но пасаран!».

Я вскочил, поправил пояс —

Хватит шуточки шутить,

Вывел я свой бронепоезд

Из запасного пути.

И ударил, что есть силы, —

Так, что хрустнула рука, —

За Вьетнам, за Хиросиму

И за ихнего жука!

Он пол-Африки объездил,

Проповедуя бойкот, —

Я ему по морде врезал,

Чтоб закрыл свои черный рот!

Он согнулся, как сосиска,

Носом пыльный пол буря…

Отливали его виской,

Только думаю, что зря!

Я стоял на пьедестале,

Дикой гордостью томим,

Слушал, как они играли

Наш советский новый гимн!

…Ты, начальник, хоть и смейся,

Но я правду рассказал,

Почему на цельный месяц

На работу опоздал!

1975 г.

Буер

Весь слабый пол видал в гробу я —

Он, вродь, пришибленный какой!

Моя невеста просит буер,

Как будто буер есть покой!

Ей говорю: «Матильда, будя!

Где я в селе его найду?!»

Нет: «Подавай мне, Паша, буер,

Чтоб в ем кататься на пруду!»

Её ревную и к столбу я,

А тут наш местный педиатр

Ей рассказал про этот буер

И подарил ей пеньюар!

Ну, педиатру дал по лбу я —

Теперь он лечится в Гагре…

А Машка мне сказала: «Буер

Чтоб был готовый в декабре!»

Негодованием обуян,

Метался я, как ягуар,

А по ночам мне снился буер,

А в нем — Матильдин пеньюар…

Но не в обиде на судьбу я —

Она меня не подвела:

За то, что я построил буер,

Мне Маша сына родила!

Под ним струя светлей лазури,

Над ним луч солнца золотой!

Он вырастет и сядет в буер,

Как будто буер есть покой…

1975 г.

Водные лыжи

Я эти моды страх, как не люблю,

Их буржуазия родит в своём Париже.

Другое дело, скажем, по рублю…

Но речь сейчас пойдёт о водных лыжах.

Страна наша горит одним огнем,

Уже я на себе успехи вижу.

Мы наше счастье у станков куём,

А кое-кто — куёт на водных лыжах.

Вон Запад загнивает на корню,

В газетах пишут, что ему не выжить.

За это нашу прессу я ценю.

Но кое-кто гниёт на водных лыжах.

Подъем наш мощен, яростен и крут,

Холеру одолели мы и грыжу.

И мы идем, куда нас всех ведут,

А кое-кто идет на водных лыжах.

Сейчас, когда китайцы рвутся в бой,

Нам следует сплотиться всем поближе:

Не хочешь пить — не надо, хрен с тобой!

Но ты не рушь наш блок на водных лыжах.

Ты на меня здоровьем не дыши

И под рубаху спрячь свой пуп бесстыжий,

А то я одного уже отшил —

Он сесть не мог, не то что стать на лыжи!

Моя жена — не Джин Лоллобриджит,

Но я, как говорится, не обижен…

А вдруг она, лахудра, порешит

Фактуру обнажить на водных лыжах?!

Недопустим кошмарный этот жест.

Во что он населенью обойдётся?!

Едва она предстанет в неглиже —

У нас контакт с дельфинами прервется!

У нас есть недостатки кое-где,

Мы их бичуем как и бичевали,

Но если все на лыжах по воде, —

Не докуём мы то, чего ковали.

Твой голый вид мне — по сердцу пилой!

И, как певец народного престижа,

Я говорю: «Всех с водных лыж — долой!

Куда мы так придём — на водных лыжах?!»

Гимнастика спортивная

Товарищи! Мне больно и мучительно

Вас отрывать в законный выходной,

Тем более, что завтра День учителя

И праздник Конституции родной…

Поля страны уже почти что убраны,

Идет в Ираке с курдами война…

А эта сука — наша Элла Губерман

Вчера опять свалилася с бревна!

Ее тренировали и кормили мы,

Как айсберги стояли за спиной,

И, несмотря на чуждую фамилию,

Мы все ей доверяли, как родной.

Народ три года жил Олимпиадою,

На это дело потратил до хрена —

И ничего! Пока никто не падает!

А вот она — свалилася с бревна!

Во мне сейчас одно бытует мнение, —

Что налицо у нас коварство и обман:

В упаднических этих настроениях

Давно подозревалась Губерман!

Сводя с Отчизной свои счеты давние,

Пошла на преступление она.

Ну, нету никакого оправдания

Тем, кто так подло падает с бревна!

Товарищи! Давно уже не дети мы.

А здесь крамольный варится бульон:

У нас есть достоверные свидетели,

Чье она носит на себе белье…

Пора поставить все вопросы ребрами —

Ведь это ж наша общая вина:

Вот потому, что мы такие добрые, —

У нас кто хочет падает с бревна.

Она вот тут оправдываясь мелочно,

В патриотизм наш бросила крючок —

Что, мол, она невинная, как девочка,

А на бревне попался ей сучок!

Она клевещет на советских плотников

И ищет, очевидно, дурачков:

Мы ж то бревно таскали на субботниках

И что-то в ем не видели сучков!

Должны мы заявить сейчас, товарищи, —

И в этом нас поддержит вся страна, —

Что в данной пятилетки год решающий

Никто у нас не упадет с бревна!

