Виктория Хислоп

Остров

Victoria Hislop

THE ISLAND

Copyright © 2005 by Victoria Hislop

All rights reserved

© Т. Голубева, перевод, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается моей матери Мэри

Выражаю особую благодарность профессору Ричарду Гроувзу из отделения дерматологии Королевского колледжа и профессору Дайане Локвуд из Лондонского института гигиены и тропической медицины.

На острове Спиналонга, к северу от Крита, с 1903 по 1957 год находился главный греческий лепрозорий.

Плака, 1953 год

Холодный ветер проносился по узким улочкам Плаки, и осенний воздух пронизывал женщину, парализуя тело и ум, что почти лишало ее ощущений, но никак не могло смягчить ее горе. Одолевая последние несколько метров до причала, она тяжело опиралась на своего отца, и походка ее казалась похожей на походку древней старухи, которой каждый шаг причиняет боль. Но ее боль не была физической. Тело женщины оставалось таким же сильным, как у любой молодой женщины, которая всю свою жизнь дышала чистым воздухом Крита, ее кожа была такой же свежей, а глаза, ярко-карие, были такими же, как у любой девушки на этом острове.

Маленькое суденышко, нагруженное странной формы узлами, скрепленными между собой веревкой, подпрыгивало и качалось на воде. Пожилой мужчина медленно спустился в лодку и, одной рукой пытаясь удержать судно, другую руку протянул дочери. Когда та очутилась на борту, он старательно укутал ее одеялом. Единственным признаком того, что женщина не была просто еще одним предметом груза, стали длинные пряди темных волос, свободно развевавшихся на ветру. Старик аккуратно отвязал от причала канат – и их путешествие началось.

Это не была короткая поездка ради доставки каких-то припасов. Это был путь в один конец, для начала некой новой жизни. Жизни в колонии прокаженных. Жизни на Спиналонге.

Часть 1

Глава 1

Плака, 2001 год

Освобожденный канат взлетел в воздух и осыпал обнаженные руки женщины каплями морской воды. Капли вскоре высохли, и когда жаркие лучи солнца упали с безоблачного неба на женщину, она заметила, что ее кожа поблескивает от образовавшегося на ней узора соляных кристаллов, подобно татуировке с бриллиантами.

Алексис была единственной пассажиркой на маленьком старом судне, и когда оно с пыхтением отошло от причала и двинулось в направлении одинокого, безлюдного острова, она слегка содрогнулась, подумав обо всех тех мужчинах и женщинах, которые отправлялись туда до нее.

Спиналонга. Алексис и так и этак рассматривала это слово, вертела его на языке, как оливковую косточку. Остров лежал прямо впереди перед ними, и по мере того, как судно приближалось к мощным венецианским укреплениям, смотревшим на море, Алексис ощутила одновременно и тягу к прошлому острова, и гнетущее чувство от того, чем он стал в настоящем. Этот остров, размышляла она, может оказаться местом, где история до сих пор полна живого тепла, это не холодные камни – там есть реальные, а не мифические обитатели. И как же все здесь отличалось от тех древних дворцов и мест давних поселений, среди которых она пробыла несколько последних недель, и даже месяцев… и даже лет.

Алексис могла бы провести и еще какое-то время, бродя среди руин Кносса, мысленно создавая картины жизни, которая могла протекать здесь больше четырех тысяч лет назад. Однако в последнее время она начала чувствовать, что это было настолько далекое прошлое, что оно почти не поддавалось воображению и уж точно не слишком ее интересовало. Хотя Алексис имела ученую степень по археологии и работала в музее, интерес к теме угасал у нее с каждым днем. Ее отец был академическим ученым, страстно преданным своим исследованиям, и Алексис выросла в искреннем убеждении, что должна пойти по его пыльному следу. Для таких, как Маркус Филдинг, никакая древняя цивилизация не была удалена в прошлое настолько, чтобы он мог потерять к ней интерес. Но для Алексис, которой уже стукнуло двадцать пять, даже волы, мимо которых она проезжала сегодня утром, выглядели куда более значимыми и уместными в ее жизни, чем Минотавр в легендарном Критском лабиринте.

Направление, которое приняла ее научная карьера, перестало беспокоить Алексис. Куда важнее оказалась проблема, возникшая из-за Эда. Но когда они в дни последнего отпуска наслаждались мягким теплом на их греческом острове, под эпохой некогда обещанной вечной любви была медленно подведена черта. Их отношения расцвели в изысканном микрокосме университета, но во внешнем мире они начали увядать, и теперь, три года спустя, их пора уже было выдернуть с корнем, поскольку они не перенесли пересадки из оранжереи на газон.

Эд был хорош собой. И это являлось фактом, а не чьим-то мнением. Но его замечательная наружность иногда раздражала Алексис точно так же, как и все остальное. Ей казалось, что внешность не служит оправданием его высокомерия, а иной раз и вызывающей зависть самонадеянности.

Похоже, они оказались вместе по принципу «противоположности сходятся». Алексис, со светлой кожей, темными глазами и волосами, – и Эд, светловолосый, голубоглазый, почти арийского типа. Но иной раз Алексис ощущала, как ее собственная более широкая натура буквально обесцвечивается под давлением Эда с его потребностью в дисциплине и порядке. Алексис понимала, что это не то, чего ей хотелось, – даже самые малые проявления спонтанности, которых она жаждала, в глазах Эда выглядели проклятием.

Многие другие его положительные качества, большинство из которых весьма высоко ценились в мире, начали доводить ее до безумия. И прежде всего неколебимая уверенность. Она была неизбежным результатом твердого знания Эда о том, какой путь ожидает его впереди, он знал это с момента своего рождения. Эду была гарантирована пожизненная работа в юридической фирме, и годы будущего представлялись ему в виде предопределенного продвижения по служебной лестнице и жизни в заранее обозначенных районах.

А единственное, в чем была уверена Алексис, так это в их растущей несовместимости. И в дни того отпуска она все больше и больше времени посвящала размышлениям о будущем и в этом будущем вообще не видела Эда. Даже в домашних привычках они не сходились. Зубная паста неправильно выжималась из тюбика. Но виновной всегда бывала Алексис, не Эд. Его реакция на ее промахи была следствием его взглядов на жизнь в целом, и Алексис обнаружила, что его требования к безупречной аккуратности слишком высоки. Она приучала себя ценить его страсть к порядку, но обижалась на молчаливое неодобрение немного хаотичного образа жизни, привычного ей. И постоянно вспоминала, что именно в темном, захламленном кабинете отца она чувствовала себя дома, а родительская спальня, для которой мать выбрала светлые стены и гладкие, безупречно чистые поверхности, вызывала в ней содрогание.

Все всегда должно было идти по правилам Эда. Он принадлежал к числу золотой молодежи: без усилий занимал первое место в учебе и из года в год одерживал победы в спорте. Идеальный староста. Он вырос в уверенности, что весь мир – его личное пространство, но Алексис пришла к выводу, что не должна быть заключена в нем. Могла ли она поступиться своей независимостью и жить с Эдом, раз уж так очевидно, что все к этому и идет? Слегка обшарпанная арендованная квартирка в Крауч-Энде против изысканных апартаментов в Кенсингтоне – не была ли она сумасшедшей, отказавшись от последних? Вопреки ожиданиям Эда, что Алексис осенью переедет туда вместе с ним, она должна была спросить себя: а зачем жить вместе, если они не собираются пожениться? Да и был ли Эд тем мужчиной, которого она хотела бы видеть отцом своих детей?

Такая неуверенность мучила Алексис много недель, даже месяцев, но рано или поздно надо было набраться храбрости и что-то предпринять. Эд столько сил приложил, организовывая этот отпуск, и едва ли заметил, что Алексис с каждым днем молчит все больше и больше.

Как отличалась эта поездка от тех каникул, которые она проводила на греческих островах в студенческие годы, когда они с подругами были свободны и лишь прихоть диктовала им маршруты долгих путешествий под палящим солнцем. Они сами решали, в какой бар им зайти, на каком пляже поваляться и как долго оставаться на том или другом острове – просто бросали в воздух монетку в двадцать драхм, и все. Трудно поверить, что жизнь когда-то могла быть такой беспечной. А это путешествие было переполнено спорами с собой и самокопанием, и борьба эта началась задолго до того, как Алексис обнаружила, что стоит на земле Крита.

«Как я могу быть настолько неуверенной в будущем, когда мне уже двадцать пять? – спрашивала себя Алексис, укладывая вещи для поездки. – Вот я здесь, в квартире, которая мне не принадлежит, собираюсь взять отпуск на работе, которая мне не нравится, и отдыхать с мужчиной, до которого мне едва ли есть дело. Да что это со мной?»

Мать Алексис, София, в таком возрасте уже несколько лет была замужем и успела родить двоих детей. Какие обстоятельства вынудили ее созреть так рано? Как она умудрялась быть такой домовитой, тогда как Алексис до сих пор ощущала себя ребенком? Если бы Алексис побольше знала о том, как именно ее мать смотрела на жизнь, возможно, это помогло бы ей принять собственное решение.

Но София всегда рьяно охраняла свое прошлое, и с годами ее скрытность превратилась в некий барьер между ней и дочерью. Алексис казалось смешным то, что в ее семье поощрялось изучение прошлого человечества, но при этом ей не дозволялось направить увеличительное стекло на собственную, личную историю. Ощущение того, что София что-то скрывает от своих детей, приводило к тому, что в их души закрадывалось недоверие. София Филдинг как будто не только закопала поглубже свои корни, но еще и утоптала землю над ними.

У Алексис был только один ключ к прошлому матери: поблекшая свадебная фотография, стоявшая на столике у кровати всегда, насколько Алексис себя помнила, – затейливая серебряная рамка почти истерлась от постоянной полировки. В раннем детстве, когда Алексис использовала родительскую кровать как батут для прыжков, изображение улыбающейся, но напряженной пары на фотографии взлетало и опускалось перед ней. Иногда она спрашивала мать о прекрасной леди в кружевах и о мужчине с платиновыми волосами. Как их звали? Почему у него седые волосы? Где они теперь? София отвечала чрезвычайно коротко: это ее тетя Мария и дядя Николаос, они жили на Крите, а теперь уже оба умерли. Тогда Алексис этого вполне хватало… Но теперь ей нужно было знать больше. В этом фотоснимке было нечто особенное: это ведь единственная фотография в рамке во всем доме, кроме снимка самой Алексис и ее младшего брата Ника. Пара на снимке явно имела большое значение для матери, и тем не менее София неохотно говорила об этих людях. И даже более чем неохотно – она проявляла редкостное упорство. Когда Алексис немного повзрослела, она научилась уважать желание матери уединяться, потому что, став подростком, и сама иной раз испытывала острую потребность запереться в своей комнате и ни с кем не общаться. Но теперь она и это переросла.

Вечером накануне того дня, когда она должна была отправиться на отдых, Алексис приехала в родительский дом, викторианский особнячок с террасой на тихой Баттерси-стрит. Это было семейной традицией – ужинать в местной греческой таверне перед тем, когда Алексис или Ник в начале нового учебного года собирались уехать в университет или же отправлялись куда-нибудь за границу, – но на этот раз у Алексис была и другая причина для визита. Ей хотелось посоветоваться с матерью о том, как ей быть с Эдом, и, что не менее важно, задать несколько вопросов о прошлом Софии. Приехав на добрый час раньше, Алексис была полна решимости уговорить мать, чтобы та приподняла завесу. Пусть даже ради тонкого лучика света.

Алексис вошла в дом, бросила тяжелый рюкзак на кафельный пол, а ключ – на старый бронзовый поднос, стоявший на полке в прихожей. Ключ упал на поднос с громким звоном. Алексис знала, что мать больше всего ненавидит, когда ее застают врасплох.

– Привет, мам! – крикнула она в тихое пространство коридора.

Полагая, что мать должна быть наверху, Алексис помчалась по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, а войдя в спальню родителей, как всегда, восхитилась безупречной аккуратностью. Скромная коллекция бус висела на углу зеркала, да три флакона духов выстроились в ровный ряд на туалетном столике Софии. И больше ничего лишнего в комнате не было: никаких намеков на личность матери Алексис или ее прошлое, ни картин на стенах, ни книг у кровати. Только одна-единственная фотография в рамке рядом с постелью. Несмотря на то что София делила это пространство с Маркусом, оно принадлежало только ей, и страсть матери к аккуратности тут преобладала. Каждый из членов их семьи имел собственное, отличное от других пространство.

Если суровый минимализм спальни был создан Софией, то пространством Маркуса был его кабинет, где книги выстраивались в колонны на полу. Иногда эти башни рушились под собственной тяжестью, и тома разлетались по всей комнате. Тогда добраться до письменного стола Маркуса можно было, только используя книги в кожаных переплетах в качестве ступеней. Маркус наслаждался, работая в этих развалинах книжного храма, это напоминало ему археологические раскопки, где каждый камень тщательно снабжен этикеткой, даже если на посторонний глаз все казалось грудой обломков. В отцовском кабинете всегда было тепло, и уже в детстве Алексис частенько пробиралась сюда, чтобы почитать какую-нибудь книгу, свернувшись клубочком в мягком кожаном кресле, которое постепенно теряло набивку, но все равно оставалось самым уютным и самым милым местечком во всем доме.

И хотя дети покинули этот дом много лет назад, их комнаты оставались нетронутыми. Комната Алексис была по-прежнему выкрашена в депрессивный фиолетовый цвет, который она выбрала в угрюмом возрасте пятнадцати лет. Покрывало на кровати, коврик и гардероб были розовато-лиловыми – цвет мигреней и раздражительности. Это теперь Алексис так думала, но тогда она настояла именно на таком сочетании цветов. Наверное, ее родители теперь вправе были все здесь перекрасить, но в доме, где оформление интерьеров и мягкая мебель стояли на последнем месте, это могло случиться и через десятилетие.

Цвет стен в комнате Ника определить было невозможно, потому что они сплошь были заклеены плакатами группы «Арсенал», рок-групп и блондинок с невероятными бюстами. Маленькую гостиную Алексис и Ник делили между собой, и здесь Ник молча просиживал долгие часы, глядя в полутьме на экран телевизора.

А вот кухня принадлежала всем. Круглый сосновый стол 1970-х – первый предмет обстановки, который София и Маркус приобрели вместе, – являлся центром, местом, где все могли устроиться, разговаривать, играть в какие-нибудь игры и, несмотря на все жаркие споры и несогласия, часто возникавшие между ними, превращаться в настоящую семью.

– Привет, – сказала София, приветствуя отражение дочери в зеркале.

Она одновременно причесывала короткие светлые волосы и рылась в шкатулке с украшениями.

– Я почти готова, – добавила она, застегивая коралловые серьги, подходившие к надетой блузке.

Алексис не могла знать о том, что внутри у Софии все сжималось, когда она готовилась к этому семейному ритуалу. Этот момент напоминал ей обо всех ночах перед началом учебного года, когда София изображала радость, но готова была рыдать из-за того, что Алексис вскоре покинет дом. Способность Софии скрывать свои чувства, казалось, возрастала пропорционально тем чувствам, которые она подавляла. Она глянула на свое лицо, потом на отражение дочери рядом с ним, и волна потрясения прокатилась по ее телу. Это было не лицо девочки-подростка, которое София всегда видела мысленно, а лицо взрослой женщины, чей вопросительный взгляд встретился с ее взглядом.

– Привет, мам, – тихо произнесла Алексис. – А папа когда вернется?

– Надеюсь, скоро. Он знает, что тебе завтра рано вставать, и обещал не задерживаться.

Алексис взяла знакомую фотографию и тяжело вздохнула. Даже теперь, когда ей было далеко за двадцать, Алексис понадобилось собрать всю свою храбрость, чтобы попытаться проникнуть в запечатанное прошлое матери, как будто она собиралась нырнуть под желтую полицейскую ленту, ограждавшую место преступления. Но ей необходимо было знать, чтó думает ее матушка. София вышла замуж, когда ей не исполнилось и двадцати, так не решит ли она, что Алексис совершает глупость, отказываясь от возможности провести остаток жизни с человеком вроде Эда? Или, может быть, она думает так же, как Алексис, и полагает, что Эд совсем не тот мужчина, какой нужен ее дочери? Алексис мысленно повторила свои вопросы. Интересно, как это мать поняла, да еще с такой уверенностью, да в столь юном возрасте, что мужчина, за которого она выходит замуж, – «тот самый»? Откуда она могла знать, что будет счастлива в следующие пятьдесят, шестьдесят, а может, и семьдесят лет? Или она вообще ничего такого не думала? Но в тот самый момент, когда все эти вопросы уже готовы были выплеснуться наружу, Алексис заколебалась, внезапно испугавшись, что мать не захочет говорить на эту тему. Однако оставался еще один вопрос, который она просто должна была задать.

– А могу ли я… – осторожно начала Алексис, – могу ли я поехать и увидеть те места, где ты выросла?

Кроме христианского имени, говорившего о греческой крови, единственным внешним признаком, доставшимся Алексис по материнской линии, были ее темно-карие глаза, и уж она постаралась ими воспользоваться, в упор поглядев на мать.

– В конце путешествия мы собираемся на Крит, и было бы просто глупо, оказавшись там, упустить шанс.

София принадлежала к женщинам, которым большого труда стоит улыбнуться, показать свои чувства, обняться. Ее естественным состоянием была сдержанность, и она сразу же попыталась найти повод, чтобы уйти от темы. Но что-то ее удержало. Наверное, дело было в том – как часто повторял Маркус, – что Алексис всегда будет их ребенком, но не всегда ребенком, который к ней возвращается. София противилась этой мысли, но понимала, что это действительно так. Теперь, когда она видела перед собой независимую молодую женщину, она наконец смирилась. И вместо того чтобы прекратить разговор, как она всегда это делала, стоило Алексис коснуться этой темы, София ответила с неожиданной теплотой, впервые сознавая, что желание дочери узнать больше о своих корнях не просто естественно – пожалуй, оно даже справедливо.

– Да… – неуверенно произнесла София. – Думаю, ты могла бы.

Алексис попыталась скрыть изумление и даже задержала дыхание, боясь, как бы мать не передумала.

– Да, это неплохая возможность, – уже с большей уверенностью сказала София. – Я напишу письмо, а ты отдашь его Фотини Даварас. Она знала нашу семью. Должно быть, она теперь уже состарилась, но Фотини всю жизнь прожила в той самой деревне, где я родилась, а замуж вышла за хозяина тамошней таверны, так что тебя могут еще и отлично накормить.

Алексис засияла от волнения.

– Спасибо, мам! А где эта деревня? – спросила она. – Если считать от Ханьи?

– От Ираклиона ехать примерно два часа на восток, – ответила София. – Так что от Ханьи, наверное, часа четыре или даже пять – в общем, почти целый день. Папа вернется с минуты на минуту, но, когда мы поужинаем, я напишу это письмо для Фотини и точно покажу тебе на карте, где расположена Плака.

Беспечный стук входной двери возвестил о возвращении Маркуса из университетской библиотеки. Его потертый кожаный портфель стоял, раздувшись, посреди коридора, и из него торчали бумаги. Похожий на медведя мужчина, в очках, с густыми серебристыми волосами, весивший, наверное, столько же, сколько его жена и дочь, вместе взятые, приветствовал Алексис широкой улыбкой, когда она сбежала вниз по лестнице и бросилась в его объятия точно так же, как это делала начиная с трехлетнего возраста.

– Папа! – только и произнесла Алексис, но даже это было излишним.

– Моя прекрасная девочка! – откликнулся он, сжимая ее в теплых и уютных объятиях, на какие способны только отцы столь щедрого сложения.

Вскоре они отправились в ресторан, в пяти минутах ходьбы от дома. Таверна Лукакиса, приютившаяся между винными барами с сияющими витринами, дорогими кондитерскими и модными ресторанами, оставалась все той же. Она открылась вскоре после того, как Филдинги купили свой дом, за это время сотни других магазинов и закусочных возникали рядом с ней и исчезали. Владелец таверны, Грегорио, приветствовал троицу как старых друзей, каковыми они и являлись. Их визит был настолько ритуальным, что хозяин знал, что закажут его посетители, еще до того, как те уселись за стол. Как всегда, Филдинги вежливо выслушали список блюд дня, а потом Грегорио показал на каждого из них по очереди, приговаривая:

– Дежурные закуски, мусака, стифадо, каламари, бутылочка рестины и большая бутылка шипучки.

Они одновременно кивнули и засмеялись, когда Грегорио изобразил веселое недовольство тем, что Филдинги отвергли новые изобретения его шеф-повара.

Алексис, заказавшая мусаку, баранину с помидорами и сыром, говорила больше всех. Она рассказала о предполагаемом путешествии с Эдом, а ее отец, заказавший каламари, время от времени перебивал ее, перечисляя места археологических раскопок, которые они могли бы посетить.

– Но, папа! – в отчаянии застонала Алексис. – Ты же знаешь, Эда не слишком-то интересуют руины.

– Знаю-знаю, – откликнулся мистер Филдинг. – Но только невежественные люди могут побывать на Крите, не посетив Кносс. Это все равно что приехать в Париж и не пойти в Лувр. Даже Эду следовало бы это понимать.

Но они были в курсе, что Эду ничего не стоит пройти мимо всего того, в чем таится наивысшая культура, и потому в голосе Маркуса всегда звучало легкое презрение, когда речь заходила об этом молодом человеке. Не то чтобы Маркусу Эд не нравился или он не одобрял его поступки. Эд был как раз таким человеком, за какого любой отец хотел бы выдать свою дочь, но Маркус не мог скрыть разочарование, когда представлял себе этого мужчину с большими связями в будущем своей дочери.

София же, напротив, обожала Эда. Он воплощал в себе все то, что София могла пожелать своей девочке: респектабельность, стабильность и фамильное древо, которое снабжало его уверенностью человека, связанного – пусть и чрезвычайно слабо – с английской аристократией.

Вечер выдался хоть куда. Они не собирались вместе уже несколько месяцев, и Алексис хотелось узнать о многом, особенно о личной жизни Ника. Брат Алексис сейчас учился в аспирантуре в Манчестере и так спешил повзрослеть, что родители не уставали изумляться путанице его отношений с дамами.

Потом Алексис и ее отец стали обмениваться смешными историями о своей работе, а София заметила, что ее мысли возвращаются к тому времени, когда они впервые пришли в эту таверну и Грегорио взгромоздил на стул целую гору подушек, чтобы Алексис могла дотянуться до стола. К тому времени, когда родился Ник, в таверне уже появились высокие детские стулья. Вскоре дети научились ценить яркий вкус греческих блюд и с удовольствием поглощали тарамасалату с оливками и цацики – йогурт с огурцами, чесноком и мятой. С тех пор на протяжении более чем двадцати лет почти каждое событие в их жизни отмечалось в этой таверне, сопровождаемое все теми же записями популярной греческой музыки, приглушенно звучавшей в зале. Осознание того, что Алексис уже не ребенок, вдруг поразило Софию сильнее прежнего, и она начала думать о Плаке и письме, которое ей предстояло написать.

В течение многих лет она регулярно переписывалась с Фотини и четверть века назад описала появление на свет своего первого ребенка. А через несколько недель пришла посылка с маленьким, великолепно расшитым платьицем, и в это платьице София одела своего ребенка на крещение, поскольку традиционной одежды у них не было. Некоторое время назад они перестали писать друг другу, но София была уверена, что муж Фотини дал бы ей знать, если бы что-нибудь случилось с его женой. София гадала, как могла теперь выглядеть Плака, стараясь отогнать образ маленькой деревушки, захваченной шумными пабами, где торгуют английским пивом. Она очень, очень надеялась, что Алексис найдет там все таким же, каким оно было, когда София уезжала.

Вечер продолжался, а Алексис все больше волновалась из-за того, что наконец-то ей удалось чуть-чуть заглянуть в семейную историю. Посещение места, где родилась ее мать, было для нее событием, которого она ждала с нетерпением. Алексис и София обменивались улыбками, а Маркус гадал, не подходит ли к концу время, когда ему приходилось разыгрывать из себя посредника и миротворца между женой и дочерью. Эта мысль согревала его, и он наслаждался обществом двух женщин, которых любил больше всего на свете.

Наконец они покончили с ужином, вежливо выпили по глотку ракии, поднесенной им от заведения, и отправились домой. Алексис собиралась ночевать сегодня в своей старой комнате, а потому с наслаждением представляла, как несколько часов проведет в детской кровати перед утренней поездкой на метро в аэропорт Хитроу. Алексис чувствовала удовлетворение, несмотря на то что почему-то так и не решилась попросить у матери совета. Просто в тот момент ей казалась куда более важной – с благословения матери – поездка в те места, где София родилась. И все тревоги по поводу будущего с Эдом на какое-то время отошли в сторону.

Когда они вернулись из ресторана, Алексис приготовила для матери кофе, а София тем временем, усевшись за кухонным столом, сочиняла письмо Фотини, испортив сначала три листа. Но наконец она заклеила конверт и придвинула его к дочери. Весь процесс происходил в молчании, потому что София полностью углубилась в свое занятие. Алексис чувствовала: если она сейчас заговорит, чары могут развеяться и мать, возможно, даже передумает.

