Элин Хильдебранд

Сезон любви

Мари Холахан, другу на все времена.

Целую и обнимаю

Elin Hilderbrand

THE LOVE SEASON

Печатается с разрешения литературных агентств Carlisle & Company и Synopsis.

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers. Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Elin Hilderbrand, 2006

Школа перевода В. Баканова, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

Часть первая

Подготовка

19 августа 2006 г., 06.30

Маргарита не знала, с чего начать.

Почти двадцать летних сезонов подряд она каждый божий день готовила для переполненного ресторана, но сейчас, кристально ясным утром, когда ей предстояло выполнить простую на первый взгляд задачу – приготовить ужин на двоих к половине восьмого вечера, она сидела на собственной кухне и не знала, с чего начать. Мысли вертелись, как педали у велосипеда без тормозов. Кэндес приезжает, после стольких-то лет!.. Нет, не Кэндес, тут же поправила она себя. Кэндес умерла. Приедет Рената. Малышка.

Дрожащими руками Маргарита поднесла к губам кружку с кофе. Напольные часы отбили время, как делали каждые пятнадцать минут все долгие годы безупречной службы, но в этот раз звук ее испугал. Она представила маленькую обезьянку, которая бьет в тарелки и верещит: «Маргарита! Очнись!»

Маргарита усмехнулась. «Я ведь старая зануда; начну, пожалуй, со списка».

Телефон зазвонил прошлой ночью в одиннадцать часов. Маргарита в постели читала Хемингуэя. Когда-то она с ума сходила по еде – старинным, не гибридным, сортам помидоров, бараньим голяшкам, фермерским сырам, рыбе, еще бьющейся на прилавке, яйцам, шоколаду, черным трюфелям, фуа-гра и редким белым нектаринам; теперь единственной радостью стало чтение. Обитатели Нантакета задавались вопросом – о да, Маргарита знала, что им интересно! – чем она занимается, уединившись в своем доме на Куинс-стрит, подальше от любопытных глаз. Всем понемногу: стиркой, садом, статьями для газеты в Калгари, которые требовалось отправлять раз в две недели и не позднее пятницы… А в основном чтением. Маргарита читала по три книги одновременно. Как пресловутый шеф-повар, который готовит несколько блюд сразу. По утрам она погружалась в современную литературу, хотя была очень разборчивой в выборе авторов. Ей нравились Филип Рот[1] и Пенелопа Лайвли[2], но, как правило, она не признавала никого моложе пятидесяти. Что они могут поведать об этом мире, чего бы не знала сама Маргарита? В послеобеденные часы она расширяла кругозор биографиями или книгами по европейской истории, конечно, не слишком заумными. Вечера посвящались классике, и когда прошлой ночью зазвонил телефон, Маргарита читала Хемингуэя. Отличный выбор для чтения перед сном, все предложения такие четкие и понятные, хотя Маргарита останавливалась через каждые несколько страниц и спрашивала себя: «И это все? Может, он имел в виду еще что-нибудь?» Причина ее неуверенности крылась в том, что вместо приличного университета она окончила Кулинарный институт, а прожитые с Портером годы только усугубляли ситуацию. «Образование помогает стать хорошей компанией для самого себя», – любил повторять Портер своим студентам и Маргарите, когда пытался убедить ее почитать что-нибудь, кроме гастрономической энциклопедии. Да уж, сейчас он бы ею гордился.

Вчерашний звонок напугал Маргариту до полусмерти, совсем как бой часов несколько секунд назад. Она вздрогнула, книга соскользнула на пол и лежала там с неестественно загнутыми вниз страницами, как человек со сломанной конечностью. Надоедливое механическое дребезжание телефона не прекращалось, пока Маргарита нащупывала на тумбочке часы. Одиннадцать. Ей хватило пальцев на одной руке, чтобы пересчитать все звонки за последние двенадцать месяцев: пара звонков от помощника редактора газеты в Калгари, весной, как обычно, звонили из Кулинарного института с просьбой о пожертвовании, а третьего ноября позвонил Портер – он всегда поздравлял Маргариту с днем рождения. Никому бы и голову не пришло беспокоить ее в одиннадцать часов ночи. Даже подвыпивший Портер – если бы расстался со своей красоткой аспиранткой, на которой женился под старость лет! – не осмелился бы позвонить в этот час. Значит, ошиблись номером. Маргарита решила не отвечать. У нее не было автоответчика, чтобы избавить телефон от страданий, вот он и звонил не переставая, жалобно и настойчиво, как плачущий младенец.

Маргарита не выдержала и подняла трубку, предварительно откашлявшись. Так случилось, что она неделю ни с кем не разговаривала.

– Алло?

– Тетя Дейзи?

Голос звучал легко и весело, из трубки фоном доносились джазовая музыка, знакомый стук тарелок и бокалов – шум ресторана? Маргарита растерялась. Еще это прозвище. Дейзи[3]. Только три человека им пользовались.

– Да.

– Это Рената! – Выжидательное молчание, потом последовало уточнение: – Рената Нокс.

Маргарита бросила взгляд через всю комнату на письменный стол. На компьютере красовался стикер с адресом электронной почты Ренаты Нокс. Каждый день, пока Маргарита час виновато бродила по Интернету, она видела этот адрес, но так и не послала ни одного сообщения. Что она могла написать? Просто поздороваться было бы бессмысленно, а добавить что-нибудь еще – опасно. Маргарита перевела взгляд на комод. Там стояли две дорогие сердцу фотографии в рамочках. Раз в неделю она аккуратно вытирала с них пыль, хотя давно уже не разглядывала. Много лет назад Маргарита досконально изучила снимки, и они навсегда врезались в ее память. Она помнила их во всех деталях, как улицы Шестого округа Парижа, как хитрости приготовления суфле. Одна фотография запечатлела Маргариту и Кэндес в «Зонтиках», где отмечали крестины Ренаты. На снимке малышку держала Маргарита. Она прекрасно помнила тот миг. Потребовалась большая бутылка шампанского «Вдова Клико» и несколько бокалов тридцатилетнего портвейна, чтобы Дэн согласился выпустить из рук дочь и отдать ее Кэндес. Маргарита сидела с подругой на банкетке, а вокруг шумело веселье. Маргарита ничего не понимала ни в младенцах, ни в грудном вскармливании. Она ежедневно кормила десятки людей, но кормящая Кэндес стала самым завораживающим зрелищем из всего, что ей доводилось видеть. Закончив, Кэндес положила малышку себе на плечо, подождала, пока та не срыгнет, а потом небрежно, словно буханку хлеба, передала Маргарите со словами: «Познакомься со своей крестной».

«Надо же, крестная!» – подумала Маргарита. В последний раз она была в церкви в день свадьбы Кэндес и Дэна, а до этого заходила в собор Парижской Богоматери в год, когда познакомилась с Портером, так что ее представления о крестных были почерпнуты в основном из волшебных сказок. Маргарита смотрела на розовый ротик, который все еще сосал невидимую грудь, и думала: «Я угощу тебя твоей первой устрицей. Я налью тебе твой первый бокал шампанского».

– Тетя Дейзи? – повторила Рената.

– Да, милая.

Бедная девочка, наверное, считает ее сумасшедшей, как и все соседи: «Искалечила сама себя, провела несколько месяцев в психушке, забросила ресторан». Или еще хуже, решила, что Маргарита не поняла, кто именно звонит. Вот бы она удивилась, если бы узнала, что Маргарита каждый день думает о ней и Кэндес.

На Маргариту вдруг нахлынули воспоминания. «Хватит! – одернула она себя. – Девочка ждет!»

– Извини, детка, ты застала меня врасплох.

– Я вас разбудила? Уже поздно.

– Нет, я не спала, читала в постели. Где ты, милая? В колледже?

– Еще три недели каникул.

– Ах да, точно. Сразу не сообразила.

Маргарите показалось, что разговор похож на собачонку, которую она вывела погулять, и теперь та рвется с поводка. Сейчас август, значит, когда Рената вернется в колледж, она будет… на втором курсе? Позапрошлой весной Маргарита отправила крестнице пять тысяч долларов, подарок к дню окончания школы. Кругленькая сумма, хотя кому еще Маргарите давать деньги? Рената была лучшей в выпуске, ее приняли бы и в Йель, и в Стэнфорд, но она выбрала Колумбийский университет, где Портер до сих пор возглавлял отделение истории искусств. Рената поблагодарила за подарок милым посланием, написанным витиеватым почерком, с множеством восклицательных знаков. Дэн тоже прислал сообщение на фирменном бланке своей конторы: «Ты снова перестаралась, Марго. Надеюсь, у тебя все в порядке». Маргарита заметила, что он не удосужился сказать ей спасибо. Впрочем, она и не надеялась. После стольких лет Дэн ее так и не простил. Видно, решил, что Маргарита послала деньги из чувства вины, хотя на самом деле ею двигала любовь.

– Где ты сейчас? – спросила Маргарита.

В единственном письме за год, приуроченном, как обычно, к Рождеству, Дэн писал, что Рената в восторге от занятий по литературе, упомянул о ее работе в приемной комиссии и даже о ее соседке по комнате, однако ни словом не обмолвился о планах дочки на лето.

– Я здесь, на Нантакете. В ресторане на Федерал-стрит.

Внезапно Маргариту бросило в жар, лоб и подмышки взмокли от пота, хотя климакс у нее начался еще во времена первого срока президента Клинтона.

– Неужели?

– Да, приехала на выходные до воскресенья. С женихом.

– С кем?

– Его зовут Кейд. У его семьи дом на Халберт-авеню.

Маргарита погладила растрепавшуюся атласную кайму летнего одеяла. Жених в девятнадцать лет? И Дэн разрешил? «У парня, должно быть, денег куры не клюют, – цинично подумала Маргарита. – Надо же, Халберт-авеню!» Тем не менее ей не верилось, что Дэн смирится с замужеством Ренаты, пока той не исполнится хотя бы двадцать. Человеческую натуру не переделаешь. Дэниел Нокс – типичный папаша-собственник. Ему всегда претило делить с кем-то свою дочурку.

До Маргариты дошло, что Рената ждет ответа.

– Понятно.

– Его родители все о вас знают! – сообщила Рената. – Они ходили в ваш ресторан. Говорят, это было лучшее место. Им до сих пор его не хватает.

– Спасибо на добром слове.

Интересно, кто родители этого Кейда? Завсегдатаи или забегали раз в сезон? Вспомнит ли она их имена, лица? Что еще рассказали они Ренате из того, что знают – или думают, что знают?

– Я так хочу вас увидеть! Кейд тоже хочет, но я сказала, что пойду одна.

– Конечно, милая.

Маргарита выпрямила спину; осанка сразу стала идеальной, как в балетном классе почти шестьдесят лет назад. Мадам Верже учила своих подопечных представлять проволоку, которая тянется от макушки к потолку. «Подбородок выше, mes choux!»[4] Маргарите казалось, что она сейчас взлетит от счастья. Сердце радостно колотилось. Рената здесь, на острове! Хочет с ней встретиться!

– Приходи завтра к ужину. Сможешь?

– Само собой! Во сколько?

– В половине восьмого.

В «Зонтиках» бар каждый вечер открывался в половине седьмого, а ужин подавали в половине восьмого. Много лет Маргарита строго придерживалась этого порядка, почти не делая исключений и не ища выгоды.

– Обязательно приду!

– Дом пять на Куинс-стрит. Найдешь?

– Да, – ответила Рената. На заднем фоне раздался взрыв смеха. – Значит, до завтра, тетя Дейзи?

– До завтра. Спокойной ночи, детка.

С этими словами Маргарита положила тяжелую телефонную трубку на место и подумала: «Только для нее».

Маргарита не готовила уже четырнадцать лет.

08.00

Маргарита редко покидала дом. Каждые две недели ходила в супермаркет за продуктами, раз в месяц – в банк и на почту за марками. Раз в сезон запасалась книгами. Ежегодно показывалась врачу и отвозила свой джип на техосмотр. И всякий раз сталкивалась со знакомыми, хотя и не с теми, кому была бы рада. Приходилось вежливо улыбаться и здороваться. Ладно, пусть думают что хотят! И Маргарита, довольная и встревоженная собственным безразличием, тихо посмеивалась, совсем как сумасшедшая ведьма.

Но сегодня все изменилось. Собравшись рано, Маргарита почти час топталась у двери, словно скаковая лошадь перед препятствием, пока обезьянка в часах не сообщила, что можно пускаться в путь. Утро сияло. Рената придет в гости! Они вместе поужинают! Вернее, Маргарита устроит ей торжественный прием.

Вооружившись списком покупок и кошельком, Маргарита медленно шла по Куинс-стрит. Дома здесь все сплошь были старинные, с террасами, крошечными садиками и оградами из штакетника. Самая красивая улица на острове, по мнению Маргариты, хотя она нечасто позволяла себе наслаждаться прогулками, а в это время суток вообще не выходила. Правда, иногда она бродила по Куинс-стрит зимними ночами, заглядывала в окна пустых домов, обитатели которых перебрались в места с более благоприятным климатом. Однажды ее остановила полиция, вернее, полицейский, молодой, не старше двадцати. Он включил мигалку и подошел, размахивая в темноте фонарем, когда Маргарита смотрела в окно дома в самом конце улицы. Маргарите всегда нравился этот старый, обшитый белыми досками особняк с узорчатыми витражными окнами, к тому же поговаривали, что его владельцы знают толк во французском антиквариате. Наверное, полицейский принял Маргариту за воровку, хотя и очень нервничал, когда заговорил с ней. Спросил, чем это она занимается, и Маргарита ответила, что просто смотрит. Похоже, ответ не слишком удовлетворил копа. «У вас есть дом?» – поинтересовался он. Маргарита рассмеялась и показала на свое жилище. «Вон там. Номер пять», – сказала она. Полицейский предложил ей «вернуться в помещение», пока не замерзла. Дело было накануне Рождества. Подумать только, в рождественскую ночь Маргарита слонялась по улице как бродяга или неприкаянная душа в поисках пристанища.

Маргарита дошла до Центральной улицы, повернула налево, затем направо и зашагала вниз по Брод-стрит, миновав книжный магазин и французское бистро, куда перебрались все ее бывшие клиенты. Она направлялась в рыбную лавку Дасти Тайлера. Бывший Маргаритин ресторан «Зонтики», где кормили только ужином, работал с мая по ноябрь, и почти каждый день (кроме понедельника) Маргарита подавала морепродукты из лавки Дасти. Сам Дасти был ровесником Маргариты, то есть далеко не юнцом. Их связывали тесные деловые отношения, они дружили. В год, когда Дасти бросила жена, он едва ли не все вечера проводил в баре, а иногда приводил на ужин своего десятилетнего сына. Однажды Дасти сильно напился, начав в половине седьмого с коктейлей «Буравчик», которые Ланс, угрюмый бармен, мастерски смешивал из водки и лаймового сока. Потом заказал две бутылки вина «мерсо» и выпил все, кроме одного бокала; его он послал Маргарите на кухню. К концу ужина Дасти развезло, он вел себя ужасно, грубил, и официантки не выдержали. «Марго, да выстави ты его наконец!» – потребовала Франческа, администратор. Маргарита пропустила жалобы персонала мимо ушей, что бывало крайне редко, и позволила приятелю остаться. Дасти не ушел и после того, как все разошлись по домам, а устроился с Маргаритой за оцинкованной барной стойкой, неспешно потягивая из бокала вытребованный «шартрез». Он так напился, что ничего не соображал. Нес какую-то околесицу, потом расплакался. По бороде Дасти текли слюни, но от него самого пахло солено-сладким, как от свежих устриц. Маргарита подумала, что переспит с Дасти. К тому времени она уже лет десять встречалась с Портером, хотя тот девять месяцев в году жил на Манхэттене и, как все знали, спал с другими женщинами. Тем не менее на мысль о сексе с Дасти Маргариту натолкнуло не разочарование в Портере, а некое чувство неизбежности. Каждый день они работали вместе, по утрам Маргарита первой приходила в его лавку, много раз они стояли рядом, соприкасаясь бедрами, вынимая из колотого льда голубого тунца, вскрывая раковины морских гребешков или отрубая головы у креветок. Дасти подкосил уход жены, а Маргарита чувствовала себя одинокой из-за того, что Портер жил без нее где-то в городе. Поздний вечер воскресенья, в ресторане никого, Дасти пьян. Слово «секс» будто витало в воздухе, вроде неоновой надписи, горящей над баром.

Однако ничего не произошло. Дасти уронил голову на стойку, отодвинул бокал с ликером и заснул. Маргарита вызвала такси, и парень в рубашке-поло с эмблемой в виде крокодильчика, джинсах и туфлях-лоферах затащил Дасти на заднее сиденье «Кадиллака Флитвуд» и отвез домой. Сначала Маргарита совершенно по-детски почувствовала себя отвергнутой. Ее трудно было назвать красивой: широколицая, и зад больше, чем хотелось бы. Впрочем, некоторые мужчины, и Портер в их числе, восхищались ее независимостью, кулинарным талантом и роскошными каштановыми волосами, которые, когда она их распускала, доходили до поясницы. На следующий день Дасти прислал букет подсолнухов и карточку с одним-единственным словом «Прости», а уже во вторник, когда они с Дасти вернулись к привычному ритуалу в подсобке рыбной лавки, Маргарита ощутила безграничное облегчение от того, что между ними ничего не произошло. Они друзья, ими и останутся.

Маргарита вновь испытала то же чувство, когда повернула за угол Норт-Бич-стрит, прошла мимо яхт-клуба, где на ветру трепетал флаг, а на теннисных кортах уже играли, и заглянула в лавку Дасти, на дверях которой болталась табличка «Открыто».

Звякнул колокольчик. В магазине никого не было. В последний раз она заходила сюда много лет назад, и с тех пор многое изменилось. Теперь Дасти продавал паштет из копченого тунца и коктейльный соус, лимоны, спаржу, кукурузные початки, песто из вяленых помидоров и свежую пасту. Еще он торговал мороженым «Бен и Джерри», фруктовыми напитками и замороженными буханками французского хлеба. Рыбная лавка превратилась в настоящий гастрономический магазин. Маргарита придирчиво оглядела товар в витрине-холодильнике: даже ассортимент рыбы изменился. Крабы с мягким панцирем, куски рыбы-меч («Идеально для шашлычков!»), а еще мясо лобстера по тридцать пять долларов девяносто девять центов за фунт. В креветках тоже не было недостатка: большие, очень большие и гигантские, в панцирях и очищенные, сырые и уже приготовленные. И наконец, основной товар Дасти: свежайшие белые и мясистые гребешки, темно-красные куски тунца, арктический голец, палтус и неразделанный полосатый лаврак, которого, как предположила Маргарита, Дасти собственноручно поймал сегодня утром.

Вдруг из подсобки вышел сам хозяин в белом фартуке поверх синей футболки. Маргарита едва сдержала радостный возглас. Как же она соскучилась по этому человеку! Впрочем, ее удивление и восторг не шли ни в какое сравнение с чувствами Дасти. Похоже, он решил, что у него галлюцинации – было видно по лицу, слишком выразительному для старого морского волка, коим он считал себя.

– Марго? – еле слышно произнес он.

Она улыбнулась с чувством странной благодарности. Есть люди, которые в основе своей не меняются; когда бы ты их ни встретил, они все те же. Маргарита не видела Дасти много лет, но сейчас ей казалось, что они расстались только вчера. Дасти выглядел настолько самим собой, что Маргарита почти почувствовала давно забытое желание. Те же синие глаза, те же кустистые брови, теперь совсем белые.

– Привет, – поздоровалась она.

Она старалась говорить спокойно и безмятежно, словно провела все эти годы в какой-нибудь буддийской общине. Ха! Если бы.

– Привет? Тебя не было почти пятнадцать лет, и это все, что ты скажешь?

– Прости.

Глупо, но Маргарита чуть не расплакалась. Она не находила нужных слов. Неужели придется ворошить прошлое, объяснять? Рассказывать Дасти, что она с собой сделала и почему? Маргарита так давно не общалась с людьми, что забыла, как это делается. Очевидно, Дасти почувствовал ее неуверенность и отступил.

– Марго, я не буду ничего спрашивать, обещаю, – сказал он и замолчал, качая головой и не сводя с Маргариты глаз. – Разве только: что ты хочешь?

– Мидий. – Она уставилась в список, чтобы не встречаться взглядом с Дасти. – Я пришла за мидиями. Чтобы хватило на закуску для двоих.

– Для двоих? – переспросил Дасти.

Маргарита не ответила.

– Тебе повезло. Утром привезли свежих. – Он наполнил пакет черно-зелеными раковинами каплевидной формы. – Как ты их приготовишь, Марго?

Она задержала ручку над чековой книжкой и взглянула на Дасти поверх очков с бифокальными линзами.

– Я думала, ты не будешь задавать вопросы.

– Неужели я так сказал?

– Ты обещал.

Дасти перекрутил пакет и завязал. Отмахнулся от чековой книжки. Вот еще, не возьмет он с нее денег! И пусть цены на недвижимость растут, два фунта мидий стоят всего около семи долларов. Маргарите не хотелось чувствовать, что она в долгу у Дасти, тем более, судя по его взгляду, он ждал объяснений. Хотел, чтобы Маргарита отмахнулась от его обещания не задавать вопросов, как он отмахнулся от чековой книжки. «Скажи, что произошло на самом деле? Ты ведь не отрезала себе язык, как болтали. И на сумасшедшую не похожа, разговариваешь нормально. Так почему ты так долго пряталась?» Спустя пару недель после того, как Маргариту выписали из психиатрической лечебницы, Дасти пришел с букетом нарциссов. Постучал в дверь. Маргарита наблюдала за ним из окна на втором этаже, но ее раны, телесные и душевные, были еще слишком свежи. Она не хотела, чтобы Дасти это заметил.

– Дай-ка я тоже кое о чем спрошу. – Маргарита решила, что лучшая защита – нападение. – Как твой сын?

– Женился. Живет в Кохассете, работает в городе. Растит дочку.

– Так у тебя есть внучка?

Дасти достал моментальную фотографию и передал ей через витрину-холодильник. На снимке маленькая девочка с каштановыми кудряшками сидела на коленях у Дасти и грызла початок кукурузы.

– Ее зовут Вайолет. Вайолет Августа Тайлер.

– Какая прелесть! – умилилась Маргарита, возвращая фотографию. – Ты счастливчик!

Взглянув на снимок, Дасти улыбнулся и положил его обратно в бумажник.

– Да, хорошо, что она у меня есть. А в остальном все по-прежнему.

Он сказал это так, словно знал, что Маргарита его поймет, и она поняла. Дасти занимался магазином, по дороге домой заходил в бистро «Лангедок» или в Клуб рыболовов пропустить пару стаканчиков, в выходные плавал на лодке к острову Такернак. В общем, был таким же одиноким, как сама Маргарита, только еще хуже – ему хотелось человеческого общения. Зато у него есть внучка. Чудесно!

– Чудесно, – повторила Маргарита, забирая мидии.

– Кто у тебя будет, Марго?

– Не скажу.

– Надеюсь, не профессор?

– Ну что ты, конечно, нет!

– Отлично. Он мне никогда не нравился – тебя ни во что не ставил.

Даже после всего случившегося Маргарита не желала обсуждать Портера в таком ключе.

– Он делал все, что мог. Мы оба старались.

– Как там его звали? Паркер?

– Портер.

Дасти покачал головой:

– Я бы с тобой лучше обращался.

Маргарита вспомнила ту давнюю ночь, как Дасти заснул, опустив голову на стойку бара, пуская слюни.

– О да!

Секунду-другую они стояли молча, затем молчание стало неловким. После четырнадцати лет разлуки они могли бы поболтать и обсудить добрую сотню людей, но Дасти, похоже, хотел говорить только о ней, а ей это претило. Наверное, не стоило сюда приходить, получилось, что она его вроде как дразнит. Маргарита переложила пакет с мидиями в другую руку, проверила, застегнут ли кошелек.

– Ох, Дасти! – печально произнесла она, надеясь, что мольба о прощении, звучащая в ее голосе, заменит несказанные слова.

– Ох, Марго, – передразнил Дасти и ухмыльнулся: – Знаешь, я рад, что ты пришла. Для меня это большая честь.

Маргарита покраснела и попыталась изобразить кокетливый книксен. Дасти смотрел на нее, даже когда она повернулась и вышла, звякнув колокольчиком у двери.

– Приятного ужина! – крикнул он ей вслед.

«Спасибо», – подумала Маргарита.

Она провела в магазине минут десять, не больше, но за эти десять минут сонное летнее утро превратилось в жаркий августовский день на острове Нантакет. Прибыл паром и выгрузил две сотни гостей, приехавших на выходные. Семьи, которые снимали жилье в городе, выбрались на улицы в поисках кофе и завтрака. Парочки, остановившиеся в гостиницах, уже поели и теперь брали напрокат велосипеды, чтобы отправиться на пляж. Неужели это и есть сегодняшний Нантакет? Повсюду люди, они тратят кучу денег. Даже если и так, кто она, чтобы их осуждать? Маргарита почувствовала себя частью толпы и немного загордилась. Это и ее праздник, день, когда она устроит торжественный ужин.

Внезапно у нее сжалось сердце, как будто кто-то потянул за краешек покрывала, угрожая сдернуть его и выставить напоказ самое сокровенное. Маргарита подумала, что в случае с Дасти она легко отделалась. Вряд ли этот номер пройдет с девочкой. Наверняка она захочет услышать подробности. И Маргарита все ей расскажет. Девочка заслужила больше, чем какие-то пять тысяч долларов. Она имеет право знать правду.

08.37

Белоснежные накрахмаленные простыни хрустели, а подушки были такие мягкие, что голова утопала в них, как во взбитых сливках. К гостевой комнате прилегала отдельная терраса с видом на залив Нантакет. Прошлой ночью Рената и Кейд стояли на ней в обнимку и целовались, а потом занялись любовью, стоя и очень тихо, чтобы не услышали родители Кейда, которые вместе со своими неприлично богатыми друзьями остались после ужина в гостиной и коротали время за выпивкой.

«Когда мы поженимся, – прошептал после Кейд, – все это будет твое». Рената поправила юбку и белье, подождала, пока на маяке Лайт-Пойнт не загорится красный сигнальный фонарь. Она бы рассмеялась или закатила глаза, но Кейд Дрисколл говорил совершенно серьезно. Он и вправду хотел на ней жениться. На прошлой неделе пригласил ее в дорогущий нью-йоркский ресторан «Леспинас» и подарил бриллиантовое кольцо. Подговорил заранее метрдотеля, чтобы тот положил кольцо в бокал винтажного шампанского «Дом Периньон», забыв, что Рената еще не достигла совершеннолетия и ей нельзя употреблять алкоголь. Тогда же Кейд с Ренатой решили как можно деликатнее сообщить о помолвке семьям. Конечно, в первую очередь родителям Кейда, а затем, позже, и отцу Ренаты.

Дрисколлы услышали новость вчера утром, почти сразу после того, как Рената с Кейдом приехали на остров. Майлз, потрясающий мускулистый красавчик, который летом подрабатывал у Дрисколлов, встретил их в аэропорту и привез в дом на Халберт-авеню, где кухарка Николь, светлокожая мулатка с родинкой на шее, накрыла на террасе завтрак: коктейли «Мимоза», гора свежих фруктов, копченая семга, маффины и булочки с изюмом (на которые миссис Дрисколл, будучи приверженкой диеты Аткинсона, даже не взглянула), яйца, сосиски, жареные помидоры и кофе с горячей молочной пенкой.

– Добро пожаловать на Нантакет! – воскликнула Сьюзен Дрисколл, раскрывая Ренате объятия.

Рената держалась настороженно. Нервничала из-за предстоящего объявления о помолвке, боялась, что Сьюзен и Джо, страдающий начальной стадией болезни Паркинсона, заметят кольцо до того, как Кейд постучит серебряной ложечкой о стакан, к тому же приходилось мириться с очередной демонстрацией богатства Дрисколлов – роскошным домом с претенциозным названием: «Витаминное море».

Рената попыталась взглянуть на обстоятельства глазами своей лучшей подруги, Экшн Колпитер, которая высмеивала все, что производило впечатление на других людей. «Помощник по хозяйству? Кухарка? – хмыкнула бы Экшн. – Да у Дрисколлов есть слуги!» Экшн проследила свою родословную до рабов в Манассасе и очень болезненно относилась к теме наемных работников, даже если речь шла о няне для ее умственно отсталого брата или домработнице ее родителей. Впрочем, Экшн ко многим вещам относилась болезненно. Узнай она о помолвке Ренаты, точно пришла бы в ужас. Сделала бы вид, что ее вырвет; а может, ее бы и вправду стошнило, ведь Экшн порой слишком все драматизировала. Она могла бы и в обморок хлопнуться. Или вообще умереть. Еще три недели Рената могла не опасаться подобных сцен – лучшая подруга работала вожатой в летнем лагере в горах Западной Виргинии, где не было ни мобильников, ни факсов, ни компьютеров. И что еще ужаснее для городских подростков, там не было телевизоров, видеоигр или игровых приставок. В последнем письме Экшн написала: «Мы полностью избавлены от ловушек современной культуры. С таким же успехом мы могли бы находиться в конголезских джунглях. Или на Луне». Она подписала письмо, как подписывала все письма, адресованные Ренате: «С любовью крепкой, как камень», что, судя по всему, означало сильное и возвышенное чувство. «Ах, Экшн! Хорошо, что ты этого не видишь!» – подумала Рената.

Майлз отнес ее багаж в гостевую спальню, потом Ренате вручили «Мимозу» и наперебой уговаривали съесть хоть что-нибудь. Даже если Дрисколлы и заметили огромный бриллиант на ее пальце, то ничего не говорили, пока Кейд не вытащил Ренату на солнце и не объявил звучным голосом капитана команды по лакроссу: «У меня для вас новость!»

Сьюзен Дрисколл взвизгнула от восторга, мистер Дрисколл, у которого дрожала левая рука, подошел к Кейду и похлопал по спине. Именно из-за мистера Дрисколла Кейд сделал Ренате предложение всего через десять месяцев после знакомства. Никто не знал, с какой скоростью будет прогрессировать болезнь. Единственный ребенок в семье, Кейд был старше Ренаты и учился на последнем курсе Колумбийского университета, когда она туда поступила. В сентябре, сразу после Дня труда, его ждала работа в финансовой империи Моргана. Родители купили Кейду жилье в восточной части Семьдесят третьей улицы, «квартирку», по их словам; по сравнению с комнатой Ренаты в общежитии – сказочные хоромы.

«Когда мы поженимся, все это будет твое». Резиденция на Семьдесят третьей улице, дом на острове Нантакет, слуги, красивая беззаботная жизнь. Экшн обвинила бы Ренату в том, что она жаждет всего этого и не в силах отказаться от соблазна, хотя на самом деле Ренате нужен был Кейд. Самый добрый и честный человек из всех, кого она знала. Он придерживался твердых принципов, всегда поступал правильно, думал о других и был лидером в лучшем смысле слова. В общем, Кейд вел себя как принц или будущий президент. Настоящий хороший парень. Он обожал Ренату, не скрывал чувств и сделал предложение с такой старомодной благонамеренностью, что Рената проглядела очевидные доводы против этого брака: все происходит слишком быстро и она еще слишком юна.

«Мне всего девятнадцать!» – воскликнула Рената, когда обнаружила в шампанском кольцо. Она еще не знала, чего хочет от жизни, хотя они с Экшн часто обсуждали перед сном свое будущее. Рената хотела закончить университет, путешествовать, бродить по музеям, пить кофе, находить друзей, завязывать отношения, выбрать карьерную стезю, город (может, Нью-Йорк, а может, и нет), и только потом, когда она, Рената Нокс, состоится как личность, следует подумать о муже и детях.

У Ренаты вдруг возникло странное ощущение, что ее обманули. К несчастью, она встретила идеального парня, когда ей было всего восемнадцать, и теперь выходит за него замуж. Рената беспокойно ворочалась на кровати в гостевой спальне и удивлялась, что никто из Дрисколлов не увидел ничего необычного в браке в столь молодом возрасте. Никто не сказал, что они с Кейдом слишком молоды и надо бы подождать, пока их любовь не окрепнет, подобно хорошо заваренному чаю. Ничего, подумала она, ее отец точно будет против, и празднование на этом закончится.

Накинув халат, Рената спустилась вниз. Было около девяти часов утра; все в доме уже встали и даже позавтракали. В кухне Николь мыла посуду. Сьюзен Дрисколл, одетая в теннисный костюм, опершись о мраморную столешницу, давала указания на день. Лобстеров заказали, но еще нужно было сбегать на ферму за кукурузой в початках, помидорами и зеленью.

Увидев Ренату, Сьюзен замолчала.

– А вот и наша мисс Соня! – воскликнула она преувеличенно дружелюбным голосом.

Точно таким тоном мать Кейда обращалась к Мистеру Роджерсу, сиамскому коту Дрисколлов, и Ренате показалось, что она слышит Экшн: «Ну вот, девочка, теперь ты их новый питомец».

На третьем свидании Кейд познакомил ее с родителями. Дрисколлы жили на девятом этаже в доме на Парк-авеню, точнее, занимали весь девятый этаж. Рената долго убеждала себя, что не стоит бояться, в конце концов она умна, выступала с прощальной речью на выпускном вечере и может составить достойную пару кому угодно, включая Кейда, но весь вечер чувствовала себя не в своей тарелке. Даже опрокинула бокал с вином, залив скатерть. Впрочем, Сьюзен и Джо лишь весело рассмеялись, словно очарованные ее неловкостью. Судя по всему, для них не имело значения, кто она такая и что из себя представляет. Если сын влюблен в Ренату и женится на ней, то и они не против и будут снисходительны к ее недостаткам. Рената, выросшая без матери, надеялась сблизиться с Сьюзен. Впрочем, общение с ней оказалось приятным, однако ненатуральным, словно букет шелковых цветов.

– Доброе утро, – поздоровалась Рената, почувствовав укол вины, когда Николь сняла резиновые перчатки, чтобы принести ей кофе. – А где Кейд?

– Катается на яхте с отцом, – ответила Сьюзен.

У Ренаты упало сердце.

– Когда он вернется? Мы собирались на пляж.

– Ну, ты же знаешь Джо.

Конечно, Рената его совсем не знала, но понимала, что Кейд не оставил бы ее одну, если бы не отец.

– Они ушли в семь, – продолжила Сьюзен. – Мы с тобой пообедаем в яхт-клубе, а вечером, часов в шесть, придут Робинсоны – будем пить коктейли и есть лобстеров на террасе. Ты любишь лобстеров?

– Да.

Сьюзен с облегчением вздохнула, как будто ее мир пришел в равновесие:

– Вот и славно.

– Но на ужин я не останусь.

Сьюзен растерянно уставилась на Ренату, которой вдруг понравилось перечить будущей свекрови. Интересно, можно ли считать это дурным знаком, подумала Рената и пояснила:

– Я ужинаю у своей крестной, Маргариты Биль.

– Ах да, Маргарита Биль, – повторила Сьюзен с деланой снисходительностью, словно Маргарита Биль была воображаемым другом Ренаты. – Вы с ней договорились?

– Вчера вечером. Когда вы с Джо ушли из ресторана, я ей позвонила.

– И вы собираетесь вместе поужинать?

– Совершенно верно.

– Пойдете куда-нибудь? Или… будете у нее дома?

– У нее дома. – Рената отпила кофе.

– Разве она готовит? – спросила Сьюзен. – Мне ужасно неловко вмешиваться, но я слышала от знакомых, у которых друзья живут здесь круглый год, что…

– Что именно?

– Что она больше не готовит.

Рената стукнула чашкой о стол громче, чем собиралась, и вцепилась в поясок халата. Да, в этом все Дрисколлы. Считают, что у них исключительное право на Нантакет. А ведь сколько раз Рената упоминала о своей семейной истории, связанной с островом! Дядя Портер ездил сюда с пятидесятых годов, они с Маргаритой семнадцать лет были любовниками. Кэндес, мама Ренаты и по совместительству лучшая подруга Маргариты, работала в Торговой палате. Отец Ренаты, Дэниел Нокс, владел «Пляжным клубом» неподалеку и продал его через несколько месяцев после смерти Кэндес, и примерно в то же время Маргарита закрыла «Зонтики». Рената родилась на этом острове, и крестили ее тоже здесь, но, самое главное, здесь погибла ее мать. Попала под машину на дороге, ведущей к пляжу Мейдкьюкам. Почему-то Рената чувствовала, что этот факт связывает ее с островом сильнее, чем все остальное. Однако сейчас осталась только Маргарита. Крестная, с которой Ренате запрещали видеться. Конечно, приходили письма, чеки – бумажные свидетельства ее присутствия. Рената рассматривала фотографии Маргариты, порой до нее доносились обрывки старых историй, но в памяти сохранилось только одно воспоминание: холодный день, снег, большие напольные часы, чашка чая с медом. Рената обожгла чаем язык и плачет. Ее обнимают чьи-то руки, а сама она сидит на мягком диване, обитом тканью в цветочек.

– Она готовит, – твердо ответила Рената, хотя точно не знала.

Честно говоря, какая разница – пицца или тост с арахисовым маслом ее бы вполне устроили. Ренате просто хотелось поговорить с Маргаритой.

Сьюзен разгладила свою теннисную юбку и фыркнула. На ее лице мелькнуло удивление.

– Повезло тебе! – с завистью сказала она.

09.14

Маргарита сама коптила мидии. Она очистила раковины и уложила в коптильню, которую несколько лет назад коллега-повар прислал на Рождество. До сих пор Маргарита ею не пользовалась и сейчас вспомнила, как, распаковав коптильню, подумала, что никогда ее не включит. Впрочем, она достаточно повзрослела, чтобы признать собственную неправоту.

Для коптильни потребовалась плошка с водой и щепки дерева. Маргарита установила устройство во дворе и включила, добившись, чтобы оно дымило, как костер из сырых дров, пусть делает свою работу. Часы отбили еще четверть часа. Маргарита с тоской посмотрела на диван, откуда сборник рассказов Элис Манро манил ее, словно престарелая сирена. Не сегодня. Маргарита еще раз проверила список:

Позвонить насчет мяса.

Травяная ферма.

Основа для тарта.

Хлеб!!!

Шоколадный мусс.

Соус айоли.

Почистить серебро.

Шампанское!!!

Когда-то Маргарита постоянно составляла списки. Каждый день ходила в рыбную лавку Дасти и за зеленью, мясо ей привозили. Она делала запасы, жарила перец, пекла хлеб, заквашивала йогурт, раскатывала тесто для открытых пирогов – тартов, взбивала крем, молола специи. Ресторан «Зонтики» был уникальным местом, Маргарита предлагала только ужин, и всего из четырех блюд – закуски, салата, горячего и десерта, но каждый день разных. Эта простота безумно злила Портера. «Посетителям нужен выбор! – доказывал он. – Люди хотят приходить сюда, когда проголодаются, а ты диктуешь им, что они будут есть и во сколько. Бизнес так не ведут, Дейзи!»

Маргарита еще раз прочитала список, прикидывая, что нужно сделать в первую очередь. Хлеб. Если начать прямо сейчас, у теста будет десять часов, чтобы подойти. Она достала из холодильника банку закваски, нашла в кладовке сахар, соль и муку. Знакомые, которых Маргарита порой встречала в супермаркете, всегда интересовались, что у нее в тележке. Украдкой рассматривали покупки примерно в той же манере, как кто-то проводит по мебели пальцем в белой перчатке – проверяет, есть ли там пыль. Обычно они видели жестянки с кукурузой, консервированные супы, изредка кусок дорогого французского сыра – Маргарите нравилась его текстура, – и самые простые продукты, вроде соли, сахара или муки. Ничего экзотического. Маргарита больше не получала удовольствия от еды. Не чувствовала вкуса и ела только для поддержания жизни.

Она тосковала по готовке, как тоскуют по ампутированной конечности. Было что-то странное и греховное в том, чтобы снова встать к плите, как будто нарушаешь обет. «Только для нее», – подумала Маргарита. Только один ужин. Поначалу она суетилась, хваталась за все сразу, хотела быстрее закончить. Достала из шкафа три большие миски из нержавеющей стали; они звякнули, словно кимвалы. Миски покрывала пыль, но прежде чем их помыть, Маргарита решила согреть воду для хлеба (сто градусов по Фаренгейту, как советовала она в своей статье о хлебопечении для канадской газеты). Раньше Маргарита действовала методично и размеренно, шаг за шагом, не то что теперь. «Помедленнее! – велела она себе. – Думай, что делаешь!» Она выложила закваску в самую большую миску, добавила сахар, соль, чашку муки и смешивала до тех пор, пока не получилась жидкая болтушка. Добавила муки, потом еще немного, не переставая перемешивать, замесила мягкое и нежное тесто. Оно липло к рукам; Маргарита подсыпала еще муки и месила его, мяла обеими руками. «Бесподобно! Это как лекарство. Я счастлива!» Вдруг захотелось музыки. Маргарита нажала на кнопку стереосистемы, оставив белый след от муки. Интересно, вспомнит ли она это ощущение счастья через три-четыре дня, когда будет вытирать пыль? Наверное, оно исчезнет, превратится в другое чувство, в зависимости от того, как пройдет ужин. Сейчас же Маргарита вдохновлялась энергией предвкушения. Она всегда любила процесс подготовки. Каждый ужин становился событием потому, что в ее ресторане «Зонтики» самыми интересными оказывались вечера, когда посетителей было немного, в основном местные жители и завсегдатаи. Все переговаривались через столы, обмениваясь сплетнями, и много пили.

Элла Фицджеральд. Маргарите тоже хотелось петь во весь голос, но она стеснялась, хотя и была у себя дома – а вдруг услышат соседи или почтальон? Поэтому Маргарита позволила петь рукам. Она накрыла тесто для хлеба пищевой пленкой, выставила на солнце, потом достала блендер и выложила в чашу ингредиенты для мусса: яйца, сахар, полчашки крепкого кофе, жирные сливки и восемь унций растопленного темного шоколада «Шарффенбергер». Что может быть проще? Шоколад прислал в феврале редактор кулинарной рубрики канадской газеты в благодарность за рецепт этого самого мусса, который Маргарита дала в своей колонке ко Дню святого Валентина. Читатели были в восторге. Маргарита посоветовала использовать самый дорогой и вкусный шоколад, который только можно найти в радиусе пятидесяти километров. «Ни в коем случае – повторяю, ни в коем случае! – не кладите “Нестле” или “Хёршис”». Маргарита нажала на кнопку, наслаждаясь шумом работающего прибора. Затем перелила шоколадную массу в формочки и поставила в холодильник.

Как оказалось, Портер ошибся насчет ресторана и того, что хотят посетители. Им требовался умелый шеф-повар, авторитет, чтобы показать, как нужно есть. Маргарита создавала клиентуру с каждым новым блюдом, с каждым ужином: самые свежие и зрелые ингредиенты по сезону, изысканное сочетание резкого и нежного, пресного и пряного, хрустящего, соленого, сочного. Начинала с нуля. Иногда делались исключения: у Дэмиана Викса, Маргаритиного юриста, была аллергия на морепродукты, а один из чиновников городского управления терпеть не мог помидоры и жесткие прожилки салата ромэн. Вегетарианская еда? Прихоти беременных? Маргарита потакала многим капризам, хотя ни за что бы это не признала, и спустя несколько лет посетители полностью ей доверяли. Они уже не просили хорошо прожарить стейк или полить блюдо майонезом. Ели все, что предлагала Маргарита: лягушачьи лапки, рагу из кролика с белой фасолью под корочкой из слоеного теста, киноа.

Портер убеждал ее увеличить количество гостей, чтобы удвоить прибыль.

– Одна партия в половине седьмого, другая – в девять. Все так делают, – говорил он.

Маргарита отказалась.

– Когда я заканчивала школу, девочки шли в учительницы или медсестры. Университеты были для мальчиков. Школы кулинарного искусства – для европейцев. Я не делаю то, что делают другие. Если люди хотят ужинать в «Зонтиках», пусть приходят к половине восьмого. Столик на весь вечер будет компенсацией за это неудобство.

– А как же прибыль? – удивился Портер.

– Я не пошлю Франческу стоять у посетителей над душой ради прибыли. Мой ресторан не для наживы, – твердо сказала Маргарет и пояснила, кивнув на еще пустой обеденный зал: – Мы любим друг друга. Я и они.

Песня закончилась. Часы отбили время. Уже десять. Маргарита пошла в спальню – позвонить в магазин и заказать мясо. Предложили кусок вырезки весом в три фунта, меньше не нашлось. Многовато, но Маргарита решила, что упакует остатки и передаст для Ренатиного жениха.

Еще один резкий звук. Последние двенадцать часов все звуки раздавались неожиданно, как выстрел. Что это за пронзительный писк? Неужели сломался CD-проигрыватель? Маргарита поспешила в гостиную. Проигрыватель молча ждал. Звук доносился из кухни. Ах да, это же давно забытый сигнал таймера на кухонной плите. Мидии готовы.

10.07

Рената не думала, что останется одна, тем не менее так и вышло. Кейд с отцом катались на яхте, Сьюзен играла в теннис, в яхт-клубе Ренату ждали только через два часа, и поэтому она решила пробежаться. Может, кофе подействовал, а может, то смутное ощущение беспокойства, которое испытываешь, когда дома нет никого, кроме тебя. Поднимаясь в комнату для гостей по черной лестнице (надо же, здесь и черная лестница есть!), Рената обнаружила Мистера Роджерса, который, выгибая спину, разгуливал между балясинами. Значит, она все-таки не одна.

Рената переоделась в спортивную форму и собрала волосы в хвостик. Уровень вины достиг отметки шесть с половиной по десятибалльной шкале и поднимался все выше. Перед поездкой на остров Рената дала отцу слово, что не при каких обстоятельствах не будет общаться с Маргаритой. Но разве можно было устоять? Она мечтала об этой встрече с той минуты, как они с Кейдом вчера утром сели в самолет; с тех пор как десять месяцев назад Кейд сообщил, что у его родителей дом на острове Нантакет.

– Неужели? – переспросила она.

– Знаешь это место?

– Еще бы! Я там родилась. Там жили мои родители. А моя крестная и сейчас там живет.

Конечно, на самом деле Рената не знала остров, по крайней мере так, как его знал Кейд, который приезжал туда каждое лето.

«В этом году возьму тебя с собой», – пообещал Кейд в октябре после двух недель знакомства. И уже тогда Рената подумала о Маргарите.

Маргарита была как потерпевший крушение корабль. Где-то в глубине трюма хранилось сокровище – информация о Кэндес, информация, к которой Ренату не допускали. И теперь, когда Рената выросла, стала женщиной на пороге замужества, ей хотелось послушать истории о своей маме, пусть даже глупые и пустяковые. А кто знает больше, чем мамина лучшая подруга? То, что Дэниел Нокс запретил дочери встречаться с Маргаритой, вернее, не давал им видеться со дня смерти Кэндес, только подогревало Ренатино любопытство. Отец явно что-то утаивал, возможно многое. «Она сумасшедшая! – твердил он. – Лечилась в писхушке!» Но по телефону крестная говорила совершенно нормально, именно так, как представляла Рената: правильно и красиво. Она явно обрадовалась, услышав Ренату, словно не могла поверить, что та ей позвонила. Наконец-то они вновь увидятся!

Рената вприпрыжку спустилась по черной лестнице («Лестница для прислуги!» – прозвучал возмущенный голос Экшн), задев Мистера Роджерса, который по-прежнему занимался акробатикой, и выбежала на улицу. Чудесный денек!

– Эй!

Рената поспешно огляделась. Надо же, она-то думала, что дома нет никого, кроме нее и кота, а, оказывается, Майлз тоже здесь, стоит со шлангом в руках среди гортензий.

– Ой, привет, – смутилась Рената.

Еще когда Майлз встречал их с Кейдом в аэропорту, она заметила, как он хорош собой, и с тех пор испытывала неловкость в его присутствии.

– Куда это ты собралась? – поинтересовался он.

– Э-э… на пробежку.

– Погодка в самый раз!

– Угу.

Она наклонилась, коснувшись пальцев ног, затем поставила ступню на перила и потянулась к носку, надеясь, что выглядит как балерина с картины Дега, хотя, честно говоря, чувствовала себя полной дурой.

– А ты что делаешь?

– Поливаю сад, – ответил Майлз и добавил приглушенным фальцетом: – Эти прелестные бегонии!

– Ты учишься в школе? – спросила Рената.

Майлз выглядел старше ее, но моложе Кейда. Кейд вообще уже мог бы сойти за тридцатилетнего.

– Что? – удивился Майлз. – Нет, я окончил колледж Колби[5] три года назад.

– Чем занимаешься?

– Пашу в поте лица на эту семейку. А зимой путешествую.

– Где?

– Везде.

– Ну скажи, где побывал?

– В Южной Африке, Ботсване, Мозамбике, Кении и Танзании. За одну неделю дважды поднимался на Килиманджаро!

– Честно?

Майлз лишь рассмеялся.

– Ты шутишь, да?

– Хорошей пробежки! – пожелал он.

Рената выбежала на подъездную дорожку, засыпанную белыми ракушками, надеясь, что Майлз не смотрит. Оглянулась, чтобы проверить. Он откровенно рассматривал ее зад. Рената оскорбилась, но почувствовала себя польщенной. Она помахала Майлзу, он помахал в ответ. Уровень вины поднялся до восьми.

Рената направилась вниз по улице к «Пляжному клубу», когда-то принадлежавшему ее отцу. В семидесятых годах Дэниел Нокс торговал нефтяными фьючерсами и любил говорить, что это почти то же, как добывать нефть самому. За пять лет он заработал кровоточащую язву желудка и достаточно денег, чтобы отойти от дел. Тогда-то Дэниел и поехал летом на Нантакет. «Пляжный клуб» подвернулся совершенно случайно: его продавал человек, с сыном которого Дэниел играл в теннис. В то время клуб мог похвастаться долгой историей и полным отсутствием шарма. Дэниел принялся восстанавливать, перестраивать и модернизировать.

Он добавил фитнес-центр – первый в своем роде на всем острове! – а еще джакузи, сауну, комнату для массажа. Купил сто двадцать пляжных зонтов у компании, которая снабжала самые фешенебельные заведения на мысе Антиб. Построил кафетерий, где семьи могли перекусить гамбургерами и мороженым. Семьдесят пять лет члены «Пляжного клуба» ели готовые бутерброды в пластиковой упаковке, страдали в душах, где лилась только холодная вода, и довольствовались колченогими шезлонгами и рваными полотенцами. Многих членов клуба это вполне устраивало, они не желали соглашаться с новшествами и как следствие повышением платы. Но в конечном итоге Дэниел Нокс победил. Никто не вышел из клуба, наоборот, люди стремились в него вступить. Послушать Дэниела после нескольких порций виски (а он никогда не говорил о Нантакете на трезвую голову), так спасение «Пляжного клуба» было целиком и полностью его заслугой.

Это предприятие отгрызло изрядный кусок от его капитала, но Дэниел был счастлив. Кровоточащая язва затянулась. Он рассказывал Ренате, как его пытались женить то на чьей-то племяннице из Омахи, то на карьеристке, которую кто-то знал еще с Бостона. Он выдержал сотен пять свиданий вслепую – ужины в дорогом рыбном ресторане, пикники на пляже, походы в кино. Безрезультатно. Члены клуба решили, что Дэниел слишком привередлив или вообще гей. И вот как-то летом он обратил внимание на девушку, которая каждое утро пробегала мимо клуба. Он начал с ней здороваться, она в ответ лишь махала рукой. Дэниел расспросил знакомых и многое узнал: девушку звали Кэндес Харрис, она работала в Торговой палате. Ее сводный брат, Портер Харрис, был совладельцем ресторана «Зонтики», но потом от кого-то Дэниел услышал, что это не так, просто шеф-повар Маргарита Биль и Портер Харрис – любовники. Кэндес проводила в ресторане все вечера. Видели, как она пьет шампанское с членами городского совета, хотя обычно она была одна или в компании своего брата и его подруги. Говорили, что Кэндес тренируется для нью-йоркского марафона, хотя нет, не для марафона. Ей просто нравилось бегать. «Хочешь с ней познакомиться – иди в ресторан, – посоветовал наконец кто-то. – И еда там превосходная».

Рената слышала историю о знакомстве родителей много раз. Отец пошел в ресторан, не заказав столик заранее, выпил в баре виски, а потом подсел к Кэндес, Портеру и Маргарите. Они решили, что это очередной поклонник Кэндес, и напоили его до беспамятства. Дэниел буквально выполз из ресторана, и какое-то время его тошнило при одной мысли о «Зонтиках». Прошло десять дней, прежде чем он отважился прийти снова. В этот раз Кэндес согласилась на свидание. Впрочем, не обошлось без трудностей – она не хотела есть нигде, кроме «Зонтиков». «Кэндес буквально жила в этом ресторане, – говорил отец. – Он стал ее вторым домом».

Когда Рената приблизилась к «Пляжному клубу», ее сердце бешено колотилось, к тому же она все еще думала о Майлзе – он определенно пялился на нее! Клуб выглядел потрясающе. На пляже рядами выстроились синие, зеленые и желтые зонтики, вода блестела на солнце. На берегу с совочками в руках копались дети. В тени просторной беседки прятались пять складных деревянных лежаков, и невысокое, расположившееся поодаль здание, наверное, баня. С минуту Рената жадно вглядывалась в «Пляжный клуб», думая, что это все могло бы принадлежать ей. Здесь, на острове Нантакет, ее место, а не Кейда. Жаль, что отец не видит свой бывший клуб прямо сейчас, вместе с солнцем, водой и легким ветерком. Он был бы вынужден признать, что поспешил с продажей. Рената услышала намек на это в их последнем разговоре, перед ее отъездом. Отец обрадовался, когда узнал, что она увидит клуб. «Моя старая любовь!» – сказал он. В его голосе отчетливо слышалось: «Хорошее было время!», и Рената решила, что отец наконец выздоравливает. И все же он потребовал, чтобы она не встречалась с Маргаритой. Значит, нет, он никогда не оправится после смерти мамы.

Рената замедлила бег, потом остановилась. Ей захотелось оказаться под холодной струей воды из шланга. Родители Кейда много лет пытались вступить в «Пляжный клуб», но список желающих был слишком велик, и Рената втайне радовалась, что у них ничего не выходит. Она чувствовала свою связь с этим местом, правда, больше воображаемую. Рената представляла, как отец с блокнотом топчется на парковке и делает вид, что проверяет показания ветроизмерителя, а на самом деле ждет, когда мимо пробежит Кэндес. «Привет! Как дела?» – спрашивает он. А мама, которую Рената почти не помнила, улыбается и машет ему рукой.

Рената любила отца и жалела. После смерти жены он посвятил себя новой, спокойной работе – страхованию и дочери. Работа нужна была, чтобы платить за частную школу, занятия теннисом, гимнастикой и верховой ездой, уроки французского, бродвейские мюзиклы и последующие за ними ужины в ресторане «Одна, если сушей, а морем – две»[6], каникулы на Бермудских островах, у озера Тахо и в долине Джексон-Хоул, причем лет с десяти Ренату селили в отдельный гостиничный номер, ведь, по мнению отца, в этом возрасте девочки становятся девушками. Примерно тогда же изменилось и Ренатино отношение к отцу. Пока Рената была маленькой, его любовь была теплым уютным одеялом, но в один прекрасный день она превратилась в колючий душный свитер, который нужно носить и зимой, и летом и от которого так хочется избавиться. «Уймись, па! – говорила Рената (теперь она звала его «па» вместо «папочка»). – Оставь меня в покое». Но внимание Дэниела лишь усилилось. Рената чувствовала себя букашкой под увеличительным стеклом.

Свой первый бюстгальтер Рената покупала вместе с отцом. Ей исполнилось одиннадцать, все девочки в классе уже носили лифчики, и Ренате не хотелось отставать. «Мне нужен бюстгальтер», – заявила она отцу. Похоже, он сильно удивился и бросил взгляд на ее грудь, которой, честно говоря, почти не было.

Рената до сих пор помнила поход в универмаг «Лорд и Тейлор», оранжевые ковры, свет флуоресцентных ламп, негромкое гудение лифтов. Молча, не глядя друг на друга и ничего не трогая, отец с дочерью прошествовали в отдел нижнего белья.

«Это здесь?» – потрясенно спросил Дэниел, косясь на умопомрачительную выставку трусиков и лифчиков. Прямо перед ним оказалась витрина с бюстгальтерами четвертого размера – бежевыми, черными, кружевными, леопардовой расцветки. Рената усомнилась, что им с отцом нужно именно в этот отдел. Она впервые покупала лифчик и сейчас отчаянно жалела, что рядом нет мамы или хотя бы какой-нибудь женщины. Она почти возненавидела отца – ну почему он не женился во второй раз или не завел подругу!

Продавщицу, судя по бейджику, звали Глинда, совсем как добрую волшебницу из Страны Оз. Бросив взгляд на Дэна и Ренату – смущенного папашу и худенькую одиннадцатилетнюю дочку, еле слышно проблеявшую, что ей нужен бюстгальтер, – она отвела девочку в примерочную, а сама сходила в отдел для подростков и принесла целую кучу спортивных лифчиков. Через двадцать минут Рената выбрала три подходящих и один сразу надела. Между тем отец сидел, сгорбившись, на складном стуле и оживился, только когда подошло время платить. На обратном пути домой он расплакался. Рената не стала ничего спрашивать, не хотела услышать ответ. Его дочурка взрослеет, а где Кэндес?

Где Кэндес?

Когда Рената начала встречаться с Кейдом, она рассказала ему о покупке первого лифчика. «В этом вся суть моих отношений с отцом. Он меня слишком любит. Он чересчур ответственный, и от этого бывает тяжело нам обоим. Я ему и дочь, и жена одновременно, если ты понимаешь, о чем я».

«Ты же не хочешь сказать, что…» – запнулся Кейд.

«Нет!» – возмутилась Рената, а потом подумала, неужели ее отношения с отцом такие сложные, что другим людям и не объяснишь, или даже Кейд не понимает? Она не сомневалась, что у самого Кейда отношения с родителями вполне обычные: они о нем заботятся, он воспринимает это как должное. Кейд не испытывал желания сбежать от них, наоборот, больше всего на свете он хотел быть таким же.

Рената посмотрела на противоположный берег залива Нантакет. Ее снедала вина. Послав «Пляжному клубу» воздушный поцелуй, Рената повернулась и побежала обратно к дому.

10.40

Она вновь вышла на улицу. Неслыханно, Маргарита Биль покидает дом второй раз за день! Это только начало, еще нужно съездить на «Травяную ферму». И сесть за руль.

Но сначала мясо. Маргарита забрала заказ в мясном отделе супермаркета, а заодно купила оливковое масло, дижонскую горчицу, черный перец горошком, полироль для столового серебра, туалетную бумагу. Все влезло в одну сумку, и Маргарита опять оказалась под августовским солнцем. В соломенной шляпке с розовой атласной лентой, завязывающейся под подбородком, Маргарита чувствовала себя Матушкой Гусыней. Так, теперь винный магазин.

Готовясь к расспросам, Маргарита зашла в магазин на Мейн-стрит. Его владельцев, супружескую пару, она знала несколько десятков лет. Однако торговый зал был пуст, а за кассой стоял какой-то юнец.

Маргарита побродила между стоек с бутылками, вполголоса бормоча названия. «Шатонеф-дю-Пап», «Шассань-Монраше», «Семильон», «Совиньон», «Вионье», «Вувре». Закрыла глаза, представляя вкус каждого. Бокал вина, драгоценные переливы масляно-желтых, гранатово-красных оттенков. Кэндес сидит напротив, волосы распущены по оголенным плечам.

– Могу я вам чем-нибудь помочь? – спросил юнец, вторгаясь в личное пространство Маргариты.

Он стоял так близко, что Маргарита разглядела белые головки прыщей на его лице, почувствовала запах жевательной резинки и невольно отшатнулась. Она выбирала вино, как выбирают книгу, и не хотела, чтобы ей мешали.

– Ищете что-то определенное? Красное или белое? Если красное, то возьмите это.

Продавец показал бутылку с буквами ZD на этикетке. Маргарита никогда не слышала о таком вине; следовательно, оно из Калифорнии или еще хуже, из «новых» винодельческих регионов – Чили, Австралии, Орегона или северной части штата Нью-Йорк. Пятнадцать лет назад Маргариту обвиняли в винном снобизме, потому что она подавала и сама пила только французское вино. Бургундия, Бордо, долина Луары, Шампань. Отборные сорта винограда. А теперь какой-то мальчишка пытается всучить ей бутылку мерло.

Маргарита улыбнулась и покачала головой:

– Нет, спасибо.

– Отличное вино. Я пробовал.

Маргарита приподняла брови. Парню, должно быть, лет семнадцать. Похоже, он весьма доволен собой, и, судя по деловитому выражению лица, его не так-то просто удивить. Плохо. Хотя кто знает?

– Мне нужно шампанское, – сказала она. – Две бутылки винтажного «Вдова Клико ла гранд дам». Надеюсь, у вас оно еще есть.

Ее слова явно озадачили парнишку. Маргарита вдруг подумала, что предпочла бы иметь дело с Фергюсом и Элизой, владельцами магазина. Слегка претенциозные, к тому же ярые приверженцы республиканской партии, они порой действовали Маргарите на нервы, зато в вине разбирались превосходно. И знали Маргаритины вкусы: не успела бы она войти, а шампанское уже ждало бы на прилавке. Странно, что их нет. Наверное, продали магазин, встревожилась Маргарита. Так ей и надо, нечего было отсиживаться дома столько лет, теперь вот вышла на люди, а знакомых-то и нет. Мысль о том, что она, возможно, пережила тех, от кого пряталась, испугала Маргариту, но и приободрила.

Продавец бросился к стойке с шампанским, вытащил бутылку и, прищурившись, уставился на этикетку. Меж тем Маргарита приметила нужное ей вино, даже не надевая очки. Она проскользнула мимо продавца и достала с полки шампанское.

– Вот оно. – Будучи в благодушном настроении, Маргарита показала парню этикетку. – Когда станешь постарше и встретишь свою единственную, поезжай с ней на пляж Смит-Пойнт встречать рассвет и захвати бутылочку этого шампанского.

– Да?

У мальчишки пылали уши. Он явно смутился. Маргарита вручила ему шампанское:

– На сегодня все.

У кассы он просканировал этикетки на бутылках.

– Двести семьдесят долларов, – сказал он, переминаясь с ноги на ногу, пока Маргарита выписывала чек. – Э-э, вряд ли я куплю такое шампанское в ближайшее время. Слишком дорогое.

Маргарита аккуратно оторвала чек и протянула продавцу.

– Поверь, оно того стоит.

– Понятно. Спасибо, что зашли.

– Тебе спасибо.