Тем, кто в наш сад еще бросает камешки,

поставим отрезвляющий компресс!

И не позволим всяким Губерманишкам

Оклеветать родной наш русский лес!

Гимнастика художественная

(Письмо в газету)

В газете вашей я читала факты,

Что, мол, вопрос с мужчинами решён.

Мне — двадцать пять, а замужем не пахнет,

Хоть запахи я чую хорошо.

Вот у моей подруги, скажем, — насморк,

Но есть уже маститы и свекровь…

А я считаю: каждая гимнастка

У нас имеет право на любовь!

Семь лучших лет я отдала отчизне —

Сигала со скакалкой и мячом.

А в результате — нет интима в жизни,

Хоть он у прочих женщин бьёт ключом!

Вы там поймите: это не нападки,

А нужная и здравая мысля:

Ведь как-то ж устраняют недостатки

Во многих отстающих отраслях!

Вот в сфере быта и озелененья

Бесхозности не сыщешь ни фига…

Пора, чтобы и в женском населенье

Распределяли поровну блага!

В конце концов, ведь есть прокуратура,

Общественность, больницы, профсоюз!

Что ж мне, в сберкассу сдать свою фигуру

И, хоть там никакой, а всё же — бюст?!

Куда же наши органы поделись,

Когда гражданка спит и жаждет нег?!

Ведь защищали вы Анжелу Дэвис!

А я ж — своя, а не какой-то негр!

Вот вы ж добились запрещенья гонки,

Войны холодной снизили угар, —

А для родной трёхкратной чемпионки

Не можете подкинуть экземпляр?!

Поймите, это ж мне не для потехи,

Не для каких-то цирковых арен!

Вы, говорят, одной Эдите Пьехе

Ансамбль «Дружба» выдали в гарем…

Пусть просьба моя выглядит убого,

Но в городок наш русский под Москвой

Пришлите мне, редакция, любого!

Пусть он там будет плохонький, но — свой!

1978 г.

Горные лыжи

Не пойму, ребята, не пойму,

Перед кем роняем мы престиж?

Как же так, на родине Муму

Нету корифеев горных лыж?!

И ликуют, видя наш застой,

Буржуазные лишенцы и лишенки…

Где же горнолыжный наш Толстой?!

Где слаломные наши Евтушенки?!

Вот смотрю я телик, матерясь:

Снова наши дуют. Анекдот!

А Суворов в Альпах — русский князь! —

Ездил на заду, как патриот!

А теперь жидки и немчура

Перед нами снеги колупают…

Где же скоростные Блюхера?!

Где утоп слаломный наш Чапаев?!

Плохо проверяют матерьял,

Коль на лыжах портят борозду.

— Тот не русский, — Гоголь повторял, —

Кто не любит быструю езду.

Русский дух враги загнали в щель,

Водят как детей нас вокруг пальца…

Где же горнолыжный наш Кощей?!

Кто побил нам слаломные яйца?!

Станиславский дока был из док —

«Я не верю!» — рыкал, как в бреду,

В смысле, чтоб умел любой ездок

Перевоплощаться на ходу.

Ну, а наших гнут, как каучук,

Все таланты, пиявки, отсосали…

Где же скоростной наш Бондарчук?!

Где же горнолыжный наш Сусанин?!

Надо срочно что-то предпринять,

Тронуть государственный запас:

Сахарова можно променять

На специалистов горных трасс.

Но бунтарский дух, гляжу, закис.

Мало вас мы, фрайеров, давили!..

Где ж Лаврентии Палыч — слаломист?!

Где застрял наш горный Джугашвили?..

Городки

Июльским утром у реки

Собрались наши мужики —

Сыграть партейку в городки

И принять дозу,

Но тут глядим — пылится шлях,

И прет на личных «Жигулях»

Наш председатель, некто Лях,

И сразу — в позу.

Он здесь чужак, полячишко дотошный,

Перед начальством мечет он икру,

Ему плевать на спорт наш городошный —

Простую нашу русскую игру.

Кричит: «Вы, сукины сыны,

Здесь протираете штаны!

Мы ж государству сдать должны

Излишки мигом!

А вам на это наплевать,

А чтоб за хлеб повоевать —

Так это фигу!»

В душе мы с ним, конечно, согласились:

В разгар страды — грех на душу берём…

Но если б мы с утра не похмелились —

Ходить бы ему, гаду, с фонарём!

Наш сторож Гриша Пиночет, Философ и авторитет

(За что и получил впослед

Такое имя),

Взял власть за тощие грудки

И задышал ему в очки:

«Усвой, католик, — городки

Для нас святыня,

Не порть нам, дядя, шарм и панораму,

Не раздражай нас скудостью ума:

Мы выполним аграрную программу

И хлеб сдадим державе в закрома.»

А зоотехник Михаил

Ему сто семьдесят налил,

И сам до дна опорожнил

Свою поллитру:

«Чтоб урожаи как след сберечь,

Прошу, — грит, — Вас не пренебречь —

Давай хлебнем за Вашу Речь

За Посполиту.

Ты нам родня и враг татарам крымским,

Своё ещё мы скажем на полях,

А что поляк теперь стал Папой Римским

Так и Бжезинский тоже ведь поляк.»

Тут председатель осерчал

Так, что стакан не замечал,

Ногами топал и кричал,

Мол, — ух ты, ах ты!