С того дня прошло уже две с половиной недели, и письмо Софии было надежно спрятано во внутреннем кармане сумки Алексис, такое же драгоценное, как паспорт. Но оно и в самом деле было своего рода паспортом, поскольку давало Алексис шанс проникнуть в прошлое матери. Оно ехало с ней от Афин и далее, на дымящих паромах, которые иногда встряхивало штормом, – в Парос, на Санторини, а теперь вот на Крит. Они уже несколько дней как прибыли на этот остров и нашли себе номер в гостинице на набережной в Ханье, что было совсем нетрудно в такое время года, когда большинство отдыхающих разъехались.

Шли последние дни их отдыха, и Эд, неохотно согласившийся посетить Кносс и археологический музей в Ираклионе, намеревался провести на пляже оставшееся до возвращения в Пирей время. Но у Алексис были другие планы.

– Завтра я собираюсь навестить одну старую мамину подругу, – сообщила она, когда они с Эдом сидели в прибрежной таверне, ожидая, когда им принесут заказанное. – Она живет по другую сторону Ираклиона, так что я уеду почти на весь день.

Алексис впервые заговорила об этом с Эдом и теперь приготовилась к его реакции.

– Но это ужасно! – рявкнул он и тут же недовольным тоном добавил: – Полагаю, ты возьмешь машину?

– Да, все будет в порядке. До того места все сто пятьдесят миль, и, если добираться на местных автобусах, понадобится несколько дней.

– Похоже, у меня нет выбора? Но я не испытываю никакого желания ехать с тобой.

Гневные глаза Эда сверкнули, как сапфиры, и его загорелое лицо скрылось за развернутым меню. Он мог теперь дуться весь вечер, но Алексис принимала это как само собой разумеющееся, раз уж она сама ошарашила его такой новостью. Гораздо труднее было перенести полное отсутствие интереса Эда к ее планам, хотя это вполне в его духе. Он даже не спросил, как зовут человека, которого Алексис собиралась навестить.

На следующее утро, сразу после того, как солнце поднялось над вершинами холмов, Алексис тихонько выбралась из постели и покинула гостиницу.

Но когда она нашла в путеводителе Плаку, ее поразило неожиданное открытие. Нечто такое, о чем ее мать не упомянула. Это был остров напротив деревни, и хотя его описание в путеводителе оказалось предельно кратким, оно захватило воображение Алексис.

СПИНАЛОНГА. Этот остров, на котором построена большая крепость в венецианском стиле, был в XVIII веке захвачен турками. Большинство турок покинули Крит, когда он в 1898 году заявил о своей независимости, но на Спиналонге местные жители отказались уезжать, не желая бросать весьма выгодную контрабандную торговлю. Они оставили остров только в 1903 году, когда там была создана колония прокаженных. С 1941 по 1945 год Крит был оккупирован немецко-фашистскими войсками, но благодаря лепрозорию Спиналонгу не тронули.

Выходит, смысл существования самой Плаки сводился к тому, чтобы быть поставщиком для лепрозория, и Алексис удивило, что ее мать вообще ни о чем подобном даже не упомянула. Сидя за рулем взятого напрокат «чинквеченто», Алексис очень надеялась, что ей хватит времени и на то, чтобы посетить Спиналонгу. Она расстелила на пассажирском сиденье карту Крита и впервые заметила, что этот остров очертаниями напоминает какое-то ленивое, растянувшееся на спине животное.

Путь вел ее на восток, мимо Ираклиона, по гладкой, прямой прибрежной дороге, бежавшей через идеально ухоженные современные окраины Херсониссоса и Малии. Время от времени Алексис замечала коричневый указатель, обозначавший древние руины, приютившиеся среди понастроенных вокруг отелей. Алексис не обращала на них внимания. Сегодня ее целью было некое поселение, процветавшее не в XX веке от Рождества Христова, а в XX веке до него и еще раньше.

Миля за милей минуя оливковые рощи на плоской прибрежной равнине, проскочив огромные плантации краснеющих помидоров и созревающего винограда, Алексис наконец свернула с шоссе, чтобы одолеть последний отрезок пути до Плаки. Теперь дорога стала намного уже, и Алексис пришлось сбросить скорость, чтобы объезжать небольшие горки камней, упавших прямо на середину дороги с высившихся вокруг холмов, да еще иногда выжидать, пока дорогу пересечет какая-нибудь неторопливая коза, посматривающая на Алексис дьявольскими, близко посаженными глазами. Наконец дорога пошла вверх, и после крутого и пугающего поворота Алексис добралась-таки до перевала, шины автомобиля заскрежетали по гравию. Впереди Алексис увидела ослепительно-синие воды залива Мирабелло. Там, где края берега почти круглого естественного залива готовы были сомкнуть объятия, находился клочок суши, выглядевший маленьким округлым бугорком. Издали казалось, что он должен быть соединен с большим островом, но Алексис уже видела на карте, что это островок Спиналонга и добраться до него можно, только преодолев полосу воды. Крошечный на фоне окружавшего его ландшафта, островок гордо возвышался над водой, и развалины крепости отчетливо виднелись на одной его стороне, а дальше – не так ясно, но все же вполне различимо – тянулись тонкие линии – это были улицы. Так вот он какой – заброшенный остров. Он был населен тысячи лет, а потом, менее полувека назад, по какой-то причине оставлен людьми.

Последние несколько миль до Плаки Алексис проехала медленно, опустив стекла в окнах дешевого наемного автомобиля, чтобы впустить внутрь теплый ветер и пряный аромат тимьяна. Было уже два часа дня, когда Алексис остановилась на тихой деревенской площади. Руки блестели от пота после того, как она крепко сжимала пластиковое рулевое колесо, и Алексис вдруг заметила, что левую руку уже обожгло утренним солнцем.

Время для приезда в греческую деревню было, наверное, не самым удачным. Собаки спали в тени мертвым сном, несколько котов лениво бродили в поисках объедков. Других признаков жизни не имелось, можно было только понять, что люди исчезли отсюда не так уж давно: чей-то мопед стоял под деревом, прислоненный к стволу, полупустая пачка сигарет валялась на скамье, а рядом лежала доска для игры в нарды. Распевал неустанный хор цикад, который собирался умолкнуть лишь в сумерках, когда яростная жара наконец сменится прохладой. Похоже, эта деревня выглядела точно так же, как в семидесятых годах, когда отсюда уехала мать Алексис. Видимо, у деревеньки не было причин меняться.

Алексис уже решила, что надо бы съездить на Спиналонгу до того, как она разыщет Фотини Даварас. Алексис наслаждалась чувством полной свободы и независимости, но ей казалось, что будет невежливым отправиться на островок после того, как она найдет немолодую подругу матери. Конечно, вечером придется возвращаться обратно в Ханью, но сейчас Алексис могла наслаждаться прекрасным днем и не спешить со звонком Эду и кому бы то ни было.

Решив воспользоваться советом путеводителя – «Зайдите в бар в рыбацкой деревушке Плака, и там вы, скорее всего, найдете рыбака, готового за несколько тысяч драхм перевезти вас через пролив», – Алексис решительно пересекла площадь и отодвинула пестрые пластиковые ленты, висевшие в дверном проеме деревенского бара. Эти довольно грязные ленты должны были удержать мух снаружи, а прохладу внутри, но на самом деле просто собирали пыль и создавали в баре постоянную полутьму. Приглядевшись, Алексис заметила женщину, сидевшую за столом, но, когда она направилась к ней, призрачная фигура тут же поднялась и зашла за стойку бара. К этому времени горло Алексис было буквально забито пылью.

– Неро, паракало[1], – неуверенно произнесла она.

Женщина прошаркала мимо ряда гигантских стеклянных чанов с оливками и нескольких полупустых бутылей с густым узо и достала из холодильника минеральную воду. Она аккуратно налила ее в высокий прямой бокал и, положив туда ломоть толстокожего лимона, подала воду Алексис. Потом женщина цветастым фартуком, обхватывавшим ее щедрую талию, вытерла руки, повлажневшие от соприкосновения с ледяной бутылкой.

– Англичанка? – спросила она.

Алексис кивнула. В конце концов, это почти правда. И ей понадобилось всего одно слово, чтобы выразить свое следующее желание.

– Спиналонга? – произнесла Алексис.

Женщина развернулась на пятках и исчезла за маленькой дверью позади бара. Алексис услышала ее приглушенный зов: «Герасимо! Герасимо!» Вскоре после того раздался звук шагов по деревянным ступеням.

Появился пожилой мужчина, жмурившийся из-за того, что его внезапно вырвали из дневного сна. Женщина что-то быстро говорила ему, но единственным словом, важным для Алексис, было слово «драхма», повторенное несколько раз. Но ведь и так понятно: женщина объясняла мужчине, что тот может заработать хорошие деньги. Мужчина продолжал моргать, выслушивая стремительный поток инструкций, но сам не произносил ни слова.

Женщина повернулась к Алексис и, схватив со стойки бара блокнот, в котором выписывала счета, нацарапала несколько цифр и какую-то схему. Даже если бы Алексис свободно говорила по-гречески, яснее ничего бы не стало. С помощью множества размашистых жестов и рисунков на листке Алексис объяснили, что ее поездка на Спиналонгу и обратно, с двухчасовым пребыванием на острове, обойдется ей в двадцать тысяч драхм, то есть примерно в тридцать пять фунтов стерлингов. Нельзя сказать, что это дешево, но Алексис была не в том положении, чтобы торговаться, а кроме того, она теперь более, чем прежде, преисполнилась решимости посетить остров.

Она кивнула и улыбнулась лодочнику, и тот серьезно кивнул в ответ. И только в этот момент до Алексис дошло, что в молчании перевозчика было нечто большее, чем ей показалось сначала. Он не смог бы ничего ей сказать, даже если бы захотел. Герасимо был немым.

До пристани, где стояла старая, потрепанная лодка Герасимо, идти было недалеко. Они молча прошагали мимо спящих собак и стареньких домов. Ничто вокруг не шевелилось. Единственными звуками были шорох их собственных подошв по земле да пение цикад. Даже море было плоским и тихим.

Итак, Алексис отправилась в путешествие длиной в пятьсот метров с человеком, который время от времени улыбался, но не более того. Он был таким же обветренным, как любой другой критский рыбак, проведший не один десяток лет на морских волнах, подвергаясь нападению стихии по ночам и вытаскивая сети под палящим дневным солнцем. Наверное, ему уже перевалило за шестьдесят, но если бы морщины на его лице были подобны кольцам на срезе старого дуба и по ним можно было бы подсчитывать года, то по самой приблизительной прикидке получилось бы за восемьдесят. Лицо рыбака ничего не отражало. Ни боли, ни горестей, ни даже радости. Неподвижное лицо безропотной старости, отражение всего того, что рыбак испытал за прожитые годы. Хотя туристы в последнее время все чаще появлялись на Крите, следуя по пути венецианцев, турок, а еще раньше и немцев, мало кто из них трудился выучить хоть несколько слов по-гречески. И Алексис теперь жестоко бранила себя за то, что не попросила мать научить ее хотя бы немногим полезным словам. Если, конечно, София до сих пор не забыла греческий, ведь дочь ни разу не слышала от нее ни единого греческого слова. Так что все, что Алексис теперь могла предложить рыбаку, было вежливое «эфхаристо» – «спасибо», – когда он помог ей сесть в лодку. В ответ тот коснулся рукой полей своей соломенной шляпы.

Теперь, приближаясь к Спиналонге, Алексис приготовила фотокамеру и двухлитровую бутылку воды, которую вручила ей женщина в кафе, дав понять, что Алексис очень захочется пить. Когда лодка ударилась о причал, старый Герасимо протянул Алексис руку, и она, перешагнув через деревянную скамью, ступила на неровную поверхность пустынной пристани. Потом Алексис заметила, что мотор лодки продолжает работать. Старый рыбак, похоже, не собирался здесь оставаться. Они сумели договориться о том, что он вернется через два часа, и Алексис проводила старика взглядом, когда тот медленно развернул лодку и удалился в сторону Плаки.

И вот Алексис стоит на берегу Спиналонги, чувствуя, как ее охватывает страх. А вдруг Герасимо забудет о ней? Сколько времени понадобится для того, чтобы Эд спохватился и начал ее искать? Сможет ли она сама доплыть обратно? Алексис никогда не чувствовала себя настолько одинокой, оставаясь всего в нескольких метрах от других человеческих существ, и, если не считать времени сна, никогда не бывала в одиночестве больше чем час или около того.

Ее независимость внезапно показалась Алексис чем-то вроде мельничного жернова, и она решила поскорее взять себя в руки. Надо приветствовать этот миг одиночества, несколько часов изоляции от мира, ведь для нее и краткий миг такого состояния сравним с целой жизнью прежних обитателей Спиналонги.

Массивные каменные стены венецианской крепости нависали над Алексис. И как же осилить это явно непреодолимое препятствие? Но тут Алексис заметила в закругленной части стены небольшой проход высотой едва в ее рост. Это было крошечное темное отверстие в светлой плоскости камня, а когда Алексис подошла к нему, то увидела, что это вход в длинный туннель, который поворачивает в сторону, не позволяя увидеть, что лежит на другом его конце. Но поскольку за спиной Алексис было море, а впереди – стены, то другого пути для нее не имелось – только вперед, в темноту клаустрофобического коридора. Туннель оказался длиной всего в несколько метров, и когда Алексис снова вынырнула из его полутьмы на ослепительный свет дня, то увидела, что все вокруг совершенно изменилось. Она остановилась, зачарованная.

Алексис находилась в конце длинной улицы, по обе стороны которой стояли маленькие двухэтажные дома. Наверное, некогда это место походило на любую другую деревеньку на Крите, но теперь все здания подверглись основательному разрушению. Оконные ставни под странными углами висели на сломанных петлях, покачиваясь и скрипя на легком ветру. Алексис неуверенно пошла по пыльной улочке, рассматривая все вокруг: церковь справа, с солидной резной дверью; здание, которое, судя по большим окнам на первом этаже, некогда служило магазином; далее – дом немного побольше, с деревянным балконом, арочной дверью и заросшим садом, огороженным невысокой стеной. И над всем этим – бесконечная и зловещая тишина.

Из окон комнат на первых этажах домов высовывались пышно разросшиеся дикие цветы, а на верхних этажах растения поселились в трещинах штукатурки. Многие номера домов до сих пор можно было рассмотреть, и поблекшие цифры – 11, 18, 29 – зафиксировали внимание Алексис на том факте, что некогда за каждой из этих дверей шла настоящая жизнь. Она побрела дальше, зачарованная. Похоже на прогулку во сне. Но хотя это и не было сном, все равно во всем было нечто абсолютно нереальное.

Алексис прошла мимо того, что, похоже, некогда являлось кафе, с большим залом внизу, потом – мимо здания с целой шеренгой бетонных ванн, которое она приняла за прачечную. Рядом высились развалины уродливого трехэтажного строения с чугунной решеткой вокруг балкона. Масштаб этого здания странно контрастировал с остальными домами, и Алексис даже не верилось, что кто-то мог построить его всего семьдесят лет назад и считать такое уродство верхом современной архитектуры. Теперь огромные окна этого дома впускали в себя морской бриз, а с потолков свисали электрические провода, как пучки слипшихся спагетти. Пожалуй, это было самое грустное зрелище из всего увиденного Алексис.

За поселением она обнаружила заросшую тропу, что уводила прочь от всех признаков цивилизации. Это был естественный выступ с крутым склоном к морю, лежавшему в нескольких сотнях футов внизу. Алексис представила отчаяние прокаженных и подумала, могли ли они от безнадежности приходить сюда, чтобы положить всему конец? Она посмотрела на далекий изогнутый горизонт. До этого момента Алексис была настолько поглощена всем окружающим, настолько погрузилась в тяжелую атмосферу этого места, что все мысли о собственном положении улетучились. Она была единственной живой душой на всем островке, и это заставило ее взглянуть в глаза факту: уединение не обязательно означает одиночество. Одиноким можно быть и среди толпы. И эта мысль дала Алексис силу для того, что она должна была сделать, когда вернется домой: одной начать новую страницу своей жизни.

Оказавшись снова в молчаливом поселении, Алексис немного отдохнула, присев на каком-то каменном крыльце и отпив воды из бутылки, которую взяла с собой. Вокруг не было никакого движения, если не считать ящериц, выбравшихся из-под сухой листвы и буквально ковром покрывших полы разрушавшихся домов. Сквозь щель в стене дома Алексис видела кусочек моря, а за ним – большой остров. Должно быть, прокаженные каждый день смотрели на Плаку и могли различить там каждый дом, каждую лодку, а может быть, и людей, спешивших по своим делам. И только теперь Алексис начала осознавать, как мучительно дразнила их такая близость.

О чем могли бы рассказать стены этого поселения? Вероятно, они видели великие страдания. Без слов было понятно, что стать прокаженным, оказаться запертым на этих скалах означало вытащить самую дурную карту из всех, что могла предложить жизнь. Однако Алексис, хорошо научившаяся делать выводы по археологическим фрагментам, могла по останкам этого места сказать, что жизнь здесь представляла собой куда более широкий спектр эмоций, нежели просто горе и отчаяние. Если жизнь здесь была уж настолько презренной, то зачем им понадобились кафе? Зачем стояло здание, которое могло быть только муниципалитетом? Алексис ощущала здесь тоску, но видела и признаки самой обычной жизни. И именно это застало ее врасплох. Этот крошечный островок являлся некой коммуной, а не просто местом, куда приходят и умирают, – о том отчетливо говорила вся инфраструктура поселка.

Время пролетело быстро. Посмотрев на часы, Алексис обнаружила, что уже пять. Просто солнце все еще стояло высоко и жарило так сильно, что она потеряла чувство времени. Алексис быстро встала, ее сердце заколотилось. Хотя здесь она наслаждалась тишиной и покоем, она вовсе не хотела, чтобы Герасимо уплыл без нее. Алексис поспешила обратно через длинный темный туннель на берег по другую сторону стены. Старый рыбак сидел в своей лодке, поджидая ее, и, как только Алексис появилась, сразу запустил мотор. Он явно не собирался оставаться здесь дольше необходимого.

Возвращение в Плаку заняло всего несколько минут. С чувством облегчения Алексис увидела бар, с которого началось ее путешествие, и утешительно знакомый арендованный автомобиль, стоявший напротив него. К этому времени деревня уже ожила. У входов в дома сидели женщины, болтавшие между собой, под деревьями на площади перед баром компания мужчин играла в карты, и в воздухе над ними висел бледный дым крепких сигарет. Алексис с Герасимо вошли в бар в привычном уже молчании, и их приветствовала женщина, которая, как решила Алексис, была женой Герасимо. Алексис отсчитала нужное количество засаленных купюр и отдала их женщине.

– Хотите выпить? – спросила та на ужасающем английском.

Алексис вдруг поняла, что ей необходимо не только выпить, но и поесть. Она ничего не ела весь день, и от сочетания жары и морской поездки у нее уже кружилась голова.

Помня, что подруга матери содержит местную таверну, Алексис быстро порылась в сумке, ища помятый конверт с письмом Софии. Она показала женщине адрес, и та сразу проявила понимание. Взяв Алексис за руку, женщина вывела ее на улицу и пошла в сторону берега. Метрах в пятидесяти дальше по дороге, на маленьком причале, выдававшемся в море, примостилась таверна. Ее светло-голубые стулья и скатерти в белую и темно-синюю клетку поманили Алексис, словно некий оазис. И в то самое мгновение, когда ее приветствовал хозяин таверны, Стефанос, именем которого таверна и называлась, Алексис уже знала, что будет просто счастлива посидеть здесь и понаблюдать за заходом солнца.

У Стефаноса была одна черта, общая со всеми владельцами таверн, каких только приходилось видеть Алексис: густые, тщательно подстриженные усы. Но в отличие от большинства таких хозяев он не выглядел так, словно много ест сам, пока готовит. Местным жителям обедать было еще рано, так что Алексис сидела одна у самой воды, за столиком с правого края.

– А Фотини Даварас сегодня дома? – осторожно спросила Алексис. – Моя мама была с ней знакома, когда жила здесь, и у меня для нее письмо.

Стефанос, владевший английским намного лучше хозяйки бара, тепло ответил, что его жена дома и выйдет сразу, как только закончит готовить сегодняшние блюда. А пока он предложил принести Алексис что-нибудь из местных деликатесов, чтобы ей не мучиться, разбираясь в меню.

Держа в руке стаканчик охлажденного вина и имея на столе перед собой тарелку с зерновым хлебом, чтобы утолить первый голод, Алексис ощутила, как на нее накатывает волна удовлетворения. Она получила огромное наслаждение от дня одиночества, она смаковала мгновения свободы и независимости. Алексис посмотрела через пролив на Спиналонгу. Да, свобода – это вовсе не то, чем мог бы насладиться кто-нибудь из прокаженных, но не приобрели ли они взамен что-то другое?

Стефанос вернулся с несколькими маленькими белыми тарелками, поставленными одна на другую, и на каждой лежала крошечная порция чего-нибудь свежего и вкусного, приготовленного в его кухне: креветки, фаршированные цветы цуккини, цацики и миниатюрные сырные пирожки. Алексис гадала, то ли она действительно никогда не ощущала подобного голода, то ли аппетит у нее разыгрался при виде соблазнительно выглядевшей еды.

Подходя к ее столу, Стефанос заметил устремленный на островок взгляд Алексис. Его заинтересовала эта одинокая англичанка, которая, как уже успела сообщить ему Андриана, жена Герасимо, провела целый день в одиночестве на Спиналонге. В разгар сезона туда отправлялись несколько групп туристов в день, но они проводили там не более получаса, а потом спешили на один из больших курортов дальше по побережью. В основном они ехали туда из глупого любопытства и оставались разочарованными, судя по обрывкам их разговоров, которые иной раз доносились до Стефаноса, если туристы все-таки задерживались в Плаке, чтобы перекусить. Они как будто ожидали увидеть нечто большее, чем несколько полуразрушенных домов и заброшенную церковь. Но чего они ожидали? – всегда хотелось спросить Стефаносу. Найти там трупы? Брошенные на дороге костыли? Эти люди всегда вызывали у Стефаноса немалое раздражение. Однако приехавшая женщина была на них не похожа.

– И что вы думаете об этом острове? – спросил он.

– Он меня удивил, – ответила Алексис. – Я ожидала, что почувствую там ужасающую тоску. Так и было, но было еще и нечто гораздо большее. Совершенно очевидно, что люди, которые там жили, не просто влачили свои дни, предаваясь жалости к самим себе. По крайней мере, мне так показалось.

Это совсем не было похоже на реакцию других посетителей Спиналонги, но ведь эта молодая женщина и провела там куда больше времени, чем большинство. Алексис обрадовалась возможности поговорить, а Стефанос старался как можно больше практиковаться в английском языке, поэтому он не стал ее расхолаживать.

– Вообще-то, я не знаю, почему так подумала. Но права ли я? – спросила Алексис.

– Можно мне сесть? – Не дожидаясь ответа, Стефанос придвинул скрипнувший ножками стул и сел на него. Он инстинктивно ощущал, что эта женщина открыта для магии Спиналонги. – У моей жены была подруга, которая там жила, – сообщил он. – Она одна из тех немногих в этих местах, кто до сих пор сохранил какую-то связь с островом. Все остальные сбежали как можно дальше, когда наконец было найдено лекарство. Кроме старого Герасимо, конечно.

– Герасимо болел проказой? – спросила слегка ошеломленная Алексис. Но это сразу объясняло ту поспешность, с какой старик удалился от острова, как только высадил Алексис на берег. Ее любопытство разгорелось вовсю. – А его жена, она когда-нибудь бывала на том острове?

– Много, много раз, – кивнул Стефанос. – Она знает о нем куда больше, чем кто-либо другой.

К тому времени начали подходить посетители, и Стефанос, встав со стула с плетеным сиденьем, принялся рассаживать гостей и предлагать им меню. Солнце уже спускалось к горизонту, небо окрасилось в густой розовый цвет. Ласточки стремительно проносились мимо, ныряя вниз, чтобы поймать насекомых в быстро остывающем воздухе. Казалось, прошла целая вечность. Алексис уже съела все, что поставил перед ней Стефанос, но все равно чувствовала голод.

Как раз в тот момент, когда она принялась размышлять, не отправиться ли ей на кухню, чтобы выбрать что-нибудь, как это было принято среди жителей Крита, прибыло главное блюдо.

– Вот, это сегодняшний улов, – сообщила официантка, ставя на стол овальную тарелку. – Это барбуня. Вроде бы по-английски она называется барабулька. Надеюсь, приготовлено так, что вам понравится: просто зажарено на гриле со свежими травами и капелькой оливкового масла.

Алексис была потрясена. Не только безупречно оформленным блюдом. И даже не мягким, почти идеальным английским языком женщины. Что захватило ее врасплох, так это красота. Алексис не раз размышляла о том, каким должно быть лицо, из-за которого разгораются войны. Вероятно, именно таким.

– Спасибо, – наконец произнесла она. – Выглядит просто великолепно.