Она взяла пакет с бутылками в одну руку, а сумку с покупками из супермаркета в другую. Снова вышла на солнцепек. Бутылки с шампанским позвякивали. Может, нужно было взять белое вино «Сансер» к тарту с козьим сыром и роскошное красное к мясу? Довольно экстравагантно весь ужин пить только шампанское, но Маргарита часто не обращала внимания на эти условности и всегда замечала, если у кого-нибудь в ресторане хватало смелости сделать то же самое. Интересно, что бы подумали ее канадские читатели, если бы узнали? Она бы им сказала, что шампанское предназначено для тех вечеров, которые хочешь запомнить на всю жизнь. Вроде сегодняшнего.

* * *

Дома ждала куча работы: соус айоли, маринад для мяса, тарт, а еще хотелось бы прочитать пару страниц из Элис Манро и подремать. Все сегодняшние усилия и беготня завтра наверняка аукнутся болью в мышцах и суставах. И все же домой она пошла не сразу. В кои-то веки выбралась в город, а ведь так часто вспоминала… и вообще, если бы она и вправду стремилась забыть о прошлом, то уехала бы отсюда. Но так случилось, что она до сих пор живет на острове, где находится ее бывший ресторан, и хочет на него взглянуть.

Маргарита неторопливо прошла по Мейн-стрит, повернула налево на Уотер-стрит, навстречу потоку людей и машин. Сколько прохожих, туристов с мороженым и детскими колясками, фирменными пакетами из магазина мануфактурных товаров «Нантакетские станки», интерьерного салона «Львиная лапа», бутика Эрики Уилсон! В кинотеатре через дорогу показывали фильм с Дженнифер Лопес в главной роли. Маргарита испытывала странный интерес к Джей Ло и удовлетворяла свое любопытство благодаря ежедневным вылазкам в киберпространство. Она бороздила Интернет, чтобы идти в ногу со временем и не чувствовать, что принадлежит к другому веку. Нужно соответствовать жизни в новом тысячелетии, хотя бы ради канадских читателей. Как и предсказывали, киберпространство манило и затягивало. Маргарита ограничила сидение в Интернете часом в день, и всякий раз в конце отпущенного времени ее переполняло нервное возбуждение, словно она съела слишком много шоколадных трюфелей. Она жадно поглощала информацию о громких убийствах, войне в Ираке, закулисной политике на Капитолийском холме, курсах, которые предлагал Колумбийский университет, самых модных туфлях сезона в магазине «Нейман Маркус», кинозвездах и скандалах. Бог знает почему, но любые новости о Джей Ло она воспринимала как выигрыш в лотерею. Маргариту завораживала эта жгучая латиноамериканка, беззастенчиво подставляющая себя людскому обожанию и ненависти. «Дженнифер Лопес – моя полная противоположность». Маргарита ни разу не видела ее ни в кино, ни по телевизору, да и не стремилась. Боялась разочароваться. Пару секунд она изучала афишу с Джей Ло – какая потрясающая улыбка! – затем пошла дальше.

Рядом с кинотеатром, напротив полицейского участка на Оак-стрит, стояло крытое дранкой здание с очаровательной, расписанной вручную вывеской, изображавшей золотистого ретривера под большим черным зонтиком. Надпись гласила: «Зонтики. Магазин изысканных подарков». У Маргариты упало сердце. Она спустилась по трем кирпичным ступеням, открыла дверь и вошла.

Если девочка действительно хочет узнать все о своей матери, о том, как ее жизнь пересеклась с жизнью Маргариты, и почему обе женщины оказались на острове Нантакет, – если цель сегодняшней встречи именно в этом, – то Маргарите придется вновь вернуться в Париж тысяча девятьсот семьдесят пятого. Ей тогда исполнилось тридцать два года, и после окончания Института кулинарного искусства она уже девять лет трудилась в сфере общественного питания, как принято говорить в ресторанном бизнесе. Первые два года она работала поваром по холодным закускам ресторана «Три утки» в северной Виргинии, и это время было сущим адом. Ресторан специализировался на французской кухне для американских конгрессменов и лоббистов. Шеф-повар, Жерар де Люк, предпочитал классику во всем, включая шовинизм. Сама мысль о женщине на ресторанной кухне выводила его из себя, но шло лето шестьдесят седьмого, и он потерял так много мужчин во Вьетнаме, что просто вынужден был нанять Маргариту. По нынешним меркам ей многое пришлось вытерпеть. Остальной кухонный персонал состоял из мужчин, за исключением матери месье Жерара, восьмидесятилетней старухи, которую все звали Mére[7]. Она готовила десерты в прохладном закутке за кухней. Вначале Маргарита надеялась, что ее присутствие смягчит гнев Жерара, его оскорбительные тирады и ругательства. (Худшие были на французском, но он постоянно упоминал, каким сексуальным практикам подвергнет Маргариту, если заметит хотя бы прядку выбившихся волос или зелень для салата будет недостаточно сухой.) Уже на второй день Маргарита поняла, что старуха ничего не слышит. Жерар де Люк был фашистом, чудовищем и гением. Маргарита его ненавидела, хотя и признавала, что никогда не видела таких безупречных блюд, как у него. Все ее институтские преподаватели даже близко не дотягивали до месье Жерара. Он знал происхождение каждого продукта на своей кухне – на какой ферме выросли овощи или где выловили рыбу. «Свежесть! – восклицал он. – Чистота!» Каждое утро он проверял ножи. Обнаружив однажды у Маргариты тупой нож, он выкинул в мусорное ведро весь mise en place[8]. «Еще раз, и острым ножом», – велел он. Маргарита едва не расплакалась, но сдержала слезы, понимая, что в противном случае ее или уволят, или сделают посмешищем. Она представила, как тупым ножом отрезает Жерару яйца, и кивнула: «Хорошо, шеф».

Иногда пребывание не в самых благоприятных условиях – а в данном случае тяжелых и вредных, – оправдывает себя, ведь можно многому научиться. Работа в «Трех утках» закалила Маргариту. Однажды кто-то из поваров сказал, что любая другая женщина сбежала бы, как только Жерар ущипнул бы ее за задницу. Маргарита умела переносить боль.

Спустя два года она покинула «Три утки», чувствуя, что готова к любым трудностям, и направилась в ресторанную Мекку – на Манхэттен. Летом шестьдесят девятого она устроилась пуассонье[9] в бистро в Гринвич-виллидж, где подавали французскую еду, низведенную до фастфуда. Заведение продержалось всего три месяца, но Маргарита понравилась су-шефу, и он взял ее с собой в знаменитый нью-йоркский ресторан «Ла Гренуй». Три волшебных года Маргарита проработала на всех станциях горячего цеха, подменяя поваров, ушедших на выходные. Замечательное место; персонал состоял в основном из французов, но цивилизованных. Большую часть времени на кухне было тихо, и, когда все шло гладко, Маргарита чувствовала себя шестеренкой в швейцарских часах. Однако на ней стал сказываться образ жизни шеф-повара. Она приходила к девяти утра, чтобы проверить поставки, и часто задерживалась до часу ночи. Коллеги ходили на дискотеки, а у Маргариты едва хватало сил добраться до своей квартирки-студии на Ист-Энд-авеню и упасть на матрас на полу; за три года у нее так и не нашлось времени купить нормальную кровать. Маргарита никогда не ела дома и не ходила на свидания, у нее не было друзей, кроме коллег.

Манхэттен она покинула в семьдесят втором году ради должности су-шефа в ресторане «Ферма», который располагался на бывшей ферме в центральной части штата Нью-Йорк. Его хозяева, супружеская пара, наняли Маргариту, когда у них родилась дочь с синдромом Дауна. Владельцы редко появлялись в ресторане, и три года Маргарита сама составляла меню, делала заказы и объездила всю округу в поисках лучших продуктов. Идеальная ситуация, о которой только можно мечтать, но обитатели тех мест не привыкли к ресторанам такого уровня, и заведение не пустовало только в выходные. Маргарита занялась рекламой и даже пригласила знакомого ресторанного критика. Впрочем, несмотря на благоприятный отзыв, это не помогло. В семьдесят пятом году ресторан продали, и Маргарита осталась не у дел.

Она подумывала о возвращении домой в северный Мичиган. У отца обнаружилась эмфизема и, возможно, рак легких, матери нужна была помощь. Маргарита решила, что поживет пока в своей старой комнате и подождет благоприятного случая, авось что-нибудь да подвернется. Но когда она позвонила матери, та категорически отказалась. «Ни в коем случае, детка! Даже не думай!»

Диана Биль вовсе не была жестокой, просто она вырастила Маргариту не для того, чтобы та стала поварихой в деревенском клубе или доме престарелых. К чему тогда уроки балета, учитель французского, четыре года в дорогой школе кулинарного мастерства? Неужели все зря?

«Я пришлю тебе денег», – пообещала мать. Диана не объяснила, откуда они взялись, а Маргарита не спрашивала. Отец всю жизнь работал на государственной службе, тем не менее Диана всегда находила деньги, чтобы побаловать дочь: поездки на выходных в Монреаль (во время одной из поездок они купили напольные часы; Диана Биль заметила их в антикварном магазине и оплатила покупку наличными), шелковые шарфы, походы в салоны красоты. Мать хотела, чтобы Маргарита чувствовала себя красивой, хотя в детстве та выглядела довольно заурядно. Хотела, чтобы дочь отличалась от своих сверстниц из городишки Шебойган, которые работали в школе и выходили замуж за фабричных рабочих. А что касается денег… Только много позже, когда ей исполнилось тридцать два, Маргарита догадалась, что в то время у матери был состоятельный любовник.

– Что мне делать с деньгами? – спросила Маргарита, понимая, что мать дала их не просто так.

– Поезжай в Европу, – ответила Диана. – Там твое место.

Маргарита почти забыла, какой она была до двадцать третьего апреля тысяча девятьсот семьдесят третьего года, того дня, когда она зашла в Национальную галерею Же-де-Пом в Париже и обнаружила Портера, крепко спящего на скамье перед картиной Огюста Ренуара «Зонтики». Она помнила свою жизнь – долгие часы работы, усталость, которая тянулась за ней, словно шлейф дурного запаха, – однако не смогла бы рассказать о своих мыслях. Беспокоил ли ее застой в карьере? Или то, что в тридцать два она все еще не замужем? Была ли она одинока? Маргарита не помнила. Она шла по паркету – сотрудник музея впустил ее бесплатно, все равно во вторник днем залы галереи пустовали, – и наткнулась на тихонько похрапывавшего парня. Молодой человек был в полосатом свитере и симпатичных льняных брюках цвета мха; туфли он снял. Волосы, явно преждевременно, уже начали редеть. Едва взглянув на него, на сложенные под подбородком руки, на поношенный ремешок часов, Маргарита сказала себе, что не уйдет, пока он не проснется.

Ждать пришлось недолго, может, минуту. Маргарита прошлась перед картиной. Ровное дыхание спящего сбилось. Она подошла еще ближе, громко цокая каблуками сабо, соблазнительно – по крайней мере она так надеялась – взмахнула длинными волосами. Раздались приглушенные звуки: юноша протирал глаза, потом послышался шорох льняной ткани. Не в силах больше сдерживаться, Маргарита повернулась и увидела, что он сел прямо и смотрит на нее.

– Я заснул, – произнес парень по-английски, затем спохватился: – Exusez-moi. J’ai dormi. J’etais fatigué[10].

– Я американка, – сообщила Маргарита.

– Слава богу! – обрадовался он, поморгал и вытащил из сумки на полу блокнот. – Предполагалось, что я буду писать.

– Об этой картине?

– Да, о «Зонтиках». Я хотел поехать в Лондон, но на шесть месяцев картину привезли сюда, так что я оказался в Париже.

– Не вы один. Я тоже.

– Вам нравится?

– Париж?

– Картина.

– Ах, картина, – протянула Маргарита и наклонила голову, делая вид, что изучает полотно.

Она провела в Париже две недели, но в музей зашла впервые, и то лишь потому, что Лувр подавлял великолепием. Владелец дешевой гостиницы, где она остановилась, невысокий и лысый, посоветовал сходить в галерею Же-де-Пом. «C’est un petit goût», – сказал он. Немного вкуса. Он знал, что Маргарита – гурман. Видел сокровища, которые она каждый день приносила из пекарни, сыроварни или с фруктово-овощного рынка. Хлеб, сыры, фиги. Вечерами она ела, сидя на полу в комнате, которую делила с другими постояльцами. Маргарита приехала в Париж из-за еды, а не ради искусства, хотя всегда любила Ренуара, особенно эту картину. Ей нравились полнотелые красавицы Ренуара, румяные и пышущие здоровьем; полотно казалось живым. Раскрытые зонтики – les parapluies – добавляли сцене живости и веселья, почти праздничности.

– Она очаровательна, – заметила Маргарита.

– Пиршество для глаз, – согласился молодой человек.

В магазине подарков Маргариту едва не свалил с ног резкий запах ароматических смесей. «Зря я сюда зашла», – подумала она. Раньше здесь располагалась ее гостиная с камином, двумя креслами, стенами, заставленными книгами, и оцинкованной барной стойкой со стульями из орехового дерева. А теперь… теперь здесь китайские колокольчики, расписная гончарная посуда, керамические лампы, вышитые подушки, альбомы с видами Нантакета. Маргарита попыталась вдохнуть, но ее носовые пазухи заполнил запах лаванды и душистого перца. Сумки с бакалеей и шампанским, словно набитые кирпичами, оттягивали руки.

– Чем могу помочь? – спросила немолодая женщина с туго завитыми седыми волосами.

Лет ей было примерно столько же, сколько и Маргарите, но, слава богу, Маргарита ее не знала.

– Спасибо, я просто смотрю, – выдавила Маргарита, которой очень хотелось уйти.

Впрочем, женщина так приятно улыбалась, что Маргарита решила остаться. «Никто не виноват, только ты сама, – напомнила она себе. – Теперь твой ресторан похож на пряничный домик».

Его звали Портер Харрис. Преподаватель истории искусств в Колумбийском университете, приехал на весенние каникулы, чтобы поработать над статьей для малоизвестного искусствоведческого журнала. Тема – портреты Огюста Ренуара, датируемые восьмидесятыми годами девятнадцатого века, которые стали шагом от импрессионизма к модернистскому искусству Поля Сезанна. Маргарита кивнула, как будто все поняла. Портер рассмеялся над собственной эрудицией и предложил: «Хотите, уйдем отсюда?» Они направились в кафе неподалеку – выпить пива; Портер радовался, что есть с кем поговорить по-английски.

– Я так долго смотрел на людей с картины Ренуара, что не удивился бы, если бы они со мной заговорили, – признался он.

Пиво ударило Маргарите в голову, чему немало поспособствовали пустой желудок, теплый весенний денек в Париже и присутствие молодого человека, к которому ее почему-то тянуло.

– Маргарита… Французское имя?

– Моя мама обожает возиться в саду. Меня назвали в честь цветка.

– Как мило! Что привело вас в Париж? Профессиональный интерес или желание отдохнуть?

– И то и другое. Я повар.

Он сразу же оживился. Маргарите всегда казалось странным, что она впервые увидела Портера, когда он спал, ведь обычно его переполняла кипучая энергия. Он был необыкновенно худой, с длинными руками и изящными, заостренными пальцами. Его ноги не помещались под столиком из кованого железа. Маргарита подумала, что Портер из тех людей, кто любит поесть, но не толстеет. Он подался вперед, широко раскрыв глаза, и зажег сигарету.

– Расскажите поподробнее!

Маргарита рассказала. О «Трех утках», Мамаше, других двух ресторанах. Не успела она дойти до венца своей карьеры, «Фермы», как Портер помахал официанту, чтобы тот принес счет.

«Со мной невыносимо скучно, – промелькнуло у нее в мозгу, – поэтому я одинока».

Было бы неправдой сказать, что Маргарита не питала никаких романтических надежд по поводу Парижа. Она представляла, что встретит мужчину много старше ее, женатого (в лучших французских традициях), с кучей денег и желанием потратить их на молодую американку. Мужчину, который будет водить ее по дорогим ресторанам, таким как «Максим». Но то, что произошло, оказалось намного лучше. Портер заплатил по чеку и, когда они вышли на улицу, взял Маргаритины руки в свои и произнес:

– Хочу спросить…

– Что?

– Вы не приготовите мне ужин?

Маргарита потеряла дар речи. «Я его обожаю!» – подумала она.

– Понимаю, что слишком тороплю события, – добавил он, – но последние три дня я питался только хлебом, сыром и фруктами. Я куплю продукты, вино, все, что нужно. Вы только…

– У вас есть кухня? – прошептала она.

– Да, в моей квартире. На бульваре Сен-Жермен.

Маргарита удивленно подняла брови.

– Временное обиталище, получил в последнюю минуту благодаря университету. Хозяева уехали на две недели в Нью-Йорк.

– Показывайте дорогу.

Тот ужин удался на славу. Тартар из говядины с каперсами на чесночных гренках, мидии в соусе «Мариньер», жареный картофель, салат из цикория и эндивия с яйцами-пашот и беконом, крем-карамель. Маргарита с Портером выпили две бутылки красного вина «Сент-Эмильон» и занялись любовью на чужой кровати.

Маргарита провела с Портером всю неделю и часть следующей недели – он должен был приступить к работе только в пятницу. Портер оказался забавным, очаровательным, ироничным по отношению к себе. Ходил вприпрыжку и говорил так быстро, что его речь напоминала бульканье пузырьков в газировке. Гуляя по парижским улочкам с Маргаритой, он показывал ей то, на что она сама не обратила бы внимания: необычный подъезд, витражное окно, машину, которую выпускали только три месяца в тысяча девятьсот сорок втором, при нацистах. Портер попал в Париж случайно, тем не менее знал что-нибудь интересное обо всех кварталах города. «Я много читаю, – пояснил он извиняющимся тоном, – только это меня и спасает». Маргарите нравилось, как он разговаривает, его энергия, воодушевление, нетерпеливость, даже нервный тик. Портер не боялся говорить на своем ломаном французском с сильным американским акцентом. Было приятно проводить время с таким смешным, непредсказуемым и жизнерадостным человеком. Он заставил Маргариту подняться по ступеням собора Парижской Богоматери, купил билеты на футбол и терпеливо объяснял правила игры под теплое вино из пластиковых стаканчиков, приобрел два психоделических парика, один надел сам, второй уговорил надеть Маргариту, и они отправились на кладбище Пер-Лашез посетить могилу Джима Моррисона.

Каждый вечер она готовила в чужой квартирке на бульваре Сен-Жермен, а Портер стоял сзади, наблюдал, потягивая белое вино, задавал вопросы, восхищался ее умением управляться с ножом, подавал ингредиенты, наполнял ее стакан. Иногда, пока жарился цыпленок или томился соус, он кружил Маргариту в танце под звуки французской мелодии, льющейся из радиоприемника. В свои тридцать два Маргарита влюбилась без памяти, более того, ей было по-настоящему хорошо с этим человеком.

С ним она впервые в жизни почувствовала себя красивой, женственной, сексуальной. Он погружал руки в ее роскошные длинные волосы, утыкался лицом в ее живот. Они часто играли в игру «Одним словом». Портер просил Маргариту описать одним словом мать, отца, учительницу танцев мадам Верже. Маргарита пожалела, что мало читала, – ей хотелось поразить Портера эрудицией. (Сам он с легкостью использовал слова вроде «сабмиссивный» или «розоперстая». Когда они зашли в книжный магазин Сильвии Бич «Шекспир и компания», располагавшийся на острове Сите напротив собора Парижской Богоматери, Маргарита первым делом посмотрела значение этих слов в Оксфордском словаре.) В конце концов она сказала «спасительница» (о маме), «кропотливый» (об отце) и «элегантная и бескомпромиссная» (о мадам Верже).

– Так нечестно! – возмутился Портер и спросил: – А как бы ты описала себя? Одно слово.

Маргарита задумалась. Она чувствовала, что Портер неспроста задал этот вопрос. «Очаровательная, умная, – перебирала она слова. – Одинокая, потерянная, независимая, увлеченная, влюбленная, честолюбивая, сильная». Что он хочет услышать? И вдруг ее озарило:

– Свободная.

Даже сейчас, по прошествии стольких лет, Маргарите казалось чудом, что встреча с Портером изменила ее жизнь. Но тогда все закончилось так же неожиданно, как и началось: он улетел в Нью-Йорк. Она поехала провожать его в аэропорт Орли, втайне надеясь, что Портер позовет ее с собой в Штаты, однако тот молчал, и это сокрушило Маргариту. У нее был и номер домашнего телефона Портера, и номер рабочего. Сам же Портер не смог бы с ней связаться, даже если бы захотел. Она осталась в Париже.

Только после тех десяти дней Париж изменился. Таинственный, полный возможностей город стал вдруг невыносимым. Маргарита прикидывала, сколько времени нужно подождать, прежде чем звонить Портеру, и о чем говорить, если она все-таки позвонит. Она сказала «свободная», но теперь она была не свободна. Любовь взяла ее в заложники, сделала узницей. Маргарита вернулась в свою гостиницу, снова стала питаться хлебом, сыром и фигами. Апрель перешел в май, в Париже потеплело. Перед отъездом Портер подарил ей книгу Хемингуэя «И восходит солнце». Маргарита часами пропадала в саду Тюильри, читала и дремала на солнце.

А потом, через две томительные недели, в дверь Маргаритиной комнаты постучал хозяин гостиницы. Принес телеграмму. «Дейзи, встретимся на Нантакете, День поминовения[11]. ПХ».

Маргарита прошла через магазин в подсобку, продавщица следовала за ней. Когда-то здесь находился обеденный зал. Восемнадцать столиков. Субботними вечерами в августе обычно все места были заняты, то есть сидели шестьдесят четыре посетителя. Маргарита закрыла глаза. Играла фоновая музыка – популярная в семидесятых песенка «Я подсел на чувство» в переложении для маримбы, – но Маргарита ее не слышала. В памяти звучал смех, веселая болтовня, сплетни, перешептывания, истории, которые рассказывают по многу раз. Она помнила, как здесь пахло чесноком и розмарином. Сейчас на месте банкетки вдоль западной стены стояла вращающаяся стойка с открытками, а рядом – витрина с ароматическими свечами, вышитой детской одеждой и разноцветной оберточной бумагой.

Это место нашел Портер, когда искал на острове подходящее помещение для художественной галереи. Встретив Маргариту на причале парома, он сразу же повез ее туда, а по дороге все повторял: «Хочу кое-что показать. Тебе точно понравится! Жду не дождусь, когда ты увидишь!» Маргарита чувствовала себя комком нервов. Откуда Портеру знать, что ей понравится, если они провели вместе всего лишь десять сказочных дней в городе по ту сторону Атлантики? Впрочем, какая разница, Маргарита была счастлива, что Портер снова рядом. В ту первую поездку по острову она ничего не запомнила, только пасмурную погоду и моросящий дождь. Портер остановил «Форд Торино», заехав на бордюр, вылез и открыл перед Маргаритой дверь машины.

– Тебе понравится, Дейзи.

Они спустились по трем ступенькам, держась за руки. Портер достал ключи и распахнул дверь. Узкая пустая комната, за ней еще одна, тоже пустая. Красивая кирпичная кладка, два больших окна.

– Что это? – удивилась Маргарита.

– Твой ресторан.

В ту минуту, как не раз потом думала Маргарита, в полной мере проявился парадоксальный характер Портера Харриса. Они не провели вместе и двух недель, тем не менее Портер широким жестом предложил ей место для ресторана. Только дело в том, что его обязательства перед Маргаритой начались и закончились вместе с этим помещением. Ресторан как бы заменил брак и детей. Тогда Маргарита еще не знала, что, кроме ресторана, Портеру больше нечего предложить. Подарок показался ей чудом. Маргарита всегда мечтала о собственном ресторане, была готова его открыть и знала, что мать поможет с первым взносом. (Как ни странно, здание стоило всего тридцать тысяч долларов.) Маргарита стояла посреди комнаты и чувствовала, что жизнь начинается заново.

Маргарита вернулась в торговый зал магазина. Пора. Она удовлетворила свою прихоть, теперь надо домой. Ее вдруг кольнула совесть – неудобно уйти, ничего не купив. Надпись на магнитике язвительно советовала: «Как жить на острове? Ждать компанию». Ну уж нет. Вдруг взгляд Маргариты упал на медную подставку у двери. Зонтики! Жаль, конечно, что не классического черного цвета и не с деревянными ручками, как на картине Ренуара, а сине-голубые, с крупной синей надписью на белом фоне – «Остров Нантакет». Маргарита переложила пакеты в одну руку и вытащила зонтик.

– Беру.

Продавщица просияла. Маргарита достала чековую книжку, думая, зачем ей зонтик, если она никогда не выходит из дома в дождь и к тому же терпеть не может вещи с названием острова. Она живет здесь больше тридцати лет, но ей и в голову не приходило сообщать всем о месте своего проживания надписью на зонте. Тем не менее она выписала чек на семнадцать долларов.

– Любопытное название у вашего магазина. «Зонтики». Вы знаете, откуда оно взялось?

Продавщица подвернула верхний край пакета с покупкой, приколола к нему чек.

– Честно говоря, понятия не имею.

10.53

Рената Нокс и Экшн Коплетер оказались вместе в общежитской комнате номер двести пять исключительно благодаря студенческому совету Колумбийского университета, хотя Рената всегда подозревала другие силы: провидение или руку божью. В письме, которое Рената получила за две недели до отъезда, говорилось, что ее будущую соседку по комнате зовут Шона Коплетер. Первокурсница, домашний адрес – Бликер-стрит, Нью-Йорк. Ренате представилось два возможных варианта: девушка по имени Шона Коплетер из Гринвич-Виллидж либо выросла в семье обычных хиппи, либо в семье очень богатых хиппи. И то и другое Ренату пугало. Те, кого она знала на Манхэттене, учились в частных школах (Тринити, Дейлтон, Чэйпин) и кичились тем, что ходят в рейв-клубы, на модные показы или благотворительные мероприятия, которыми руководят родители. Взрослые в телах подростков, циничные, пресыщенные, ничему не удивляющиеся. Они с презрением взирали на пригороды, магазины стройматериалов и ресторанчики «Пицца-Хат», девочек из группы поддержки, пикники с пивом в лесу, водительские права. Кому нужны права, если у тебя в распоряжении десять тысяч такси?

Когда Рената добралась до комнаты номер двести пять (отец шел следом, волоча коробки, решетчатые контейнеры для хранения вещей и все Ренатины шмотки, распиханные в шесть чехлов для одежды), Шона разговаривала по мобильному телефону и плакала. У Ренаты сразу отлегло от сердца, и на то были причины. Во-первых, она боялась не сдержать слез, когда придет время прощаться с отцом. В том, что он тоже расплачется, Рената не сомневалась. Во-вторых, стало понятно, что у девушки, с которой придется целых девять месяцев делить комнату, есть свои слабости. И самое важное, Рената получила возможность прийти в себя после потрясения, которое она испытала, увидев Шону Коплетер вживую. Шона Коплетер была темнокожей. Конечно, это не имело ни малейшего значения, просто Рената представляла себе будущую соседку совсем другой. Ей казалось, что та будет бледной и немытой, с типично богемной внешностью. Возможно, апатичной пофигисткой и любительницей марихуаны. Рената так и видела на низеньком холодильнике оранжевый стеклянный бонг.

Шона Коплетер улыбнулась Ренате извиняющейся улыбкой и вытерла глаза.

– Тут пришла моя соседка, – сказала она в трубку. – Мне пора. Хорошо? Хорошо, детка? Я тебя люблю. Ну все, Мэйджор. Пока.

Она закончила разговор.

– Не обращай на нас внимания, – торопливо произнесла Рената.

Дэниел свалил свою ношу на ничем не покрытый матрас, на котором должна была спать Рената, и протянул Шоне ладонь:

– Дэниел Нокс, отец Ренаты.

Девушка обменялась с ним рукопожатием, потом вытащила из кармана скомканную салфетку и громко высморкалась.

– А я Экшн Коплетер.

– Экшн?

– Да, так меня прозвали родители. Похоже, в младенчестве я здорово их доставала[12].

Еще одно несоответствие. Экшн, а не Шона, и это имя подходит скорее нападающей из футбольной команды. Девушка оказалась очень высокой, футов шесть ростом. Черные шелковистые волосы до пояса, клетчатые брючки-капри фиолетового цвета и майка в тон. Босая, ногти на ногах выкрашены фиолетовым лаком. Ни грамма косметики, тем не менее Ренате показалось, что она никогда не видела такого красивого лица: высокие скулы, огромные карие глаза, кожа, которая выглядела нежной, как замша.

– Я разговаривала с братом, – пояснила девушка. – Его зовут Мэйджор. Ему десять, но по развитию он как трехлетка. Не может понять, почему я уезжаю из дома. Я объяснила, родители объяснили, а он плачет и плачет. У меня просто сердце разрывается.

Дэниел откашлялся и вышел в коридор.

– Пойду принесу остальные вещи из машины.

Рената не знала, что сказать по поводу десятилетнего брата с развитием трехлетки. Можно было бы спросить, что с ним – следствие аварии или врожденный дефект, – но какая разница? Это печальный факт из жизни, которым Экшн поделилась в первую минуту знакомства. Рената решила, что пока отца нет, нужно рассказать о себе, а то вдруг Экшн спросит, где их остальные родственники.

– Моя мама умерла. Погибла, когда я была совсем маленькой. У меня нет ни братьев, ни сестер. Мы с папой живем вдвоем.

Экшн с размаху упала на свою кровать и уставилась в потолок.

– Мы поладим, это уж точно.

Рената была слишком юна, чтобы понимать причины, по которым две женщины находят или не находят общий язык, но в случае с Экшн не сомневалась: они подружились потому, что поделились самым сокровенным, даже не успев распаковать чемоданы или поставить книги на полку.

Они все делали вместе: ходили на занятия и вечеринки, ели по ночам пиццу и попкорн, ездили через весь город на футбольные матчи, писали рефераты, готовились к экзаменам, пили кофе. Экшн знала Нью-Йорк вдоль и поперек. Она учила Ренату, как ездить на метро и как подзывать такси, водила ее в лучшие комиссионки, куда богатые дамочки из Верхнего Вест-Сайда сдавали почти ненадеванные замшевые жакеты от «Луи Виттон», шарфы от «Эрме» и винтажные сумочки от «Шанель». Экшн подарила Ренате бессрочные пропуска в музей Гуггенхайма и Метрополитен-музей (ее мама входила в совет одного музея и была юрисконсультом другого). Экшн запретила Ренате брать листовки и брошюры у уличных распространителей и давать деньги попрошайкам. «Если хочешь помочь, лучше купи бедолаге шоколадного молока», – посоветовала она. Экшн терпеливо учила, а Рената прилежно училась. «Что бы ты делала без меня?» – вопрошала подруга.

Каждое воскресенье Рената и Экшн ездили на метро в центр, чтобы поесть китайской еды с Коплетерами в их особняке на Бликер-стрит. Семья Экшн состояла из отца, мистера Коплетера, бухгалтера в крупной аудиторской компании «Прайс Уотерхаус», мамы, доктора Коплетер, которая преподавала в Школе юридических наук нью-йоркского университета, и брата Мэйджора. Рената представляла его трехлетним малышом, но на самом деле он оказался высоким и тощим, весь в сестру. Он носил очки, и из его рта тянулась струйка слюны. Рената заметила, что Мэйджор всегда одет в строгие отглаженные рубашки цвета хаки или из серой фланели, как будто только что вернулся из церкви. Мисс Энгель, няня Мэйджора, тоже жила в доме, но по воскресеньям она не работала, и Рената ее никогда не встречала. Впрочем, ее имя часто упоминали, особенно когда хотели призвать Мэйджора к порядку. «Мисс Энгель не понравится, что ты все хватаешь, Мэйджор».

Экшн сказала, что ее родители часто устраивают приемы по работе, и потому комнаты со стороны фасада недавно отремонтировали под руководством декоратора. В гостиной преобладала темная, тяжелая мебель, висели парчовые шторы, кое-где виднелись дорогие на вид предметы африканского искусства. Рената спросила, откуда они взялись, и Экшн ответила, что ее родители никогда не были в Африке, все приобретено по совету дизайнера. Столовая выглядела так же строго и официально – длинный стол, шестнадцать обитых тканью стульев, открытые полки с муранским стеклом и серебром от «Тиффани». Кухня и общая комната, которые находились в задней части дома, словно принадлежали к другому миру. Помещения были светлее, с высокими потолками и отделанные белыми панелями, повсюду бросались в глаза следы суматошной семейной жизни. На кухне стояла огромная зеленая бутылка с винными пробками, на разделочном столе вечно валялись коробки из-под китайской еды, пакетики с соусами и пряной горчицей, бумаги, книги, брошюрки нью-йоркского университета и танцевальных классов Мерса Каннигэма. На холодильнике теснились листочки с напоминаниями, касающимися Мэйджора: график приема лекарств, расписание визитов к врачу, месячное меню из его специализированной школы. Каждую неделю доктор Коплетер извинялась за беспорядок, напоминая, что миссис Донегал, уборщица, придет только в понедельник. «А сейчас хуже некуда», – вздыхала она.

Рената полюбила бывать у Коплетеров потому, что вся их шумная, неряшливая, веселая семья наслаждалась воскресеньем как неким священным ритуалом. Они всегда ели в небольшой комнатушке под футбольный матч по телевизору. Мистер Коплетер открывал бутылку вина, бросал пробку в большую зеленую бутылку и щедрой рукой наполнял бокалы. К тому моменту, когда приносили еду, Рената успевала слегка опьянеть. Еду доставлял молодой китаец по имени Элтон, который заходил в комнату, чтобы минуту-другую поболтать о игре; из-за сильного акцента его почти не понимали. Мистер Коплетер неизменно давал на чай двадцать долларов. Мэйджор требовал, чтобы его посадили в голубое плюшевое кресло рядом с Экшн. Рената наблюдала за ними, смотрела, как Экшн пытается есть хрустящие блинчики с начинкой, пока Мэйджор рядом играет с лапшой, обматывая ее вокруг языка. Доктор Коплетер в тренировочных штанах и футболке громко болела за команду «Нью-Йорк джетс», а после еды укладывалась ничком на диван, заняв его целиком. Рената знала, что миссис Коплетер считается одним из лучших юристов страны, но воскресными вечерами она расслаблялась и грустно глядела на своих детей, устроившихся в кресле.

– Экшн больше мать этому ребенку, чем я, – как-то призналась она Ренате.

В метро на обратном пути домой Экшн обычно возмущалась времяпрепровождением, которое так нравилось Ренате. Обвиняла родителей в том, что оба поглощены своей карьерой и уделяют мало внимания Мэйджору.

– Как ты думаешь, почему он требует от меня столько любви? – говорила Экшн. – Да потому, что не получает ее от них! Они одевают его как клерка, чтобы все считали его нормальным, и им плевать, что ему неудобно. Парню десять лет, а у него нет даже джинсов! А еще слуги! – Услышав в голосе Экшн знакомые нотки, Рената приготовилась к худшему, а подруга продолжила: – Мисс Энгель и миссис Донегал. Одна – молодая еврейка, другая – пожилая ирландка, но обе служанки, и все тут. Эти женщины делают работу, которую должны выполнять мои родители. Грязную работу.

– Ты чересчур строга к своим родителям, – заметила Рената.

– Только не становись на их сторону, пожалуйста! – воскликнула Экшн. – Я этого не вынесу!

Она встала и взялась за поручень у выхода, словно решила выйти не на своей станции.

После пробежки Рената изнемогала от жары и жажды. Встав перед холодильником, она налила себе полстакана свежевыжатого апельсинового сока, разбавленного водой. Пот на коже высох, стало зябко. Рената выпила сок и налила еще.

На мраморной столешнице разделочного стола рядом с холодильником лежал листок, исписанный затейливым почерком Сьюзен Дрисколл. Поначалу Рената решила, что это список покупок для Николь – лобстеры, зелень и прочее. Заметив, однако, свое имя, схватила листок и прочитала:

Самое главное: определиться с датой! Просмотреть субботы в мае – июне 2009.

Место: Нью-Йорк – отель «Пьер» или «Шерри-Незерленд»?

(Нантакет в июне? Спросить в яхт-клубе.)

Гости: Дрисколлы – 400 человек. Со стороны семьи Нокс?

Позвонить отцу Дину из церкви Святой Троицы на Бродвее.

Прием – банкет? Никакой курятины!

Музыканты – группа мин. 6 человек. Узнать насчет агента.

Рената – платье: Вера Вонг? Сьюки Р.?

Еще: цветы – заказать у К. с доставкой.

Торт – спросить у невестки Барбары Д., где она заказывала тот шоколадно-малиновый.

Подарки гостям – засахаренный миндаль? Бонсай?

Медовый месяц – позвонить Эдгару из турагентства. Тоскана?

– Ничего себе! – не сдержалась Рената, все еще тяжело дыша после пробежки.

Это список дел к свадьбе. К ее свадьбе! Сьюзен составила список к ее свадьбе. Похоже, эта женщина помешана на контроле, один засахаренный миндаль чего стоит!.. Тут она несколько поторопилась!

Рената на чужой территории. Эта кухня нисколько не походила на кухню в доме, где она выросла, – с полом, покрытым линолеумом, старомодным холодильником без льдогенератора и с подставкой для специй, которую Рената смастерила на уроке труда в школе. (Сколько она упрашивала отца переоборудовать кухню, но тот отказывался. Все осталось так, как было при жизни матери.) И уж, конечно, кухня Дрисколлов сильно отличалась от кухни Коплетеров в особняке на Блик-стрит. У Дрисколлов все было как из модного журнала: мраморные столешницы, белые блестящие шкафчики с фурнитурой в виде морских звезд из матового хрома, раковина с изогнутым краном, деревянная чаша с фруктами, начищенные до блеска медные кастрюли и сковородки над кухонным «островом». Наверное, надо было бы восхититься, но Рената решила, что этой кухне недостает души. Она выглядела так, словно там никто никогда не готовил и не ел. Никаких следов человеческого присутствия.

В общем, кухня, а особенно этот дурацкий список до тошноты разозлили Ренату. Ее чуть не вырвало в раковину соком, который она выпила чересчур поспешно. Увидев над посудомоечной машиной из нержавеющей стали телефон, Рената взяла трубку и позвонила Кейду на мобильный.

Три долгих гудка. Он сейчас на яхте, подумала Рената. «Эй, ты меня слышишь?» Сквозь стеклянную дверь, выходящую на террасу, Рената видела лужайку, кусочек пляжа, воду. На горизонте маячили яхты всех форм и размеров. Может, повезло бы больше, если бы она закричала: «Твоя мать уже планирует нашу свадьбу! Она звонит агентам! Устраивает нам медовый месяц в Тоскане»!

Гудки прекратились, как будто кто-то хотел ответить. Потом раздался треск, что-то щелкнуло. В море мобильный не ловит. Рената дала отбой и набрала номер еще раз. Включилась голосовая почта Кейда.

– Это я, – выдавила Рената.

Ее голос прозвучал тихо и робко, словно говорила какая-нибудь молоденькая девчушка, неспособная распланировать собственную свадьбу. Девчушка, у которой нет матери, чтобы помочь.

– Я дома. Позвони мне, пожалуйста.

Нет, какова наглость! Рената бросила трубку. Вот и открылась одна из тайн мироздания. Как и когда женщина начинает ненавидеть свою свекровь? Именно в такие минуты, как сейчас. Рената скомкала листок со списком. Нет, выкидывать нельзя, это единственная улика.

Рената взяла из чаши с фруктами банан, решив восполнить запас калия, но ее переполняла злость на командирские замашки Сьюзен Дрисколл, и потому банан полетел в прохладную тишину кухни. Он ударился о стоявшую на подоконнике вазу с прелестными бегониями. Ваза упала в фарфоровую раковину и раскололась.

– Черт! – выругалась Рената.

Она подняла банан и, мгновенно очистив, в ярости откусила сразу половину, потом оглядела нанесенный ущерб. Можно было бы оставить все как есть, а позже сказать, что вазу опрокинул Мистер Роджерс, хотя, конечно, котик – создание грациозное и вряд ли бы оплошал. Раз уж что-то сломалось, пока Рената одна дома, значит, она и виновата. Так все подумают. Пришлось поступить разумно и убрать за собой. Ваза разбилась на три больших и множество мелких осколков. Рената выбросила большие куски вазы вместе с цветами – скорее всего, никто и не вспомнит, что они здесь стояли! – и смыла мелкие осколки в слив раковины. Следы заметены, осталось только съесть улику.

– Эй!

Рената ойкнула. От неожиданности у нее затвердели соски. На кухню неторопливо вошел Майлз, прижимая к груди спящего Мистера Роджерса.

– Как пробежалась?

– Прекрасно! – Голос прозвучал так, как будто она оправдывается. – Очень жарко.

Она запихала в рот оставшуюся половинку банана.

– Я счсдуврхпрмудш.

– Что-что? – переспросил Майлз.

Рената прожевала банан, глотнула. Отец не уставал повторять, что стоит ей разозлиться или расстроиться, как ее манеры стремительно ухудшаются и она ведет себя как скотина.

– Я иду наверх, приму душ.

– Ладно, – пожал плечами Майлз.

Похоже, его совершенно не интересовало, куда она идет и что делает.

В отличие от душа в университетской общаге, где Ренате пришлось жить все лето из-за работы в приемной комиссии, гостевой душ в доме Дрисколлов предлагал неограниченное количество горячей воды и хороший напор. Утешающее обстоятельство. Рената попыталась успокоиться. От отца она унаследовала вспыльчивость и моментально слетала с катушек. Дэниел Нокс никогда не отличался выдержкой. История с приобретением лифчика перекликалась с историей об украденном велосипеде. Как-то раз, когда Ренате было девять, она забыла запереть велосипед в сарае. Они с отцом жили в округе Вестчестер, в городишке Доббс-Ферри, относительно тихом и спокойном. Куда безопаснее Бронксвилля или Ривердейла, хотя в поездах встречались воришки и прочие отщепенцы, да еще рядом находилась школа для трудных подростков. Поэтому существовало правило: велосипед запирать в сарае. В первый же день, когда Рената забыла об этом правиле и беспечно оставила свой бело-розовый, без скоростей, зато с удобным сиденьем, пластиковой корзинкой и кисточками на руле велосипед у стены дома, его украли. На следующее утро, обнаружив пропажу, Дэниел Нокс прямо в деловом костюме сел на крыльцо и расплакался. Он рыдал. Этот унизительный случай предшествовал истории со слезами в универмаге; именно в тот день Рената впервые увидела отца, вернее, вообще взрослого мужчину, плачущим на людях. В ее памяти навсегда сохранилась картина – он сидит, закрыв лицо руками и прерывисто подвывая, штанины брюк задрались, из-под них видны носки и голые лодыжки. Реакция отца оказалась еще хуже, чем кража, подумаешь, украли велосипед! Тогда она была моложе и добрее, чем в день покупки бюстгальтера, и потому забралась к отцу на колени и, обняв за шею, долго извинялась, пытаясь его утешить. Он вытер слезы – в конце концов, не велика потеря, за сто долларов можно купить новый велосипед, – и жизнь снова вошла в норму. Со временем Рената поняла, что, несмотря на все старания держать себя в руках, она тоже принимает все слишком близко к сердцу. Взять, к примеру, сцену на кухне. Что, если бы Майлз вошел чуть раньше и увидел, как Рената швырнула банан и разбила вазу? Как бы она объяснила свое поведение? «Я разозлилась из-за списка Сьюзен»? Господи, это всего лишь список, перечень мыслей, добрых намерений, и сейчас он лежит, скомканный, на краю раковины в гостевой ванной, и слова расплываются от горячего пара.

И все же что-то с этим списком не так.

Рената вытерлась, намазалась увлажняющим кремом и надела бикини. Она собиралась поплавать, а потом до самого обеда загорать на маленьком пляже рядом с домом. Рената села на кровать, которая чудесным образом оказалась заправленной. (Заправленной? Рената вспомнила, что она ничего не делала. Ах да, служанка, Николь.) Как же не хватает Экшн! Интересно, что она сейчас делает? Спускается на каноэ по холодной реке? Аккуратно смазывает каламиновым лосьоном искусанного комарами туриста? Экшн наверняка бы уничтожила список Сьюзен Дрисколл, превратила бы его в труху. Представила бы чем-то совершенно незначительным. А может, наоборот, возмутилась бы, и Ренатино негодование показалось бы детским лепетом по сравнению с вспышкой подругиного гнева. «Что эта дамочка о себе возомнила? «Шерри-Незерленд»? Бонсай?» Экшн непредсказуема: пылкая и невозмутимая одновременно, а еще находчивая, остроумная, и с ней никогда не бывает скучно. Интересно, понравилось бы ей в этом доме? Приняли бы ее здесь или нет? Ренату мучило чувство вины. Лучшая подруга не знает о ее помолвке. Рената позвонила Экшн, но на звонок ответил Мэйджор. Экшн оставила мобильник в доме родителей. В общем, Рената чувствовала себя виноватой. Единственный человек, которому следовало бы рассказать о помолвке, ничего не знал.

Ох, нет, не единственный. Один из двух.

Рената выудила из сумочки телефон, несколько долгих секунд глядела на экран, потом набрала номер отца.

От волнения у нее перехватило горло. То, что она собиралась сделать, сильно отличалось от их с Кейдом плана. Они хотели рассказать Дэниелу Ноксу о предстоящем бракосочетании вместе, при личной встрече на Манхэттене, на своей территории. Например, за коктейлями в «квартирке» Кейда на Восточной Семьдесят третьей улице или за оплаченным Кейдом ужином в ресторане, который выбрал Кейд.

– Не важно, как мы ему сообщим, – заметила тогда Рената. – Он не согласится. Запретит, и все.

– Не глупи, – ответил Кейд. – Твой отец тебя любит. Если ты скажешь, что хочешь замуж, он будет рад.

Ренату одолевало искушение объяснить Кейду, как он заблуждается, но Кейд был прирожденным дипломатом. Он принимал любую точку зрения, а потом убеждал оппонента в своей правоте, и все благодаря настойчивости, терпению и благожелательности. Только в этом случае он вряд ли бы преуспел.

Тем не менее тогда Рената согласилась подождать и даже испытала облегчение от того, что разговор с отцом отложили и что Кейд сам сообщит ему о свадьбе. Что же заставило ее позвонить отцу сейчас? Список Сьюзен или правила приличия? Как бы то ни было, отец должен знать, решила Рената.

Дэниел Нокс поднял трубку после первого звонка. В одиннадцать утра прекрасным летним днем в субботу. Ренате вдруг стало за него обидно. Сидит один-одинешенек дома, работает или читает журнал «Ньюсуик», хотя мог бы пойти на бейсбольный матч или поиграть в гольф.

– Папа?

– Это ты, детка? Все в порядке?

– Все прекрасно! – выпалила Рената, жалея, что не оделась. В купальнике она чувствовала себя незащищенной. – Я на Нантакете, у Дрисколлов. Погода солнечная.

– Тебе там нравится?

– Угу. Утром я добежала до «Пляжного клуба».

– Правда?

Отец замолчал. «О чем, интересно, он думает?» – мелькнуло у Ренаты в мозгу, а отец продолжил:

– Надеюсь, ты бежала по велосипедной дорожке? Их там специально устроили.

– Да, конечно.

– Хорошо, умница. Ну и как он тебе? Я имею в виду клуб.

– Красивый.

– Ты заходила внутрь? Разговаривала с кем-нибудь?

– Нет.

– Я даже не знаю, кто теперь его хозяин, – заметил Дэниел Нокс.

– И я не знаю, – сказала Рената, чувствуя себя как на карусели. Кружилась голова, и немного подташнивало. – Папа, мне нужно тебе кое-что сказать.

– Ты позвонила Маргарите? – спросил он. В его голосе сквозило разочарование. – Ох, детка, я же говорил, что она не…

– Нет, – перебила Рената. Ее ответ относился не к отцовскому обвинению, просто она не хотела уходить от темы. – То есть да, я звонила Маргарите, но я не об этом…

– Она не в себе. Не знаю, как тебе еще объяснить. Может, по ее разговору и не скажешь, что она ненормальная, но у нее были серьезные проблемы с психикой. Я не хочу, чтобы вы общались. Ты же не собираешься к ней в гости?

– Сегодня вечером. Она позвала меня на ужин.

– Ох, нет, милая, нет!

– Ты не можешь запретить мне поужинать с моей крестной! Я уже взрослая.

– А еще ты моя дочь, и я бы хотел, чтобы ты считалась с моими желаниями.

– Ладно, тогда я скажу тебе еще кое-что, и, поверь, тебе это тоже не понравится.

– Неужели? И что же?

– Я выхожу замуж.

Молчание.

– За Кейда. Папа, мы с Кейдом решили пожениться. Он сделал мне предложение, и я согласилась.

Тишина.

– Папа? Папа, ты меня слышишь? Пожалуйста, ответь!

Из телефона доносилось только ровное дыхание. Значит, отец не повесил трубку. Наверное, потерял дар речи от неожиданности. Или продумывает план действий. Что он там любит отвечать, когда спрашивают, как ему удалось вырастить дочь в одиночку? «Все свое свободное время я тратил на то, чтобы опережать ее хотя бы на шаг». Обычно люди посмеивались, понимая, что подобное стремление комично и не приносит результата. Однако долгое молчание насторожило Ренату. Она ожидала, что отец вспылит, возмутится, закричит: «Только через мой труп!» Потом, скорее всего, смягчится, однако будет непреклонен: «Не спеши, сперва окончи университет. Ты слишком молода. Я сам поговорю с Кейдом».

Но молчание? Непонятно. Рената почувствовала, что в животе холодным камнем засел страх. А еще сожаление. Может, надо было не отступать от изначального плана и подождать?

– Папа?

– Да, – откликнулся он, и его голос прозвучал… весело.

Неужели это возможно? Отец думает, что Рената шутит? Она покрутила кольцо. Вот еще одна причина, почему следовало рассказать отцу о помолвке только при личной встрече: он бы столкнулся с реальностью ценой в двенадцать тысяч долларов на ее пальце. Тогда отец не стал бы смеяться или не обращать внимания на ее слова, надеясь, что все уладится само собой.

– Ты меня слышал? Я сказала, что мы с Кейдом решили пожениться.

– Конечно, слышал.

– И что ты думаешь по этому поводу?

Отец рассмеялся, но Рената не могла понять, что означает его смех. Он звучал радостно, даже довольно. Может, все свое свободное время отец тренировался? Этот смех выбил ее из колеи, она чувствовала, что вот-вот упадет.

– Думаю, что это замечательно! Поздравляю!

После разговора Рената долго сидела на кровати, неподвижная, как статуя. По коже бегали мурашки. Любая другая девушка наверняка прыгала бы от радости, ну, или обрадовалась бы. Рената же чувствовала себя так, словно ее обманули, перехитрили и предали. Конечно, она не хотела, чтобы отец запретил ей выходить замуж, однако была уверена, что запретит, и даже догадывалась, в каких выражениях. Возможно, именно поэтому помолвка казалась ненастоящей. Теперь все стало реальностью. Кольцо с бриллиантом и отцовское благословление.

Зазвонил домашний телефон Дрисколлов. Кейд? Только не сейчас! Разговаривать с ним выше ее сил. Рената взяла холщовую пляжную сумку с монограммой – приветственный подарок Сьюзен Дрисколл всем гостям, которые оставались на ночь, – запихала туда полосатое пляжное полотенце, солнечные очки, книжку, немного подумала и сунула туда же скомканный листок со списком. Потом торопливо сбежала по лестнице. Быстрей из этого дома!

На кухне Рената обнаружила Майлза. Тот стоял у стола и делал бутерброд с ветчиной.

– Эй!

Его любимое словечко на все случаи жизни, догадалась Рената.

– Привет! Я ухожу.

– Куда?

– На пляж.

– Здешний?

– Я без машины, так что да.

– Здесь не пляж, а дерьмо. И вода грязная. Заметила, что мистер Ди держит свою яхту на берегу?

– Вода грязная? Точно?

Больше всего на свете Ренате хотелось сейчас поплавать.

– Поехали со мной, – предложил Майлз. – Я как раз собираюсь к морю. После обеда у меня выходной.

– А у меня нет. Через час я встречаюсь с Дрисколлами в яхт-клубе.

Майлз закатил глаза, но все равно выглядел потрясающе. Высокий, широкоплечий, загорелый, с каштановыми чуть выгоревшими волосами, голубыми глазами и счастливой улыбкой, при виде которой казалось, что Майлзу везет с самого рождения.

– Да плюнь ты на этот обед. Кейда и мистера Ди все равно там не будет.

– Ты думаешь?

– В такую-то погоду? Мистер Ди проплавает на яхте до вечера. Сколько ему еще осталось ходить под парусом, особенно если здоровье ухудшится?

Рената бросила взгляд на горизонт. Она бы тоже с радостью поплавала на яхте, но ее не пригласили. Утром Кейд бросил ее одну, так неужели у него хватит наглости не явиться и к обеду? Трапеза наедине с Сьюзен Дрисколл – что может быть хуже?

– Куда ты едешь? – спросила Рената.

– На южный берег. Пляж Мейдкьюкам.

– Мейд… – начала Рената и запнулась.

Она никогда не произносила это название вслух. Мэйдкьюкам – так индейцы называли долину вдоль южного берега, но для Ренаты это слово ассоциировалось с маминой смертью. Она чуть было не сказала Майлзу: «Там погибла моя мать, так что нет, спасибо». Впрочем, сегодняшний день оказался странным и непредсказуемым, и Рената вдруг поняла, что поездка удовлетворит почти все ее сиюминутные желания. Например, убраться из дома Дрисколлов. Еще ей хотелось понежиться в лучах дружеского внимания, пусть и слегка небрежного, и, самое главное, Рената хотела собственными глазами увидеть место, где погибла мама. Нездоровое желание? Возможно. Однако оно давно мучило Ренату, которая искренне верила, что, как только она поймет обстоятельства маминой жизни и смерти, туман развеется. Все, что от нее так долго скрывали, станет ясным.

– Ну что, едешь? – спросил Майлз, встряхнув тонким ломтиком ветчины с изяществом королевы, расправляющей носовой платок. Явно хотел выглядеть забавным. – Привезу тебя домой еще до возвращения Кейда. Скажем, часа в три.

– Я бы с удовольствием, но не могу, – произнесла Рената извиняющимся тоном.

Она бы в жизни не призналась, что ее удерживает: боязнь неодобрения Сьюзен Дрисколл.

– Как хочешь.

У Ренаты заболела голова. Подумать только, одиннадцать часов утра, а уже столько всего навалилось! Сьюзен со своим списком, отец и его странное одобрение… Они думают, что могут ею управлять. Ну нет, фигушки! А хуже всех Кейд. Пообещал, что пойдет с ней на пляж, а сам смылся. Наверное, в эту минуту Рената выглядела очень решительно, потому, что Майлз спросил:

– Сделать тебе сандвич?

– Да. Я еду.

11.45

Почти полдень, а еще столько нужно сделать! Маргарита чувствовала себя как выжатый лимон. Она убрала бакалею и шампанское, потом спрятала нелепый новый зонтик в темный угол чулана. Проверила тесто для хлеба – пышное и воздушное, оно поднялось так сильно, что выползло из-под пластиковой пленки. Маргарита посыпала руки мукой и обмяла тесто, наслаждаясь тем, как оно пыхтит и пахнет дрожжами. Ей нужно было сделать еще пару дел, а потом уже отправляться на «Травяную ферму». Маргарита страшилась встречи с Этаном и потому оттягивала время. Он попадал в категорию друзей Маргариты, но их отношения были слишком болезненными. Впрочем, может, она его не застанет, как не застала Фергюса и Элизу из винного магазина. Вдруг он куда-нибудь уехал и оставил вместо себя мальчишку, студента, какого-нибудь незнакомого ей человека? В жизни всегда есть место надежде.

А сейчас соус айоли. Чеснок, яичные желтки, чуточку дижонской горчицы. Маргарита взбила смесь в миксере до ярко-желтого цвета, добавила ровной тонкой струйкой оливковое масло. Вот оно, волшебство кулинарии: получилась эмульсия, густой чесночный соус, похожий на майонез. Соль, перец, сок из половинки лимона. Маргарита выложила айоли в чашку и закрыла пищевой пленкой.

Маринад для говядины дался ей с трудом. Маргарите нездоровилось, лоб горел, во рту пересохло, время от времени ее бросало в жар. Она взбила оливковое масло с красным винным уксусом, сахаром, хреном, горчицей, солью и перцем и вылила смесь в неглубокую посудину с вырезкой. Потом вдруг ее взгляд затуманился, перед глазами поплыли желтые и серебристые круги.

«Я не вижу! – подумала она. – Почему я ничего не вижу?» Часы отбили полдень, обезьянка внутри деловито прозвенела тарелками. Пока вокруг грохотали двенадцать ударов, как старинные китайские вазы, падающие на кафельный пол, Маргарита поняла, в чем дело. Она с утра ничего не ела. Столько хлопот, и всего лишь две чашки кофе. Значит, эти неприятные симптомы возникли не из-за рака мозга, болезни Альцгеймера или бокового амиотрофического склероза. Вообще-то Маргариту мало пугали заболевания – в ее жизни не было ничего такого, ради чего стоило за эту самую жизнь цепляться. Впрочем, предстоящий ужин подарил луч надежды, и у Маргариты отлегло от сердца, когда она поняла, что не болеет, а только голодна. Она достала из кладовки коробку с пшеничными хлопьями, насыпала в молоко. Еда, холодная и хрустящая, доставляла удовольствие. Бой часов прекратился. Маргарита поморгала, пытаясь сфокусировать взгляд, и решила, что у нее, похоже, солнечный удар, несмотря на героические усилия широкополой шляпы. Потом запила хлопья стаканом воды. Ехать на «Травяную ферму» не хотелось. Может, поступиться качеством и купить травы, козий сыр, яйца, спаржу и цветы в супермаркете? От одной мысли об этом она рассмеялась.

«Мне нужно прилечь. Не буду пока ни о чем думать».

Было так жарко, что Маргарита скинула одежду и осталась в трусах и лифчике, предварительно дважды, а то и трижды проверив, плотно ли задернуты жалюзи. (Она опасалась, что почтальон, как обычно, придет не вовремя.) Тем не менее лежать раздетой на кровати, словно готовый к вскрытию труп, показалось Маргарите не совсем приличным, и она укрылась летним одеялом.

Она слишком много расхаживала на августовской жаре. Вдобавок ничего не ела и не пила. А еще вспоминала. Наверное, вредно возвращаться в прошлое и мусолить в памяти былые дни. За все четырнадцать лет Маргарита не думала столько о прошлом, сколько за последние двенадцать часов. Глупо и непродуктивно, ведь она давно поняла, что размышления об утраченном приносят только страдания. Однако сегодня правила были нарушены, а логика бездействовала. Сегодня Маргарита думала о прошлом и о том, что вечером, возможно, расскажет все Ренате. Как ни странно, Маргарита вдруг испытала гордость. Гордость за то, что выжила и лежит на кровати.

Ресторан проработал четыре лета подряд, прежде чем Маргарита твердо встала на ноги в прямом и в переносном смысле. Она потратила тысячи долларов, чтобы заведение выглядело так, как ей представлялось, то есть уютно, стильно, изысканно. Маргарита хотела создать атмосферу, где бы сочетались новая для нее эстетика Нантакета – богатейшая история города и дикая, первозданная красота пустошей, пляжей и моря – и элегантная утонченность Парижа. По настоянию Портера Маргарита оставила необработанную кирпичную стену (он утверждал, что подобный дизайн служит веским доводом в пользу приобретения той или иной квартиры на Манхэттене) и переделала камин в баре, установив вместо каминной полки огромную, выброшенную на берег моря корягу, которую когда-то нашел Портер. Она валялась на заднем дворе его съемного дома, к немалому огорчению хозяев, пока Портер ждал, что ее предназначение откроется само собой. Чтобы уравновесить грубую простоту дерева, Маргарита настояла на оцинкованной барной стойке, единственной на острове. Однако самым слабым местом оказались полы, выщербленные, неровные, кое-где вспучившиеся. Они требовали ремонта. Маргарита не могла допустить, чтобы официанты бегали по выбоинам, балансируя подносами с шестью тарелками, да и не дело угощать посетителей в зале, который, как лодка, кренится набок. Изъеденные червями полы были сделаны из редкой и дорогой ореховой древесины, и Маргарита боялась, что их повредят, когда будут снимать, чтобы выровнять подложку. Пришлось согласиться на более долгий и трудный процесс: здание подняли и выровняли фундамент.

Усилия не прошли даром. Помещение изменилось, стало стильным и уютным. Маргарита любила бар, любила камин и два кресла, где везучие (и проворные!) клиенты могли устроиться с коктейлем и книгой по истории искусств или романом Сидони-Габриель Колетт[13], взяв томик с полки встроенного шкафа. Маргарите нравился обеденный зал, выкрашенный в глубокий красный цвет, и она надеялась, что посетители будут соперничать за три самых желанных столика – два у окон, выходящих на Уотер-стрит, оба рассчитаны на две персоны, и один побольше, у западной банкетки.

Но, несмотря на то что все было сделано со вкусом и в точном соответствии с требованиями Маргариты, жители Нантакета приняли ресторан не сразу. Вначале на Маргариту смотрели как на человека случайного. Подумаешь, какая-то новомодная кулинарка непонятного происхождения. Француженка? Нет, но любит вставлять в разговор претенциозные французские словечки и говорит с заметным акцентом. Может, она из Нью-Йорка? Ну да, работала там в ресторане «Ла Гренуй» (кое-кто даже утверждал, что помнит ее по тем временам, хотя Маргарита никогда не выходила в зал к посетителям) и училась в Кулинарном институте, но на жительницу Нью-Йорка не похожа. В общем, единственным Маргаритиным достоинством казались ее отношения с Портером. В местном светском обществе Портер Харрис считался видной фигурой. Он снимал один и тот же дом на Поплис-роуд с тех пор, как в начале шестидесятых окончил колледж. Когда Портер говорил, люди его слушали: обаятельный и компанейский, он мог в одиночку спасти вечеринку и, кроме того, славился экстравагантным вкусом в искусстве, еде и женщинах. Он утверждал, что может весь день смотреть на Боттичелли и Рубенса, а вечером любоваться Фрагонаром и французским рококо. Для него не существовало ничего слишком дорогого или слишком красивого. И вот этот человек заявил, что «нашел в Париже подлинную драгоценность», подразумевая под драгоценностью Маргариту.

Ресторан «Зонтики» назвали в честь картины Ренуара. Первые два лета над баром висела хорошая репродукция; когда ее связь с названием стала очевидной, Маргарита заменила картину более интригующим, но тоже с зонтиками, полотном работы местного художника Керри Холлэма. В ресторане предлагали ежедневные комплексы меню из шести блюд, все за тридцать два доллара, не считая стоимости вина, и эта цена смущала людей. Неужели ужин стоит таких денег? Первые несколько лет зал заполнялся только благодаря Портеру. Он приглашал в ресторан обитателей Манхэттена, коллег-ученых, интеллектуалов, артистов, отдыхающих от Бродвея, художников из деревушки Сконсет, располагающих значительными фондами, и богачей, которые следили за вышеперечисленными, дабы не пропустить модные тенденции. После одного, второго, а затем и третьего лета все, кто опасался разочароваться в еде, вдруг поняли, что тревоги напрасны. Эта непостижимая женщина, может, и выглядела довольно заурядно (по мнению женщин; мужчины отзывались о ней гораздо лучше, увидев в крепкой Маргаритиной фигуре и роскошных длинных волосах воплощение матери-земли), но как же она готовила!