Меня Михей толкает в бок:

— Гляди, как бьётся, голубок!

Видать и впрямь, не дай нам Бог

Связаться с шляхтой!

У них там в Гданьске нынче забастовки

За сахар и за новый профсоюз,

Так что, братки, без третьей поллитровки

Решить я это дело не берусь.

Поляк заныл: «Колхоз, народ…!» —

Нас на сознательность берёт,

А сам не курит и не пьёт,

И спорт не любит…

Ну, так и лезет на рожон,

Не может он понять, пижон:

Мы ж городками бережём

Колхозный рубль!

Мы в городки куём своё здоровье,

И нервы наши, как всегда, крепки.

А вот у них там смута с малокровьем, —

Поскольку Польше чужды городки.

Тут я взял слово и сказал:

«Братва, пора кончать базар,

Не тратьте попусту накал

И пыл, однако.

Мы всё же ценим их страну, —

Ведь помогали нам в войну

Четыре их танкиста, ну,

И их собака.

Ты, председатель, погоди, не кисни,

Нам трудности и смуты — пустяки.

Ведь оттого и танки наши быстры,

Что весь народ играет в городки!

Сейчас партейку мы родим

И выйдем в поле, как один,

На поруганье не дадим —

Мы ж солидарны…

Кто врёт, что подвиги редки, —

Готовь для сахара кульки,

Мы перейдём на буряки

И скипидары.

Ответим дружно картеровской своре:

У дядь из НАТО руки коротки!

И вскоре все в Варшавском Договоре

Как пить дать, заиграют в городки!

Гребля

О Моне Лизе зная понаслышке,

С чужих и даже неприличных слов,

С младых ногтей любили мы, мальчишки,

Одну простую девушку с веслом.

Она стояла в сквере у вокзала,

С высокой грудью, с чёлкой на пробор,

И ни зимой, ни летом не слезала,

Блюдя собой отечественный спорт.

О ней вздыхать имелись все причины:

Ведь в подростковый возраст ключевой

По ней мы анатомию учили

И точно знали, где у них чего.

Волненья наши ширились и крепли,

Ночами снился гипсовый корсет…

Мы поняли тогда: важнее гребли

У нашего народа дела нет!

О, вкус познанья — горький вкус лимона.

Что в скверик нас заброшенный несло?

Мы грезили судьбой Пигмалиона

По отношенью к девушке с веслом.

Футболочка её в полосках алых

И трусики оттенка «мумиё»

Отождествляли наши идеалы…

И жизнь свою мы строили — с неё.

Прошли года. Мы выросли, окрепли.

Был каждый сыт, обучен и обут.

Все занялись теперь народной греблей:

У нас теперь все, как один — гребут!

Пусть западный политик пыл умерит —

Народ наш их замашки не простит:

Вот ведь никто на свете не умеет

Прекрасней нас смеяться и грести!

Мы любим жить. И мы живём красиво!

Когда капитализм пойдёт на слом,

Мы на его могиле, словно символ.

Поставим нашу девушку с веслом!

1979 г.

Конный спорт

(Рассказ конюха сборной команды СССР)

Значит, вот как дело было:

Наша славная кобыла

До безумья полюбила

Привозного жеребца.

Был, признаться, парень странный

Жеребец принцессы Анны,

Длинногривый и буланый —

Видно, в дядю, иль в отца.

А в тот год принцессе Анне

Нет, чтобы купаться в ванне —

Вздумалось в соревнованьи

Соискать конкурный приз…

У буржуев как ведётся?

Если уж ему неймётся —

То хоть в стельку расшибётся,

Только б выполнить каприз!

Вот на радость той кобыле

К нам британцы прикатили

И с собою прихватили

Иноходца-жеребца.

Как она на нем скакала!..

Нашим было места мало.

Я уж думал — всё пропало,

Лам-ца-дрица гоп-ца-ца!

Но моя кобыла Нила

Суть мгновенно оценила

И в конюшне соблазнила

Иностранца. Пару раз…

И когда пришли их грумы,

Он уже про приз не думал,

Лишь стоял, соломку хрумал

И косил усталый глаз.

Те кричали, пили виски,

Восклицали по-английски: —

Мол, на привязи не висни! —

Да какой с него был толк!

Анна нашу власть чернила,

Ну, а я хлебал чернила.

И без слов здесь ясно было:

Нила выполнила долг!

На другой день их газеты,

Клевеща про всё про это,

Поместили три портрета —

Нилы, мой и жеребца…

Ну, а наши балагуры

Взяли все призы в конкуре!

И катились слёзы-дуры

С августейшего лица.

Так вот, детки мои милы:

Рядовая, бля, кобыла,

А здоровье не щадила,

Чтоб достался нашим приз!

Пусть враги кричат с досады.

С малых лет, с яслей, с детсада

У кобыл учиться надо

Проявлять патриотизм!

Коньки

Есть у нас причины для тревоги,

И весьма весомые, увы.

Здесь пробел у тренеров у многих:

Развивают конькобежцам ноги

Вместо, извините, головы.

Вот возьмите случай в Амстердаме:

Во втором забеге на пятьсот

Фаворит наш, беспартийный Дамин

Строил глазки зарубежной даме —

И не смог вписаться в поворот.