Прекрасное видение собралось было отойти, но потом остановилось:

– Мой муж сказал, вы меня спрашивали.

Алексис вытаращила глаза. Мать говорила ей, что Фотини уже за семьдесят, но перед ней стояла стройная, худощавая женщина, а ее волосы, собранные на макушке, были цвета зрелого ореха. Это была совсем не та старушка, которую ожидала увидеть Алексис.

– Но вы же не… Фотини Даварас? – вставая, неуверенно произнесла Алексис.

– Именно она, – мягко заверила ее женщина.

– У меня письмо для вас, – опомнившись, сказала Алексис. – От моей матери, Софии Филдинг.

Лицо Фотини Даварас вспыхнуло радостью.

– Вы дочь Софии! Бог мой, как это замечательно! – воскликнула она. – Как поживает София? Как у нее дела?

Фотини восторженно схватила письмо, протянутое ей Алексис, и прижала его к груди, будто перед ней была София собственной персоной.

– Я так рада! Я о ней ничего не слышала с тех пор, как несколько лет назад умерла ее тетя. А до того она писала мне каждый месяц – и вдруг перестала. Я очень тревожилась, особенно после того, когда на несколько моих писем не пришло ответа.

Все это оказалось полной неожиданностью для Алексис. Она представления не имела о том, что ее мать регулярно посылала письма на Крит, и, уж конечно, даже не догадывалась, что и оттуда приходили письма. Ведь Алексис никогда не видела ни единого конверта с греческими марками. Она непременно запомнила бы такое письмо, потому что всегда вставала раньше всех и сама забирала все из почтового ящика. Похоже, ее мать прилагала большие усилия к тому, чтобы сохранить в тайне свою переписку.

А Фотини уже держала Алексис за плечи и всматривалась в ее лицо миндалевидными глазами.

– Дай-ка посмотреть на тебя… Ну да, ты немножко на нее похожа. Но еще больше ты похожа на бедняжку Анну.

Анна? При всех тех попытках, что предпринимала Алексис для того, чтобы выудить у матери побольше сведений о тете и дяде, изображенных на выгоревшей фотографии, она ни разу не слышала этого имени.

– Это мать твоей матери, – быстро добавила Фотини, сразу заметив недоумение во взгляде девушки.

По спине Алексис пробежала легкая дрожь. Стоя в сумеречном полусвете, с теперь уже чернильно-черным морем за спиной, она чувствовала себя буквально раздавленной тяжестью материнских тайн и осознанием того, что разговаривает с человеком, который может знать кое-какие ответы.

– Эй, садись-ка, садись! Ты должна попробовать барбуню, – сказала Фотини.

У Алексис почти пропал аппетит, но она чувствовала, что надо проявить вежливость, и потому обе женщины сели за стол.

Несмотря на то что ей ужасно хотелось поскорее задать свои вопросы – они буквально кипели в ней, – Алексис позволила Фотини расспросить себя, отвечая на вопросы, которые были куда более глубокими, чем могли показаться. Как поживает ее мать? Счастлива ли она? Что представляет собой отец Алексис? И что привело ее на Крит?

Фотини была такой же теплой, как окружившая их ночь, и Алексис обнаружила, что отвечает на ее вопросы очень откровенно. Эта женщина была в таком возрасте, что годилась ей в бабушки, и тем не менее она совсем не выглядела так, как полагается выглядеть бабушкам. Фотини Даварас была полной противоположностью той престарелой согнутой леди в черном, которую представила себе Алексис, когда мать передавала ей это письмо. И интерес Фотини к Алексис выглядел абсолютно искренним. Прошло много времени с тех пор – если такое вообще когда-то случалось, – как Алексис с кем-то разговаривала так открыто. Ее университетская наставница время от времени выслушивала ее, если речь шла о чем-то действительно значимом, но в глубине души Алексис знала: слушает она только потому, что ей за это платят. Поэтому понадобилось совсем немного времени для того, чтобы Алексис доверилась Фотини.

– Моя мать всегда держала в секрете свое прошлое, – сказала Алексис. – Я знаю только, что она родилась где-то здесь и растили ее дядя и тетя, а едва ей исполнилось восемнадцать, она сразу уехала и больше никогда сюда не возвращалась.

– И это все, что тебе известно? – удивилась Фотини. – И больше София ничего тебе не рассказывала?

– Нет, совсем ничего. Поэтому я и приехала сюда. Мне хочется знать больше. Узнать, чтó заставило ее так круто развернуться спиной к прошлому.

– Но почему именно теперь? – спросила Фотини.

– По многим причинам, – ответила Алексис, глядя в свою тарелку. – Но прежде всего это связано с моим другом. Я лишь недавно поняла, как маме повезло в том, что она встретила моего отца. Я ведь прежде думала, что такие отношения в порядке вещей.

– Я рада, что они счастливы. Тогда это выглядело немного поспешным, но мы все очень надеялись на лучшее, ведь они выглядели такими счастливыми и довольными друг другом.

– И все же это странно. Я так мало знаю о собственной матери. Она никогда не рассказывала о своем детстве, никогда не говорила о жизни здесь.

– Неужели? – перебила ее Фотини.

– У меня теперь такое чувство, – продолжила Алексис, – что, если я узнаю обо всем побольше, это поможет мне. Маме повезло: она встретила человека, о котором могла заботиться. Но откуда она знала, что это именно тот человек и что это навсегда? Я с Эдом уже больше пяти лет, но до сих пор не уверена, стоит ли нам быть вместе.

Такое заявление было совсем нехарактерным для обычно уверенной в себе Алексис, а для человека, знакомого с ней меньше двух часов, это, конечно, могло прозвучать расплывчато и даже причудливо. Кроме того, Алексис как будто ушла в сторону от главной темы. И разве можно ожидать, что эта гречанка, как бы ни была она добра, действительно интересуется ее жизнью?

В этот момент подошел Стефанос, чтобы убрать тарелки, а через несколько минут вернулся с двумя чашками кофе и двумя щедрыми порциями золотистого бренди. Другие посетители приходили и уходили, вечер продолжался, и вот уже снова занятым остался лишь тот столик, за которым сидела Алексис.

Согретая горячим кофе и еще более – огненным бренди, Алексис спросила Фотини, как давно та знает ее мать.

– Да, вообще-то, с того дня, как она родилась, – ответила пожилая леди, но тут же умолкла, ощутив огромную тяжесть ответственности.

Да кто она такая, Фотини Даварас, чтобы рассказывать этой девушке о прошлом ее семьи, если уж родная мать хотела все от нее скрыть? И только в это мгновение Фотини вспомнила о письме, которое сунула в карман фартука. Она достала его и, взяв с соседнего стола нож, быстро вскрыла.

Дорогая Фотини!

Пожалуйста, прости меня за то, что я так долго не писала. Я знаю, мне ни к чему объяснять тебе причины, но поверь: я очень часто о тебе думаю. А это моя дочь Алексис. Ты, конечно, обойдешься с ней так же ласково, как всегда относилась ко мне. Мне и просить не нужно, верно?

Алексис очень интересуется своими корнями, и это естественно, но я поняла, что сама не смогу ей ничего рассказать. Разве не странно, что с годами становится все труднее вспоминать прошлое?

Я знаю, что Алексис станет задавать тебе множество вопросов, она ведь прирожденный историк. Ты ей ответишь? Ты сама видела и слышала все, была свидетелем всей истории. Думаю, ты сумеешь дать ей более правдивый отчет, чем я.

Нарисуй для нее всю картину, Фотини. Алексис будет тебе за это вечно благодарна. И может быть, вернувшись в Англию, она даже расскажет мне что-то такое, чего я сама никогда не знала. Ты ей покажешь, где я родилась? Ей это очень интересно, отвезешь ее в Айос-Николаос?

Я очень люблю тебя и Стефаноса. И передай, пожалуйста, мои самые теплые пожелания твоим сыновьям.

Спасибо тебе, Фотини!

Всегда твоя,

София.

Дочитав письмо до конца, Фотини аккуратно сложила его и снова спрятала в конверт. Она через стол посмотрела на Алексис, изучавшую ее с откровенным любопытством, пока Фотини держала в руках смятый листок.

– Твоя мать просит меня рассказать тебе все о твоей семье, – сказала Фотини. – Но это явно не та сказка, которую рассказывают на ночь. Мы закрываем таверну по воскресеньям и понедельникам, да и вообще в такой сезон времени у меня больше чем достаточно. Почему бы тебе не остаться у нас на пару дней? Я буду просто счастлива, если ты согласишься.

Глаза Фотини поблескивали в темноте. Они казались влажными, но от слез или от волнения – Алексис не могла бы сказать.

Алексис уже подсознательно чувствовала, что это не будет пустой тратой времени и может наилучшим образом сказаться на ее будущей жизни. История ее матери, без сомнения, поможет ей в дальнейшем куда больше, чем посещение десятка музеев. Зачем рассматривать холодные останки исчезнувших цивилизаций, если можно вдохнуть жизнь в собственную историю?

Ничто не мешало Алексис остаться здесь. Отправить Эду короткое сообщение о том, что она задержится на день-другой, – вот и все, что требовалось. И хотя Алексис прекрасно знала, что подобный поступок будет выглядеть почти как грубое пренебрежение к Эду, она чувствовала: такая возможность просто требует небольшого проявления эгоизма. Алексис ведь, в сущности, свободна делать то, что ей нравится. А сейчас наступил момент полного спокойствия и тишины. Даже темное гладкое море как будто сдержало дыхание, а безоблачное небо над головой, на котором сияло самое яркое из созвездий, Орион – он был убит и отправлен на небо богами, – словно бы ожидало ее решения.

Наверное, это тот единственный шанс, что предлагает Алексис судьба – шанс ухватить все разрозненные обрывки ее собственной истории до того, как их развеет ветром. Алексис не сомневалась, что на приглашение Фотини может быть только один ответ.

– Спасибо, – тихо сказала она, внезапно охваченная усталостью. – Я буду рада задержаться здесь.

Глава 2

Алексис крепко спала в ту ночь. Когда они с Фотини наконец отправились на боковую, был уже второй час ночи. Долгая поездка до Плаки, день на Спиналонге и головокружительная смесь вина и бренди погрузили Алексис в глубокий сон без сновидений.

Было уже почти десять, когда сияющие лучи проникли в брешь между толстыми занавесками из грубой ткани и упали на подушку Алексис. Разбуженная Алексис машинально натянула на голову простыню, чтобы спрятать лицо. В последние две недели она спала в разных незнакомых ей комнатах, и каждый раз утром, когда она осознавала окружающую реальность, ее настигал момент растерянности. Большинство матрасов в дешевых пансионах, где останавливались они с Эдом, были то ли продавлены в середине, то ли обладали торчащими наружу пружинами. С таких постелей нетрудно было вставать утром. Но вот эта постель была совершенно другой. Да и вся комната была другой. Круглый стол под кружевной скатертью, табурет с поблекшим тканым сиденьем, несколько акварелей в рамках на стене, подсвечник, густо покрытый органными трубами воска, душистая лаванда, пучок которой висел на внутренней стороне двери, и стены, выкрашенные в мягкий голубой цвет, подходивший к постельному белью, – все это выглядело даже более домашним, чем родной дом.

Когда Алексис отдернула в стороны занавески, ее приветствовала ослепительная перспектива сверкающего моря и остров Спиналонга, который в мерцающей дымке казался более отдаленным и уединенным, чем накануне.

Выезжая из Ханьи вчера утром, Алексис вовсе не намеревалась задерживаться в Плаке. Она представляла себе короткую встречу с пожилой женщиной из материнского детства и недолгую прогулку по деревне, после чего должна была вернуться к Эду. Поэтому она ничего не взяла с собой, кроме карты и фотоаппарата, и, уж конечно, не предвидела, что ей понадобится сменная одежда и зубная щетка. Однако Фотини быстро пришла ей на помощь, одолжив все, что было необходимо: одну из рубашек Стефаноса вместо ночной сорочки и чистое, хотя и довольно старое полотенце. А утром Алексис обнаружила в ногах кровати цветастую блузку – совершенно не в ее стиле, но после жары и пыли прошедшего дня она была счастлива сменить одежду. К тому же это был жест такой материнской доброты, что Алексис едва ли могла его проигнорировать, пусть даже светлые розовые и голубые тона блузки выглядели довольно нелепо в сочетании с шортами цвета хаки. Но разве это имело какое-то значение? Алексис ополоснула лицо холодной водой над крошечной раковиной в углу, а потом внимательно рассмотрела в зеркале свою загорелую кожу. Она волновалась, как ребенок, которому должны были прочитать самую главную часть сказки. Сегодня Фотини станет ее Шехерезадой.

Одетая в непривычный хрустящий, отглаженный хлопок, Алексис не спеша спустилась по темной задней лестнице и очутилась в кухне ресторанчика, где в нос ударил мощный аромат крепкого, только что сваренного кофе. Фотини сидела за огромным грубым столом в середине комнаты. Хотя стол тщательно скребли, он все равно хранил на себе следы всех тех блюд, что готовились здесь, и запах всех трав, которые крошили на его поверхности. Наверное, он также был свидетелем тысячи разных споров, что вспыхивали и закипали в невероятном жаре кухни.

Фотини встала навстречу Алексис.

– Калимера, Алексис! – тепло произнесла она.

На Фотини была блузка, похожая на ту, что она ссудила Алексис, но в оттенках охры, подходивших к ее пышной юбке, колыхавшейся вокруг ног и доходившей почти до лодыжек. Первое впечатление от ее красоты, поразившее Алексис накануне вечером, в благожелательном свете сумерек, оказалось верным. Изящное сложение этой критянки и ее огромные глаза напомнили Алексис о великих минойских фресках в Кноссе, о ярких, живых портретах, переживших несколько тысячелетий и обладавших той удивительной простотой, которая и заставляла их выглядеть невероятно современными.

– Хорошо спала? – спросила Фотини.

Алексис подавила зевок, кивнула и улыбнулась Фотини – та уже хлопотала, нагружая поднос кофейником, немалых размеров чашками и блюдцами и хлебом, который только что достала из печи.

– Уж извини, хлеб разогретый. Это единственный недостаток местных воскресений – булочник не желает выбираться из постели. Так что приходится питаться сухими корочками или свежим воздухом, – со смехом сказала Фотини.

– Я буду более чем довольна свежим воздухом, если он пойдет на закуску к свежему кофе, – ответила Алексис, выходя следом за Фотини через завесу из пластиковых полосок на террасу, где столики с красными столешницами из огнеупорной пластмассы, лишившиеся бумажных скатертей, выглядели до странности голыми.

Женщины сели лицом к морю, лизавшему камни внизу. Фотини разлила по белым чашкам густую черную жидкость. После бесконечных чашек растворимой дряни, которые подавались так, словно эти гранулы представляли собой невероятный деликатес, Алексис поняла, что никогда в жизни настоящий кофе не казался ей таким крепким и таким вкусным. Похоже, никто не смог набраться храбрости и рассказать грекам, что «Нескафе» давно уже не новинка. Здесь по-прежнему пили старомодный густой и сладкий напиток, которого жаждала душа Алексис.

Сентябрьское солнце сияло в чистом небе, и благодатное тепло, сменившее напряженную августовскую жару, делало начало осени самым прекрасным временем на Крите. Адская жара середины лета миновала, и вместе с ней исчезли обжигающие, злобные ветра. Две женщины сидели друг против друга под тентом, и Фотини своей темной морщинистой рукой коснулась руки Алексис.

– Я так рада, что ты приехала, – сказала она. – Ты и представить не можешь, насколько я рада. Мне было очень больно, когда твоя мама перестала писать. Я все прекрасно понимала, но это порвало такую важную связь с прошлым!

– А я и не догадывалась, что она раньше вам писала, – ответила Алексис, чувствуя себя так, словно обязана извиниться за поведение матери.

– Начало ее жизни было трудным, – продолжила Фотини, – но мы все старались, правда старались сделать ее счастливой, прилагали все силы ради этого.

Видя слегка озадаченное выражение лица Алексис, Фотини поняла, что ей следует притормозить. Она налила им еще по чашке кофе, давая себе минутку на то, чтобы подумать, с чего лучше начать. Похоже, нужно было вернуться в более глубокое прошлое, чем она изначально себе представляла.

– Я могла бы сказать, что начну с самого начала, но, по сути, начала тут нет, – снова заговорила она. – История твоей матери – это история твоей бабушки, а также и прабабушки. А еще и двоюродной бабушки. Их жизни были сплетены между собой, и мы именно это всегда имеем в виду, когда говорим о судьбах в Греции. Наша судьба в основном предопределена нашими предками, а не звездами. Когда мы здесь говорим о древней истории, то всегда упоминаем судьбу. Конечно, иногда случаются внезапные события, которые меняют течение нашей жизни, но на самом деле все, что с нами происходит, определяют поступки тех, кто живет вокруг нас, и тех, кто жил до нас.

Алексис охватило легкое раздражение. Неприступное хранилище материнского прошлого, накрепко запертое от нее всю ее жизнь, сейчас должно было открыться. Все тайны должны были выплеснуться наружу. И вдруг Алексис поняла, что спрашивает себя: а в самом ли деле ей этого хочется? Она смотрела вдаль, через море, на бледные очертания Спиналонги и вспоминала свой одинокий день на том острове, уже тоскуя по нему. Пандора пожалела о том, что открыла ящик. Не случится ли то же самое и с ней?

Фотини заметила, куда смотрит Алексис.

– Твоя прабабушка жила на том острове, – сказала она. – Она была прокаженной.

Фотини не ожидала, что ее слова прозвучат так резко, так бессердечно, но сразу увидела, что они заставили Алексис поморщиться.

– Прокаженной? – переспросила Алексис, и ее голос едва не сорвался от потрясения.

Эта новость вызвала в ней отвращение, и хотя Алексис понимала, что ее реакция была, пожалуй, иррациональной, скрыть свои чувства ей оказалось трудно. Но она ведь уже знала, что тот старый рыбак тоже болел проказой, и собственными глазами видела, что это не отразилось на его внешности. И все же она пришла в ужас, услыхав, что некто из ее рода был прокаженным. Это ведь совсем другое дело, и Алексис вдруг ощутила непонятную брезгливость.

Для Фотини, выросшей в тени островной колонии, проказа была всего лишь жизненным фактом. Она видела столько прокаженных, приезжавших в Плаку, чтобы пересечь пролив и остаться на Спиналонге, что и сосчитать бы не могла. Фотини также видела и жертв самых разных стадий этой болезни: некоторые были чудовищно изуродованы, другие выглядели не затронутыми бедой. Но она понимала реакцию Алексис. Это был естественный отклик для человека, чьи знания о проказе почерпнуты из Ветхого Завета и в уме которого сохранился образ людей в балахонах, с колокольчиком в руках, кричавших: «С дороги! Нечистый идет! Нечистый!»

– Позволь мне объяснить подробнее, – предложила Фотини. – Я понимаю, ты догадываешься, как должна выглядеть проказа, но важно, чтобы ты знала правду, иначе тебе никогда не понять настоящую Спиналонгу, ставшую домом для многих хороших людей.

Алексис продолжала смотреть на остров по другую сторону мерцающих вод. Ее вчерашняя поездка туда породила множество противоречивых образов: развалины элегантных вилл в итальянском стиле, сады и даже магазины – и надо всем этим мрачная тень болезни, выглядевшей в глазах Алексис как смерть заживо. Она отпила еще глоток густого кофе.

– Я знаю, что эта болезнь не всегда смертельна, – почти с вызовом сказала Алексис, – но она всегда ужасно уродует человека.

– Не в такой степени, как тебе может казаться, – ответила Фотини. – Это ведь не свирепо разлетающаяся болезнь вроде чумы. Иногда ей нужно очень много времени, чтобы полностью развиться. Образы искалеченных людей, что ты себе представляешь, – это образы тех, кто болел многие годы, даже десятилетия. Есть два вида лепры, и одна из них развивается гораздо медленнее, чем другая. И обе теперь излечиваются. Но вот твоей прабабушке не повезло. У нее была быстрая форма болезни, и ни время, ни состояние медицины не были на ее стороне.

Алексис уже устыдилась своей первоначальной реакции. Она растерялась от собственного невежества, но ведь открытие, что кто-то из членов твоей семьи был прокаженным, это как гром среди ясного неба.

– Заболела твоя прабабушка, но твой прадед, Гиоргис, также страдал – от глубоких душевных шрамов. Еще до того, как его жена отправилась на Спиналонгу, он доставлял туда всякую всячину на своей лодке и продолжал это делать, когда там очутилась его жена. А это значило, что почти каждый день он видел, как уродует ее болезнь. Когда Элени очутилась на Спиналонге, представления о гигиене там были плачевными, и хотя они основательно изменились за время ее пребывания на острове, наиболее серьезные повреждения тела произошли у нее в самые первые годы. Я не стану вдаваться в подробности. Гиоргис не говорил о них Марии и Анне. Но ты ведь представляешь, как это происходит, да? Лепра поражает нервные окончания, в результате чего человек теряет чувствительность, он может порезаться или обжечься. Именно поэтому прокаженные так уязвимы, они постоянно сами себе наносят раны, и последствия могут быть ужасающими.

Фотини замолчала. Ей не хотелось слишком сильно задевать чувства этой молодой женщины, но в истории есть моменты, которые буквально потрясают. Поэтому продвигаться вперед нужно было с осторожностью.

– Мне не хочется, чтобы тебе казалось, будто семья твоей матери была буквально подавлена болезнью. Совсем не так, – поспешила добавить Фотини. – Посмотри. У меня есть несколько их фотографий.

На большом деревянном подносе, стоявшем напротив кофейника, лежал потрепанный конверт из грубой бумаги. Фотини открыла его и высыпала содержимое конверта на стол. Некоторые из фотографий были не больше билета на поезд, но были и размером с почтовую открытку. Одни сияли глянцевой бумагой с белой рамкой, другие казались матовыми, но все – черно-белые, и многие поблекли до такой степени, что их невозможно было рассмотреть. Большинство снимков сделали, вероятно, в какой-то студии, задолго до того, как появилась мгновенная фотография, и напряженность изображенных людей делала их такими же далекими и недостижимыми, как царь Минос.

Первый же снимок, на который упал взгляд Алексис, оказался ей знакомым. Это была та самая фотография, что стояла у кровати ее матери, – леди в кружевах и седовласый мужчина. Алексис взяла фото.

– Это твоя двоюродная бабушка Мария и двоюродный дед Николаос, – с гордостью пояснила Фотини. – А вот это, – добавила она, выуживая из груды один снимок, – последняя фотография твоих прадеда и прабабки и двух их дочерей.

Она передала фотографию Алексис. Мужчина на ней был почти такого же роста, как женщина, но весьма широкоплеч. У него были темные вьющиеся волосы, аккуратно подстриженные усы, крупный нос, а его глаза улыбались, несмотря на то что он держался перед объективом фотокамеры серьезно и важно. Руки у него выглядели крупными по сравнению с телом. А женщина, стоявшая рядом, была худощавой, с длинной шеей, и поразительно красивой: волосы заплетены в косы, уложенные вокруг головы, улыбка широкая и естественная. Перед парой сидели две девочки в ситцевых платьях. У одной из них были густые пышные волосы, свободно падавшие на плечи, глаза слегка раскосые, почти кошачьи. В этих глазах светилось что-то недоброе, а пухлые губы девочки не улыбались. У второй девочки волосы были заплетены в косы, она обладала более тонкими чертами лица и наморщила нос, улыбаясь в объектив. Ее можно было назвать почти тощей, и из двух девочек она больше походила на мать. Девочка мягко и скромно положила руки на колени, в то время как ее сестра скрестила руки на груди и как будто с вызовом уставилась на человека, делавшего снимок.

– Это Мария, – пояснила Фотини, показывая на улыбавшуюся девочку. – А это Анна, твоя бабушка, – добавила она, указывая на первую девочку. – Ну и их родители, Элени и Гиоргис.

Фотини раскидала фотографии по столу, и случайно налетевший порыв ветерка слегка сдвинул их с места, как будто оживив. Алексис увидела фотографии двух сестер в младенчестве, потом в школьном возрасте, а потом уже и молодых женщин, но на этот раз в обществе их отца. Была и фотография Анны, стоявшей рука об руку с мужчиной в традиционном критском костюме. Это был свадебный снимок.

– Значит, это и есть мой дед? – спросила Алексис. – Анна здесь выглядит по-настоящему красивой, – восхищенно добавила она. – И по-настоящему счастливой.

– Ну… это сияние юной любви, – ответила Фотини.

Нотка сарказма в ее голосе застала Алексис врасплох, и она уже собиралась задать вопрос, но тут ее внимание привлекла другая фотография.

– А это похоже на мою маму! – воскликнула она.

У малышки на фото был характерный нос с горбинкой и нежная, но очень застенчивая улыбка.

– Это и есть твоя мать. Ей здесь, наверное, около пяти лет.

Как и всякая коллекция семейных фотографий, это был случайный набор, излагавший только фрагменты общей истории. Настоящую историю могли бы поведать те фото, которых тут не хватало или которые никогда не были сделаны, а вовсе не те, что были аккуратно вставлены в рамки или уложены в какой-нибудь конверт. Но теперь Алексис хотя бы краем глаза заглянула в прошлое, увидела лица неизвестных ей членов семьи.