Покорение Нантакета оказалось нелегким делом, однако на четвертый год это все-таки произошло. На выходных ресторан всегда был полон, и у Маргариты появились постоянные клиенты, которые приходили по крайней мере два раза в неделю. Бар работал с половины седьмого (иногда к открытию у входа собиралась очередь из желающих посоперничать за кресла), а закрывался после полуночи. Сомнительное происхождение Маргариты так и осталось секретом. Представители местной прессы пытались что-нибудь разнюхать, просили дать интервью, но Маргарита отказалась, лишь добавив себе таинственности. Люди стали узнавать Маргариту на улицах, претендовали на ее дружбу и называли «Зонтики» лучшим рестораном на острове.

Они даже привыкли к необычному Маргаритиному выговору, который появился под влиянием детства, проведенного в Шебойгане, и мелодичного акцента мадам Верже, а позже усилился после долгих часов работы на кухнях, где говорили преимущественно по-французски. Тем не менее отношения Маргариты с Портером вызывали непреходящий интерес у жителей Нантакета. Ходили слухи, что Портер привез Маргариту на остров из Парижа и купил ей ресторан. Маргарита всегда вносила ясность по поводу последнего пункта: ресторан она купила сама, на документах стояло только ее имя. Всем было известно, что Портер и Маргарита живут вместе в коттедже на Поплис-роуд, но одно лето сменялось другим, а кольца и объявление о помолвке так и не появились. Вопросы и осуждающие взгляды посетителей порой смущали Маргариту. Она считала, что ее отношения с Портером касаются только их двоих.

Лето в коттедже на Поплис-роуд проходило мило и просто. Маргарита с Портером спали на старой кровати с веревочной сеткой и пользовались только уличным душем, который располагался под увитой розами шпалерой. Завтракали холодным рисовым пудингом со сливами, а потом Маргарита спешила на работу. Портер шел на пляж, играл в теннис в яхт-клубе или читал малопонятные искусствоведческие журналы в гамаке на террасе. Часто заходил в ресторан. Интересно, сколько раз Маргарита стояла у плиты, когда он подкрадывался сзади и целовал ее в шею? Шрамы от ожогов остались до сих пор. Если Портер не мог зайти, он звонил – рассказать, кого встретил в городе, что слышал или прочитал в местной газете. Иногда менял голос и пытался заказать столик. Час или два между подготовкой и открытием ресторана Маргарита и Портер проводили дома: ухаживали за крошечным огородом и клумбой с лилиями, слушали записи диалогов на французском, занимались любовью. Вместе принимали душ под розами. Портер мыл ей голову. Они пили вино, чокались бокалами и говорили: «Я тебя люблю».

Они были любовниками. Маргарита обожала это слово, которое подразумевало по-европейски свободные отношения, и ненавидела по той же причине. Несмотря на идиллические летние месяцы, Портер был неуловим. С наступлением осени он возвращался на Манхэттен, к своей работе, преподаванию, особняку на Западной Восемьдесят первой улице, к жизни, заполненной студентами, научной деятельностью и благотворительными акциями в Метрополитен-музее, лекциями в культурном центре «Уай» на Девяносто второй улице, ужинами в других французских ресторанах и с другими женщинами. Да, он встречался с другими женщинами, Маргарита даже подозревала, что он спит с ними, но боялась спросить, страшилась самого разговора и возможных последствий. Весенним днем в Париже она произнесла слово «свободная» и считала, что должна ему соответствовать. Если бы Портер узнал, что Маргарита не желает свободы, а, наоборот, хочет быть замужней и связанной семейными узами, он бы ее бросил. Она бы потеряла прекрасные летние месяцы и единственного в своей жизни любовника.

У Маргариты с детства осталось воспоминание о балетном классе мадам Верже. Уроки проходили в студии, оборудованной в большом викторианском особняке в центре города. Студия занимала второй этаж. Внутренние перегородки снесли, и получился большой прямоугольный зал с зеркалами от пола до потолка, балетным станком и роялем, на котором играл вдовый брат мадам Верже. Маргарита начала заниматься с восьми лет. Три года по пятницам после обеда она поднималась по лестнице, одетая в черный балетный купальник, розовые колготки и потертые чешки, на голове – аккуратный, волосок к волоску, пучок. Мадам Верже было за шестьдесят. Она красилась в рыжий цвет, а ее помада намертво въелась в морщинки вокруг рта. Мадам Верже не была красавицей, но безупречно владела собой и потому казалась красивой. Она хотела, чтобы ее девочки держались так же: безупречно прямо, плечи расправлены, подбородок поднят, ноги в одной из пяти балетных позиций. Она терпеть не могла неуклюже расставленные ступни. Маргарита с легкостью представляла себя маленькую в том репетиционном зале, иногда душном от осеннего тепла, а иногда с наледью на окнах. Вспоминала, как вместе с другими девочками приседала в плие перед зеркальной стеной под музыку Моцарта. Вспоминала, как танцевала. Девочки из класса мадам Верже чувствовали себя особенными. Считали, что если держаться прямо, расправив плечи и подняв подбородок, если ставить ноги ровно и собирать волосы в идеальную прическу, жизнь обязательно вознаградит все старания. Но чем? Маргарита полагала, что обожанием. Каждую из них будет любить, беречь и лелеять один-единственный мужчина, каждая станет чьей-нибудь звездой.

«Свободная», – сказала Маргарита Портеру. Она солгала, и эта ложь дорого ей обошлась.

Самой первой осенью, когда Портер вернулся в Нью-Йорк, Маргарита отправилась к нему на Манхэттен – хотела удивить. Она приехала в среду, знала, что в этот день у него нет занятий. Стоял серый и промозглый ноябрь; очарование городской осени стремительно увядало. Маргарита потратила огромную сумму на такси из аэропорта Ла-Гуардия. Таксист высадил ее у дома Портера около полудня. Красивый особняк с внушительной черной дверью и оградой из кованого железа выглядел ухоженно. Начищенная медная табличка овальной формы гласила: «ХАРРИС». Маргарита позвонила; никто не ответил. Она дошла до таксофона на углу улицы и набрала домашний номер Портера. Тишина. Позвонила на кафедру в университет, но секретарь сказала, что профессор Харрис по средам не преподает и не назначает встречи со студентами. Тогда Маргарита представилась, и ей сообщили, что по средам профессор Харрис играет в сквош и обедает в клубе. Понизив голос, секретарь добавила, что порой там собирается компания из четырех-пяти человек и обед затягивается чуть ли не до ночи. Маргарита повесила трубку и задумалась. Какой еще клуб? Она даже не знала, что Портер состоит в клубе. Пришлось развлекать себя самой. Маргарита пообедала во вьетнамском ресторанчике под газету «Нью-Йорк пост», потом долго бродила по Верхнему Вест-Сайду. Почти замерзнув, она съежилась на крыльце Портерова особняка, когда появился Портер собственной персоной, в пальто из верблюжьей шерсти и шарфе от «Бербери». Уши у Портера покраснели от холода, сквозь растрепанные ветром волосы виднелась проплешина. Поначалу Маргарита его не узнала. В зимней одежде он выглядел старше, исчез загар и аура пышущего здоровьем человека, только что вернувшегося с теннисного корта. Под воздействием бог знает скольких мартини Портер неуклюже шагнул назад и прищурился в густеющей темноте на Маргаритин силуэт.

– Дейзи?

Замерзшая и усталая, она встала, чувствуя себя совершенно по-дурацки. Портер распахнул руки, обнял ее, но не так, как раньше, скорее по-братски.

– Что ты здесь делаешь? Почему не позвонила?

Конечно, он был прав, зря она не позвонила. Однако Маргарита хотела застать его врасплох, это был своего рода экзамен, и, похоже, Портер его провалил. Наверное, она тоже, или они оба.

– Прости.

– Ничего страшного, не извиняйся. Ты надолго?

Маргарита услышала в вопросе легкую озабоченность, хотя Портер изо всех сил старался говорить с радостным интересом.

– До завтра, – торопливо солгала она, хотя на самом деле взяла вещей на целую неделю.

Лицо Портера просветлело. Явно почувствовав облегчение, он повел Маргариту к двери и, пока они поднимались по лестнице, придерживал за плечи.

– У нас есть время, чтобы выпить за встречу, а потом, к сожалению, меня ждут в Эвери-Фишер-холле, не пойти нельзя. И лишнего билета тоже нет. – Он притянул ее к себе. – Прости, Дейзи. Следовало позвонить.

– Знаю.

Маргарита чуть не плакала. Надо же, ей уже тридцать три, а она все такая же наивная, как та восьмилетняя девочка с костлявыми коленками, что стояла перед зеркалом в студии мадам Верже. Маргарита чувствовала, что вот-вот рассыплется на кусочки. Неужели Портер забыл сто дней их лета? Сто ночей, которые они провели вместе? В своем коттедже они занимались любовью повсюду: на террасе, на кухонном столе. Портер все время ее хотел, его собственные слова. Она сумела сдержаться только благодаря неподдельному интересу, который ощутила, когда дверь особняка распахнулась. Впервые в жизни открылась перед ней.

Дом оказался именно таким, как она представляла. Классическим и эклектичным одновременно, жилищем профессора-искусствоведа: множество книг и эстампов в рамках, несколько оригинальных эскизов, монографии, прекрасное освещение. И все же то тут, то там в глаза бросались свидетельства эксцентричности Портера: ваза с павлиньими перьями, аккордеон в открытом футляре.

– Ты играешь на аккордеоне? – удивилась Маргарита.

– О да. Правда, очень плохо.

Маргарита переходила из комнаты в комнату, трогала красивые безделушки, рассматривала фотографии. На двух были они с Портером. Первая запечатлела их обоих в смешных париках на парижском кладбище Пер-Лашез (фотография вышла нечеткой – парень, который ее сделал, был пьян в стельку), на второй Маргарита с Портером стояли перед рестораном в день его открытия. Хватало и фотографий Портера с другими женщинами, но только на групповых снимках, и ни одно лицо не мелькало чаще других. Или Маргарита что-то не заметила? Она боялась показаться чересчур любопытной. Вошел Портер с высоким бокалом, в котором пузырилось что-то розовое.

– Вот, хранил для особого случая, – сказал он, целуя Маргариту. – Вроде неожиданного приезда моей Дейзи.

Хотелось бы верить, подумала Маргарита. Хотя, если честно, между ними чувствовалась какая-то неловкость. Портер, который никогда не лез за словом в карман, выглядел сдержанным и отстраненным. Маргарита пыталась заполнить тишину веселой болтовней, но так и не смогла завладеть его вниманием полностью. Она говорила о ресторане – похоже, у них с Портером не было ничего общего, кроме этого ресторана, однако упоминание о нем здесь, в городе, казалось неуместным. Маргарита добавила, что читает Пруста (несколько преувеличив, так как одолела всего лишь десяток страниц, а потом разочарованно отложила книгу), но даже Пруст не взбодрил Портера. Его мысли где-то блуждали. После первого бокала шампанского последовал второй. Маргарите стало любопытно, займутся ли они с Портером любовью, но тот чопорно сидел на кушетке и вскоре посмотрел на часы.

– Мне пора собираться.

– Да, конечно.

Портер куда-то ушел, наверное, в спальню, однако не позвал Маргариту с собой, и она вдруг почувствовала себя совершенно раздавленной. Ведь они вместе принимали душ под розами, он мыл ей голову. Маргарита допила шампанское и пошла на кухню, чтобы налить себе еще. Открыла холодильник и на нижней полке увидела пластиковую коробочку с браслетом из живых цветов. Ойкнув, Маргарита захлопнула дверцу.

Чуть позже появился Портер. В смокинге, и от него пахло лосьоном после бритья. Теперь, когда он собрался уходить, в нем угадывались знакомые черты. Портер улыбнулся Маргарите, взял ее руки в свои и потер, словно хотел добыть огонь.

– Прости, что так получилось. Ты должна была меня предупредить.

– Да, я виновата, – вздохнула Маргарита.

– Куда пойдешь ужинать? Здесь неподалеку есть бистро, жареный цыпленок у них весьма неплох. Могу позвонить прямо сейчас и заказать тебе местечко у барной стойки.

– Сама справлюсь.

Он чмокнул ее в нос, как ребенка. Маргарита чуть не спросила про цветы, но решила, что не стоит, оба только смутятся. Наверное, он заберет браслетик по пути к выходу.

* * *

Той ночью Маргарита постеснялась улечься на Портерову огромную кровать (низкую и широкую, с черным покрывалом, восемью подушками в изголовье и блестящими серебристыми простынями), в комнату для гостей идти тоже не хотелось, и потому она притворилась, что уснула на обтянутой шелком кушетке. Специально надела пеньюар и расчесала волосы, но когда Портер вернулся домой (в час или два ночи), он только посмотрел на нее, хмыкнул и поцеловал в лоб, словно Спящую Красавицу, пока она ровно и глубоко дышала, притворяясь, что спит.

Утром Маргарита робко постучала в его спальню. Дверь была приоткрыта, и Маргарита сочла это добрым знаком. Портер заворочался, но прежде чем он полностью проснулся, она забралась между серебристыми простынями, холодными и гладкими, как монеты.

«Я хочу остаться, – подумала она, не смея произнести это вслух. – Я хочу остаться с тобой». Они занимались любовью. Спросонья Портер был мрачным, от него пахло перегаром, кожа отдавала на вкус табачным пеплом и нисколько не походила на солоноватую загорелую кожу Портера летом. Совершенно другой человек, и все же Маргарита его любила. Была благодарна за то, что он отвечал, ласкал ее. Они занимались любовью, как прежде, только Портер молчал и лишь под конец из его горла вырвался стон. Может ли она остаться? Вспомнил ли он? Когда все закончилось, он встал, пересек комнату и заперся в ванной. До Маргариты донесся шум душа. Портер сказал, что в десять у него назначена встреча со студентом.

На завтрак он приготовил яичницу, поспешно закрыв дверцу холодильника. Пока Маргарита ела в одиночестве за обеденным столом, вмещавшим по крайней мере человек двадцать, Портер вышел позвонить. Женщине с цветочным браслетом? Маргарита не могла запихнуть в себя ни кусочка от волнения, хотя жутко хотела есть – вчера она так и не поужинала. Когда Портер вернулся, она улыбалась.

– Я вызвал тебе такси, – сообщил он. – Приедет через двадцать минут.

За время своего краткого двадцатичетырехчасового визита на Манхэттен Маргарита поняла, что нарушила некое неписаное правило. Она не принадлежала Нью-Йорку Портера, здесь не нашлось для нее места, уголка, где можно было бы устроиться. Маргариту это больно ранило. Вернувшись на Нантакет, она разозлилась. Схватила любимый поварской нож и набросилась на каминную полку из коряги, но только испортила лезвие. Ресторан пришлось закрыть на зиму: из-за небольшого количества посетителей он себя не оправдывал. Из-за отсутствия привычных хлопот и непонятной ситуации с Портером Маргарита много ела и пила. Ей снились кошмары о Женщине с цветочным браслетом – та сидела на концерте рядом с Портером. Возможно, он держал ее за руку, а в антракте угостил белым вином. Наверное, она стройная, в шляпке, и от нее пахнет духами. Узнать поподробнее не представлялось возможности, и спросить было некого, разве что Портерову секретаршу. Маргарита махнула рукой на Пруста и принялась за Сэлинджера. «Образование помогает стать хорошей компанией для самого себя». Ха! Как мало она знала о том, сколько времени ей придется проводить в одиночестве, когда Портер сказал эти слова! Маргарита подумывала о других мужчинах, например, о Дасти из рыбной лавки или Дэмиане Виксе, учтивом и симпатичном юристе, но никто из них не смог бы заменить Портера. Она даже не понимала почему. В конце концов, Портер не был красавцем. Слишком худой, с намечающейся лысиной, он много разговаривал, чем страшно бесил окружающих. Он пукал в постели, грязно ругался, стоило ему ненароком пораниться, и ничего не знал о футболе. Многие считали его геем. Ни один нормальный мужчина не может столько знать о литературе и искусстве. Нормальный мужчина не носит с собой носовой платок, не пьет так много шампанского и не проигрывает регулярно в теннис. Портер не был геем, уж кто-кто, а Маргарита это точно знала, но семейная жизнь ему претила. Он не хотел детей. «Что это за человек, который не хочет детей?» – спрашивала себя Маргарита. Тщетно. Она словно стала страной, которую Портер завоевал и колонизировал. Для нее не существовало других мужчин.

Меж тем Портер звонил каждую неделю. Отправлял ей ресторанные обзоры из газеты «Нью-Йорк таймс», а на День святого Валентина прислал сотню маргариток. Этих знаков внимания едва хватало, чтобы поддержать Маргариту. Она решила было покончить с этими отношениями, но Портер посвятил ей забавное стихотворение о любви и даже не поленился послать его телеграммой. Он будто давал понять: «Так мы сохраним наши чувства, Дейзи». Прошла первая зима, потом вторая, третья… Каждую весну Портер обещал поехать с Маргаритой в путешествие – в Италию или снова в Париж, – но не сдержал обещание. Мешал слишком плотный график. Всегда находились дела, и втиснуть поездку никак не получалось. «Прости, что разочаровал тебя, Дейзи. Ничего, у нас есть лето».

Да. Именно обещание лета помогало Маргарите продержаться остальной год. Лето никогда не менялось, это было время любви. Портер снимал коттедж на Поплис-роуд и хотел, чтобы Дейзи проводила с ним все свободное время. Долгие годы все оставалось как прежде: ночи на кровати с веревочной сеткой, розы в уличном душе, поцелуи в затылок, пока Маргарита обжаривала в масле грибы. Маргарита с Портером всегда отмечали первую распустившуюся лилию бокалом вина. «Я люблю тебя», – говорили они друг другу.

Портер особо не распространялся о своей семье и говорил о родителях только когда вспоминал детство. Маргарита решила, что они уже умерли. Однажды он сказал, что его отец, доктор Харрис, хирург-уролог, был дважды женат, и во втором браке дети появились довольно поздно. Впрочем, Портер никогда не упоминал своих братьев или сестер, кроме брата Андре, который жил в Калифорнии. Так или иначе, когда он вошел в «Зонтики» в сопровождении юной блондинки, Маргарита подумала: «В конце концов это случилось. Он бросил меня ради другой женщины».

Сама Маргарита в это время вышла из кухни в обеденный зал, куда ее позвала администратор Франческа, сказав, что Диксоны за седьмым столиком привезли ей подарок.

Ресторан работал уже четвертое лето. Маргарита пользовалась популярностью, но еще не привыкла к тому, что ей дарят подарки за кулинарное искусство, и всегда удивлялась и умилялась. Завсегдатаи приходили в ресторан, как волхвы с драгоценными дарами: перуанскими шарфами из шерсти альпаки, бутылками айсвайна из Финляндии, баночкой огненно-острого соуса для барбекю из мемфисской коптильни. В тот день Диксоны за седьмым столиком привезли Маргарите коробочку шафрана из Таиланда. Маргарита как раз благодарила Диксонов – «Какой продуманный подарок, я вам очень благодарна!» – и тут появился Портер с девушкой. Чуть раньше, когда Маргарита уходила на работу в половине шестого, он сказал, что у него есть для нее сюрприз, покажет за ужином. Она надеялась на билеты в Париж, а вместо этого столкнулась лицом к лицу с собственным кошмаром: другая женщина с ним под руку, здесь, в ее ресторане. Не желая, чтобы кто-нибудь из посетителей заметил ее состояние, Маргарита поспешно удалилась на кухню.

«Да как он посмел!» – промелькнула мысль.

Уже через полминуты кухонная дверь распахнулась и вошла счастливая парочка. Девушка казалась лет на пятнадцать моложе Портера. «До чего же мерзко!» – подумала Маргарита. Спутница Портера отличалась утонченной красотой: светловолосая, голубоглазая и загорелая, она выглядела как модель из рекламы. С ее лицом можно было бы продать что угодно: лимбургский сыр или монтажную пену. Маргарита с трудом отвела взгляд. Огляделась, желая занять руки, может, порезать что-нибудь, но у кухонного персонала все было под контролем, впрочем, как всегда.

– Дейзи, я хочу тебя кое с кем познакомить, – важно произнес Портер.

Похоже, он уже успел пропустить где-то пару коктейлей. Маргарита не ответила, подбирая слова, чтобы вышвырнуть его за дверь, потом собралась с силами и посмотрела на девушку.

– Моя сестра Кэндес Харрис, – объявил Портер. – Кэндес, это Маргарита Биль, женщина, которая несет единоличную ответственность за мое счастье и растущий живот.

Сестра. Маргарита почувствовала себя неуверенной дурочкой. Прежде чем она успела переменить ход мыслей, Кэндес устремилась к ней, обняла и поцеловала.

– Как же я хотела с вами встретиться! Портер по секрету признался, что вы – волшебница.

– Кэндес переезжает на остров, – пояснил Портер. – Будет работать в Торговой палате и готовиться к марафону.

– Неужели?

С Торговой палатой у Маргариты были свои счеты. Она, как и все, платила членские взносы, тем не менее представители палаты все не решались рекомендовать ресторан туристам, видимо, считали его слишком дорогим. И еще Маргарите не нравились люди, которые активно занимались спортом. Они отказывались от фуа-гра, говяжьего филе, утиного конфи и частенько просили соус без масла или сливок. Сколько раз Маргарите приходилось объяснять, что без масла и сливок это не соус!.. Физкультурники, а особенно марафонцы, едят как птички. Как бы то ни было, Кэндес Маргарите понравилась, несмотря на сразу два недостатка. Конечно, успокоило слово «сестра», но было еще что-то. Наверное, поцелуй. Кэндес поцеловала Маргариту прямо в губы, как будто знала ее всю жизнь.

Маргарита повела Кэндес к западной банкетке, пока Портер остановился поболтать с приятелями. Выдвинула для Кэндес стул и заметила, что тон разговоров в обеденном зале слегка изменился. Голоса стали тише, люди перешептывались. Маргарита знала, что они говорят о ней и о новой гостье, и от этого внимания спина у нее горела, как алый панцирь вареного омара. Маргарите захотелось прокричать на весь зал: «Это сестра Портера!» Единокровная сестра, догадалась она, от второго брака отца. Маргарита уселась на обтянутую красным шелком банкетку, откуда могла строго взирать на посетителей. Протянула Кэндес жестянку с шафраном.

– Смотри, что мне подарили.

Она открыла коробочку и показала темно-красные ниточки, целое состояние, дороже, чем столько же икры или трюфельной стружки. Именно за специями вроде этой Колумб снарядил свой корабль.

– Каждая ниточка – это рыльце пестика, вручную вытащенное из цветка крокуса, который цветет только две недели в году. – Она пододвинула шафран к Кэндес. – Попробуй.

Кэндес сунула палец в жестянку, Маргарита сделала то же самое. Тоненькие ниточки размазались по коже, стали золотисто-оранжевыми. Вот так Кэндес и Маргарита начали первую совместную трапезу: слизали с пальцев шафран.

Маргарита не спала. Отдыхала с закрытыми глазами, но ее мозг был начеку, чередовал воспоминания по порядку. Сперва одно, потом другое. Не переступай черту. Не отклоняйся, не уходи в сторону. Не уносись куда-то вдаль, как в своих снах. И все же часовой на миг отвлекся, и Маргарита освободилась. Уснула.

И проснулась! Мог бы сработать внутренний будильник с криком: «Нет времени на сон! Серебро! «Травяная ферма»! Чертов тарт! Если тебе так уж приспичило поспать, надо было выбрать что-нибудь полегче!» Ее мог бы разбудить шорох почты, которую бросили в щель почтового ящика, однако на самом деле Маргариту вырвал из сна очередной резкий звук. Телефон. Как, опять телефон?

Маргарита натянула летнее одеяло на голую пылающую грудь. Глубоко вздохнула. Ее одолевало странное чувство: почему-то казалось, что звонят из полиции памяти. Собираются обвинить в злоупотреблении ностальгией. А может, звонит Дасти, хочет пригласить ее на свидание, или кто-то, с кем Дасти разговаривал этим утром. Некая безличная персона, которая будет требовать, чтобы Маргарита ее узнала. «Говорят, вы вернулись к жизни». Кто-нибудь из старых клиентов желает пригласить ее на работу личным поваром, или репортер из местной газеты в поисках подробностей о том, как она, подобно Лазарю, воскресла. Маргарита не брала трубку, пока не застегнула пуговицы на блузке. Телефон продолжал трезвонить. «Кто бы то ни был, он знает, что я дома», – подумала Маргарита.

– Алло?

– Марго? – В трубке помолчали. – Это Дэниел Нокс.

У нее все внутри перевернулось. Дэниел Нокс. Вот уж действительно полиция памяти! Каждый год он присылал рождественскую открытку, изредка черкал пару строчек на фирменном бланке своей конторы, но никогда не звонил. С самых похорон. Впрочем, Маргарита нисколько не удивилась, услышав в трубке его голос. Похоже, он узнал, что Рената придет на ужин, и теперь хочет помешать.

– Марго!

Ладно. Придется выдержать разговор:

– Здравствуй, Дэн.

– У тебя все в порядке, Марго?

– Конечно. Все прекрасно. А у тебя?

– Физически я здоров.

Странный и провокационный ответ. Он явно хотел, чтобы Маргарита спросила о его эмоциональном состоянии, что она и сделала после секундного замешательства. Интересно, как выглядит сейчас «физически здоровый» Дэниел Нокс? Маргарита не держала дома его фотографий, а на Рождество ей слали только Ренатины снимки. Дэниел представлялся Маргарите сильно обросшим, с тронутыми сединой светлыми волосами, похожим на престарелого золотистого ретривера. Длинноволосый и бородатый, он напоминал библейского персонажа, какого-нибудь апостола или пастыря.

– А в остальном? – спросила Маргарита.

– Ну, сегодня я пережил серьезное потрясение.

Серьезное потрясение? Это он о ее ужине с Ренатой? Да этот ужин состоялся бы много лет назад, если бы не Дэн! Девочка хочет знать правду о своей матери. И кто ее осудит? Дэн четырнадцать лет держал Ренату подальше от Маргариты и от Нантакета. Конечно, его нельзя назвать плохим родителем: даже слепой бы заметил, что, судя по достижениям Ренаты, Дэн вырастил прекрасную дочь, причем в одиночку. Но Маргарита подозревала, вернее, твердо знала, что он никогда не обсуждал с Ренатой Маргариту, Портера и ее ресторан. Видимо, обрывал разговор или пренебрежительно замечал: «Девочкам твоего возраста рано знать о таких вещах». Только вот девочка становится женщиной, и трудно пройти этот путь, не имея четкого представления о собственной матери. Конечно, есть фотографии. И воспоминания Дэна, идеализированные ради дочери. Наверняка Кэндес представлялась чем-то вроде воздушного бисквитного торта – приторно-сладкой, мягкой, нежной, без изъянов и без пряной или пикантной нотки.

– Рената придет ко мне вечером, – сказала Маргарита. – Ты это имел в виду?

– Нет. Я знал, что она встретится с тобой, как только она сказала, что уезжает на Нантакет.

– И ты не запретил?

– Я рекомендовал ей воздержаться от визита. Не хотел, чтобы она тебя беспокоила.

– Ха!

Маргарита вдруг рассвирепела. Дэниел Нокс – трус. Боится сказать правду собственной дочери.

– Ты меня ненавидишь.

– Неправда, Марго.

– Правда. У тебя просто не хватает мужества это признать.

– Это не так!

– Ненавидишь.

– Нет. Слушай, мы ведем себя как дети.

– Ты злишься на меня.

Как восхитительно произносить это вслух! Долгие годы Маргарита мечтала схлестнуться с Дэниелом Ноксом, долгие годы его слова пылающей лавой жгли ее изнутри. «Ты добилась только жалости, Марго. Она жалела тебя». Впрочем, со временем чувство вины Маргариты высохло, как мякоть тыквы, и лишь негромко шелестело, словно старые семена. Зато сейчас!..

– Ты всегда злился на меня. И боялся. Хотел, чтобы Рената тоже меня боялась. Сказал ей, что я ведьма, хотел ее напугать. Говорил, что я сумасшедшая.

– Я этого не делал.

– Брось, Дэниел.

– Нет, это ты брось, Марго. Признаю, все слишком запутанно. Наше прошлое и то, что произошло. Я просил Ренату не звонить тебе, но она не послушалась. Считай, что ты победила. Ты довольна?

– Довольна? – переспросила Маргарита.

А сама подумала: да, довольна.

– Как бы то ни было, я звоню по другому поводу. Мне нужна твоя помощь.

– Неужели? – удивилась Маргарита, но потом поняла: действительно, Дэниел не стал бы звонить, если бы ему ничего не было нужно.

– Сегодня я говорил с Ренатой, она сообщила, что собирается к тебе, а потом сказала про этого парня.

– Какого еще парня?

– А ты не слышала? Она выходит замуж.

Ах да, жених. С Халберт-авеню.

– Ты только сейчас это узнал?

– Сегодня утром.

– Я удивилась, когда она сказала «жених». Подумала о тебе.

– Я не могу этого допустить.

– Ну… – протянула Маргарита.

Понятно, к чему он клонит. Дэн хочет, чтобы она стала его рупором. «Отговори Ренату. Объясни, что она поступает необдуманно и безрассудно». Как будто Маргарита может повлиять на девочку. Да если бы и могла, неужели бы стала использовать свое влияние в разговорах о Ренатином женихе?

– Она уже взрослая, Дэн.

– Ей еще нет двадцати.

– По закону она может в понедельник обратиться в муниципалитет, и мировой судья зарегистрирует брак.

На другом конце провода раздался тяжелый вздох.

– Марго, я этого не допущу. Вылетаю на Нантакет прямо сейчас. Если Рената выйдет замуж, то брак продлится год или пять, а потом она станет взрослой двадцатипятилетней женщиной, возможно с ребенком или двумя, и вдруг поймет, что потеряла лучшие годы жизни. Ты сама знаешь, как это случается. Ей захочется покататься на слонах в Камбодже, или вступить в Корпус мира, или поучиться в кулинарной школе. Она встретит кого-нибудь еще.

– Она влюблена, – заметила Маргарита. – Иногда люди, которые любят друг друга, женятся.

Она говорила с иронией, думая о себе и Портере. «А иногда люди влюбляются и ходят вокруг да около годами, пока один из них не устанет или не сбежит».

– Если она забеременела, я его убью.

– Судя по тому, как она разговаривала, не похоже, что у нее неприятности. Голос был счастливый.

– В девятнадцать лет еще рано выходить замуж. Следовало бы запретить вступать в брак до того, как объездишь по крайней мере три континента, переживешь четыре романа и поработаешь. Должен быть закон, разрешающий жениться и выходить замуж только тем, у кого выросли зубы мудрости, есть своя машина и кто уже готовил индейку на День благодарения. У Ренаты впереди столько всего интересного! Не для того я тратил свое время и силы – каждый божий день четырнадцать лет подряд! – чтобы стоять и смотреть, как она гробит свою жизнь. Выходит замуж за избалованного юнца, которого знает меньше года. Если бы Кэндес была бы здесь, она бы…

– …отговорила Ренату, – перебила Маргарита.

– …сошла с ума, – одновременно с ней произнес он.

Маргарита откашлялась.

– Если бы Кэндес была жива, Рената не собралась бы замуж.

– Да, – тихо сказал Дэн. – Она выходит замуж, чтобы избавиться от меня.

– Она выходит замуж, потому что хочет заполнить пустоту в душе.

– Не получится. Это ничем не заполнишь.

– Конечно. Мне ли не знать? – согласилась Маргарита.

Несколько секунд они оба молчали, думая о зияющих дырах, которые остаются после смерти близкого человека, и как естественно для молодых, исполненных надежд людей вроде Ренаты верить, что эту пустоту можно заполнить чудесным и волнующим чувством – романтической любовью.

Телефонная трубка стала скользкой. В спальне было жарко, и даже руки у Маргариты вспотели. Столько еще нужно сделать, а она не может прервать разговор! «Она всегда чувствовала себя твоей должницей, и все из-за тебя!» Дэн обвинил Маргариту в смерти Кэндес, и она приняла эту вину, а потом долгие годы пыталась смыть со своих рук кровь. А теперь Дэн просит о помощи. «Спаси мою дочь». Хотелось бы, только вот дело в том, что сегодня вечером ей нужно спасать саму себя.

– Может, у них и получится, – предположила Маргарита. – Многие из тех, кто рано женится, сохраняют брак. По крайней мере некоторые. Ты видел ее жениха?

– Да. И он ей не пара. А Рената уверена, что он ей подходит. Это меня добивает.

– Ну, тебе никто не угодит.

– Не надо спорить, Марго. Я просто прошу помощи. Ты мне поможешь?

– Не уверена, что сумею, Дэн.

– Но хотя бы попробуешь?

– Я спрошу о нем. Посмотрю, как она, что чувствует, почему намерена принять такое серьезное решение. Я бы и так это сделала, без твоей просьбы. Хочу узнать Ренату поближе, Дэн. Ты очень долго не подпускал ее ко мне.

– Не хотел усложнять ей жизнь. Зачем грузить девочку лишней информацией о прошлом? Ее мать мертва, и с этим фактом приходится мириться. А как умерла Кэндес, почему она умерла – все это только запутает Ренату.

– Запутает?

– Ты хочешь все ей выложить, чтобы облегчить свою душу. А о девочке не думаешь.

– Неужели?

– Да.

– А теперь, похоже, ты со мной споришь. У меня есть что сказать девочке, и я это сделаю. После четырнадцати лет я имею на это право.

– Хорошо. Только подумай и о ней. И будь осторожна.

Он замолчал, а Маргарита против воли вдруг увидела искаженное гневом лицо Дэна, вспомнила, как он выхватил у нее ребенка. «Она жалела тебя, Марго». Малышка повернулась к Маргарите, потянулась к ней ручками. Этот розовый комбинезончик… Маргарита потрясла головой, хрипло застонала.

– Она думает, что ты знаешь ответы, потому и хочет тебя увидеть, – сказал Дэн. – Ты для нее как Мата Хари. Она тебя послушает.

– Надеюсь, – прошептала Маргарита так тихо, что вряд ли Дэн услышал.

Полдень

Ветер трепал волосы и хлестал лицо, когда Рената мчалась с Майлзом по дороге в ревущем «Саабе» с откидным верхом. Надо же, она и не представляла, что неповиновение принесет столько радости. Настоящий вызов! Она уехала из дома Дрисколлов, не оставив записки и не взяв с собой мобильник. Никто не знает, где она, с кем или как ее найти, никто, кроме Майлза, такого искушенного и уверенного в себе, что у нее дух захватывает. Из своей квартирки над гаражом он притащил упаковку из двенадцати бутылок пива и сейчас гнал машину по полуденному солнцу. Рената, в коротенькой юбочке и купальнике, отстегнула ремень и откинула спинку сиденья. Майлз поглядывал на нее, и ей стало интересно, что он думает. Нравится ли она ему или он считает ее легкомысленной дурочкой? Рената заметила, что он смотрит на ее кольцо с бриллиантом. Она помолвлена. Стала ли она более желанной? Ей хотелось верить, что да, девятнадцатилетняя девушка, которая только что обручилась, должна быть самой желанной на свете.

Было слишком шумно для разговоров, наверное, и к лучшему. Если бы они разговорились – о работе Майлза, о Дрисколлах или о Кейде, – чувство вины поглотило бы Ренату, и ее бы стошнило. А сейчас они актеры в немом кино. Пара молодых людей едет летним днем на пляж.

Майлз резко затормозил. Рената вцепилась в края сиденья. Полиция? Он перешел на пониженную передачу, включил поворотник и заложил крутой вираж; Ренате показалось, что машина накренилась и катится только на правых колесах. Завизжали покрышки. Рената выпрямилась, подняла спинку, пристегнула ремень безопасности. Прямо за их машиной взлетел самолет.

– Это дорога на Мейдкьюкам?

– Сейчас друга захватим и дальше поедем.

Рената мило улыбнулась, но настроение сразу упало. Майлз ничего не говорил о друге, когда пригласил ее с собой, и когда они уезжали, тоже молчал. Рената чувствовала, что ее обманули. Она-то думала, что будет с ним наедине. Хотя, наверное, так оно и лучше. Можно только представить, что сказали бы Кейд и Сьюзен Дрисколл, если бы узнали, что Рената и Майлз сбежали вдвоем.

Майлз ехал к аэропорту. Самолеты летали так низко, что Рената видела бледный низ фюзеляжей, чувствовала запах выхлопных газов. Слева от дороги располагались складские сооружения, бейсбольные поля и много строительной техники.

– Я не знала, что здесь живут люди.

– На Нантакете не все богачи, – заметил Майлз. – Некоторым приходится работать.

– Да, конечно. Извини.

– Не извиняйся. Я понимаю, ты лишь невинный свидетель впечатляющей демонстрации богатства Дрисколлов.

– Сегодня не такой уж и невинный, – возразила Рената.

– Да?

Майлз бросил на нее лукавый взгляд и слегка ущипнул чуть выше колена. Рената взвизгнула и рассмеялась. Что-то должно произойти, она это чувствовала и постаралась умерить радостное предвкушение. Покрутила кольцо, сверкая бриллиантом, напомнила себе о Кейде. Да, Кейд.

Замедлив ход, Майлз свернул на ухабистый проселок, вдоль которого росли невысокие виргинские сосны. Москит укусил Ренату в руку, потом в шею.

– Куда мы едем? Меня сейчас съедят заживо!

– Почти приехали.

Еще через пятьдесят ярдов Майлз повернул на гравийную подъездную дорожку, которая вела к маленькому, крытому серой дранкой коттеджу с двумя мансардными окнами. Входная дверь была выкрашена в розовый девчачий цвет, на подоконниках стояли ящики с чахлой розовой геранью. Газон перед домом явно недавно подстригли, на нем все еще валялись клочья срезанной травы и игрушки повзрослевших детей: два горных велосипеда, белая доска для серфинга и яркий коробчатый воздушный змей. Майлз посигналил. Спустя пару секунд розовая дверь открылась и вышла девушка. Вернее, молодая женщина, невероятно красивая – высокая, стройная, с длинными каштановыми волосами, спадающими на лицо филированными прядями. Она была одета в черный лифчик от бикини и черно-розовые пляжные шорты. На правой лодыжке змеилась темно-зеленая татуировка, на больших пальцах ног блестели серебряные кольца, а из проколотого пупка свисало крошечное круглое зеркальце. Девушка направилась к машине, подхватив по пути доску для серфинга.

Рената остолбенела. Майлз сказал «друг», и она думала, что речь идет о парне, а не о девушке, и уж точно не о такой красотке.

– Привет, – произнесла Красотка сексуальным хрипловатым голосом.

Она улыбалась Майлзу, и Рената почувствовала себя невидимкой. Ужасное ощущение, какое-то изощренное издевательство. Всего десять минут назад она была на вершине мира, как никогда довольная собой. Вдруг – бум! – и ее уделали одной левой.

Майлз повернулся к Ренате:

– Пересядешь назад?

– Что? – переспросила она, не веря своим ушам. – Да, конечно.

Рената неуклюже расстегнула ремень безопасности, надеясь, что покрасневшее лицо не выдает ее разочарования. Когда она пролезала между сиденьями, сумка зацепилась за рычаг переключения скоростей, и короткая юбка поднялась, выставив на всеобщее обозрение Ренатин зад. В общем, задница и в прямом смысле, и в переносном. Красотка ждала, наблюдая за происходящим с нетерпеливо-удивленным выражением лица.

Рената перебралась на тесное заднее сиденье. Там было так мало места, что пришлось сесть на правую сторону сиденья, а ноги поставить на левую. Ремня безопасности тоже не было, и, что еще хуже, Майлз, судя по всему, использовал заднее сиденье как мусорное ведро – повсюду валялись скомканные пакетики от чипсов, пустые коробки от компакт-дисков и лежал слой песка.

– А вот и доска, – произнесла Красотка.

Похоже, она обращалась к Ренате, так как секунду спустя у той перед лицом оказался киль. Рената растерялась. Сзади и так было тесно.

– Здесь нет места, – пропищала она.

– Вот так, – вмешался Майлз, укладывая доску одним концом на ветровое стекло, а другим на багажник.

Доска перегородила заднее сиденье, закрыв от Ренаты Майлза. Своих ног она тоже не видела. Могла только подвинуться на несколько дюймов вправо и выглядывать из машины или смотреть прямо перед собой на каштановые волосы Красотки.

– Держи.

– Да, держи, – кивнула Красотка, как будто Ренату пригласили исключительно для того, чтобы придерживать доску.

– Меня зовут Рената.

Она надеялась чуточку разрядить ситуацию, но Майлз, выезжая задом с подъездной дорожки, врубил на всю мощность радио, и звуки старого доброго хип-хопа в исполнении группы «Саблайм» заглушили голос Ренаты. Ее слова остались во дворе, брошенные, как велосипеды.

Минуту спустя, когда они выехали на дорогу и понеслись по ней, явно превышая скорость, Рената пришла к выводу, что сама во всем виновата. Стоило отклониться от установленного курса, как сразу последовало наказание. Она должна была находиться в яхт-клубе, ковырять сандвич с беконом, помидорами и салатом, пока Сьюзен Дрисколл останавливает каждого второго, чтобы познакомить с Ренатой. «Новоиспеченная невеста Кейда… Мы так рады!» Ей полагалось не отходить от Кейда, гладить его руку, шептаться с ним, а не сидеть в машине, пытаясь удержать десятифутовую доску для серфинга, не давая ей превратиться в реактивный снаряд и обезглавить людей в «Ауди-ТТ» сзади. На передних сиденьях весело болтали Майлз и Красотка. Рената слышала их голоса, но не могла разобрать ни единого слова. Ей нестерпимо хотелось, чтобы рядом оказалась Экшн, уж она-то в два счета справилась бы с Майлзом и Красоткой! Прежде всего Экшн ни за что бы не согласилась пересесть на заднее сиденье. «Где мы, по-вашему, в Алабаме образца тысяча девятьсот шестьдесят первого года?» Может, она бы сразу спросила Красотку, натуральный ли у той цвет волос. Впрочем, Экшн наверняка бы гордилась тем, что Рената сбежала из дома на Халберт-авеню. И все же Ренате никак не удавалось настроиться на пренебрежительный лад. С каждой минутой она стремительно уносилась все дальше и дальше от того места, где ей следовало находиться. Она стала заложницей Майлза и собственного идиотского решения.

Свободной рукой Рената пошарила в сумочке, проверяя, что там есть. Ни денег, ни телефона, ни лосьона, ни бутылки с водой. И мозгов нет, подумала она. Здравого смысла тоже. У нее с собой только полотенце, солнечные очки, книга и скомканный листок со списком Сьюзен. Рената попала в плен и теперь зависит от воли двух человек, которых даже толком не знает. Какая у Майлза фамилия? Рената не имела понятия.

Майлз вновь нажал на тормоз и с головокружительной скоростью вошел в очередной поворот. Рената вцепилась в доску, но удержать ее не хватало сил. «Сейчас упадет! – мелькнуло в Ренатином мозгу. – Ну и ладно!» Красоткины волосы развевались на ветру, хлестали Ренату по глазам. Майлз предостерегающе крикнул, и Красотка схватила доску за нос, продемонстрировав стройные подтянутые руки с тренированными мускулами. Заглядевшись на руки и грудь Красотки, безупречно круглую, светлую и гладкую, Рената не заметила, как доска дернулась назад и угодила ей прямо в челюсть.

Она охнула от боли и неожиданности. Челюсть, наверное, треснула, а зубы, похоже, расшатались. Глаза застилали слезы. Рената не стала их сдерживать. Эти двое даже не заметят, если она расплачется.

Они ехали по очередному проселку, все ухабы и выбоины отдавались в Ренатиной челюсти острой болью.

– Останови машину! – закричала Рената, чувствуя во рту вкус крови.

Майлз лишь прибавил скорость. Они мчались по ребристому, как стиральная доска, проселку. Рената запаниковала. Ей хотелось сбежать, но сама Рената в жизни бы не нашла дорогу до дома Кейда. Да что там, она не представляла, с какой стороны они приехали. Конечно, можно было бы поймать машину, уговорить какого-нибудь доброго водителя подвезти ее к яхт-клубу, но они уезжали все дальше и дальше от шоссе, и все надежды сошли на нет. Рената забыла намазаться солнцезащитным лосьоном, и у нее обгорели плечи. Положение – хуже некуда, сущий ад.

Вдруг Майлз замедлил ход. Красотка что-то сказала, указывая на обочину. Может, там какое-то животное? Рената присмотрелась. В невысоких кустах виднелся белый крест. Рената почувствовала биение пульса в ушибленной челюсти.

– Смотри, кто-то здесь погиб, – сказала Красотка. – Жуткая вещь эти кресты, да?

– Остановись! – потребовала Рената, с трудом подсунув руку под доску и тронув Майлза за плечо. – Сейчас же!

Он резко затормозил. Машину окутало облако пыли.

– Что такое?

– Останови. Я выхожу.

– Чего?!

Рената выбралась с заднего сиденья. Во рту было полно пыли. Она спрыгнула на дорогу и зашагала назад, к кресту, разглядывая свои ноги. Ногти, выкрашенные лаком оттенка «Шанхайский закат», покрыла тонкая вуаль пыли.

Простой белый крест из двух кусков дерева, сбитых гвоздями, краска уже кое-где облупилась. Рената смотрела во все глаза. Неужели это то, что она искала? Знак в память о ее матери? В Нью-Йорке была ее могила – большая гранитная плита с надписью «Кэндес Харрис Нокс, 1955–1992. Жена, мать, друг». Каждую неделю отец Ренаты приносил на могилу цветы, осенью – тыкву, а на Рождество – венок. Но этот крест сказал Ренате больше, чем могила. Он буквально кричал: «Здесь!» Здесь, на ухабистой проселочной дороге, среди зарослей черники, ежевики и испанских олив, это и произошло. В феврале тысяча девятьсот девяносто второго года Кэндес сбила машина. Дорога обледенела, грузовик электрической компании ехал слишком быстро, водитель был пьян в десять часов утра. То ли Кэндес поскользнулась, то ли грузовик вильнул, Ренате так и не сказали. Зато теперь она узнала, где это случилось. Если, конечно, это крест в память о Кэндес. Здесь вполне мог бы погибнуть какой-нибудь другой человек, а по кресту трудно определить, сколько ему лет, четырнадцать или, скажем, сорок. Никаких надписей, только интуиция Ренаты. То самое место. Знает ли Маргарита? А Дэниел?

– Что ты делаешь? – окликнул ее Майлз. – Давай скорее, мы уезжаем!

– Поезжайте сами, – ответила Рената.

– Ты должна быть со мной! Если потеряешься или еще что случится, Дрисколлы меня убьют.

– Нет.

Голос звучал необычайно спокойно и уверенно. «Я нашла что искала. Ну хотя бы в какой-то мере». Она опустилась на колени. Хотелось помолиться. Рената столько лет прожила без матери, что это стало ее отличительным знаком. Вроде слепоты, глухоты или умственной отсталости. Ее лишили чего-то важного, жизненно необходимого, чего-то, что было у всех остальных. Пока Рената взрослела, рядом не было никого, чтобы заплетать ей косички, учить ее печь кексы, покупать с ней белье, чулки или платье для выпускного. Никто не читал ей книжку «Маленькая принцесса», не водил на «Щелкунчика», не покупал прокладки, некому было рассказать о первом поцелуе и о Кейде. Не с кем было ссориться. Мамы подруг помогали как могли, пытаясь заполнить эту пустоту. Они забирали Ренату с занятий по верховой езде, когда Дэн задерживался на работе, предлагали постирать бриджи. Как-то раз учительнице по рисованию не понравилась юбка Ренаты. «Она же просвечивает!» – возмутилась учительница. Однако на другой день она зашла в класс с виноватым видом и вручила Ренате новенькую комбинацию в пакете из универмага «Мэйсис», сказав: «Это тебе. Извини, я не знала». В детстве Ренату дразнили, одна девочка назвала ее сиротой. Потом, когда друзья достаточно повзрослели, чтобы понимать, они задавали неприятные вопросы: «Как это случилось? И как тебе живется только с отцом?» Став еще старше, они говорили, что завидуют Ренате. «Моя мать такая зануда, вечно ругается, настоящая стерва. Мы с ней даже не разговариваем. Лучше бы она умерла». После прощальной речи Ренаты на выпускном только отец подошел к трибуне и под оглушающие аплодисменты вручил дочери букет роз. «Такая умная, воспитанная девочка, ее мать умерла, когда она была совсем маленькой… Красивая женщина, – шептали люди, увидев Кэндес на фотографиях. – Какая жалость!»

Рената представила голос Сьюзен Дрисколл: «Бедная девочка! Некому даже помочь со свадьбой!»

Отец почти не говорил с Ренатой о Кэндес. Интересно почему? Был поглощен собственным горем или боялся, что такие разговоры огорчат Ренату? Как бы то ни было, он предпочитал отмалчиваться. Единственное, что Рената знала и прочувствовала, так это отсутствие матери. Впервые в жизни она ощутила связь с объектом – этим белым крестом. Его поставили в память о ее матери здесь, в богом забытом месте. «Этот крест – часть меня, часть моей истории».

Вдруг рядом в пыльной траве Рената заметила босые ноги с серебряными колечками на больших пальцах. Она подняла взгляд, понимая, что плачет.

– Твой знакомый? – мягко спросила Красотка.

– Моя мама.

– Да ты что, твоя мама?

– Она здесь погибла. Попала под грузовик.

– Когда?

– Давно.

– Господи, поверить не могу!

– Эй! – окликнул их Майлз.

Рената смотрела на крест. Слова не шли. Она поцеловала крест, поцарапав пересохшие губы. «Моя мама», – подумала она. Эти двое, наверное, считают ее, Ренату, чокнутой, но это правда. Правда.

Рената встала. Красотка протянула руку; зеркальце в пупке блеснуло в лучах солнца.

– Меня зовут Салли.

Вместе они вернулись к машине.

12.49

Тесто снова подошло. Было тепло и влажно, самая подходящая погода для выпечки хлеба. Маргарита выпила стакан воды, приняла витамины и проверила список. Осталось почистить серебро и… Как она и боялась. Откладывать больше нельзя.

Маргарита завязала ленточки шляпки под подбородком. Так, теперь ключи. Где они? Поискала в доме – на столике у входной двери, в супнице, куда складывала всякую дребедень, на крючке, который ввинтили в стену специально для ключей. Ничего. У входной двери споткнулась о стопку писем. Подняла их, вспоминая, куда и когда ездила последний раз. К врачу в мае? Нет, позже. Мелькнуло воспоминание: день клонится к вечеру, мокрые после ливня улицы, она возле аэропорта. Но почему? К ней никто не приезжал. Наверху тщетно ждали гостей пять свободных комнат. Маргарита уделяла им внимание раз в две недели: вытирала пыль. Может, ключи там? Нет, вряд ли.

Маргарита перебрала жалкую стопку конвертов. Интересно, получает ли кто-нибудь менее интересную почту, чем она? Счет за высокоскоростной Интернет, счет за газ, рекламный проспект из супермаркета… А вот и конверт потолще, с написанным от руки адресом. Вырезанные из канадской газеты ее кулинарные колонки за последний месяц. Редактор любезно посылала их Маргарите, чтобы та могла насладиться своими словами, напечатанными на бумаге.

Именно колонка не дала Маргарите зачахнуть. Когда она выписалась из клиники, ей пришлось выдержать еще один болезненный удар – закрытие ресторана. Маргарита не могла разговаривать и не желала ни с кем встречаться, поэтому ее юрист, Дэмиан Викс, устраивал телефонные конференции, на которых она молчала и чувствовала себя запертой в клетке вместе с Дэмианом и людьми из магазина подарков в темном чулане. Другая сторона полагала, что сможет использовать Маргаритин «несчастный случай» – «душевное заболевание», «принудительное лечение», как угодно – в своих интересах, но Дэмиан выбил за ресторан солидную сумму. Он блестяще торговался, видимо, помнил сотни изысканных ужинов, бутылки вина, которые Маргарита припрятывала специально для него, и то, что она никогда не забывала о его аллергии на морепродукты. Маргарита думала, что деньги облегчат ей жизнь, но заблуждалась. Ее спасла колонка в газете. Звонок раздался как раз на той неделе, когда Маргарита вновь смогла разговаривать без боли. Звонила редактор кулинарной рубрики в газете «Калгари дейли пресс»: «Мне дали ваш телефон. Мы хотим предложить вам ежедневную колонку о еде, где вы бы делились рецептами, объясняли технологию приготовления блюд». «Калгари?» – удивилась Маргарита. Пришлось даже посмотреть в атласе. Провинция Альберта, в Канаде. Как бы то ни было, со временем Маргарита обнаружила, как здорово снова думать и писать о еде для города, где она никого не знает и никто не знает ее. Редактор, Джоани Спаркс, бывшая домохозяйка и мать трех взрослых дочерей, стала самой большой поклонницей ее таланта, между ними возникло даже некое подобие дружбы, впервые за последние четырнадцать лет жизни Маргариты. Тем не менее они общались в основном записками на желтых стикерах. Сегодняшняя гласила: «Все в восторге от меню для пикника».

Много лет назад кто-то посоветовал Джоани Спаркс обратиться к Маргарите; Маргарита так и не узнала, кто именно. Может, Портер: одна из дочерей Джоани вполне могла бы быть его студенткой. Или Дасти: он любил ездить в Канаду на рыбалку. А может, кто-то из завсегдатаев ресторана решил помочь, когда услышал о смерти Кэндес. Джоани никогда не говорила о том, как вышла на Маргариту, а та никогда не спрашивала. Сейчас, после стольких лет, расспросы выглядели бы странно.

Напольные часы пробили час. Громкий звук отозвался в голове, как удар. Да, меню для пикника. Клубные сандвичи с лобстером, капустный салат с яблоками, малиновый лимонад. Маргарита задержала статью – слишком долго размышляла над тем, стоит ли включать лобстера в меню для читателей, которые живут за сотни миль от моря, – вот тогда-то она и пользовалась машиной в последний раз. Гнала в службу доставки «Федэкс», как пресловутая старушка из Пасадены в популярной в шестидесятых песенке. Дело было в июле, только что закончилась гроза, и от влажной дороги поднимались маленькие радуги. Маргарита успела вовремя, но после этой собственноручно созданной драмы долго приходила в себя. Значит, возможно, ключи…

Подъездная дорожка представляла собой две аккуратно выложенные кирпичом полосы, между которыми росла трава. Видавший виды Маргаритин джип «Рэнглер» оливково-зеленого цвета и с брезентовым верхом сейчас считался классикой, и каждый год кто-нибудь из знакомых спрашивал, можно ли позаимствовать его для парада на весеннем Фестивале нарциссов, однако джип, как и сама Маргарита, был домоседом. От него почти ничего не требовалось, миль пятьдесят в год, не больше, и джип исправно проходил техосмотр. Маргарита открыла дверцу машины. Ключи торчали в замке зажигания.

Маргарита вывела джип с подъездной дорожки и направилась по Куинс-стрит к центру города. Кондиционера в машине не было, и при закрытых окнах внутри стояла невыносимая духота. Маргарите казалось, что у нее на голове целлофановый пакет. Она опустила стекла, подумав, что сегодняшняя погода хороша не только для выпечки хлеба, но и для езды с опущенным верхом. Впрочем, это уже слишком. Маргарите не хотелось, чтобы ее узнали. Перед поездкой она надела огромную шляпу и круглые очки, как кинозвезда инкогнито, но все равно боялась, что ее опознают по джипу. Когда она его купила, Портер подарил ей именные номерные знаки с надписью «Шериф». Вообще-то предполагалось, что будет написано «Шеф», но в мастерской перепутали, а Маргарита не стала ничего менять. Позже, когда все полетело к чертям, туда же отправился и номерной знак. Теперь джип идентифицировался по цифрам и буквам (Маргарита так и не удосужилась их запомнить), однако ей все равно казалось, что оливково-зеленый автомобиль с откидным верхом выдает ее с головой. «Маргарита Биль выбралась на улицу!»

Выехав из города, Маргарита направилась по Оранж-стрит к главной развязке и почувствовала себя гораздо лучше, когда миновала развязку и выехала на Поплис-роуд. Ветер наполнял машину, дергал за поля шляпы. Замечательно!

Как описать Поплис-роуд в жаркий летний день? Улица мерцала. Кое-где пахло зеленью и сладостью, словно только что сорванным початком кукурузы, а кое-где стоял солоновато-болотный запах – так пахнет слякоть и гниль. Поплис-роуд была длинной и извилистой, с таким количеством поворотов и интересных мест, что посетить их все не хватило бы целой жизни. В самом начале слева располагался район Шиммо с домами, построенными в лесу, или с видом на гавань, если проехать чуть дальше. Там жили потомственные богачи. У себя в ресторане Маргарита частенько слышала, как про кого-то говорили: «явно из Шиммо» или «ну, это вам не Шиммо». Сразу за Шиммо справа начиналась проселочная дорога, которая вела к Алтарной скале, самой высокой горе на острове – сто четыре фута над уровнем моря. Маргарита сглотнула. Она только раз поднималась на Алтарную скалу, и то вместе с Кэндес. Вдруг Маргариту охватила ярость. Ну почему все значимые воспоминания связаны с Портером или Кэндес? Почему она не завела больше друзей? Она хранила все яйца в одной корзине, сама их туда сложила. И они разбились.

Стояла осень, когда Маргарита и Кэндес поднялись на Алтарную скалу. В тот год они познакомились… может, годом раньше. Портер уехал, и каждый вечер Кэндес приходила в ресторан одна. (Или реже, но в памяти сохранилось, что каждый.) Кэндес появлялась поздно вечером, и они с Маргаритой усаживались за столик на двоих у окна. Ужинали вместе, Маргарита угощала. Так началась их дружба.

– Поверить не могу, что мой братец покидает тебя на всю зиму! – возмущалась Кэндес. – А ты терпишь. Почему ты позволяешь ему так с собой обращаться?

Маргарита вздохнула. Пригубила шампанское. Тем вечером она решила напиться, и только потому, что в воскресном выпуске «Нью-Йорк таймс» в разделе светской хроники появился Портер под руку с какой-то женщиной. Фотографию сделали на приеме в честь открытия нового университетского центра сценических искусств. Сопроводительная надпись гласила: «Профессор Портер Харрис с подругой». Маргарита наткнулась на снимок, когда одна пила кофе в своем недавно купленном доме на Куинс-стрит. Среди сотен других лиц ей сразу бросилось в глаза лицо Портера. Он улыбался и был явно доволен собой, ни дать ни взять кот, который съел канарейку. Конечно, Портер никогда бы не признался, но на самом деле он хотел попасть на страницу светской хроники «Нью-Йорк таймс», мечтал об этом всю жизнь, и раз уж его сфотографировали с привлекательной спутницей, тем лучше. У женщины рядом с ним – сколько часов Маргарита провела, изучая снимок и проклиная нечеткое газетное изображение, чтобы разглядеть, как именно Портер держит спутницу! – были темные волосы, уложенные в высокую прическу. Лицо довольно приятное, однако его портил рот – из-за неправильного прикуса? Маргарита придумала ей прозвище – Кривозубая. В то воскресенье телефон звонил не переставая, но Маргарита не брала трубку. Наверняка какая-то добрая душа (и не одна) спешила рассказать о фотографии или звонил сам Портер, хотел извиниться. Маргарита делала вид, что не слышит. Подумывала о том, чтобы позвонить Портеру и сказать, что с нее хватит. Она не желает, чтобы с ней обращались как с вещью, которую хранят в чулане и вытаскивают с наступлением лета. Немного утешал тот факт, что женщину не назвали по имени. Просто «подруга», газетный эвфемизм, обозначающий кого-то незначительного. Может, она случайно оказалась рядом с Портером, когда фотограф сделал снимок. Тем не менее ситуация была унизительной и свидетельствовала о более серьезных проблемах.

Кэндес ни словом не упомянула о снимке. Она его видела, кто бы сомневался, весь мир его видел, но Кэндес была из тех, кто щадил Маргаритины чувства. Пять дней спустя, за ужином, она возмущалась Портером, однако в общем, не переходя на частности. «Почему ты отпускаешь его каждую осень? Почему не поедешь с ним в Нью-Йорк? Или не пошлешь его куда подальше?» Маргариту эти вопросы ставили в тупик, раньше у нее никогда не было подруги, которая удосужилась бы интересоваться ее жизнью. Она радовалась возможности обсудить с кем-нибудь отношения с Портером, правда, ситуацию несколько осложняло то, что Кэндес – его сестра. Кэндес любила рассказывать, как Портер никогда не давал ей поблажек, хотя и был на четырнадцать лет старше. По словам Кэндес, он относился к ней строже, чем родители. Самодовольный, увлеченный искусством, книгами и своими статьями для журналов, которые почти никто не читал, Портер навевал на нее скуку.

– Он тебя использует! – говорила Кэндес.

– Или я его, – отвечала Маргарита. – Меня все устраивает.

– Правда?

– Нет.

– Вот и я так думаю.

Кэндес покрутила шампанское, изучая «ножки» на стенках бокала. Во всем, что касалось вина, она была очаровательно наивна.

– Все-таки он мерзавец! Самый настоящий мерзавец!

– Ох, Кэндес!

– Он даже не понимает, что ты для него значишь! Посмотри на этот ресторан. Обстановка, еда – все это твоя заслуга. Это твое детище. Ты вся в нем.

– Иногда мне хочется большего, – призналась Маргарита. – Или чего-то другого.

– Тебе нужно иногда выбираться отсюда, – заметила Кэндес. – Отвлечешься, развеешься. Когда ты в последний раз ездила на пляж? Или гуляла по пустошам?

– Давно.

– Завтра пойдем вместе, посмотрим на пустоши, – решительно произнесла Кэндес.

И они действительно отправились на прогулку. Маргарита понимала, что Кэндес ее жалеет и пытается отвлечь от мыслей о фотографии, которую Маргарита так и не решилась выбросить. (Снимок хранился между страниц кулинарной книги Джулии Чайлд, что лежала в ящике кухонного стола.) Так или иначе, смена обстановки не помешала бы, и потому Маргарита достала туристические ботинки, которые не надевала еще со времен работы в ресторане «Ферма». Кэндес повела ее по извилистым песчаным тропам через заповедную территорию к Алтарной скале.

– Такое ощущение, что здесь выше, чем сто футов, – сказала Маргарита. – Кажется, что ты где-то в Альпах.

Она тяжело дышала, проклинала все съеденное масло и сливки, но все же доплелась за Кэндес до самой вершины. С Алтарной скалы они смотрели на пустоши, огненно-красные от кустов сумаха. Кое-где виднелись зеленые озерца, а вдали простирался океан. Оттуда доносились печальные крики чаек.

Кэндес обняла Маргариту за плечи, – она даже не запыхалась, подъем на скалу был для нее не труднее прогулки в парке, – и издала громкий вопль.