А потом в отеле «Юбер Аллес»

С ней режим нарушил. Поутру,

Когда в номер мы к нему ворвались,

Руки там чужие оказались,

А точнее, ноги — ЦРУ.

Этот жест, сомнительный и гадкий,

Слабой головы побочный плод.

Мы ж его проверили до пятки:

Вроде, биография в порядке,

И отец, хоть русский, но — не пьёт.

Это ж происк мира сволочного:

На коньках нас удушить хотят!

Мы к ним — с Хельсинкской программой новой,

А они — занюхали Корчного

И растлили нам Большой Театр!

Мы уже имели горький опыт,

Корень зла нам нужно зрить ясней:

Помню, кое-кто в ладони хлопал,

Когда жмот и циник Протопопов

Для отвода глаз плясал Масснэ.

В мире слишком неспокойно стало.

Рейган вынул ядерный кулак.

Значит, бдеть нам надо неустанно,

Сделав вывод из Афганистана…

Да и в Польше нужен свой Бабрак!

Нет, всё-таки нам истина дороже:

Многое не ладится на льду.

Но должны сказать мы с вами всё же,

что на коньках стоим мы в пять раз тверже,

Чем в девятьсот тринадцатом году.

Но ещё победа неизбежна.

Мы же ведь их били под Москвой!

И в ответ на выпад зарубежный

Мы повысим нашу конькобежность,

Занявшись вплотную головой!

1978 г.

Прыжки с трамплина

(Рассказ бригадира лесоповальческой бригады на трассе Уренгой-Ужгород)

Я, может быть, сейчас скажу немного длинно:

Всему виною — прыжки с трамплина.

А дело в том, что год назад какой-то гангстер

В горах построил трамплин гигантский.

Я с малых лет, как к левитановым полотнам,

Припал душою к суперполётам.

Во сне летал и наяву я постоянно —

Ну, как Янковский у Балаяна

В тот роковой для меня день в Бакуриани

Уже я думал — рекорд в кармане.

Внизу стоит толпа и смотрит, рты разинув —

Сплошные кепки. А в них — грузины.

Судья толкнул меня вперёд и охнул слабо.

Сам стал зелёный, как флаг ислама.

Когда я прыгнул, под лопатку ткнулось дуло.

А сзади голос: «Вертай к Стамбулу!»

Я говорю: «Да у меня ж не «ИЛ, а лыжи!

Нас над границей собьют свои же!»

А он в ответ: «Да ты любому дашь здесь фору!

Жить хочешь, дядя — вертай к Босфору!»

…И как ракетчики не сбили нас обоих?…

Спасибо, мама, что я не «Боинг»!

Так пролетел я километров тыщу триста —

Причем, под дулом у террориста.

Видать, с напарником моим общались черти,

Но только вижу — внизу мечети.

Он соскочил, а я застрял в лимонных ветках,

На что и била их контрразведка.

Но я не выдал, не сболтнул, не брякнул всуе,

За что и как мы тут голосуем.

Я ЦРУшникам твердил в припадке бурном:

«Хочу обратно, к родимым урнам!

Хочу в свой край полей, лесов и дисциплины.

Там мой народ и там мои трамплины!»

Потом меня — всё это помню я до дрожи —

Постигла участь их молодёжи.

Конечно, кое-кто и там живёт шикарно,

Но я трудился, как папа Карло.

Так и погиб бы на чужбине я, как Овод,

Когда б не дальний наш газопровод.

К нему добрался я, поллитру хряпнул с горя

И — полз по трубам до Уренгоя.

Ну что ж, пошли валить стволы, кончай собранье!

Спасибо, братцы, всем за вниманье.

Романс пулевого стрелка

Дайте место, братцы, моему стиху —

Расскажу вам вкратце всё, как на духу:

Смутно помню батю, братьев на печи…

Батя мой в штрафбате пулю получил.

Я впитал наследство это с молоком:

Стать мечтал я с детства пулевым стрелком.

В драках, а не в спорах рос я, сорванец.

Сладок был мне порох, нежен был свинец.

Забывал я в тире хлеба благодать, —

Только б мне, задире, вдоволь пострелять!

Как краснел обильно, встретившись с бабьём!

Был любимым фильмом «Человек с ружьём»…

«Кабаны», «олени» рассыпались в дым.

Мне б не по мишени, мне бы — по живым!

Тренер матерился: «Ах, ядрёна вошь.

Ты не там родился, не тогда живешь!

Злоба так и шпарит! Давит, как печать…

В СМЕРШе б тебе, парень, маятник качать!»

Слышал не однажды и о нём самом:

Ох, и пострелял же он в тридцать седьмом!..

Шёл, забыв соблазны, к цели прямиком.

Стал я экстра-классным пулевым стрелком.

Не прощал обиды, но остался цел.

Белый свет я видел только сквозь прицел.

Титулы, медали, праздников шабаш…

Годы замелькали — вышел я в тираж.

Заглотну я ужин, плюну в потолок —

Никому не нужен пулевой стрелок!

С горя взял да запил, словно сыч, надут.

В террористы запись наши не ведут…

Я сосу ириски, я пасу коров —

Ну, а Папа Римский ходит жив-здоров!

Ах, Агджа — растяпа, шансы растерял!

Где б был нынче Папа, если б я стрелял?!

Рейган — канарейка президентом стал…

Где б был нынче Рейган, если б я стрелял!