– Вообще все началось здесь, в Плаке, – сказала Фотини. – Вон там, позади нас. Именно там жила семья Петракис.

Она показала на маленький домик на углу улицы. Это было старое сооружение с выбеленными стенами, такое же захудалое, как большинство домов в этой дряхлой деревне, но тем не менее очаровательное. Штукатурка кое-где осыпалась со стен, а ставни, много раз перекрашенные с тех пор, как в этом доме жили прародители Алексис, в итоге приобрели яркий голубой цвет, вот только краска потрескалась и облупилась от жары. Балкончик, выступавший над входной дверью, просел под тяжестью нескольких огромных вазонов, из которых каскадом спадали вниз огненно-красные герани, словно пытавшиеся сбежать сквозь ограду из деревянных столбиков. Дом был таким же, как все дома на всех греческих островах, и построен мог быть в любой период за последние пятьсот лет. Плака, как и те немногие деревни, которым повезло избежать разрушительного воздействия массового туризма, пребывала вне времени.

– Там и выросли твоя бабушка и ее сестра. Мария была моей лучшей подругой, она ведь всего на год моложе Анны. Гиоргис, их отец, рыбачил, как и большинство местных мужчин, а Элени, его жена, преподавала в школе. Хотя на самом деле она была больше чем просто учительница. Она, можно сказать, руководила местной начальной школой. Эта школа находится на дороге в Элунду, ты, наверное, проезжала через этот городок по пути сюда. Элени любила детей – не только своих дочек, но и всех детей, которые учились у нее. Думаю, Анне это давалось с трудом. Она была собственницей и ненавидела делиться чем бы то ни было, а в особенности материнской любовью. Но Элени была щедра во всем, и ей хватало времени на всех своих детей, будь они от ее собственной плоти и крови или просто учениками. А мне всегда представлялось, что я еще одна дочь Элени и Гиоргиса. Я постоянно вертелась в их доме. У меня было двое братьев, и можешь догадаться, насколько наш дом отличался от их дома. Моя мать Савина, похоже, ничего не имела против. Они с Элени дружили с самого раннего возраста и привыкли всем делиться, поэтому не думаю, что она боялась меня потерять. Вообще-то, я уверена: она считала, что Мария или Анна могут выйти замуж за одного из моих братьев. Когда я была совсем малышкой, то больше времени проводила у Петракисов, чем дома, но потом все перевернулось, и Анна с Марией стали почти что жить у нас. В то время, как и все наше детство, мы в основном играли на берегу. Там все постоянно менялось, и нам никогда не надоедали пляж и море. Мы могли плавать каждый день, начиная с конца мая до начала октября, и вечерами тоже бегали по песку, он набивался между пальцами ног, а потом сыпался на наши простыни. По вечерам мы ловили пикарелу, крошечную рыбку, а утром бежали посмотреть, с чем вернутся рыбаки. Зимой приливы становятся намного выше, они всегда приносят то, на что интересно глянуть: медуз, угрей, осьминогов, а иногда мы находили и черепаху, неподвижно лежавшую на берегу. И в любое время года, когда темнело, мы обычно возвращались к Анне и Марии, где нас всегда встречал аромат теплого сдобного теста – Элени пекла для нас сырные пирожки. Когда приходило время отправляться на боковую, я, поднимаясь вверх по холму к родному дому, обычно дожевывала один из них.

– Выглядит так, словно у вас было идиллическое детство, – перебила Алексис, увлеченная описанием идеального, почти сказочного времени. Но на самом деле ей хотелось узнать, чем все закончилось. – Но как Элени подхватила лепру? – довольно резко спросила она. – Разве прокаженным позволялось покидать остров?

– Нет, конечно, не позволялось. Именно поэтому остров так пугал окружающих. Еще раньше, в начале столетия, правительство издало распоряжение, что все прокаженные с Крита должны оставаться на Спиналонге. Как только доктора окончательно устанавливали диагноз, люди должны были, ради их же блага, оставлять свои семьи и отправляться в колонию. Она стала известна как «Место живых мертвецов», и лучшего названия не придумаешь. В те дни люди изо всех сил старались скрыть признаки болезни, прежде всего потому, что последствия такого диагноза были ужасающими. И вряд ли стоит удивляться тому, что Элени оказалась беспомощной перед лепрой. Она же никогда не думала, что рискует подхватить заразу от своих учеников. Она бы просто не смогла их учить, если бы держалась от них в сторонке или если бы не спешила первой поднять малыша, когда тот спотыкался и падал в школьном дворе. И так уж получилось, что один из ее учеников был болен проказой. – Фотини умолкла.

– Вы думаете, родители знали, что их ребенок болен? – недоверчиво спросила Алексис.

– Наверняка знали, – кивнула Фотини. – Они понимали, что им никогда больше не увидеть свое дитя, если кто-то об этом узнает. А Элени, как только поняла, что заразилась, могла сделать лишь одно: тут же распорядилась, чтобы каждый ребенок в школе был обследован, ради выявления больного. Им оказался девятилетний Димитрий, несчастным родителям которого пришлось вынести весь ужас расставания с сыном. Но иначе могло быть гораздо хуже. Ведь если подумать, как дети контактируют друг с другом, играя… Они же не похожи на взрослых, способных выдерживать дистанцию. Дети борются, толкаются и валятся кучей друг на друга. Теперь-то мы знаем, что эта болезнь передается только при долгом близком контакте, но в те дни люди боялись, что вообще вся школа в Элунде может превратиться в лепрозорий, если как можно скорее оттуда не удалят больного малыша.

– Наверное, Элени тяжело было решиться на такое, раз она была так близка со своими учениками, – задумчиво произнесла Алексис.

– Да, это было ужасно. Ужасно для всех, кого это коснулось, – согласилась Фотини.

У Алексис пересохло во рту, ей казалось, что она не в силах сказать что-нибудь еще. Чтобы как-то преодолеть напряженный момент, она придвинула свою пустую чашку к Фотини, та снова ее наполнила и подтолкнула через стол к Алексис. Аккуратно размешивая в темной жидкости сахар, Алексис чувствовала себя так, словно ее втянуло в водоворот горя и страданий Элени.

Что та должна была чувствовать? Уплыть от родного дома и оказаться навсегда запертой в пределах видимости родных, вдали от всего, что было таким дорогим, но оказалось отнятым? Алексис думала не только о женщине, бывшей ее прабабушкой, но и о мальчике, ведь оба они не совершили никакого преступления и тем не менее оказались прóклятыми.

Фотини протянула руку и коснулась пальцев Алексис. Возможно, она слишком поспешила с рассказом, совсем не зная эту молодую женщину. Но это ведь была не сказка, и Фотини не могла сама решить, какую часть изложить, а какую пропустить. И если она начнет медлить, настоящая история может так и остаться нерассказанной. Фотини наблюдала за тем, как по лицу Алексис пробежала тень – мрачная и глубокая, не похожая на тень легких облачков, проплывавших в утреннем небе. Фотини подозревала, что до сих пор единственным темным пятном в жизни Алексис было недоумение по поводу скрытого прошлого ее матери. Но этот вопрос вряд ли заставлял бы девушку не спать по ночам. Она, конечно, не встречалась с тяжкими болезнями, не говоря уже о смерти. А теперь ей предстояло узнать и о том и о другом.

– Алексис, давай немножко прогуляемся. – Фотини встала. – Мы потом попросим Герасимо отвезти нас на остров – там все станет более осмысленным и понятным.

Прогулка – это было как раз то, в чем нуждалась Алексис. Фрагменты из истории ее матери и избыток кофеина вызвали у нее головокружение, и когда они с Фотини спустились по деревянным ступеням на каменистый берег, Алексис жадно вдохнула соленый воздух.

– Но почему моя мать никогда не рассказывала мне об этом? – спросила она.

– Уверена, у нее были к тому причины, – ответила Фотини, зная, что нужно рассказать еще очень и очень многое. – Возможно, когда ты вернешься в Англию, она тебе объяснит, почему была такой скрытной.

Они прошлись вдоль воды и начали подниматься по каменной тропинке, вдоль которой росли лаванда и ворсянка. Ветер здесь дул сильнее, и Фотини замедлила шаг. Хотя она и была весьма крепка для семидесяти лет, но уже не обладала прежней выносливостью и шла все осторожнее по мере того, как тропа становилась круче.

Время от времени Фотини останавливалась – в таких местах, откуда был виден Спиналонга. Наконец женщины добрались до огромного камня, выглаженного ветрами, дождями и долгим использованием его в качестве скамьи. Они сели и стали смотреть на море, а ветер шелестел кустами дикого тимьяна, пышно разросшегося вокруг. И именно здесь Фотини начала рассказывать историю самой Софии.

В следующие дни Фотини до конца рассказала Алексис историю ее семьи, перевернув все до единого камни, – всю историю, начиная от мелких событий детства до крупных событий самого Крита. За то время, что они провели вместе, женщины то бродили по тропинкам вдоль моря, то часами сидели за обеденным столом, то отправлялись в ближайшие городки и деревушки в арендованной машине Алексис, и Фотини выкладывала перед Алексис кусочки головоломки семьи Петракис. В эти дни Алексис чувствовала, как становится старше и мудрее, а Фотини, возвращаясь так далеко в прошлое, снова ощущала себя молодой. Полвека, что разделяли этих двух женщин, словно растворились, исчезли, и, когда они шагали рука об руку, их вполне можно было принять за сестер.

Часть 2

Глава 3

1939 год

Начало мая принесло на Крит самые прекрасные и благоуханные дни. В один из таких дней, когда деревья покрылись пышным цветом, а на горах растаяли все до последней снежинки, превратившись в кристальные ручьи, Элени, покинув материк, отправилась на Спиналонгу. А небо, составляя жестокий контраст черным событиям, сияло чистой, безоблачной синевой. Собралась толпа, чтобы поплакать, помахать рукой на прощание. Даже если бы в этот день школа, из уважения к уезжающей учительнице, не была закрыта, в классах все равно раздавалось бы эхо от пустоты. И дети, и учителя отсутствовали. Все хотели проститься с горячо любимой Петракис.

Элени Петракис любили и в Плаке, и в окрестных деревнях. Она обладала неким магнетизмом, привлекавшим к ней в равной мере и детей, и взрослых, все уважали учительницу, восхищались ею. Причина тут была проста. Для Элени учительство стало призванием, а ее энтузиазм воспламенял детей, словно факел. Так сказал про нее преподаватель, который сам учил ее двадцать лет назад.

Вечером накануне того дня, когда она должна был навсегда покинуть свой дом, Элени наполнила одну из ваз весенними цветами. Она поставила ее в центр стола, и этот маленький букет полевых цветков волшебным образом преобразил комнату. Элени отлично понимала могущество простых поступков, силу деталей. Она знала, например, что если помнить день рождения ребенка или его любимый цвет, то это может оказаться ключом к его сердцу. Дети внимательно слушали ее в классе, прежде всего потому, что хотели ее порадовать, а не потому, что их заставляли учиться. Процессу помогало еще и то, что Элени представляла ученикам факты и цифры, записывая их на цветные карточки, подвешенные к потолку так, что они выглядели похожими на стайку экзотических птиц, постоянно круживших над головой.

Но дети пришли попрощаться не только с любимой учительницей, которая должна была отправиться в этот день через пролив на Спиналонгу, они прощались также и с хорошим другом: девятилетним Димитрием, чьи родители умудрялись уже год, а то и больше скрывать признаки проказы, проявившиеся у их сына. Каждый месяц они придумывали новые способы скрыть пятна на его коже: шорты до колен сменились на длинные брюки, открытые сандалии – на тяжелые ботинки, а летом ему запретили купаться в море вместе с другими ребятами, чтобы никто не заметил пятна на его спине. «Скажи, что боишься волн», – умоляла его мать, хотя это, конечно, звучало глупо. Все эти дети выросли у моря, наслаждаясь его бодрящей силой, и с нетерпением ожидали тех дней, когда северо-западный ветер превращал зеркальное Средиземноморье в дикий, бушующий океан. Только девчонки могли бояться волн. И мальчик, многие месяцы живший в страхе перед разоблачением, в глубине души понимал, что это лишь временное состояние и рано или поздно его раскроют.

Любой, кто не был знаком с необычными обстоятельствами того летнего утра, вполне мог бы предположить, что эта толпа собралась ради похорон. Людей было около сотни, в большинстве женщины и дети, и все они выглядели подавленными. Они стояли на деревенской площади как некое единое тело, молчаливые, ожидающие, дышащие в унисон. Совсем недалеко, на боковой улочке, Элени Петракис открыла дверь своего дома – и очутилась лицом к лицу с множеством людей на обычно пустой площади. Ее первым порывом было отступить назад. Но это ничего бы не изменило. Гиоргис уже ждал ее на причале, его лодка была нагружена вещами Элени. Ей требовалось совсем немного, остальное Гиоргис мог привезти в ближайшие недели, к тому же Элени не хотела забирать из родного дома что-то, кроме самого необходимого.

Анна и Мария остались позади, за закрытой дверью. Последние минуты, проведенные с ними, были самыми мучительными в жизни Элени. Ее терзало желание обнять девочек, стиснуть в руках, ощутить кожей их горячие слезы, успокоить их дрожащие тела. Но она ничего такого не могла сделать. Не могла, не рискуя их здоровьем. Лица девочек исказились от горя, глаза распухли от слез. Все уже было сказано, все чувства выплеснуты. Их мать уезжала. И она не собиралась вернуться вечером, нагруженная книгами, пожелтевшая от усталости, но сияющая от радости, потому что наконец могла побыть дома, с ними. Больше никаких возвращений.

Девочки вели себя точно так, как и предвидела Элени. Анна, старшая, всегда была переменчивой, подвижной, и сомневаться в том, чтó она чувствует, не приходилось. Мария же, наоборот, была тихим, терпеливым ребенком, ее настроение менялось гораздо медленнее. Поэтому в дни, предшествовавшие отъезду матери, Анна более открыто выражала горе, чем сестра, ее неспособность справляться с чувствами никогда не проявлялась сильнее, чем в эти дни. Анна умоляла маму не уезжать, просила остаться, шумела, почти бредила, дергала себя за волосы. Мария, в противоположность ей, сначала тихо всхлипывала, а потом разразилась рыданиями, которые были слышны даже на улице. Но в итоге обе пришли к одному: притихли от изнеможения, умолкли.

Элени была полна решимости обуздать вулканические взрывы горя, грозившие поглотить ее. Она сможет выплеснуть все тогда, когда покинет Плаку. Единственное, что помогало ей удержаться, – это надежда, что ее самообладание ничто не нарушит. Ведь если она ослабеет хотя бы на мгновение, все погибнет. Поэтому девочки должны были остаться дома. Их следовало избавить от зрелища исчезающей вдали фигуры матери, зрелища, которое могло навеки запечатлеться в их памяти.

Это был самый тяжелый момент в жизни Элени, а теперь еще ее лишили уединения. Ряды печальных глаз наблюдали за ней. Элени понимала: люди пришли, чтобы пожелать ей удачи, но никогда еще она не испытывала такого огромного желания остаться в одиночестве. А в этой толпе каждое лицо было ей знакомо, каждое она любила.

– Прощайте, – негромко произнесла она. – Прощайте!

Элени держалась отстраненно, сохраняя дистанцию. Ее привычное желание обнять каждого внезапно умерло десять дней назад, в то чудовищное утро, когда она заметила странные пятна на ноге. Тут невозможно было ошибиться, в особенности после того, как Элени сравнила свои пятна с рисунком на листовке, которая распространялась по всей Греции, чтобы предупредить людей о симптомах болезни. Элени даже не нужно было идти к специалисту, чтобы осознать ужасающую правду. Уже до того, как она пошла к врачу, Элени знала, что каким-то образом заразилась самой ужасной из всех болезней. И слова из Левита, которые куда чаще необходимого произносил их местный священник, сразу прозвучали в ее голове.

Священник осмотрит его, и если увидит, что опухоль язвы бела или красновата на плеши его или на лысине его,

видом похожа на проказу кожи тела,

То он прокаженный, нечист он; священник должен объявить его нечистым, у него на голове язва.

У прокаженного, на котором эта язва, должна быть разодрана одежда, и голова его должна быть не покрыта, и до уст он должен быть закрыт, и кричать: «нечист, нечист!»[2]

Многие люди и по сей день верили, что жестокие наставления Ветхого Завета по поводу обращения с прокаженными должны выполняться. Этот отрывок, должно быть, звучал в церквях уже сотни лет, и образ прокаженного – мужчины, женщины или даже ребенка, – выброшенного из общества, глубоко прижился в умах.

Когда Элени шла через толпу, Гиоргис, наверное, мог видеть только ее макушку, но он уже знал, что момент, которого он так страшился, совсем близок. Гиоргис тысячу раз бывал на Спиналонге, потому что год за годом привозил постоянным жителям острова разные припасы, но он и вообразить не мог, что когда-нибудь ему придется совершить вот такую поездку. Лодка была уже готова, и Гиоргис стоял, ожидая, пока подойдет Элени. Он крепко обхватил себя руками и склонил голову. Ему казалось, что если он будет стоять вот так, напрягая все тело, то сумеет подавить нараставшие чувства и удержать их, не дать выплеснуться наружу безумным криком боли и гнева. Его врожденную способность скрывать эмоции поддерживало самообладание его жены. Но внутренне он был разбит горем. «Я должен это сделать», – твердил себе Гиоргис, как будто ему предстояла еще одна самая обычная поездка на остров. К тысяче раз, когда он пересекал пролив, добавится еще один, а потом еще тысяча.

Пока Элени шла к причалу, толпа продолжала молчать. Какой-то ребенок заплакал, но мать быстро успокоила его. Один-единственный эмоциональный всплеск – и все эти страдающие люди могли потерять самообладание. Тогда вся сдержанность исчезла бы в один миг, и величественное достоинство этого прощания было бы утрачено.

Хотя несколько сотен метров до причала казались неодолимым расстоянием, Элени почти уже прошла их и потому обернулась, чтобы в последний раз посмотреть на собравшихся. Ее дома уже не было видно, но она знала, что ставни остаются закрытыми, а ее дочери тихо всхлипывают в темноте.

И вдруг послышался плач. Это были громкие, душераздирающие рыдания какой-то взрослой женщины, и такое открытое проявление горя было настолько же необузданным, насколько сдержанным было страдание Элени. Она на мгновение замерла на месте. Эти звуки показались ей эхом ее собственного внутреннего состояния – они в точности отражали то, что Элени скрывала в себе. Толпа зашевелилась, отводя глаза от Элени и переводя взгляд на дальний край площади, где под деревом был привязан мул, а рядом с ним стояли мужчина и женщина. И еще там был мальчик, почти полностью скрытый в объятиях женщины. Макушка его головы едва достигала ее груди, а она склонялась к нему, обнимая, просто не в силах отпустить.

– Мой малыш! – в отчаянии выкрикивала женщина. – Мой мальчик, мой милый сынок!

Ее муж топтался рядом.

– Катерина, – уговаривал он. – Димитрий должен идти. У нас нет выбора. Лодка ждет. – Он мягко отвел руки матери от ребенка.

Она еще раз произнесла имя сына, мягко, неотчетливо:

– Димитрий…

Но мальчик не посмотрел на нее. Его взгляд уперся в пыльную землю.

– Идем, Димитрий, – твердо произнес его отец.

И мальчик последовал за ним.

Он шел, упорно глядя на поношенные кожаные ботинки отца. Ему только и требовалось, что ставить ноги в следы, оставленные в пыли отцом. Это была игра, в которую они играли так много раз, когда отец делал огромные шаги, а Димитрию приходилось прыгать, изо всех сил вытягивая ноги, чтобы не сбиться с шага, и он просто терял силы от смеха. Но на этот раз отец шагал медленно и неровно. Димитрию нетрудно было попадать в его следы. Отец освободил мула с грустной мордой от ноши и теперь нес на плече корзину с пожитками сына, на том самом плече, на котором так часто носил своего мальчика. Путь до причала, мимо собравшихся людей, казался таким длинным.

Последнее прощание отца и сына было кратким, почти мужским. Элени, осознавая всю неловкость момента, приветствовала Димитрия, полностью сосредоточившись на мальчике, за чью жизнь она принимала ответственность с этого момента и навсегда.

– Идем, увидим наш новый дом.

Она взяла мальчика за руку и помогла ему сесть в лодку, как будто они просто собирались отправиться на поиски приключений, а коробки, стоявшие на дне, содержали в себе разные вкусности для пикника.

Толпа наблюдала за их отплытием, продолжая хранить молчание. Для таких моментов не существовало каких-либо правил. Нужно ли помахать рукой? Нужно ли крикнуть что-нибудь на прощание? Бледные лица, скованные тела, тяжесть на сердце. Кое-кто испытывал двойственные чувства к мальчику, виня его за случившееся с Элени и за страх, который теперь испытывали люди, опасаясь за здоровье собственных детей. Но в тот момент, когда лодка отчалила, и матери, и отцы ощущали только жалость к двум несчастным, что навсегда расстаются со своими родными.

Гиоргис оттолкнул лодку от причала, и вскоре его весла уже вошли в привычный ритм борьбы с течением. Море как будто не хотело, чтобы они плыли туда. Еще какое-то время толпа наблюдала за лодкой, но, когда фигуры людей стали неразличимы, все начали расходиться.

Последней ушла с площади женщина примерно такого же возраста, как Элени, с девочкой. Это была Савина Ангелопулос, выросшая вместе с Элени, а девочка была ее дочерью Фотини, которая, по обычаям скромной деревенской жизни, являлась лучшей подружкой младшей дочери Элени, Марии. Шарф на голове Савины скрывал ее густые волосы, но подчеркивал огромные добрые глаза. Рождение детей плохо отразилось на ее теле, она стала грузной, с полными ногами. В противоположность ей Фотини была стройной, как молодое оливковое деревце, и при этом унаследовала от матери прекрасные глаза. Когда маленькая лодка почти исчезла из виду, обе они повернулись и быстро пересекли площадь. Они направлялись к дому с поблекшей зеленой дверью, к дому, из которого совсем недавно вышла Элени. Ставни на нем были закрыты, но входная дверь не заперта, и мать с дочерью вошли внутрь. Вскоре Савина уже сжимала в руках девочек, даруя им те объятия, которых не могла даровать в своей мудрости их родная мать.

Когда лодка приблизилась к острову, Элени еще крепче сжала руку Димитрия. Она была рада тому, что о несчастном мальчике есть кому позаботиться, и в это мгновение совсем не думала об иронии их положения. Элени намеревалась учить его и воспитывать, как родного сына, и делать все, что в ее силах, чтобы школьное обучение ребенка не оборвалась из-за чудовищного поворота событий. Теперь лодка уже достаточно приблизилась к острову, чтобы можно было рассмотреть нескольких человек, стоявших перед крепостной стеной, и понять, что они ждут новичков. А иначе зачем им стоять там? Вряд ли они хотели покинуть остров.

Гиоргис искусно подвел лодку к причалу и вскоре уже помогал жене и Димитрию выйти на сушу. Он бессознательно избегал прикосновения к обнаженной коже мальчика, поддерживая его под локоть, когда тот выбирался из лодки. А потом сосредоточился на том, чтобы как можно быстрее привязать лодку к причалу, осторожно выгрузить ящики. Он старался отвлечься от той мысли, что ему придется отправиться с острова без жены. Небольшой фанерный ящик с пожитками мальчика и ящик побольше – с вещами Элени вскоре уже стояли на причале.

Вот они наконец на Спиналонге. Элени и Димитрию казалось, что они пересекли огромный океан, а их прежняя жизнь осталась в миллионе миль позади.

Прежде чем Элени успела оглядеться по сторонам, Гиоргис уже отчалил. Они еще накануне вечером договорились, что не станут долго прощаться, и оба были правы в своем решении. Гиоргис поспешно двинулся в обратный путь и успел увести лодку на добрую сотню метров от берега, надвинув шляпу так низко на лоб, что мог видеть только темные доски днища лодки.

Глава 4

Те несколько человек, которых Элени заметила уже издали, теперь шли к ней и мальчику. Димитрий продолжал молчать, уставившись на собственные ноги, а Элени протянула руку мужчине, который вышел вперед, чтобы приветствовать ее. Этот жест означал: Элени прибыла в свой новый дом. Элени вдруг поняла, что собирается пожать руку, искривленную, как какой-нибудь пастушеский посох, руку, уже настолько изуродованную лепрой, что пожилой мужчина не мог даже сжать протянутую к нему ладонь Элени. Но его улыбка говорила о многом, и Элени ответила вежливым: «Калимера». Димитрий молча стоял за ее спиной. Он мог оставаться в таком состоянии шока еще несколько дней.