– Давай, – обратилась она к Маргарите, – покричи, сразу станет легче.

Маргарита отдышалась и заорала:

– Мерзавец! Он самый настоящий мерзавец! – Эти слова дались ей легко, ведь рядом стояла Кэндес. Крича что есть мочи, Маргарита представляла, как злость, разочарование и тоска летят над землей, подобно туману или дымке, и уносятся далеко в море. Маргарита с Кэндес орали вместе, пока не охрипли.

Проехав несколько миль по Поплис-роуд, Маргарита миновала увитый розами коттедж – на каждой третьей открытке с видами Нантакета было его изображение; сейчас розы цвели второй раз за лето. За Олмэнак-Понд-роуд открылись конюшня и поворот к отелю «Вовинетинн» и маяку Грейт-Пойнт. Слева простиралось серебристо-голубое озеро Сесачача-Понд, а по ту сторону улицы начиналась засыпанная белыми ракушками подъездная дорожка к коттеджу, который много лет подряд снимал Портер. Маргарите захотелось свернуть на дорожку и взглянуть на дом. Почему бы и нет? Сегодняшний день и так напоминал последние мгновения перед смертью: вся жизнь пронеслась у Маргариты перед глазами. Интересно, висит ли еще гамак на террасе? Остался ли уличный душ под навесом из роз? Что стало с посаженными ими лилиями? К сожалению, времени было в обрез, к тому же Маргарита не знала, кто сейчас хозяин коттеджа. Прежний владелец, мистер Дрейфус, давно умер, и дом перешел к кому-то из его детей, а может, сейчас там хозяйничают совсем другие люди. Не хватало только, чтобы ее обвинили в незаконном проникновении на чужую территорию. Маргарита, ненадолго притормозившая, поехала дальше. Почтовый ящик, каменная стена, поворот направо. Здесь начиналась тропа в глубь волшебного леса (так сказано в путеводителях). Впрочем, не очень уж и волшебного: подлесок, колючие кусты и сумах почти задушили чахлый сосновник, а в рытвинах на тропинке скопилась вода, прибежище москитов. Человек мог бы всю жизнь прожить на Нантакете и не побывать на «Травяной ферме» или вообще не знать о ее существовании.

Как и многое другое на острове, «Травяную ферму» открыл Портер. Все остальные рестораны закупали провизию на ферме Бартлеттов, которая была гораздо больше, современнее и располагалась ближе к городу; грузовик с этой фермы деловито сновал по Мейн-стрит каждым летним утром. Маргарита не имела ничего против фермы Бартлеттов, но так и не стала там своей. С самого начала она просыпалась в Портеровом коттедже, брала всамделишную плетеную корзинку и следовала тропинкой на «Травяную ферму», словно сошедшую с картинки в детской книжке. Там за белым деревянным забором паслись овцы и козы, стоял курятник (свежие яйца продавались по доллару за дюжину), а еще красная конюшня для пары гнедых лошадей и теплица. На одной половине теплицы выращивали зелень, вторую же отдали под довольно примитивное торговое пространство. В деревянных ящиках лежали овощи, исключительно экологически чистые (их выращивали натуральным способом еще до того, как этот процесс получил название), – кукуруза, помидоры, салат, семнадцать видов пряных трав, кабачки, цукини, морковь с кудрявой ботвой, зеленый лук, редиска, огурцы, перец, клубника (две короткие недели в июне), тыквы (после пятнадцатого сентября). Еще на ферме делали козий сыр шавру и сливочное масло. А когда Маргарита впервые пришла сюда летом тысяча девятьсот семьдесят пятого года, то увидела там десятилетнего мальчугана, который выполнял несложную работу: собирал симпатичные букетики из цинний, львиного зева и васильков. Итан Аркейн с удлиненной стрижкой в стиле «Битлз» и огромными карими глазами. Маргарита полюбила паренька с первого взгляда. И неудивительно: ее отношения с людьми строились по принципу «все или ничего».

Все годы, пока был открыт ресторан «Зонтики», Итан Аркейн работал на «Травяной ферме», и его лицо было одним из первых, что видела Маргарита сто летних дней подряд. Отношения Маргариты и Итана ничем не осложнялись, как, скажем, отношения Маргариты и Дасти. Итан был мальчишкой, Маргарита – взрослой женщиной. Она смотрела на него как на младшего брата, хотя по возрасту годилась ему в матери. «Сын, который у меня так и не родился», – шутила она порой. Итан жил в ужасных условиях. Долорес Кимбол, владелица фермы, однажды сказала, что развод его родителей походил на взрыв гранаты: «Уничтожил все живое в пределах досягаемости». Много лет спустя, когда мать Итана снова вышла замуж, Итан влюбился в свою сводную сестру, и позже они поженились. Жители острова, вообще любившие посплетничать, долго об этом судачили. Отец Итана, Уолтер Аркейн, работал в электрической компании и был известным пьяницей. Единственный раз, когда он попытался пройти в бар ресторана, Маргарита попросила Ланса выпроводить его на улицу.

Именно Уолтер Аркейн вел грузовик, который сбил Кэндес. Мертвецки пьяный в десять утра, Уолтер гонял по заснеженным дорогам Мэйдкьюкама. Один бог знает, как его туда занесло: в той стороне не было линий электропередачи.

На похоронах Кэндес Итан сидел в церкви на заднем ряду. Взрослый сильный юноша двадцати с лишком лет горько плакал, словно хотел искупить вину своего беспутного отца.

– Я чувствую себя виноватым, – признался Итан, когда они с Маргаритой выходили из церкви. – Меня будто в грязь окунули.

Тогда Маргарита думала только о своей вине и не даровала Итону прощения, которого он так ждал. Теперь на расстоянии все виделось яснее, и она об этом жалела. Со временем Итан купил у Долорес Кимбол «Травяную ферму». Изредка Маргарита встречала его в городе, и он всегда вел себя по-джентльменски: пропускал Маргариту вперед, поддерживал ее за руку. И все же несказанные слова отравляли воздух между ними, Маргарита это чувствовала, и Итан тоже.

Сейчас за кассой в теплице стоял веснушчатый паренек лет десяти. Столько лет было Итану, когда Маргарита впервые его увидела. Его сын? Не исключено. Маргарита обрадовалась, что ей не придется иметь дело с самим Итаном. Она еще не готова.

В теплице все осталось почти как прежде, хотя цены утроились, впрочем, и выбор стал втрое лучше. Маргарита прочитала в газете, что «Травяная ферма» теперь поставляет продукты не только в рестораны Нантакета, но и в элитные заведения Нью-Йорка и Бостона. Маргарита была рада за Итана, ей хотелось, чтобы он преуспел, но как же приятно, что поддон с холодной водой и пучки душистых трав остались на прежнем месте! Маргарита взяла по пучку базилика, укропа, мяты и кориандра, понюхала. Так ее и застал Итан, вдыхающую запах трав, словно аромат первых роз.

– Марго? – пробормотал он.

Похоже, ее появление на всех действует одинаково. Карие глаза Итана округлились, как утром у Дасти, словно он не верил в происходящее. У Итана было загорелое лицо и сильно отросшие, стянутые в хвостик, волосы.

– Привет, – поздоровалась Маргарита так тихо, что сама не расслышала свой голос.

Она шагнула к Итану, широко распахнув руки. Он обнял ее. Маргарита поцеловала его в теплую колючую щеку, и они неловко отстранились друг от друга. Этого-то она и боялась. Тревожное замешательство первых мгновений встречи. Что сказать? Слов было слишком много – или не было вообще.

– Я заметил знакомый джип на парковке, но не поверил своим глазам. Что ты здесь делаешь? Я думал…

– Знаю, – перебила его Маргарита.

Она смущенно достала из кармана юбки список, сверилась с ним и нагнулась за пучком шнитт-лука, сочного и хрустящего, с игольчатыми фиолетовыми цветами. Так, еще спаржа, козий сыр, сливочное масло, яйца, красный перец и цветы. Если бы только можно было уйти отсюда, ничего не объясняя! Однако в глубине души Маргарите очень хотелось поделиться своей радостью. Рассказать об ужине человеку, который ее поймет. Итан точно поймет. С другой стороны, не стоит напоминать о связывающей их трагедии, слишком это все болезненно. Куда тактичнее промолчать.

– Ты собралась готовить, – заметил он почти обвиняющим тоном.

– Да. Тарт с козьим сыром и запеченным красным перцем под корочкой из пряных трав. У тебя еще есть шавру?

– Ну конечно!

Итан осмотрелся, довольный, что можно сменить роль, вновь стать Маргаритиным поставщиком. Он понял, что она готовится к какому-то событию, но, в отличие от Дасти, не стал спрашивать. Зачем?

Итан поспешил к холодильной витрине, где хранил сыр и масло. Маргарита запросто нашла бы их сама. У витрины Итана остановил другой покупатель, чему Маргарита только обрадовалась. Она прошлась среди деревянных ящиков, выбирая помидоры, отгибая листовые обертки кукурузных початков, положила в корзину парочку красных перцев, пучок тонких стеблей спаржи, взяла еще букетик цинний для стола и семь роскошных белых и пурпурных гладиолусов, чтобы поставить в каменный кувшин у входной двери. Руки Маргариты оттягивали великолепные, свежайшие продукты. Ах, если бы замедлить ход времени и навсегда остаться в теплице, с полной корзиной, среди органической еды! Если бы можно было умереть прямо здесь, пусть это и будет счастливой развязкой!

Итан принес шавру, ровно столько, сколько нужно для тарта. Протянул сыр Маргарите, и та заметила, что у Итана дрожат руки. Женщина, с которой он разговаривал у витрины с сырами, теперь стояла у прилавка. Веснушчатый мальчик внимательно осмотрел ее покупки, взвесил овощи и сложил все в коричневый бумажный пакет с логотипом супермаркета «Эй энд Пи». Больше никого в теплице не было. Маргарите вдруг стало любопытно, женат ли по-прежнему Итан на своей сводной сестре. Вот интересно, почему многие считают инцестом брак между людьми, у которых нет кровного родства?

– Спасибо, – поблагодарила она.

Конечно, можно было бы молча пойти к кассе, а потом через залитую солнцем парковку к джипу, однако Маргарите это показалось неправильным. Когда-то она была если не мастером, то вполне пристойным специалистом в искусстве беседы. Могла изложить свою точку зрения и посторонним людям, и друзьям. Итан ее друг. Что там говорят друзья при встрече?

– Как ты? Правда, как ты?

Он улыбнулся, загорелое лицо сморщилось. От солнца кожа Итана покрылась морщинами, как у фермера, но из-за волос, кротких глаз и чувствительной души Маргарита считала, что он похож на поэта или философа.

– Отлично, Марго. Я счастлив.

– Ферма выглядит превосходно.

– Да, и скучать не дает! Мы ввели столько новшеств…

Казалось, Итан сейчас пустится в рассказ о редких сортах, гидропонике, холодной пастеризации и прочих вещах, которые Маргарита, как бывший шеф-повар, несомненно бы оценила, но он остановился на полуслове.

– Я счастлив в браке.

– С…

– Да, с Эмили. И мальчишки так быстро растут!

– Это твой сын? – спросила Маргарита.

– Да.

Они оба посмотрели на мальчугана, который, увидев, что в теплице всего лишь одна покупательница и с той разговаривает отец, достал книгу и погрузился в чтение. Маргарита почувствовала гордость за него и за Итана. Любой другой подросток схватился бы за какую-нибудь ужасную игровую приставку.

Итан кашлянул.

– Так ты нашла все, что нужно для тарта?

– Даже больше, – кивнула Маргарита.

Она на миг закрыла глаза и прислушалась к внутренним ощущениям. А вдруг она сейчас совершит огромную ошибку? Где-то раздавалось блеянье коз, шумела холодильная установка. Маргарита встретилась с Итаном взглядом и сказала, понизив голос:

– Сегодня на ужин придет Рената.

Выражение его лица не изменилось. Неужели он не помнит Ренату? Конечно, тогда она была совсем крохой.

– Это дочь…

– Да, я знаю, – прошептал Итан.

– Ей уже девятнадцать.

Он негромко присвистнул и покачал головой.

– Извини. Зря я…

Итан схватил ее за руку:

– Не извиняйся. Я и так почти догадался. Если ты снова готовишь, то, должно быть, для девочки. Или для Дэна. Или для Портера.

– Для девочки, Ренаты Нокс.

– Если бы я мог, упал бы перед ней на колени. Умолял бы ее о прощении.

– Зачем? Ты ни в чем не виноват.

– Да, но Уолтер…

– Вот именно, Уолтер. – Голос Маргариты прозвучал так резко, что она сама удивилась. – Ты не Уолтер, а он не ты. Не нужно было взваливать на себя его вину.

– Я не мог по-другому.

– Понимаю.

– Когда у меня появились дети, я дал себе слово… – Итан сглотнул. – Я дал себе слово, что всегда буду поступать так, чтобы они мной гордились.

– Правильно. И они гордятся тобой, я уверена. Здесь благословенное место, твой труд благороден, а сам ты – очень хороший человек, и всегда был таким. Даже в его возрасте. – Маргарита кивнула на сына Итана. – Я не хотела говорить про Ренату, боялась пробудить в тебе застарелое и бесполезное чувство вины. А сказала только потому, что знаю, ты поймешь, как важен для меня сегодняшний ужин. И разделишь мою радость.

– С удовольствием! – отозвался Итан. – Спасибо, что пришла. Я даже представить не мог, что сегодня тебя увижу.

Он взял Маргариту под руку и повел к прилавку.

– Марго, познакомься с моим сыном Брендоном. Брендон, это Маргарита Биль, мой старый друг.

Маргарита протянула мальчику руку.

– И как только у твоего отца хватает совести называть меня старой?

– Приношу извинения! Я имел в виду, мой давний друг. Мы дружим много лет.

Смущенно переводя взгляд с отца на Маргариту, Брендон пожал ей руку. Маргарита едва сдержала смех. Она чувствовала себя необъяснимо счастливой. На душе полегчало. Самое трудное осталось позади. Теперь все будет хорошо.

Брендон выложил Маргаритины покупки, но прежде чем он успел их взвесить, вмешался Итан.

– Все за наш счет.

– Итан, нет. Я не могу этого допустить.

– Можешь, можешь. Это подарок лучшему шеф-повару на острове и ее уважаемой гостье.

Брендон аккуратно упаковал покупки, а Итан с Маргаритой молча наблюдали. Маргарита улыбалась: мальчик-то вылитый отец! Брендон коснулся ее лба, когда она подняла сумку, и Маргарита вспомнила, как много лет назад священник благословил ее похожим жестом.

– Иди домой, – сказал Итан. – Приятного ужина!

13.14

Мейдкьюкам оказался весьма красивым местом. Там царила атмосфера праздника и веселья, как в старой музыкальной комедии «Пляжные игры». Неудивительно, что мама бегала по этой дороге! Даже глубокой зимой местность, должно быть, выглядела потрясающе. Прямо за грунтовой парковкой берег круто обрывался, взору представала ярко-синяя гладь океана и белая полоса пляжа. Рената спустилась по полуразрушенной лестнице, держась за хвостовую часть доски для серфинга. Салли тащила нос доски, как мать, которая тянет за шиворот непослушного ребенка. Глядя под ноги и осторожно ступая по ступенькам, Рената уголком глаза наблюдала за разворачивающимся внизу действом: красивые молодые люди с тарелочками фрисби и собаками, цветастые пляжные полотенца и зонтики, из радиоприемников льются песни Джимми Баффета и группы «Ю-Ту», кое-где шумно открывают банки с пивом… В общем, субботнее веселье в самом разгаре. Меж тем Салли смотрела только на волны.

– Быстрее! – торопила она Ренату. – Прибой зовет меня!

Рената ускорила шаг, почувствовав, что доска выскальзывает из рук. Майлз тащился где-то сзади. Впрочем, какая разница? Рената оставила здравый смысл на Халберт-авеню в доме Дрисколлов, а сердце – у белого креста на обочине и теперь ощущала себя непривычно пустой и свободной, как будто у нее не осталось забот.

Они ступили на мягкий горячий песок. Рената выпустила доску, и Салли сразу же помчалась к морю. Кто-то окликнул ее по имени, она помахала в ответ и показала на волны. Вдруг Салли остановилась, побежала назад к Ренате и вручила ей свои солнечные очки.

– Держи! – сказала Салли и поцеловала Ренату в щеку.

– Ого! – воскликнул Майлз, подходя сзади с полотенцами и сумкой-холодильником с пивом и бутербродами. – Похоже, ты ей нравишься!

Она меня жалеет, подумала Рената. Они с Майлзом смотрели, как Салли ложится животом на доску и выгребает по мелководью навстречу волне. Рената сунула очки в свою сумку.

– Салли – твоя девушка?

Майлз рассмеялся:

– Ей нравятся женщины.

– Правда?

– Правда.

Рената почувствовала себя как-то странно.

– Где сядем? – спросила она. – Ты знаешь здесь кого-нибудь?

– Да, пару ребят. Провожу с ними время, когда не работаю. Но сегодня что-то нет настроения. Давай-ка сюда.

Он поставил сумку-холодильник на незанятый клочок песчаного берега в нескольких ярдах от четырех загорелых, намазанных маслом девиц, которые лежали рядком на пледе, словно сосиски на гриле. Рената подождала, пока Майлз расстелет для нее полотенце, потом сняла юбку и легла. Майлз вытащил из сумки две бутылки пива, одну открыл для Ренаты. Обычно она не пила спиртное днем, но ее мучила жажда, да и сегодняшний день трудно было назвать обычным. Рената глотнула из запотевшей бутылки, и настроение сразу улучшилось. Майлз лег рядом на второе полотенце и снял рубашку. Тело у Майлза было потрясающее, не как у смазливого манекенщика или киноактера, а крепкое и мускулистое. Опыт интимного общения Ренаты с мужчинами ограничивался Кейдом, а тот был долговязым и тощим, с худыми ногами и костлявыми коленками. Рената частенько посмеивалась над его большими ступнями с непропорционально длинными большими пальцами, и он перестал носить открытые шлепанцы. У Кейда загорели только руки и лицо, как у фермера. Все лето он провел в городе, работал в Школе бизнеса Колумбийского университета и почти не бывал на свежем воздухе, лишь изредка проводил обеденный перерыв на ступеньках здания или ходил по выходным с Ренатой в Центральный парк, где они вдвоем ели на лужайке, отгоняя комаров. Конечно, не совсем честно сравнивать Майлза с Кейдом или наоборот, но Ренате вдруг захотелось узнать, как бы это было, если бы Майлз вдруг придвинулся ближе, а потом оказался бы на ней. Ощутила бы она разницу в весе между ним и Кейдом? Как он целуется? И был бы секс с Майлзом другим, не похожим на секс с Кейдом?

Рената залпом допила пиво. Майлз лежал с закрытыми глазами. Рената чуть приподнялась, чувствуя, как кружится голова. Всмотрелась в прибой, выглядывая среди волн Салли. Довольно много людей каталось на досках, и Ренате показалось, что она видит среди них девушку с длинными волосами.

– Вот я и пропустила обед в яхт-клубе…

– Ага, – отозвался Майлз, не открывая глаз.

– Сьюзен разозлится.

– Возможно.

– Ты давно у них работаешь?

Он открыл глаза. Может, сердится из-за того, что она не дает ему вздремнуть? Рената уже хотела извиниться, когда Майлз вдруг исполнил половину ее желания: придвинулся ближе и уставился на нее, опершись на локоть. Потом отхлебнул из бутылки. Рената вдруг поняла, что хочет его, причем чуть ли не до обморока. Она закрыла глаза. Ой-ой-ой! Помолвленная девушка не должна испытывать безумный прилив страсти к парню, который работает в доме у родителей жениха. Что с ней не так?

– Три года, – ответил Майлз, – но живу у них первое лето. Сьюзен нравится, когда прислуга под рукой.

– Ты живешь один?

– Нет, мы живем вдвоем.

– С кем?

Он облизнул губы и ввинтил бутылку с пивом в песок.

– А теперь я спрошу. Почему ты хочешь выйти замуж?

– Я не хочу, – призналась Рената.

Она села и, прищурив глаза, вгляделась в море. Да, забавно наблюдать за серферами, которые решили, что наконец дождались подходящей волны. Рената отыскала взглядом фигуру, похожую на Салли – с длинными волосами и голым животом, – увидела, как та встает на четвереньки, потом выпрямляется, балансируя руками, пока доска несется по гладкой внутренней стороне волны. Потом падение, и все по новой. Рената подумала: а стоит ли сам процесс серфинга того времени, что потрачено на ожидание подходящей волны? Неужели эти секунды скольжения настолько прекрасны? Например, как первый поцелуй?

– Пожалуй, я выпью еще пива, – сказала она.

– Бутерброд? – предложил Майлз.

– Пока нет.

Майлз со щелчком открыл одну бутылку для Ренаты, другую для себя. Ренатино чувство вины застыло на отметке десять баллов. Хуже уже не будет. Она отреклась от собственного жениха.

– Не то чтобы я совсем не хотела замуж за Кейда, – начала Рената, чуть было не добавив, что она его любит. – Все любят Кейда.

– Отличный парень, – согласился Майлз. – Очень порядочный. И преуспевающий. У него куча денег.

– Я вовсе не…

– Да, понимаю. Я тоже работаю на них не из-за денег. Мне нравится мистер Ди, а он болен.

– Кейд хочет жениться, пока отцу не стало хуже. Пока он еще может порадоваться свадьбе.

– Я же говорю, очень порядочный парень.

– Он был президентом студенческого совета в Колумбийском университете. И капитаном команды по лакроссу. А еще состоял в обществе «Фи-бета-каппа»[14].

– И это достойно восхищения.

– Ну да, достойно, – повторила Рената. – Но я бы предпочла не спешить со свадьбой.

Кейд Дрисколл считался завидной партией, и последние десять месяцев Рената провела как в тумане: страшно гордилась собой и в то же время не могла поверить, что Кейд выбрал именно ее, скромную, выросшую без матери первокурсницу, ничем не примечательную. Однако сейчас на смену трепетному благоговению пришло другое чувство. Она побаивалась Кейда, вернее, того, что теперь он будет постоянно присутствовать в ее жизни. Боялась необратимости. Замужества.

– Сколько тебе лет? – поинтересовался Майлз.

– Девятнадцать.

– Шутишь! – не поверил Кейд. Вид у него был ошарашенный. – Придется забрать у тебя пиво.

– А тебе сколько?

– Двадцать четыре, – ответил он, глядя на грудь Ренаты. – Похоже, ты обгорела.

– Забыла лосьон.

Рената надавила пальцем на кожу, и появилось белое пятно. Она поджаривалась, как бекон.

– На, держи! – сказал Майлз.

Он кинул ей свою рубашку, и мягкая прохладная ткань упала Ренате на колени. От рубашки пахло мужчиной, но запах отличался от запаха Кейда. Тот пользовался одеколоном. Рубашка Майлза пахла отбеливателем, потом и хвойным мылом. Все смешалось, ясность исчезла окончательно. Рената любила Кейда – а какая женщина его не любила бы? – но чем отчетливее становилась перспектива скорого замужества (дурацкий список Сьюзен, поздравления отца), тем меньше ей хотелось замуж. Боже, как отреагирует Экшн! Наверняка она рассвирепеет, а может, даже решит, что Рената не достойна звания ее лучшей подруги. Чего-чего, а этого Ренате не вынести. Если бы нужно было выбрать отца или Кейда, она выбрала бы Кейда. Но вот если бы предложили выбор между Кейдом и Экшн, то победила бы Экшн. О чем это говорит? Рената смотрела на серферов, не отводя глаз от Салли. «Ей нравятся женщины». В отношениях Ренаты с Экшн присутствовала интенсивность, которой не хватало ее отношениям с Кейдом. Волнение, восторг, страсть – все это было в их пьянящей дружбе, которой они обе гордились. Они часто заходили в столовую, держась за руки.

«Мы любим друг друга», – часто повторяла Экшн.

Майлза окликнули. Какие-то ребята натягивали волейбольную сетку. Высокий смуглый парень, волосатый как медведь, ударил кулаком волейбольный мяч.

– Будешь играть?

– Надо было сесть подальше, – покачал головой Майлз. – Пойду, схожу туда. Сейчас вернусь.

– Как хочешь. Сыграй с ними. Ты же мне не нянька.

Рената вытянулась на полотенце и закрыла глаза, пытаясь вообразить, каким бы оказался день, если бы все пошло так, как она представляла утром: долгожданный день на острове Нантакет, проведенный на пляже. Вместо этого перед глазами вставал белый крест, часть ее матери. Первым делом нужно будет расспросить о кресте Маргариту, решила Рената.

Через несколько минут кто-то опустился на песок рядом с Ренатой. Она открыла глаза и увидела Салли, которая сидела на полотенце Майлза. Из-под мокрых слипшихся волос выглядывало маленькое белое ухо с шестью одинаковыми серебряными колечками. Отец Ренаты часами сотрясал воздух, рассказывая ей об опасностях – не о вызывающем виде или вульгарности, а именно опасностях! – пирсинга и татуировок, и тогда Рената с ним согласилась. Однако на Салли эти «опасности» смотрелись потрясающе. Неподалеку от Колумбийского университета есть квартал, где в тротуар вдавлены цветные стеклышки, раковины и серебристые камушки. Квартал сильно отличался от других, и Рената любила там гулять, потому что обычный асфальт выглядел необыкновенно празднично. Сейчас Рената воспринимала Салли с ее многочисленными сережками, кольцами на больших пальцах ног, зеркальцем в пупке и обвивающим правую лодыжку узором из зеленых листьев и виноградных лоз как явление того же порядка. Она не сводила с Салли глаз – с подтянутого блестящего тела стекала вода, ресницы слиплись густыми пучками.

– Как серфинг? – спросила Рената.

– Море бурное, – ответила Салли. Грудь вздымалась и опускалась. – Отсюда не видно, но течение там очень сильное. Я пришла, потому что жутко проголодалась. Майлз приготовил что-нибудь поесть?

– Бутерброды.

Салли открыла сумку-холодильник и вытащила сандвич.

– В лепешку! – объявила она. – Нормальный человек положил бы бутерброды поверх пива. Ох, уж эти мужики!

Голос у нее звучал заговорщически, и Рената хихикнула, но потом вспомнила, что сказал Майлз: «Ей нравятся женщины». Салли развернула бутерброд и жадно откусила большой кусок.

– Хочешь пива? – спросила Рената.

– Нет, спасибо. Еще минута, и я убегаю.

Похоже, Салли вновь обратила внимание на Ренату, и та не могла понять, льстит ли ей это или беспокоит.

– Так, значит, твоя мать погибла там, на шоссе? Если честно, я потрясена. Извини, что я ляпнула про крест. Надеюсь, ты не обиделась.

– Ничего, все нормально.

– Я и не знала, что кресты стоят в память реальных людей, понимаешь? Думала, их навтыкали, чтобы люди не превышали скорость… Сколько тебе было лет, когда она погибла?

– Пять.

– О не-е-т! Скажи, что нет!

– Мне было пять, – повторила Рената.

Салли дотянулась до ее ладони и крепко сжала. Рената была благодарна, но в то же время почувствовала себя неловко и не знала, что сказать.

Салли проглотила остаток бутерброда.

– Откуда ты знаешь Майлза? Он же не в баре тебя подцепил?

– Конечно, нет, – торопливо ответила Рената. – Я гощу у знакомых, а Майлз у них работает.

Салли нахмурилась.

– У Дрисколлов, – пояснила Рената.

– Никогда их не видела.

«Тебе повезло», – чуть не ляпнула Рената, однако сдержалась. В конце концов, они ее будущие родственники.

– Я… я встречаюсь с их сыном. Его зовут Кейд.

Салли рассеянно кивнула, вновь глядя на воду и на других серферов. Разочарована Ренатиной гетеросексуальностью?

– Я думала, ты с Майлзом.

– А я думала, с ним ты.

Салли расхохоталась.

– С этим типом? – Она мотнула головой в сторону подошедшего Майлза. – Хочешь посмеяться? Она думала, что я твоя девушка!

– Поднимай задницу, – сказал Майлз. – Ты сидишь на моем полотенце.

– Истинный джентльмен! – усмехнулась Салли, не сдвинувшись с места.

– Я серьезно. Вставай!

– Сядь на мою доску, если боишься песка.

– Ладно, не парься. – Майлз плюхнулся на песок с другой стороны от Ренаты. – И о чем вы тут разговаривали?

– Не твое дело, – ответила Салли. – Кто это там на пляже?

– Монтроуз. Еле от него отвязался.

– А о чем вы разговаривали?

– Не твое дело.

Салли взглянула на Ренату и закатила глаза. Мужчины, что с них взять!

– Знаешь, Рената помолвлена, – сообщил Майлз.

– Да ну? – Салли склонилась над Ренатой, заслонив собой солнце. – Ты же вроде сказала «встречаешься»?

– Вообще-то…

Рената вдруг поняла, что прячет руку с обручальным кольцом под попой.

– Я пытаюсь ее отговорить. Ей всего девятнадцать.

– Да? Сьюзен это не понравится, – сказала Рената.

– Кто такая Сьюзен? – поинтересовалась Салли.

– Женщина, у которой я работаю, – ответил Майлз.

– Моя будущая свекровь.

От выпитого пива и всего дня, в котором не существовало запретов, Ренате захотелось толкнуть Сьюзен Дрисколл под автобус. Она потянулась за сумочкой.

– Взгляните, что я нашла сегодня утром! – Рената достала смятый листочек со списком и как могла разгладила. – Сьюзен занимается моей свадьбой, а со мной даже не посоветовалась!

Салли взяла список, прочитала. Рената надеялась, что Салли возмутится, однако та мечтательно прищурилась.

– Свадьбы – моя больная фантазия, – сказала она. Майлз хохотнул, но Салли словно не заметила. – Обожаю о них думать. Платье, цветы, шампанское, сто пятьдесят гостей встают, когда ты входишь в церковь, оркестр или диджей, банкет или фуршет… Я всегда мечтала о пышной свадьбе.

– Ты сейчас шутишь, да? – спросил Майлз.

– А ты разве не мечтал?

– Никогда.

– И я не мечтала, – поддержала Майлза Рената.

– Мои предки сбежали на Антигуа, – сказала Салли. – Мама была беременна моим старшим братом.

– Очень романтично, не находишь? – заметила Рената.

– Ну, они все еще женаты. Правда, мама жалеет, что у нее не было большой свадьбы. Надеется на меня, бедняжка.

– Хочешь замуж? – спросила Рената.

– Нет, – покачала головой Салли. – Во всяком случае, не в общепринятом смысле.

Они замолчали. Рената решила замять тему. Она осторожно забрала листок у Салли, сложила и сунула в сумочку.

– Можно мне еще пива?

Майлз вскочил.

– Сейчас принесу.

Он открыл сумку-холодильник, щелкнул крышкой бутылки.

– Сандвич?

– Пока нет.

– Надо же, он выполняет все ее желания! – сказала Салли. – Как мило!

– Я вообще милый.

Майлз сел рядом с Ренатой, еще ближе, чем раньше. Меж тем Салли положила ладонь на Ренатин бицепс, слегка задев ее грудь.

– Ладно, я пошла. Присмотришь за мной?

– С каких это пор за тобой нужно присматривать? – спросил Майлз.

– С сегодняшнего дня. Волны сильнее, чем кажется отсюда.

– Хорошо, – кивнула Рената, хотя понятия не имела, на что подписывается.

Чем помочь, если вдруг Салли попадет в сильное обратное течение? Спасти ее она точно не сумеет. Самой Ренате хотелось всего лишь поплавать, но волны так яростно бились о берег, что заходить в воду было боязно: вдруг упадешь или потеряешь лифчик.

Салли погрозила пальцем и улыбнулась:

– Смотрите, не поженитесь, пока меня не будет!

С этими словами она подняла доску и зашагала прочь.

– Так и есть, – заметил Майлз, когда Салли миновала первую гряду прибойных волн. – Ты ей нравишься.

Рената глотнула пива.

– Заткнись.

– С чего бы?

Знакомая ситуация, подумала Рената. Майлз с одной стороны, Салли – с другой, и оба сражаются за ее внимание. Совсем как в компании Кейда и Экшн, пока те не поняли, что не выносят друг друга и ревнуют Ренату. Парень и лучшая подруга. Неприятная ситуация. Весь прошлый год Рената провела в поисках компромисса, стараясь никого не обидеть. Она отхлебнула пива и закрыла глаза.

– Все нормально?

– А?

Майлз вытянулся и положил колено на ее полотенце. А когда он заговорил, то придвинулся еще чуть-чуть, и его левая ладонь тоже оказалась на ее полотенце.

– Я спросил, все ли нормально.

Рената смущенно кивнула. Она солгала, все было далеко не нормально. Кейд, Экшн, отец, Маргарита, мама, Сьюзен. А теперь еще и Майлз, который – если, конечно, это не галлюцинация! – наклонился, чтобы ее поцеловать. Неужели это происходит на самом деле? Он поцеловал ее. Потом придвинулся еще и снова поцеловал, по-настоящему, с языком. На вкус его поцелуи отличались от поцелуев Кейда, но чем именно, Рената и не поняла. Не было времени – она волновалась из-за того, что около трехсот человек стали свидетелями ее измены. Четыре девушки, которые загорали рядом с ними, волосатый зверюга Монтроуз у волейбольной сетки и, самое страшное, Салли. Что она подумает? Не успела Рената рассказать о своей помолвке, как уже целуется с Майлзом!..

Рената приподнялась на локтях и торопливо посмотрела по сторонам – девушки дремали, игра в волейбол шла своим чередом, собрав толпу болельщиков, а Салли не было видно среди других серферов. Слава богу, никто ничего не заметил. Майлз взял ее за подбородок.

– Эй, я здесь!

И снова поцеловал.

«Прекрати! – мысленно приказала себе Рената. – Прекрати немедленно!» Но в голове крутилось: «Хочу еще, пожалуйста, еще!» Майлз возбудился, плавки не скрывали его эрекции, и Рената прикинула, где можно уединиться: в дюнах, в воде, в машине Майлза? Тело молило о продолжении – ей хотелось, чтобы Майлз сунул руку ей в лифчик и поласкал грудь, хотелось, чтобы он потрогал ее между ног. «Посмотри, что ты со мной сделал». Погодите! А как же Кейд? «Кейд, Кейд, – мысленно повторяла Рената. – Кейд, Кейд, Кейд». Не помогло. Он сказал, что они пойдут на пляж вместе, а сам исчез, даже записки не оставил. Наверное, рассчитывал на ее понимание: он катается на яхте с больным отцом. И не возразишь. Кейд всегда поступает правильно, а вот она в гневе и растерянности может наломать дров.

Рената на миг высвободилась, снова оглядела окрестности. Девушки, волейболисты, из радиоприемника поблизости доносится песня Джона Мелленкампа «Джек и Дайан». Наверное, Майлз все время целуется с девушками на этом пляже. Он хищник, нужно бежать от него, пока не поздно. Рената прищурилась, мысленно взывая к Салли. Если Салли сейчас вернется, Рената спасена.

– Хочешь, уйдем отсюда? – предложил Майлз.

Представилась прекрасная возможность поставить его на место, доказать, что она чиста душой и достойна Кейда, этого замечательного парня, но Рената лишь молча кивнула. Обернув полотенце вокруг талии, Кейд увел ее от девушек и волейболистов, от пары постарше, странно смотревшейся среди толпы молодых людей. Женщина, плотная и без лифчика, лежала на животе и читала книгу, мужчина, еще более толстый, сидел на складном пляжном стуле и наблюдал за серферами в бинокль. Оба не пошевелились, когда Рената с Майлзом прошмыгнули мимо.

По второй лесенке поменьше они поднялись наверх, на утес, и направились за песчаные дюны. Там ничего не было: ни дороги, ни домов, только жесткая трава и впадины с мягким белым песком, кое-где виднелись следы от костров, валялись пустые пивные банки и обертки от презервативов. Рената брела за Майлзом, время от времени оглядываясь на пляж. Никто не кричал им вслед, никто не заметил, что они ушли. Кейд был на другом конце острова, возможно, все еще на яхте. Он никогда не узнает.

Ренату мучил вопрос: «Если поступишь плохо, но все останется в тайне, считается ли это плохим поступком?»

Майлз привел ее к глубокой и широкой, как двуспальная кровать, впадине. Да, здесь их точно не увидят. Ренатины мысли чуточку прояснились. Что она творит?!

Майлз снял полотенце, расстелил на песке и сел.

– Иди сюда, – позвал он.

Она могла бы убежать или притвориться, что ей нужно в туалет, а потом уйти, могла бы расплакаться, сказать, что чувствует себя виноватой, – все бы сработало. Однако Ренате не хватило ни сил, ни твердости, чтобы отказаться от соблазна. Она хотела Майлза с той минуты, как увидела его бицепсы, когда в аэропорту он закидывал багаж в «Рендж-Ровер» Дрисколлов. И позже, когда он поливал сад. Когда делал бутерброды. И вот Майлз преподносит себя на блюдечке. Как тут откажешься?

Рената шагнула во впадину, и ноги сразу утонули в мягком песке. Майлз взял ее за руку, притянул к себе, на полотенце. Если бы он вел себя грубее или настойчивее, она бы его остановила, но Майлз целовал ее так медленно и нежно, что хотелось думать о любви. Конечно, это уловка, кто бы сомневался! Хотя Ренату целовало не так уж и много парней, она догадывалась – вся эта нежность не что иное, как хитрый трюк соблазнителя. Майлз снял с нее свою рубашку, и его руки оказались там, где мечтала Рената. Она тяжело дышала, хотела стащить с него плавки, хотела, чтобы он лег на нее. Майлз не спешил, ласкал Ренату медленно-медленно, может, хотел, чтобы она снова подумала о любви. Но кого он обманывал? Не в силах больше сдерживаться, она еле слышно выдавила:

– Ну же, давай!

Он замер. Плавки сбились набок, сквозь нейлон просвечивал напряженный член. Майлз вспотел. Во впадину не задувал морской бриз, раскаленный белый песок обжигал. На Ренате уже не было лифчика, он где-то валялся, однако ее это нисколько не тревожило. Наплевать! Ренате хотелось завопить во весь голос: «Наплевать!» На Кейда, на отца, а в эту минуту даже на мать и печальный белый крест там, где она погибла.

– Я думаю о тебе, – сказал Майлз.

Он стоял на коленях между ее ног, упираясь руками по обе стороны от ее головы, нависал над Ренатой, закрыв своим телом.

– Ты сейчас сожжешь все корабли.

Рената подумала о Салли, которая чмокнула ее в щеку, о Кейде и его поцелуях вчера вечером на террасе комнаты для гостей, об Экшн, которая поцеловала ее в губы и обе ладони в тот день, когда уезжала в лагерь. Подумала об отце и о том, что все четырнадцать лет он желал ей спокойной ночи и целовал в лоб. О Сьюзен, которая, услышав о помолвке, расцеловала ее с благоговением и гордостью, как поцеловала бы мать. Но Рената совсем не помнила, как целовала свою маму.

– Сожгу! – кивнула она.

14.40

Тарт Маргарита готовила по новому рецепту, который был опубликован в июньском номере журнала «Бон аппетит» за девяносто пятый год. Еще тогда она отметила страницу, а журнал занесла в каталог. На всякий случай.

Маргарита включила другую музыку: песни Коула Портера в исполнении Тони Беннета. Веселые песни и грустные, песни о любви и о разлуке. Маргарита насвистывала, а потом, когда почтальон пришел и ушел, начала подпевать.

Для начала она приготовила тесто для основы. Маргарита любила печь хлеб, но песочная выпечка – не хлеб. Хлеб нужно хорошо вымесить, а с песочным тестом нельзя долго возиться. Хлеб любит тепло и влажность, ну а песочному тесту необходим холод. Сливочное масло должно быть холодным, и яйца тоже. Маргарита мелко порубила душистые травы, наслаждаясь тяжестью любимого десятидюймового ножа «Вюстхоф», который был старше ее гостьи, и стуком лезвия по разделочной доске. Нарезка кубиками, рубка, измельчение – это как езда на велосипеде: если умеешь, то уже не разучишься. Что-что, а с ножом Маргарита обращаться умела. За всю свою жизнь порезалась только раз, когда только начала работать в ресторане «Три утки». Жерар де Люк закричал на нее по-французски, Маргарита в это время старалась порезать морковь абсолютно ровными кубиками и не разобрала его слов, вот и полоснула ножом по среднему и безымянному пальцам. Ей наложили пятнадцать швов. После этого Маргарита постаралась достичь буддистского спокойствия при работе с ножом. Когда она брала его в руки, все остальное переставало существовать.

Измельченные травы запахли еще сильнее – мятно, остро, пряно. Почему-то этот аромат растрогал Маргариту, и она расплакалась. Слезы не текли ручьем, как если бы она резала лук, тем не менее мешали. Пришлось оставить нарезанные травы влажной зеленой кучкой на столе рядом с тщательно отмерянной мукой и солью, вернуть масло в холодильник и найти место, чтобы посидеть. Не у кухонного стола – стулья слишком жесткие, и не в спальне – постель слишком мягкая. Ничего не видя от слез, Маргарита ходила по собственному дому как по чужому, пока не добрела до дивана в гостиной, где в любой другой день сидела бы и читала рассказы Элис Манро. Она рухнула на диван как подкошенная.

Ладно, в чем дело? Что случилось? Маргарита всхлипывала, задыхалась, хватала ртом воздух. Классическая истерика. И все же она не поддалась ей полностью, а словно смотрела на себя со стороны и думала: «Давай, выплачься как следует, безумствуй сколько хочешь, лучше сейчас, чем вечером, когда придет Рената, иначе девочка выбежит на Куинс-стрит, крича, что ты действительно сошла с ума». Рациональная часть Маргариты наблюдала за истерикой, тогда как иррациональная, поглощенная рыданиями часть чувствовала все, что Маргарита запрещала себе чувствовать долгие четырнадцать лет, иначе бы плакала каждый день. После трагедии она тщательно и последовательно избавилась от всех сенсорных напоминаний из прошлого, вроде запаха этих трав, чтобы не думать постоянно о том, что потеряла. Не только вкусовые сосочки утратили чувствительность, Маргаритино сердце тоже онемело. Но сейчас, на какую-то минуту, Маргарита, вся в слезах и соплях, вновь чувствовала.

То, как Дэниел Нокс ворвался в их жизнь, стало почти легендой. Он появился оживленным июльским вечером пятницы, примерно в половине десятого. Маргарита, Кэндес и Портер только что устроились на западной банкетке, чтобы поужинать. За несколькими столиками еще наслаждались десертом, все как обычно. Необычным был лишь молодой человек, который поднялся из-за барной стойки, держа полный бокал, подошел к ним, выдвинул для себя свободный стул рядом с Кэндес и произнес:

– Я понимаю, что непозволительно дерзок, но…

Кэндес подняла голову.

– О, привет!

Маргарита и Портер переглянулись. Кэндес пользовалась успехом у мужчин. Ее часто норовили угостить; кое-кто поджидал в баре, пока Кэндес закончит ужин, надеясь поймать ее, словно муху в паутину. Как правило, мужчины были в возрасте, седеющие, состоятельные, некоторые разговаривали с акцентом. Все много обещали и предлагали: большую яхту, огромный дом, шикарную вечеринку. Не составит ли Кэндес компанию? Иногда она соглашалась, и через пару дней Маргарита с Портером выслушивали рассказ о яхте, доме или вечеринке, но чаще всего Кэндес говорила «нет». Ни у кого еще недостало наглости подойти к их столику, столику шеф-повара, хозяйки ресторана. Маргарита специально ела только после того, как все закончат ужин. Хотелось чуточку приватности, по крайней мере столько, сколько она предлагала своим гостям. Она бы никогда не села за чужой столик без приглашения. Впрочем, решили Маргарита и Портер, судя по тону Кэндес, она знает этого русоволосого человека с нестриженой бородой. Когда он сел, Кэндес неловко их представила.

– Это Маргарита Биль, шеф-повар и владелица, а это мой брат Портер Харрис. Маргарита, Портер, это…

– Дэниел. Дэниел Нокс.

Они обменялись рукопожатиями.

Кэндес нервно рассмеялась:

– А меня зовут Кэндес Харрис.

– Я знаю, – кивнул Дэниел.

– Вы же тот человек, которого я все время встречаю, когда бегаю, да? – спросила Кэндес. – Возле…

– Возле «Пляжного клуба». Да, это мой клуб. Я купил его пять лет назад.

– Ага! – воскликнул Портер. Он мог разговаривать с кем угодно, было бы за что зацепиться. – Так вы тот самый малый, который все там поменял!

– Серьезно улучшил, – поправил Дэниел.

– Я слышал, вы подняли плату?

– Пришлось.

– Должно быть, вы не очень-то популярны.

– Больше, чем кажется. Клуб сейчас выглядит намного лучше. Заходите как-нибудь, сами убедитесь.

– С удовольствием, – ответил Портер.

К столу подошла Франческа с тремя тарелками с закуской.

– С вами будет четвертый? – спросила она, почти не скрывая досады.

– Нет-нет, – поспешно произнес Дэниел. – Я не хочу навязываться.

Кэндес коснулась его руки.

– Оставайтесь. Мы будем рады, – сказала она, глядя на Маргариту.

– Очень! – добавила Маргарита, явно покривив душой. – Да, четвертый. Франческа, будь добра, попроси Ланса принести мистеру Ноксу выпить. Шотландский виски, не так ли?

– Да, но у меня еще полный…

– И бутылку «Каберне Луи Жадо» тысяча девятьсот семьдесят четвертого года из погреба. Нет, две бутылки.

– Ого, Дейзи собирается задействовать тяжелую артиллерию! – заметил Портер.

Франческа кивнула и отошла от стола. Она вернулась через минуту с виски, вином и еще одной тарелкой равиоли с начинкой из лесных грибов.

– Хлеба? – спросила Франческа.

– Нет, спасибо.

Маргарита коварно улыбнулась Портеру и незаметно наступила ему на ногу. Они вдвоем постарались, чтобы в бокале у Дэниела всегда было вино, а виски не заканчивалось. «Пейте! – убеждали они его. – А теперь еще по одной!» Дэниел Нокс рассказал о «Пляжном клубе», потом о своей жизни в Нью-Йорке, торговле нефтяными фьючерсами и отходе от дел в тридцать лет. Кэндес, похоже, слушала с интересом. У нее это хорошо получалось, не зря же она работала в Торговой палате, день-деньской отвечая на звонки людей, желающих знать, есть ли мост между материком и островом Нантакет. Дэниел спросил, чем она занимается, потом о ее тренировках. Кэндес поведала, что готовится к нью-йоркскому марафону. «В этом году точно побегу».

К тому времени, как подали горячее, Дэниел Нокс опьянел. Язык у него заплетался, он с тоской глядел на тарелку с рыбой-меч, и Маргарита поняла, что Дэниел готов. Он не съел ни кусочка. Кэндес весело щебетала, Портер делился воспоминаниями о Нантакете в пятидесятых годах, когда он впервые сюда приехал. Маргарита смотрела через плечо Кэндес, как кухню убирают и закрывают на ночь. Разговор продолжался, словно Дэниела Нокса не было. Собственно, через несколько секунд его и не стало: он извинился и побрел в туалет. Портер усмехнулся и наполнил бокал Дэниела в десятый раз.

– Вы оба просто ужасны! – сказала Кэндес и улыбнулась.

– Знаю, – ответила Маргарита. – Думаю, он не привык к таким, как мы.

– А он милый, – заметила Кэндес.

– Неужели?

– Да! – Кэндес явно обиделась. – Я хочу дать ему шанс.

Дэниелу потребовалось десять дней, чтобы появиться вновь и пригласить Кэндес на свидание. Он уговаривал ее пойти в какой-нибудь другой ресторан, даже вызвался приготовить что-нибудь сам у себя в маленькой квартирке за «Пляжным клубом», но Кэндес вежливо отказалась: «Я люблю ужинать в «Зонтиках». Извини».

В общем, Маргарите пришлось кормить Кэндес и очень недовольного Дэниела Нокса в привычное время вместе с остальными гостями. Семга-гриль на кедровых дощечках и запеченный картофель «Анна». Дэниел Нокс съел все подчистую, хотя почти ничего не пил и не сводил глаз с Кэндес. На другое утро Кэндес загнала Маргариту на кухне в угол.

– Дэниел спрашивает, что ты добавила нам в еду. Клянется, что попробовал и влюбился. – Она расцеловала Маргариту в обе щеки. – Впрочем, какая разница, спасибо!

Тем летом они часто приходили в «Зонтики» вдвоем, хотя порой проводили вечера на пляже, взяв с собой бутерброды, а иногда шли в кино или на вечеринку, устроенную кем-нибудь из членов «Пляжного клуба». Вначале Кэндес называла Дэниела «мужчина, с которым я встречаюсь», Портер и Маргарита следовали ее примеру. «Дэниел Нокс, – отвечали они, когда их спрашивали, кто это. – Кэндес с ним встречается». Бывало, Кэндес заходила в ресторан одна, но все реже и реже. Маргарита осторожно спрашивала, серьезные ли у них с Дэниелом отношения. Кэндес улыбалась, склонив голову набок. «Серьезные?» Она уходила от ответа, и Маргариту это бесило. Однажды она пыталась поговорить о Кэндес с Портером, однако все закончилось ссорой, хотя они почти никогда не ругались. Это произошло поздно вечером в доме Маргариты на Куинс-стрит. Маргарита сидела у туалетного столика, вытаскивала из волос шпильки. Портер в постели читал биографию Джона Сингера Сарджента[15].

– Кэндес ведет себя очень странно, – заметила Маргарита. – Когда я спрашиваю ее о Дэниеле, она толком не отвечает.

– Возможно, это хороший знак. Они любят друг друга.

– По-твоему, любовь – это хорошо?

– Для нас – да. – Портер положил книгу себе на грудь. – Иди ко мне.

Маргарита крутанулась на стуле.

– Я считаю, Дэниел Нокс не пара твоей сестре.

– Он просто тебе не нравится.

– Нравится.

– Брось, Дейзи, я же знаю. Впрочем, тебе не нравится вообще никто из ухажеров Кэндес. Ты хлопочешь над ней больше, чем мать.

– Ничего подобного.

– Хорошо, тогда ты ревнуешь.

– Ревную? Ты, должно быть, шутишь.

– Конечно. Зачем тебе ревновать, когда у тебя есть я?

– Твоя сестра никогда не была скрытной. Мы с ней всегда все друг другу рассказывали. А тут эти… отношения, о которых она молчит.

– Может, она чувствует, что на самом деле ты слышать не хочешь о Дэниеле? Потому, что ты его не любишь. И ревнуешь.

– Замолчи, а? У меня от тебя голова разболелась.

– Ты сама начала, – сказал Портер. – Полагаю, ты не нуждаешься в моих советах, но на твоем месте я бы постарался свыкнуться с мыслью, что Кэндес и Дэниел теперь вместе. Я не удивлюсь, если они поженятся.

– Ради бога, Портер, прекрати!

– Я слышал, как она называет его близким другом.

– Неправда!

– Правда.

– Ты просто хочешь меня позлить.

– Нет. Надо считаться с фактами, Дейзи. Кэндес не будет всю жизнь принадлежать только нам.

Маргарита не ответила. Сидела и глядела на свое отражение в зеркале, погрузившись в мысли. Портер еще дважды звал ее в постель, затем сдался и выключил свет.

Тот разговор встревожил Маргариту, но почему? Отчего бы Кэндес не быть счастливой с Дэниелом? И что мешает им пожениться? Может, Маргарита действительно чересчур опекает Кэндес? Или ревнует? Кэндес ли держит Маргариту на расстоянии, или Маргарита сама отталкивает Кэндес тем, что не хочет принять Дэниела? По правде говоря, Маргарита действительно не любила Дэниела, не могла подавить растущее чувство неприязни.

Осенью, когда Портер уехал, Кэндес приходила в ресторан, чтобы поужинать с Маргаритой, а Дэниел в это время усаживался на скамейку перед кинотеатром через дорогу, думая, что среди толпы зрителей Кэндес с Маргаритой его не заметят. Странно, не так ли? Дэниел преследовал Кэндес. Однако сама Кэндес сказала, что он просто ждет, чтобы после проводить ее домой. Но тогда почему бы ей не позвонить ему после ужина? Почему он шпионит за ними, почему стал безмолвным и нежелательным свидетелем самых сокровенных минут их дружбы? Дэниел вошел в их жизнь, чтобы похитить Кэндес, и совсем скоро она уйдет, так думала Маргарита.

Все осложнилось, когда весной Портер объявил, что уезжает в Японию. Четыре года он обещал Маргарите, что они поедут куда-нибудь вместе, и все четыре года шел на попятную. А теперь уезжает в Японию. По работе, объяснил он. Исследовать, какое влияние оказал Восток на творчество Клода Моне.

Маргарита спросила, едет ли он один.

– Один? – переспросил Портер.

Она тут же поняла, что нет, не один. Последовало молчание.

– Вообще-то я еду с коллегами, – не выдержал он.

– С коллегами?

– С коллегой с нашего факультета. Экспертом по японскому искусству.

– Женщина?

– Вообще-то да. Профессор Стрикленд. Настоящая бой-баба.

«Настоящая бой-баба?» – усомнилась Маргарита. Как женщина с цветочным браслетом? Или как кривозубая женщина? Маргарита дрожала от бессильного гнева и ревности. Это последняя капля! Портер напрашивается, чтобы она, Маргарита, сказала ему все, что думает! Вот только хватит ли у нее смелости? Злости? Нет. Маргарита кипела, но ничего не могла поделать. Она высказала все Кэндес за чаем «Дарджилинг» с миндальными пирожными.

– Твой брат уезжает в Киото с женщиной со своего факультета. Чайные дома, сказал он, пагоды, мосты, сады. Утверждает, что найти японских художников – современников Клода Моне – это все равно что провести детективное расследование. Конечно, все звучит по-ученому, но я же не дура! Едет с какой-то женщиной. Сам признался.

Кэндес тихо жевала и пила чай. Она согласилась разузнать побольше о профессоре Стрикленд.

– Знаешь, я первая буду порицать брата, но, может, он и не обманывает. Может, ей лет восемьдесят. Если честно, я не верю, что он едет отдыхать с кем-то, кроме тебя, да еще и в Японию.

– Не похоже на него, – согласилась Маргарита.

– Вот именно! Он отдыхает на Нантакете, с тобой. Все остальное время он работает. Наверняка это служебная командировка.

– Ты права.

Вторая часть разговора произошла посреди города. Кэндес позвонила Маргарите из Торговой палаты:

– Я узнала, кто она. Еду к тебе.

– Нет, я к тебе, – ответила Маргарита.

Они встретились на углу Центральной улицы и Индия-стрит, перед закрытой на зиму гостиницей. Бордюр покрывала корочка грязного снега. Дул безжалостный ветер.

– Ей тридцать пять лет, – сообщила Кэндес. – Главный тренер теннисной команды. Блондинка. Не замужем.

– А японское искусство? – спросила Маргарита.

– Никакой она не профессор, Дейзи! Она тренер по теннису.

– Значит, он солгал.

– Да.

– Он мне солгал.

Насколько Маргарита знала, Портер никогда ее раньше не обманывал. Может, утаивал правду, но не лгал.

– Не понимаю, почему ты до сих пор с ним, Дейзи! – возмущалась Кэндес. – Сколько лет вы вместе? Шесть? Семь? Скажи ему, что между вами все кончено, может, это приведет его в чувство. Или пусть катится ко всем чертям!

Маргарита мысленно прокрутила ситуацию. «Извини, Портер, между нами все кончено». Да, вот так она должна поступить. Иначе получается, что она позволяет вытирать о себя ноги, напрашивается на унижение. Сказать ему, чтобы убирался ко всем чертям. «Пошел вон, Портер!» Маргарита представила его длинные и тонкие, как у паука, ноги, заостренные пальцы. Вспомнила, как он дремлет в гамаке, уронив на грудь искусствоведческий журнал. Вспомнила, как увидела его спящим на скамье в Национальной галерее Же-де-Пом. Как он играет на аккордеоне.

– Не могу, – призналась она. – У меня больше никого нет.

– У тебя есть я, – сказала Кэндес.

– Ну да… – протянула Маргарита и подумала, что Кэндес принадлежит Дэниелу.

Ирония судьбы – Кэндес и Дэниел стали парой. Всякий раз, когда Маргарита предлагала Кэндес встретиться, та говорила, что постарается. То есть согласует с Дэниелом. Они ходили на свидания, в кино, на вечеринки, смотрели телешоу, которое оба обожали и не могли пропустить, у них появились общие друзья – другие пары, в общем, вели светскую жизнь, в которой Маргарите не нашлось места. «У тебя есть я», – сказала Кэндес. Ложь, конечно, пусть и сладкая. И Кэндес, и Портер лгали, однако Маргарита не осмелилась уличить их в обмане. Это было выше ее сил.

– Да, – кивнула она. – У меня есть ты.

Портер вернулся из Японии в прекрасном расположении духа. Привез Маргарите розовое шелковое кимоно, расшитое бабочками и цветами лотоса. Изумительно красивое кимоно; тем не менее, когда Портер приехал на Нантакет в конце мая и вручил подарок Маргарите, та швырнула коробку через всю комнату. Почти истерика, свидетельство того, что между ней и Портером пробежала черная кошка. «Ну нет, так просто ты не отделаешься!» – думала Маргарита. Портер поднял коробку, разгладил складки шелка внутри. Он двигался спокойно, с невозмутимым лицом, словно ожидал подобной реакции. Потом поцеловал Маргариту и обнял.

– В следующем году поедем в Париж, – сказал он. – Обязательно!

Маргарита высморкалась и вытерла глаза. Вернулась на кухню и настороженно, как на врага, уставилась на горку рубленой зелени. Замесила тесто, раскатала, выложила в девятидюймовую форму для тарта. Накрыла фольгой, сверху высыпала керамические шарики для выпечки и поставила форму в печь. Она не любила включать печь в жару, но выбора не было. Обезьянка в напольных часах звякала тарелками каждые пятнадцать минут, время стремительно убегало, а еще нужно приготовить вырезку, испечь хлеб и, когда придет Рената, отварить спаржу.

Маргарита протерла огромный раскладной дубовый стол, который купила на распродаже в городке Коблскилл, штат Нью-Йорк. Стол с пятью створками так ей нравился, что она никогда его не сдвигала, хотя порой он, как и пять гостевых спален наверху, наводил на нее тоску, напоминая, что приходится жить одной в доме, рассчитанном на десятерых.

Достав из духовки форму с основой для тарта, Маргарита уменьшила нагрев в старой надежной печи «Вольф» (продавец клялся, что она прослужит целую вечность, и не обманул) и сунула туда вырезку. Налила себе чашку чая и вынесла во внутренний двор ящик из красного дерева, в котором хранила столовое серебро.

День был жаркий, но стол со стеклянной столешницей и кованые стулья стояли в тени. Маргарита любила свой садик, пусть и небольшой. Сад, так же как и чтение, постоянно ее радовал – кустами роз, гортензиями и лилиями, которые распускались на один день, а потом увядали. Каждое утро Маргарита срезала завядшие цветы, только сегодня не успела. Пришлось заняться этим прямо сейчас, и когда она закончила, руки пестрели розовыми, красными, оранжевыми пятнами. Она срезала еще несколько георгинов, чтобы добавить к букету цинний, который купила на «Травяной ферме».

Наконец Маргарита села, прихватив чай и серебро. И ей, и Ренате понадобятся нож для масла, нож для стейка, столовая вилка, салатная вилка и десертная ложка. Всего десять серебряных приборов. Уже присев, Маргарита вспомнила про разливную ложку для соуса беарнез, щипцы для спаржи, сервировочную вилку для мяса. Кончилось тем, что она решила почистить все сто двадцать предметов. Успокаивающее занятие – мазать приборы лиловой пастой, а потом натирать до блеска хлопковым полотенцем. Вскоре серебро сияло, как новенький десятицентовик. Вычищая остатки пасты из затейливых узоров на черенках, Маргарита загляделась на свое искаженное отражение в блестящем половнике. Белоснежное полотенце покрылось черными пятнами, свидетельством того, что усилия не напрасны. До чего символично отчищать грязный налет с прошлого! К тому же получаешь огромное удовлетворение. Маргарита вытерла руки и отхлебнула чай.

Было бы неплохо пригласить на ужин Итана с женой и сыновьями. И Дасти. Или Дэниела, Ренату, ее жениха, даже родителей жениха. Короче говоря, было бы хорошо покончить с добровольным домашним арестом, бессмысленным аскетическим существованием и начать общаться с реальными людьми, лично, а не по часу в день через монитор компьютера. Перестать читать рассказы и романы о выдуманных жизнях и больше не копаться в памяти, вспоминая любимых людей, которые когда-то и воодушевляли, и разочаровывали. Маргарита понимала, что вряд ли на это решится, но почему бы и не помечтать таким прекрасным летним днем в саду за чашкой чая, когда осталось почистить еще половину столовых приборов?

14.41

Выискивая в песке разбросанные части купальника, Рената пришла к выводу, что совершила большую ошибку не сейчас, в этой песчаной яме, и не неделю назад, в ресторане. Не надо было вообще влюбляться в Кейда Дрисколла в октябре прошлого года.

Она проучилась всего шесть недель на первом курсе и пила теплое пиво на вечеринке студенческого братства «Дельта-Фи», когда подошел Кейд. На нем была красивая голубая рубашка в тонкую полоску и с монограммой на кармане. Рената торопливо отвернулась, приняв его за взрослого, который может отобрать у нее пиво. Она чувствовала себя неуверенно. Им с Экшн сказали, что вечеринку устроили «в честь» первокурсниц, однако на многих парнях были футболки с надписями «Первокурсницы: бери их, пока они стройные!». Кейд в дорогой рубашке выгодно отличался от своих сверстников. Он засыпал Ренату и Экшн серьезными, как им показалось, вопросами. В каком они общежитии? Какие предметы изучают? У каких преподавателей? Он медленно потягивал пиво и внимательно слушал ответы. Вел себя как посол и настоящий джентльмен: взял у них пустые пластиковые стаканы, наполнил и, возвращая, извинился за качество пива.

– Это твоя вечеринка? – спросила Рената.

Кейд улыбнулся. Нельзя сказать, что он казался красавцем, скорее успешным. Аккуратный, приятный, обеспеченный, спортивный.

– Если только косвенно, – ответил он, взглянув на часы.

Рената решила, что они с Экшн ему наскучили, тогда как Экшн, по ее собственному признанию, подумала: «Откуда у студента дорогущие часы “Брайтлинг”?»

– Давайте-ка уедем отсюда, – предложил Кейд им обеим.

– Куда? – спросила Рената.

Они пришли минут десять назад, и ей не хотелось уходить, несмотря на отчетливое ощущение, что это званый ужин, на который девушек вроде нее и Экшн пригласили в качестве главного блюда. В конце концов, Рената именно так и представляла студенческую жизнь: темный зал с мигающим светом стробоскопа, Эминем на всю громкость, кег с пивом, толпа парней.