Дом мне, что берлога, я ещё не стар.

Мне одна дорога — дуть в Афганистан!

Одного желаю, к одному стремлюсь:

Там я — постреляю! Там я — порезвлюсь!

Ну, а коль догонит пуля-западня, —

Кто-нибудь схоронит среди гор меня.

Почерк торопливый грянет в пару строк:

«Здесь лежит счастливый пулевой стрелок».

1986 г.

Стрельба из лука

Стрельба из лука — это, брат, такая штука:

И загогулина тебе, и закорюка.

И как считает наша славная наука,

Нам нету равных в ней от Анд до Бузулука.

Считает Запад: мы ленивы и затасканы.

Но им известно: в нас бушует кровь татарская.

Не зря ж татары триста лет, башибузуки,

Россию гнули, как свои большие луки.

С тех пор прошло немало дней в кровосмешенье —

И нам никак не промахнуться по мишеням.

Ведь даже Горький, наш писатель пролетарский,

Твердил, что «мать» мы произносим по-татарски.

О, это слово, эти гневные три звука

Дают нам силы, чтоб вовсю стрелять из лука!

Оно поило Русь века своим нектаром,

А если так — тогда спасибо всем татарам!

К чему я это? А вот ты идешь, затарен,

Глаз косишь — а я вижу: свой, татарин.

Не иностранец, не какой-нибудь япошка,

А наш, родимый, отатаренный немножко.

А то, что глаз прикрыт — так это не докука:

Так людям просто легче целиться из лука.

Узнаем мы друг друга и за Гибралтаром

По этой явной принадлежности к татарам.

Прошли мы с нею и сквозь войны и мытарства

И никогда не отречемся от татарства!

Пусть говорят, что между Польшей и Китаем

Мы, как Сизифы, экономику катаем…

Дадим возможность посмеяться им задаром:

Они ж не знают — всё до фени нам, татарам!

Учтут пусть, гады: с этой тягой питьевою

Гораздо легче нам справляться с тетивою.

Пусть катят бочки — мы их выпьем! Прочь интриги!

Не хватит стрел — мы пересядем все на МиГи.

Мы в этом деле, кому следует, клянёмся:

Пусть ставят цели — ну, а мы не промахнемся!

1984 г.

Фехтование

С.Никитину

По поликлинике,

Лопая финики,

Знать, на прием к свояку, —

Сам видел, товарищи! —

Шел фехтовальщик

С дырочкой в правом боку.

Я ему в прозе

Задал вопросик —

Надо же мне, дураку!

Теперь на приемы

Ходим вдвоем мы

С дырочкой в правом боку…

Хоккей

Ю.Визбору

Когда мы пили с милою коньяк,

Мне позвонили вдруг из Гетеборга.

Я трубку снял и говорю: «Здесь Борман!»,

А он кричит в ответ: «А там Третьяк!».

Он говорит: «Ты дожил до седин,

Теперь для космонавтов пишешь песни…

А тут такие судьи, что хоть тресни —

Одно жулье. Приедь к нам, посуди!».

Вот это для мужчин! Я сразу принял вызов

И на аэродром помчался прямиком.

А милой я сказал: «Ты включишь телевизор, —

А там, среди реклам и зарубежных дам,

Проносится по льдам

Твой Визбор со свистком!»

С тех пор я много раз хоккей судил

В своей стране и в отдаленных странах,

Но вспоминал навязчиво и странно

Ту милую, с которой вместе пил.

Теперь коньяк другой мужчина пьет —

Он не поэт, он не актер, не Визбор,

Но смотрит с моей милой телевизор,

А я свисток засовываю в рот…

Я знаю, жизнь его закончится печально —

Когда-нибудь его ошпарят кипятком:

Ведь у нее в груди любовь кипит, как чайник, —

Там явно нужен я (3 р.), я со своим свистком!

Монолог у старинного полотна

Хранит музейный холодок старинные полотна.

И кто на них изображен — нам не понять уже…

Они уходят в забытье попарно и поротно,

Тем самым как бы завершив амурный свой сюжет.

Ну что ж, давай махнем рукой вослед им, уходящим:

Ведь рамы для сердечных дел не лучшая оправа…

Сладка любовь, сладка любовь, сладка любовь, и слаще

Пока что не придумана забава.

Дробь барабанная гремит и слух юнцов чарует.

Хрустящий клевер жеребцы жуют, кося белком.

Любуясь выправкой улан и золоченой сбруей,

Гурьбой красавицы бегут за удалым полком.

Летит воздушный поцелуй, призывный и манящий…

И все забыть готовы вы: что подвиги, что слава!

Сладка любовь, сладка любовь, сладка любовь, и слаще

Пока что не придумана забава.

Но что-то этот грустный ход сулит нам и тревожит.

И мы навытяжку стоим, не в силах объяснить,

Какую мысль хотел внушить нам спившийся художник,

Меж тем и этим протянув невидимую нить?

А он смеется нам в лицо и щурит глаз пропащий:

«Ну что вы, други, ну и ну, все просто, ей-же право:

Сладка любовь, сладка любовь, сладка любовь, и слаще

Пока что не придумана забава!»

Ну что им, братцы, до того, что сторож ключ железный

Сейчас за вами повернет, и вы уйдете? Что ж, —

Они к избранницам своим прильнут, навек исчезнув.