В обычае Спиналонги было, чтобы новых членов колонии встречали с некоторой официальностью, и Элени с Димитрием приветствовали так, будто они и в самом деле только что добрались до далекой цели, о которой могли только мечтать. Но суть в том, что для некоторых больных лепрой это и в самом деле было так. Остров мог предложить им благожелательное убежище от жизни без дома, бродяжничества. Многие прокаженные провели месяцы, а то и годы, оказавшись выброшенными из общества, они ночевали в каких-нибудь сараях, питались отбросами. Для таких жертв болезни Спиналонга была радостью, отдыхом от презренного и жалкого существования, которое им приходилось вести.

Мужчину, приветствовавшего Элени, звали Петросом Контомарисом, он был старостой острова. Его выбрали на эту должность на ежегодных выборах триста или около того обитателей Спиналонги. Остров представлял собой демократическое общество, регулярные выборы не давали зародиться здесь какому-нибудь скрытому недовольству. Первой обязанностью старосты было приветствовать вновь прибывших – только ему и еще нескольким специально назначенным для этого людям разрешалось выходить за пределы крепостной стены.

Элени и Димитрий, держась за руки, последовали за Петросом Контомарисом через туннель. Элени – благодаря тому, что рассказывал ей Гиоргис, – знала об этом острове куда больше, чем кто-либо на материке. Но все равно увиденная сцена застала ее врасплох. На узкой улочке перед ними толпилось множество людей. Это было так похоже на базарный день в Плаке. Люди куда-то шли с корзинами, полными продуктов, в дверях церкви появился священник, две пожилые женщины медленно ехали на усталых и грустных с виду осликах. Кое-кто обернулся, чтобы посмотреть на новеньких, кто-то кивнул им, приветствуя. Элен смотрела по сторонам, боясь показаться невежливой, но в то же время не в силах сдержать любопытство. То, о чем она до сих пор только слышала, оказалось правдой. Большинство больных проказой выглядели точно так же, как она сама: здоровыми на вид.

Но вот какая-то женщина, с закутанной шалью головой, остановилась, чтобы дать им пройти. Элени краем глаза заметила лицо, изуродованное припухлостями размером с грецкий орех, и невольно содрогнулась. Никогда в жизни не видела она ничего более отвратительного, и лишь мысленно вознесла молитву о том, чтобы Димитрий эту женщину не заметил.

Элени и Димитрий шли по улице следом за старостой, а другой пожилой мужчина вел за ними ослика, нагруженного их вещами.

Петрос Контомарис вел беседу с Элени.

– У нас есть для вас дом, – сообщил он. – Освободился на прошлой неделе.

На Спиналонге дома освобождались только благодаря смерти. Люди продолжали прибывать сюда вне зависимости от того, есть ли свободное место, а это означало, что иногда остров бывал переполнен. Но поскольку это была политика правительства – поощрять больных лепрой жить на Спиналонге – и в интересах того же правительства было не допускать беспокойства на острове, то время от времени выделялись деньги на строительство новых домов или небольшие суммы на ремонт старых. В предыдущем году, когда имевшиеся дома уже совсем обветшали, был выстроен уродливый, но весьма функциональный комплекс, и жилищный кризис предотвращен. У каждого островитянина теперь появилась возможность некоторого уединения. Человеком, который принимал окончательное решение относительно того, где следует поселиться новичкам, был Контомарис. Он отнесся к Элени и Димитрию особенно внимательно, рассматривая их как мать и сына, и по этой причине решил поселить их не в новом комплексе, а в недавно освободившемся доме на центральной улице. Ведь Димитрий, по всей видимости, прибыл сюда на много лет.

– Кирия Петракис, – сказал Контомарис, – теперь это будет ваш дом.

В конце главной улицы, где уже заканчивались магазинчики, стоял, отступив от дороги, простой домик. Элени поразило то, что он уж слишком походил на ее собственный дом. Потом она сказала себе, что не должна думать так, ведь этот старый каменный домик, который она видела перед собой, и был теперь ее домом.

Контомарис отпер дверь и распахнул ее перед Элени. Внутри было темно, даже в такой сияющий, светлый день, и у Элени упало сердце. Уже в сотый раз за этот день пределы ее храбрости подвергались испытанию. Но ведь они предлагали лучшее из того, что имели, и Элени просто обязана изобразить благодарность. Искусство притворяться, которое требовалось учителю, в этот день нужно было ей, как никогда.

– Что ж, оставлю вас, чтобы вы могли тут устроиться, – сказал Контомарис. – Моя жена попозже зайдет к вам и покажет все тут в колонии.

– Ваша жена?! – воскликнула Элени с куда бóльшим удивлением в голосе, чем сама от себя ожидала.

Но Контомарис, похоже, давно привык к такой реакции.

– Да, моя жена. Мы познакомились и поженились уже здесь. И знаете, в этом нет ничего необычного.

– Нет-нет, я уверена, это так… – смущенно пробормотала Элени, осознавая, что ей предстоит здесь узнать еще очень многое.

Контомарис слегка поклонился и ушел. Элени и Димитрий остались одни, они стояли, оглядываясь по сторонам в дневной темноте. Кроме потертого ковра, всю обстановку комнаты составляли деревянный комод, маленький стол и два хлипких деревянных стула. На глаза Элени навернулись слезы. Теперь ее жизнь сводилась вот к этому: две души в унылой комнате и парочка стульев, которые выглядели так, словно готовы были рассыпаться от первого прикосновения, не говоря уже о том, что им явно было не выдержать веса человеческого тела. Какая, собственно, разница между ней с Димитрием и этими хрупкими предметами обстановки? И снова Элени почувствовала, что надо изобразить бодрость.

– Ну что, Димитрий, давай поднимемся наверх, осмотримся?

Они пересекли неосвещенную комнату и поднялись по лестнице. Наверху были две двери. Элени открыла ту, что располагалась слева от нее, и, войдя, распахнула ставни. Внутрь хлынул свет. Окна дома выходили на улицу, и еще отсюда вдали виднелось море. Железная кровать и один дряхлый стул – вот все, что содержала в себе эта голая камера. Элени оставила в ней Димитрия, а сама прошла во вторую спальню, которая оказалась меньше и выглядела почему-то более серой. Элени вернулась в первую комнату, где все так же стоял на месте Димитрий.

– Это будет твоя спальня, – сообщила она.

– Моя спальня? – недоверчиво переспросил мальчик. – Для меня одного?

Он ведь всегда жил в одной комнате с двумя братьями и двумя сестрами. Впервые его маленькое личико отразило какие-то чувства. Димитрий совершенно неожиданно обнаружил, что в его жизни хотя бы что-то изменилось в лучшую сторону.

Когда они спускались по лестнице, через гостиную пробежал таракан и спрятался за деревянным комодом, стоявшим в углу. Элени решила, что поймает его потом, а пока что нужно зажечь три масляные лампы, которые осветили бы эту унылую обитель. Открыв свой ящик – в нем лежали в основном книги и другие учебные материалы, которые должны были ей понадобиться для занятий с Димитрием, – Элени нашла бумагу и карандаш и начала составлять список: три куска хлопковой ткани для занавесок, две картины на стены, несколько подушек, пять одеял, большая кастрюля и кое-что из ее лучшего фарфора. Она знала, что ее родным приятно будет думать, что все они едят с одинаковых тарелок, расписанных цветами. Еще одним важным пунктом списка были семена. Хотя их дом и был мрачным, Элени весьма приободряла мысль о создании маленького садика перед ним, и она уже начала планировать, что именно станет здесь выращивать. Гиоргис вернется через несколько дней, так что через неделю-другую она уже начнет преображать это место. И это лишь первый список для Гиоргиса – Элени не сомневалась, что он выполнит все ее просьбы до последней буквы.

Димитрий сидел и наблюдал за Элени, пока она обдумывала список предметов первой необходимости. Он немножко побаивался этой женщины, которая только вчера была его учительницей, а теперь должна была заботиться о нем не только с восьми утра до двух часов дня, но и все остальные часы тоже. Она должна была стать митерой – его матерью. Но он никогда не сможет называть ее как-то иначе, только «кирия Петракис». Мальчик думал о том, что сейчас делает его мама. Наверное, готовит ужин, помешивая горячий суп в большой кастрюле. Димитрию казалось, что именно так она проводит бóльшую часть своего времени, пока он с братьями и сестрами играет на улице. Он гадал, увидит ли их еще когда-нибудь, всем сердцем желая очутиться рядом с ними, играть в пыли. И если он так соскучился по ним за каких-то несколько часов, что будет через день, через неделю, через месяц? Внутри у Димитрия все сжалось, ему стало так больно, что слезы градом покатились по щекам. И тут же кирия Петракис очутилась рядом с ним, обняла его и зашептала:

– Ну-ну, Димитрий… все будет хорошо. Все обязательно будет хорошо.

Если бы только он мог ей поверить…

В этот день они распаковывали свои вещи. Наверное, то, что вокруг появлялись знакомые предметы, должно было поднять им настроение, но каждый раз, когда какая-то вещица появлялась на свет, она вызывала массу ассоциаций с прежней жизнью, не давая ничего забыть. Каждая новая безделушка, книга или игрушка напоминали им еще сильнее, что прошлое навсегда осталось позади.

Одним из сокровищ Элени были маленькие часы, подарок родителей в день свадьбы. Она поставила их на каминную полку, и мягкое тиканье заполняло теперь протяжную тишину. Они отбивали каждый час, и было ровно три, когда кто-то негромко постучал в дверь дома еще до того, как затих мелодичный звон. Элени широко распахнула дверь, чтобы впустить гостью, маленькую круглолицую женщину с проседью в волосах.

– Калиспера, – приветствовала ее Элени. – Кириос Контомарис говорил, что мне следует вас ожидать. Прошу, входите.

– Это, должно быть, Димитрий, – сказала женщина, быстро подходя к мальчику, который продолжал сидеть, опустив голову на руки. – Ну-ка, пойдем, – предложила она. – Я хочу показать тебе тут все. Меня зовут Элпида Контомарис, но, пожалуйста, зовите меня просто Элпидой.

В ее голосе звучала натужная бодрость и нечто вроде воодушевления, которое стараются изобразить люди, уговаривая напуганного ребенка пойти и выдернуть больной зуб. Все втроем они вышли из мрачного дома на послеполуденный свет и повернули направо.

– Самое важное здесь – это водоснабжение, – начала Элпида, ее уверенный тон сразу дал понять, что ей уже не раз приходилось водить по острову вновь прибывших.

Когда на остров прибывала какая-то женщина, муж Элпиды обычно доверял знакомство ей. Но Элпиде впервые приходилось рассказывать обо всем в присутствии ребенка, так что она понимала, что необходимо как-то изменить привычный порядок. И конечно, надо было приглушить ту язвительность, которая всегда просыпалась в ней, когда она описывала островные порядки.

– Вон там, – бодро произнесла Элпида, показывая на огромную цистерну у подножия холма, – мы накапливаем воду. Это нечто вроде места для общения, и мы там проводим немало времени за разговорами, обмениваемся новостями.

На самом деле тот факт, что всем приходилось тащиться несколько сот метров вниз по холму, чтобы набрать воды, а потом подниматься с ней наверх, злило Элпиду сверх всякой меры. Она-то могла с этим справиться, но те, кто уже сильнее пострадал от болезни, едва могли поднять даже пустое ведро, не говоря уж о том, чтобы тащить его полным. А Элпида до того, как перебралась на Спиналонгу, редко поднимала что-нибудь тяжелее стакана воды, а вот теперь перетаскивание тяжелых ведер стало неотъемлемой частью ее повседневной жизни. Ей понадобилось несколько лет, чтобы привыкнуть к этому. Для Элпиды все сложилось намного трагичнее, чем для многих других. Она происходила из богатой семьи, жившей в Ханье, и совсем не знала тяжелого ручного труда, пока не очутилась в здешней колонии, – самым тяжким трудом в ее прежней жизни была вышивка простыней.

Но Элпида, как обычно, храбрилась перед новенькими, знакомя их с островом, и подчеркивала в первую очередь положительные стороны. Она показала Элени Петракис несколько лавчонок с таким видом, как будто это были дорогие магазины в Ираклионе, подчеркнув, что раз в две недели у них на площади собирается рынок. Элпида также отвела новеньких в аптеку, которая для многих вообще была главным зданием в поселке. Рассказала, когда булочник печет свежий хлеб, где находится кофейня – на маленькой боковой улочке. Священник также собирался навестить вновь прибывших, но Элпида показала, где он живет, и отвела их в церковь. Она попыталась обрадовать мальчика, сообщив, что в зале ратуши для детей раз в неделю бывает кукольное представление, и под конец показала школу, в тот день пустую, – три дня в неделю здесь шли занятия для небольшого детского населения острова.

Элпида рассказала Димитрию о детях его возраста и попыталась заставить его улыбнуться, описывая, как они играют и веселятся вместе. Но несмотря на ее старания, лицо мальчика оставалось неподвижным.

А вот о чем она не стала говорить, особенно при мальчике, так это о беспокойстве, нараставшем на Спиналонге. Хотя многие из прокаженных поначалу были благодарны за предоставленное им убежище, через какое-то время они разочаровывались и начинали думать, что их просто бросили здесь, – на их нужды не было никакого ответа. Элпида понимала, что Элени вскоре и сама осознает ту горечь, что поглощала многих больных лепрой. Все это просто висело в воздухе.

Будучи женой старосты острова, Элпида оказалась в трудном положении. Петроса Контомариса выбрало население Спиналонги, но его главной задачей было действовать в качестве посредника между островом и правительством. Он, как рассудительный человек, понимал, где лежит граница между Спиналонгой и властями Крита, но Элпида видела, что он постоянно сражается с горластым и зачастую радикальным меньшинством колонии, с теми, кому казалось, что Контомарис плохо справляется со своими обязанностями. Некоторые вообще чувствовали себя так, словно были просто незаконными поселенцами на турецкой земле, хотя Контомарис все те годы, что занимал должность старосты, делал все возможное. Он добился ежемесячного пособия в двадцать пять драхм для каждого обитателя острова, сумел получить деньги на строительство многоквартирного дома, хорошего снабжения аптеки и амбулатории, даже регулярных визитов доктора с материка. Он также разработал план, по которому каждому желавшему выращивать собственный урожай выделялся участок земли, – люди могли сажать овощи и фрукты, хоть для себя, хоть для продажи на местном рынке.

В общем, Контомарис делал все, что в человеческих силах, но жителям Спиналонги постоянно хотелось чего-то еще, а Элпида не была уверена, хватит ли у мужа энергии на выполнение их требований. Она постоянно тревожилась о нем. Контомарису было, как и ей самой, уже хорошо за пятьдесят, но его здоровье быстро ухудшалось. Проказа начинала одерживать победу над его телом.

Элпида видела огромные перемены с тех пор, как сама прибыла на этот остров, и бóльшая их часть осуществилась благодаря ее мужу. Тем не менее недовольство нарастало изо дня в день. Ситуация с водой была в центре общих интересов, в особенности летом. Старая венецианская система водоснабжения, сконструированная сотни лет назад, собирала дождевую воду в каналы и переливала в подземные хранилища, чтобы не дать воде испариться. Система была до гениальности проста, но каналы уже начинали рушиться. В дополнение к этому с материка каждую неделю доставляли свежую воду, но ее вечно не хватало для более чем двухсот человек, которым хотелось и помыться, и полить растения. Это была повседневная борьба, пусть даже с помощью мулов, в особенности для старых и искалеченных болезнью. А зимой люди нуждались в электричестве. Пару лет назад на острове установили генератор, и все предвкушали удовольствие от тепла и света в темные дни, с ноября по февраль. Но этого не произошло. Генератор проработал всего три недели, и на том дело кончилось. Просьбы о запасных частях оставались без ответа, и механизм стоял заброшенным, теперь его уже почти полностью опутали сорняки.

Вода и электричество были не роскошью, а необходимостью – на острове все прекрасно понимали, что недостаток воды может сократить их жизни. Но правительство считало их жизнь вполне сносной, поэтому внимание к острову оставалось лишь формальным. Жители Спиналонги буквально кипели гневом, и Элпида вполне разделяла их ярость. Почему в стране, где в небо вздымаются огромные снежные вершины, которые прекрасно видно в зимние дни, люди должны довольствоваться скудным водным рационом? Они хотели иметь достаточно свежей воды, и как можно скорее. Насколько вообще хватало сил у здешних мужчин и женщин, многие из которых были сильно изуродованы, они спорили яростно и злобно, пытаясь решить, что делать.

Элпида помнила время, когда одна группа обитателей острова грозила напасть на материк, а другие предлагали взять заложников. Но в конце концов они осознали, насколько жалкую команду будут представлять, не имея ни лодок, ни оружия, а главное, почти не имея сил.

Единственное, чего могли добиться островитяне, так это того, чтобы их голоса услышали. Именно умение Петроса доказывать, его дипломатический талант и стали их самым мощным оружием. Элппиде приходилось соблюдать некоторую дистанцию между собой и другими жителями острова, но уши у нее всегда были открыты, в основном в сторону женщин, которые смотрели на нее как на посредника между собой и ее мужем. Элпида давно устала от всего этого и втайне убеждала Петроса не выдвигать свою кандидатуру на следующих выборах. Разве он мало поработал?

Показывая Элени и Димитрию маленькие улочки острова, Элпида держала свои мысли при себе. Она видела, как Димитрий на ходу цепляется за подол юбки Элени, словно пытаясь успокоить себя таким образом, и тихо вздыхала. Какое будущее ждет мальчика в этом месте? Она надеялась, что его жизнь будет недолгой.

А Элени, наоборот, успокаивало легкое подергивание руки мальчика за ее юбку. Это напоминало ей, что она не одна и ей есть о ком заботиться. Всего лишь вчера у нее были муж и дочери, а еще недавно перед ней горели глаза учеников в школе. Все они нуждались в ней, и она от этого расцветала. А эту новую реальность осознать было трудно. На мгновение Элени даже показалось, что она уже умерла и эта женщина – химера, которая показывает ей окрестности Гадеса, подземного мира, и рассказывает, где души мертвых могут постирать свои саваны и купить иллюзорную еду. Однако разум твердил ей, что все это происходит на самом деле. И не Харон, а собственный супруг привез ее в ад и оставил тут умирать. Элени резко остановилась, и Димитрий тоже замер. Она уронила голову, чувствуя, как огромные слезы заполняют глаза. Впервые Элени потеряла власть над собой. Горло у нее сжалось, и она судорожно втянула воздух. Элпида, до сих пор державшаяся так уверенно, так деловито, обернулась к Элени и схватила ее за руки. Димитрий уставился на обеих женщин. В этот день он впервые увидел, как плачет его мать. А теперь настала очередь учительницы. По ее щекам потоком лились слезы.

– Не бойся плакать, – мягко произнесла Элпида. – Мальчик увидит здесь много слез. Поверь мне, на Спиналонге они льются обильно.

Элени прижалась лицом к плечу Элпиды. Двое прохожих остановились и уставились на них. Не вид плачущей женщины их остановил, просто они проявляли интерес ко всем новичкам. Димитрий отвернулся, вдвойне смущенный слезами Элени и взглядами незнакомцев. Ему хотелось, чтобы земля под ним вдруг разверзлась, как при землетрясении, о котором он узнал в школе, и поглотила бы его. Он ведь знал, что Крит время от времени встряхивает, так почему бы не сейчас?

Элпида поняла чувства Димитрия. Рыдания Элени и на нее начали действовать: она ужасно сочувствовала женщине, но ей хотелось, чтобы та наконец умолкла. К счастью, им повезло остановиться прямо перед ее собственным домом, и Элпида решительно повела Элени внутрь. На мгновение она вдруг остро осознала разницу между своим домом и тем, в котором предстояло жить Элени и Димитрию. Дом Контомариса, официальная резиденция главы острова, был одним из тех зданий, что остались на острове с периода оккупации Венецией, здесь имелся балкон, который можно было назвать почти величественным, и вход с портиком.

Супруги жили здесь последние шесть лет, и Элпида была настолько уверена, что на ежегодных выборах ее муж снова получит большинство голосов, что никогда и не думала о том, каково было бы жить где-то еще. Конечно, теперь именно она сама уговаривала его оставить свой пост, а это значило, что им придется переехать, если Петрос действительно решит уйти в отставку. «Но кто еще может этим заниматься?» – спрашивал он. И это был справедливый вопрос.

Те немногие, кто готов был, по слухам, выставить свои кандидатуры, имели слишком слабую поддержку. Один из них, Теодорос Макридакис, являлся главным среди агитаторов, и хотя многие из его доводов звучали разумно, для острова стало бы бедой, если бы ему дали какую-то власть. Его полная неспособность к дипломатии привела бы к тому, что весь прогресс, которого Контомарис достиг в переговорах с правительством, был бы утрачен, и весьма вероятно, что у острова могли даже отобрать привилегии, а не добавить новые.

Еще одним кандидатом на роль старосты был Спирос Казакис, добрый, но слишком слабый индивидуум – для него единственным подлинным мотивом к борьбе было завладеть домом, которым втайне мечтали обладать все обитатели Спиналонги.

Внутри этот дом представлял собой невероятный контраст любому другому дому на острове. Окна от пола до потолка позволяли свету проникать внутрь с трех сторон. Еще здесь имелась люстра резного хрусталя, висевшая на длинной пыльной цепи в центре потолка, грани ее маленьких подвесок бросали на светлые стены радужные блики.

Мебель была старой, но удобной, и Элпида жестом предложила Элени сесть. Димитрий принялся бродить по комнате, рассматривая фотографии в рамках и шкаф с застекленными дверцами, в котором хранились драгоценные обломки прошлого Контомарисов: серебряный кувшин с гравировкой, ряд коклюшек для плетения кружев, несколько изделий из дорогого китайского фарфора и, что вызывало наибольший интерес, крохотные солдатики, выстроившиеся в шеренги.

Мальчик несколько минут простоял перед шкафом, однако он не глядел на все эти необычные предметы, а зачарованно всматривался в свое отражение в стекле. Собственное лицо показалось ему таким же странным, как комната, в которой он очутился. Он будто не узнавал человека, смотревшего на него. Это был мальчик, вся вселенная которого укладывалась в городки Айос-Николаос, Элунду и несколько деревушек в той же местности, где жили его двоюродные братья и сестры, дяди и тети. Димитрий чувствовал себя так, словно его вдруг перенесли в другую галактику. Лицо его отражалось в безупречно отполированном стекле, а за своей спиной он видел кирию Контомарис, обнимавшую кирию Петракис, которая плакала. Димитрий несколько мгновений наблюдал за ними, а потом сосредоточил взгляд на солдатиках, так аккуратно выстроенных внутри шкафа.

Когда он обернулся, чтобы посмотреть на женщин, кирия Петракис уже взяла себя в руки и потянулась к нему.

– Димитрий, – сказала она, – мне так жаль…

Слезы учительницы и потрясли, и смутили мальчика, ему вдруг пришло в голову, что она, наверное, так же тоскует по своим детям, как он тоскует по матери. Димитрий попытался представить, что бы чувствовала его мама, если бы на Спиналонгу отправили ее саму, а не ее сына. Мальчик взял руки кирии Петракис и крепко их сжал.

– Не надо извиняться, – проговорил он.

Элпида отправилась в кухню, чтобы приготовить кофе для Элени и немного лимонада для Димитрия – то есть просто воды с сахаром и каплей лимонного сока. Когда она вернулась, то увидела, что ее гости сидят рядом и тихо о чем-то беседуют. Глаза мальчика загорелись, когда он увидел напиток, и очень скоро допил все до дна. Что касается Элени, то она ощущала себя окутанной теплой заботой, но не могла бы сказать, то ли это чувство возникло от сладкого кофе, то ли от доброты Элпиды. Ведь раньше именно ей выпадало на долю проявлять симпатию и сочувствие, и Элени вдруг поняла, что ей труднее принимать заботу, чем отдавать. Для нее такая перемена мест была чем-то вроде вызова.

Дневной свет начал понемногу угасать. Еще какое-то время они все сидели, погрузившись каждый в свои мысли, и тишину нарушало лишь осторожное позвякивание чашек. Димитрий расправился со вторым стаканом лимонада. Ему никогда не приходилось бывать в таких вот домах, где на стенах играли маленькие радуги, а стулья мягче всего того, на чем ему когда-либо приходилось спать. Все здесь было так не похоже на его родной дом, где каждая скамья вечером превращалась в кровать, а каждый коврик служил еще и одеялом. Димитрий всегда думал, что по-другому никто и не живет. Но здесь…

Когда все допили свои напитки, Элпида заговорила.

– Ну что, продолжим прогулку? – вставая, предложила она. – Там кое-кто ждет, чтобы с вами познакомиться.

Элени и Димитрий вышли следом за ней из дома. Димитрию не хотелось уходить. Ему очень здесь понравилось, и он надеялся, что, может быть, еще вернется сюда как-нибудь, и выпьет лимонада, и, может, даже наберется храбрости и попросит кирию Контомарис открыть шкаф, чтобы получше рассмотреть солдатиков, а то и потрогать их.

Дальше на этой улице стояло здание на несколько столетий моложе резиденции главы острова. Оно обладало резкими простыми очертаниями, но его линиям очень не хватало классической эстетики дома, из которого они только что вышли. Это строение было амбулаторией и следующим пунктом их прогулки.