– В центр, – ответил Кейд. – В баре «Саванна» играет группа «Зеленые яйца».

Ренате пришлось уговаривать Экшн: та не желала ехать куда бы то ни было с парнем в дорогих часах. В такси по дороге к бару Кейд рассказал девушкам, что вырос в Нью-Йорке.

– Экшн тоже, – заметила Рената.

– Где именно? – Кейд перегнулся через Ренату, чтобы посмотреть на Экшн.

– В центре. На Бликер-стрит.

– Школа?

– Стёйвесант[16].

– Впечатляет.

Экшн фыркнула:

– А ты, думаю, из какой-нибудь частной школы? Дай-ка угадаю. Коллегиальная?[17]

– Вообще-то я учился в школе-пансионе. «Чоут»[18].

– Понятно.

Экшн словно ждала чего-нибудь в этом роде. Рената, ощутив возникшую неловкость, торопливо сказала:

– Мне нравится твоя рубашка.

– Спасибо. Я заказал целую кучу таких рубашек, когда в прошлом семестре ездил в Лондон.

Экшн толкнула Ренату в бедро рукой. Рената прекрасно понимала, что имеет в виду подруга. Школа-пансион, Лондон, сшитые на заказ рубашки. Экшн презрительно усмехалась, явно думая: «Почему мы тратим время на этого богатенького напыщенного придурка?» Тем не менее Кейд впечатлил Ренату. К тому же он казался славным парнем.

Кейд заплатил за такси (двадцать один доллар), за вход в клуб (двадцать долларов) и купил Ренате и Экшн по коктейлю «Космополитен», который они расплескали по всему танцполу. Группа была классной, и Рената с Экшн сразу начали танцевать. Они вопили под музыку, взмахивая волосами, чувствуя собственную сексуальность. На Экшн обратил внимание солист, он тянулся к ней через толпу, почти облизывая микрофон. Рената наслаждалась бесконтрольностью, они с Экшн вспотели и смеялись. Рената облилась коктейлем, пришлось идти в туалетную комнату. Обернувшись, Рената увидела в толпе Кейда, и ее захлестнула волна благодарности. Пусть себе Экшн говорит что хочет, но для Ренаты Кейд был как джинн из бутылки – внезапно появился и исполнил три желания: хорошая выпивка, потрясающая музыка и безудержное веселье. Кейд улыбнулся и поманил ее пальцем. «Иди сюда». Рената подошла, и он ее поцеловал. Внутри все оборвалось, словно на крутом спуске русских горок. Кейд собирался уйти, говорил об игре в покер в районе Бауэри, где его кто-то ждал, и звал Ренату с собой. Поцелуй, конечно, был хорош, но Рената не хотела уходить, к тому же не могла бросить Экшн. Она должна остаться с подругой.

– Я останусь, – заявила она Кейду.

Тот испытующе взглянул на нее, видимо, ждал другого ответа.

– Хорошо. Пока я здесь, принести тебе еще выпить?

– Можно. – Рената с тоской посмотрела на танцпол. Экшн, все еще в первом ряду, отрывалась на полную катушку. Ренате тут же захотелось танцевать. – А вообще-то не надо.

Кейд пожал плечами и, как истинный джентльмен, улыбнулся:

– Ладно. Еще увидимся.

Он повернулся и исчез в толпе. Какой-то миг Рената стояла, глядя ему вслед. Чувствовала себя виноватой, хотя не понимала почему. Она протиснулась к танцполу, но уже без особого желания. Кейд словно забрал с собой ее хорошее настроение. А может, ей было весело только из-за его присутствия?

Кто-то обнял ее сзади за талию. Рената оглянулась. Немолодой мужчина с ежиком седых волос и высокими скулами. На шее у него болтался галстук. Незнакомец подмигнул Ренате:

– Потанцуем?

Рената отпрянула:

– Нет.

– Я куплю тебе выпить.

– Спасибо, не надо, – отказалась она.

Каким-то чудом ей удалось пробраться в передний ряд.

– Я ухожу с ним, – сказала она Экшн.

– С кем?

– С Кейдом.

– А, этот! С пафосными часами и рубашкой?

– Да.

Экшн закатила глаза:

– Жалкое зрелище.

– Ну…

Всего за месяц Рената и Экшн стали близкими подругами, и Рената ошибочно решила, что они очень похожи. Увы, нет. Экшн хотела заполучить парня вроде солиста из группы – длинноволосого брюнета в мексиканском пончо и с браслетом из кованого серебра. Ренате понравился Кейд в сшитой на заказ рубашке. Экшн сочла его типичным представителем своего класса, а Рената просто не смогла бы объяснить, чем он ее привлек. Она стиснула руку подруги.

– Сама домой доберешься?

– Я здесь живу, помнишь?

Рената нырнула в разгоряченную толпу, думая, что, может, все зря, Кейд уже уехал. Испугавшись, она толкалась, пихалась и протискивалась до тех пор, пока не выбралась на свободу. Рванула к двери, мысленно умоляя Кейда подождать. Он стоял на тротуаре, когда Рената выбежала из бара, и ел кусок пиццы, сложенный пополам.

Похоже, Кейд совсем не удивился, увидев Ренату, как будто знал, что она последует за ним куда угодно.

– Хочешь кусочек? – предложил он.

Секс с Майлзом закончился, едва начавшись, но Рената предпочитала именно такой. Майлз настолько возбудился, что не смог долго сдерживаться, и ей это понравилось. Член у него был больше, чем у Кейда, и теперь Рената ощущала тупую боль между ног, когда двигалась. Она хотела отыскать купальник и пойти поплавать, и не важно, есть волны или нет. Рената решила, что дождется Салли (скорей бы!) и попросит Майлза отвезти ее на Халберт-авеню, там она примет душ, поспит и сбежит к Маргарите. Если повезет, она встретит Кейда только завтра утром, а к тому времени, глядишь, все прояснится.

– Вот, держи. – Майлз протянул Ренате купальник.

– Спасибо.

– Ты жалеешь?

– Нет. А ты?

– Господи, конечно, нет!

Она посмотрела на Майлза и увидела что-то в его глазах. Любовь или другое чувство, которое он ошибочно принимал за любовь. Рената исподтишка улыбнулась, внутренне торжествуя. Она могла бы снова быть с ним прямо сейчас или ночью, в комнате для гостей.

– Эй!

Издалека донесся крик. Едва слышный, но настойчивый, он повис над утесом:

– Эй!

Рената торопливо натянула купальник. Неужели кто-то их заметил? Она бросила взгляд на лестницу. Показалась голова толстяка, который сидел на складном пляжном стуле, когда Рената с Майлзом проходили мимо. Вид у толстяка был взволнованный и несчастный, словно у него случился приступ несварения.

– Смотгеть вода! – кричал он.

– Что-что? – переспросила Рената.

– Смотгеть вода, – повторил толстяк.

– Он иностранец, – пояснил Майлз. – Француз или немец.

Рената посмотрела вниз, на пляж. У воды собралась группа людей – девушки, загоравшие на пляже, волейболисты, болельщики. Все кричали и показывали на океан. Майлз выбрался из впадины, поспешил через дюны к лестнице; Рената последовала за ним, накинув полотенце на обгоревшие плечи. Майлз сбежал по ступенькам и направился к оставленным на пляже вещам. У Ренаты мелькнула мысль: «Акула. Наверное, кто-то решил, что там акула». Хотя откуда ей взяться? Тем не менее Рената тоже прибавила шаг, чтобы взглянуть на происходящее. Она думала о том, сколько сейчас времени, и заметил ли кто-нибудь в доме Дрисколлов, что она ушла, и расстроилась ли Сьюзен из-за обеда, а главное, догадается ли Кейд, когда они с Ренатой займутся любовью, что она была с другим. Она так глубоко задумалась, что не заметила двух мокрых мужчин, которые выносили из воды чье-то тело. Вернее, заметила, но отстраненно, не придав значения, как будто действие разворачивалось на экране телевизора. Тело положили на песок, Майлз, намного опередивший Ренату, опустился на колени и начал делать искусственное дыхание изо рта в рот. Когда Рената подошла ближе, поле зрения словно сузилось и ей стало страшно. Нет, пожалуйста, нет! Она узнала пляжные шорты, татуировку, колечки на больших пальцах ног.

Рената побежала к Майлзу, спотыкаясь и расталкивая всех на своем пути. Какая-то девушка кричала в мобильник:

– Она мертва! Мертва!

Спутник девушки пытался отобрать у нее телефон.

– Да жива она, жива! Заткнись, а?

– Я позвонил девять-один-один. «Скорая» приедет через десять минут, – сообщил волосатый верзила Монтроуз.

Майлз начал делать искусственный массаж сердца, давил обеими руками на грудь Салли, потом снова вдувал ей в легкие воздух. Что-то бормотал, считал вслух. Кожа Салли посерела, покрылась пупырышками, мокрые волосы облепили голову, зеркальце в пупке потускнело.

«Красотка, – думала Рената, – Салли. Я знала ее всего час. Совершенно посторонняя девушка, которая пошла со мной к маминому кресту и поцеловала меня в щеку, там, куда ударила доска для серфинга». Доска! Рената бросила взгляд на море, увидела, что доска плавает недалеко от берега, и рванула за ней. Возможно, люди на берегу сочли этот поступок неуместным, но насколько Рената успела узнать Салли, та наверняка захотела бы вернуть свою доску. Ее обязательно нужно вытащить! Рената заходила все глубже и глубже, наслаждаясь прохладной водой. Дважды ее чуть не сбило с ног мощным прибоем. Океан, казалось, дразнил: вот доска плавает в паре дюймов от пальцев, миг – и ее унесло волной. Тянуло сильное донное противотечение, Рената с трудом держалась на ногах. Если бы она поплыла, ее бы наверняка унесло в открытое море. Но она хотела спасти доску для серфинга. Рената знала Салли всего лишь час, может, два, и Салли ей нравилась. «Смотрите, не поженитесь, пока меня не будет!» Ренатин желудок сжался от выпитого натощак пива и чувства вины. «Присмотришь за мной?» – «С каких это пор за тобой нужно присматривать?» – «С сегодняшнего дня». – «Хорошо».

Рената повернулась к берегу. Люди стояли с удивленными и испуганными лицами. Девушки плакали, парни старались выглядеть сильными и отзывчивыми. Все на пляже касались друг друга, словно поддерживали. Донесся голос Майлза:

– Не могу нащупать пульс! Где эта чертова «Скорая»?

Огромная волна накрыла Ренату с головой и сбила с ног. В лицо плеснула холодная соленая вода, заливая рот, уши, нос, причиняя боль. В голосе Майлза явственно слышалась паника; что хуже, он звучал виновато. Но если Майлз виноват, то она, Рената, виновата еще больше. «Она попросила меня. А я была в это время в дюнах». Рената встала на ноги и бросилась за доской. Достала кончиками пальцев, а потом, когда волна подтолкнула доску ближе, вцепилась в нее изо всех сил. Рената попыталась повернуть доску носом к берегу, но та была ужасно тяжелой и все норовила уплыть назад, в океан. Рената почти разжала руки, как вдруг заметила на доске кровь. Этого хватило: Ренату вырвало пивом. Струя рвоты смешалась с водой.

С берега кричали. Она обернулась и увидела группу людей в черной униформе, сбегающих по лестнице. Рената подтянула доску к себе, уперлась бедрами, а когда накатила очередная волна, ухитрилась лечь на доску животом вниз и зашлепала руками и ногами по воде, как это делала Салли. Волна подхватила доску и вынесла на берег. Рената встала, на подкашивающихся ногах побрела к парамедикам, которые уже накрыли Салли одеялом и что-то делали, считая вслух.

– Она без сознания, но дышит. Дайте ей кислород и отнесите в автомобиль. С кем она сюда приехала? – говорил высокий мужчина с короткой армейской стрижкой.

Рената ускорила шаг, волоча чертову доску. Майлз, закрыв голову руками, сидел на полотенце поодаль.

– Со мной! – крикнула Рената. – Она здесь со мной!

Парамедик не услышал.

– Несите ее в машину, – оглядывая пляж, велел он в рацию.

Рената схватила его за руку.

– Она со мной! Со мной и Майлзом, вон тем парнем!

– Мы забираем ее в больницу, – сказал парамедик. – Она сильно ударилась головой и чуть не утонула. Соберите, пожалуйста, ее вещи и привезите в больницу, хорошо? Еще нам нужно кое-что у вас выяснить.

– Да, – кивнула Рената.

Вещей у Салли было немного – доска для серфинга и солнечные очки. Схватив свою сумку, Рената толкнула Майлза ногой и скомандовала:

– Пошли!

Они побежала на вой сирен.

Сделано, сделано, сделано.

Список Маргариты стремительно сокращался. Вырезка обжарилась и теперь доходила на плите. Тарт Маргарита наполнила козьим сыром, а сверху положила подпеченный красный перец. В холодильнике ждали копченые мидии, соус айоли и шоколадный мусс. Два бокала для шампанского и медная салатница охлаждались в морозилке. Нужно заняться спаржей, багетами и соусом беарнез. Маргарита долго сомневалась, стоит ли ли готовить кофе; сперва решила, что не нужно, затем передумала. Если сегодня вечером до кофе дело не дойдет, то она выпьет его завтра утром. А утро ведь все равно наступит, даже если сегодняшний день тянется, как жевательная резинка, вместив в себя столько дел, сколько Маргарите хватило бы на целый год. Она вытащила из-под кухонной раковины ведерко для охлаждения шампанского, все в паутине и с мышиным пометом внутри. Вымыла его два раза. Тяжелое ведерко из серебра использовалось еще в ресторане. Там было двадцать таких ведерок с железными подставками, по одному на каждый стол и два запасных. Странно, подумала Маргарита, некоторые вещи остаются надолго, а другие – нет.

Теперь душ, привести в порядок волосы и лицо, подобрать наряд. Что надеть? Мысль о кимоно засела в мозгу, как игла дикобраза. Чертово кимоно! Впрочем, если найдется свободная минута, можно его поискать. Маргарита убрала кухню, протерла столешницы, сполоснула раковину, почистила коптильню и, надев на нее пенопластовые защитные уголки, уложила обратно в коробку. Вроде бесполезные занятия, но они успокаивали и давали возможность подумать о прошлом.

Разговоры о поездке в Африку шли со дня свадьбы Дэна и Кэндес. Они поженились в католической церкви Святой Марии на Федерал-стрит. На Кэндес было белое атласное платье без бретелек, но с пышной тюлевой юбкой, и балетки с ремешками вокруг щиколоток. Вылитая Грейс Келли, очаровательное зрелище!.. Кэндес всеми правдами и неправдами уговорила Маргариту нарядиться в голубое платье с жакетом-болеро в тон и сопровождать ее к алтарю, хотя сама Маргарита предпочла бы сидеть вместе с остальными гостями.

– Ну какая из меня подружка невесты в тридцать девять лет? Скорее, матрона, – говорила Маргарита. – С другой стороны, я не замужем, так что в матроны тоже не гожусь. Кэндес, я не вписываюсь в эту свадьбу.

– Других подружек мне не нужно, – отвечала Кэндес.

– К тому же я должна быть в ресторане, следить за подготовкой к банкету.

– Других подружек мне не нужно.

Маргарита стояла у алтаря рядом с приятелем Дэна, с которым тот в студенческие времена делил комнату в общежитии. Держа букет калл, она слушала, как Дэн и Кэндес клянутся в вечной любви перед сотней с лишним свидетелей и дают слово перенести эту любовь на детей, если те появятся, а еще обещают быть вместе в горе и радости, богатстве и бедности. Посаженым отцом был Портер, он сидел в самом первом ряду рядом со своим братом Андре из Калифорнии. По другую руку Андре сидел Чейз, полнородный брат Кэндес, его Маргарита видела впервые. Портер, положив руки на спинки сидений обоих братьев, наслаждался ролью патриарха; глаза у него были на мокром месте, а на губах блуждала гордая, но скромная улыбка. Маргарита представляла его так ясно, как будто все происходило только вчера. Тогда он подмигнул ей, и она покраснела. В конце концов Маргарита забыла о платье, похожем на скатерть из банкетного зала гостиницы «Холидей инн», и тоже испытала гордость за то, что стоит рядом с Кэндес. Она гордилась тем, что Кэндес и в голову не пришло попросить какую-нибудь другую подругу надеть это платье и держать во время бракосочетания букет и кольцо Дэна. Впрочем, Маргарита не стала дожидаться, пока гости поздравят новобрачных. В выкрашенных под цвет платья туфлях на высоченных каблуках она доковыляла по булыжной мостовой до ресторана, чтобы проследить, как готовят канапе с крабами и манго, а также финики, фаршированные сыром горгонзола и обернутые сыровяленой ветчиной, – угощение к шампанскому «Вдова Клико».

Сам банкет Маргарита почти не помнила. Присела ли она за стол, чтобы перекусить? Переоделась ли в обычную одежду? Все стерлось из памяти. Зато отчетливо помнился вечер после банкета. Гости разошлись, и остались только Маргарита с Портером, Андре, Чейз, студенческий друг (его звали Грегори, он еще оказывал недвусмысленные знаки внимания Франческе, старшей официантке) и, к удивлению Маргариты, Дэн с Кэндес. Прихватив сигареты и бутылку портвейна «Тейлор Флэдгейт» 1955 года, они расположились у западной банкетки. Под разрозненные аплодисменты Маргарита поставила на стол блюдо с шоколадно-карамельными трюфелями и наконец присела отдохнуть, удивляясь, что Дэн с Кэндес не ушли в снятый для них номер люкс. Похоже, им обоим нравилось просто сидеть, есть, пить и болтать, держась под столом за руки.

«Они женаты», – подумала Маргарита. Хочешь не хочешь, а придется с этим мириться. Дэниел Нокс стал частью их жизни. Он по-прежнему раздражал Маргариту тем, что вечно ставил под сомнение ее компетентность, споря о качестве американской говядины или особенностях того или иного шабли, словно считал, что смог бы управлять рестораном лучше, чем она. Изо всех сил пытался расстроить их с Кэндес дружбу. Ему не нравилось, когда Маргарита и Кэндес вместе проводили время, он подшучивал над Маргаритой, замечая, что они с Кэндес постоянно прикасаются друг к дружке, обнимаются и целуются. Он один видел, что Маргарита всегда старается сесть поближе к Кэндес, а еще он донимал Кэндес расспросами: обсуждают ли они его, когда остаются вдвоем? Будь на то воля Маргариты, она бы сто раз убила этого типа, тем более что и усилий почти не потребовалось бы – добавить чуточку крысиного яда в его поленту, и все. Однако Кэндес старалась сохранить мир. Одну руку она протягивала Дэниелу, другую – Маргарите. «Я люблю вас обоих, – говорила она, – и хочу, чтобы вы подружились». Стоя у алтаря, Маргарита дала себе слово сделать все, чтобы поладить с Дэном.

Сидя напротив, Дэн вещал братьям Кэндес, что, если бы в свое время он не спас «Пляжный клуб», сейчас бы всю береговую линию застроили безвкусными, но элитными домами.

Кэндес схватила Маргариту за руку.

– Пойдем со мной в дамскую комнату. Поможешь мне с платьем.

Впервые речь об Африке зашла именно в тесном, со скошенным потолком женском туалете ресторана «Зонтики».

– Я хочу поехать в Африку.

Маргарита решила, что Кэндес говорит о медовом месяце. Вообще-то Кэндес с Дэном решили подождать с ним до зимы, и, насколько Маргарита помнила, разговор вертелся вокруг поездки на Гавайи, Таити или Бора-Бора. Лично она не решилась бы махнуть на другой конец света, даже если бы была пьяна в стельку.

– Извини, не поняла.

– Дэн спросил, что бы я сделала, если бы у меня был неограниченный выбор, – пояснила Кэндес. – И я поняла, что хочу в Африку.

Маргарита прищурилась. Над раковиной висела розовая карточка с надписью: «Работники ресторана должны вымыть руки, прежде чем вернуться на рабочее место».

– На сафари? – уточнила Маргарита.

– Нет.

Она ничего не поняла, но мысль о том, что Кэндес начнет новую семейную жизнь где-то в Африке, не радовала.

– Это ужасно далеко. Я буду по тебе скучать, – призналась Маргарита.

– Глупая, ты поедешь со мной!

В последующие недели и месяцы мечта Кэндес о поездке вчетвером в Африку приняла внятные очертания. Кэндес не интересовала Кения и Исаак Динесен[19], походы по джунглям Уганды в поисках горилл или борьба с последствиями апартеида в Южной Африке; она думала о пустынях, сирокко, песчаных бурях, базарах, мятном чае и касбе[20]. О бедуинах на верблюдах, финиковых пальмах, кочевниках в шатрах и воришках в старинных арабских кварталах. Она запоем читала «Под покровом небес» Пола Боулза[21] и просила Маргариту готовить кускус и овощи.

Каждый вечер Кэндес с Дэном и Маргарита с Портером усаживались на западную банкетку и говорили до тех пор, пока от выпитого или от усталости языки не начинали заплетаться. Одна летняя ночь следовала за другой, словно японские фонарики в протянутой между деревьев гирлянде, а они все не могли наговориться. Обсуждали Картера и Рейгана, Иран, Вуди Аллена и группу «Пинк Флойд», Роя Лихтенштейна, Энди Уорхола и новый Музей д’Орсе в Париже. Портер рассказывал о коллеге, которого студентка обвинила в домогательстве, но тот повернул дело в свою сторону и потребовал возмещения ущерба. Маргарита поведала о том, как Дасти поймал синеперого тунца, нарезал тончайшими ломтиками и съел сырым прямо на причале у ресторана «Стрейт-Уорф». В конце вечера Кэндес всегда возвращалась к одной и той же теме: она, как испорченная пластинка, твердила, что им четверым нужно открыть французский ресторан где-нибудь в Северной Африке.

– Представляю, что это будет, – усмехнулся Портер, когда Кэндес впервые заговорила о своей мечте. – Кулинарный Корпус мира.

– Ресторан посреди пустыни, – возразила Кэндес. – Я всегда мечтала пробежаться босиком по Сахаре. Дейзи, каким бы был ресторан, если бы все зависело только от тебя?

– Если бы все зависело от Рейгана, то это был бы «Макдоналдс», – вмешался Дэн. – Вот вам пример культурного империализма.

– Я спросила Дейзи, так что умолкни, – осадила его Кэндес. – Она единственная из нас, кто в этом понимает.

Маргарита оглядела свой ресторан. Больше всего она любила его именно таким: почти пустым, когда нет никого, кроме них четверых. Свет выключен, горят только свечи; сотрудники все убрали и ушли домой, но в воздухе по-прежнему витает легкий аромат чеснока, розмарина и свежеиспеченного хлеба. И еще осталось много вина.

– Таким, как сейчас, – ответила Маргарита. – Я ничего не хочу менять.

– Так не получится, – возразила Кэндес. – Там ведь не Нантакет. И до моря будет не тридцать миль. Вместо воды нас будет окружать песок. В общем, все иначе.

– Вот, сразу видно, что говорит сотрудник Торговой палаты! – сказал Портер, поднимая бокал.

– Я серьезно!

Кэндес повернулась к Маргарите. Щеки у нее пылали, волосы растрепались и упали на лицо, одна жемчужная сережка расстегнулась. Маргарита потянулась к уху Кэндес – хотела закрепить серьгу, чтобы та не упала и не потерялась в блузке Кэндес или не закатилась в щель между изъеденных червями ореховых половиц, – но Кэндес сердито оттолкнула ее руку. Маргарита отпрянула, и атмосфера за столом сразу поменялась.

Рот Кэндес некрасиво искривился, в глазах застыла ярость. Маргарита растерялась, потом испугалась. Может, Кэндес слишком много выпила?

– Никто не воспринимает меня всерьез! – процедила Кэндес. – Никто не слушает, что я говорю! Обращаетесь со мной как с ребенком или как с куклой! Как со слабоумной!

Дэн и Маргарита одновременно потянулись к ней, однако Кэндес отпрянула и скрестила руки на груди. Портер усмехнулся.

– Не смешно! – Кэндес окинула их свирепым взглядом. – Вы все такие умные и успешные, и это замечательно. Я всегда вас поддерживаю и помогаю вам в работе. А теперь моя очередь. Я собираюсь в Африку и действительно хочу открыть там ресторан. Это моя мечта. Может, вы думаете, что это глупо, но я так не считаю! – Она повернулась к Маргарите: – Давай попробуй еще раз. Каким будет ресторан?

Маргарита ошеломленно молчала. Не могла себе представить другой ресторан, тем более на незнакомом континенте.

– Не получается, – призналась она. – Я хочу остаться здесь, и пусть все будет как сейчас.

Маргарита была бы не против, если бы они вчетвером целую вечность сидели на западной банкетке, а еда появлялась подобно Сизифову камню, однако наступила осень. Портер вернулся на Манхэттен, к женщине с цветочным браслетом, к кривозубой женщине, к блондинистой незамужней тренерше. Одним унылым осенним вечером Маргарита обнаружила, что стоит в темном ресторанном чулане со своим юристом, Дэмианом Виксом. Он якобы искал сушеные белые грибы для ризотто, которое хотел приготовить дома, но они с Маргаритой оба хорошо выпили, и за вылазкой на темную кухню и в еще более темный чулан последовали поцелуи и жадные торопливые объятия. Ничего особенного, детские шалости, думала потом Маргарита. Никакого удовлетворения она не получила, хотя и надеялась.

В том году Нантакет пережил самую суровую зиму за всю историю наблюдений – метели, гололед, тридцать два часа без электричества, лопнувшие трубы в трехстах домах (по утверждению страховой компании). Маргарита пробовала новые рецепты у себя на кухне, Кэндес по-прежнему работала в Торговой палате, теперь помощником руководителя, а Дэн наблюдал за погодой – направлением ветра, уровнем выпавшего снега – и два-три раза в день проверял, как обстоят дела в закрытом на зиму «Пляжном клубе». Иногда они собирались втроем, но чаще Маргарита и Кэндес обедали вместе в закусочной «Братство воров» неподалеку или сидели перед камином в доме Маргариты на Куинс-стрит, наслаждаясь сырным фондю или pot-au-feu[22]. Именно во время одного из таких обедов у огня Кэндес предложила съездить на неделю в Марокко – поискать место для будущего ресторана.

– Только мы вдвоем, ты да я.

– Наверное, я не смогу, – ответила Маргарита.

– Я уже заказала билеты. Едем.

– Поезжай с Дэном.

– Ты посылаешь меня искать место для ресторана с Дэном? Думаешь, он справится?

Вообще-то нет, Маргарита так не думала. Просто считала затею с рестораном совершенно безумной и не скрывала своего отношения.

– Собственно, я и не хочу ехать с Дэном, – добавила Кэндес. – Только с тобой. Девчачья поездка. Лучшие подруги и все такое. Мы никуда с тобой не ездили.

– Я не могу.

– Почему?

– Портер обещал мне Париж, – призналась Маргарита. – После прошлогодней поездки в Японию он поклялся на стопке библий.

– Да ну? – не поверила Кэндес.

На стопке Маргаритиных библий: гастрономической энциклопедии «Ларусс», первом издании рецептов Мери Френсис Кеннеди Фишер и книгах Джулии Чайлд. В конце августа, перед отъездом в Нью-Йорк, Портер положил руку на стопку кулинарных книг и торжественно произнес: «Весной в Париж».

– Этого не будет, – пожала плечами Кэндес. – Он отвертится. Придумает какую-нибудь причину, чтобы не ехать.

Маргарита вздрогнула. Глядя на дотлевающие угли в камине, она чуть было не попросила Кэндес уйти. Да как она смеет!.. Хотя, может, это своего рода месть. Кэндес считает ее, Маргариту, безумной.

– Прости, – сказала Кэндес, впрочем, голос у нее был совсем не извиняющийся. – Я просто не вынесу, если тебе опять будет больно. Он мой брат, и я его знаю. Он пообещал поездку в Париж, чтобы ты от него отстала, но вряд ли он сдержит слово. Поедем лучше в Марокко!

– Я тоже его знаю. Он пообещал Париж. У меня нет причин не верить.

Кэндес оторопела.

– Нет причин не верить? – переспросила она.

Маргарита встала, пошевелила кочергой остывшие угли.

– Портер повезет меня в Париж.

– Хорошо, – согласилась Кэндес. – Как скажешь.

Маргариту взбесил ее покровительственный тон. Маргарита никогда не ссорилась с подругой, но сейчас еле сдерживалась, и то лишь потому, что в глубине души боялась, что Кэндес права.

На следующей неделе, когда Портер позвонил, Маргарита сразу взяла быка за рога.

– Твоя сестра хочет, чтобы я поехала с ней в Марокко.

– Все мечтает открыть ресторан?

– Угу.

– Она чокнутая, храни ее Бог. Так ты едешь?

– Нет, я сказала, что мы едем в Париж.

Портер рассмеялся. Маргарита собралась с духом. Она ясно представила себе, как Портер хохочет, прищурив глаза и запрокинув голову, но не понимала, что означает его смех.

– Ты уже разобрался со своим расписанием? Выбрал неделю? – спросила она. – Если мы хотим жить в отеле «Плаза Атене», то пора бронировать номер.

Последовало молчание.

– Дейзи…

Дальше Маргарита почти не слушала. Портер говорил что-то о докладе, который нужно сделать, о предложении Метрополитен-музея поработать неделю приглашенным куратором, о грядущей научной конференции в Колумбийском университете. Маргарита отвела руку от уха, ей хотелось бросить трубку. Бог с ним, Парижем, она согласна и на отель «Рэдиссон» неподалеку от Бостона, лишь бы получить доказательство, что для Портера их отношения больше, чем просто летнее времяпрепровождение. В результате у Маргариты хватило сил только на то, чтобы оборвать Портера на полуслове.

– Ничего страшного. Зато Кэндес обрадуется. Значит, Марокко.

Пока Маргарита делила тесто на части, формировала батоны и выкладывала на смазанный маслом противень для багетов, пока делала на них надрезы кухонными ножницами и сбрызгивала водой, чтобы поверхность хлеба блестела, когда его вытащат из печи, она думала о том, что восемь дней с Кэндес в Марокко были лучшими в ее жизни. Тогда-то все и изменилось.

Они начали путешествие с портового города в семи часах езды на автомобиле от Касабланки. Город назывался Эсауира. На великолепном серпо-образном пляже с серебристым песком погонщики в развевающихся одеждах предлагали покататься на верблюде всего лишь за десять дирхамов. Кэндес, ратовавшая за любой «аутентичный» опыт, считала, что нужно попробовать. Маргарита была против, но кончилось тем, что она оказалась в восьми футах над землей, прижатая вместе с Кэндес к горбу дромедара по кличке Чарли. Как вскоре выяснилось, кататься на верблюде – все равно что сидеть на кресле-качалке без спинки. Маргарита мертвой хваткой вцепилась в Кэндес, с каждым шагом Чарли по берегу их бросало то взад, то вперед. От верблюда дурно пахло, мокрый ил вперемешку с песком у кромки воды тоже вонял. Маргарита зарыла лицо в волосы Кэндес.

Когда женщины спустились на землю, Кэндес попросила погонщика их сфотографировать. Маргарита сдержанно улыбнулась и сказала, что ей необходимо выпить.

Они устроились с бутылкой очень холодного вина «Сансер» на террасе маленького кафе. Подняли бокалы.

– За Марокко! – провозгласила Кэндес. – За нас двоих в Марокко!

Маргарита выдавила улыбку. Как жаль, что здесь не Париж!

– Грустишь, что не поехала в Париж? – угадала ее мысли Кэндес.

Маргарита посмотрела на подругу. В голубых глазах Кэндес читалась тревога.

– Ты была права, – сказала Маргарита, и от этого признания на душе сразу стало легче. – Насчет Портера и насчет Парижа. Как же ты была права!

– Лучше бы я ошиблась. Ты же понимаешь, что я бы предпочла ошибиться?

– Понимаю.

– У меня такое чувство, что я заставила тебя сюда приехать. А ты предпочла бы остаться дома.

Остаться на Нантакете, где пляжи превратились в замерзшую тундру и где она, Маргарита, только бы и делала, что страдала, опасаясь новых разочарований? Ну уж нет!

– Дома? Не говори глупости! – сказала она Кэндес.

Сердцем Эсауиры были базары и лабиринт извилистых улочек, переулков и аллей, окруженный белыми крепостными стенами. Четыре дня Кэндес и Маргарита бродили по городу, терялись и вновь находили дорогу. Тут какой-то человек продавал шкатулки для украшений, лампы, вешалки, низкие столики и доски для нард из бесценной древесины марокканской туи. Там располагалась лавка, где можно было купить те же самые товары, но уже вычеканенные из металла. Здесь продавали берберские ковры, и чуть поодаль тоже продавали ковры. Все торговали коврами! Маргарита искала продуктовые рынки и обнаружила целую площадь с дарами моря – кальмарами и сибасом, большими и маленькими креветками, осьминогами, трепангами и огромный ящик с неизвестными ей членистоногими и моллюсками, тварями с флуоресцентными плавниками и доисторическими на вид раковинами. Наверняка Дасти Тайлер никогда не видел подобной живности. В Марокко за покупками ходили женщины, все в черных или кремовых бурках. Большинство женщин почти полностью закрывали лица, «одни глаза видны», как говорила Кэндес. Они косились на Маргариту (которая покрывала волосы шарфом «Эрме», подарком клиента), и та вздрагивала от их взглядов. Маргарите особенно понравился рынок специй – десятки прилавков с возвышающимися пирамидами шафрана, куркумы, порошка карри, кумина, пажитника, горчичных семян, кардамона, паприки, мускатного ореха. Любой бы захотел открыть ресторан, имей он доступ ко всем этим пряностям. Не говоря уже о маслинах. Или взять орехи – теплый подсоленный миндаль по двадцать пять сантимов кулек, а еще сортов тридцать фиников, вязких и сладких, как конфеты.

По утрам Кэндес бегала, иногда исчезая часа на два. В первый день Маргарита встревожилась из-за долгого отсутствия подруги после того, как выпила за чтением путеводителя шесть чашек кофе и съела три круассана и липкий финик. Она нашла управляющего отелем – невысокого лощеного араба – и попыталась объяснить ему на своем малопонятном кухонном французском, что ее подруга, блондинка американка, пропала. Маргарита опасалась, что Кэндес свернула не туда и заблудилась (что было бы совсем несложно) или ее украли. Она не была похожа на мусульманку и, в отличие от Маргариты, отказывалась покрывать голову чем-либо, кроме старой красной бейсболки Дэна. Наверняка Кэндес похитили по политическим причинам или для секса. Наверное, прямо сейчас ее тащат в чей-то гарем.

Едва до управляющего начали доходить слова Маргариты и он понял, что речь идет о Кэндес, на которую не раз бросал восхищенные взгляды, вошла она сама, разгоряченная и потная. Кэндес тяжело дышала, и ее переполняли впечатления от увиденного: рыбацких лодок с гирляндами разноцветных флагов, крепости с пушками на вершине холма, маленького мальчика с шестью стрекозами, насаженными на стебелек травы.

Маргарита привыкла к тому, что по утрам Кэндес надолго оставляет ее одну. Когда подруга возвращалась, они шли в Старый город на поиски ресторана. В Эсауире процветал ресторанный бизнес – французские рестораны, марокканские, пиццерии, закусочные, кафе-мороженое, а вдоль берега тянулся целый ряд палаток с рыбой, где жарили выбранных рыбешек прямо на глазах у покупателей.

Кэндес с Маргаритой бродили по городу и делали покупки. Маргарита купила эмалированный горшок с конической крышкой для тажинов и серебряное, ручной работы блюдо для рыбы. Подруги обедали в час дня, обычно выбирая полутемные марокканские ресторанчики с низкими потолками. Располагались на цветастых подушках на застеленном коврами полу и ели кефту из баранины, кускус и бастилу, марокканский пирог с курицей.

После обеда они возвращались в отель и там у крохотного бассейна во внутреннем дворе пили мятный чай из серебряных чайников. Прислуга в белых, похожих на пижаму одеяниях подавала чай и убирала посуду, предлагала ежедневные газеты – «Гералд трибюн» и «Ле Монд», а также марокканскую газету на арабском, – приносила полотенца, холодные и подогретые. В отеле наверняка жили и другие гости, но Маргарита видела их довольно редко и мельком: шикарную французскую пару, британку со взрослой дочерью. Казалось, Маргарита и Кэндес существуют в мире, созданном лишь для них двоих. Маргарита вдруг поняла, что получает удовольствие, воспринимая жизнь всеми органами чувств. Хорошо, что она здесь с Кэндес, а не в Париже с Портером, но кто бы мог это предвидеть? Маргарита признала Марокко раем на земле и не хотела уезжать.

За неделю в Марокко Маргарита несколько раз вспоминала первую встречу с Кэндес, когда та под руку с Портером вошла на кухню в «Зонтиках» и поцеловала Маргариту в губы. «Портер по секрету сказал мне, что вы – волшебница». Чем больше времени они проводили вдвоем в далекой экзотической стране, тем явственнее Маргарита ощущала, что это Кэндес волшебница. Она была не просто красивой, она излучала красоту. Где бы они ни оказались в Марокко, люди кланялись Кэндес словно богине. Бейсболка, за которую осудили бы любую другую американку, на Кэндес выглядела милой провокацией.

– Ох уж эти американки, – заметил один из таксистов. – Хотят, чтобы все знали, как они свободны.

На пятый день Маргарита с Кэндес перебрались в Марракеш. Отель там оказался еще роскошнее, чем в Эсауире. Он назывался «Оранжери» в честь картинной галереи в Париже и, казалось, весь состоял из арок, затейливых изразцовых орнаментов, открытых внутренних двориков с великолепными садами и фонтанами, укромных уголков с шелковыми диванами за ниспадающими занавесями и чашами с холодной водой, в которой плавают лепестки роз. Подруги поселились в двухэтажном номере с двумя спальнями, летним душем и террасой с обеденным столом на крыше, откуда открывался вид на знаменитую марракешскую площадь Джема-аль-Фна. Каждый вечер площадь Джема-аль-Фна, объятую духом космопотилизма, заполняли люди: жонглеры, заклинатели змей, акробаты, карманники, музыканты, сказители, разносчики воды, уличные торговцы, предлагавшие апельсиновый сок, финики, оливки и миндаль, а также туристы, которые расхватывали товар подчистую. Каждые несколько часов с минарета огромной мечети Кутубия раздавался усиленный динамиками призыв к молитве, и Маргарите тоже хотелось упасть на колени и помолиться. Марракеш возымел действие, она обрела веру. Начала делать наброски меню – наполовину французского, наполовину марокканского. Мечтала приготовить бастилу с креветками, тажин из цыпленка с имбирем, маринованными лимонами и оливками. Она заглядывала во все двери в поисках подходящего места для ресторана.

Чем сильнее воодушевлялась Маргарита, тем быстрее теряла запал Кэндес. Ее беспокоил желудок. В первый же день за ужином она была необычайно тиха, а на второй ушла спать в восемь часов вечера, и в базарной сутолоке Маргарите пришлось бродить одной. Она хмуро сутулилась, торговцы едва удостаивали ее взглядом. Маргарита считала, что Кэндес захандрила потому, что скучает по Дэну, даже собиралась позвонить ему со стойки регистрации в отеле. «Вот тебе и девчачья поездка, – уныло думала она. – Лучшие подруги и все такое». Впервые жизни ей удалось выйти из-под влияния Портера Харриса, однако без Кэндес все кончилось тем, что она купила ему ковер. Роскошный рабатский ковер глубоких цветов и с вытканными символами; у Маргариты было слишком плохое настроение, чтобы торговаться, хотя продавец настойчиво спрашивал: «Сколько дадите? Ваша цена?» Маргарита назвала сумму всего лишь на пятьдесят долларов меньше первоначальной, и продавцу пришлось согласиться. Неслыханное дело, такую ценную вещь продали всего за полминуты! В придачу к покупке продавец дал Маргарите феску, красную бархатную шапочку без полей и с кисточкой. «Подарок для уважаемой покупательницы». Шапочка оказалась такой маленькой, что налезла бы только на ребенка или на обезьянку.

На следующий день, за сутки до отъезда, Кэндес заказала для них обеих сеанс в традиционной восточной бане, хаммаме. За несколько дней до этого она восторженно описывала скептично настроенной Маргарите все его прелести. «Это как спа. Старинный спа-салон!» Однако за завтраком, вяло ковыряя круассан, Кэндес сказала, что хочет отменить визит.

– Что-то мне нездоровится, – жаловалась она. – Прости. Наверное, что-то съела. Или слишком много пью вина. А может, вода здесь плохая.

– Знаешь, нет ни одной болезни, которую бы не излечил поход в старинный спа-салон, – сказала Маргарита. – Давай, это ведь ты хотела побывать в аутентичных местах. Через сорок восемь часов мы вернемся домой и будем жалеть, что не пошли.

– А ты сказала, что не хочешь сидеть в зале с толпой голых старых теток, – возразила Кэндес. – Сказала, что лучше съешь стекло.

Маргарита склонила голову набок:

– Да? Я такое говорила?

Хаммам, приземистое здание с белеными стенами, дымящейся трубой и усеянным разноцветными стеклышками куполом, располагался в медине, старой части города. Табличка на дверях гласила: «AUJOURD’HUI–LES FEMMES»[23]. Маргарита распахнула дверь, Кэндес угрюмо брела следом. Честно говоря, Маргарита нервничала. Она не привыкла действовать вне зоны комфорта. Ей не приходилось бывать в старинных марокканских общественных женских банях, где, несомненно, нужно следовать определенному ритуалу и знать правила. Маргарита даже пожалела, что рядом нет Портера, который сумел бы выпутаться из любой ситуации, или прежней Кэндес, той, что еще вчера с радостью бросилась бы навстречу любым экспериментам.

Внутри здания обнаружилась резная, богато инкрустированная стойка, за которой сидела женщина в кремовой бурке. Лицо женщины было почти полностью закрыто, виднелись только глаза. На Маргарите был шарф от «Эрме», на Кэндес – красная бейсболка.

«Мы не знаем, что делать. Помогите нам», – рвалось у Маргариты с губ, но она лишь улыбнулась, надеясь, что улыбка отразила ее чувства.

– Deux[24]? – спросила женщина.

– Oui[25], – кивнула Маргарита.

Она полезла в спрятанный под одеждой пояс для денег, достала пачку дирхамов. Кэндес тяжело опиралась на красивую стойку, бледная и вялая. Вдобавок ко всем симптомам во рту у нее появился неприятный металлический вкус, и она спасалась жевательной резинкой. Женщина с закрытым лицом вытащила из пачки три купюры, затем спросила:

– Avec massage?[26]

– Oui, avec massage, s’il vous plaît[27], – ответила Маргарита.

Женщина вытащила еще две банкноты. Маргарита понятия не имела, во сколько им обошелся хаммам, в три доллара или, может, в сотню. Женщина выдала два махровых полотенца и показала, куда идти.

В коридоре были мраморные полы, толстые каменные стены и арочные окна с матовыми стеклами. Из-за того, что окна располагались на внутренней стене, Маргарита решила, что они выходят во внутренний дворик. Почему-то этот коридор напомнил ей монастырь: в тишине замкнутого пространства гулко отдавались шаги. В самом конце обнаружились тяжелые арочные двери с двумя створками. Маргарита распахнула одну и вошла, придерживая дверь для Кэндес. «Без тебя я на это не решусь».

Они попали в похожий на пещеру зал с высоким куполообразным потолком и выложенным серо-зеленой плиткой полом. Вокруг бассейна на скамьях лежали женщины, совсем раздетые или в нижнем белье. Голые юные девушки и женщины старше и плотнее Маргариты, все в трусах, но без бюстгальтеров. Какая-то светловолосая девушка европейской внешности – шведка, а может, американка – была в бикини. Одежда посетительниц висела на крючках вдоль стен.

«Ну вот, началось», – подумала Маргарита, бросив взгляд на Кэндес. Та слабо улыбнулась.

– Приступим? – спросила она, и Маргарита с радостью услышала в ее голосе легкое подначивание: «Давай, ты первая».

Маргарита сняла туфли. Отлично! Стянула носки. Расстегнула блузку, глядя на стену. Нет, все-таки предчувствие не обмануло – это место не для нее. Ей стало плохо от одной мысли, что все эти женщины, а главное – Кэндес, увидят ее обнаженной. У нее пышные формы, рубенсовские, как говорил Портер. Она вспомнила, как Дэмиан Викс втолкнул ее в темный чулан, отвел рукой ее волосы, чтобы поцеловать в шею, а потом стиснул ладонями грудь, прижался и застонал. Маргарита рассмеялась. Если уж она не сгорела от стыда, когда ее собственный юрист лапал ее в кладовке, то как-нибудь переживет и это. Она стянула лифчик, потом брюки-слаксы и осталась в трусах.

Кэндес разделась полностью и распустила волосы. Ее тело выглядело как музейный экспонат: цветущая американская женщина. Сильные ноги, маленький округлый зад, плоский живот и грудь, которая оказалась чуть больше, чем предполагала Маргарита.

– Никто не плавает, – заметила Кэндес, и они обе захихикали.

– И правда, – кивнула Маргарита.

Она немного растерялась. Какой смысл лежать голой у бассейна в закрытом помещении вместе с другими женщинами? И как тут испытать что-нибудь, кроме смущения? Вдруг Маргарита увидела, как молодая шведка вошла в дверь, помеченную стрелкой. Маргарита кивнула. «Ага, значит, нам туда».

Они попали в la chambre froide, так называемую холодную комнату – вытянутое помещение с тремя сводами. Тоже с бассейном, но шведка прошла мимо, и Маргарита с Кэндес последовали ее примеру. Сама по себе комната не была холодной, только пустой и неуютной. Следующий зал оказался гораздо теплее и богаче украшен, с резными деревянными столбами вокруг бассейна и нишами, в которых сидели и полулежали женщины, напоминая одалисок. «Как на картинах Энгра, – подумала Маргарита. – Портеру бы понравилось». В зале работали банщицы с ведрами, мочалками, щетками и гребнями. Кому-то из посетительниц мыли голову, кому-то делали массаж, некоторые женщины натирались чем-то похожим на цемент. Маргарита подумала, что надо бы остаться здесь, однако шведка целеустремленно шла вперед, и Маргарита решила идти за ней.

Наконец они дошли до самого теплого помещения. «LA CHAMBRE CHAUDE» – гласила надпись. Горячая комната, или парная. Кэндес осторожно вдохнула пар и села на скамью. Маргарита опустилась рядом. Шведка встала под что-то похожее на очень горячий душ. Вода шумела, заглушая остальные звуки, в помещении никого, кроме них троих, не было, и Маргарита решилась заговорить.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она.

Кэндес посмотрела на нее и вдруг расплакалась. Из-за жары и пара казалось, что она тает.

Маргарита обняла ее. Они обе были без одежды, и их объятие могло показаться странным, но Маргарита восприняла его как нечто естественное, стихийное, словно они с Кэндес дружили с начала времен, были первыми женщинами на свете. Ева и ее лучшая подруга. Кэндес плакала, опустив голову ей на плечо, ее волосы спадали на грудь Маргариты. Было очень жарко, их тела буквально варились, как яйца всмятку, но Маргарита не смела пошевелиться. Понимала, что они с Кэндес больше никогда не будут так близки. Ей захотелось коснуться ее, но где? Потрогать колено? Лицо? Кэндес ее опередила, взяв дрожащую руку подруги и положив на свой упругий гладкий живот.

– Я беременна, – сказала она.

Маргарита подготовила спаржу – отрезала жесткую часть у основания стеблей, сняла кожицу. Сбрызнула оливковым маслом, посыпала морской солью и свежемолотым перцем. Надо же, прошло почти двадцать лет, а она прекрасно помнит тот день в хаммаме на другом конце света! Ее лучшая подруга ждала ребенка. Маргарита вдруг поняла, что не знает, как себя вести. По идее, она должна была обрадоваться, однако ей вдруг стало обидно. Она почувствовала, что ее предали.

– Беременна? – переспросила Маргарита. – Поверить не могу!

Кэндес промокнула глаза полотенцем.

– Я думала, мне просто нездоровится.

– Ты беременна, надо же!

– Да, – подтвердила Кэндес.

Они вернулись во второй зал. Банщица спросила, хотят ли они массаж. Ошарашенная новостью Маргарита вспомнила, что нужно кивнуть. Их отвели к топчанам и велели лечь. Никто, кроме Портера, не делал Маргарите массаж, тем более у всех на виду. От смущения она закрыла глаза. Руки банщицы оказались сильными, но мягкими, и ощущения от массажа были восхитительными.

Маргарита расслабилась, мысли блуждали. Ребенок. Наверное, она должна была почувствовать облегчение, ведь ей казалось, что Кэндес устала от нее, Маргариты, или скучает по Дэну. Ребенок, кто бы мог подумать! Это же замечательная новость, убеждала себя Маргарита частичка Кэндес, которую тоже можно будет любить.

Тем не менее весь час, пока Маргарита поглядывала на Кэндес – как та лежит на животе, а банщица разминает ее плечи, как в бассейне ей смазывают волосы жирной глиной, а потом промывают и расчесывают, – у нее перехватывало дыхание от зависти. Кэндес выносит ребенка, и, похоже, у большинства женщин вокруг тоже есть дети. Выходит, что негласно каждая из них больше женщина, чем Маргарита. Она вдруг вспомнила себя в восемь-десять лет, одетую в гимнастический купальник и колготки, перед зеркалом в студии мадам Верже. Вспомнила, почему так никогда и не встала на пуанты, бросив занятия балетом. Просто с возрастом пришло жестокое осознание: она некрасива и неграциозна, никогда не станцует па-де-де и не станет чьей-нибудь звездой. Обещания не исполнятся. Она не выйдет замуж, и у нее не будет потомства. Ее тело приговорено. Она просто умрет.

Маргарита решила не мыть голову – не хотелось ждать несколько часов, пока высохнут длинные и густые волосы, хотя банщице явно нравилось к ним прикасаться, она восхищалась их красотой. Болтая ногами в воде, Маргарита ждала у бассейна, пока Кэндес освободится, а потом они вернулись в тот зал, где оставили одежду.

Маргарита приложила титанические усилия, чтобы казаться веселой.

– Ну как, понравилось? – спросила она, улыбаясь.

– Очень! – просияла Кэндес. – Я так рада, что мы пошли!

Они пили мятный чай во внутреннем дворике хаммама и ели восхитительный арбузный шербет. Кэндес жизнерадостно болтала о том, как назовет ребенка. Ей нравились имена Натали и Теодор.

– А тебе какие нравятся? – спросила она.

Маргарита словно растворялась изнутри. Кэндес замужем за Дэном, она носит ребенка Дэна. У нее будет настоящая семья. Маргарита буквально физически чувствовала, как Кэндес отдаляется от нее.

– Имена? Даже не знаю. Аделаида? Морис?

Кэндес расхохоталась.

– Морис?

Кэндес сидела напротив и весело смеялась, но для Маргариты она уже начала исчезать.

Вечером следующего дня они сели в самолет. Отыскивая в сумочке книгу, Маргарита наткнулась на наброски своего наполовину французского, наполовину марокканского меню. Задумчиво просмотрела странички и убрала подальше. Ресторана в Африке не будет.

16.06

– Полное имя пациента?

Рената с трудом оторвала обгоревшие бедра от виниловой обивки стула в приемном покое и посмотрела на Майлза. Тот, похоже, совсем расклеился. У него так тряслись руки, что Ренате пришлось самой вести машину до больницы, пока он неуклюже придерживал доску для серфинга. Рената на несколько секунд притормозила у белого креста на обочине и наспех помолилась – за Салли, за маму, за себя. Сейчас она заполняла анкету пациента, хотя Салли уже лежала под кислородом и капельницей и ждала, пока решалось, транспортировать ли ее вертолетом в Бостон или нет. Было непонятно, кто должен принять решение, врачи или ее родители. Как ни странно, Ренате почему-то казалось, что она знает родителей Салли. Рената представляла их на пляже в Антигуа перед темнокожим священником, ее маму с цветами в волосах и в просторном белом платье без рукавов, призванном спрятать выступающий живот. Эта картина стояла перед глазами, но где живут родители Салли, Рената не знала, а на ее вопрос Майлз лишь пожал плечами. Он и Рената позвонили Салли домой, однако никто из ее соседок по комнате не ответил, пришлось оставить голосовое сообщение, которое звучало ужасающе неправдоподобно.

Полное имя пациента.

– Салли, – сказал Майлз. – С двумя «л». А фамилия – Майерс, но как она правильно пишется, я не знаю.

Рената написала: Салли Майерс.

Адрес.

Майлз вздохнул.

– Мэри-Энн-драйв. Номер дома не знаю.

– Хоть что-нибудь ты знаешь? – не выдержала Рената.

– А ты? – огрызнулся Майлз.

Рената написала: Мэри-Энн-драйв, Нантакет.

Номер телефона. Майлз продиктовал номер домашнего телефона и номер мобильного. Он помнил их наизусть.

– Она точно не твоя девушка? – пошутила Рената. Майлз даже не улыбнулся.

Он не забрал у нее рубашку, потому что Рената согласилась взять на себя все больничные формальности вроде разговоров с докторами и заполнения анкет. Сам Майлз откопал в завалах на заднем сиденье своей машины куртку от спортивного костюма, всю измятую и в крошках. От куртки разило застоявшимся пивом, однако Майлз надел ее и застегнул молнию доверху. У него стучали зубы. Кондиционер работал на всю мощь. Рената тоже замерзла, хотя все ее тело покраснело и покрылось пятнами от солнца, но держалась. Она-то дрожать не станет!

Майлз молчал, взгляд его голубых глаз будто остекленел. Видно, раньше ничего по-настоящему плохого с ним не происходило. Он не привык к несчастным случаям, неудачам, трагедиям. Не жил с этим, как Рената.

Она пробежала глазами анкету.

– Возраст? Дата рождения?

– Понятия не имею.

Рената и Майлз сказали медсестре в приемном покое больницы, что они друзья девушки, с которой произошел несчастный случай, когда она занималась серфингом. Медсестра вручила им планшет с бланком, и теперь Рената смотрела на него распахнутыми глазами, словно это экзаменационное задание, а она не подготовилась.

– Заполните что знаете, – посоветовала медсестра.

– Род занятий? – спросила Рената. – Место работы?

– Барменша в «Курятнике», – пробормотал Майлз.

– Неужели?

Рената почему-то думала, что у Салли свой небольшой бизнес, например, магазинчик, или что она работает менеджером в отеле, а может, гидом в туристической компании и, вся такая очаровательная и остроумная, разъезжает с автобусными экскурсиями. А еще она представляла Салли – в белоснежной блузке, с жемчужными сережками вместо серебряных колец – сомелье или метрдотелем какого-нибудь роскошного ресторана.

Рената написала: барменша. Потом указала место работы – бар «Курятник», попутно жалея, что нельзя вписать более благозвучное название.

– Телефон «Курятника»?

Майлз продиктовал. Рената искоса взглянула на него, усмехнулась.

– Ну да, я часто там бываю. Собственно, мы там и познакомились.

– У нее есть начальство? – спросила Рената. – Может, позвоним?

– Зачем?

– Мы должны позвонить!

Голос Ренаты прозвучал так громко, что медсестра за столом подняла голову. Чуть поодаль от Ренаты с Майлзом женщина кормила грудью температурящего ребенка. За рядом стульев виднелась автоматическая раздвижная дверь приемного покоя, а за ней – яркий солнечный свет, свежий воздух, реальный мир. Время перевалило за четыре. Рената разрывалась между ответственностью и желанием найти кого-то, кто знает о Салли больше, чем они, и может принимать решения. А пока Салли принадлежит им с Майлзом. Рената пообещала присмотреть за ней и не сдержала обещание, но сейчас она не подведет. Сделает все, как надо.

– Слушай, надо позвонить боссу Салли. Возможно, он знает, как связаться с ее родителями.

– Может, и знает, – кивнул Майлз.

Рената поняла, что толку от него не будет. Господи, неужели он ей настолько понравился, что она решилась с ним переспать? Прошел всего час, а Рената уже недоумевала.

– Знаешь, как зовут ее босса?

– Пьер.

– А фамилия?

– Понятия не имею. Все зовут его просто по имени. Позвони в «Курятник», там только один Пьер.

– Ладно.

У Ренаты не было с собой денег, пришлось уповать на милость медсестры, и та, к великому удивлению, предложила позвонить с телефона больницы и сама набрала номер.

После продолжительных гудков в трубке раздался мужской голос. На заднем фоне гремела рок-музыка.

– Здравствуйте, это Пьер? – спросила Рената.

– Что?

Рената откашлялась.

– Это Пьер? Пригласите, пожалуйста, Пьера.

– Его нет.

Рената вздохнула, представив Салли в окружении десяти медицинских аппаратов. И кроме Ренаты некому отстаивать ее интересы.

– Как можно с ним связаться?

– По мобильному.

– Отлично. – Рената посмотрела на стол медсестры, ища взглядом ручку. – Продиктуйте, пожалуйста, номер.

– Кто это?

– Меня зовут Рената Нокс. Я подруга Салли, она работает в баре.

– Вы знаете Пьера?

– Нет, но я звоню потому, что…

– Я не могу дать его номер.

– Я хотела сказать, что Салли…

– Какая разница! Пьер не желает, чтобы его телефон раздавали направо и налево. Мало ли на свете чокнутых цыпочек!

– Я звоню по поводу Салли Майерс, барменши. Вы ее знаете?

– Знаю, но…

– С ней произошел несчастный случай, – сказала Рената. – Она сейчас в больнице.

– Правда?

– Да.

– С ней все в порядке? Она должна быть на работе в семь вечера. Сегодня же суббота!

– Салли точно не придет. Она в больнице, лежит без сознания.

– Ох, ни фига себе!

– Передайте, пожалуйста, Пьеру, когда его увидите, – попросила Рената, – пусть приедет в больницу. Или позвоните ему, пусть приедет прямо сейчас, ладно? Нужна его помощь.

– Салли ведь выживет?

– Конечно, – твердо произнесла Рената. Она бы отдала собственное легкое, лишь бы спасти Салли. – Но она в тяжелом состоянии. Скажите Пьеру, пусть срочно едет в больницу, это очень важно.

– Хорошо. Вот ведь!..

Рената повесила трубку, поблагодарила медсестру и вернулась к своему стулу за планшетом. Телефонный разговор нисколько не заинтересовал Майлза. Похоже, ему самому вот-вот понадобится медицинская помощь. Великолепный загар посерел, а дрожь перешла в конвульсии.

Рената отнесла едва заполненную анкету медсестре. Та изучила записи, поджав нижнюю губу.

– Нет даты рождения?

– Извините, – сказала Рената, понизив голос, – я не очень хорошо знаю Салли. Мы только сегодня познакомились.

Медсестра от удивления открыла рот. Тем не менее на ее лице отразилось сочуствие, и Ренате захотелось признаться: «Я пообещала, что присмотрю за ней, и не сдержала обещание. Ушла в дюны изменять своему жениху».

– Мы позвонили ей домой, оставили сообщение, но никого там не было. Поэтому я и позвонила ее боссу. Подумала, может, он знает больше, чем мы.

В эту секунду зазвонил телефон медсестры. Она подняла палец, показывая Ренате, чтобы та замолчала, и подняла трубку. Медсестра говорила очень тихо, почти неслышно, однако Рената все равно отвернулась, не желая выказывать любопытство. Кожа на груди саднила, но больше всего досталось ногам – верхняя часть бедер покраснела, каждое прикосновение отдавалось болью. Рената вдруг подумала, что не знает, как объяснить Кейду, откуда взялся этот ужасный ожог. Что она вообще ему скажет? Она подняла голову и увидела в дверях очень высокого, очень темнокожего мужчину.

Должно быть, Пьер, подумала Рената.

Он замер, окинул взглядом женщину, кормящую ребенка, Ренату у стола, медсестру. Пьер носил небольшие очки без оправы, которые казались игрушечными на его широком лице. Он поправил их длинным пальцем и подозрительно осмотрел комнату, словно ожидая подвоха. Заметил Майлза, узнал и, расправив плечи, почти бегом направился к нему. Как ни странно, тот встал и обменялся с Пьером рукопожатием.

– Что случилось? – спросил Пьер.

Пьер говорил с легким специфическим акцентом, и Рената решила, что он с Ямайки или из какой-нибудь другой страны в том регионе.

– Салли ударилась головой о доску для серфинга, – пояснил Майлз. – Ушла под воду, и ее не сразу нашли, пробыла под водой минуты три. Сейчас уже дышит, но без сознания. Возможно, поврежден мозг.

Майлз чуть не плакал, и Пьер положил руку ему на плечо.

– Эй, приятель, все о’кей.

«О’кей» прозвучало как «оки».

Рената подошла к ним.

– Привет! Меня зовут Рената. Это я вам звонила.

Пьер пожал ей руку. Рената смотрела, как соединились их руки, одна – большая и черная, другая – маленькая и обожженная солнцем. На душе стало спокойнее. Судя по виду, на Пьера можно положиться.

– Здесь спрашивают дату рождения Салли, точный возраст и все такое, – сказала Рената. – И еще, вы знаете, как связаться с ее родителями?

– Да, в документах в баре все записано. У меня есть ее налоговая информация и телефон для контакта в случае необходимости.

– Слава богу! Спасибо, что приехали.

– Не благодари. Мне нравится эта девушка.

Пьер произнес это так просто и искренне, что Рената только согласно кивнула. Она сама знала Салли всего час, но уже попала под ее обаяние.

– Извините, можно вас?

Все трое повернулись. Медсестра встала из-за стола и с официальным видом шла к ним. Судя по ее лицу, ничего хорошего не произошло.

– Я должна вам кое-что сказать.

«Салли умерла!» – мелькнуло у Ренаты в мозгу. Пол под ее ногами качнулся, и она упала на стулья. Пьер подхватил ее под руку.

– Осторожней!

– Мисс Майерс перевозят на вертолете в Бостон, – сообщила медсестра. – Она нуждается в помощи, которую мы оказать не можем. Нет соответствующего оборудования.

– Куда именно? – спросил Пьер.

– В Массачусетскую больницу общего профиля.

– Оки, – кивнул он, доставая ключи от машины. – Я съезжу за информацией и контактным телефоном. Оки? Сейчас вернусь.

Майлз опустился на стул.

– Почему в Бостон?

Медсестра объяснила еще раз, другими словами:

– Там лучше уход… более современные технологии… не идет ни в какое сравнение…

Рената вышла вслед за Пьером через автоматическую дверь; Пьер направился к парковке и сел в «Ленд-Крузер», а Рената стояла на тротуаре и озиралась. Она услышала вертолет еще до того, как увидела, – громкий рев, сменившийся тарахтением, похожим на автоматную очередь. Спустя несколько секунд вертолет поднялся ввысь, словно его тянула невидимая рука, ненадолго завис над больницей, и Рената успела подумать: «Салли». А потом вертолет дернул носом, как пес, идущий по следу, и улетел.

Даже после того как Салли увезли, Ренате не хотелось уходить. Майлз сгорбился на стуле с таким видом, будто решил там жить.