Сюжет, как видите, не нов. А где новей возьмешь?

Не все ль равно, когда поймешь: все в мире преходяще.

И лучше этих дерзких дней не сыщется отрава…

Сладка любовь, сладка любовь, сладка любовь, и слаще

Пока что не придумана забава…

1981 г.

Погоня

Сверчков безумный хор стихал

И звезды вспыхивали ярко,

Когда тебя я настигал,

Моя беглянка.

Лился свинец со стен крутых,

Цари венцы срывали в горе,

И кожей чувствовала ты

Мою погоню.

Металл тупился о металл,

Стрела щетинилась на сломе…

Соперник мой грома метал

В бессильной злобе.

Вожди пятнадцати держав

Гнались за мною, шеи быча.

Но крепко я в руках держал

Свою добычу.

В небытие шли сентябри

И исхудавшие апрели…

О, сколько простынь с той поры

С тобой согрели!

Какую б муку Бог ни дал

Мне испытать в последний день свой, —

Я не раскаюсь никогда

В ночном злодействе!

1980 г.

От великого к смешному

Ты, бывало, меня кликала

Из своих краев вишневых

От смешного до великого,

От великого к смешному.

И твоих причуд сподвижники

С золотыми поясами, —

Хлопотали чернокнижники

Над своими чудесами.

Зимы грустные, как рекруты,

Шли к поклону поясному…

Слова молвить было некому, —

И никто не молвил слова!

Бог толкался между зимами

И косил зрачком кровавым…

Только ты, моя любимая,

Колдовала, колдовала!

Привораживала, кликала…

И хотел, хотел припасть я

То к смешному, то к великому

Белоснежному запястью.

И моим губам доверчиво

Ты дорогу открывала

К двум божественно очерченным

И таинственным овалам.

Стыла ночь в изнеможении,

Словно души отпевала…

И в двойном твоем движении

Колдовство торжествовало.

Кожа пахла земляникою,

И мы мчались в пляске новой

От смешного до великого,

От великого к смешному!

1978 г.

Снег в Москве

По Москве проходит снег

Неуверенной походкой.

Замолкает Ряд Охотный:

По Москве проходит снег.

Хлопьев лёгкая молва

Изумляет лики зданий,

И спасает от признаний

Хлопьев лёгкая молва.

Словно белый-белый стих,

Снег врывается в молчанье.

Он других снегов начало, —

Словно белый-белый стих.

Только б не поверить мне,

Что твои глаза — чужие

В то, что мы напрасно жили

Только б не поверить мне.

С незапамятных времён

Льётся молоко из кринки.

И горят во мне искринки

С незапамятных времён.

По Москве проходит снег,

Прячась в памятников складки.

До чего же всё же славно:

По Москве проходит снег!

1976 г.

Зима

Снег целомудрен, как святоша.

Он к вознесению готов,

Вселяя набожность в истошных

Бездомных утренних котов.

Коты глядят подобострастно,

Как мчат авоськи в магазин,

И, жёлтый глаз воткнув в пространство,

Клянут несправедливость зим.

Зима вытягивает шею

И тщится заглянуть вперёд,

Где ей за власти превышенье

Апрель готовит эшафот.

Забыв про стыд и осторожность,

Заставив сбросить пояса,

Январь метели, как наложниц,

Пустил по городу плясать.

Я в этой белой вакханалье,

Холодный день прижав к виску,

Как в ученическом пенале,

Храню домашнюю тоску.

Пока ж зима державный скипетр

В январскую вложила длань.

И наши души, словно скифы,

Своим волхвам приносят дань.

1980 г.

Настанет день…

Настанет день — мы соберёмся вместе.

Не в позабытых снах, а наяву!

И наши не расседланные песни

Войдут в тугую память, как в траву.

Настанет день — и мы поднимем с полки,

Как амфоры с глубин морского дна,

Альбомы, где сверкая, как осколки,

Любимых наших дремлют имена.

Настанет день, морозный или пыльный,

Исчезнет расстояния изъян.

И мы поймём, что всё, что с нами было,

Зовётся просто-напросто — друзья.

Настанет день… Когда же он настанет?!

И лиц созвездья вынырнут из тьмы…

Нас соберёт далёкий полустанок,

Где будут только память, юность, мы…

«Полоска заката светла…»

* * *

Полоска заката светла,

Но крылья ветров тяжелеют:

В железные клювы ветра

Вложили зимы ожерелье.

Не в силах подняться они,

Лишь снег исторгают из легких,

Лишившись в январские дни

Призванья ветров перелетных…

В ветвях одичалых берез

Заполнены птичьи пробелы.

Как прочерки санных борозд,

Пусты они и оголтелы.

Их песен унылый напев

Вонзается в землю, как посох,

И тает в морозной крупе:

Не голос, а так — отголосок…

Стынь

Небо светло-голубое.

Стынь. Апрельская пора.

Мы стоим вдвоём с тобою

Между «завтра» и «вчера»,

Позабыв названья суток…

Ветер в улицах шуршит.

Этот странный промежуток

Ладно скроен, крепко сшит.

Но какой мудрец господний,

Переврав простой мотив,

Взял назвал его — «сегодня»,

Звуки зябкие сплотив?

Вот «вчера» — другое дело!