Приезд Элени и Димитрия совпал с одним из тех дней, когда с материка приезжал врач. Это нововведение, как и само строительство медицинского учреждения, было заслугой Петроса Контомариса, долго добивавшегося улучшения медицинского обслуживания прокаженных. Первым барьером, который пришлось преодолеть в переговорах с властями, было выделение денег на строительство амбулатории. Дальше необходимо было убедить власти, что осмотрительный доктор вполне может посещать больных и помогать им, не рискуя заболеть сам. Теперь по понедельникам, средам и пятницам из Айос-Николаоса должен был приезжать врач.

Доктором, взявшим на себя дело, которое многие его коллеги считали опасным и бессмысленным, стал Христос Лапакис. Это был бодрый краснолицый человек в возрасте слегка за тридцать, его в равной мере любили и сотрудники кожно-венерологического отделения госпиталя, и пациенты со Спиналонги. Солидный объем доктора говорил о большом жизнелюбии, которое отражало его убеждение в том, что у человека есть только здесь и сейчас, поэтому следует от души наслаждаться этим. Его респектабельную родню в Айос-Николаосе беспокоило то, что он продолжал оставаться холостяком. Христос Лапакис отлично понимал, что его перспективы на брак не улучшатся оттого, что он взялся за работу в колонии прокаженных. Впрочем, его это не слишком беспокоило. Он честно делал свое дело и радовался тем переменам, пусть и весьма ограниченным, которые мог внести в жизнь этих бедняг. Лапакис твердо верил в то, что никакой загробной жизни не существует и второго шанса человеку не дано.

Во время своих визитов на Спиналонгу доктор Лапакис обрабатывал раны и болячки и давал пациентам советы относительно того, какие дополнительные меры предосторожности они должны предпринимать, какие физические нагрузки для них допустимы. Когда появлялись новые люди, он всегда проводил полное обследование. Введение Докторских дней, как стали называть это в островной общине, способствовало духовному подъему и помогло улучшить состояние многих страдальцев. Доктор постоянно подчеркивал важность чистоты, соблюдения санитарных правил и физиотерапии, это помогало больным вставать с постели по утрам с чувством, что они не просто поднимаются на ноги, чтобы подвергнуться дальнейшему разложению, но делают что-то ради продления жизни.

Доктор Лапакис был потрясен, когда впервые прибыл на Спиналонгу и увидел, в каких условиях живут многие больные лепрой. Он знал, что для них чрезвычайно важно содержать язвы в чистоте, но в те дни он обнаружил в людях нечто вроде полной апатии. Их чувство заброшенности было катастрофическим, а психологическая травма, причиненная переселением на остров, оказалась куда тяжелее, чем физические проблемы, причиняемые болезнью. Многие просто утратили интерес к жизни. Да и как иначе? Жизнь ведь буквально истекала из них.

Христос Лапакис лечил и умы, и тела этих людей. Он твердил им, что всегда остается надежда, что они никогда не должны сдаваться. Он был властен, а иногда и грубоват. Он мог сказать:

– Ты же умрешь, если не будешь промывать свои язвы!

Доктор Лапакис был прагматичен, он бесстрастно сообщал людям правду, но при этом не скрывал, что его это беспокоит. И он был практичен, точно объясняя больным, как именно они должны сами заботиться о себе.

– Вот так ты должен промывать язвы, – говорил он, – а вот так должен тренировать руки и ноги, если не хочешь потерять пальцы на них.

Говоря все это, доктор показывал необходимые упражнения. Он заставил всех осознать жизненную важность чистой воды. Вода была самой жизнью. А для них – разницей между жизнью и смертью. Лапакис очень поддерживал Контомариса и оказывал ему всевозможную помощь в организации водоснабжения острова, что смогло изменить и остров, и прогноз для многих живших там людей.

– Здесь у нас больница, – сообщила Элпида. – Ну, на самом деле амбулатория. Доктор Лапакис ждет вас. Он как раз закончил осматривать постоянных пациентов.

Элени и Димитрий очутились в прохладном и белом пространстве, точно какой-нибудь склеп, и сели на скамью, что тянулась по одну сторону комнаты. Ждать долго им не пришлось. Доктор вскоре вышел и поздоровался с ними, он по очереди осмотрел женщину и мальчика. Они показали ему пятна на своих телах, и доктор внимательно их изучил, рассматривая обнаженную кожу и ища признаки развития болезни, которые сами больные могли еще не заметить.

У побледневшего Димитрия имелось несколько крупных сухих пятен на спине и ногах, говоривших о том, что пока болезнь не слишком сильно поразила мальчика, пребывая в «туберкулезной стадии».

А вот вроде бы некрупные, но блестящие пятна измененной кожи на ногах Элени Петракис встревожили доктора Лапакиса куда сильнее. Можно было не сомневаться в том, что у женщины развивается куда более опасная лепроматозная проказа, или бугорковая лепра. Это говорило о том, что женщина заболела достаточно давно, задолго до того, как появились первые признаки.

«У мальчика все не слишком плохо, – размышлял Лапакис. – Но вот эта бедняжка не заживется на острове». Однако на лице его не отразилось ни малейших намеков на то, чтó именно он обнаружил.

Глава 5

Когда Элени отправилась на Спиналонгу, Анне было двенадцать, а Марии – десять. Гиоргису теперь предстояло одному справляться и с домашними делами, и, что куда более важно, с задачей воспитания дочерей без матери. Из двух девочек у Анны был более трудный характер. Она всегда была шумной и беспокойной, вплоть до полной неуправляемости, – и это еще до того, как научилась ходить, а уж с того дня, как родилась ее младшая сестра, Анна стала просто неистовой. И Гиоргиса ничуть не удивило, что теперь, когда Элени уехала, Анна тут же яростно восстала против домашних правил, отказываясь принять на себя материнские обязанности только потому, что она была старшей из двух сестер. И весьма доходчиво объяснила это отцу и сестре.

Мария же обладала мягкой натурой. И поскольку из-за характера сестры им с отцом трудно стало жить под одной крышей, Мария взяла на себя роль миротворца, хотя ей частенько приходилось подавлять в себе инстинктивную реакцию на агрессию Анны. В отличие от Анны Мария не находила домашнюю работу унизительной. Она была практичной от природы, с радостью помогала отцу делать уборку и готовить, за что Гиоргис мысленно благодарил Бога. Как большинство мужчин его поколения, он умел штопать носки не лучше, чем летать над землей.

В глазах окружавшего их мира Гиоргис был человеком молчаливым. Даже бесконечно долгие одинокие часы в море не вызывали в нем жажды разговора, когда он сходил на сушу. Ему нравился звук тишины, и когда он проводил вечер за столиком кофейни, что было скорее правилом для зрелых мужчин, чем проявлением какой-то социальной активности, Гиоргис продолжал помалкивать, слушая, что говорят люди вокруг него, точно так же, как в море он слушал плеск волн о борта его лодки.

Родные знали, какое у Гиоргиса доброе сердце и как нежен он с близкими, но случайные знакомые находили его необщительность почти враждебной. Те же, кто был знаком с ним поближе, видели в его поведении отражение тихого стоицизма, качества, которое теперь помогало Гиоргису выжить и держаться, хотя обстоятельства его жизни трагически изменились.

Жизнь и прежде нечасто радовала Гиоргиса. Он был рыбаком, как и его отец и дед до него, так же, как они, возмужал и внешне очерствел за долгие часы, проведенные в море. Обычно это было просто долгой бездеятельностью ожидания, но иногда длинные темные ночи напролет приходилось бороться с яростными волнами, и в такие моменты рыбаку постоянно грозила опасность того, что море может взять свое и поглотить его раз и навсегда. Жизнь критского рыбака протекала в деревянном каике, но он никогда не требовал большего. Для него это была судьба, а не выбор.

За несколько лет до того, как на остров отправилась Элени, Гиоргис немного увеличил свои доходы, взявшись доставлять припасы на Спиналонгу. Теперь у него была лодка с мотором, и он мог отправляться туда каждую неделю с полными ящиками необходимых вещей, которые оставлял на причале, откуда их забирали больные лепрой.

В первые дни после отъезда Элени Гиоргис боялся даже на мгновение оставить дочерей одних. Их горе как будто нарастало и нарастало, но Гиоргис знал, что рано или поздно они сумеют приспособиться к новой жизни. И хотя добрые соседи приносили им еду, Гиоргису все равно приходилось заставлять девочек поесть. Как-то вечером, когда он столкнулся с необходимостью самому приготовить ужин, его горестная беспомощность у плиты заставила Марию улыбнуться. Но Анна лишь насмехалась над усилиями отца.

– Я это есть не буду! – закричала она, бросая вилку в тарелку с бараньим рагу. – Это даже голодный зверь не стал бы есть!

С этими словами Анна зарыдала и в десятый раз за день выскочила из комнаты. Она уже третий вечер подряд не ела ничего, кроме хлеба.

– Ничего, проголодается – станет не такой упрямой, – беспечно сказал Гиоргис Марии, которая терпеливо жевала пережаренное мясо.

Они сидели за столом друг против друга. Разговор не клеился, и молчание лишь подчеркивалось случайным постукиванием вилок по тарелкам, да еще звуками приглушенных рыданий Анны.

Но потом пришел тот день, когда девочкам нужно было вернуться в школу. И это подействовало как некие чары. Как только их умам нашлось на чем сосредоточиться, кроме отсутствия матери, горе стало утихать. Это был также день, когда Гиоргис должен был снова направить свою лодку в сторону Спиналонги. Со странной смесью страха и радостного волнения в душе он пересек узкую полосу воды. Элени не могла знать о его приезде, и нужно было как-то ей сообщить об этом. Но на Спиналонге новости распространялись быстро, и еще до того, как Гиоргис успел привязать лодку к столбику причала, Элени появилась из-за угла огромной стены и замерла в тени.

Что они могли сказать друг другу? Что могли сделать? Им нельзя было коснуться друг друга, хотя так отчаянно этого хотелось. Вместо этого они просто окликнули друг друга по имени. Это были слова, которые звучали прежде тысячи раз, но сегодня слоги показались просто шумом, не имеющим смысла. И в это мгновение Гиоргису захотелось больше не приезжать сюда. Он похоронил жену еще на прошлой неделе, а она все равно была здесь, такая же, как всегда, живая и любимая, и это лишь добавляло невыносимой боли к их неизбежной разлуке. Ему ведь скоро нужно покинуть остров, повернуть лодку к Плаке. И каждый раз, когда он будет приезжать сюда, им предстоит новое болезненное расставание. На душе у Гиоргиса было тяжело, и на какое-то мгновение ему захотелось, чтобы оба они поскорее умерли.

Первая неделя, проведенная Элени на острове, была занята делами и пролетела куда быстрее, чем для Гиоргиса, но когда ей сказали, что его лодку уже видно, он направляется сюда, – все ее чувства как будто взбунтовались. С момента приезда сюда Элени постоянно хлопотала, и этого было достаточно для того, чтобы отвлечь мысли от бесконечных перемен, случившихся в ее жизни. Но вот теперь перед ней стоял Гиоргис, его глубоко сидящие зеленые глаза смотрели на нее, и в мыслях у Элени осталось только одно: как сильно она любит этого могучего, широкоплечего человека и как ей бесконечно больно оттого, что их разлучили.

Они почти официально поинтересовались здоровьем друг друга, Элени расспросила о девочках. Но что Гиоргис мог ответить, если ее вопрос лишь высветил перед ним пока что скрытую истину? Рано или поздно девочки привыкнут ко всему, Гиоргис это знал, и тогда он сможет честно сказать ей, что с ними все в порядке. А сегодня на вопрос Элени он мог ответить только другим вопросом.

– Как здесь вообще? – Он кивнул в сторону огромной каменной стены.

– Не так ужасно, как можно было подумать, и вроде бы дела должны вскоре наладиться, – ответила Элени с такой убежденностью и твердостью, что Гиоргис почувствовал, как слезы на мгновение отступили от его глаз. – Нам с Димитрием дали домик на двоих, – сообщила Элени, – и он вроде нашего дома в Плаке. Может быть, попроще, но мы постараемся все обустроить. У нас есть дворик, так что следующей весной мы сможем завести садик, посадить всякие травы, если ты привезешь мне семян. И у крыльца растут розы, они сейчас в цвету, а скоро и мальвы зацветут. Так что и вправду все совсем неплохо.

Гиоргис ощутил некоторое облегчение, услышав ее слова. А Элени уже достала из кармана сложенный лист бумаги и протянула ему.

– Это для девочек? – спросил Гиоргис.

– Нет, – чуть смутившись, откликнулась Элени. – Я подумала, что для письма еще рановато, напишу, когда ты приедешь в следующий раз. Это список вещей, которые нам тут необходимы.

Гиоргис отметил это «нам», и его кольнуло ревностью. Когда-то «мы» означало Анну, Марию и его самого, подумал он. А потом возникла и более горькая мысль, которой Гиоргис тут же и устыдился: теперь «мы» означает ненавистного ребенка, из-за которого у них забрали Элени. А «мы» его семьи больше не существовало. Семья была разорвана пополам и поделена по-другому, и ее каменная надежность сменилась такой хрупкостью, что Гиоргис едва осмеливался о ней думать. Ему трудно было поверить, что Господь их оставил. Вот только что он был главой семьи, а в следующее мгновение превратился в мужчину с двумя дочерьми. Эти два состояния были так же далеки друг от друга, как две планеты в пространстве.

Гиоргису пора было отправляться обратно. Должны вернуться из школы девочки, и он хотел быть дома к их приходу.

– Я скоро вернусь, – пообещал он. – И привезу все, что тебе нужно.

– Давай кое о чем условимся, – попросила Элени. – Лучше нам не говорить «до свидания». В этих словах на самом деле нет смысла.

– Ты права, – согласился Гиоргис. – Свиданий у нас не будет.

Они улыбнулись и одновременно повернулись в разные стороны, Элени к темному проходу в высокой стене венецианской крепости, а Гиоргис – к своей лодке. И ни один из них не оглянулся.

В следующий раз Элени написала письмо, и Гиоргис привез его девочкам, но в ту секунду, когда отец протянул им конверт, нетерпение Анны взяло верх, и она так рванула письмо из его руки, что оно разорвалось пополам.

– Но это же для нас обоих! – запротестовала Мария. – Я тоже хочу прочитать.

Но Анна уже была у входной двери.

– А мне плевать! Я старшая и прочитаю первой. – С этими словами она развернулась на пятках и выбежала на улицу, оставив Марию всхлипывать от огорчения и злости.

В сотне ярдов от их дома был небольшой проулок, тянувшийся между двумя домами, там Анна пристроилась в тени и, держа вместе две половинки, прочитала первое письмо матери:

Дорогие мои Анна и Мария!

Я все думаю о том, как вы там? Надеюсь, вы ведете себя хорошо, добры друг к другу и хорошо учитесь в школе. Ваш отец рассказал мне, что его первые попытки приготовить еду были не слишком удачными, но я уверена, он научится и вскоре поймет разницу между огурцом и кабачком! Надеюсь, пройдет не слишком много времени до того, как вы начнете помогать ему на кухне, но до того будьте терпеливы, пока он учится.

Давайте-ка я вам расскажу кое-что о Спиналонге. Я живу в маленьком старом доме на главной улице, здесь одна комната внизу и две спальни наверху, и он похож на наш дом. В нем, правда, довольно темно, но я собираюсь побелить стены, а когда я повешу тут свои картины и расставлю фарфор, думаю, здесь станет довольно мило. Димитрию нравится, что у него теперь есть своя комната, – ему ведь раньше приходилось жить вместе с братьями и сестрами, так что для него это в новинку.

У меня появилась новая подруга. Ее зовут Элпида, и она жена человека, который отвечает за все на Спиналонге. Оба они очень добрые люди, и мы уже несколько раз ужинали у них в доме, их дом самый большой и красивый на всем острове. В нем есть люстра, а все столы и стулья украшены кружевом. Анне бы это очень понравилось.

Я уже посадила несколько гераней во дворе, перед крыльцом у нас цветут розы, прямо как дома. Я напишу вам больше в следующий раз. А пока – желаю вам всего хорошего. Я думаю о вас каждый день.

Люблю и целую,

ваша мама.

P. S. Надеюсь, пчелы потрудятся хорошо, а вы не забудьте собрать мед.

Анна несколько раз прочитала письмо от начала и до конца, прежде чем медленно направиться обратно к дому. Она понимала, что сама создала проблему. Потому что с этого дня Элени писала дочерям отдельные письма.

Гиоргис теперь гораздо чаще посещал остров, чем прежде, – встречи с Элени были для него как воздух. Он жил ради тех моментов, когда Элени появлялась из туннеля в стене. Иногда они сидели на каменных столбиках пристани, другой раз просто стояли в тени сосен, что выросли прямо из сухой земли. Гиоргис рассказывал, как поживают девочки, чем занимаются, делился своими огорчениями из-за поведения Анны.

– Иногда кажется, что в нее сам дьявол вселился, – как-то раз сказал он, когда они сидели неподалеку друг от друга и разговаривали. – И день ото дня лучше не становится.

– Остается только радоваться, что Мария не такая, – ответила Элени.

– Может, Анна оттого так непослушна, что Мария слишком спокойна, – задумчиво произнес Гиоргис. – А может быть, вспышки раздражения означают, что она взрослеет?

– Мне жаль, что я оставила тебе такую ношу, Гиоргис, очень жаль, – вздохнула Элени, зная, что отдала бы все на свете ради того, чтобы каждый день выносить столкновение двух характеров, сопровождавших рост Анны, а не сидеть на этом проклятом острове.

Гиоргису не было еще и сорока, когда Элени покинула дом, но он уже ссутулился от постоянной тревоги и за несколько следующих месяцев постарел до неузнаваемости. Его волосы из оливково-черных превратились в серебристые, как листья эвкалипта, а люди, говоря о нем, называли его не иначе как бедный Гиоргис. Это стало его именем.

Савина Ангелопулос старалась помогать ему как могла, хотя ей нужно было следить и за собственным домом. В тихие безлунные ночи, обещавшие хороший улов, Гиоргис отправлялся рыбачить, и для Марии и Фотини стало привычным спать на узкой кровати Фотини, улегшись «валетом», а Анна устраивалась на полу рядом, на двух толстых одеялах вместо матраса.

Мария и Анна обнаружили, что они чаще обедают и ужинают в доме Ангелопулосов, чем в своем собственном, а семья Фотини как будто увеличилась, и у девочки появились сестры, которых она всегда желала иметь. В такие вечера за стол усаживались сразу восемь человек: Фотини, двое ее братьев – Антонис и Ангелос, ее родители, Гиоргис, Анна и Мария. Иногда, если у нее было свободное время, Савина старалась научить Анну и Марию поддерживать порядок в доме, выколачивать ковры и заправлять постели, но гораздо чаще дело кончалось тем, что она все делала сама. Они ведь были еще детьми, к тому же Анна не проявляла интереса к хозяйству. Зачем ей учиться чинить простыни, потрошить рыбу или печь хлеб? Она была уверена, что это никогда ей не понадобится, и уже с самого раннего возраста испытывала страстное желание сбежать от всего того, что считала бессмысленной домашней рутиной.

С исчезновением матери жизнь девочек изменилась так, как если бы их подхватило неким торнадо и забросило на Санторини. Дни теперь тянулись однообразно, и по утрам они вставали лишь для того, чтобы повторять снова и снова одни и те же действия. Анна протестовала против этого, она постоянно жаловалась и спрашивала, почему это так. Мария же просто принимала все как данное. Она знала, что жалобами ничего не добьешься, а вот хуже стать вполне может. Ее сестра не обладала подобной мудростью, Анне всегда хотелось изменить положение вещей.

– Почему именно я должна каждое утро ходить за хлебом? – жалобно спросила она как-то.

– А ты и не ходишь, – терпеливо откликнулся отец. – Через день ходит Мария.

– Ну а почему она не может делать это каждый день? Я старше, и я не понимаю, почему я должна приносить для нее хлеб!

– Если каждый начнет спрашивать, почему он должен делать что-то для других, земля перестанет вертеться, Анна. А теперь пойди и купи хлеба. Немедленно!

Кулак Гиоргиса взлетел вверх и с грохотом опустился на стол. Гиоргис устал оттого, что Анна превращала любую домашнюю мелочь, которую ее просили сделать, в повод для спора, и в этот момент даже сама Анна поняла, что довела отца до предела.

А тем временем на Спиналонге Элени старалась привыкнуть к тому, что на материке сочли бы просто неприемлемым, но в колонии выглядело обычным делом. Но скоро она почувствовала, что ей хочется изменить здесь все, что только возможно. Точно так же, как Гиоргис не старался избавить Элени от своих тревог, она в свою очередь делилась своими тревогами о собственной жизни и своем будущем на Спиналонге.

И первым по-настоящему неприемлемым столкновением, которое она испытала на острове, было столкновение с Кристиной Крусталакис, женщиной, которая руководила местной школой.

– Я не надеялась, что понравлюсь ей, – заметила она, говоря с Гиоргисом, – но она ведет себя точно загнанный в угол зверек!

– Но почему так? – спросил Гиоргис, уже зная, что услышит в ответ.

– Она бесполезна как учитель, ей совершенно наплевать на детей, и она понимает, что я именно так о ней думаю, – ответила Элени.

Гиоргис вздохнул. Элени никогда не старалась скрыть свое мнение.

Почти сразу после прибытия на остров Элени поняла, что местная школа мало что может дать Димитрию. После первого дня там он вернулся молчаливый и надутый, а когда Элени стала расспрашивать, чем они занимались на уроках, ответил: «Ничем».

– Что значит – ничем? Вы же должны были что-то делать.

– Учительница писала на доске буквы и цифры, а меня отправили на заднюю парту, когда я сказал, что уже знаю их. Потом старшим ребятам дали очень простое задание по арифметике, а когда я громко сказал один из ответов, меня вообще выгнали на остаток дня в коридор.

После этого Элени начала сама обучать Димитрия, и его друзья стали приходить к ней, чтобы учиться. Вскоре дети, которые едва умели различать буквы и цифры, научились бегло читать и складывать, и через несколько месяцев маленький дом Элени пять раз в неделю по утрам был полон. Дети были разного возраста, от шести до шестнадцати лет, и все, за исключением одного мальчика, родившегося на острове, были присланы на остров с Крита, когда у них обнаружили признаки проказы. Большинство из них успели получить кое-какое начальное образование до того, как очутились на Спиналонге, но почти все, включая и самых старших, почти ничему не научились за то время, что провели в классе с Кристиной Крусталакис. Она обращалась с ними как с дураками, вот они ими и оставались.

Напряжение между Кристиной Крусталакис и Элени начало нарастать. Почти всем было ясно, что именно Элени должна взять на себя управление школой и именно она должна получать учительское жалованье. Кристина Крусталакис сражалась за свое, отказываясь уступить или хотя бы рассмотреть возможность поделиться ролью, но Элени была упорной. Она вела ситуацию к разрешению, и не ради собственной выгоды, а ради блага семнадцати детей, живших на острове, – детей, которые заслуживали куда большего, чем могла им когда-либо дать апатичная Крусталакис. Обучение было вложением в будущее, а Кристина Крусталакис не видела смысла в том, чтобы тратить много энергии на тех, кто не задержится на этом свете.

И вот наконец в один прекрасный день Элени была приглашена выступить со своими доводами перед старейшинами. Она принесла с собой несколько экземпляров детских работ, выполненных задолго до ее приезда и вскоре после того.

– Но это просто естественный прогресс! – возразила одна из женщин, о которой все знали, что она дружит с кирией Крусталакис.

Однако для большинства доказательства выглядели убедительными. Усердие Элени и преданность делу явно приводили к хорошим результатам. Ею двигало убеждение, что образование – это не просто некое средство продвижения к неопределенному будущему, а самостоятельная ценность, которая помогает детям стать хорошими людьми. Возможность того, что кто-то из этих детей не доживет до совершеннолетия, для Элени никакого значения не имела.

Несколько членов совета воздержались при голосовании, но большинство решительно высказались за то, что необходимо снять с должности прежнюю учительницу и назначить на ее место Элени. С этого момента на острове появились люди, считавшие Элени настоящей захватчицей, но ей было наплевать на это. Главным для нее были дети.

Школа дала Димитрию почти все, в чем он нуждался: распорядок дня, пищу для ума, товарищей и нового друга Никоса, того единственного, кто родился на острове, но не был отправлен на материк. Правда, причиной послужило то, что у него уже в младенчестве проявились признаки болезни. Если бы он оказался здоровым, его бы забрали у родителей, и те, хотя и мучились чувством вины из-за того, что ребенку досталась их болезнь, все-таки радовались сверх всякой меры, что сумели произвести его на свет.

Теперь каждое мгновение жизни Димитрия было заполнено, и это успешно отвлекало его от воспоминаний. В каком-то смысле он теперь жил даже лучше. Этот маленький темноглазый мальчик избавился от тех тревог и забот, которые лежали на нем – старшем из пяти детей в крестьянской семье.