– Что будем делать? – спросила Рената.

– Позвоним родителям Салли, когда Пьер вернется, – ответил он. – Больше ничего не сделаешь.

– Мы можем поехать в Бостон. Подождем, пока она придет в сознание.

– Ты серьезно? Тебе-то это зачем? Вы даже толком не знакомы.

Рената села рядом с Майлзом и сказала, понизив голос:

– Салли попросила присмотреть за ней, а я ее подвела.

Майлз скрестил руки на груди.

– Даже если бы ты увидела, как ее накрыло волной, все равно бы ничего не сделала. Вряд ли бы ты нашла Салли раньше тех парней, что ее вытащили.

Наверное, Майлз сказал первое, что пришло в голову, но Рената все равно была ему благодарна.

– Ты вправду так считаешь?

– Мы ничего не смогли бы сделать. И сейчас можем только позвонить ее родителям.

– Согласна.

– Ты езжай, – сказал Майлз. – А я подожду Пьера.

– Куда мне ехать?

– Домой к Дрисколлам.

– Я подожду тебя.

– Туда я не вернусь.

– Как это?

– Я увольняюсь.

– Что?

Майлз опустил голову, уткнувшись подбородком в грудь и избегая взгляда Ренаты.

– Поезжай домой, пожалуйста.

– На чем?

– Позвони своему жениху.

Рената уже поняла, что роман с Майлзом закончен, однако ей все равно стало обидно.

– Хорошо. У тебя есть деньги, чтобы позвонить?

Он пошарил пальцем в застегивающемся карманчике на плавках, вытащил пятьдесят центов и сказал ей номер телефона Дрисколлов.

Ренате не хотелось звонить, она боялась разговора с Кейдом и предпочла бы сбежать, как Майлз, но у нее не было выбора. Она нашла ряд таксофонов и позвонила. Ответил незнакомый голос:

– Резиденция Дрисколлов.

Рената замерла. Кто бы это мог быть? Наверное, Николь.

– Пригласите, пожалуйста, Кейда. Это Рената.

Через десять минут Кейд подъехал ко входу в приемное отделение на семейном «Рендж-Ровере». Рената провела это время, пытаясь придумать правдоподобную историю, но в конце концов решила сказать правду, опустив секс с Майлзом. Кейд молча вышел и, не прикоснувшись к Ренате, открыл ей пассажирскую дверь. Рената не видела его со вчерашнего вечера, а казалось, прошли годы. Она вдруг с удивлением заметила, какой Кейд привлекательный, какая у него великолепная осанка воспитанника военной школы. Судя по влажным причесанным волосам, он успел принять душ. Еще он переоделся в сшитую на заказ рубашку, голубую, в крупную белую клетку. При виде угрюмо сжатого рта Рената почувствовала себя прогулявшей занятия школьницей, которой предстоит встреча с инспектором по делам несовершеннолетних, директором школы и собственным отцом. Она боялась, что, заговорив, не сможет остановиться и будет повторять: «Прости, прости, прости».

Кейд выехал с больничной парковки. В полной тишине раздавалось только попискивание сигнала поворота. Окно со стороны Кейда было открыто, поток воздуха приятно освежал. Рената попыталась представить, что бы сказала сейчас Экшн. «Почему ты извиняешься? Ты не его собственность!»

– Я просто умираю от голода.

От волнения Рената выбрала абсолютно неуместную фразу. Кейд повернулся к ней, явно не веря своим ушам.

«Ты не принадлежишь ему! – Рената будто услышала голос подруги. – С какой стати он ведет себя словно твой хозяин?»

– Да, я голодна. Целый день ничего не ела.

– Ты съела банан, – еле слышно произнес Кейд.

– Съела, – кивнула она.

Интересно, откуда он знает? Неужели Сьюзен пересчитала бананы? Может, она рылась в мусорном ведре, ища кожуру? Или скрытая видеокамера записала, как Рената швырнула банан и разбила вазу?

Машина обогнала группу велосипедистов в флуоресцентных желтых майках. Кейд притормозил и остановился на перекрестке, пропуская велосипедистов. Джентльмен до мозга костей. Он повернул налево, хотя, насколько Рената помнила, дом был справа.

– Куда мы едем? – спросила она.

– Кататься. Хочу выслушать твои объяснения.

Теперь Рената не поверила своим ушам. Какие еще объяснения? Он говорит, словно ее отец, как будто она действительно его собственность. Оправдываться, объяснять, почему уехала, извиняться? Еще минуту назад Рената думала, что скажет, подбирала слова, но это было до того, как Кейд притормозил и она увидела его разочарованное лицо. Сказать ему правду?

– Я не понимаю, о чем ты.

– Чушь собачья! – заорал Кейд.

Вены на его лбу вздулись. Рената никогда еще не видела его таким злым, тем более на нее. За все десять месяцев их романа они поссорились только один раз, когда родители Кейда пригласили их на воскресный ужин в свою квартиру на Пятой авеню. Должны были приехать тетя и дядя Кейда из Калифорнии, но Рената предпочла пойти с Экшн к ее родителям и есть с ними китайскую еду. Кейд долго уговаривал Ренату, а когда та отказалась, обиделся и вышел из себя. Ренате пришлось выслушать длинную лекцию о приоритетах. Впрочем, тогда Кейд не кричал.

– Ты пропустила обед! Бросила мать одну в яхт-клубе!

Рената чуть не рассмеялась. Как же, бросишь ее одну, женщину, у которой три тысячи друзей!

– Когда мы с отцом вернулись, мама никак не могла успокоиться, все говорила, что ты ее подвела и даже не позвонила. А еще она волновалась, и мы все поехали домой, чтобы выяснить, куда же делась Рената. Николь сказала, что видела тебя с Майлзом в его машине. Сказала, что, похоже, вы направлялись на пляж.

Он с такой силой ударил обеими руками по рулевому колесу, что Рената испугалась: вдруг сработает подушка безопасности?

– Как ты думаешь, что я чувствовал, когда узнал, что моя девушка, невеста, забила на обед с моей матерью и разъезжает по острову с помощником по хозяйству?

Помощник по хозяйству? В мозгу Ренаты отчетливо прозвучал голос Экшн: «Видишь, у Дрисколлов есть слуги. Рабы».

– Ты ушел кататься на яхте, – произнесла Рената тихо и спокойно. Она сама не понимала, как это у нее получилось, но была рада. – Я решила, что тебя не будет целый день.

– Не целый, мы вернулись в два, – возразил Кейд. – В половине третьего.

– Ты ничего не сказал и не оставил записки. Просто исчез, и все.

– Хорошо, извини. – В его голосе не было сожаления.

Рената ничего не ответила, позволив словам повиснуть в воздухе, чтобы сам Кейд почувствовал их неискренность.

– Это было важно для отца, – продолжил он.

– А как насчет того, что важно для меня? Ты притащил меня на Нантакет, а потом смылся, вот я и развлекалась сама.

– Мы провели вместе весь вчерашний день. И я тебя не покидал. Мама сказала, что вы вместе пообедаете.

– Ты пообещал, что мы пойдем на пляж. Я ждала! И не хочу я обедать с твоей мамой!

– Замечательно!

– Прости, но это правда. Ты должен был предупредить, что уходишь кататься на яхте.

– Я узнал только сегодня утром.

– Мог бы черкнуть пару строк.

Кейд яростно щелкнул пальцами, словно волшебник, снимающий заклятие.

– Не пройдет, Рената.

– Что именно?

– Ты пытаешься выставить все так, будто это я наворотил дел. Я ни в чем не виноват. Это ты исчезла.

Какое-то время они ехали молча. События сегодняшнего дня распирали Ренату изнутри, ей казалось, что она сейчас взорвется. Кейд мог бы гордиться своим здравомыслием, терпимостью, умением поставить себя на место другого человека. Прекрасные качества, за них Рената его и любила. Тем не менее было ясно, что невозможно рассказать Кейду все так, чтобы он понял.

– Почему ты уехала с Майлзом? – спросил Кейд.

Он сглотнул, дернув кадыком. Другой бы мужчина приревновал Ренату, однако Кейд не разменивался на ревность. Он сразу перешел к обиде, всем своим видом показывая, как ему больно.

– Я хотела пойти на пляж. Он как раз ехал туда, вот и позвал меня с собой. Сказал, что мы вернемся к трем. Но кое-что произошло.

– А именно? – поинтересовался Кейд.

– Мы заехали за девушкой, Салли Майерс. Приятельницей Майлза. Она поехала с нами на пляж, а там занялась серфингом.

– Что делали вы с Майлзом?

– Сидели на берегу и наблюдали за Салли.

– Это его рубашка?

– Да.

– Почему ты надела его рубашку?

– Потому что обгорела. Забыла намазаться лосьоном.

– Опрометчиво.

– Знаю.

Она чуть было не добавила, что между ней и Майлзом ничего не произошло, но не решилась солгать. Вот если Кейд обвинит ее напрямую, тогда она будет все отрицать. Рената вздохнула. Солнечные ожоги не давали покоя, ее лихорадило, чувство вины зашкаливало, горло пересохло и болело после рвоты, а еще она ужасно устала. Голова раскалывалась.

– Салли ударило доской для серфинга, и она ушла под воду. Ее нашли только через несколько минут. Когда Салли вытащили на берег, она не дышала. Приехала «Скорая помощь». Салли забрали в больницу, а нас с Майлзом попросили взять ее вещи и тоже ехать в больницу. Мы не знали, как связаться с родителями Салли. Я позвонила ее шефу, и он приехал. А потом ее отправили на вертолете в Бостон. Майлз решил остаться в больнице, пока все не уладится. Мне тоже надо было бы остаться, но я не захотела и позвонила тебе. Все.

– Правда?

– Вообще-то нет, – сказала Рената. – Я должна тебе кое-что сказать.

Он перевел взгляд с дороги на Ренату.

– Мы поехали на пляж Мейдкьюкам и по дороге туда увидели белый крест. Это крест в память о моей матери.

Кейд недоуменно нахмурился:

– Что?

– На обочине дороги стоит белый крест, отмечает место, где кто-то погиб. Моя мама погибла недалеко от пляжа Мейдкьюкам. Этот крест – дань ее памяти.

– Ты уверена?

– Да.

– На кресте что-нибудь написано? – спросил Кейд. – Там есть имя твоей матери?

– Нет, но этот крест поставили в память о ней.

– Откуда ты знаешь?

– Я чувствую.

– Ох, милая, ладно. Прости меня. Мне очень жаль!

Неужели это правда? Его сочувствие казалось неискренним, впрочем, как всегда, когда Рената заговаривала о смерти матери. Так было, когда Рената рассказала о выпускном вечере в школе, о том, как отец с охапкой роз поднялся на сцену под оглушительные аплодисменты. «Все жалели меня, потому что у меня нет мамы», – призналась Рената. «А ты взгляни на это иначе, – посоветовал Кейд. – Может, они хлопали потому, что гордились тобой. Ты их впечатлила». Он просто ее не понимал. Пусть кудахчет и извиняется сколько влезет, ему не дано побывать в ее шкуре. Вот и сейчас сидит со снисходительным видом, словно Рената сказала ему, что верит в инопланетян или Санта-Клауса. Рената была готова возненавидеть Кейда. Ей хотелось опустить окно и вышвырнуть бриллиантовое кольцо за двенадцать тысяч долларов в кусты на обочине или выплюнуть ему в лицо правду: «У меня был секс с Майлзом. У него член больше, чем у тебя».

Внезапно Кейд стал прежним благородным Кейдом.

– У тебя усталый вид, – заботливо произнес он и развернул машину. – Давай-ка отвезем тебя домой.

Рената закрыла глаза.

Рената ждала, что родители Кейда встретят их на крыльце, всем видом выражая неодобрение, однако в доме было спокойно. Кейд припарковался на подъездной дорожке, рядом с зарослями прелестных гортензий, которые поливал утром Майлз. Внезапно Ренате стало стыдно. Сегодняшний день превратился в кошмар, ситуация вышла из-под контроля. Она поступила безответственно, безрассудно и аморально. Иначе и не скажешь.

– Прости меня, – обратилась она к Кейду. – Мне ужасно жаль, что так получилось.

Кейд вытащил ключ из замка зажигания. Вздохнул, словно мир вновь не оправдал его надежды, но он благородно готов все простить. Возможно, он готов простить и Ренату.

– Мои родители… э-э… озадачены твоим поведением. Поэтому я хочу кое-что предложить.

– Давай, – кивнула Рената, – что угодно.

Она извинится перед Сьюзен Дрисколл, попросит у нее прощения, наверное, расплачется. Ведь вдобавок ко всему Майлз увольняется, и в этом есть и ее вина.

– Позвони, пожалуйста, Маргарите и отмени ужин. Мама хочет, чтобы ты была здесь. Она так старалась. Лобстеры и прочее. Приедут Робинсоны.

Рената молчала. Неужели Кейд действительно предложил отменить ужин с Маргаритой? Он что, не понимает, как это для нее важно? Не понимает, что это ее единственная возможность узнать побольше о своей покойной матери? Да ему все равно. Кейду наплевать на ее маму, он беспокоится только о своей.

– Нет.

– Встретитесь завтра, – настаивал Кейд. – До четырех мы отсюда не уедем.

– Нет.

– Я бы не просил, но это очень важный ужин.

– Мой ужин тоже важный! – возразила Рената.

Поважнее вашего, подумала она.

– Даже не знаю, что подумают родители. Тебя не было целый день, а вечером ты снова исчезаешь. Ведь предполагается, что ты войдешь в нашу семью.

– Ничего я не исчезаю! Твоя мать знает об ужине с Маргаритой.

– Да, но она все равно хочет, чтобы ты осталась с нами.

– Ты можешь с ней поговорить?

– Я и так сделал все, что мог, чтобы их успокоить, – сказал Кейд, давая понять, что уступать он не собирается.

Рената бросила взгляд на правое колено Кейда, костлявое, покрытое редкими светлыми волосками. Рядом с этим коленом ей придется провести всю оставшуюся жизнь.

– Я больше не буду спрашивать о Майлзе, – продолжил Кейд. – Честно говоря, ничего не хочу знать. Сам не буду поднимать этот вопрос и родителям не позволю.

– Спасибо. Ценю твою доброту.

– Но я хочу, чтобы ты отменила ужин.

Рената молча смотрела на Кейда, на светлый, похожий на маску, след от солнечных очков на его лице. Кейд вел переговоры, разыгрывал из себя дипломата.

«Я спала с Майлзом. У него член больше».

– Поедешь к ней прямо с утра. Можешь провести хоть целый день. Только отмени, пожалуйста, ужин. Мама хочет, чтобы ты была дома, да и я тоже хочу. У меня такое ощущение, что я тебя давно не видел.

Вдруг кто-то хлопнул дверью. Рената подняла голову. По лестнице из квартиры над гаражом спускалась Николь. «Доносчица! Стукачка!» Николь окинула Кейда с Ренатой свирепым взглядом. Кейд неловко помахал, Рената опустила глаза. Как только Николь скрылась в доме, Рената вылезла из машины. С той самой первой встречи, когда Кейд без единого слова вытащил Ренату из клуба на улицу, подальше от музыки и лучшей подруги, надо было догадаться, что все всегда будет так, как хочет Кейд Дрисколл.

Еще не было пяти, а Сьюзен Дрисколл уже приняла душ, переоделась в брюки от Лилли Пулитцер и розовую шелковую блузку без рукавов и теперь сидела на диване, держа на коленях Мистера Роджерса и потягивая белое вино. Из кухни доносилось бренчание посуды: маленькая сплетница Николь готовила ужин.

– Вот ты где, дорогая, – сказала Сьюзен. – А то мы уже начали волноваться.

– Извините, что я пропустила обед, – угрюмо буркнула Рената.

– Ничего страшного, – улыбнулась Сьюзен.

Сколько Рената помнила, Сьюзен Дрисколл всегда носила одну и ту же прическу: рыжие волосы зачесаны назад, кончики чуть ниже ушей подкручены вверх.

– Держу пари, ты отлично провела время с Майлзом. Он душка!

Рената тщетно попыталась уловить сарказм в голосе будущей свекрови. Очень тянуло сказать: «О да, мы славно повеселились!», но Кейд ее опередил:

– Мама, Рената собирается позвонить Маргарите и отменить ужин. Хочет сегодня побыть с нами.

Сьюзен Дрисколл так громко взвизгнула, что Мистер Роджер спрыгнул с ее колен и убежал.

– Замечательно! Просто прекрасно! – обрадовалась Сьюзен. – Робинсоны подъедут к шести на коктейли. Они наши большие друзья и мечтают с тобой познакомиться. Что тебе принести? Холодной воды со льдом? Крекеры и виноград? Крем с алоэ от солнечных ожогов? Если ты прямо сейчас поднимешься наверх, успеешь немного поспать.

«Я не позволю этой женщине мной манипулировать», – подумала Рената, но она слишком устала, чтобы возмущаться и отстаивать свои права. Очень хотелось есть и пить, все тело болело, а еще Рената чувствовала себя виноватой. Она лишь молча кивнула.

17.00

Таймер на кухонной плите заверещал одновременно с боем часов, оба звука слились в режущую слух какофонию. Пять часов. Конец рабочего дня, подумала Маргарита, хотя это воспоминание относилось к далекому прошлому – ее отец заканчивал работу ровно в пять. Через пятнадцать минут он был уже дома, и Диана Биль всегда подавала ужин в половине шестого. Позже, после кулинарной школы, Маргарита стала воспринимать ранний ужин как нечто мещанское, провинциальное, свойственное Среднему Западу. Почти всю свою профессиональную жизнь в пять часов она возвращалась к работе после подготовки в первой половине дня, слишком короткого послеобеденного перерыва и бокала вина с Портером в расправленной кровати.

Таймер настойчиво пищал. Маргарита достала из печи хлеб, вычеркнула этот пункт из списка. Сейчас можно было бы сделать соус беарнез и оставить до ужина на водяной бане, но в ресторане Маргарита никогда не готовила соус загодя и решила, что сегодня тоже не станет. Она достала серебряные приборы и разложила так, чтобы за столом Рената сидела напротив нее. Ей хотелось смотреть крестнице в глаза.

Стол накрыт, фарфор и стаканы для воды отполированы до зеркального блеска, циннии и георгины весело теснятся в хрустальной вазе. Гладиолусы стоят в каменном кувшине у двери. Маргарита отыскала в кухонном ящике, который не открывала несколько лет, коктейльные салфетки. Когда-то они были красными в белый горошек; теперь красный цвет вылинял до розовато-серого, и уголки салфеток чуть загибались вверх, как подгоревшие тосты, но ничего, сойдет. Маргарита поменяла компакт-диск на другой, с композициями группы «Дерек и Домино», потому что песня «Блюз джинсов клеш»[28] была любимой песней Кэндес. Ее гимном. Маргарита собиралась рассказать об этом Ренате.

Весь день Маргарита боялась не успеть, и вдруг оказалось, что у нее есть два свободных часа. Она еще раз обошла дом. Пыль она вытирала в среду, пылесосила в четверг. Дом выглядел вполне пристойно. Можно было прочитать несколько страниц из биографии Теодора Рузвельта, нынешней послеобеденной книги, или залезть в Интернет; впрочем, Маргарита понимала, что вряд ли сумеет сосредоточиться. Сегодня на ужин придет Рената, ее крестница! Целый день Маргарита привыкала к этой мысли, но до сих пор не верила. В спальне она взяла фотографию, на которой ее сняли с Кэндес и четырехнедельной Ренатой сразу после крестин.

Маргарита почти никогда не молилась. В тех редких случаях, когда она попадала в церковь, – вроде свадьбы Кэндес, крестин Ренаты или похорон Кэндес, – Маргарита вместе со всеми склоняла голову и шевелила губами, повторяя заученные еще в детстве слова, но ничего не чувствовала. Она верила, что Бог есть, и не сомневалась, что Богу тоже известно о ее существовании, однако шестьдесят три года они обходились друг без друга. Маргарита не нуждалась в вере до гибели Кэндес, а в тот день вдруг поняла, что ее духовный запас пуст и ей неоткуда черпать утешение. Она не стала злиться на Бога из-за того, что он не пришел ей на помощь, как приходил к другим, или ненавидеть за то, что не облегчил ее путь, а восприняла его отсутствие как должное.

После смерти Кэндес Маргарита часто разговаривала сама с собой. «Ты только взгляни, как расцвело это дерево!.. Надо же, Элизабет Тейлор снова в наркологической клинике!.. Совершенно неубедительная концовка у последнего рассказа Сэлинджера, все подтвердят». Маргарита допускала, что это признак «душевной болезни», следствие решения больше никого не впускать в свою жизнь, но всякий раз воспринимала свое бормотание как молитву. Она разговаривала с Кэндес.

Маргарита смотрела на фотографию и повторяла слова, которые произнесла у алтаря в тот день, когда крестили Ренату. «Обещаешь ли ты, Маргарита, что, как крестная мать, сделаешь все…» Священник говорил о наставлении ребенка на путь истинный, о поисках правды, добродетели, благочестия и смирения, о поддержании веры. Маргарита соглашалась, но только потому, что ее успокоила кротость, с которой прозвучал вопрос. «Сделаешь ли ты все, что в твоих силах?»

«Да, – подумала она, – я сделаю все, что смогу».

Фигура и вся внешность Кэндес изменилась. Сперва у нее набухла грудь, потом появился живот. Волосы стали расти с удивительной скоростью и почти сравнялись длиной с волосами Маргариты. Левая рука немела от карпального туннельного синдрома, а стоило Кэндес прилечь, ее начинала мучить изжога. Каждые двадцать минут Кэндес бегала в туалет. Впрочем, несмотря ни на что, она продолжала работать, каждый день поднималась по ступенькам в офис Торговой палаты, и бег тоже не бросила – пробегала по пять-семь миль, хотя водители притормаживали, опускали окна и уговаривали ее пойти домой.

Стояло лето. Однажды Кэндес пришла в ресторан днем, в самый разгар подготовки к вечеру: Маргарита обжаривала перцы, выпаривала бульон, мариновала стейки из тунца. Кэндес расцеловала ее в обе щеки и потребовала обед.

– Тут тебе не забегаловка, – проворчала Маргарита. – Ты же знаешь, что я не готовлю обед. И сама порой не обедаю.

– Ладно, для меня можешь не готовить, а как насчет ребенка?

Десять недель подряд Кэндес приходила почти каждый день. Раньше она брала на работу печенье, морковные палочки, яйца вкрутую и ела прямо за столом; теперь, когда у нее появился волчий аппетит, этой еды не хватало. Маргарита готовила открытые пироги – киши, салат «Цезарь», горячие бутерброды «Крок месье» с сыром и ветчиной (Маргарита ела такие в Париже), гаспаччо, сандвичи с беконом, латуком и помидорами, салат из тунца. Она стала частью беременности Кэндес. Маргарите нравилось, что, пока она готовит, подруга ждет на кухне и в это время принадлежит только ей. Они подолгу разговаривали, почти как в былые дни, до появления Дэна. Кэндес волновалась из-за ребенка.

– Я не смогу быть матерью, – говорила она Маргарите. – Я не знаю, что делать.

– Никто не знает.

– Да, но у меня нет теплых материнских чувств, как у других женщин.

– Они обязательно проснутся с рождением ребенка.

– Я вообще не люблю детей! Мне всегда казалось, что дети – это ужасно скучно.

– Говорят, со своими все по-другому.

– Откуда ты знаешь?

Маргарита переплела пальцы с пальцами Кэндес.

– Ты будешь замечательной мамой!

– Правда?

Кэндес перестала употреблять алкоголь и быстро уставала, однако по-прежнему два-три раза в неделю приходила с Дэном в ресторан, чтобы поужинать с Маргаритой и Портером. Маргарита настаивала.

– Придешь сегодня вечером? – спрашивала она за обедом.

– Даже не знаю, – отвечала Кэндес. – Такая усталость…

– Приходи, пока еще можешь. Когда появится малыш, все изменится.

В конце концов Кэндес уступала.

– Хорошо, мы придем. В девять часов. Увидимся!

Живот Кэндес выглядел весьма внушительно – идеально круглый и твердый как камень. Посетители ресторана не могли удержаться, чтобы не постоять у западной банкетки.

– Мальчик, – заявил один из гостей. – Наверняка у вас будет мальчик!

Всех четверых сердило, что в их разговор постоянно вмешиваются.

– Потрясающая бесцеремонность! – возмущался Дэн. – Каждому нужно поговорить с беременной женщиной!

– Конечно, они рады за нас, но я чувствую себя общественной собственностью, – поддерживала его Кэндес.

Кэндес пила минеральную воду, пока Дэн, Портер и Маргарита наслаждались коктейлями и вином – две бутылки, три, четыре, потом по стаканчику портвейна или ликера. Наверное, во время беременности они втроем пили больше, чем когда-либо. И часами разговаривали: о Рейгане, о том, кто станет его преемником, есть ли шанс у демократической партии, и если да, то им нужен кандидат поубедительнее Уолтера Мондейла, который в последний раз выглядел довольно жалко…

Однажды Кэндес прервала разговор громким возгласом:

– Ой, ребенок пинается!

Маргарита положила ладонь на гладкий круглый живот подруги. Совершенно естественное побуждение, как считала Маргарита. Сама она никогда не родит, так хотя бы косвенно ощутить, что это такое – ждать ребенка. Она почувствовала легкое, но настойчивое постукивание, как будто малыш пытался передать зашифрованное сообщение. Без всякой задней мысли Маргарита погладила живот Кэндес, словно хрустальный шар.

Дэн возмущенно фыркнул:

– Ты лапаешь мою жену. Будь добра, убери руку!

Маргарита подняла ладонь, посмотрела на Кэндес. Обычно, когда Маргарита и Дэн цапались, Кэндес выступала в роли миротворца, однако сейчас она сидела молча, опустив взгляд. Маргарита покраснела от стыда.

– Я кормлю ребенка, – сказала она.

– О да, Маргарита и ее восхитительная стряпня! Как бы мы без нее жили?

За столом повисло ужасное молчание. Маргарита взглянула на Портера. Хотя тот терпеть не мог вступать в конфронтацию, неужели он допустит, чтобы с ней разговаривали подобным образом? По взгляду Портера Маргарита поняла, что ему за нее стыдно, а потом он попытался сгладить неловкость, разлив по бокалам остатки сотерна.

– Наверное, нужно принести еще вина. Как ты думаешь, Дейзи?

– Мне уже хватит, – сказала Маргарита, бросила салфетку на тарелку и встала. – Пойду на кухню, надо кое-что сделать. Спокойной ночи.

Она обращалась к букету гортензий, потому что не хотела ни с кем встречаться взглядом.

На следующее утро Кэндес выглядела очень плохо. Под глазами залегли темные круги.

– «Крок месье»? – спросила Маргарита, выдавив улыбку. – Или сегодня день тунца?

Кэндес покачала головой.

– Я не голодна. Просто хочу извиниться перед тобой за вчерашний вечер.

– Это я виновата. Повела себя неподобающим образом.

Маргарита сама не верила своим словам. Ведь ее прикосновение было совершенно невинным. Неужели она перегнула палку? Неужели ей нельзя больше прикасаться к любимой подруге?

– Больше не буду приходить по вечерам, – сказала Кэндес. – Слишком тяжело. Я так устаю!

– Нет! Ни в коем случае!

В голосе Маргариты слышалось отчаяние, и она вдруг представила, как выглядит со стороны: женщина, которая боится, что ее бросят и она останется одна. И это та Маргарита, что гордилась своей силой и независимостью, та, что выбрала слово «свободная»!

– То есть хорошо. Конечно, оставайся дома.

Кэндес подошла к раковине, где Маргарита посыпала специями нарезанного полосками морского окуня, и положила руку на плечо подруги.

– Ребенка на всех хватит.

– Вообще-то речь о тебе. Тебя на всех нас не хватает, – усмехнулась Маргарита.

Часы отбили половину часа. Душ, потом прическа, лицо, одежда. Только эти пункты из списка остались невычеркнутыми, и Маргарита почему-то разволновалась. Она подошла к холодильнику, оценивающе взглянула на шампанское. Кэндес всегда предлагала выпить перед каким-нибудь важным событием или выходом в свет, и теперь Маргарита понимала почему. За все годы с Портером у Маргариты никогда не было такого тревожного ожидания, как сейчас. Она достала бутылку шампанского, хлопнула пробкой и налила на три пальца в баночку из-под джема.

Сделала глоток. Вкуса она не чувствовала, однако холодное покалывание пузырьков вызвало в памяти поднятые брови Портера, его выпуклые глаза, прохладу оцинкованной барной стойки под обнаженными локтями, стук вилок по тарелкам, смех, голоса (голос Кэндес пробивался сквозь все остальные)… Вдруг Маргарита вспомнила прыщавого парнишку из винного магазина и его смущение, когда он узнал цену шампанского. Похоже, он вообще не понял, зачем оно нужно. Маргарита рассмеялась.

«Так, теперь в душ», – подумала она.

Телефон зазвонил, когда она вышла из душа. Дверь в ванную была закрыта, гудел потолочный вентилятор. Шампанское ударило в голову. Маргарита слышала телефон, но не сразу поняла, что это за звук и откуда он исходит.

Перед тем как пойти в душ, она отыскала розовое кимоно, которое Портер привез ей из Киото. Оно нашлось в самом дальнем углу шкафа, за пятью расшитыми поварскими кителями, выглаженными и упакованными в пакет из химчистки. Маргарита завернулась в кимоно. В комнате царил полумрак, хотя солнце еще не село, и его лучи цвета жидкого золота пробивались сквозь окна спальни. Телефон не умолкал. Маргарита не стала гадать, кто это, слишком увлеклась примеркой и созерцанием себя в зеркале (как будто звонивший мог ее увидеть), еще вспомнила обстоятельства, при которых Портер подарил кимоно (хотел задобрить после того, как взял в поездку не ее, а блондинистую незамужнюю тренершу по теннису, лживый изменник). Наверное, снова Дэн со своими просьбами. Или Итан, хочет пожелать ей удачи.

– Алло.

– Тетя Дейзи?

– Да, милая, здравствуй. Как ты? Хорошо провела день?

«Наверное, нужно все-таки рассказать, как сюда добраться. Пойдет ли она пешком или возьмет такси? Или ее подвезет кто-нибудь из того дома на Халберт-авеню?» – думала Маргарита и уже хотела было спросить, как вдруг поняла, что Рената не ответила, хотя прошло уже довольно много времени. В трубке слышалось тяжелое дыхание, очень похожее на всхлипы. И ни единого слова.

– Детка, у тебя все в порядке?

– Тетя Дейзи…

Судя по тусклому голосу, девочка явно собиралась сообщить неприятную новость, и Маргарите едва хватило сил, чтобы тяжело опуститься на край кровати.

– Да, милая?

– Я не смогу прийти.

– Ты не придешь? – переспросила Маргарита.

Ее будто внезапно оглушили. Господи, какая же она дура! За весь день ей ни разу не пришло в голову, что Рената может отменить встречу.

– Из-за родителей моего жениха, – пояснила Рената. – Они не хотят, чтобы я уходила. Уперлись, и все. А я не могу с ними спорить, поскольку сделала нечто ужасное.

Ужасную вещь? Маргарита думала о родителях жениха, бывших своих клиентах, которым наверняка не хватает ее ресторана. Эти люди требуют, чтобы Рената пропустила ужин с собственной крестной, которую по ряду серьезных причин не видела четырнадцать лет. Родители жениха не понимают, как это важно для них обеих. Нет таких ужасных проступков, из-за которых Рената не должна с ней видеться!

Однако вслух Маргарита ничего не сказала. «Она не придет», – промелькнуло у нее в голове. Потом всплыли слова «сокрушительный удар» и «жестокое разочарование». Как теперь войти в гостиную и увидеть стол, накрытый на две персоны? Что делать с приготовленной едой? Мысли беспорядочно метались. Это все шампанское, решила Маргарита, не надо было его пить. Видит бог, если бы она уступала своим желаниям, то каждый день выпивала бы одну-две бутылки и давно бы стала алкоголичкой. Допилась бы до цирроза печени.

Маргарита сжала телефонную трубку, напомнив себе, что разговор не закончен. Надо его продолжить – ради собеседницы.

– Что именно ты сделала?

– Я сбежала.

– Как это?

– Уехала на пляж и никому не сказала, куда я еду. С парнем, который… здесь работает.

Она выделила слово «парень», подумала Маргарита. Но как ей ответить?

– Мы поехали на пляж Мейдкьюкам.

Маргарита издала непроизвольный звук, словно из проколотого шарика вырвался воздух. Мейдкьюкам. Бедная девочка!

– Ты видела крест?

Рената снова начала плакать.

– Да, – всхлипнула она и, похоже, вытащила из коробки бумажную салфетку. – Это ведь в память о ней, да?

– Да, в память о твоей маме.

Маргарита сделала его своими руками. Купила в строительном магазине деревянные бруски, покрыла тремя слоями плотной белой краски, сколотила крест. Она работала как в тумане, чтобы только занять время, через три дня после гибели Кэндес и за день до ее похорон. Маргарита размягчила землю горячей водой из термоса и забила крест в песчаную почву кухонным молотком. А потом уехала. Она думала, что будет приезжать туда как на могилу, каждую неделю оставлять цветы, однако больше ни разу там не была.

– Я знала! Сразу поняла, как только увидела.

Хорошо. Маргарита все никак не могла понять, зачем установила там крест. До этой минуты.

– Жаль, что ты не придешь! Мне так жаль!

«Вернее, мне очень плохо. Я в полном отчаянии». Маргарита сама чуть не плакала, ей хотелось забиться в истерике. Она едва не перечислила Ренате все усилия, которые затратила на подготовку к ужину, но это было бы эгоистично и грубо. Впрочем, может, еще есть шанс исправить ситуацию.

– А если я поговорю с родителями твоего жениха?

– Ой, нет! Не хочу вас в это вмешивать.

– Ты уверена, детка? Я бы им объяснила…

– Спасибо, тетя Дейзи, не надо.

А вдруг родители жениха – лишь предлог? Вдруг Рената просто не хочет с ней встречаться? Возможно, кто-нибудь отпустил нелестное замечание в адрес Маргариты или пересказал самые отвратительные сплетни…

– Ну что ж, ладно, – сказала Маргарита.

Ей стало стыдно за свою настойчивость. Ее снова отвергли, снова нарушили обещание. Пора бы к этому привыкнуть.

– Они говорят, чтобы я навестила вас завтра. Я могла бы прийти к обеду. Или лучше к завтраку?

– К завтраку? – переспросила Маргарита.

Кто-то более сговорчивый ухватился бы за эту возможность и подумал о яичнице или омлете и блинчиках с начинкой из свежих персиков, но Маргарита считала, что их встреча многое потеряет, если произойдет при неумолимом и ярком солнечном свете. Придется пожертвовать доверительностью. Маргарите казалось, что признания, которые она хотела сделать, возможны только при свечах и за вином, и чтобы можно было говорить, говорить, пока не уснешь. Обидно менять планы после того, как столько переделала и мысленно расписала вечер во всех подробностях. Почему она должна под кого-то подстраиваться? Девочке пора понять, что нельзя так безжалостно разбивать чьи-то надежды. Впрочем, в конце концов Маргарита решила не отталкивать крестницу. Пусть будет яичница. И блинчики с персиками.

– Приходи на завтрак. Или к обеду.

Можно подать сандвичи с холодным мясом и салат из спаржи.

– Приду на завтрак, как только проснусь.

К собственному удивлению, Маргарита рассмеялась:

– Значит, увидимся завтра.

– Спасибо, тетя Дейзи! Хорошо, что вы меня поняли.

– Для тебя, милая, все, что угодно, – ответила Маргарита, и она не шутила.

Солнце село. Окна порозовели в лучах заката, затем потемнели. Даже здесь, в самом сердце города, слышалось пенье сверчков. Маргарита не включила свет и не переоделась. Она сидела на кровати, пока безжалостные старые часы еще дважды не отбили время, потом встала. Она двигалась легко и проворно, словно все эти годы была слепой, а сейчас прозрела. Ей не хватило духу спрятать до завтра вырезку и хлеб, и она оставила все как есть. Достала из морозильника охлажденный бокал, наполнила шампанским, отнесла вместе с бутылкой на накрытый стол. Зажгла свечи. В темном окне напротив Маргарита увидела себя – женщину, которая пьет в одиночестве, – и приветственно подняла бокал.

Часть вторая

Званый ужин

19 августа 2006 г., 18.32

– А вот и Робинсоны приехали! – сообщила Сьюзен Дрисколл.

Они с Ренатой стояли у подножия лестницы, в нескольких шагах справа от распахнутой входной двери. Сьюзен поправила прическу, потрогала свои серьги и, удостоверившись, что выглядит идеально, оглядела Ренату.

– Господи, что это за отметина у тебя на подбородке? Ты как будто дралась на ринге!

Рената непроизвольно коснулась лица. Сама она заметила ужасный багровый синяк от доски для серфинга только пару минут назад. Теперь подбородок пульсировал тупой болью, обгоревшая кожа на носу и щеках саднила. Сьюзен дала Ренате тюбик с кремом алоэ, которым та щедро намазалась. После крема кожу стянуло; лицо стало как будто хрупким, от улыбки готовым рассыпаться. Объяснить, откуда взялся синяк, не упомянув Салли, она бы не смогла и предпочла промолчать. Обидно, конечно, что Сьюзен обратила внимание только на синяк и не оценила ее усилий выглядеть как можно лучше. Рената надела белую блузку с глубоким вырезом, короткую розовую юбку и розовые босоножки, украшенные буквой «Р», но, похоже, надо было натянуть на голову пакет.

Робинсоны вошли в дом и отвлекли внимание от ее синяка. Гости приехали втроем – взяли с собой дочь, ровесницу Ренаты и Кейда. Наверняка для того, чтобы Рената с ней подружилась. Джо Дрисколл с Кейдом тоже вышли в фойе. Все обменивались поцелуями, пожимали руки, хлопали друг друга по спине и по плечу, а когда с приветствиями покончили, Сьюзен вытолкнула на середину импровизированного круга Ренату.

– А вот и будущая миссис Кейд Дрисколл.

Рената попыталась улыбнуться, хотя подобное представление показалось ей оскорбительным. Ее словно низвели до сообщения в местной газете. Она протянула руку. Мистер Робинсон, высокий лысеющий мужчина в очках-половинках и галстуке-бабочке, пожал ее первым.

– Приятно познакомиться. Кент Робинсон.

– Рената Нокс, – сказала Рената. При всей торжественности официальной церемонии знакомства, Сьюзен не удосужилась назвать ее имя.

Миссис Робинсон – коротко подстриженная брюнетка, такая же стройная и тщательно накрашенная, как будущая Ренатина свекровь, – излучала такую же наигранную доброжелательность. Крепко обняв Ренату, она чмокнула ее в обожженную солнцем щеку и воскликнула:

– Ох, Сьюзен, да тебе повезло!

– И не говори! – согласно кивнула Сьюзен с лучезарной улыбкой, как будто перед ней стояла не обгоревшая Рената с синяком на лице, обманщица и изменщица, которая разбила вазу, стащила список и сбежала, а кто-то совершенно другой.

– Рената, а это Клэр, дочь Кента и Кэти, – обратилась Сьюзен к Ренате тем ласковым голосом, что обычно приберегала для кота. – Кейд и Клэр вместе учились в школе. Они давние друзья.

Рената улыбнулась дочери Робинсонов, мысленно напомнив себе, что первое впечатление не всегда верное. Взять, например, как все обернулось с Салли. Впрочем, выглядела Клэр Робинсон еще хуже, чем сама Рената. Она надела длинную юбку в крестьянском стиле, мужскую белую футболку и кожаные сандалии, подклеенные белым медицинским пластырем. Длинные каштановые волосы Клэр так спутались, что уже походили на дреды, а кожа была совсем белой, как у гейши с толстым слоем пудры. Рената впервые видела такую бледную кожу и подумала, что веснушки на носу и щеках Клэр похожи на черные бобы в ванильном мороженом. При взгляде на эту девицу на ум приходили слова вроде «беспризорник» и «оборвыш». Клэр определенно смахивала на уличного мальчишку из романов Диккенса, хотя ее голубые глаза возбужденно горели. Интересно, может, она на наркотиках?

– Привет! – поздоровалась Рената и на всякий случай, если вдруг Клэр не расслышала ее имя, добавила: – Меня зовут Рената.

Какое-то время Клэр довольно бесцеремонно смотрела на нее в упор, потом протянула влажную вялую ладонь.

– Приятно познакомиться. Я так удивилась, когда узнала, что Кейд помолвлен!

– Ну да, мы еще слишком молоды, – сказала Рената.

– Клэр и Кейд вместе учились в школе, – повторила Сьюзен и прерывисто вдохнула. – Давайте пойдем в гостиную и выпьем.

Они разделились на три группы. Возглавили процессию мистер Робинсон, Джо Дрисколл и Кейд, которые шли медленно, подстраиваясь под прихрамывающую походку Джо. К вечеру он сильно устал, катаясь на яхте, и потому опирался на палку. Сьюзен, миссис Робинсон и Клэр следовали за ними, а Рената замыкала шествие. В своей короткой обтягивающей юбке и с безобразным синяком на подбородке она чувствовала себя проституткой с бульвара Сансет.

Рената вдруг почувствовала чье-то едва уловимое присутствие и поняла, что не она одна плетется сзади. Кто там еще, Мистер Роджерс? Она оглянулась и с удивлением увидела Николь. Одетая в черные брюки, рубашку и черный фартук, та бесшумно закрыла дверь и убрала бирюзовую накидку миссис Робинсон. Рената все еще злилась на Николь – а как еще относиться к доносчице? – но к злости примешивалось странное ощущение родства. Николь была темнокожей, как ее лучшая подруга, по которой Рената ужасно скучала, особенно в этой странной и двусмысленной ситуации, а еще Николь работала на Дрисколлов, как и Майлз. Рената по-прежнему испытывала к нему смутное влечение, хотя понимала, что они, вероятно, больше никогда не встретятся. Из-за этих воображаемых ниточек, связывающих их обеих, Рената сочла возможным замедлить шаг и подождать Николь. Рената подыскивала слова, чтобы сказать, что она отличается от этих людей. Как будущая миссис Кейд Дрисколл – от одной этой мысли мороз по коже! – она тоже пешка в руках Сьюзен и такая же прислуга, как Николь.

– Вы сегодня столько работали! Надеюсь, ваш рабочий день уже закончился?

Николь отвела глаза.

– Майлз должен был подменить меня в шесть, но он позвонил и сказал, что не придет.

Николь говорила с легким британским акцентом. Рената было удивилась, затем вспомнила, что Николь впервые произнесла больше двух слов в ее присутствии. Очарование мелодичного голоса отравил презрительный взгляд, который Николь метнула в Ренату.

– Уверена, что вы-то в курсе.

Она ускорила шаг, и Рената поспешила за ней.

– Знаете, его приятельница, Салли, получила травму, когда занималась серфингом, и ее отвезли в больницу.

Николь пренебрежительно махнула рукой:

– Мне нужно подавать напитки.

Как бы ни была Рената измучена и подавлена, она не могла не признать, что гостиная Дрисколлов – идеальное место для приемов теплым летним вечером. В комнате царил полумрак, горели только свечи и мягкий флуоресцентный свет над домашним баром. Белые диваны сдвинули полукругом напротив распахнутых настежь стеклянных дверей. С журнального столика убрали коллекцию фарфоровых яиц и стопку журналов «Туризм и отдых» и расставили на нем тарелки с едой – паштетом из копченого луфаря, крекерами, виноградом, сырными палочками, орешками и оливками. На террасе, украшенной бамбуковыми светильниками-факелами, стоял накрытый красной клетчатой скатертью стол со щипцами для разделки лобстеров, чашечки для подогрева сливочного масла, коктейльные вилки и пластиковые нагрудники. За террасой Рената увидела море с серебристой лунной дорожкой, почувствовала запах морской воды, услышала, как волны бьются о борт лодки Джо Дрисколла. «Когда мы поженимся, – сказал Кейд зазывным тоном ведущего телевикторины, – все это будет твое».

Перед Ренатой возникла дилемма: к какой из двух групп присоединиться? Конечно, рядом с Кейдом было бы спокойнее, хотя Рената злилась на него с той минуты, как отменила ужин с Маргаритой. Спустившись вниз, она уже несколько раз бросала в сторону Кейда ледяные взгляды (чуть раньше он робко постучал в дверь ее комнаты, наверняка хотел секса, но Рената не открыла и довольно грубо попросила его уйти и не мешать ей готовиться к вечеру). Однако Кейд, похоже, нисколько не раскаивался и не чувствовал себя виноватым. Казалось, он не замечал Ренату и не желал признавать, чем она пожертвовала ради компании Робинсонов. Присутствие Клэр тоже не радовало – в первую очередь потому, что никто не удосужился предупредить Ренату. Все выглядело так, будто Дрисколлы что-то скрывали. Если к ужину ждут давнюю школьную приятельницу Кейда, почему бы не сказать об этом заранее? Впрочем, Клэр Робинсон, похоже, совсем не интересовала Кейда. Они даже не поздоровались. Сейчас Кейд оживленно рассказывал Кенту Робинсону о своей новой работе, а Джо Дрисколл стоял рядом, опираясь рукой на трость и стараясь не привлекать внимание к другой руке, которая сильно тряслась.

Решив, что с мужчинами ей будет некомфортно, Рената осталась с Сьюзен, миссис Робинсон и Клэр. Обе замужние дамы отличались чрезвычайной худобой, и Рената представила, как они идут через людную комнату, буквально рассекая толпу. Они говорили о какой-то женщине, матери трех маленьких детей, возможно, их приятельнице, у которой обнаружили рак груди. Опухоль уже дала метастазы.

– Честно говоря, я считаю, что она сама виновата, – заявила миссис Робинсон. – Маммограмма раз в год, и никаких проблем!

Клэр изумилась:

– Господи, мама, что ты такое говоришь!

– Бедные детки! – сказала Сьюзен.

Рената не любила истории о несчастных детях-сиротах. Не успела она подумать, что не хочет это выслушивать, и подойти к мужчинам, как Николь принесла напитки.

– Коктейль «Спритцер» с белым вином, – объявила она, дружелюбно улыбаясь дамам, особенно Ренате.

«Интересно, простила она меня или просто притворяется?» – подумала Рената, сомневаясь, что в комнате найдется хоть один искренний человек, не исключая ее саму. Она взяла с подноса бокал.

– Спасибо!

Миссис Робинсон тоже взяла коктейль. Клэр и Сьюзен отказались. Клэр попросила горячего чая с молоком и специями. «Если, конечно, вас не затруднит!» Николь ответила, что никаких проблем, сейчас принесет. Рената заметила на столике рядом с Сьюзен наполненный до краев бокал белого вина. Сьюзен схватила его, как только гостям предложили напитки.

– Давайте выпьем за конец лета! – провозгласила она. – И за помолвку Кейда. И за то, что мы собрались!

Рената, миссис Робинсон и Сьюзен чокнулись бокалами, а Клэр улыбнулась и весело подняла руку, как будто тоже держала бокал. Рената отпила довольно много искрящегося, фруктово-винного коктейля, надеясь, что Николь его не отравила. Бросила взгляд на Кейда, который пил пиво и по-прежнему беседовал с Кентом Робинсоном о своем будущем в сфере компенсационных сделок. Джо Дрисколл не мог одновременно опираться на палку и держать стакан и потому сел на диван, откуда благосклонно улыбался Кейду и Кенту, однако в разговоре уже не участвовал. Рената решила подсесть к нему. Если в этой комнате все-таки есть хоть один приличный человек, то наверняка это Джо Дрисколл, подумала она. С ним можно поговорить о мореплавании.

– Как хорошо, что Рената с нами, – заметила Сьюзен. – У нее были другие планы на этот вечер.

– Неужели? – переспросила миссис Робинсон, будто не веря своим ушам.

– Я должна была ужинать со своей крестной, Маргаритой Биль, – объяснила Рената.

– Не может быть! Той самой Маргаритой Биль? Шефом из «Зонтиков»?

Сьюзен самодовольно улыбнулась и подтолкнула подругу локтем. Казалось, она сейчас лопнет от гордости, словно только что сообщила о родстве Ренаты с королевой Великобритании.

– Да. Она ее крестная.

– В самом деле?

– Она была лучшей подругой моей мамы. Кэндес Харрис Нокс, может, знаете?

– Рената лишилась матери в раннем детстве, – сказала Сьюзен, поцокав языком. – Мы с Джо часто ходили в тот ресторан.

– Конечно, и мы тоже, – кивнула миссис Робинсон. – Господи, как давно это было!

– Думаю, я помню твою маму, – заявила Сьюзен. – Хотя вряд ли. Я только изредка видела Маргариту Биль. Она обычно садилась ужинать с друзьями, когда все остальные посетители шли домой или перебирались в бар. Вынуждена признать, я не входила в ее компанию.

– Я тоже, – поддакнула миссис Робинсон. На миг она погрустнела, затем продолжила: – Значит, Маргарите Биль сейчас лучше? Столько странных слухов ходило, когда ресторан закрылся!

– О да! – Сьюзен глотнула вина и коснулась руки будущей невестки. – Ты, должно быть, знаешь о ее расстройстве.

Лицо Ренаты горело, челюсть пульсировала тупой болью. Она пригубила коктейль, решив, что не скажет ни единого слова, и посмотрела на Клэр, которая не спускала с нее глаз.

– В связи с этой историей я вспоминаю, как Винсент Ван Гог отрезал себе ухо, – сказала миссис Робинсон и нервно хихикнула: – Надеюсь, ей сейчас лучше. Надо же, твоя крестная! Потрясающе!

С трудом сдерживаясь, чтобы не влепить миссис Робинсон пощечину или не послать ее куда подальше, как советовал голос Экшн в ее голове, Рената отошла к столику с едой. Она весь день ничего не ела, кроме дурацкого банана. Намазав паштетом крекер, Рената отправила его в рот. Сзади перешептывались Сьюзен и миссис Робинсон. До Ренаты донесся сердитый шепот Клэр:

– Мама, хватит! Ты ужасная сплетница!

Рядом возник Кейд.

– Все нормально? – поинтересовался он.

Рената думала о Винсенте Ван Гоге. Однако прежде, чем она успела обратиться к Кейду, Николь еще раз принесла напитки.

– Рената? – предложила она.

Рената залпом допила коктейль, поставила пустой бокал на поднос и взяла полный.

– Спасибо, – поблагодарила она Николь. – Похоже, в этой комнате вы одна знаете мое имя.

– Да ладно тебе, – вмешался Кейд. – Я тоже знаю.

Рената одарила его свирепым взглядом. Николь ушла. Четверо взрослых собрались группкой и прошествовали на террасу. Джо Дрисколл шел без палочки, опираясь на руку жены.

Рената отпила из бокала. С каждой секундой еще все больше распирала злость.

– Что случилось? – спросил Кейд. – Скажи мне.

«Сжигай!» – мелькнуло у Ренаты в мозгу. Но она боялась. Если она скажет, что произошло с Майлзом, Кейд может ее простить. В этом-то и ужас. Если он ее простит, она никогда не освободится. Будет всегда перед ним в долгу.

– Ничего, – буркнула Рената и взяла горсть орешков. – Я просто хочу есть.

– Точно? – спросил он.

В голосе Кейда звучала наигранная веселость, он явно притворялся. До Ренаты вдруг дошло почему: в нескольких шагах от них стояла Клэр Робинсон и тихонько посмеивалась над остроумными фразами, вышитыми на диванных подушках. «Боже, не введи меня в искушение, я сам знаю туда дорогу». Клэр слышала каждое слово и теперь, когда взрослые вышли, было бы невежливо не включить ее в разговор. Странно, что Кейд с его превосходными манерами так не поступил.

Рената повернулась с вымученной улыбкой.

– Так вы с Кейдом учились в одной школе! Как интересно! Я никогда не встречала однокашников Кейда.

Она несколько погрешила против истины. В университете была девушка, которая окончила «Чоут» через год после Кейда. Она носила черные накидки, красила волосы в белый цвет и густо мазала веки тенями. Увидев в кампусе Кейда с Ренатой, она громко свистнула и закричала: «Кей-ди! Кей-ди! Привет, детка!» Честно говоря, Рената побаивалась этой девицы, Эстер. Интересно, Клэр ее знает? Может, они подруги?

– Да, мы с Кейдом сто лет знакомы, – ответила Клэр, накручивая на палец немытые волосы.

– Да, – подтвердил Кейд. – Мой отец и мистер Робинсон вместе учились в Школе бизнеса. А мы с Клэр проводили здесь каждое лето, пока не выросли.

Клэр улыбнулась Кейду из-за кружки с чаем.

– Да уж, одни танцы в юношеском яхт-клубе чего стоят!

– Ага, – кивнул Кейд.

Рената потянулась за очередным крекером. Она улавливала какие-то странные флюиды. Клэр явно влюблена в Кейда. Похоже, всю жизнь по нему сохнет.

С террасы донесся взрыв смеха. Рената, Кейд и Клэр посмотрели в ту сторону. Сьюзен и Джо стояли рука об руку, Робинсоны тоже. Обе пары смотрели на водную гладь. Рената подумала, что из гостиной они кажутся вполне приличными людьми. Интересно, будет ли трудно поддаться этой иллюзии – смотреть сквозь пальцы на то, как Кейд и Клэр обмениваются непонятными ей воспоминаниями, пить вино, есть лобстеров с лимоном и маслом, смеяться, болтать и радоваться, что попала в компанию избранных? Сможет ли она так поступить? Притвориться совершенно другим человеком?

– В каком колледже ты училась? – спросила Рената у Клэр.

– В Беннингтонском[29].

Рената нисколько не удивилась. Было в Клэр что-то бунтарское, взять хотя бы, как она нарядилась для званого ужина. Бюстгальтер Клэр не надела, и ее соски вызывающе торчали под тонкой тканью белой футболки. Наверняка Клэр понравилась бы Экшн. Рената попыталась пробудить в себе симпатию к Клэр хотя бы потому, что та была полной противоположностью своей матери и Сьюзен, но безуспешно. Клэр смотрела на Ренату свысока, как будто обладала тайным знанием. Она ходила по дому Дрисколлов с хозяйским видом, хотя на самом деле все здесь со временем должно было достаться ей, Ренате.

– Вермонт очень далеко от Нью-Йорка, – продолжила Клэр. – Так что мы с Кейдом почти не виделись. Кроме одного семестра в Лондоне, в предпоследний год учебы.

– Ты тоже училась в Лондоне? – спросила Рената.

Кейд считал, что польза от учебного семестра за границей сильно преувеличена, но поехал в Лондон потому, что все так делают. Все учатся в Лондонской школе экономики и покупают полный шкаф сшитых на заказ рубашек. Рената догадывалась, что после того, как она выйдет замуж, учеба за границей ей не светит, хотя они с Экшн мечтали о Барселоне. Хотели пройтись в полночь по бульвару Рамбла, пить сангрию и учиться танцевать фламенко. Это было бы куда круче, чем проторчать в холодном, суетливом Лондоне, как Кейд и Клэр.

– Какое совпадение, вы были там в одно время!

Кейд с Клэр уставились на Ренату, как будто у нее выросла вторая голова. Рената осторожно потрогала синяк. Он напомнил ей о Салли.

– Вообще-то мы с Клэр ездили в Лондон вместе, – сказал Кейд.

– Что?

Кейд произнес «вообще-то» по-особому, с подтекстом. Рената бросила на них недоуменный взгляд. Кейд и Клэр стояли рядом, словно у двери в свой дом; казалось, они вот-вот пригласят Ренату зайти в гости. Вдруг ее осенило: они же когда-то встречались, были любовниками!.. Ренате это показалось забавным и милым, ну почти. Она понимала, как много у них общего: родители Кейда и Клэр дружат, а их самих объединяет прошлое. При случае Кейд мог разыграть из себя пламенного либерала. Интересно, отвергал ли он ценности и принципы господствующих классов, когда был с Клэр? Рената представила, как он держит Клэр в объятиях. Хрупкая, похожая на куклу, она весила не больше перышка, Кейд смог бы поднять ее одной рукой. Нравилось ли это Клэр? Касался ли он ее сосков? Целовал ли ее в нос, на котором веснушки видны так отчетливо, что их можно пересчитать?

Рената повернула кольцо камнем внутрь. Уже который раз за день ей стало стыдно. В довершение всего Клэр опять смотрела на нее в упор. Да что с этой девицей такое? Рената вспомнила насмешку из детства: «Глаза сломаешь!»

– Мне нужно в дамскую комнату, – сообщила Клэр и удалилась.

Кейд взял Ренату за руку немного резче, чем следовало.

Где-то в доме зазвенел телефон. Рената высвободила руку и бросила в рот еще горсть орешков. Грубые манеры? Ну и пусть, наплевать. Николь торопливо прошла из кухни на террасу, многозначительно посмотрев на Ренату. Даже Николь знала о Кейде и Клэр, отсюда и внезапная дружелюбность. Конечно, забавно наблюдать, как Ренату выставляют дурочкой. Николь позвала Сьюзен, и та проплыла мимо, бросив Джо на складном стуле.

– Рената, послушай, – сказал Кейд.

– Ты с ней встречался?

– Рената…

– Она твоя бывшая?

Кейд вздохнул:

– Да. Мы то сходились, то расходились, довольно долго. Еще со старших классов.

Рената быстро подсчитала:

– Семь лет?

Он кивнул.

– Мы окончательно расстались после Лондона. Но…

– Что – «но»? – перебила его Рената. – Впрочем, лучше молчи. Не надо ничего объяснять, пожалуйста.

Она чувствовала, что Кейд дал ей нечто очень ценное – законный повод для злости. Теперь можно сердиться из-за того, что за десять месяцев их романа Кейд так и не удосужился рассказать об отношениях с Клэр Робинсон. Периодически он упоминал о своем «школьном увлечении», и Рената подозревала, что их было несколько. Можно сердиться на то, что ее обманом вынудили отказаться от ужина с Маргаритой ради лобстеров в компании Кейда, его бывшей подружки и родителей его бывшей подружки. Можно даже злиться на Клэр – кому приятно оказаться в подобной ситуации?

До Ренаты донеслись обрывки разговора о звонке. Интересно, кто звонил? Может, Майлз? Неужели Салли умерла? Эта мысль была невыносима, и Рената сразу ее отбросила.

– У тебя синяк на подбородке, – заметил Кейд. – Майлз тебя ударил?

– Иди к черту!

– Я хотел все объяснить раньше, когда поднимался к тебе. Но ты меня прогнала.

– Пожалуйста, не надо, – попросила Рената.

– Что не надо?

– Продолжать эту тему. Сейчас я не хочу ничего обсуждать.

Подошла Сьюзен, и снова с полным бокалом вина. Ее глаза возбужденно блестели, казалось, она чем-то расстроена. Всегда идеальная прическа слегка растрепалась, густая прядь волос упала на лоб.

– Рената?

Она вопросительно подняла брови, отчего лицо сразу заболело.

– Звонил твой отец.

Сердце Ренаты ухнуло вниз и подпрыгнуло, как отскочивший от дороги камешек.

– Он уже здесь, на Нантакете! – объявила Сьюзен. – И поужинает с нами!

19.18

Узнав о приезде Дэниела Нокса, все засуетились. Сьюзен велела Николь накрыть стол еще на одного человека – слава богу, она заказала лобстеров больше, чем требовалось! – а потом приготовить западную гостевую комнату.

– С утра там мало солнца, – добавила Сьюзен, – но если мы его хорошенько подпоим, то он этому только обрадуется.

– Расскажем о помолвке, как только он появится, – шепнул Кейд Ренате. – Наверное, будет еще лучше, если я сейчас поеду в аэропорт и поговорю с ним наедине. Я должен был попросить твоей руки. Так принято, ну, ты знаешь. Если бы я не был уверен, что он откажет…

– Он уже знает, – решительно произнесла Рената. – Я ему сказала.

– Что? Когда?

– Сегодня утром, когда ты ушел кататься на яхте. Позвонила и сказала.

– Мы же договорились подождать!

– Не могла больше скрывать. Все-таки он мой отец.

– Так вот зачем он приехал! Хочет тебя забрать.

– Возможно, ты не поверишь, но я уже взрослая, – заявила Рената. – И имею право поступать, как посчитаю нужным. Я не вещь, которую можно отдать или забрать.

– Я никогда не утверждал обратное.

– Ты постоянно на это намекаешь. Мы помолвлены, но это не значит, что я твоя собственность!

Клэр вернулась из туалета. Лицо у нее было мокрое, словно она умылась.

– Наконец-то я поняла, где видела тебя раньше! – сказала она. – Сегодня на пляже. Ты ведь была на пляже Мейдкьюкам, да? Когда эту девушку вытащили из воды?

Теперь настала очередь Ренаты уставиться на Клэр. Клэр была на пляже Мейдкьюкам?

– Рената ездила туда с Майлзом, – торопливо вмешался Кейд, словно почувствовал, что Рената, возможно, начнет отпираться. – После обеда он похитил ее на пару часов.

– Повезло тебе, – хмыкнула Клэр. – Майлз просто красавчик!

– Так что там с этой девицей? – спросил Кейд. – Она выживет?

– Ага. – Клэр повернулась к Ренате: – Ты ее знала?

– Что-то у меня лицо саднит, – сказала Рената. – Пойду смажу ожог кремом алоэ, пока папа не приехал.

На террасе Кент Робинсон спросил:

– Так чем занимается этот Нокс?

– Страхованием, – ответил Джо Дрисколл. – Или перестрахованием.

– Сейчас вернусь, – буркнула Рената.

Поднявшись к себе в комнату, Рената вспомнила, что надо дышать. Включила свет и торопливо побросала все свои вещи в спортивную сумку, шепотом обращаясь к Экшн: «Все, сматываюсь. Ни за какие деньги здесь не останусь!» Она уложила влажный купальник и крем алоэ, но оставила пляжную сумку с монограммой, рубашку Майлза и список Сьюзен. Вдохнула, потом выдохнула. Отец, Клэр, Салли. С одной стороны, Рената еще не пришла в себя от того, как разворачивались события, а с другой – все было вполне логично. Может, ее поймают, но это уже не имеет значения. Никто не посмеет ей указывать.

С террасы доносились голоса Дрисколлов и Робинсонов.

– Никогда еще не было, чтобы кто-то приезжал вот так, в последнюю минуту! – негодовала Сьюзен. – Он сказал, что переночует в отеле…

– Да? Сейчас, в августе? Чем он только думал? – сказала миссис Робинсон. – У нас есть свободная комната, Сьюзен, если надо…

– О, комната и у нас есть.

Рената не слышала Кейда или Клэр. Наверняка устроились в гостиной, и Клэр описывает Ренатину измену. «А потом они с Майлзом ушли в дюны и долго не возвращались». Рената уставилась долгим взглядом на обручальное кольцо. Три карата, двенадцать тысяч долларов. Она носила его неделю, однако ни секунды не чувствовала своим. Кольцо снялось с легкостью. Рената оставила его на комоде.