В нём — и пылкость, и металл!

Сразу чувствуется — демон

Над согласными витал!

Сразу чувствуется точность,

Вдохновенье, а затем —

Окрылённость, полуночность,

Исступлённость лёгких тел.

Или взять, к примеру, «завтра»:

Звук стремителен и чист.

По всему видать, что автор

Был изрядный оптимист.

Выдал — будто выпил залпом!

Запечатал, как смолой.

Говоришь себе: «до завтра!» —

И «сегодня» — с плеч долой!

…И ни тени вероломства

Не срывается с чела

После нашего знакомства

Между «завтра» и «вчера»…

1980 г.

Марина Мнишек

За белой стеной монастырских черешен

Плыл месяц, на ниточке тонкой подвешен.

Серебряный шарик на тоненькой нитке

Качался в ночи у скрипящей калитки.

Шляхетные губы сжимая, корила

В саду Самозванца гордячка Марина.

А он её гладил зрачком исступлённо…

И в воздухе пахло Москвою спалённой.

И в воздухе пахло великою смутой,

Ромашкой, травою и дикою рутой.

Он грудь целовал ей, шелка разгребая.

Жгла губы ему её кровь голубая.

«Корону! Корону!» — молила Марина.

И каплями крови горела малина.

…Полки собирались у польской границы,

Когда открывала Марина ресницы.

И слуги несли ему в кружке рассолу,

Сочувственно глядя: Наследник престола!»

Он тихо скулил: «Эх, водчонки хотя бы…»

…А там, на Руси, уже плакали бабы…

1981 г.

Цыганочка

Месяц — бубен золотой в звездном балагане,

Кони гривами метут спелую траву

Вечный призрачный костер. А вокруг — цыгане.

Тянут песню чавэле, словно тетиву.

Ах, зачем вы забрели в нищенском убранстве

В наш безжалостный простор, в наши невода!..

Перепутав времена, мечетесь в пространстве,

Как мониста нацепив сонные года

Речи жаркие текут, обжигают губы,

Позабыт который век и который час!..

Беззаботно могут так только однолюбы

На огонь всю ночь глядеть и пускаться в пляс.

Но покуда мир стоит, и в крови броженье, —

Пусть не высохнет слеза, катит к горлу ком:

Выше власти и деньги — вечное движенье!

Пой, цыган, пляши, цыган, щелкай языком!

В тот день

В день, когда с ёлки снимали игрушки —

Вату снимали, и дождик, и домик,

В день, когда год уходивший всё глуше

Кашлял в подъезде, прикрывшись ладонью,

В день, когда спрятали бусы и тигра,

А на их месте будильник затикал —

Что-то сбежало из нашей квартиры,

В дверь проскользнув незаметно и тихо.

И ничего не случилось как будто.

Не одолела ни горечь, ни жалость.

Но, просыпаясь, я понял: под утро

Что-то из нашей квартиры сбежало.

Необъяснимость меня закрутила,

Бросила в стужу январских колодцев.

Что-то сбежало из нашей квартиры

И никогда, никогда не вернётся…

1979 г.

«Дотянусь до тебя…»

* * *

Дотянусь до тебя,

сжав до боли

мгновенья —

и почувствую соль

на твоих губах,

жарких и расточительных…

Я мучительно пытаюсь вспомнить

твое тело,

спрятанное в траве…

Вверх

бегут мысли деревьев.

Танцем маленьких светлячков

открывается тайный концерт.

В церкви ночи

зазвучал голос,

и толпы непуганых мотыльков,

спасая души,

направились

к спасительному ковчегу фонаря…

Я замираю от нежности

твоих слов,

лучащихся в неверном сиянии листьев.

Две умелых руки лепят

мои плечи и ребра.

Притяженье Земли не в силах

совладать с нами.

Где-то там, за плечами,

отчаянно

падают звезды

и плывут облака,

обрекая на слепоту

деревенских котов…

Лунный свет

срывается с веток

как шорох.

Вот дыханье твое

прорастает во мне…

Мы летим как стрелы

в только им ведомую

мишень…

«Но вот ты остаешься одна…»

* * *

Но вот

ты остаешься одна,

и, уставшие за день прятаться,

морщины привычно

возвращаются на свои места.

Как капли с листа,

скатываются

воспоминания прожитого дня.

Одна в этом дне,

ты и зеркало, и свеча…

Качающиеся лица

и нескончаемые разговоры,

не приближающие ни на миг

желанный покой…

А память

покорно накатывает волны

отчаяния и надежды,

и — изумления…

Все это

было когда-то любовью…

Проходит сентябрь,

прикрывая рукою помутневший

огарок терпкого лета.

Он как лекарь

у твоей постели постылой.

Ты уже

научилась себя уговаривать,

что все еще будет,

обязательно будет —

когда-нибудь.

Ты научилась этому,

глядя в мишень

сквозь прорезь зеркальца…

Там чудится другое,

но слов не остается

на то,

чтобы окликнуть…

1978

«В тот город, уже захмелевший от зноя…»

К спектаклю «Эй, кто-нибудь!..»

* * *

В тот город, уже захмелевший от зноя,

Плыл вечер, неся контрабандный товар

Неясных предчувствии в пакетах озноба,

Пустых подворотен прохладный овал.