Однако каждый день, возвращаясь из школьного здания в свой новый полутемный дом, мальчик улавливал некое скрытое недовольство и беспокойство взрослых. Он слышал обрывки разговоров, когда проходил мимо кофейни, или негромкие споры людей на улице.

Иногда к старым слухам прибавлялись новые. Снова и снова возобновлялись разговоры по поводу того, привезут ли на остров новый генератор, и непрерывные жалобы на водоснабжение. В последние месяцы ходили слухи о получении денег на новое строительство и увеличении пособия для каждого члена колонии. Димитрий внимательно прислушивался к словам взрослых и замечал, что они постоянно повторяют одно и то же, как пес, продолжающий грызть давным-давно обглоданную кость. Самые мелкие события наравне с серьезными, такими как болезнь и смерть, обсуждались бесконечно. Но вот однажды случилось нечто такое, чего никто не мог предвидеть, но что коренным образом изменило жизнь острова.

Через несколько месяцев после того, как Димитрий и Элени прибыли на остров, как-то вечером, когда они ужинали, в дверь вдруг кто-то громко и настойчиво постучал. Это оказались Элпида и одна из старших женщин, обе они задыхались и горели от волнения.

– Элени, пожалуйста, идем скорее! – заговорила Элпида. – Там их привезли сразу несколько лодок – несколько лодок! – и им нужна наша помощь. Идем!

Элени уже достаточно хорошо знала Элпиду, чтобы понять: если та говорит, что нужна помощь, вопросы задавать излишне. Димитрий загорелся любопытством. Он бросил вилку и нож и побежал за женщинами, торопливо шагавшими по сумеречной улице, прислушиваясь к словам кирии Контомарис, которая буквально захлебывалась, рассказывая о событии.

– Они из Афин, – говорила она. – Гиоргис уже привез две лодки и вот-вот вернется в третий раз. В основном там мужчины, но я и нескольких женщин заметила. Они выглядят как пленники, как больные пленники!

К этому времени они дошли до входа в длинный туннель, что вел к причалу, и Элени повернулась к Димитрию.

– Ты должен остаться здесь! – твердо произнесла она. – Пожалуйста, вернись домой и закончи ужин!

Даже с этого конца туннеля Димитрий слышал приглушенное эхо мужских голосов, и ему отчаянно хотелось знать, что же стало причиной такого переполоха. Женщины нырнули в туннель и исчезли из вида. Димитрий бесцельно пинал камни у входа, а потом, осторожно оглядевшись по сторонам, решительно шагнул в проход, стараясь держаться поближе к стене. Когда он повернул за угол, то сразу увидел, из-за чего началась суматоха.

Обычно новые поселенцы прибывали на остров по одному, и их спокойно приветствовал Петрос Контомарис, чтобы осторожно, не спеша ввести в коммуну. Поначалу почти все новички, ошеломленные переменой в жизни, помалкивали, пока он рассказывал им об острове. Но в этот вечер никакого спокойствия на берегу не было. Битком набитые в маленькую лодку Гиоргиса, многие из прибывших просто теряли равновесие, сходя на берег, и тяжело падали на каменистую землю. Они кричали, корчились и выли, некоторые из них явно испытывали сильную боль, и Димитрий, скрываясь в тени, видел, почему они падают. Похоже, у новеньких не было рук, по крайней мере таких рук, которые висели бы вдоль тела, а когда мальчик присмотрелся, то понял, что на людей надеты какие-то странные куртки с рукавами, связанными за спиной.

Димитрий наблюдал за тем, как Элени и Элпида наклонялись, по очереди развязывая путы, удерживавшие руки этих людей, связанных, как какая-нибудь посылка, и освобождали их из тряпичной тюрьмы. Лежа в пыли бесформенными грудами, эти существа совсем не походили на людей. Один из них, спотыкаясь, подошел к воде, наклонился вперед, и его вырвало. Потом то же случилось со вторым, с третьим.

Димитрий с изумлением и страхом смотрел на происходящее, застыв, как укрывавшие его камни. Когда наконец новички оказались развязанными и медленно поднялись на ноги, они отчасти вернули себе чувство достоинства. Даже с расстояния в добрую сотню метров Димитрий ощущал гнев и агрессию, исходившие от них. Они собрались вокруг одного мужчины, который, похоже, пытался их успокоить, и несколько человек заговорили разом, все громче и громче.

Димитрий принялся считать. На берегу было уже восемнадцать человек, а Гиоргис разворачивал лодку, чтобы вернуться в Плаку. Ему предстояло сделать еще один рейс.

А в Плаке неподалеку от причала, на площади, собралась толпа, чтобы посмотреть на эту удивительную группу. За несколько дней до того Гиоргис получил из Афин письмо для Петроса Контомариса, предупреждавшее, что вскоре прибудут новые поселенцы. И они решили ничего не сообщать другим раньше времени. Перспектива прибытия на Спиналонгу более двух десятков новых пациентов одновременно могла вызвать у островитян панику. А Контомарису только то и сообщили, что эти прокаженные устроили беспорядки в госпитале в Афинах. В результате их сослали на Спиналонгу, привезли, как скот, из Пирея в Ираклион. Они выдержали два дня пути по бурному морю, страдая от жары и морской болезни. Затем прокаженных пересадили на небольшое судно и доставили в Плаку. А уж из Плаки Гиоргис должен был их перевезти, по шесть человек зараз, к окончательному пункту их путешествия. Любой без труда понял бы, что эта оборванная толпа оскорбленных и лишенных человеческого обращения индивидов не станет долго терпеть подобное.

В Плаке деревенские дети, ничего не боясь, собрались вокруг и таращились на прокаженных. Среди них были Фотини, Анна и Мария. Анна спросила отца, не хочет ли он сделать небольшой перерыв перед тем, как отвезти через пролив последних сосланных.

– Почему они здесь? Что они такого сделали? Почему их не могли оставить в Афинах? – требовательно спрашивала она.

Но у Гиоргиса не было ответов на ее настойчивые вопросы. Однако кое-что отец ей рассказал. Пока он вез на остров первую группу пассажиров, он внимательно прислушивался к их разговорам, и, несмотря на то что те пылали гневом и не стеснялись в выражениях, Гиоргис понял, что это люди образованные.

– Мне нечего тебе ответить, Анна, – сказал он. – Но на Спиналонге придется найти для них место, вот что важно.

– А как же наша мама? – не успокаивалась Анна. – Ей теперь хуже прежнего придется, да?

– Надеюсь, что не так, – ответил Гиоргис, черпая остатки терпения из глубокого колодца своей души. – Новенькие, возможно, окажутся лучшим, что когда-либо случалось на острове.

– Да как такое может быть?! – закричала Анна, подпрыгивая на месте от возбуждения. – О чем ты говоришь? Ты посмотри, они на зверей похожи!

В этом Анна была права. Эти люди действительно напоминали животных, они были связаны и согнаны в кучу, как скот, и обращались с ними не намного лучше, чем со скотом.

Гиоргис повернулся к дочери спиной и ушел к лодке. На этот раз пассажиров было всего пять. Когда они добрались до Спиналонги, остальные новички уже бродили по берегу. Впервые за тридцать шесть часов они смогли свободно стоять на собственных ногах. Среди них были четыре женщины, и они молча жались друг к другу. Петрос Контомарис ходил от человека к человеку, спрашивая, как их зовут, сколько им лет, какова их профессия и как давно им был поставлен ужасный диагноз.

И пока Контомарис делал свое дело, его мысли неслись с бешеной скоростью. Каждая лишняя минута, на которую он удержит их здесь, на берегу, занимаясь бюрократическими процедурами, даст ему чуть больше времени на решение вопроса о том, где, черт побери, он разместит всех этих людей?! Каждая секунда промедления оттягивала тот момент, когда новичков нужно будет повести в туннель, а там они обнаружат, что жить им негде и что здесь им будет, пожалуй, еще хуже, чем в госпитале в Афинах. Каждое короткое интервью давало ему несколько минут, и к тому времени, когда Контомарис закончил опрос, кое-что для него прояснилось.

В прошлом, когда он подробно расспрашивал вновь прибывших, он видел перед собой в основном простых людей – рыбаков, мелких арендаторов, лавочников. Но на этот раз Контомарис получил список профессионалов высокого уровня: адвокат, преподаватель, врач, строитель, редактор, инженер. Это была совершенно другая категория людей, они резко отличались от тех, кто составлял основное население Спиналонги, и на мгновение Контомарис даже испугался этой команды жителей Афин, прибывших сюда в виде оборванцев.

И вот пришло время показать им их новый мир. Контомарис повел группу через туннель. По колонии уже разнеслась весть о прибытии новеньких, и люди выбежали из домов, чтобы посмотреть. На площади афиняне остановились за спиной старосты, а тот повернулся к ним лицом, ожидая, пока все не затихнут, и наконец заговорил:

– Как временная мера, все вы, кроме женщин, которых разместят в свободной комнате на холме, устроитесь в доме собраний.

Новички уже окружили Контомариса, и, пока он делал свое объявление, среди них началось недовольное бормотание. Однако Контомарис был готов к тому, что его план будет принят враждебно.

– Позвольте вас заверить, что это лишь временно, – продолжил он. – Благодаря вам население острова увеличилось почти на десять процентов, и мы вправе теперь ожидать, что власти дадут нам денег на новое строительство, как они давно уже обещают.

Конечно, из-за того, что дом собраний, который был центром общественной жизни на Спиналонге, теперь должен превратиться в спальню, отношение к новичкам не стало благожелательным. Это означало, что привычный порядок бытия нарушался, а староста лишал островитян слишком многого. Но что было делать? В «блоке», бездушном новом многоквартирном доме, оставалась всего одна свободная комната – в нее предполагалось поселить афинских женщин. Контомарис должен был попросить Элпиду проводить их туда, пока сам он будет устраивать мужчин в наскоро организованном жилище. Сердце старосты упало при мысли о том, какую задачу предстояло выполнить его жене. Разницей между новым домом и тюрьмой было только то, что двери там запирались изнутри, а не снаружи. А мужчин необходимо было разместить в доме собраний.

В этот вечер Спиналонга стала домом для двадцати трех афинян. Вскоре многие из тех, кто пришел просто поглазеть, сообразили, что от них требуется что-то более конструктивное, и поспешили предложить новичкам еду, питье и постельные принадлежности. Любое подношение из скудных запасов островитян означало серьезную жертву, но все, кроме нескольких, все же это сделали.

Первые дни были напряженными. Все ожидали начала знакомств, но в первые сорок восемь часов почти никого из прибывших не было видно, многие из них просто неподвижно лежали на импровизированных постелях. Навестив вновь прибывших, доктор Лапакис отметил, что эти люди страдают не столько от проказы, сколько от жестокого путешествия, когда их почти не кормили и не давали воды и они не имели защиты от жестоко палившего солнца. Некоторым из них могло понадобиться несколько недель, чтобы прийти в себя от долгих месяцев, а то и лет дурного обращения, которое им приходилось выдерживать еще до того, как их бросили на борт судна и вывезли из Афин. Из разговоров афинян Лапакис понял, что между условиями в госпитале для больных лепрой и в тюрьме, что стояла в нескольких сотнях метров от него, на окраине города, особой разницы не было. По колонии уже расползлись слухи о том, что в Афинах прокаженных кормили тюремными объедками, а их одежда была снята с умерших в центральной городской больнице. И доктор скоро понял, что это не совсем сказки.

С этими пациентами обходились совершенно по-варварски, а группу, привезенную на Крит, буквально довели до бунта. Это ведь были люди образованные, с хорошими профессиями, и они объявляли голодовки, писали письма властям, передавая их через друзей, постоянно спорили с руководством госпиталя. Однако главный врач, вместо того чтобы согласиться на какие-то перемены, решил просто избавиться от недовольных, или, как он предпочитал выражаться, «переправить их в более подходящее окружение». Изгнание на Спиналонгу означало конец для этих людей, но для острова – начало новой жизни.

Элпида каждый день навещала женщин. Те вскоре оправились в достаточной мере для того, чтобы прогуляться по острову и выпить кофе в доме Контомариса. Они даже начали планировать, как смогут использовать тот клочок земли, что расчистили для них, какие овощи сумеют вырастить. Новенькие быстро осознали, что эта жизнь лучше прежней. По крайней мере, это была жизнь. Условия в афинском госпитале были просто ужасающими. Адское пламя, наверное, жгло не так сильно, как удушающий жар в их тесных палатах. А если добавить ко всему еще и крыс, которые свободно гуляли там по ночам, и разных паразитов…

По сравнению с этим Спиналонга казалась настоящим раем. Она предлагала невообразимую свободу, со свежим воздухом, пением птиц и улочкой, спускавшейся к морю, здесь женщины могли вернуть себе человеческое достоинство. За долгие дни путешествия из Афин некоторые уже подумывали о самоубийстве, предполагая, что их везут в место худшее, чем тот Гадес, в котором они сражались за выживание. Но на Спиналонге из окна своей комнаты на втором этаже женщины могли видеть восход солнца, в первые же дни на острове они были буквально зачарованы видом неторопливого рассвета.

Точно так же, как в свое время это сделала Элени, они поспешили превратить новое жилище в дом. Расшитые хлопчатобумажные занавески прикрывали теперь окна по вечерам, домотканые коврики легли на пол у кроватей, преобразив комнату и сделав ее похожей на любое из простых жилищ на Крите.

Но у мужчин все было иначе. Несколько дней они просто лежали в постелях, а многие еще были слишком слабы после голодовки, которую они объявили в Афинах. Контомарис организовал доставку еды – ее оставляли в вестибюле, – но когда в первый день островитяне пришли, чтобы забрать тарелки, то увидели, что их подношение едва тронуто. Большой металлический кухонный котел был все так же до краев полон бараньим рагу. Единственным признаком того, что жизнь в здании не угасла, стало то, что от пяти буханок хлеба, принесенных в дом собраний, осталось лишь три.

На второй день уже весь хлеб был съеден, а на третий и большая кастрюля кроличьего мяса оказалась вычищена до блеска. Каждый день подобные знаки говорили о нараставшем аппетите у понемногу оживавших несчастных.

На четвертый день на ослепительный солнечный свет вышел, моргая, Никос Пападимитриу. Адвокат сорока пяти лет от роду, он был некогда центральной фигурой в афинской жизни. Теперь Пападимитриу стал главой и рупором группы больных лепрой, он играл свою роль с такой же энергией, какую вкладывал в прежнюю деятельность. Никос был прирожденным бунтарем, и если бы не стал юристом, то вполне мог стать преступником. Его попытки противостоять афинским властям, организовав бунт в госпитале, не были по-настоящему успешными, но теперь, очутившись на Спиналонге, он был полон решимости добиться лучших условий для товарищей по несчастью.

Адвокат, хотя и обладал острым языком, имел еще и немалое обаяние и умел завоевывать сторонников. Его главным союзником и другом был Михалис Курис, инженер, который, как Пападимитриу, провел в афинском госпитале почти пять лет. В этот день Контомарис показал им остров. Но в отличие от большинства новичков, которые видели Спиналонгу впервые, эти двое задавали бесчисленное множество вопросов. «Так откуда берется вода?», «И как долго вы ждете доставки генератора?», «Как часто приезжает врач?», «Каков тут процент смертности?», «Каковы ближайшие планы строительства?». Контомарис отвечал как умел, но по ворчанию и вздохам новичков мог без труда догадаться, что их редко удовлетворяли его ответы. Староста острова и сам прекрасно понимал, что снабжение Спиналонги недостаточно. Он неустанно трудился уже шесть лет, чтобы изменить дела к лучшему, и во многих областях преуспел, хотя и не в той мере, как того хотелось обитателям колонии. Это была неблагодарная работа, и теперь, шагая к островному кладбищу, Контомарис пытался понять: почему все это так его беспокоит? Все равно все они окончат свои дни здесь, как бы он ни старался. И он, и эти двое довольно скоро упокоятся под каменными плитами в одном из этих подземных бункеров, а потом их кости отодвинут в сторону, чтобы освободить место для новых тел. Тщетность всех надежд и непрерывные вопросы Пападимитриу вызвали у него желание сесть и заплакать. И он решил сообщать афинянам только голые факты. Если подлинная реальность интересует их больше, чем желание ощутить себя важными персонами, то пусть так и будет.

– Я вам все расскажу, – сказал Контомарис, останавливаясь и поворачиваясь лицом к двум афинянам. – Все, что вы хотите знать. Но если я это сделаю, ноша ляжет и на ваши плечи. Вы это понимаете?

Они кивнули в знак согласия, и Контомарис принялся подробно излагать им все недостатки острова. Он описал все преграды, которые ему пришлось преодолеть, чтобы добиться хоть каких-то перемен, рассказал обо всем, о чем не мог договориться с властями. А потом они втроем вернулись в дом старосты и, с учетом свежего взгляда Пападимитриу и Куриса, составили новый план. Он включал в себя все незавершенные дела, проекты, которые должны были быть начаты и завершены в предстоящем году, и набросали список того, что следовало предпринять в пятилетний период. Такие планы сами по себе уже могли создать ощущение движения вперед, в чем так сильно нуждались эти люди.

С того самого дня Пападимитриу и Курис стали главными помощниками Контомариса. Они больше не чувствовали себя проклятыми людьми, они как будто начали все сначала, получив новые возможности. Жизнь так давно не давала им таких перспектив. В течение нескольких недель предложения, включавшие расчеты по строительству и ремонту домов, были готовы для передачи властям. Пападимитриу знал, как повлиять на политиков, в дело должны были включиться и его юридическая фирма в Афинах, и семейная адвокатская практика.

– Каждый на этом острове – гражданин Греции, – твердил он. – У каждого есть права, и будь я проклят, если не стану за них бороться!

И ко всеобщему изумлению – хотя сам Пападимитриу этому ничуть не удивился, – уже через месяц власти согласились выделить острову те деньги, которые он просил.

Когда наконец и другие афиняне вышли из ступора, они тоже увлеклись новыми проектами строительства. Люди больше не были брошенными на произвол судьбы инвалидами, а стали членами коммуны, где каждый нес свою ношу. К концу сентября, хотя погода стояла еще достаточно теплая, вопрос водоснабжения стал особенно острым, ведь увеличение населения требовало доставки с материка большего количества воды. Необходимо было что-то предпринять, и Михалис Курис оказался человеком, способным решить проблему.

Когда ремонт водосборных каналов завершился, все стали смотреть на небо, моля о дожде, и наконец как-то вечером в начале ноября молитвы были услышаны. В сопровождении великолепного представления звука и света небеса разверзлись, шумно выплескивая свое содержимое на остров и окружавшее его море. Град размером с речную гальку посыпался на землю, разбивая окна и заставляя коз нестись со всех ног в поисках укрытия, а вспышки молний заливали ландшафт апокалиптическим голубым сиянием. На следующее утро островитяне увидели, что их цистерны до краев наполнены прохладной чистой водой. А афиняне, разрешив самую насущную из всех проблем, сосредоточились на строительстве домов для себя.

Между главной улицей и морем находилась заброшенная земля, именно там турки некогда построили первые жилища. Это были просто каменные сараи, сооруженные прямо у крепостной стены, прекрасно защищавшей их. Теперь с техническим умением и эффективностью, какие редко видывали на Крите, эти старые строения были восстановлены и поднялись над каменистой почвой. Каменная кладка выглядела как новая, деревянные части домов были выполнены весьма искусно. Еще задолго до того, как первый снег лег на вершину горы Дикти, эти дома были готовы к заселению, и дом собраний снова стал доступен для всех желающих. Так что неприятие афинских прокаженных надолго не затянулось. Понадобилось всего несколько недель для того, чтобы население Спиналонги осознало все возможности новых островитян и поняло, что эти люди могут добиться куда большего, чем могли они сами.

Потом, по мере приближения зимы, первоочередной задачей снова стала борьба за генератор. Тепло и свет становились насущной потребностью, когда холодные ветра начинали прорываться в каждую щель, проносясь сквозь продуваемые насквозь домики при слабом даже в полдень свете. Но теперь, когда власти обнаружили, что Спиналонга вдруг обрела куда более громкий голос, на который уже невозможно не обратить внимания, прошло совсем немного времени до того, как на остров пришло письмо, в котором жителям было обещано все, в чем они нуждались.

Правда, многие островитяне отнеслись к этому с циничным недоверием.

– Я бы и гроша не дал за все их слова, – поговаривали некоторые.

– Да уж, пока я не включу лампу в своем доме, не поверю, что они вправду его привезут, – соглашались другие.

Общим мнением на Спиналонге было то, что все обещания властей, даваемые острову в течение многих лет, стоят не больше, чем тот клочок бумаги, на котором они написаны.

Всего за десять дней до того, как все части генератора были доставлены на остров, тщательно упакованные и промаркированные, ожидание прибытия генератора стало главной темой письма, отправленного Элени дочерям, – точнее, двух одинаковых писем.

Генератор может коренным образом изменить нашу жизнь. Здесь уже устанавливали один раньше, так что частично сохранилась электропроводка, а двое афинян хорошо знают это дело и – слава богам! – смогут наладить все как следует. Обещают в каждый дом провести хотя бы одну лампу и маленький обогреватель, все это должны доставить вместе с основным оборудованием.

Анна прочитала свое письмо в угасающем свете дня. В камине еще горел огонь, но она видела облачка своего дыхания в холодном воздухе. Свеча бросала неверный свет на страницу, Анна рассеянно поднесла уголок листка к огоньку. Тот медленно пополз по бумаге, пожирая ее, и наконец от письма остался лишь крошечный клочок, который Анна уронила в оплывший воск. Зачем мать пишет так часто? Она что, действительно думает, будто им так хочется знать о том, как она там обогревается, а теперь будет еще и иметь достаточно света, живя в одном доме с тем мальчишкой? Отец заставлял дочерей отвечать на каждое письмо, и Анне приходилось буквально выжимать из себя слова. Она была несчастна и не собиралась притворяться.

Мария, прочитав свое письмо, показала его отцу.

– Хорошая новость, правда? – заметил Гиоргис. – И все это благодаря афинянам. Кто бы мог подумать, что из-за них все могло так измениться?

К началу зимы, еще до того, как задули самые резкие декабрьские ветра, остров был согрет, а с наступлением темноты все, кто желал, могли читать при слабеньком электрическом свете.

Когда начался Рождественский пост, Гиоргису и Элени пришлось решать, как быть с Рождеством. За пятнадцать лет они впервые должны были встретить его не вместе. Для них главным являлись не торжественные празднования в канун Рождества, а разные семейные ритуалы и ужин, а отсутствие Элени создаст в доме зияющую пустоту.

За несколько дней до Рождества и сразу после него Гиоргис не пересекал бурный теперь пролив, чтобы навестить Элени. Не из-за того, что ему мешали зимние ветра, а просто потому, что он необходим был дочерям. А внимание Элени сходным образом сосредоточилось на Димитрии, и супруги одинаковым образом разыгрывали спектакль соблюдения древних традиций.

Девочки, как всегда, пели мелодичную каланду, ходя от дома к дому, и их вознаграждали конфетами и сушеными фруктами, а после ранней церковной службы в день Рождества они пировали вместе с семьей Ангелопулосов, на столе стояли жареная свинина и вкуснейшие курабье, сладкие ореховые бисквиты, испеченные Савиной. На Спиналонге происходило примерно то же самое. Дети пели на площади, помогали печь особый сдобный хлеб, именовавшийся христопсомо – Христов хлеб, и ели много, как никогда. Димитрий вообще впервые в жизни наслаждался таким количеством невероятно вкусной еды, он раньше не видел ничего подобного.

В течение всех двенадцати дней рождественских праздников Гиоргис и Элени, каждый в своем доме, обрызгивали комнаты святой водой, чтобы отпугнуть калликантзари – зимних домовых, – которые, по поверью, устраивали в доме беспорядок. А первого января, в день святого Василия, Гиоргис снова навестил Элени и привез ей подарки от детей и Савины. Конец старого и начало нового года были неким водоразделом, дорожным указателем, который они осторожно миновали, и теперь для семьи Петракис начиналась совершенно новая эра. Хотя Анна и Мария продолжали скучать по матери, они теперь знали, что могут прожить и без нее.

Глава 6

1940 год

После наилучшей зимы в своей истории остров Спиналонга встретил самую сияющую весну. И дело было не только в коврах диких цветов, раскинувшихся на северной стороне острова и заполнивших все щели в камнях, но также и в ощущении новой жизни, которым дышала коммуна.

Главная улица Спиналонги, всего несколько месяцев назад представлявшая собой ряды разрушавшихся домиков, теперь сияла выкрашенными в ярко-синий и зеленый цвета дверями и ставнями. Лавочники с гордостью выставляли товары в обновленных витринах, и островитяне покупали уже не только необходимое, но и всякие приятные мелочи. Впервые на острове возникла собственная экономическая система. Люди не сидели сложа руки: они обменивались, покупали и продавали, иногда с выгодой, иногда нет.