Она выглянула в коридор. Никого. Перекинула сумку через плечо и торопливо прошла по коридору к задней лестнице. В одной из комнат горел свет. Рената остановилась и осторожно заглянула внутрь. От волнения и от того, что приходится удирать, как в кино про бандитов, у нее закружилась голова. Рената едва сдержала нервный смешок. В комнате Николь стелила постель. Натяжная простыня выскользнула у нее из рук и сбилась в комок. Какую-то долю секунды Рената всматривалась в хмурое лицо Николь, на котором застыло отвращение. Рената словно обрела рентгеновское зрение: все, что когда-либо скрывалось в этом доме, вдруг стало ясным. Николь и Майлз живут вместе в квартирке над гаражом. «Мы живем вдвоем». Тогда Майлз так и не признался, с кем делит квартиру. Он спит с Николь. «Прости, – подумала Рената. – Мне правда жаль, что так вышло».

Она на цыпочках спустилась по задней лестнице и вышла через заднюю дверь. «У Дрисколлов есть слуги, – прозвучал в голове голос Экшн. – Они рабовладельцы». Обожженную солнцем кожу сразу стянуло на свежем ночном воздухе. Рената стояла на гравийной дорожке возле мусорных баков, выстроившихся вдоль высокой живой изгороди между владениями Дрисколлов и их западных соседей. Она ждала в полумраке до тех пор, пока не услышала шум двигателя «Рендж-Ровера» и не увидела, как свет фар описал полукруг.

Пора. Давай!

Раздался протяжный звук. У боковой двери мяукал Мистер Роджер. Наверное, хотел, чтобы Рената взяла его с собой.

– До свидания! – прошептала она и рванула прочь.

19.33

После четырех бокалов шампанского на голодный желудок Маргарите казалось, что все вокруг приобрело какой-то странный вид. Она не могла заставить себя двинуться с места. Налила еще бокал шампанского, заранее страшась головной боли, которая настигнет ее завтра утром. Надо бы достать из холодильника мидии и соус айоли, отломить кусок хлеба – еда как губка впитает алкоголь. Самое печальное в отсутствии вкусовых ощущений в том, что теряется удовольствие от изысканных блюд. Теоретически Маргарита знала, что у мидий привкус океана, а в соусе преобладают дижонская горчица и чеснок, но для нее теперь любой деликатес похож на безвкусную жвачку. За четырнадцать лет Маргарита привыкла к потере вкуса, однако часто думала, каково это – ослепнуть или оглохнуть. Испытываешь ли тоску, когда представляешь картины Брейгеля и Вермеера, зимний закат или лицо собственного ребенка, но сам навсегда заточен в полной темноте, даже если глаза широко открыты? Обидно ли помнить ликующие звуки хора «Аллилуйя» в канун Рождества, гитарные риффы Эрика Клэптона или голос любимого человека, но жить в полной тишине?

Напольные часы в очередной раз отбили половину часа. Семь тридцать: этот миг должен был стать кульминацией сегодняшнего суматошного дня. Вот теперь можно себя пожалеть.

В дверь постучали. Нет, наверное, послышалось. Маргарита посмотрела в сторону прихожей, однако не двинулась с места. Замерла, будто испуганный кролик, прекрасно понимая, что если кто-нибудь заглянет в окно, она будет видна как на ладони.

Снова стук в дверь, еще настойчивее. Маргарита боялась не столько злоумышленников, сколько того, что какой-нибудь доброхот решил ей помочь. Она медленно встала, сориентировалась в пространстве, измерила взглядом путь от обеденного стола до входной двери. Выругалась про себя за то, что не оделась подобающим образом и до сих пор в кимоно. Она вспомнила всех великих людей, которые писали о пьянстве. Пальма первенства принадлежала Хемингуэю с его мехами для вина и рефреном «Он был очень пьян». Тем не менее никто не постиг суть действия четырех бокалов шампанского, выпитых на голодный желудок. Не описал, как бурлит кровь, как глаза то расширяются, то сужаются, и, самое главное, как меняется восприятие мира. Все кажется смешным, странным, преувеличенным. Окружающая обстановка расплывается, становится мягче, но в то же время необыкновенным образом проясняется. Кто-то стучит в дверь, и она, Маргарита, пусть и пьяная, встала, чтобы открыть.

Бывали вечера, когда в ее ресторане много, очень много пили. Коктейли, шампанское, вино, портвейн, ликеры – просто удивительно, сколько выпивали клиенты, да и сама Маргарита. Много раз она брела домой по пустынным улицам, опираясь на Портера и распевая песни. Зачастую ее рассудок туманился, и она говорила глупые, несправедливые и даже жестокие вещи, совершала необдуманные поступки (взять хотя бы случай с Дэмианом Виксом!), но это ее не останавливало. Маргарита до сих пор любила выпить и считала, что ощущение всемогущества, навеянное алкоголем, – чудесный божий дар. Потянувшись к дверной ручке, она вдруг подумала, что ей повезло: алкоголь никогда не побеждал ее, как, скажем, Уолтера Аркейна. Она никогда не глушила дрянной виски в десять утра и не сбивала потом несчастных бегунов, гоняя на сумасшедшей скорости по обледенелым дорогам. От одной этой мысли Маргарита протрезвела и хмуро распахнула дверь, не задумываясь, кто там может быть. Да хоть этот чертов почтальон, который приходит, когда захочет!

– Тетя Дейзи?

Маргарита услышала слова прежде, чем увидела лицо. Она все-таки пришла, подумала Маргарита и, не веря своим глазам, вгляделась в гостью. Рената Нокс собственной персоной, крестная дочь, красная и вспотевшая, стоит, тяжело дыша, слева на подбородке лиловеет синяк. Светлые волосы стянуты в хвостик, одета в белую футболку и розовую юбку, между маленьких грудей врезается ремень громоздкой спортивной сумки. Похоже, Рената бежала в босоножках всю дорогу от Халберт-авеню, но Маргарите она показалась невыразимо прекрасной. Вылитая Кэндес.

– Милая!

– Можно войти? – спросила Рената. – Я сбежала.

– Да, конечно.

Маргарита впустила девушку в дом, по-прежнему не веря своим глазам. Неужели она все-таки пришла? Маргарита закрыла дверь, а когда Рената бросила на нее встревоженный взгляд, заперла на замок.

– Спасибо, – поблагодарила Рената.

– Тебе спасибо!

Маргарита вытащила из морозильника второй бокал для шампанского, наполнила до краев. Рената бросила тяжелую сумку на пол.

– Можно я останусь переночевать?

– Конечно! – кивнула Маргарита.

Радуясь за себя и за одну из спален наверху, которая наконец-то дождалась гостей, она не сразу поняла очевидное: на Халберт-авеню что-то явно не заладилось. Маргарита вручила шампанское Ренате, та благодарно взяла бокал.

– Давай, выпей сразу. Судя по твоему виду, тебе не помешает. Через минуту сядем за стол.

Маргарита собиралась сервировать закуску в гостиной, но потом решила, что там чересчур чопорная обстановка. Напольные часы будут взирать на них с Ренатой, как вооруженная стража. Значит, стол на кухне. Маргарита принесла туда коктейльные салфетки в горошек, зубочистки, мидии, соус айоли. Она осталась в кимоно, не хотела ни на минуту выпускать Ренату из виду – вдруг девочка исчезнет так же неожиданно, как и появилась?

– Садись, пожалуйста, садись!

Рената рухнула на кухонный стул. Все еще встревоженное лицо девушки горело от солнечного ожога. Она наколола на зубочистку мидию и окунула в густой чесночный соус.

– Ты можешь объяснить, что случилось?

Предполагалось, что сегодня вечером говорить будет Маргарита, и она заранее беспокоилась, как начать разговор. Теперь такая необходимость отпала.

Рената не спешила объяснять. Она ела. Отправляла в рот одну за другой мидии, не замечая, как соус обильно капает на стол. Впрочем, она обратила на это внимание, когда запачкала футболку. Вытерла капли соуса салфеткой, оставив белесые пятна.

– Извините, я умираю от голода.

– Ешь! Угощайся!

– Восхитительно! – пробормотала Рената. – Просто божественно вкусно!

Рената допила шампанское и попыталась расслабиться. Скоро ее найдут. Кто-нибудь обязательно сюда явится, но она никуда не пойдет. Пусть попробуют заставить!

– Милая? – спросила Маргарита.

Рената видела фотографии тети Дейзи в свадебном альбоме родителей. На тех фотографиях крестная была в пурпурном платье, заплетенные в косу волосы собраны на макушке в тяжелый узел, похожий на шляпу. В конце альбома лежали фотографии Маргариты со свадебного приема. На одном снимке ее сфотографировали с распущенными длинными волосами, вьющимися после тугого плетения. Маргарита переоделась в черный свитер с высоким горлом и черные брюки; в одной руке она держала сигарету, в другой – бокал красного вина. Ренатины родители тоже попали на эту фотографию, а еще дядя Портер, дядя Чейз и одна из официанток. Снимок сделали в парижском кафе – все такие сексуальные и слегка улыбаются, окутанные сигаретным дымом. Маргарита выглядела очень эффектно, и Рената сохранила в памяти этот образ: ее крестная, знаменитый шеф-повар с изысканным вкусом, лучшая подруга матери.

У сегодняшней Маргариты были короткие взлохмаченные волосы (честно говоря, она, похоже, стригла их сама), и выглядела она намного старше, чем на фотографиях. На ней было розовое шелковое кимоно, и этот предмет одежды сразу заинтересовал Ренату. Экшн наверняка выбрала бы себе что-нибудь подобное в магазине подержанных вещей. У этого кимоно был свой характер, своя история. Если бы оно принадлежало Сьюзен Дрисколл, та прятала бы его на чердаке и вытаскивала только для костюмированных вечеринок, скажем, на Хеллоуин. Маргарита же вышла в нем к ужину. Стильная женщина, несмотря на небрежную прическу и зрелый возраст. А самое главное, она излучала великодушие, терпимость, доброту, в чем сейчас так нуждалась Рената. Она поняла, что готова рассказать крестной все, как только та спросила: «Ты можешь объяснить, что случилось?»

– В общем, я опять сбежала.

Маргарита с легкой улыбкой кивнула:

– Понимаю.

Рената думала о том, что сейчас происходит в доме Дрисколлов. Интересно, приехал ли ее отец? Заметил ли кто-нибудь, что ее нет? Сколько пройдет времени, прежде чем зазвонит телефон? Рената надеялась, что, сбежав, ясно дала понять – она не выйдет замуж за Кейда. Не собирается подстраиваться ни под его представление о ней, ни под представление Дрисколлов или отца. У нее свой путь в жизни.

– Я сегодня изменила жениху, – призналась Рената. – Переспала с другим парнем.

Маргарита вопросительно приподняла брови. Затаенная улыбка померкла, и Рената пожалела о сказанном. Вдруг Маргарита ее осуждает? Сама Рената чувствовала себя виноватой, но в основном из-за того, что была с Майлзом в дюнах, когда с Салли произошло несчастье. Сам факт секса ее не очень тревожил, хотя приходилось считаться с чувствами Кейда, а теперь и Николь. Каким-то образом секс с Майлзом предопределил вполне закономерный результат всех странных и необычных событий сегодняшнего дня.

– Если я расскажу, вы не будете меня осуждать?

– Господи, конечно, нет!

Маргарита пригубила шампанское и кивнула, взяв мидию.

– Давай, я слушаю.

Часы все тикали и тикали; они отбили без четверти восемь, потом восемь. Количество мидий уменьшилось, зато на краю блюда выросла горка использованных зубочисток. После того как все мидии съели, Маргарита принесла Ренате ломоть хлеба – вымакать остатки соуса. Время от времени девочка вспоминала о хороших манерах и скромно складывала руки на коленях, но потом забывала, увлеченная собственным рассказом, жадно глотала шампанское и до блеска вычистила миску из-под айоли. Маргарита предвосхищала ее желания – подливала шампанское, подсовывала хлеб или чистую салфетку, – а сама старалась не упустить нить повествования. Рената начала с помолвки, которая произошла всего лишь неделю назад: бриллиантовое кольцо в бокале винтажного «Дом Периньон», ресторан «Зонтики». Невозможно отказаться, кивнула Маргарита. Потом Рената перешла к дому на Халберт-авеню и родителям жениха, Сьюзен и Джо Дрисколлам. Спросила, помнит ли их Маргарита. Она не помнила. Рената подробно описала мать Кейда, Сьюзен: рыжие волосы зачесаны назад и завиваются чуть ниже ушей, большие голубые глаза, костлявые руки с позвякивающими золотыми браслетами. Маргарита не вспомнила никого с такой внешностью; за долгие годы работы и бесчисленные летние вечера много их было, таких дамочек.

Маргарите показалось, что она разочаровала Ренату, не вспомнив людей, с которыми та должна была породниться, однако Рената язвительно улыбнулась, давая понять, что ее это радует.

– А как насчет Робинсонов? – спросила девушка. – Она такая маленькая, темноволосая, весит килограммов сорок. А его зовут Кент, и он носит очки-половинки.

– Нет, милая, не помню, прости. Если бы я их увидела, то…

Еще один взгляд человека, только что заработавшего призовые очки.

Маргарита выслушала о пробежке Ренаты до «Пляжного клуба», свадебном списке Сьюзен и о том, как Рената рассказала отцу о помолвке, а потом решила поехать на пляж Мэйдкьюкама с этим парнем, Майлзом.

– Да, соблазн был велик, – заметила Маргарита.

– Даже не представляете насколько!

Тон повествования изменился. Голос Ренаты помрачнел, темп речи замедлился. Маргарита услышала о девушке по имени Салли, изукрашенной татуировками и пирсингом, как рождественская елка. Салли взяла в машину доску для серфинга, которая случайно ударила Ренату в челюсть, отсюда и синяк. Вначале Салли не понравилась Ренате, но потом они увидели крест, поставленный Маргаритой много лет назад (Маргарита вспомнила, как озябшими руками заколачивала его в землю молотком для отбивания мяса), и Салли была рядом с Ренатой, когда та опустилась на колени и поцеловала крест. Затем Маргарита услышала о бурном прибое, о том, как Салли вручила Ренате свои солнечные очки и поцеловала ее в щеку. О волейбольном матче, бутербродах, помятых бутылками с пивом, о том, как Рената сидела между Салли и Майлзом, испытывая странное чувство, что ей нужно выбрать кого-то одного. Маргарита услышала о том, как Салли попросила Ренату: «Присмотришь за мной?» А еще: «Смотрите, не поженитесь, пока меня не будет».

– Я пообещала последить за ней, но как только она вернулась к морю, пошла в дюны с Майлзом.

Маргарита кивнула.

– Салли чуть не утонула. Ударилась головой о доску и ушла под воду, а когда ее нашли и вытащили на берег, она не дышала.

Маргарита охнула.

– У меня такое чувство, словно это я вызвала несчастье, – призналась Рената. – Сказала, что послежу за ней, а сама ушла и… а теперь чувствую… чувствую, что поступила плохо, и вообще все случилось из-за меня.

– Ты чувствуешь себя ответственной за то, что случилось, – кивнула Маргарита. – Виноватой.

– Господи, да!

Маргарита встала, чтобы поставить спаржу в духовку. Вина, ответственность – о, эта тема знакома ей не понаслышке. Конечно, Маргарита могла бы предложить слова утешения – «в жизни всякое случается», «мы не властны над судьбой», «не надо винить себя в несчастьях других людей», – вот только сама она им не верила. Чувство вины навсегда поселилось в ее доме, неизменное, как часы.

– Я тебя понимаю, – тихо сказала Маргарита.

Она отрезала два куска тарта и поставила на стол. Рената моргнула, по ее щекам покатились слезы. Маргарита подлила ей шампанского, взяла за руку и спросила:

– С этой девушкой все в порядке? Ее отвезли в больницу?

– Да, сначала в здешнюю, а потом на вертолете отправили в Бостон. Я не знаю, что с ней.

Маргарита втянула носом воздух, словно ведьма или экстрасенс, обладающий даром предвиденья.

– С ней все в порядке, – уверенно сказала она.

– Правда? – доверчиво спросила Рената.

На какой-то миг Маргарите стало стыдно. Казалось, разговор с Дэном произошел много лет назад, но она отчетливо помнила его слова: «Марго, ты для нее как Мата Хари. Она тебя послушает».

– Правда. Впрочем, если тебе станет легче, можно у кого-нибудь спросить. Давай позвоним в больницу в Бостоне.

Рената испытующе посмотрела на Маргариту. Глаза девочки снова наполнились слезами, и Маргарита испугалась. Она была не готова к такому повороту событий. Мгновение спустя лицо Ренаты просветлело, она взяла вилку, взглянула на тарт.

– Выглядит вкусно!

Она съела кусочек, потом встревоженно уставилась на темную стеклянную дверь, ведущую в сад, словно ждала, что вот-вот появится чудовище.

Помолчав, Рената снова начала рассказывать: о том, как Кейд потребовал, чтобы она осталась на ужин, о Робинсонах, об их дочери Клэр, бывшей девушке Кейда, о которой никто не удосужился сообщить Ренате, и о совместном семестре Кейда и Клэр в Лондонской школе экономики.

– Семестр перед нашей встречей, – уточнила она. – А мне даже словом не обмолвился!

Маргарита подцепила вилкой кусок тарта. Тесто получилось рассыпчатым, начинка из козьего сыра – кремово-сливочной, и, хотя Маргарита не ощущала вкуса, сомнений не было, тарт удался на славу. Рената с аппетитом съела свой кусок, собрала крошки вилкой. Маргарита отрезала Ренате еще один ломтик, совсем маленький, ведь их ждало горячее блюдо и десерт.

– Ох, тетя Дейзи, спасибо! Спасибо за то, что выслушали. Странный день выдался, все было не так, как я ожидала!

– Что верно, то верно, – согласилась Маргарита.

Рассказ Ренаты поразил ее до глубины души. Надо же, Маргарита думала, что у нее был необычный день: она вышла из дома, посетила давних друзей, заглянула в свой бывший ресторан, съездила на ферму, разговаривала по телефону, чистила серебро и пила чай, рассматривала старые фотографии, пожертвовала историями Элис Манро ради старых и никому не нужных историй из собственной жизни, а еще впервые после смерти Кэндес приготовила полноценный ужин. Ха! Сущие пустяки!

– Я рада, что ты сбежала, – сказала Маргарита, почти не испытывая угрызений совести за то, что хвалит девочку, которая сбежала со званого ужина, никого не предупредив и не попрощавшись. – Здесь ты в безопасности.

– Я еще не сказала о настоящей причине побега.

– Неужели?

– Да.

– Ладно, – кивнула Маргарита.

Шампанское наконец ударило ей в голову. Мысли путались. Вода, подумала Маргарита, и принесла по стакану воды со льдом себе и Ренате, которая уставилась на стакан отстраненным взглядом.

– Так почему ты сбежала?

– Прилетел отец.

– Куда прилетел?

– Сюда, на остров. Сегодня вечером. Кейд собирался ехать за ним в аэропорт, когда я улизнула.

Маргарита вспомнила, что Дэн грозился приехать, если это будет нужно для спасения дочери. «Ты только посмотри, Дэн, – подумала Маргарита, глядя, как Рената, обгоревшая, с синяком на подбородке, руками без колец убирает шелковистые пшеничные волосы со лба, – она сама себя спасла».

– Папа позвонит, как только поймет, что меня нет, – сказала Рената. – Он придет сюда.

– Да, – кивнула Маргарита. Она вдруг панически испугалась, что не успеет рассказать собственную историю. – Боюсь, ты права.

20.11

Клэр Робинсон первая заметила отсутствие Ренаты и решила, что та поднялась в свою комнату и дуется: видите ли, никто ей не сообщил о семилетних отношениях Кейда и Клэр. А может, просто прячется – боится, что Клэр расскажет о том, как она ушла с Майлзом в дюны. Клэр хихикнула. Вот повезло! А она еще не хотела идти с родителями, злилась: как они смеют предлагать ей поужинать с Кейдом и его новой пассией? Когда Клэр увидела Ренату, в памяти что-то забрезжило. Да Рената – та самая девица, которую сегодня на глазах всех волейболистов пляжа Мэйдкьюкама Майлз увел в дюны. Эрик Монтроуз так и сказал: «А вон Майлз с очередной телкой!»

Клэр на цыпочках поднялась по лестнице, улыбаясь от глупой радости, что владеет такой скандальной информацией.

Слева виднелась дверь в комнату Кейда. С ней Клэр была очень хорошо знакома. Сколько раз по ночам она туда проскальзывала! Голые, покрытые солью после вечернего купания в море, они спали, сплетясь руками, ногами, волосами, пока кто-нибудь из них не просыпался от рева раннего парома или криков чаек. Клэр вздохнула. Конечно, она никогда не сомневалась, что выйдет замуж за Кейда Дрисколла. А теперь ее ждет магистратура в Йельском университете и изучение творчества Эмили Дикинсон. Наверное, нужно радоваться, что они с Кейдом не поженились. Черт, да Клэр сама бы побежала в дюны с Майлзом, взгляни он на нее дважды! Может, она так и скажет Ренате, пусть это будет их тайной. «Не бойся, я никому не расскажу».

Клэр постучала в гостевую спальню. Из-под двери просачивался свет, но в комнате было тихо. Рената, наверное, спит; Клэр видела, как жадно она пила коктейли. Клэр постучала еще раз. Тишина. Приоткрыла дверь. «Рената?» Клэр ни за что бы не призналась, как ей нравится это поэтичное имя, одновременно мелодичное и чувственное. «Возрожденная».

Клэр заглянула в комнату. Никого. Постель заправлена, но слегка помята; на мягкой белой подушке вмятина от головы. Рядом с кроватью россыпь песчинок, а на ней пляжная сумка с монограммой Сьюзен Дрисколл. Внутри Клэр обнаружила мокрое пляжное полотенце и скомканный листок бумаги. Может, взглянуть? В ванной и на балконе тоже пусто.

Клэр осторожно разгладила листок. Какой-то список, почерк явно Сьюзен. А, предсвадебная дребедень! Дурацкий список – цветы, торт, подарки гостям, – но все же у Клэр защемило сердце. Что это? Сожаление? Ревность? Она вспомнила злополучное воссоединение с Кейдом в Лондоне. Тогда Кейд сказал, что любит ее исключительно по-братски, из былых чувств осталась только привязанность. Клэр торопливо согласилась. «Понимаю, я чувствую то же самое». Ложь чистой воды, зато она сохранила достоинство.

Клэр положила список на комод и вдруг ахнула. Там одиноко, словно забытый ребенок, лежало обручальное кольцо Ренаты. Большой, карата три, квадратный камень в оправе от «Тиффани». Клэр посмотрела кольцо на свет. Бриллиант чистой воды, без изъянов. У нее дрожали руки. Осмелится ли она? А почему бы и нет? Уже понятно (хотя пока только ей одной), что Рената ушла навсегда.

Клэр надела кольцо на палец. Оно подошло идеально.

Пятнадцать минут пути от аэропорта до Халберт-авеню стали сущим кошмаром для Дэниела Нокса, которому пришлось выслушать двадцать доводов, почему он должен разрешить Кейду, юнцу, чьи рубашка, часы и машина были куда дороже, чем у самого Дэниела, жениться на Ренате. Дэниел не отвечал, решив, что молчание – лучший способ поставить Кейда на место. Утром Дэниел в смятении «благословил» Ренату. За те четырнадцать лет, что растил дочь, ему никогда не приходилось использовать реверсивную психологию, однако известие о помолвке буквально требовало подобного шага. Рената ожидала, что он воспротивится, и он специально согласился – это должно было ее напугать. Похоже, сработало, во всяком случае, Рената явно ничего не сказала Кейду о доброжелательном настрое отца. Дэниел ликовал, хотя ему быстро наскучило слушать излияния Кейда. Как ни крути, он знает свою дочь лучше, чем эти люди!

Уже стемнело, уличных фонарей за пределами города почти не было, но Дэниел все равно смотрел в окно. Странное ощущение – возвращаться туда, где когда-то протекала твоя жизнь. Да, он жил здесь, сперва один, занимаясь «Пляжным клубом», потом с Кэндес, а потом с Кэндес и Ренатой. Он помнил вымощенные булыжником улицы, грязь и песок, запахи восковника и отлива в безветренный жаркий день, гудки паромов и звон колокола на краю мола. Когда-то здесь был его дом… Теперь Дэниел чувствовал себя чужаком.

Кейд включил поворотник и заехал на подъездную дорожку, засыпанную белыми ракушками. Впереди маячил дом – огромный, разукрашенный, с террасой и ландшафтным дизайном, в общем, настоящий дворец. Он сиял огнями и походил на бродвейскую декорацию. Дэн не мог не заметить, что дом выглядит подозрительно новым, скорее всего, нынешние хозяева купили участок, снесли милый летний коттедж и построили это чудовищное сооружение. Доска с названием гласила: «Витаминное море».

– В общем, мистер Нокс, надеюсь, вы благословите нас с Ренатой, – произнес Кейд. – Я понимаю, что она еще совсем юная, поэтому мы отложили свадьбу до весны.

– До весны? – переспросил Дэниел, чтобы показать, что он слушает.

– Да сэр. Поженимся, как закончатся занятия.

Дэниел Нокс промолчал, хотя с языка рвалась речь о том, что «не стоит вступать в брак, пока не объедешь три континента». Его тревожило, что он явился как снег на голову и теперь надо рассчитывать на гостеприимство родителей Кейда, которые, наверное, предложат переночевать у них. А еще ужин… По дороге от терминала к парковке он понял из слов Кейда, что сегодня у Дрисколлов гости. Друзья семьи пришли поесть лобстеров, и это каким-то чудом удержало Ренату от встречи с Маргаритой.

Рыжеволосая женщина с гладким, явно после пластической операции лицом появилась в дверях, взмахнув бокалом вина.

– Добро пожаловать! – воскликнула она. – Милости просим!

– Моя мама, – шепнул Кейд.

М-да. Дэн почувствовал знакомое разочарование. Ну зачем его ровесницы так стараются улучшить свою внешность, что уничтожают всю естественную красоту? Собственно, это была одна из причин, почему Дэн не искал новых отношений после гибели Кэндес: женщины прилагают слишком много усилий. Взять, например, мать Кейда. Красивая ведь дамочка, если закрыть глаза на то, что весит килограммов на восемь меньше, чем следовало бы. Так она точно делает химический пилинг лица, красит волосы и чересчур увлекается косметикой и драгоценностями! При виде подобных особ Дэн сразу с тоской вспоминал Кэндес, какой красивой та была по утрам, сразу после пробуждения, или когда возвращалась домой после пробежки – потная и липкая – и в то же время само воплощение природной красоты и здоровья. Кэндес никогда не стала бы так над собой издеваться. Ее представление о гламуре ограничивалось душем и чистой одеждой.

Мать Кейда чмокнула его в щеку мокрыми губами – ужасная фамильярность, по мнению Дэна. Впрочем, возможно, миссис Дрисколл считает его будущей родней, и вообще, что может быть фамильярнее, чем явиться без приглашения?

– Дэниел, – представился он. – Приятно познакомиьтся.

– Сьюзен, – театрально произнесла она, как будто не называя свое имя, а швыряя его в гостя. – Я так рада, что вы приехали!

– Извините, что неожиданно, – пробормотал Дэниел.

Он не знал, чем объяснить свое внезапное появление, и надеялся, что из вежливости его не станут спрашивать.

– Заходите скорее! – продолжала Сьюзен. – Вы как раз вовремя, у Николь все готово к ужину. Познакомьтесь с нашими близкими друзьями, Робинсонами. Они очарованы Ренатой, и встреча с вами просто как вишенка на торте!

– Вишенка, – ошеломленно повторил Дэниел.

Его провели в холл с черно-белым паркетом и пейзажем Роберта Старка на стене – одинокая лодка под алым парусом; должно быть, в каждом доме на острове есть репродукция этой картины. Слева находилась винтовая лестница, ведущая наверх. По лестнице спускалась девушка с молочно-белой кожей и спутанными темными волосами. Она улыбнулась Дэниелу.

– Привет!

– Клэр, это Дэниел Нокс, отец Ренаты. Дэниел, это Клэр Робинсон, близкая подруга нашей семьи. Клэр с Кейдом учились вместе в школе.

– Понятно.

Дэниел протянул девушке руку, думая, куда же делась его дочь. Он не удивился, что Рената не поехала его встречать: видимо, Кейд хотел переговорить с ним наедине. Теперь, когда Дэниел оказался в огромном доме с совершенно чужими людьми, его тянуло наконец увидеть собственную плоть и кровь. Конечно, Рената ему не обрадуется, наоборот, разозлится и обидится. Что ж, он сознательно пошел на риск.

Они перешли в гостиную, оформленную в семнадцати оттенках белого. Сьюзен спросила, что пьет Дэн.

– Скотч. Неразбавленный.

– Вы прекрасно поладите с моим мужем! – воскликнула Сьюзен. Она позвала с террасы темнокожую девушку и велела ей принести Дэну выпивку. – Мистер Нокс хочет виски. Неразбавленного.

Девушка кивнула. У Дэна вспыхнула шея. Он терпеть не мог, когда командовали от его имени.

– Как там с ужином? – спросила Сьюзен.

– Стол накрыт, мэм.

– Отлично, тогда принесите мистеру Ноксу выпить на террасу. Кейд! Клэр! Мы садимся за стол!

– Да, мама, – отозвался Кейд.

Все переместились на террасу. Стоял теплый вечер, дул легкий ветерок, в черном бархатном небе сиял ясный месяц. Роскошный вид на залив Нантакет, который царственно распростерся перед взором, поражал воображение… ну, если не присматриваться к вычурному дому Дрисколлов. Дэниел представился отцу Кейда, Джо Дрисколлу, который не встал со стула, чтобы обменяться рукопожатиями, а лишь кивнул и добродушно произнес:

– Рад, что вы к нам присоединились!

Его руки были сложены на коленях; одна рука тряслась как мексиканский прыгающий боб, и Дэниел вдруг вспомнил слова Ренаты о том, что у Джо Дрисколла болезнь Паркинсона. Дэниел кивнул:

– Спасибо.

После Джо Дрисколла Дэниел познакомился с Робинсонами, Кентом и Кэти.

– Нам сказали, что вы были владельцем «Пляжного клуба», – заметила Кэти.

– Очень давно.

– Мы целую вечность висим в листе ожидания, – сказала она.

– И мы, – подключился Джо Дрисколл. – Эксклюзивное место.

– Кэти и я состоим во всех клубах острова, кроме этого, – добавил Кент Робинсон. – Естественно, жене хочется туда попасть.

– М-м, – замялся Дэниел. Ему показалось, что за неудачу с клубом эти люди винят именно его. – Я больше не имею никакого отношения к «Пляжному клубу». Продал его в девяносто втором году, когда умерла жена.

Остальные молча кивнули. Джо Дрисколл здоровой рукой покачивал свой стакан, звякая кубиками льда. На террасу вышла Сьюзен, взмахнула бокалом вина.

– Так, все за стол! Кэти, ты сидишь рядом с Дэниелом, а ты, Кент, иди ко мне. Клэр, садись сюда, а Кейд…

Дэниел смотрел, как рассаживаются Робинсоны. Джо Дрисколл остался на своем месте. Взмахом руки он подозвал темнокожую девушку и отдал ей пустой стакан, чтобы та принесла еще выпить. Клэр и Сьюзен сели. Только Дэниел и Кейд застыли и явно думали об одном и том же. Стол накрыли для пиршества: каждого едока ждала тарелка с двухфунтовым лобстером, кроме того, там стояло блюдо с двадцатью початками вареной кукурузы, огромная миска зеленого салата и свежие булочки. Все было готово, не хватало только Ренаты.

Дэниел вопросительно посмотрел на Кейда.

– Она поднялась наверх, чтобы намазать лицо алоэ. Обгорела сегодня на пляже, – сказал тот.

– Кто? – поинтересовалась Сьюзен.

– Рената.

Сьюзен окинула стол взглядом, словно пересчитывая собравшихся.

– Ну надо же! Рената!

– Она наверху? – спросил Дэниел.

– Она хотела привести в порядок лицо, – повторил Кейд. – Хотя уже прошло довольно много времени… Наверное, уснула.

Клэр кашлянула в салфетку.

– Я схожу за ней, – предложил Кейд.

– Нет, пойду я, – возразил Дэниел. – Если она прячется, то только от меня.

– Прячется? Вздор! – сказала Сьюзен. – Вы оба сядьте. Николь поднимется наверх и позовет Ренату. Хорошо, Николь?

– Конечно, – кивнула та.

– Вот и отлично. Спасибо. А мы приступим к еде, иначе все остынет. – Сьюзен подняла бокал с вином и дождалась, пока Дэниел и Кейд займут свои места. – Ваше здоровье!

По задней лестнице Николь устало поднялась наверх, пребывая в отвратительном настроении. Сегодня она проработала почти четырнадцать часов без перерыва на обед и к тому же не сомневалась, что Майлз ее бросил, несмотря на все красочные обещания, которые давал, уговаривая ее уехать с ним из Южной Африки на Нантакет. Было бы несправедливо утверждать, что во всем виновата Рената. Отношения между Николь и Майлзом ухудшались все лето – он постоянно просил, чтобы она его подменила, а сам ошивался в «Курятнике» или шел на пляж с лесбиянкой-серфершей. Сьюзен Дрисколл требовала, чтобы кто-то из прислуги был всегда под рукой, и времени не оставалось ни для секса (разве что поздно ночью, но, честно говоря, Николь слишком уставала), ни для того, чтобы просто побыть наедине или хотя бы обсудить совместную зимнюю эскападу – трехмесячный сплав на каяках по рекам Ириан-Джая[30]. Нет, Рената тут ни при чем, хотя Николь подозревала, что девица с Майлзом переспала, – чувствовалось по голосу Майлза, когда тот позвонил сказать, что не вернется. Майлз просил Николь собрать его вещи и спрятать в кустах в конце подъездной дорожки, а еще сообщить Сьюзен, что он увольняется. Николь не поверила ушам. «Я не стану разгребать твое дерьмо! Сам собирай свои манатки и скажи все Сьюзен в глаза как мужчина!» Майлз ответил, что не может – сперва рассказал душещипательную историю о том, как его подружку-лесбиянку ударило по голове доской для серфинга и она чуть не утонула, а потом признался, что настоящая причина кроется в другом. Он не хочет возвращаться к Дрисколлам потому, что плохо поступил по отношению к Ренате. Увез ее на весь день, уговорил пропустить обед с мадам. «Ты же знаешь, что подумает Сьюзен!» – пробормотал он. О да! Николь сама так подумала, и Кейд, и все остальные тоже, когда узнали, что Майлз с Ренатой вместе на весь день улизнули. Плохо поступил, как же! Николь бросила трубку, не дав Майлзу договорить. Больше она в жизни не поверит американцу!

Николь властно, словно комендант общежития или полицейский, постучала в дверь гостевой комнаты.

– Рената! Откройте, пожалуйста! Боюсь, внизу заметили ваше отсутствие.

Тишина. Николь снова постучала, уже с такой силой, что дверь затряслась. Сколько выпила Рената – коктейля три? Небось спит теперь лицом в подушку, пускает слюни на наволочку. Николь постучала еще раз, потом открыла дверь. Просто сказать Сьюзен, что Рената не отвечает, не получится; Сьюзен любит, когда ее поручения выполняют досконально.

Николь не была детективом, но у нее хватило ума сложить два и два и моментально сделать вывод: никого нет, исчезла спортивная сумка, знаменитое кольцо с бриллиантом поблескивает на комоде. На полу валяется рубашка Майлза, белая, с чуть порванным воротником. Николь подняла рубашку. Ну да, так и есть. Эта маленькая стерва сбежала с Майлзом. Николь зашипела от злости. Ну и денек! Худший в ее жизни.

20.50

Собственно к ужину приступили почти в девять, выпив к тому времени обе бутылки шампанского. Маргарита предложила спуститься в подвал за третьей, и Рената, как более молодая и более уверенно стоявшая на ногах, пошла впереди. Подвал оказался совсем не таким страшным, как она представляла. Там стояли стиральная машина, сушка для белья, сложенный карточный стол, ящик с инструментами и стеллаж, где хранилось бутылок пятьсот вина.

– Мой тайный запас, – пояснила Маргарита. – Забрала из ресторана, когда он закрылся.

– Ого! – восхитилась Рената.

Маргарита достала с полки бутылку шампанского «Поммери» тысяча девятьсот девяностого года и вместе с Ренатой поднялась наверх.

Они храбро решили поужинать в гостиной. Маргарита закрыла ставни с наружной стороны дома, плотно задернула шторы.

– Ну вот, нас никто не увидит, – сказала она.

Рената устроилась в кресле, пока крестная приносила розовую вырезку, щедро политую соусом беарнез, хрустящую спаржу, толстые ломти хлеба со сливочным маслом с фермы Итана. Маргарита наполнила бокалы и поставила бутылку охлаждаться в ведерко со льдом. Села напротив Ренаты и подняла бокал. На заднем фоне тихо играла музыка – «Дерек и Домино». Все так, как представляла Маргарита, когда проснулась сегодня утром.

– Салют!

Бокалы зазвенели словно колокольчик. Часы пробили девять.

– Прямо как дома, – призналась Рената. – На Халберт-авеню все было совсем иначе. А здесь так уютно!

– Я рада, – улыбнулась Маргарита.

– Вы расскажете о маме?

– Да.

– Мне больше не у кого спросить, – сказала Рената. – Папа отмалчивается.

Маргарита отрезала кусочек мяса.

– А тебе не приходило в голову спросить дядю Портера?

Маргарита часто задавалась этим вопросом. В конце концов, почти все происходило на глазах Портера, он мог бы пролить свет на эту историю.

– Кэйтлин не разрешает нам видеться. Думаю, папа ей не нравится, и дядя Чейз тоже. Она не выносит всех родственников Портера.

– Плохо, – кивнула Маргарита. Ничего удивительного, Портер явно был не в себе, когда решил жениться на Кэйтлин. – Но вы же встречаетесь в университете?

– Нет, – покачала головой Рената. – Он преподает у старшекурсников, и когда бы я ни зашла, мне говорят, что он занят.

– Понятно. – Маргарита откашлялась. – Ладно, значит, о твоей маме…

Пока Маргарита говорила, Рената медленно ела. Задавая вопрос, она опускала нож и вилку, а все остальное время наслаждалась каждым кусочком мяса, густым кисловатым соусом, спаржей, мягким хлебом с толстым слоем масла. Часы отбили четверть часа, потом половину, час, и Рената выпрямилась, выгнула спину, вытянула под столом ноги. Маргарита, казалось, бесконечно подливала ей шампанское, и Рената уже сильно опьянела. Как ни странно, алкоголь не притупил ее внимание, а, наоборот, обострил. Она впитывала каждое слово: встреча Маргариты и Портера в галерее Же-де-Пом под картиной Ренуара «Зонтики», первые пять минут Маргариты на острове Нантакет, когда Портер отвез ее в будущий ресторан, изъеденные червями ореховые полы, каминная полка из коряги, меню по единой цене, тот вечер, когда Портер привел Кэндес, поцелуй, банка шафрана. Прогулка с Кэндес по пустошам после того, как фотография Портера с другой женщиной появилась в «Нью-Йорк таймс», ужины, за которыми Кэндес и Маргарита болтали у камина в соседней комнате, засиживаясь далеко за полночь, вечер, когда Дэниел Нокс впервые переступил порог ресторана и дал понять, что останется сидеть, пока Кэндес не согласится пойти с ним. За первой совместной трапезой они ели то, что приготовила Маргарита: семгу гриль на кедровых дощечках и запеченный картофель.

– Держу пари, твой отец никогда тебе это не рассказывал, – заметила Маргарита.

– Никогда. Думаете, он еще помнит?

– Конечно. Он клялся, что влюбился из-за меня – дескать, я подсыпала что-то в еду.

Рената улыбнулась. Она наслаждалась этой беседой, как поросенок лужей грязи, жадно внюхивалась в подробности. Родители вместе, их любовь – Рената слушала свою собственную историю.

– Твой отец решил, что я у себя на кухне опять буду помешивать зелье в котле, заплетя в косу седеющие нестриженые волосы. Он не доверял мне еще до гибели твоей мамы.

Рената промолчала, чувствуя, что Маргарита права. Странно, уже довольно поздно, но ни одного звонка из дома Дрисколлов – ни от отца, ни от Кейда.

– Никто не позвонил, – произнесла она.

– Я отключила телефон, – сказала Маргарита.

– Никто не пришел.

– Пока, – уточнила Маргарита.

Она сделала глоток воды и глубоко вдохнула, восстанавливая силы. Ей нравилось рассказывать Ренате о хороших временах, когда открылся ресторан, Маргарита и Портер любили друг друга, а Кэндес была жива. Понятно ли она излагает? Видит ли девочка свою мать так, как ее видела Маргарита – после душа в конце долгого дня, полного солнца и физической активности, одетую в коктейльное платье. Светлые волосы не стянуты резинкой, а распущены по спине. Непринужденная манера общения, простая и благородная, как у лучших женщин того времени.

– Кэндес мечтала поехать в Африку. Хотела открыть ресторан в Сахаре.

– Правда?

– Мы вместе поехали в Марокко, твоя мама и я.

– Да?

Рената словно услышала металлический звон монет, падающих из игрового автомата. Джекпот. Она бы никогда не узнала этой детали из жизни мамы, если бы не пришла сюда. Мама была в Марокко. Она бежала по улочкам Старого города в красной бейсболке, а владельцы ковровых лавок, резчики по дереву, официанты, подающие тажин в глиняном блюде с конической крышкой, таксисты, разносчики апельсинового сока на площади Джема-аль-Фна удивленно кричали ей вслед. Вся страна любила Кэндес, любила из-за ее мелодичного ломаного французского языка, белокурых волос, милой улыбки.

– Твоя мама была среди этих людей как дома, – продолжила Маргарита. – Она всех притягивала, и друзей, и посторонних. Она была совершенством, ей бы простили любую оплошность. Сколько раз я жалела, что не могу быть такой, как она! Я хотела… стать Кэндес.

Маргарита аккуратно положила вилку и нож на одну сторону тарелки, сложила салфетку. Раньше она никому не рассказывала о своем сокровенном желании, да что там, даже себе не признавалась, тем не менее это было правдой. Стоя перед зеркалом в студии мадам Верже, она думала, что вырастет такой, как Кэндес.

Маргарита улыбнулась:

– По-моему, ты пошла в маму.

Первым порывом Ренаты было не согласиться. Ну да, отец ее любил безоговорочно, Экшн и Кейд тоже. Она легко притягивала людей, взять хотя бы Майлза и Салли. Рената не понимала, что люди в ней находят или кем ее считают, если честно, она еще сама не разобралась в себе. Мама обладала природным магнетизмом, который шел от сердца, терпением и пониманием. А Рената чувствовала, что постоянно отказывается от своего «я», всячески изощряется, чтобы угодить близким. «Да, я буду осторожна. Да, ты моя лучшая подруга. Да, я люблю тебя больше всех».

Рената покачала головой, подумав: «Нет, вряд ли. Я совсем другая».

– Что случилось с рестораном в Африке?

– Ничего. Когда мы были в Марокко, твоя мама обнаружила, что ждет ребенка.

– Меня?

– Тебя.

– Значит, я разрушила ее мечту?

– Ну что ты, милая, конечно, нет. Все равно бы ничего не получилось. По многим причинам. Не суждено.

– Вам еще не поздно…

Маргарита рассмеялась:

– Всему свое время. То время уже ушло.

– Ничего подобного, – возразила Рената. – Вы могли бы открыть там ресторан, как когда-то хотели с мамой. Могли бы уехать отсюда.

В голосе Ренаты прозвучало беспокойство, и Маргарита подумала, нет ли там жалости. Еще не хватало, чтобы девочка ее жалела!

– Уехать? – переспросила Маргарита, словно эта мысль никогда не приходила ей в голову. Хотя, конечно, приходила. Продать дом и переехать в Париж. Или в Калгари. Начать все заново, как будто ей не шестьдесят три, а девятнадцать. – Надо подумать.

Маргарита убирала со стола тарелки, а Рената в гостиной наслаждалась шампанским, цветами и тиканьем старых часов. Столько информации за один раз, сразу и не усвоишь, несколько минут покоя девочке не помешают. Устами младенца. «Вам еще не поздно». Маргарита вспомнила ночь, когда Кэндес впервые заговорила о ресторане. Вспомнила, как Кэндес разозлилась и обиделась, ее слова. «Давай, попробуй еще раз. Каким будет ресторан?» Теперь она могла его представить: ресторан, задрапированный тканью, как куфия на голове бедуина. Местечко посреди пустыни, куда нелегко добраться, и порой Маргарита была бы там совсем одна и наслаждалась романтической обстановкой, рассчитанной на пятьдесят человек. Она бы ждала тех ночей ради призрака, который оставляет следы на песке.

Прежде чем подать десерт, Маргарита сходила к себе в комнату за фотографиями с комода. Надо обязательно показать именно эти два снимка, хотя у нее хранились сотни других – свидетельства открытия ресторана, благотворительных вечеров, свадьбы Кэндес, из Марокко. Фотографии лежали в деревянном ящике для вина в кладовке самой маленькой из пяти гостевых спален. Маргарита подумала, что когда-нибудь, может, и решится вытащить ящик и перебрать его содержимое, но пока достаточно двух снимков. Она положила их перед Ренатой. Та взяла фотографию крестин, прищурилась. По правде говоря, в гостиной было темновато, но Маргарита не хотела портить атмосферу ярким светом.

– Это я? – спросила Рената. – Младенец на снимке?

– Да, это прием в честь твоих крестин.

– В вашем ресторане?

– Конечно. Ты же моя единственная крестница.

Рената уставилась на снимок с душераздирающе серьезным выражением лица.

– Разве у вас дома нет фотографий Кэндес? – удивилась Маргарита.

– Есть, но вот этой нет.

– Понятно.

Похоже, в жизни девочки больше дыр, чем в швейцарском сыре. Ничего, эту дыру Маргарита сумеет заполнить. Рената, Маргарита и Кэндес на вечеринке после крестин.

– Шикарный был прием! Подавали фуа-гра, черные трюфели, шампанское, тридцатилетний портвейн, кубинские сигары, икру…

– Правда? В честь моих крестин?

– Правда.

Дэниел взял на себя все расходы, но Маргарита предоставила ящик шампанского, а Портер каким-то чудом достал сигары.

– Твое появление на свет стало большим событием.

– Мне нравится эта фотография, – заметила Рената.

– Мне тоже.

Маргарита изучала снимок, пытаясь увидеть его свежим взглядом. Они с Кэндес выглядели такими гордыми и исполненными благоговения, что могли бы быть родителями ребенка: мать и крестная мать.

Другую, черно-белую фотографию сделали далекой осенью: Кэндес и Маргарита сидят за столиком на двоих у окна, выходящего на Уотер-стрит. Ни одна из них не смотрит в объектив; перед ними тарелки с едой, но они не едят. Маргарита что-то рассказывает, а Кэндес, склонив голову, слушает. Маргарита не помнила, в какой момент или даже в какой день сделали этот снимок. Их с Кэндес щелкнул кто-то из фотографов местной еженедельной газеты. Снимок напечатали в номере от третьего октября тысяча девятьсот восьмидесятого года, в рубрике «Подсмотрено на месте событий». Маргарита страшно разозлилась, позвонила в редакцию и пригрозила судебным иском, однако редактор лишь рассмеялся: «Это совершенно безобидная фотография, Марго! Срез повседневной жизни. К тому же вы обе на ней чертовски хорошо вышли!» Подпись под снимком гласила: «Шеф-повар Маргарита Биль беседует с глазу на глаз со своей подругой Кэндес Харрис в популярном французском ресторане «Зонтики». Маргарита так и не согласилась с точкой зрения редактора, считая этот снимок вторжением в личную жизнь, к тому же он неприятно напоминал о фотографии Портера с кривозубой женщиной в «Нью-Йорк таймс». Снимок выставлял ее с Кэндес близость напоказ, тем не менее именно это в конечном итоге привлекло Маргариту, и она попросила редактора прислать ей копию снимка.

– Десерт? – спросила Маргарита.

Несмотря на веселый голос, в душе она паниковала. Десерт, пусть и сладкий, означал конец. Маргарите придется рассказать, как все закончилось.

– С удовольствием, – отозвалась Рената.

21.30

Темнокожая девушка вернулась на террасу, хмурясь и поджав губы. Даже в ночной тьме, при неярком пламени светильников-факелов, было заметно, что она сильно побледнела. За столом обсуждали парусную гонку на Кубок «Опера-хаус»[31], но тут вдруг опустилась тишина.

– Рената спит? – спросил Дэниел.

– Она пропала, – ответила Николь.

Кейд вскочил со стула:

– Что?

– В гостевой комнате никого нет. Ее вещи тоже исчезли.

Робинсоны сидели тихо, только Клэр кашлянула в салфетку, едва сдерживая смех. Она сама не понимала, почему ей все кажутся смешными, – кроме Кейда, который выглядел так, словно ему снова четырнадцать, его только что привезли в школу-пансион и он остался совсем один. Кейд чувствовал себя одиноким, брошенным родителями и друзьями в первый день в школе, а вот Клэр радовалась свободе.

Сьюзен тоже рассмеялась, но резко и пронзительно:

– Что за вздор! Куда она могла деться?

Николь хотелось заявить: «Она сбежала с Майлзом». Однако эта мысль была ей неприятна, и она не смогла бы озвучить ее перед всей компанией, к тому же она не любила находиться в центре внимания. И именно поэтому оставила кольцо на комоде. Нет смысла приносить все плохие новости сразу, пусть эти люди найдут кольцо, когда поднимутся наверх.

– Ты уверена, что ее вещей нет? – настаивал Кейд.

– Да.

– Я знаю, где она, – вмешался Дэниел.

– Где? – спросил Кейд.

– Где? – не сдержалась Николь.

– Она у своей крестной, Маргариты Биль.

– Нет, Рената звонила ей, чтобы отменить встречу, – возразил Кейд.

– Она там, точно, – сказал Дэниел.

Судя по лицам, присутствующие ему не поверили. Впрочем, откуда им знать, насколько притягательна Маргарита для Ренаты. Четырнадцать лет Дэниел удерживал ее от встречи с крестной. Не хотел, чтобы дочь услышала Маргаритину версию происшедшего, ее слезливые признания или мольбы о прощении. Как бы то ни было, Рената сама за себя решила. В какой-то мере Дэниел даже гордился дочерью. Этим людям не удалось заморочить ей голову, загипнотизировать богатством. Она определилась с приоритетами: решила увидеть Маргариту и узнать о своей матери.

Сьюзен вздохнула и обхватила порозовевшие щеки ладонями. Она выглядела совершенно обескураженной. Наверное, Дэниел должен был бы обрадоваться, но ему почему-то стало стыдно. Он медленно опустился на стул. Бедная женщина столько готовилась к сегодняшнему ужину, а Рената взяла и нарушила ее планы. Дэниелу страшно хотелось увидеть дочь, но он решил не портить оставшийся вечер и по мере возможности спасти ситуацию. Рената никуда не денется, она в безопасности. Дэниел намазал булочку маслом и откусил. Кейд бросил на него свирепый взгляд.

– Я поеду за ней.

Дэниел проглотил хлеб, сделал глоток виски.

– Оставь ее в покое, сынок.

– Да что вы понимаете! Это из-за вас она сбежала! Если бы вы не приехали…

– Наверное, ты прав, – кивнул Дэниел.

«А еще потому, что не хочет выходить замуж за Кейда», – подумала Клэр.

«А еще потому, что переспала с Майлзом, – подумала Николь. – Не устояла перед красивыми обещаниями». Как сама Николь прошлой зимой, когда работала официанткой в одном из кафе в порту Кейптауна, а Майлз увлек ее обещаниями любви и богатства… У Николь, немного успокоенной словами отца Ренаты, мелькнул проблеск надежды. Вдруг она и вправду не сбежала с Майлзом, а пошла к этой самой Биль?

– Давайте же приступим к еде, – сказал Джо Дрисколл непререкаемым тоном, держа в одной руке кукурузный початок, а в другой – нож для масла. Ни одна рука не дрожала.

Кейд бросил салфетку на тарелку.

– Пойду сам взгляну.

– Кейд, прошу, послушай отца, – вмешалась Сьюзен. – Ешь.

Кэти Робинсон вполголоса похвалила салатную заправку. Джо Дрисколл намазал маслом кукурузный початок. Клэр Робинсон отхлебнула чай, который успел остыть. Она знала – как знали Николь и Дэниел Нокс, и как в глубине души подозревали все остальные, – что обнаружит наверху Кейд.

21.42

Все лето в лагере «Стоунфейс» спать ложились в половине десятого вечера. Двенадцать девчонок из хижины Экшн Коплетер привычно перешептывались после отбоя, и эти ночные разговоры могли затянуться далеко за полночь, если Экшн твердой рукой не наводила порядок. Тем не менее сегодня на душе у Экшн скребли кошки, и она бы с удовольствием отряхнула со своих ног прах лагеря и миллиона правил, которые сама же помогала устанавливать. Больше всего на свете ей хотелось побыть одной, чтобы подумать.

– Я буду на крыльце, – объявила она своему отряду. – Никаких фокусов!

То есть никакого разрисовывания несмываемым маркером лица первой уснувшей девочки и никаких историй, правдивых или выдуманных, об употреблении наркотиков или сделанных абортах.

Экшн взяла фонарь, ручку, тетрадку и уселась на верхней ступеньке, за дверью в хижину. Пусть только попробуют улизнуть, чтобы поискать в столовой засохшую жареную картошку или повыть дурными голосами под окнами у мальчишек!.. Экшн начала письмо к Ренате: «Привет, девчонка!» Нет, слишком развязно. Честно говоря, Экшн волновалась за Ренату. Природное чутье ее никогда не обманывало, а сейчас оно подсказывало, что Рената в опасности.

Рядом в траве что-то зашуршало. Даже после восьми недель в лесах богом забытой Западной Виргинии Экшн до смерти боялась всякой живности – лягушек-быков, летучих мышей, сов, москитов. Она выросла на Бликер-стрит и в жизни не видела ничего более дикого, чем чудики с Кристофер-стрит[32] или из Алфабет-Сити[33]. Доносящийся из травы звук – что-то глухо урчало через равные промежутки времени – подозрительно напоминал голос лягушки-быка. Экшн поводила лучом фонарика: не проследишь за этой скользкой тварью, она того и гляди плюхнется прямо на тебя. Странный звук не умолкал. Экшн спустилась с крыльца и полезла в траву.

В свете фонарика что-то блеснуло. Экшн осторожно нагнулась и, издав торжествующий возглас, достала из травы поставленный на вибрацию мобильник.

Восемь недель назад она пришла бы в ярость от подобной находки. Мобильные телефоны и прочие сокровища из мира IT-технологий были строго-настрого запрещены в лагере «Стоунфейс». Вожатые с огромным удовольствием отобрали у своих подопечных мобильники, игровые приставки, айподы и ноутбуки. Но сейчас, в третью неделю августа, мобильник в траве ночью и никого вокруг… Знак божий, не иначе, решила Экшн. Надо позвонить.

Блестящая «Нокиа» холодила ладонь. И связь – нет конца чудесам! – тоже была.

На какой-то миг Экшн стало стыдно. «Лицемерка!» Она не позволила двенадцатилетней Тане, самой младшей и самой примерной девочке в лагере, позвонить маме и поздравить ее с сорокалетием. Тем не менее Экшн почувствовала, что сыта жизнью без цивилизации по горло, и если ее еще раз заставят пропеть про проселочные дороги Западной Виргинии, у нее начнется приступ болезни Туррета. «Голубой хребет, река Шенандоа…» Сыта по горло!

«Один-единственный звонок. Я позвоню только один раз». Если честно, надо было бы позвонить брату. Экшн каждый день получала от него письма, написанные аккуратным почерком мисс Энгель. Мэйджор писал о том, как ходил к мемориалу «Земляничные поля» в Центральном парке, ел мороженое, видел мальчика, который запускал воздушного змея в виде попугая. Очень жарко, и ему бы хотелось поехать к океану, как они ездили, когда Экшн была дома, но сейчас у папы и мамы много работы. «Я скучаю по тебе, Экшн. Люблю, скучаю, люблю». Мэйджор всегда сам подписывал письма, и это разрывало Экшн сердце. Имя брата, написанное большими неровными буквами, улыбающаяся рожица в «о». Раньше Экшн никогда не расставалась с ним на восемь недель, и ей не хватало его потребности в заботе. Конечно, сейчас в хижине не спят двенадцать подростков, которым тоже нужна ее забота, но это совсем не одно и то же.

Да, следовало бы позвонить Мэйджору, разбудить его, если он уже лег, однако Экшн не стала ему звонить. Целый день ее мучили дурные предчувствия насчет Ренаты. Вдруг с ней случилось что-нибудь ужасное – попала в аварию или вообще погибла? Эта девчонка никогда не смотрит по сторонам, когда переходит улицу, постоянно застревает ногой в проеме между платформой и вагоном метро, в общем, ведет себя как человек без матери. И все же Экшн любила Ренату и за это тоже. Рената стала ее лучшей подругой, сестрой, которой у Экшн никогда не было. Рената – особенная. Как объяснить, почему они вместе? А как объяснить, почему вместе арахисовое масло и желе? Да потому!

Она набрала номер, надеясь, что Рената сейчас не с парнем в дорогих часах в его новой квартире на Семьдесят третьей улице. Услышав гудок, Экшн отошла подальше от хижины к кромке леса, не обращая внимания на крики сов. Не хотела, чтобы девчонки подслушали. После шести гудков, телефон переключился на голосовую почту: «Здравствуйте, вы позвонили Ренате Нокс…» Экшн глупо улыбнулась. Все тот же знакомый голос, который она не слышала восемь недель. «Сейчас я не могу ответить на ваш звонок…» «Потому, что меня держат под прицелом», – подумала Экшн. Нет, не так. «Потому, что я тискаюсь со своим богатеньким ухажером». Вот, это больше похоже на правду.

Экшн откашлялась и после сигнала зашептала:

– Привет, это я.

Раньше у нее никогда не было подруги, которой она могла бы сказать эти три слова. Экшн даже не представляла себе, как это важно, что другой человек узнает тебя, откуда бы ты ни позвонила: с обычной улицы по соседству, из Тибета, лесов Западной Виргинии или из вагона скоростной подземки. Экшн надеялась, что слова «Привет, это я» останутся для нее с Ренатой паролем на всю жизнь.

– Я нашла в траве телефон и решила нарушить первую заповедь лагеря «Стоунфейс». Думаю о тебе целый день. Надеюсь, у тебя все в порядке. У меня странное чувство, будто с тобой что-то неладно. Может, ты сбежала с цирком или ударилась в религию… Не перезванивай, я сейчас отдам телефон руководству лагеря, так полагается. Лучше… напиши мне письмо. Скажи, что у тебя все в порядке. Я буду ждать…

Второй сигнал прервал ее на полуслове. Рената всегда утверждала, что Экшн оставляет самые длинные сообщения. Экшн хотела снова набрать номер и закончить, но она дала себе слово, что позвонит только один звонок.

«Люблю тебя, – подумала она, – моя любовь крепче камня».

22.10

В палате номер четыреста семьдесят семь отделения травматологии Массачусетской больницы общего профиля Салли Майерс открыла глаза.

«Т-а-а-к, – подумала она. – Странно».

Явно больница, сама Салли распростерта на кровати, обе руки подсоединены к каким-то приборам, которые мигают и пищат. Справа белая занавеска, закрывает ее от кого-то, или наоборот. Салли попыталась не поддаться панике, хотя понятия не имела, как оказалась в больнице. «Давай, думай! – приказала она себе. – Медленно и осторожно». Однако на ум ничего не пришло.

Салли боялась пошевелиться: вдруг не получится? Она лежала неподвижно, лишь водила глазами по комнате, пока не заметила боковым зрением скорчившуюся на стуле слева фигуру. Салли повернула голову. Шея побаливала, но действовала. Это… Майлз? Он спал и громко храпел.

Охо-хо. Чего такого она натворила, чтобы проснуться в больничной палате с Майлзом? Майлз, Майлз. По-прежнему пробел в памяти.

Прошла минута, впрочем, может, и не минута, просто один из приборов пропищал пятьдесят или шестьдесят раз, наверное, считал удары сердца. Значит, сердце бьется. Салли решила пошевелить руками. Повернула запястье. Правое двигалось свободно, но вся левая сторона онемела и казалась чужой, словно протез. Салли опустила взгляд. Рука вроде ее. Салли потрогала левую руку правой. Собственное прикосновение она почувствовала, но рука не двигалась.

В ту же минуту в палату вошли люди. Женщина, мать Салли, громко охнула. За ней шел отец, а за ним появился темнокожий мужчина, который возвышался над родителями Салли, словно над детьми. Пьер. А он что тут делает? Насколько Салли помнила, она не видела его нигде, кроме бара.

Мать бросилась к кровати и схватила Салли за неподвижную руку.

– Ты пришла в себя! Сестры сказали, что, судя по показаниям на мониторе, ты очнулась.

Отец бодро хлопнул в ладоши. Он тренировал футбольную команду Род-Айлендского университета.

– Я знал, что ты выкарабкаешься!

Неуверенно приблизился Пьер. Он чувствовал себя не в своей тарелке вдали от шумного бара с въевшейся грязью и пивом, от своего кабинета с черными кожаными диванами и компьютером, на котором играл в «тетрис», пока юнцы в зале напивались в хлам и толкались на танцполе.

– Привет, красавица! – сказал он.

Салли повернулась к маме, своей прекрасной маме, которая преподавала классическую музыку в школе, надевала очки с бифокальными линзами, чтобы прочесть список продуктов, и в свое время так сильно волновалась и переживала за трех старших братьев Салли, что у нее хватило ума оставить дочь в покое и не вмешиваться в ее жизнь. Работа в баре? Прекрасно. Серфинг? Рада за тебя. Сплав на понтонной лодке по Амазонке? Жизнь только одна. Глаза Салли наполнились слезами. Ей привиделось, что мама умерла. В своем сне Салли ехала по пыльной дороге, заметила в зарослях белый крест и остановилась, чтобы взглянуть поближе. Оказалось, что крест поставили в память о ее матери. Салли закричала: «Погодите! Мама, я выхожу замуж!»

– Детка, как ты себя чувствуешь? – спросила мама.

– Ничего не понимаю, – призналась Салли.

Крест ей не приснился, он существует на самом деле. Но как такое возможно? Мама жива и стоит рядом с кроватью.

– Что я здесь делаю?

– Ты занималась серфингом на Нантакете, и произошел несчастный случай, – объяснил отец. – Ты сильно ударилась головой и какое-то время была под водой.

– Совсем недолго, – добавила мама.

– А где я сейчас?

– В Массачусетской больнице в Бостоне. Нам позвонил Пьер. А твой друг… – Мама кивнула на стул, где спал Майлз. – Твой друг был уже здесь, когда мы приехали.

– Майлз, – пробормотала Салли.