И как офицеры портовых таможен,

Стремясь оправдать своё право на риск,

Бесстыдно ощупывали прохожих

И мысли выпытывали фонари.

Но стынь собиралась в притонах околиц

И трубные звуки далёких дождей

Срывали, как марки, оранжевых школьниц

С набухших конвертов ночных площадей.

1978-79 гг.

В заключение…

Автор родился в 1950 году в Киеве в семье спортивных гимнастов. Счастливое детство и не менее счастливую юность автор провел в лагерях — сначала пионерских, а затем и студенческих, рано познав магическое действие песен под гитару на окружающую среду.

Поступив в Киевский институт иностранных языков, автор совместно с Валерием Сергеевым начал писать песни сам в смысле — в соавторстве, и зажил двойной жизнью, в хронологическом порядке деля ответственность с вышеупомянутым В.Сергеевым, а затем — с В.Семеновым, М.Шпарбером, А.Голубицким, В.Новиковым и В.Верновым.

В 1974 г. автор впервые пробует себя в театре. Правда, в афише спектакля Русского Драматического театра им. Леси Украинки «Вечерний свет», для которого были написаны песни на музыку В.Сергеева, значилось имя композитора, а автора, как чеховского Фирса, забыли…

С 1979 г. автор начинает работать в театре и на эстраде, что в конечном итоге приводит его в ряды ансамбля «Фрейлэхс» в качестве актера и сценариста. На базе молодежного состава ансамбля в 1989 г. автор организовал коллектив «ОВИР», вместе с которым гастролировал в Германии, Франции, Бельгии и Израиле.

В эту книгу включены песни и стихи разных лет. Все они относятся к прекрасной эпохе расцвета авторской песни и в какой-то мере отражают разнообразие ее тем и интересов.

И хотя некоторые песни, особенно шуточные, сегодня могут показаться малоактуальными, в чем автор отдает себе отчет, все они в той или иной степени — знаки общего культурного языкового кода, которым пользовалось большинство близких автору людей в 70–80 г.г. и для которых, собственно говоря, эти песни и были написаны.

В настоящее время автор живет в Иерусалиме, откуда и выражает глубокую признательность как всем своим соавторам, так и всем тем, кто помог этой книге появиться на свет.

Д.Кимельфельд

_____________________

Замеченные при создании файла явные опечатки, имеющиеся в бумажном издании:

«Татьяна Михайловна»

Наша белая судьба»! (в тексте стихотворения отсутствует открывающая кавычка, соответствующая указанной; вероятно, она должна была быть в начале строки Завтра все погибнем скопом —)

«Песня о тревожной молодости»

И в классовом припадке

Сопливые

В надгробья нам поставят «Капитал»

(после слова Сопливые, вероятно, пропущено какое-то слово)

«Карта мира»

Матфей воскликнул; «Мать!.. (вместо точки с запятой, вероятно, должно быть двоеточие)

Content

Дмитрий Кимельфельд
В те времена

Интимно и неистребимо

Земляничные поляны

«Трудно быть богом»

Тишина

Попытка к бегству

Жираф

Романс

Странная пора

Колдунья

Гамаюн

«Ах, о чём, о чём таком…»

Снежный блюз

Парад-алле

Музыкант

«Они проснулись поутру…»

«Мне снился старый дом…»

«Вечереет. В доме тишь и запустенье…»

Песенка уличного фонаря

Экскурсовод

С каждым вдохом

Греческая фантазия

«По примятой траве, по приметам…»

Забава

Монета

«Как на старой акварели»

Бьют часы

Трубач в Ялте

Прощание с осенью

Из цикла «Разговоры»

В те времена

О слепоте

Саламандра

О душе

Песни к спектаклям

Песня музыкантов

Кнедлехи

Песня бадхена

Хавейрим

Мама

Случай на прогулке

Песенка о шляпах

Щенок

Ослик

Говорящий попугай

Крокодил

Песенка о дураках

Песенка о диалектике

Комиссар

Татьяна Михайловна

Россия

«Эмиграция» — сказка для евреев и сочувствующих

Пролог

Надо ехать…

Песня о тревожной молодости

Песенка о металлистах

Киеву

Волчья ягода

Письмо гусара Галицкого графине Талалаевской

Письмо гусара Галицкого из турецкого плена

Мадам

Гибель «Титаника»

Черниговский водевиль

Песня В.И.Чапаева об Анке-пудеметчице и бое с фон-каппелевцами

Песня Анки-пулеметчицы про Василия Ивановича

Ностальгия

Оптимист и пессимист

Летающие тарелки

Красавец

Эх, Запад!.

М и Ж

Карта мира

Вступительная песнь

Песнь первая Англия

Песнь вторая Дебош в Португалии

Песнь третья Франция

Спортлото

Бокс

Буер

Водные лыжи

Гимнастика спортивная

Гимнастика художественная

Горные лыжи

Городки

Гребля

Конный спорт

Коньки

Прыжки с трамплина

Романс пулевого стрелка

Стрельба из лука

Фехтование

Хоккей

Монолог у старинного полотна

Погоня

От великого к смешному

Снег в Москве

Зима

Настанет день…

«Полоска заката светла…»

Стынь

Марина Мнишек

Цыганочка

В тот день

«Дотянусь до тебя…»

«Но вот ты остаешься одна…»

«В тот город, уже захмелевший от зноя…»

В заключение…