Внезапно, как гром среди ясного неба, вернулась память. Майлз заехал за ней с этой девушкой, Ренатой, самой милой и красивой из всех, кого Салли встречала. Такой юной, такой невинной и чистой. Тот крест был в память о ее матери. Она опустилась на колени и поцеловала крест.

– Врачи говорят, что все обойдется, – сказала мама. – Возможно, какое-то время тебе будет тяжело двигаться, но мозг не поврежден.

– Слава богу! – воскликнул отец.

– Ты поправишься, куколка, – заверил Пьер.

– А Рената здесь? – спросила Салли. – Она приехала с Майлзом?

– Кто? – переспросила мама.

Салли смотрела, как Майлз храпит на стуле. Ей хотелось закричать: «Разбудите его! Спросите, здесь ли Рената?» Впрочем, Салли уже знала ответ. С какой стати Ренате приезжать к ней в больницу?

22.25

Итан Аркейн не мог уснуть. Рядом с ним ровно и глубоко дышала во сне его жена Эмили. Сыновья спали в своих комнатах; в крепком доме, который Итан построил сам, было тихо. Из открытого окна спальни изредка доносилось блеянье коз. На ужин Итан и Эмили ели обжаренные на гриле стейки со свежей кукурузной сальсой и негибридными помидорами с соусом песто. Можно позволить себе такое пиршество, если живешь на ферме, где выращивают овощи. Итан слишком много выпил – они с Эмили разделили бутылку австралийского «шираза» из долины Баросса, потом он один выпил вторую бутылку, не обращая внимания на хмурый взгляд Эмили.

Итан так и не смог рассказать жене, что днем приходила Маргарита, хотя Брендон громко объявил:

– А папа сегодня познакомил меня со своей старой знакомой!

Эмили измельчала в блендере базилик, чеснок и кедровые орехи.

– Правда? С кем это?

К счастью, Брендон вышел из кухни.

– Да так, она приходила на ферму, еще когда я мальчишкой помогал Долорес.

– Твое давнее увлечение?

– О господи, конечно, нет!

Он ничего не сказал Эмили, а потом напился, и теперь у него было тяжело на сердце. Итан всю жизнь прожил на Нантакете; множество людей знали его историю: тяжелый развод родителей, пьянство отца. Тем не менее только в присутствии Маргариты Итану вновь стало стыдно за то, что он сын Уолтера Аркейна.

«Не нужно было взваливать на себя его вину», – сказала Маргарита. Но что вышло, то вышло. Итан много работал, жил честной, плодотворной жизнью, однако так и не смог избавиться от этого груза.

Несчастье случилось в первую неделю февраля. Год назад Итан закончил сельскохозяйственный факультет Государственного университета штата Пенсильвания и признался матери, что они с Эмили, старшей дочерью отчима, любят друг друга. В то время Итан работал официантом в ресторане, хотел подкопить денег и купить ферму у Долорес Кимбол, когда та уйдет на покой. Он уже договорился с Долорес. А потом, как раз перед еженедельным обедом членов Ротари-клуба, мать Итана вбежала в ресторан и сказала, что Уолтер сбил насмерть человека, и не кого-нибудь, а Кэндес Харрис Нокс. Она совершала пробежку по пляжу Мейдкьюкам, а Уолтер, напившись до беспамятства, гонял там на грузовике компании.

Для молодого человека, который с десяти лет помогал доставлять овощи и цветы в «Зонтики», Кэндес Харрис Нокс была живой легендой. Намного старше Итана, она буквально завораживала. Белокурые волосы, способность пробежать несколько миль и выглядеть бодрой и свежей, успешный муж, очаровательная дочурка. Кэндес, богиня среди женщин, принадлежала к высшему обществу острова. Это было видно по тому, как она держалась, как искренне звенел ее смех. А Уолтер Аркейн переехал ее как испуганного кролика.

Итан натянул одеяло до подбородка. Его знобило, голова болела от выпитого вина. Он повернулся на бок, бросил взгляд на электронные часы. Половина одиннадцатого. Наверное, ужин Маргариты и Ренаты близок к завершению.

22.41

Кейда Дрисколла нельзя было назвать недисциплинированным или непослушным. И потому ему пришлось выдержать самый долгий в мире ужин – пока собравшиеся разламывали лобстеров, жевали кукурузу, беседовали ни о чем, пытаясь сгладить неловкость, вызванную побегом Ренаты. Десерт – черничный пирог с мороженым, кофе и портвейн – тоже ели невыносимо долго. Кейд посылал мысленные сообщения матери: «Пусть Робинсоны идут домой! Отпусти их!» К сожалению, Сьюзен, похоже, решила, что чем больше времени Робинсоны проведут в гостях, тем меньше вероятность, что они сочтут этот вечер провальным. Наконец, почти в одиннадцать, Кент Робинсон встал и сказал, что принесет жене накидку. Все распрощались. Клэр поцеловала Кейда в губы и шепнула: «Она тебе не пара». Как будто знала что-то, о чем не знал Кейд.

Едва машина Дрисколлов выехала с подъездной дорожки, Джо Дрисколл извинился и сказал, что идет спать.

– Как насчет того, чтобы пройтись завтра под парусом? – спросил он у Дэниела Нокса, обмениваясь с ним рукопожатием.

– Посмотрим, как сложится.

– Да-да, посмотрим, – кивнул Джо.

Прежде чем подняться наверх, он поддержал Кейда за локоть, но ничего не сказал. Сьюзен, к счастью, тоже не стала задерживаться. Она поставила бокал на комод и последовала за мужем со словами:

– Утром разберусь с уборкой. Всем спокойной ночи!

Как только родители ушли, Кейд повернулся к Дэниелу Ноксу.

– А вы?

– О, я – полуночник, – ответил Дэниел. – Посижу немного на террасе.

– Ладно. Тогда спокойной ночи.

Кейд поднялся по лестнице, сделав вид, что тоже пошел спать.

За ужином он на минуту выскользнул из-за стола, притворившись, что идет в туалет, и позвонил Маргарите домой. Никто не ответил. Тогда Кейд позвонил Ренате на мобильный. Голосовая почта. Он повесил трубку, не оставив сообщения. Кейду хотелось верить, что Ренатино исчезновение не связано с ним лично. Просто безрассудный поступок девятнадцатилетней девчонки, которая не думает о последствиях. Расстроилась из-за того, что Кейд заставил ее отменить ужин, потом испугалась приезда отца и сбежала.

Кейд распахнул дверь в гостевую спальню, решив взглянуть, не оставила ли Рената записку. Включил свет. Кейд искал листок бумаги и поэтому сразу заметил список. Схватил, но, увидев почерк матери, скомкал и бросил на пол. Кейд вышел на балкон, тот самый балкон, на котором еще вчера ночью занимался любовью с Ренатой, пока родители внизу принимали гостей. На балконе никого не было. В ванной комнате тоже. Кейд уже собрался уходить – а может, и сбегать украдкой на Куинс-стрит, – когда его взгляд упал на кольцо. Оно лежало на комоде и бросалось в глаза, так что, возможно, Кейд заметил его еще минуту назад, просто сам себе не признался.

Он взял кольцо, крепко сжал и сел на кровать. Рената. Ему показалось, что он сейчас расплачется, впервые за бог знает сколько времени. Все говорили, что он сошел с ума, когда сделал предложение девятнадцатилетней девушке. «Она слишком юна и совсем не знает жизни», – предупреждали его родители. А еще слова Клэр на прощанье: «Она тебе не пара». Клэр явно приревновала или заподозрила, что Рената изменила ему с Майлзом. Кейд вынужден был признать, что это не исключено. И все же Кейд отчаянно любил Ренату. Да, она еще совсем юна, но когда-нибудь станет потрясающей женщиной…

Кейд сидел на кровати, раскачиваясь взад-вперед. Ренате он не нужен. Ему вдруг захотелось побежать к родителям в спальню, забраться, как в три года, на кровать, и чтобы мама погладила его по голове, а папа пощекотал под подбородком. К сожалению, родителям Кейда и в голову бы не пришло с ним нежничать. Благодаря им он получил много преимуществ и теперь должен оправдывать их надежды. Может, поискать утешения у Дэниела Нокса? Да, решил Кейд, он сейчас спустится вниз, нальет себе виски и поговорит с человеком, который мог бы стать его тестем. Дэниел лучше всех знает Ренату. Возможно, его слова помогут Кейду ее понять.

Кейд прошел по коридору к западной гостевой комнате – вдруг Дэниел уже поднялся наверх? Комната стояла пустая и темная, дверь была распахнута. По задней лестнице Кейд спустился на кухню, которую кто-то успел убрать, наверное, Николь. Заглянул в гостиную – ни души. Кейд вышел на террасу. Там тоже никого не было. Стол убран, светильники потушены. Кейд вгляделся в лужайку перед домом и дальше, в сторону берега.

– Дэниел? – прошептал Кейд в темноту.

Тот исчез.

22.41

Когда старые часы торжественно и угрожающе пробили одиннадцать ударов, Маргарита подала десерт: две порции шоколадного мусса, украшенного сверху взбитыми сливками и малиной. Рената все сильнее поддавалась усталости: это было заметно по тому, как она ссутулила изящные плечи и уставилась невидящим взглядом на свое отражение в темном окне. Маргарита торжественно поставила на стол формочки с муссом. Шампанского больше нет, наливать нечего. Осталось только рассказать Ренате все до конца.

Сердце бешено колотилось. Долгие годы Маргарита представляла себе эту минуту, великое признание. Много раз хотела пойти исповедаться. Она бы зашла в маленькую исповедальню, села бы лицом к священнику и во всем бы призналась, а он бы потом коснулся ее головы и отпустил грехи. Вот только это ничего бы не изменило. Маргарита знала, что Бог ее простил, но его прощение не имело значения. Важно, чтобы ее простила эта девочка, дочь Кэндес.

Да, Маргарита часто представляла себе этот миг, но до сих пор не верила, что он вот-вот настанет. Ей не хватало воздуха, горло словно сжимали. Сердце, легкие – все тело пыталось ее остановить.

– Мне бы хотелось рассказать о смерти твоей матери.

– Можете ничего больше не говорить, – ответила Рената. – Вы и так много мне рассказали.

– А я хочу. Ладно?

– Ну, хорошо, рассказывайте.

– Через пару лет после того, как ты родилась, твои родители купили дом в поселке Доббс-Ферри. Им нужно было место, чтобы проводить зиму. Твой папа подумывал о Колорадо, но твоя мама предпочитала жить поближе к городу. Она любила Нью-Йорк, к тому же там был Портер. Она хотела отправить тебя в хорошую школу; хотела водить тебя по музеям и в зоопарк. Вполне разумное решение.

Рената кивнула.

– Они купили дом, когда тебе было четыре.

Рената смешала взбитые сливки и шоколад, как ребенок смешивает краски. Она еще не попробовала десерт.

Маргарита замолчала. Нет, невозможно! Она произнесет слова, изложит факты, но никогда не сумеет передать чувства. Кэндес несколько месяцев подготавливала Маргариту: сперва говорила, что они с Дэном подыскивают жилье на материке, потом – что они нашли дом в местечке, которое им понравилось. Доббс-Ферри в штате Нью-Йорк, меньше чем в четырех часах езды. Маргарита не отвечала, притворялась, что не слышит. Вела себя по-детски эгоистично: в конце концов, Кэндес и Дэн имели право поступать по-своему, им приходилось думать о Ренате, да и чем заняться родителям с маленькими детьми на Нантакете зимой? Предупреждающие выстрелы звучали все ближе. В один прекрасный день Кэндес хватило смелости предложить подруге вступить в книжный клуб или присоединиться к церкви. «Тебе нужно чаще выходить на люди, – сказала Кэндес. – Завести больше друзей».

На самом деле она хотела сказать, что не может нести этот груз в одиночку и что скоро уедет. Однако Маргарита упрямо не желала ничего слышать. «Вы не можете взять и уехать, – сказала Маргарита, потом подхватила Ренату и расцеловала в обе щеки. – Никуда вы не уедете!»

Они уехали осенью, не прошло и трех недель после возвращения Портера на Манхэттен. В последние дни перед отъездом Кэндес забегала к Маргарите на ресторанную кухню каждые несколько часов.

«Я беспокоюсь за тебя».

«Знаешь, Доббс-Ферри совсем недалеко отсюда».

«Мы обязательно приедем на День Колумба, а на День благодарения ты приедешь к нам. Я не смогу приготовить праздничный обед без тебя».

«Мы почти все оставили в клубе, потому что вернемся первого мая. Или пятнадцатого апреля».

Маргарита провожала их на паром. В половине седьмого утра было темно как в полночь. Дэн не выходил из машины – Рената крепко спала на заднем сиденье, – но Кэндес с Маргаритой до последней минуты стояли рядом, их дыхание клубами дыма висело в морозном воздухе.

– Ничего, не навсегда расстаемся, – заметила Кэндес.

Да уж. За шестнадцать лет Маргарите следовало бы привыкнуть к разлукам, ведь каждый год Портер оставлял ее примерно так же, но почему-то именно в эту минуту она почувствовала, что ее покидают окончательно и бесповоротно.

– Отъезд твоей мамы прошел для меня очень болезненно, – призналась Маргарита.

Кэндес звонила каждый день, когда Рената засыпала, и Маргарита (хотя и утверждала, что у нее все замечательно и она очень, очень занята) уже не могла обходиться без этих звонков. Повесив трубку, она наливала себе первый бокал вина.

– На День благодарения я побывала в вашем новом доме, как и хотела твоя мама. Мы приготовили трех гусей.

– Вот это да!

– Твой дядя Портер приехал на поезде из Нью-Йорка. Целое событие! Впервые за семнадцать лет мы провели праздники вместе.

Маргарита на миг закрыла глаза и вновь унеслась мыслями в прошлое. Три гуся, фаршированные яблоками, каштанами и луком, а к ним – соус «Рокфор», картофельный гратен, обжаренная морковь с карри, брюссельская капуста с беконом и чесноком. Маргарита все приготовила сама, а Кэндес изо всех сил помогала. Портер, лысый и с брюшком, привычно ошивался день-деньской на кухне, пил шампанское, резал тонкими ломтиками привезенные им экзотические сыры и комментировал парад надувных фигур по телевизору, который включили для Ренаты, пока та играла в кубики на полу.

За столом все заняли свои любимые места: Маргарита рядом с Кэндес и напротив Портера. Получилась довольно точная имитация их ужинов в «Зонтиках», хотя Маргарита остро почувствовала разницу: чужой дом, а главное, мимолетность события – через три дня ее ждало одиночество на Нантакете, а Портер, Дэн и Кэндес вернутся к своей жизни, где не нашлось места Маргарите.

Позже Портер зажал ее в углу, когда она на кухне возилась с десертом. Дэн смотрел телевизор, Кэндес укладывала Ренату спать. Портер отвел рукой Маргаритины волосы и поцеловал ее шею, как делал все эти годы на ресторанной кухне. Маргарита едва не выронила хрустальную вазу для фруктов.

– У меня для тебя что-то есть! – объявил он. – Считай это ранним рождественским подарком.

Маргарита ополоснула руки, вытерла кухонным полотенцем. Когда-то Рождество подразумевало жемчужные украшения или коробочки от «Тиффани», хотя последние несколько лет страсть Портера несколько поутихла или стала более зрелой, и теперь он посылал Маргарите амариллисы и бутылки великолепного вина, которое приобретал на аукционах в Нью-Йорке.

Хотя Маргарита повернулась к Портеру с улыбкой, на душе скребли кошки. Судя по всему, он почувствовал ее плохое настроение и сейчас попытается развеселить ее любой ценой, ну разве что цирковой номер не покажет.

Портер вручил ей конверт. Значит, не амариллисы и не винтажное бордо. Руки Маргариты распарились в горячей воде, стали неловкими, и она долго возилась с конвертом, пока не открыла. Внутри лежали два билета на самолет в Париж. Маргарита подумала, что ей померещилось или что это шутка, но когда посмотрела на Портера, его глаза сияли. Она обхватила его лицо ладонями и, как девчонка, завизжала от радости.

– В самом начале года твой дядя наконец-то повез меня в Париж… Через семнадцать лет.

– И как? Все было так, как вы запомнили?

– Нет, совсем по-другому.

Маргарита убедила себя, что Париж станет ответом на ее молитвы, ключом к счастью; она питала необоснованно высокие ожидания. Как ни крути, воссоздать их с Портером парижское прошлое было невозможно. Слишком много всего произошло: они стали другими. Маргарите было под пятьдесят, Портеру перевалило за пятый десяток. Оба – профессионалы в своем деле, закаленные временем, люди с деньгами и вкусом. Маргариту и Портера не накрыло волной освеженных чувств, но им было хорошо вместе. Маргарита считала, что они как пара старых туфель. И все же ей хотелось романтики – обещаний, предложения руки и сердца. Поездка в Париж, думала она, свидетельствует о том, что Портер покончил с холостяцкой жизнью в Нью-Йорке и чередой других женщин, устал от блеска и готов к чему-то серьезному и постоянному. Ее терпение наконец-то вознаграждено.

Да, все было не так, как раньше, хотя они по-прежнему гуляли, держась за руки. Маргарита составила список мест, куда хотела попасть. Они побывали в сырной лавке в Шестом округе, магазинчиках с шоколадом, вином или постельным и столовым бельем из домотканого полотна, в колбасной, где угощались приправленной фенхелем салями со свежим хлебом, в мясной лавке, куда зашли поесть жареной бресской пулярки. Стоял январь, и было ужасно холодно. Маргарита с Портером кутались в длинные шерстяные пальто и кашемировые шарфы, надевали меховые шапки, кожаные перчатки и сапоги, утепленные овчиной. Несмотря на холод, Маргарита захотела пойти в Тюильри, хотя сад выглядел серым, унылым и словно мертвым, а затем – в галерею Же-де-Пом. Музей оказался меньше, чем они оба помнили, там слишком сильно топили, а скамью, на которой когда-то уснул Портер, заменили красным круглым диванчиком. Зашли они и в собор Парижской Богоматери. Когда дверь открылась, сквозняк колыхнул пламя пятисот свечей. Маргарита заплатила три франка и тоже зажгла свечу, подумав: «Пожалуйста, прошу тебя!» В книжной лавке «Шекспир и компания» Маргарита задержалась у романов Колетт, выбирая книгу для Кэндес. Портер, к ее удивлению, купил какой-то триллер авторства двадцатипятилетней дамочки, включенный в список американских бестселлеров.

– Все мои студенты это читают, – заявил он.

Они остановились в отеле «Плаза Атене». Просторный номер с двумя огромными ванными комнатами был отделан красной парчой с золотыми кистями. Декадентская роскошь, но она не шла ни в какое сравнение с летним душем под розами. Как-то раз, пока Портер занимался в новом фитнес-центре, Маргарита принимала ванну с пеной и размышляла. «Наверное, я должна радоваться, отчего же мне грустно?» Этой поездке чего-то не хватало. Отсутствовала былая близость. Выйдя из ванной, Маргарита набрала номер Кэндес.

– Почему ты звонишь? – спросила та, хотя явно обрадовалась, услышав голос подруги. – Предполагается, что ты гуляешь по Елисейским Полям.

– Просто так, захотелось переброситься парой слов.

– Просто так? Это же безумно дорого! У вас все в порядке? Как Портер?

Что могла ответить Маргарита? Сейчас, когда она говорила с Кэндес, тревоги казались глупыми и незначительными. Портер привез ее в Париж. Портер мил, заботлив и внимателен. Он не упоминал работу, даже секретарше не звонил. Грех жаловаться.

– Все отлично, – сказала Маргарита.

Каждый вечер они переодевались к ужину. Портер надевал фрак, а Маргарита – длинную бархатную юбку или подаренный Кэндес шелковый брючный костюм из универмага «Сакс» на Пятой авеню. Они ходили в лучшие рестораны. Обслуживали там потрясающе, еда была изумительной. В неровном свете свечей лицо Портера казалось привлекательнее, и Маргарита надеялась, что тоже выглядит лучше, чем на самом деле. Она боялась, что у них закончатся темы для разговора, но Портер, как всегда, искрился очарованием и без устали рассказывал забавные истории. И все же Маргариту не покидало ощущение, что он развлекает ее из чувства долга.

Однажды вечером в бистро, о котором писали в журнале «Бон аппетит», Маргарита с Портером выпили три бутылки вина и после, в такси, разговаривали с шофером на беглом французском. Добравшись до отеля, они оба расхохотались, чрезвычайно довольные собой. Вдруг Портер посмотрел на Маргариту серьезным взглядом, как будто узнал ее впервые за всю поездку, а может, и за все годы. Маргарита с Портером стояли у своего номера, Портер собирался открыть дверь старомодным металлическим ключом.

– Ах, Дейзи!

Он надолго замолчал, вглядываясь в ее лицо. Маргарита поняла: должно произойти нечто важное. Ей хотелось, чтобы Портер заговорил, но она боялась спрашивать, лишь затаила дыхание.

– Это жизнь, – произнес он.

Что? Разочарованная Маргарита глупо кивнула. Портер открыл дверь с третьей попытки. Снял фрак и позвал Маргариту в постель. Они занимались любовью, потом Портер заснул. Она почистила зубы в огромном мраморном пространстве и выключила свет.

Уже в постели Маргарита почувствовала, что вот-вот расплачется. Наверное, в ее возрасте не стоило поддаваться наплыву эмоций, испытывая жестокое разочарование, но Маргарита ничего не могла с собой поделать. Ее переполняла горечь.

– Через несколько недель после того, как мы с твоим дядей вернулись из Парижа, произошло событие, которое застало меня врасплох. Портер позвонил и сказал, что влюбился в свою двадцатичетырехлетнюю аспирантку Кэйтлин. Я уже знала, что в Нью-Йорке у него есть другие женщины, и мне было очень больно. Портер водил их по спектаклям и бенефисам, в клубы и рестораны, с одной дамочкой даже ездил в Японию. Он особо не откровенничал, но я была в курсе, и он знал, что я знаю. Правда, их имена Портер держал в тайне и лишь однажды пошел мне навстречу и назвал одно имя. Той, которую брал с собой в Японию. Я полагала, что эти женщины ничего не значат, раз уж он не зовет их по именам. Портер говорил, что любит меня, что я потрясающая, просто он не хочет связывать себя обязательствами. Я полагала, что в Париже… Увы, Париж стал прощанием. Портер уже принадлежал другой, каждый час, что мы проводили вместе, он думал о той девушке. Только я этого не знала. До поры до времени.

До звонка Портера. Маргарита сразу почувствовала, что-то неладное. Его голос, обычно громкий и жизнерадостный, звучал подавленно. «Дейзи, ты мой лучший друг, но, боюсь, я сделаю тебе очень больно».

Маргарита слушала и не понимала ни слова. Как выяснилось, в сентябре Портер полюбил свою аспирантку, двадцатичетырехлетнюю Кэйтлин Векки из Орландо, штат Флорида. Рыжеволосая, веснушчатая, свежая и неискушенная, она была достаточно юна, чтобы вырасти под сенью Диснея и его развлекательных парков. Маргарита представляла ее двухмерной «техниколорной» феей, вроде Динь-Динь из «Питера Пэна». Как-то неправильно все вышло. Маргарите казалось, что если уж ей суждено потерять Портера после стольких лет вместе, то соперница будет достойной: роскошной брюнеткой, говорящей на семи языках, по-европейски чувственной и утонченной. Или одной из тех, с кем Маргарита представляла Портера все эти годы: женщиной с цветочным браслетом, женщиной с неправильным прикусом, женщиной из Японии. Может, немолодой балериной или наездницей, со степенью престижного колледжа Вассар и трастовым фондом, владелицей гардеробной, набитой туфлями. А Портера увела девчонка, Лолита. По его словам, он влюбился без памяти, потерял голову и теперь, чтобы оправдаться в глазах университетского общества и своих собственных, должен жениться.

– Я женюсь, Дейзи, – сказал он.

Чувствуя себя в равной степени обманутой и растерянной, Маргарита вспомнила Париж. Там она не заметила обычных признаков измены. Никаких таинственных звонков или подозрительных подарков. Только книга, которую купил Портер, да еще то, как фанатично он занимался в тренажерном зале отеля. Пару раз он отказался от десерта и бросил курить кубинские сигары. «Набираешься здоровья?» – поддразнила его Маргарита. Теперь все стало ясно.

После разговора с Портером она долго держала телефонную трубку, глядя в окно спальни. Падал снег, укутывая Куинс-стрит. Маргарита думала о том, как впервые увидела Портера, приглушенные звуки его пробуждения на той музейной скамье, как он растерянно заморгал глазами, спросонок не соображая, где находится. Она вспоминала потертый ремешок его часов, длинные пальцы, когда Портер впервые коснулся ее волос. Эта девица Кэйтлин никогда не узнает Портера таким и никогда не поймет.

– Твой дядя Портер позвонил сказать, что женится на Кэйтлин. И что наши отношения закончены.

– Представляю, какой это был для вас удар, – заметила Рената.

Маргарита словно узнала о собственной смерти. Конечно, она понимала, рано или поздно это произойдет, но не так же быстро? Еще и по-дурацки. Ошеломленная, она не могла поверить в случившееся. Ее самолюбие треснуло как яйцо. Маргарита злилась, чувствовала себя оскорбленной и в то же время переживала за Портера. Он повелся на красоту и юность, на секс и не ведает, что творит. Разрыв после семнадцати лет отношений казался Маргарите чем-то нереальным. Портер сказал, что все кончено, он женится на девушке из Флориды, и пообещал не привозить ее на Нантакет. Следовательно, сам он сюда тоже не вернется. Маргарита больше никогда его не увидит. Не могло ведь все в одночасье рухнуть, размышляла она, не могли их глубокие многогранные отношения обернуться пшиком. Ее образ жизни, индивидуальность, в общем, весь мир покачнулся, угрожая сбросить Маргариту в пучину неизвестности. Они с Портером больше не пара? Быть такого не может! Так что да, «удар» – подходящее слово. Пострадали основные части ее личности – сознание, разум, нервы. Маргарите долго не удавалось унять дрожь в руках. Ее сердце взывало к одному-единственному человеку; так ребенок, которому больно, зовет мать. И этим человеком была Кэндес.

– Я позвонила твоей маме и рассказала, что произошло. Погода была ужасная, шел сильный снег, совсем неподходящие условия для поездок, но я все равно попросила ее приехать. Она хотела, чтобы я сама приехала в Доббс-Ферри, но я не могла пошевелиться. Меня словно парализовало.

«Я хочу приехать, Дейзи, – сказала Кэндес. – Поверь, очень хочу. Однако Дэн сейчас в Бивер-Крик, смотрит недвижимость, так что мне придется взять с собой Ренату».

«Конечно, привози ее тоже».

«Я боюсь ехать с ней по такой погоде. Ты смотрела телевизор? Ужас, что творится. У вас там идет снег?»

Снег шел, тихо засыпал все вокруг.

«Не надо, не приезжай. У меня все нормально».

«Правда?» – спросила Кэндес.

«Нет, – всхлипнула Маргарита и расплакалась. – Конечно, нет».

«Не плачь, Дейзи».

«Ты понимаешь, что произошло? Как ты можешь говорить, чтобы я не плакала?»

«Ладно, прости. – Последовало долгое молчание, прерываемое лишь шелестом бумаг, потом Кэндес вздохнула: – Хорошо, мы приедем».

Следовало остановить Кэндес; в конце концов, пара дней или даже неделя ничего бы не изменили. Мела метель, и просить кого-то отправиться в путь по такой погоде было ужасно эгоистично. И все же Маргарита жаждала именно этих слов: «Мы приедем». Ей требовалось знать, что в мире есть человек, который ради нее готов на все. Она никогда не ждала этого от Портера.

– Той же ночью твоя мама с тобой на руках стояла у моего порога.

– Я приезжала сюда?

– Как сейчас помню, на тебе был розовой вельветовый комбинезон.

Маргарита несколько часов расхаживала по дому, когда наконец в дверь постучали. Открыв, она увидела Кэндес и Ренату, в теплых парках и в снегу. При виде их ей стало стыдно. Сыграв на чувстве вины, она заставила лучшую подругу преодолеть триста миль в пургу и с ребенком. Кэндес успела на самолет из Уайт-Плейнса в Провиденс, оттуда на такси доехала до Хайениса, а там пересела на грузовое судно, единственное, которое шло на Нантакет. Тем не менее Кэндес с присущей ей деликатностью рассказала о поездке как об увлекательном приключении.

«Это, конечно, чудо, – сказала она, – но все-таки мы здесь».

– Помню, как мне было неловко из-за того, что я не приготовила ужин. Лучше бы мяса натушила, чем слоняться по комнатам. Мы заказали пиццу, однако пиццерия отказалась доставлять ее на дом, и твоей маме пришлось самой идти за заказом. Все эти годы я заботилась о ней, но в тот вечер она хлопотала надо мной как наседка. Приготовила салат, накрыла на стол и налила мне чашку чая. Я бы предпочла вино, но она сказала, что от спиртного станет еще хуже, а потом проследила, чтобы мы с тобой как следует поели.

Рената улыбнулась.

– К счастью, твоя мама захватила с собой валиум. Она дала мне две таблетки и уложила спать. Я проснулась в четыре утра, сварила кофе. Твоя мама тоже встала, мы сидели вдвоем на темной кухне и молчали. Не знали, о чем говорить. Как будто мы давно не сомневались, что небо упадет, а когда оно упало, сделали вид, что все произошло совершенно неожиданно. Вдруг лицо Кэндес просветлело, словно она придумала верный способ исправить положение и вернуть Портера. Однако она поступила очень странно. Заставила меня подстричься. Я не стригла волосы с самого детства, но Кэндес настояла на своем. «Пора выглядеть по-новому», – сказала она. Или «пора меняться», точно не помню. Той зимой она тоже коротко подстриглась и носила бандану, чтобы волосы не падали на лицо. Не слушая моих возражений, твоя мама усадила меня на стул рядом с кухонной раковиной и укутала старой занавеской для душа.

Маргарита сидела в импровизированном парикмахерском кресле. Кэндес намочила ее голову, помассировала, расчесала волосы и, зажав между двух пальцев, аккуратно подстригла кончики. И вдруг Маргариту озарило. Все стало кристально ясным. Правда оказалась такой очевидной и в то же время такой неожиданной, что перехватило дыхание. Вот что ей нужно, вот чего она хочет: быть рядом с Кэндес, чувствовать ее тепло, слышать ее голос. Маргариту переполняло желание. Оказывается, много лет она жаждала любви не Портера, а Кэндес. Маргарита любила ее и хотела. Сейчас, когда Кэндес суетилась вокруг, прикасалась к ней, Маргарита ощутила себя во власти новых эмоций. Это было ужасно и прекрасно.

– Закончив стрижку, твоя мама высушила мои волосы феном и уложила, а когда она протянула мне зеркало, я расплакалась.

Лицо Кэндес помрачнело. «Тебе не нравится».

– Я то плакала, то смеялась, затем положила зеркало, взяла твою маму за руки и сказала, что люблю ее.

«Я тоже тебя люблю, Дейзи, – ответила Кэндес. – Ты мой лучший друг».

Лучший друг… Маргарита упала духом. То же самое сказал Портер. Неужели все Харрисы говорят одинаково, когда собираются тебя бросить?

«Мне плевать на Портера. Я любила этого человека, мы были близки, но это уже в прошлом».

«Без него тебе будет лучше, – заверила Кэндес. – Я хотела это сказать с тех пор, как приехала. Намного лучше».

«Не важно. После разговора с Портером мое сердце рвалось к тебе. Ты единственный человек, которого я боюсь потерять. Я люблю только тебя, слышишь?»

По лицу Кэндес пробежала тень смущения. Это длилось какую-то долю секунды, но Маргарита заметила. Поняла ли Кэндес ее слова?

«Ты самый лучший человек из всех, кого я знаю. Не могу поверить, что мой брат так поступил!»

«Скажи, что любишь меня, пожалуйста!»

«Конечно, люблю, Дейзи».

«Я хочу, чтобы ты меня любила. Не знаю, чего прошу или куда это приведет…»

Маргарита помнила ледяные руки Кэндес, помнила ее испуг. Как только она выпустила ладони Кэндес из своих рук, та отвернулась.

«Кажется, Рената плачет», – пробормотала она, хотя в доме было тихо.

«Ты меня не хочешь».

«Я тебя не понимаю, – сказала Кэндес. – Ты страдаешь из-за Портера. Он причинил тебе боль, ты попросила меня приехать. Я здесь. Какие еще слова тебе нужны?»

«Ты не чувствуешь того, что чувствую я».

«И что же ты чувствуешь? Хочешь сказать, что влюблена в меня?»

Маргарита взглянула в зеркало. С короткой стрижкой она себя не узнавала. Чего она хочет? Затащить Кэндес в постель и заняться чем-то невообразимым для них обеих? Можно ли разделить любовь по категориям или она едина и неделима? Существуют ли правильные и неправильные виды любви или есть только любовь и ее объект?

«Я ничего не могу с собой поделать».

«Просто ты запуталась. Портер тебя очень сильно обидел. Ты ведь сейчас в смятении, да?»

«Ничего подобного, – возразила Маргарита. – За всю свою жизнь я никогда не была так уверена в своих чувствах. С той минуты, когда увидела тебя и ты меня поцеловала. Я думала, что ты любовница Портера, а ты меня поцеловала».

«Просто я поняла, что мы станем подругами», – торопливо сказала Кэндес.

Подругами, да. Только это было больше, чем дружба. Сотни ужинов вместе, смех в унисон, прогулки по пустоши, зимние вечера у камина, путешествие в Марокко. Всюду Кэндес, а больше ничего и не требовалось.

«С тех пор, как мы встретились…»

«Дейзи, ты сейчас расстроена и сама не понимаешь, что говоришь».

«Ты меня не любишь. Глупо было надеяться, что ты испытываешь те же чувства, что и я. У тебя есть Дэн и Рената, ты принадлежишь им».

«Ты моя лучшая подруга уже много лет. И не надо ничего менять только потому, что вы с Портером расстались. Пожалуйста, Дейзи, не надо».

Маргарита не знала, что ответить. Все уже и так поменялось. Она перешла некую грань, вручила себя как дар, с которым непонятно что делать. Хотя нет, это не дар, а бремя. Женщина, которая никому не нужна. Та девочка с костлявыми коленками в зеркале.

– Ужасно получилось, – призналась Маргарита Ренате. – Я все тогда испортила. Наговорила твоей маме такого, что вообще не следовало говорить. Я безумно ее любила и хотела, чтобы она любила меня. Она очень старалась, но мы чувствовали по-разному. В общем, она оказалась наедине с лучшей подругой и нелепым и неудобным признанием. Твоя мама сделала бы для меня что угодно – один ее приезд чего стоил! – но никогда не смогла бы разделить мои чувства. Никогда. Она попыталась сделать вид, что ничего между нами не изменилось, однако мы обе понимали, что это не так.

Да, Кэндес пыталась. Она ласково вытерла лицо подруги кухонным полотенцем, как будто та была маленькой девочкой, и крепко ее обняла. Прощальное объятие. Тогда Маргарита этого не поняла. Наверху заплакала Рената, и Кэндес побежала к ней.

«Я ей нужна», – сказала Кэндес.

Маргарита провела четырнадцать лет в размышлениях о прошлом, но сейчас не могла найти подходящих слов, чтобы рассказать Ренате о событиях того утра.

– В жизни твоей матери было что-то, о чем ты должна знать. Все ее любили, всех тянуло к ней, но никто не любил ее больше меня. Я любила Кэндес всем своим существом. А есть ли кто-нибудь, к кому бы ты испытывала подобное чувство? Может, твой жених?

– И я думала, что люблю Кейда, – ответила Рената. – Нет, я его люблю, но не так, как вы описали. Не всем существом. Я даже не знаю, что это такое.

– Ты еще совсем юная.

– Я люблю свою соседку по комнате, Экшн. Она моя лучшая подруга. Конечно, это несравнимо, мы и знаем-то друг друга всего год. Но мне кажется, что я бы без нее умерла.

Маргарита видела, что девочка пытается переварить услышанное, однако сомневалась, что ей это удалось. Вряд ли до Ренаты дошли ее слова. «Я слишком сильно любила твою маму, и эта любовь ее уничтожила».

Маргарита опустила взгляд на десерт, красивый, как на картинке из глянцевого журнала.

– Твоя мама сходила за тобой наверх и приготовила всем нам завтрак – тосты с корицей, нарезанные квадратами. Она все делала молча, только успокаивала тебя, когда ты капризничала. Со мной она не заговаривала, я тоже молчала. О чем тут говорить? После завтрака, когда мы помыли, вытерли и убрали посуду, Кэндес сказала, что хочет пробежаться.

«Ни в коем случае, ты только посмотри на улицу! – возразила Маргарита. – Погода жуткая».

Кэндес взглянула на нее, ничего не сказав, пошла наверх и вернулась уже в спортивной одежде.

«Я возьму твой джип?» – спросила Кэндес.

«Куда ты собралась?»

«На свежий воздух. Хочу проветрить голову. Я чувствую то же, что и ты, как будто я…»

«Что?»

«Так можно я возьму джип?»

«Кэндес…»

«Пожалуйста, Дейзи. Ты присмотришь за Ренатой? Иначе мне придется взять ее с собой».

«Ни в коем случае, слишком холодно. Да и тебе бы лучше не ехать. Наверняка на дорогах гололед».

«Ну и пусть, я не хочу торчать в доме!»

Кэндес уже кричала. Испуганная Рената обхватила ее колени. Что еще могла сказать Маргарита?

«Конечно, бери джип. Ключи висят на крючке у двери. Я присмотрю за малышкой, мы с ней поиграем. Все в порядке. А ты… ты будешь осторожна? Я не о машине беспокоюсь, а о тебе».

– Кэндес не ответила, она была уже в дверях. Ей не терпелось уехать.

Рената кивнула.

– Я помогла тебе раскрасить картинку в книжке-раскраске, потом мы с тобой поиграли в кубики на полу. Кэндес еще не вернулась, я включила тебе «Улицу Сезам», и ты заснула перед телевизором. Я попила чаю, вымела обрезки волос, поставила тушиться мясо.

– Вы волновались?

– Я себя успокаивала. Твоя мама, бывало, бегала по несколько часов.

– Кажется, я вспоминаю, что была здесь. Я пила чай с медом и обожгла язык. Вы пели мне на французском языке, или мы читали по-французски. Помню цветочный рисунок на диване.

– Да, – кивнула Маргарита.

Тогда Рената проснулась с плачем. У нее спутались волосы, и она хотела пить. Маргарита налила ей маленькую чашку чая, добавила мед. Вместе они сели на диван и почитали про слоненка Бабара. Когда раздался первый телефонный звонок, Маргарита не взяла трубку.

Рената уронила ложку в пустую формочку из-под мусса. Дзинь! Маргарита вздрогнула.

– Дороги обледенели. Уолтер Аркейн напился и на бешеной скорости выписывал кренделя по той самой дороге. Где ты сегодня проезжала. Он потом клялся, что не заметил Кэндес, а когда услышал удар, подумал, что сбил оленя. Остановил машину и увидел под колесами Кэндес.

У Ренаты перехватило дыхание. Бедная мама!

– Он виноват в ее смерти. За это его и отправили в тюрьму.

– На десять лет, – уточнила Маргарита. – Да, конечно, это была его вина, но только из-за меня Кэндес оказалась там. Я вынудила ее приехать. А все, что я наговорила тем утром… выбило ее из колеи. Она была сама не своя, когда уходила на пробежку. Я ее напугала, из-за меня наша дружба дала трещину, потому что я перешла границы. Наверняка твоя мама винила во всем Портера: он меня обидел, из-за него я стала эмоционально зависимой, а ей теперь приходится за ним разгребать. Может, она мысленно кричала на него. Или ругала себя за то, что дала мне валиум. Наверняка она настолько погрузилась в свои мысли, что не услышала сзади шум грузовика. Кэндес была смущена, расстроена, ничего не видела вокруг. Из-за меня. – Маргарита, замолчала, потрогала свой лоб, горячий и влажный. – Нельзя было выпускать ее из дома. Но она хотела отделаться от меня, сказала, что ей нужен свежий воздух. Она хотела уйти.

Маргарита подыскивала слова, чтобы смягчить удар, затем подумала, что если девочка слушала, то сама все поймет. Правда очевидна как день.

– Я всегда считала себя виноватой в гибели твоей мамы.

Рената на миг закрыла глаза. Не Маргарита сидела за рулем грузовика, принадлежавшего электрической компании и не Маргарита напилась в хлам с утра пораньше, но Рената прекрасно понимала, почему крестная винит только себя. «Кэндес приехала сюда, потому что я вынудила ее приехать, я разрушила нашу дружбу, расстроила лучшую подругу. Она ушла из дома сама не своя…» Ну да, Маргарита честно сказала Кэндес то, в чем редкие люди осмеливаются признаться даже самим себе. «Я люблю тебя сильнее. И больше в тебе нуждаюсь». Разве это плохо – любить кого-нибудь слишком сильно, зная, что тебя в ответ так никогда не полюбят? Можно ли убить любовью? Очевидно, отец Ренаты считал, что можно, потому и запретил дочери встречаться с Маргаритой, слушать ее или приезжать к ней домой. Должна ли Рената сердиться на Маргариту? Ненавидеть ее, избегать, осуждать, как отец? Как ни странно, Рената не испытывала злости. Наоборот, ей стало легче от того, что не она одна мучается угрызениями совести и запуталась в собственных чувствах. Только за сегодняшний день она не уследила за Салли, изменила Кейду, а потом вообще сбежала. Можно ли убить нелюбовью?.. У Ренаты голова шла кругом.

– Даже не знаю, что сказать, – призналась девушка.

– Понимаю.

– А если мама тогда не думала о вас? Если это была просто случайность? Или вдруг все предопределено и от нас ничего не зависит? Вполне возможно, что вы не имеете никакого отношения к ее гибели. Вы когда-нибудь думали об этом?

– Нет.

– Тогда ваша вина только в том, что вы сказали маме о своей любви перед тем, как она ушла навсегда. Жаль, что я не сказала, как ее люблю!

Маргарита крутила в руках пустой бокал. Если бы кто и мог удержать Кэндес от пробежки в то утро, так это маленькая девочка в розовом комбинезоне. Рената обхватила ноги Кэндес и не отпускала мать до тех пор, пока та не наклонилась и не поцеловала малышку, бережно отцепив ее руки. «Побудь с тетей Дейзи, – сказала она. – Я скоро вернусь».

В этот миг Маргарита поняла, почему Рената покинула дом на Халберт-авеню и прибежала сюда с тяжелой сумкой и в босоножках. И здесь она не для того, чтобы выслушивать исповедь Маргариты. «Прямо как дома». Вот оно что, дома. Там, где в последний раз ее обняла мама.

– Ты успела сказать, что любишь ее, детка.

Наверное, следовало бы остановиться, в конце концов, было уже очень поздно, почти начало новых суток, однако Маргарита твердо решила закончить.

– Думаю, тебе говорили, что я сумасшедшая? Твой отец или другие люди?

Рената хотела сказать «нет», но слова были еще свежи в ее памяти. «Не в себе», – предупредил отец. «Как Винсент Ван Гог», – сказала миссис Робинсон. И еще все, что Рената слышала краем уха в прошлом: «Потеряла разум, сильнейший нервный срыв, чудо, что она не покончила с собой, никто бы в здравом уме…»

Рената пожала плечами.

У Маргариты почти не осталось слов, чтобы описать дни после смерти Кэндес.

Из Колорадо прилетел Дэниел. Маргарита встретила его в аэропорту и все двадцать минут поездки в темной машине пыталась объяснить, что произошло.

«Эта история с Портером застала меня врасплох…»

«Ты вынудила Кэндес сюда приехать, – перебил ее Дэниел. – Вместе с моей дочерью. В эту треклятую метель. Кто так поступает?»

Маргарита не ответила. Они ехали в джипе, ветер рвался сквозь окна на застежках-молниях, ныл, как рассерженный москит. Печка работала на всю мощь, но все равно было холодно. У Маргариты стыло лицо, пальцы почти примерзли к рулю. Ее сердце заледенело.

«Кто так поступает, Марго? – повторил Дэниел, уже громче. – Как тебя угораздило просить лучшую подругу приехать с пятилетней крестницей в пургу и метель?»

«Прости», – пробормотала Маргарита.

«Простить? – Не веря своим ушам, Дэниел сердито фыркнул. – Все эти годы ты вела себя так, будто Кэндес тебе что-то должна! А в итоге получила только ее жалость. Она жалела тебя, Марго».

Ужасные слова, но разве тут поспоришь?

«Ты прав, – кивнула она. – Кэндес меня жалела. А я ее напугала».

Маргарита сглотнула. Если уж Дэниел ее осуждает, пусть осуждает за все. Кто-то должен знать, что она натворила. В глубине души Маргарита надеялась, что Дэниел ее поймет, и потому рассказала ему, как призналась Кэндес в любви, а та смутилась и растерялась.

«Она не могла оставаться со мной в одном доме, – сказала Маргарита. – Ее было не остановить».

«Какая гадость! – возмутился Дэниел. – До чего же мерзко! Представляю, как ей было противно. Даже мне противно».

«В моем чувстве не было ничего мерзкого. Просто мне вдруг открылось, как дорога мне Кэндес, и я хотела, чтобы она это знала».

«Открылось?.. Марго, она мертва! Погибла из-за тебя!»

«Да».

От слов Дэна Маргарите почти стало легче. Она винила себя сама, другие наверняка осудили бы за глаза, узнай они всю историю или только ее часть, и лишь у Дэна хватило злости обвинить Маргариту вслух. Это было как пощечина – больно, но по заслугам.

В доме на Куинс-стрит Дэн сразу же отобрал Ренату у временной няни, поднялся наверх и вернулся с чемоданом.

«Собери ее вещи, все до единой. Не смей ничего оставлять!»

Он одел Ренату и торопливо вывел на улицу. Маргарита подумала, что больше никогда не увидит девочку.

Маргарита потеряла всех, кого любила; избавиться от остального было намного легче. После похорон она ни с кем не виделась и не разговаривала – ни с Портером, ни с Дасти, ни с Итаном… Она сразу решила, что закроет ресторан, но эта жертва казалась слишком незначительной.

– После смерти твоей мамы я подумывала о самоубийстве, – призналась Маргарита. – Я примеряла эту мысль словно платье, воображала, как и когда это произойдет. Я считала, что слишком просто выпить упаковку валиума: уснешь и все. Я собиралась направить свой джип прямо в океан или броситься с парома, привязав к ногам чемодан с грузом. Или сжечь себя, как индийские женщины. Я чувствовала себя чудовищем. Казалось, меня опустошили, отняли радость и надежду. В какой-то миг я вдруг поняла, что смерть – слишком легкое наказание. И тогда я решила уничтожить в себе самое ценное.

– Что именно? – спросила Рената, едва сдерживая страх.

– Вкусовое восприятие. – Маргарита отправила в рот ложку шоколадного мусса. – Я не чувствую вкуса. Это могло бы быть гороховое пюре, я бы не отличила.

– Но как…

– Прижгла язык раскаленным металлом.

Она искалечила себя основательно, подойдя к вопросу по-научному. Разожгла огонь из пекановых поленьев, которые горят жарче, чем другая древесина, выбрала из своих замечательных французских кухонных инструментов один и раскалила на углях добела.

– Я выжгла вкусовые сосочки, чтобы никогда больше не чувствовать вкуса.

– Больно было?

Больно? Маргариту не заботила боль, разве могло что-нибудь ранить больнее, чем… Но за четырнадцать лет она не раз просыпалась по ночам от кошмара – раскаленный металл, ужасающее шипение, вонь сожженной плоти.

– Язык сразу распух. Помню, как он заполнил весь рот и не давал мне дышать. Я чуть не потеряла сознание. Если бы потеряла, то, наверное, не выжила бы. Однако я добралась до телефона и позвонила в полицию. Я не могла говорить, но меня все равно нашли и отправили в больницу.

На другой день по острову поползли слухи. Кто-то говорил, что я отрезала язык ножом, а кто-то утверждал, что у меня случился припадок и я откусила себе язык. Никто не сомневался, что я сошла с ума. Некоторые считали, что Кэндес была моей любовницей, другие думали, что я сделала это из-за Портера. Стремление к самоуничтожению, как сказали в больнице. Меня не хотели выписывать, говорили, что я представляю угрозу для самой себя. Три месяца я провела в бостонской психиатрической лечебнице. Посттравматический стрессовый синдром, так это сейчас называют. Со временем врачи поняли, что я вполне вменяемая. Очень помог мой юрист, хотя ему пришлось повоевать, чтобы меня выпустили. Я вернулась домой, но не смогла вернуться к обычной жизни. Ресторан я продала, и за хорошую цену, но было ясно, что мне придется коротать дни одинокой и никем не понятой. Так оно и случилось.

– Я живу незаметно. – Тут Маргарита подняла руку. – И очень тихо. Это мой выбор. Я не сумасшедшая, хотя иногда, если честно, мне жаль, что это не так.

Рената не знала, что ответить, но, похоже, Маргарита восприняла это как нечто совершенно естественное. С ней вообще было легко. Рената решила, что лучше вообще ничего не говорить, и они сидели молча минут пятнадцать, а может, и все двадцать. Рената ужасно устала, но ее мозг лихорадочно работал. Она впервые услышала всю историю – и оказалось, что в ней нет ничего нового. Наверное, в глубине души Рената давно ее знала.

Часы пробили полночь. Маргарита встрепенулась.

– Пора спать, – сказала она и встала, чтобы собрать посуду после десерта.

«Вот и все, ужин закончился», – подумала она, но не успела ощутить ничего похожего на облегчение, печаль или покой – в дверь постучали. В этот раз ошибки быть не могло, стучали громко и властно. Рената тоже услышала стук. Глаза у нее округлились.

– Ничего удивительного, – прошептала Маргарита, отводя Ренату на кухню. – Мы же знали, что рано или поздно тебя хватятся и будут искать.

– Что будем делать?

– А чего бы ты хотела? Можем открыть, а можем притвориться, что уже спим, пусть приходят утром.

– Давайте сделаем вид, что спим, – предложила Рената.

– Хорошо.

Маргарита выключила свет. В окна кухни точно никто не заглянет, для этого пришлось бы перелезть через добротный восьмифутовый забор в палисадник.

– Давай подождем минутку, а потом я отведу тебя наверх.

Рената скованно кивнула и сжала костлявые Маргаритины пальцы. В дверь снова дробно постучали.

– А можно как-нибудь… – начала Рената.

– Посмотреть, кто там? – закончила Маргарита. – Конечно. Пойду взгляну.

Она осторожно вышла в темный коридор, уговаривая себя не бояться. В конце концов, это ее дом, а Рената – ее гостья. Маргарита на цыпочках прокралась в гостиную и выглянула в окно, едва сдерживая страх. Вдруг сейчас кто-то заглядывает в окно с улицы?

На верхней ступеньке крыльца сидел Дэниел Нокс, обхватив голову руками. Рядом стоял маленький дорожный чемодан.

Маргарита поспешила обратно на кухню.

– Там твой отец.

– Один?

– Да. С чемоданом. Может, посмотришь?

Рената последовала за Маргаритой к окну в гостиной. Отодвинув штору, они вдвоем уставились на Дэниела. У Маргариты сжалось сердце. Она старалась забыть, что в последний раз он приехал сюда, чтобы забрать дочь и бросить Маргарите в лицо ужасный вердикт. «Она жалела тебя, Марго!» Его слова навсегда врезались в память. Дэн действительно так думал и, что хуже всего, был прав. Внезапно Маргарита поняла, что больше не испытывает былой боли. Слишком много воды утекло.

Рената закусила нижнюю губу, невольно вспомнив, как отец сидел на другом крыльце и рыдал от того, что у мира хватило жестокости или беспечности лишить его малышку велосипеда. У отца в жизни была одна-единственная цель – защитить свою дочь. Он примчался на Нантакет только потому, что Рената позвонила. Ее звонок показался ему криком о помощи, и только сейчас до Ренаты дошло, что так и было.

– Может, впустим его в дом? – спросила она Маргариту. – Вы не против?

– Конечно, нет!

Они вместе открыли дверь.

20 августа 2006 г., 00.22

Кейд Дрисколл на семейном «Рендж-Ровере» остановился у дома на Куинс-стрит. Припарковавшись, он остался сидеть в машине, сжимая в руке обручальное кольцо. Ставни на первом этаже были закрыты, однако по краям окон выбивались тонкие полоски света. На втором этаже включили свет, сквозь шторы различались силуэты людей. Рената? Дэниел? Крестная? Кейд смотрел и ждал, надеясь, что Рената выглянет и увидит его. «Пожалуйста, выйди, – подумал он. – Давай поговорим». Потом свет потушили, очевидно, уже на всю ночь. В доме легли спать. Было бы благоразумно последовать их примеру.

Кейд раскрыл ладонь и уставился на кольцо. Рената не знает, что оно куплено на аукционе «Кристи». Кольцо когда-то принадлежало другой женщине. Он понятия не имел, кому именно, и мог только догадываться, как сложился ее брак. Кейд положил кольцо в пепельницу, решив, что сдаст его в комиссионный магазин, когда в понедельник вернется на Манхэттен.

Он снова вгляделся в темный дом. У дома номер пять по Куинс-стрит, как и у кольца, была своя тайная история. То же самое, конечно, можно было бы сказать про все дома на этой улице и про все ярко освещенные окна квартир на Манхэттене, про все иглу, бараки, коттеджи, апартаменты, бунгало и хижины в мире. Они все хранили истории, тайны, и дом Дрисколлов на Халберт-авеню тоже сохранил историю сегодняшнего дня. Или только часть истории.

Кейд боялся, что никогда не узнает ее всю целиком.

00.22

Маргарита лежала в постели, усталая, вымотанная вконец, а сон не шел. Ее переполняло волнение пополам с тревогой из-за того, что не одна, а две гостевые комнаты наверху заняты, и там спят Рената и Дэн. Проживи Маргарита хоть сто лет, ей бы и в голову не пришло, что они когда-нибудь окажутся в ее доме вдвоем. Приедут без предупреждения, зная, что им будут рады и оставят на ночь, как будто они все одна семья.

Маргарита ожидала, что Дэн поведет себя назойливо и грубо, будет недовольным и придирчивым, но ошиблась. Доведись ей вновь сыграть с Портером в старую игру и описать Дэниела одним словом, этим словом стало бы «раскаивающийся». Дэн напоминал мальчишку, который разбил окно бейсбольным мячом и теперь сожалеет о своем проступке.

– Простите, – выпалил он, когда Маргарита с Ренатой открыли дверь. – Мне так жаль!

Извинения лились потоком, и Маргарита не могла понять, за что Дэн просит прощения: за то, что посреди ночи оказался у нее под дверью, за то, что примчался на Нантакет и вмешивается в дела своей дочери, или за то, что четырнадцать лет запрещал ей встречаться с крестной? А может, он сожалеет о жестоких словах, сказанных в далеком прошлом, или о том, что воспринимал Маргариту как угрозу с того самого дня, когда без предварительного заказа вошел в «Зонтики» и, непрошеный, оказался за их столиком и в их жизни? Или за все сразу? Кто знает. Маргарита позволила Дэну обнять себя и поцеловать в щеку, а потом отошла в сторону, наблюдая за отцом и дочерью. Рената скрестила руки на груди и смерила Дэна тяжелым взглядом.

– Ох, папа!.. Только, пожалуйста, не говори, что там было. Мне это совершенно неинтересно.

– Да я и сам не хочу вспоминать. – Дэн вздохнул. – Детка, я не пытаюсь контролировать твою жизнь.

Рената обняла его и потянула за ухо.

– Пытаешься, пытаешься!

– Дэн, может, выпьешь? – предложила Маргарита. – У меня есть виски.

– Нет, Марго, спасибо. Я и так сегодня много выпил. – Он втянул носом воздух. – Ого, похоже, я пропустил роскошный ужин!

– Ага, – кивнула Рената, переминаясь с ноги на ногу. – Пап, может, обсудим все утром? Я ужасно устала!

– Конечно.

Маргарита заметила, как Дэн украдкой заглядывает в гостиную. Наверняка утром ему захочется осмотреть весь дом, увидеть, что изменилось. Он будет искать следы присутствия Кэндес. Вряд ли стоило ждать, что Дэн когда-нибудь подарит ей прощение, но Маргарита все равно надеялась.

– Да, милая, денек у тебя выдался трудный, – кивнула она. – Давай я провожу вас наверх.

Маргарита направилась на второй этаж, Рената шла следом. Дэниел, которого оставили нести сумки, замешкался у подножия лестницы. Похоже, он уже что-то высмотрел и теперь читал – газетные вырезки с колонкой Маргариты, забытые на нижних ступеньках.

– Пап! – нетерпеливо позвала Рената.

Дэниел поднял голову, встретился с Маргаритой взглядом.

– Тебе нравится работать с Джоани?

Впервые за долгие годы Маргарита удивленно приподняла одну бровь.

– Ты знаешь Джоани Спаркс? Редактора кулинарной рубрики «Калгари дейли пресс»?

– Помнишь моего шафера Грегори?

Маргарита кивнула. Разве объяснишь, что только сегодня она думала о Грегори и о том, как настойчиво он приставал к бедной Франческе?

– Джоани – его сестра, – сообщил Дэн. – Я встречался с ней сто лет назад, еще в школе.

– Так это ты дал ей мои координаты? – спросила Маргарита. – Ты предложил, чтобы я вела колонку?

Дэн пожал плечами, перевел взгляд на вырезки, затем положил их на место. Взял свой чемоданчик и раздутую Ренатину сумку и пошел наверх, улыбаясь уклончиво и благодушно.

– Ну да. Я читаю твою колонку онлайн. Каждую неделю.

– Правда? – не поверила Маргарита.

– Правда? – эхом повторила Рената.

– Потрясающая колонка, – признал Дэниел.

Прощение, подумала Маргарита. Оказывается, оно уже даровано и было с ней долгие годы.

– Спасибо, – сказала она, едва сдерживая улыбку.

Напольные часы в очередной раз отсчитали время. К счастью, оповещение вышло коротким: два часа ночи.

«Спи! – скомандовала себе Маргарита. – Немедленно!»

Она закрыла глаза. Утром нужно приготовить завтрак. Они втроем будут пить кофе во внутреннем дворике, читать воскресный номер «Нью-Йорк таймс», который Маргарите доставляли с тех пор, как она познакомилась с Портером. Будут о многом разговаривать и о чем-то молчать. Потом Рената и Дэн – вместе или порознь – уедут в Нью-Йорк. Они вернутся к своей жизни, а Маргарита – к своей.

Конечно, слишком оптимистично утверждать, что с этого дня они будут чаще видеться, хотя теперь Маргариту станут воспринимать не только как имя из списка для рассылки рождественских открыток. Во всяком случае, Маргарита на это надеялась. А еще надеялась, что Рената напишет или пришлет сообщение по электронной почте. Возможно, жарким летним днем Рената с Дэном вспомнят о Нантакете и о том, что здесь их ждут в любое время и без приглашения. Двери Маргаритиного дома для них всегда открыты.

Даже если ничего не произойдет, сказала себе Маргарита, у нее останутся воспоминания об этом дне. Как будет приятно и радостно возвращаться к нему вновь и вновь!

В конце концов, нет ничего лучше, чем жить прошлым.

Примечания

1

Филип Милтон Рот (р. 1933) – американский писатель, автор более 25 романов, лауреат Пулитцеровской премии. (Здесь и далее – прим. пер.)

2

Пенелопа Лайвли (р. 1933) – популярная британская писательница, лауреат Букеровской премии.

3

Daisy – маргаритка (англ.).

4

Мои лапочки (фр.).

5

Колледж Колби – частный гуманитарный колледж в городе Уотервилл в штате Мэн, основанный в 1813 г.

6

«One if by Land Two if by Sea» – строка из стихотворения Генри Лонгфелло «Скачка Пола Ревира», название фешенебельного нью-йоркского ресторана, известного еще с XVIII в., одного из самых романтичных ресторанов в городе.

7

Mére – мамаша (фр.).

8

Мизанплас (mise en place – расположенный на месте – фр.) – термин, которым профессиональные повара обозначают предварительную подготовку и удобное размещение всего, что может понадобиться во время готовки.

9

Пуассонье – повар, который готовит рыбные блюда, может отвечать за разделку рыбы и за особые рыбные соусы/подливки.

10

Простите, я уснул. Я устал (фр.).

11

День поминовения – национальный праздник США, который отмечают ежегодно в последний понедельник мая.

12

В ор.: Action – действие (англ.).

13

Сидони-Габриэль Колетт (1873–1954) – известная французская писательница, член Гонкуровской академии.

14

«Фи-бета-каппа» – привилегированное общество студентов и выпускников колледжей в США.

15

Джон Сингер Сарджент (1856–1925) – американский художник, ведущий портретист своего времени.

16

Стёйвесант – элитарная государственная школа в Нью-Йорке.

17

Коллегиальная школа – нью-йоркская частная школа для мальчиков, старейшая школа в США.

18

Чоут-Розмари-Холл – престижная частная школа-пансион в городе Уоллингфорд, штат Коннектикут.

19

Исаак Динесен (1885–1962) – псевдоним датской писательницы Карен Бликсен, которая долго жила в Кении.

20

Касба – цитадель в системе городских укреплений.

21

Пол Боулз (1910–1999) – американский писатель и композитор, классик американской литературы. Его роман «Под покровом небес» вошел в число ста лучших романов XX в., по версии журнала «Tайм».

22

Pot-au-feu – мясной бульон на говядине с овощами и приправами (фр.).

23

«Сегодня – женщины» (фр.).

24

Вдвоем? (фр.)

25

Да (фр.).

26

С массажем? (фр.)

27

Да, с массажем, пожалуйста (фр.).

28

«Дерек и Домино» – блюз-роковая группа. Песня «Bell Bottom Blues» была написана Эриком Клэптоном в 1970 г. и посвящена его жене Пэтти Бойд.

29

Беннингтонский колледж – частный колледж свободных искусств, расположенный в пригороде Беннингтона (штат Вермонт, США).

30

Ириан-Джая – провинция Индонезии в западной части острова Новая Гвинея.

31

Парусная гонка на Кубок «Опера-хаус» проводится на Нантакете каждое третье воскресенье августа.

32

Кристофер-стрит – одна из старейших улиц Гринвич-Виллидж в Нью-Йорке. В 1970-е Кристофер-стрит стала главной гей-улицей Нью-Йорка.

33

Алфабет-Сити – название нескольких кварталов Нью-Йорка, расположенных в районах Ист-Виллидж и Нижний Ист-Сайд в Нижнем Манхэттене.

Content

Элин Хильдебранд
Сезон любви

Часть первая Подготовка

19 августа 2006 г., 06.30

08.00

08.37

09.14

10.07

10.40

10.53

11.45

Полдень

12.49

13.14

14.40

14.41

16.06

17.00

Часть вторая Званый ужин

19 августа 2006 г., 18.32

19.18

19.33

20.11

20.50

21.30

21.42

22.10

22.25

22.41

22.41

20 августа 2006 г., 00.22

00.22

Примечания