Местная кофейня также процветала, а вскоре открылась новая таверна, чьей специализацией стал какавия – рыбный суп, всегда свежий. Одним из самых оживленных мест на главной улице стала парикмахерская. Стелиос Вандис был известным мастером стрижек в Ретимноне, втором по величине городе Крита, но был вынужден оставить свое дело, когда его сослали на Спиналонгу. Когда Пападимитриу узнал, что среди них появился такой человек, он настоял на том, чтобы Вандис возобновил работу. Афиняне ведь были весьма тщеславны. Они привыкли следить за своей внешностью и в прежние дни наслаждались ритуалом стрижки волос и усов не реже чем раз в две недели, не боясь при этом потерять внешнюю мужественность. Но поскольку теперь жизнь повернула в лучшую сторону, просто необходим был кто-то, кто сумел бы вернуть им городскую красоту. Афиняне не стремились к ярко выраженному индивидуальному стилю, а просто хотели быть хорошо и аккуратно причесанными.

– Стелиос, – мог, например, сказать мастеру Пападимитриу, – сделай из меня Венизелоса.

Венизелос, адвокат с Крита, ставший премьер-министром Греции, считался обладателем самых замечательных усов во всем христианском мире, и мужчины на острове шутили, что Пападимитриу вполне мог бы соперничать с ним, потому что явно добивался положения главы острова.

Когда силы Контомариса начали угасать, он все больше и больше полагался на Пападимитриу, и популярность этого афинянина на острове увеличивалась. Мужчины уважали его за то, чего он сумел добиться за столь короткое время, женщины также были ему благодарны. Вскоре Пападимитриу уже наслаждался своего рода обожанием, без сомнения возраставшим благодаря его внешности. Как большинство новичков-афинян, он всегда жил в большом городе, в результате чего не выглядел сутулым и седым, как средний критянин, проведший основную часть своей жизни на открытом воздухе, добывая пропитание либо обработкой земли, либо рыболовством. До последнего времени его кожа видела мало солнца, а ветра ощущала еще меньше.

Но хотя этот афинянин и был амбициозен, безжалостным человеком он не был, и он не стал бы выставлять свою кандидатуру на выборах, пока Контомарис не решил бы сам уйти в отставку.

– Пападимитриу, да я уже более чем готов оставить свой пост, – сказал как-то в начале марта немолодой староста, когда они играли в триктрак. – Я уже тысячу раз тебе это говорил. Эта работа требует свежей крови. А ты посмотри, сколько ты уже сделал для нашего острова! Мои сторонники тебя поддержат, тут и говорить не о чем. Поверь, я слишком устал.

Пападимитриу не удивился этим словам. За те шесть месяцев, что прошли после приезда афинян, состояние Контомариса сильно ухудшилось. Эти двое мужчин успели достаточно сблизиться, и афинянин понимал, что пожилой староста смотрит на него как на свою смену.

– Я готов только в том случае, если ты действительно хочешь оставить пост, – негромко ответил он, – но все-таки мне кажется, тебе следует еще несколько дней подумать.

– Я думаю уже несколько месяцев, – сварливо отозвался Петрос. – Я знаю, что силы мои на исходе.

Мужчины еще некоторое время в молчании продолжали игру, тишину нарушал лишь стук фишек.

– Но я хочу, чтобы ты знал еще кое-что, – сказал Пападимитриу, когда игра закончилась и пора было уходить. – Если я одержу победу на выборах, то не хочу жить в твоем доме.

– Но это не мой дом, – возразил Контомарис. – Это дом старосты. В нем живет только глава острова, и так было всегда.

Пападимитриу достал сигареты и немного помолчал, прикуривая. Он решил пока оставить эту тему. В конце концов, какой смысл рассуждать гипотетически, пока не состоялись выборы. Соперниками Никоса должны были выступить еще два кандидата, один из которых прожил на острове уже шесть или семь лет и имел немало сторонников. Вполне мог победить и Теодорос Макридакис. Многие на острове откликались на его негативное отношение ко всему, и хотя им нравилось пользоваться результатами труда Никоса Пападимитриу, а также удивительными новшествами, появившимися за эти полгода, они все же чувствовали, что их интересам лучше послужит человек, побуждаемый гневом. Им легко было поверить, что огонь, пылавший в Макридакисе, поможет ему добиться того, чего не смогли бы добиться разум и дипломатия.

Ежегодные выборы в конце марта были самым ярким событием на острове, а на этот раз их результаты и в самом деле имели большое значение. Спиналонга теперь не была, образно выражаясь, отравленной чашей, она стоила того, чтобы побороться за власть на ней.

Островитянам предстояло выбрать одного из трех мужчин. Это были Никос Пападимитриу, Спирус Казакис и Теодорос Макридакис. В день выборов каждый мужчина и каждая женщина должны были сказать свое слово, и даже те прокаженные, что почти все время находились в больнице и уже не имели шансов подняться с постели, получили бюллетени, которые потом под строжайшим присмотром вернули в дом собраний в запечатанных конвертах.

Спирус Казакис получил всего несколько голосов, а Макридакис, к немалому облегчению и удивлению Пападимитриу, – меньше сотни. А бóльшая часть островитян проголосовала за афинянина. Люди здесь голосовали не только сердцем, но и мудростью. Намерения Макридакиса были прекрасными, но уже имевшиеся достижения перевесили, и Пападимитриу понял, что именно благодаря им люди его приняли. И это был поворотный момент в жизни и истории острова.

Вечером в день выборов Пападимитриу обратился к толпе, собравшейся на маленькой площади перед домом собраний. Подсчет голосов уже завершился, все дважды проверили и перепроверили, и результаты были оглашены публично.

– Друзья мои, жители Спиналонги! – сказал он. – Мои пожелания этому острову – это и ваши пожелания. Мы уже превратили Спиналонгу в более цивилизованное место, и в определенном смысле здесь теперь жить лучше, чем в тех городках и деревнях, что нам помогают. – Он махнул рукой в сторону Плаки. – У нас есть электричество, а в Плаке его нет. У нас есть постоянное медицинское обслуживание и самые прекрасные учителя. На материке многие люди живут более чем скромно, они голодают, а мы – нет. Вы ведь знаете, на прошлой неделе несколько человек добрались до нас на лодке из Элунды. До них дошли слухи о нашем новом благосостоянии, и они приплыли, чтобы попросить у нас еды. Разве это не полная перемена? – Толпа согласно загудела. – Мы больше не отверженные, которые ходят с чашей для подаяний и кричат: «Нечистый идет! Нечистый!» – продолжил Пападимитриу. – Теперь другие обращаются к нам за помощью.

Он немного помолчал, ровно столько, чтобы в толпе кто-то успел выкрикнуть:

– Трижды «ура» Пападимитриу!

Когда приветственные крики стихли, он добавил к своей речи последний штрих:

– Есть нечто, что связывает нас. Все мы больны лепрой. И когда между нами возникают разногласия, не забывайте: нам не уйти друг от друга. И пока мы живы, давайте жить как можно лучше – пусть это будет нашей общей целью! – Пападимитриу вскинул руку, направив в небо указательный палец, знак радости и победы. – Да здравствует Спиналонга! – крикнул он.

Толпа из двухсот жителей повторила его жест, и множество голосов прозвучало так громко, что их можно было услышать в Плаке:

– Да здравствует Спиналонга!

Теодорос Макридакис, которого никто не замечал, ускользнул в тень. Он так долго мечтал о том, что станет старостой острова, что его разочарование стало более горьким, чем незрелая оливка.

На следующий день Элпида Контомарис начала укладывать вещи. Через день или два они с Петросом должны были оставить этот дом, передав его во временное владение Пападимитриу. Элпида давно уже ожидала этого момента, но ее чувство страха и тяжести не стало меньше, так что у нее едва находились силы для того, чтобы переставлять ноги. Элпида почти бессмысленно бродила по комнатам, отяжелевшее тело отказывалось ей повиноваться, а ноги болели куда сильнее, чем прежде.

Задумчиво рассматривая драгоценное содержимое шкафа с застекленными дверцами – ряды крохотных солдатиков, фарфор, гравированное серебро, много поколений принадлежавшее ее семье, – она спрашивала себя, куда денутся все эти сокровища, когда их с Петросом не станет. Они ведь оба уже подходили к концу жизни.

Негромкий стук в дверь прервал ее мысли. Элпида решила, что, наверное, пришла Элени. Та, хоть и была очень занята школой и заботами о Димитрии, обещала прийти днем, чтобы помочь, а она всегда держала свое слово. Но когда Элпида открыла дверь, ожидая увидеть свою стройную милую подругу, в дверном проеме возникло нечто совсем другое – крупная фигура мужчины в темной одежде. Это был Пападимитриу.

– Калиспера, кирия Контомарис. Можно мне войти? – вежливо спросил он, прекрасно понимая удивление женщины.

– Да-да, конечно входи, – отступая в сторону, ответила она.

– Я только одно хочу сказать, – сообщил Никос, когда они остановились друг против друга среди наполовину уложенных ящиков книг, фарфора и фотографий. – Вам незачем отсюда переезжать. Я не собираюсь отбирать у вас этот дом. В этом нет необходимости. Петрос немалую часть жизни посвятил заботам об этом острове, и я решил, что дом будет принадлежать вам пожизненно. Можете назвать это чем-то вроде заслуженной пенсии, если хотите.

– Но в этом доме всегда жили старосты, и теперь он твой. Кроме того, Петрос и слушать об этом не захочет.

– Меня совершенно не интересует то, что было раньше, – возразил Пападимитриу. – Я хочу, чтобы вы остались здесь, а я буду жить в том доме, который отремонтировал. Пожалуйста, – настойчиво добавил он. – Для всех нас так будет лучше.

Глаза Элпиды наполнились слезами.

– Ты так добр… – тихо сказала она, протягивая руки к Никосу. – Так добр… Я вижу, что ты говоришь искренне, но не знаю, как убедить Петроса.

– А у него и выбора нет, – решительно заявил Пападимитриу. – Я ведь теперь староста. И я хочу, чтобы ты разобрала все, что уложила, и поставила на те же места, где все это стояло. А я попозже вернусь, чтобы проверить.

Элпида уже понимала, что это не пустой жест. Этот человек говорил то, что думал, и привык получать то, чего хотел. Именно потому его и выбрали главой. Снова выстраивая в правильном порядке солдатиков, Элпида пыталась проанализировать, что же в Пападимитриу такого, что с ним просто невозможно спорить.

Конечно, дело было не только в его уверенном виде, в его внешности. Если бы речь шла только об этом, Пападимитриу мог бы стать и настоящим хулиганом. Но в нем было и нечто другое, неуловимое. Иногда он убеждал людей, всего лишь меняя интонации. В других случаях добивался того же результата, побеждая противника силой логики. Его искусство адвоката оставалось прежним, даже на Спиналонге.

Прежде чем Пападимитриу отправился дальше по своим делам, Элпида пригласила его поужинать. Она была великой кулинаркой. И умела готовить так, как никто на Спиналонге, и только полный дурак отказался бы от такого приглашения.

Как только Никос ушел, Элпида взялась за приготовление своих любимых кефтедес – мясные тефтели под яично-лимонным соусом, и еще сразу же собрала все необходимые ингредиенты для ревани – сладкого печенья, которое готовилось из муки, смешанной с манкой и сиропом.

Когда этим вечером Контомарис возвращался домой, его обязанности как старосты были уже полностью сданы преемнику, и шагал он с необычайной легкостью. Но едва он вошел в дом, как его окутал аромат горячего печенья, и Элпида в кухонном фартуке вышла навстречу, протягивая руки. Они обнялись, и Контомарис прижался лбом к плечу жены.

– Все закончилось, – пробормотал он. – Наконец-то все закончилось.

А когда Контомарис поднял голову, то заметил, что комната выглядит точно так же, как всегда. И он не увидел тех ящиков, что стояли на полу, когда он уходил утром.

– А почему ты не собрала вещи?

Голос Контомариса прозвучал более чем раздраженно. Он устал, и ему так хотелось, чтобы на следующий день все окончательно встало на свои места. Хотелось как можно скорее перебраться в новый дом, и то, что он не увидел никаких признаков сборов, его сильно расстроило, он ощутил такое изнеможение, как никогда прежде.

– Я все сложила, а потом снова разложила, – загадочно ответила Элпида. – Мы остаемся здесь.

И тут же, как по сигналу, раздался решительный стук в дверь. Это пришел Пападимитриу.

– Кирия Контомарис пригласила меня поужинать с вами, – просто сообщил он.

Только когда они уселись за стол и каждому была налита щедрая порция крепкого узо, к Контомарису наконец вернулось самообладание.

– Думаю, тут нечто вроде заговора, – сказал он. – Мне бы следовало рассердиться, но я слишком хорошо знаю вас обоих, так что понимаю, что выбора у меня нет.

Улыбка смягчила его суровый тон и официальность произнесенных слов. На самом деле Контомарис втайне был восхищен щедростью Пападимитриу, особенно потому, что знал, как важен этот дом для его жены. Они выпили в знак утверждения договора, и тема дома старосты больше не поднималась.

Некоторые из членов совета острова выразили недовольство таким решением, и еще жарко обсуждалось то, что может случиться в будущем, если кто-то из новых старост пожелает вернуть великолепный дом, но в итоге был достигнут компромисс: решили возобновлять договор аренды дома каждые пять лет.

После выборов работа по обновлению острова пошла еще быстрее. Обещания Пападимитриу оказались не просто предвыборным ходом. Ремонт и восстановление продолжались, пока у каждого не появилось достойное жилище и собственная печь, обычно во дворе за домом. И, что было куда важнее для чувства собственного достоинства островитян, в домах были сооружены уборные.

Теперь, когда вода благополучно собиралась в цистерны, ее хватало для всех. Построили также просторную общественную прачечную с длинным рядом гладких бетонных раковин. Для женщин это была самая настоящая роскошь, они теперь не спешили со стиркой, превратив прачечную в новое место для общения.

Но и общественная жизнь на острове тоже улучшилась, даже повседневная. Для Паноса Склавуниса, афинянина, прежде бывшего актером, рабочий день начинался тогда, когда у остальных он заканчивался. После выборов прошло совсем немного времени, а он уже успел склонить Пападимитриу на свою сторону. Склавунис был настырен, агрессивен, и это было его обычной манерой поведения. Ему нравились стычки, и прежде, в Афинах, он вечно организовывал всякие беспорядки.

– Скука здесь разрастается, как какая-нибудь плесень, – говорил он. – Людям просто необходимы развлечения. Большинство из них не загадывают даже на следующий год, но они вполне могут загадывать на следующую неделю.

– Я тебя понимаю и полностью с тобой согласен, – отвечал ему Пападимитриу. – Но что ты предлагаешь?

– Развлечения. Настоящие полноценные развлечения, – величественно сообщил Склавунис.

– И это означает? – спросил Пападимитриу.

– Кино! – заявил Склавунис.

Полугодом раньше подобное предложение выглядело бы просто смехотворным, все равно что предложить прокаженным переплыть пролив и пойти в кино в Элунде. Но теперь уже ничто не казалось невозможным.

– Ну, генератор у нас есть, – задумчиво сказал Пападимитриу. – А это уже неплохо, но его ведь недостаточно?

Если бы удалось чем-то развлекать и занимать островитян по вечерам, это могло бы по-настоящему приглушить бóльшую часть недовольства, что по-прежнему висело в воздухе.

Если люди будут сидеть рядами в темноте, думал Пападимитриу, и наслаждаться фильмом, они, пожалуй, перестанут пить слишком много спиртного в кофейне или строить какие-то заговоры.

– Что еще тебе требуется? – спросил он.

Склавунис не замедлил с ответом. Он уже рассчитал, сколько человек могут разместиться в зале собраний и где он мог бы раздобыть кинопроектор, экран и кинопленки. Он даже сделал все необходимые подсчеты. Конечно, недостающим элементом оставались деньги, но, учитывая, что многие больные теперь кое-что зарабатывали либо получали пособия, за просмотр фильмов можно было брать небольшую плату, так что все предприятие могло со временем окупиться.

И вот, через несколько недель после того, как актер озвучил свое предложение, в городке появились афиши:

В субботу, 13 апреля, в семь часов вечера в городском зале собраний фильм «Апачи Афин».

Билет – 2 драхмы.

К шести вечера у дома собраний выстроились в очередь больше сотни человек. И еще не меньше восьмидесяти подошли к тому времени, когда в половине седьмого распахнулась дверь. С тем же энтузиазмом островитяне приветствовали фильм в следующую субботу.

Элени просто кипела восторгом, когда писала дочерям о новом событии:

Мы все так наслаждаемся кино – это теперь главное событие недели! Впрочем, не всегда все идет по плану. В прошлую субботу пленку из Айос-Николаоса не привезли. Люди были настолько разочарованы, узнав, что фильма не будет, что едва не взбунтовались и несколько дней ходили с вытянувшимися лицами, как будто на них неурожай обрушился! Но к концу недели все снова взбодрились и испытали огромное облегчение, когда увидели, что твой отец выносит из лодки коробки с пленкой.

Однако через несколько недель Гиоргис начал привозить из Афин не только новые художественные фильмы. Теперь островитяне смотрели еще и хронику, которая заставила зрителей внезапно осознать зловещие события, происходившие во внешнем мире. Хотя до острова и добирались еженедельные газеты с Крита, да и радио время от времени выдавало сводки последних происшествий, все же никто на самом деле не представлял масштабов того хаоса, в который ввергла Европу нацистская Германия. Все это казалось слишком далеким, а у обитателей Спиналонги имелись более насущные дела, занимавшие их умы. Выборы остались позади, приближалась Пасха.

В предыдущие годы этот величайший праздник христиан почти не отмечался на острове. Шум празднеств в Плаке доносился до Спиналонги, и хотя в маленькой церкви Святого Пантелеймона на острове тоже проводились необходимые ритуалы, все равно у людей оставалось чувство, что это не то же самое, что настоящий праздник по другую сторону пролива.

Но в этом году все должно было пройти по-другому. Пападимитриу собирался об этом позаботиться. Служба в честь Воскресения Христова на Спиналонге должна была стать такой же впечатляющей, как любая из служб на Крите, а то и в самой материковой Греции.

Пост надлежало соблюдать строго. Большинство жителей все сорок дней не прикасались к мясу и рыбе, а в последнюю неделю даже вино и оливковое масло были спрятаны подальше в разные темные уголки. Церковь была достаточно большой для того, чтобы вместить примерно сотню душ – если, конечно, они набились бы туда с такой же плотностью, с какой сидят зерна в пшеничном колосе. К Страстному четвергу деревянное распятие в храме было украшено цветами лимона, а вдоль улицы выстроилось множество людей, желавших оплакать Христа и поцеловать Его стопы. Люди в церкви и на улице стояли молча. Это был грустный момент, и еще грустнее становилось людям, когда они смотрели на икону святого Пантелеймона, который, как говорили наиболее циничные из прокаженных, был вроде как главным святым целителем. Многие давно уже утратили веру в него, однако история его жизни делала этого святого идеально подходившим для такой церкви. Пантелеймон, бывший молодым доктором во времена Римской империи, последовал примеру своей матери и стал христианином, что в те времена неминуемо приводило к гонениям. Его успехи в лечении больных вызвали подозрения римских властей, Пантелеймона схватили, растянули на дыбе, а потом заживо сварили.

Но как бы цинично ни относились островитяне к исцеляющей силе этого святого, на следующий день все они присоединились к процессии в память кончины Христа. Утром был украшен гроб, а во второй половине дня по улицам понесли убранную цветами Плащаницу. Это было торжественное и грустное шествие.

– У нас большая практика похорон, не так ли? – сардонически заметила Элпида, обращаясь к Элени, когда они медленно шагали по улице. Человеческий поток лился по маленькому поселению, потом вверх по тропе, что вела вокруг северной части острова.

– Это так, – согласилась Элени. – Но тут совсем другое дело. Ведь этот человек воскреснет.

– Чего нам ожидать не приходится, – вмешался Теодорос Макридакис, случайно оказавшийся позади женщин, он всегда был готов противоречить чему бы то ни было.

Воскрешение тела выглядело, наверное, достаточно неправдоподобно, но наиболее верующие среди прокаженных знали, что им обещано именно это: новое, неиспорченное, восстановленное тело. В этом был главный смысл и всей истории, и ритуала.

Суббота считалась тихим днем. Предполагалось, что мужчины, женщины и дети должны горевать. Но все были заняты разными хлопотами. Элени собрала детей, чтобы красить пасхальные яйца, а потом украшать их крошечными рисунками по трафаретам. Другие женщины тем временем пекли традиционные пасхальные булочки. В противоположность этой спокойной активности мужчины занялись забиванием овец, которых доставили на остров несколько недель назад. Когда все хозяйственные дела были закончены, люди снова отправились в церковь, чтобы украсить ее ветками розмарина, листьями лавра и цветами мирта, а к вечеру медово-сладкий аромат благовоний поднялся над зданием.

Элени стояла в дверях наполненной людьми церкви. Люди молчали в сдержанном ожидании, напрягаясь, чтобы услышать первые слова службы, шепотом произносимые священником: «Господи, помилуй!»

Служба началась так тихо, что можно было принять слова за шорох листьев на легком ветерке, но скоро звуки стали нарастать, их уже можно было ощущать всей кожей, они наполнили здание церкви и выплеснулись во внешний мир. Внутри слабо горели свечи, а слова под темным, безлунным и беззвездным небом уносились в ночь. На несколько мгновений Элени полностью погрузилась в запах ладана, насытивший воздух.

В полночь, когда в Плаке зазвонили колокола и этот звук донесся до острова, священник зажег одну, особую свечу.

– Придите и получите свет! – велел он.

Папа Казакос произнес священные слова с почтением, но властно, и островитяне не усомнились в том, что это приказ подойти к нему. Один за другим самые ближние потянулись к огню со своими свечами, а от них огонь переходил дальше, и вот уже и внутри, и вокруг церкви возник целый лес огоньков. И меньше чем за минуту тьма превратилась в свет.

Папа Казакос, добросердечный мужчина с густой бородой, обладавший горячей любовью к хорошей жизни, – что заставляло скептиков усомниться в том, соблюдал ли он хоть какое-то воздержание во время Великого поста, – начал читать Евангелие. Это были знакомые строки, и многие из старших островитян шевелили губами, повторяя текст одновременно с ним.

– Христос анести! – возвестил он, дочитав отрывок. Христос воскрес.

– Христос воскрес! Христос воскрес! – подхватила толпа.

Этот торжествующий возглас повторился на улицах еще несколько раз. Люди желали друг другу долгих лет жизни: «Хронья пола!» – и с энтузиазмом отвечали: «И тебе того же».

Пришло время нести горящие свечи домой.

– Идем, Димитрий! – позвала Элени мальчика. – Посмотрим, удастся ли нам добраться до дома так, чтобы она не погасла.

Если они дойдут до своего дома с горящей свечой, это должно означать удачу на целый год, а в такую тихую апрельскую ночь предприятие выглядело вполне реальным. И через несколько минут в окне каждого дома на острове уже горела свеча.

Последней частью ритуала был костер, символическое сожжение предателя Иуды Искариота. Люди весь день несли понемножку растопку, со всех кустов обрезали сухие ветки. И теперь священник разжег костер, и люди веселились, пока огонь сначала потрескивал, разгораясь, а потом вспыхнул с яростной силой, и тогда в небо над островом взлетели десятки ракет. Начался настоящий праздник. В каждой деревушке, в каждом поселке и в каждом городе, от Плаки до Афин, люди радовались и веселились, а на Спиналонге в этом году шума было не меньше, чем в любом другом месте. И можно не сомневаться, что, когда на острове начались танцы, жители Плаки слышали аккорды греческих гитар.

Многие из больных лепрой не танцевали уже годы, но если они не были пока искалечены настолько, что не могли стоять на ногах, их уговорили присоединиться к неторопливому хороводу. Откуда-то из пыльных сундуков вытащили национальные наряды, так что среди танцующих появились несколько мужчин в шапках с фестонами, высоких сапогах и коротких штанах, а женщины принарядились в вышитые жилетки и яркие головные платки.

Некоторые из народных танцев были неторопливыми и величественными, но их сменяли веселые живые пляски, и люди кружились и притопывали так, словно это последний танец в их жизни. А потом наступило время песен – мантинад. Песни тоже были разными: одни протяжными и меланхоличными, другие представляли собой длинные баллады, под их речитатив старики и дети почти что дремали.

К рассвету большинство островитян уже разошлись по домам, но кое-кто задержался в таверне, и не только ради хорошей ракии, но и ради самой вкусной в их жизни баранины. Наверное, с тех самых пор, как Спиналонгу оккупировали турки, здесь не видели такого веселья и такого наслаждения жизнью. Люди праздновали самое прекрасное событие из всех возможных. Христос воскрес, и в определенном смысле они тоже переживали воскрешение из смерти, возрождение собственного духа.

Конец апреля стал периодом энергичной деятельности. Из Афин в марте привезли еще нескольких прокаженных, добавив больше десятка к тому количеству, которое прибыло из разных частей Крита в течение зимы. А это означало необходимость новых строительных и ремонтных работ, и каждый на острове понимал, что, как только начнется настоящая жара, многие дела придется отложить до осени. Турецкие домики были наконец полностью отстроены, а отремонтированная венецианская система водосбора заработала в полную силу. Парадные двери домов и ставни на окнах заново выкрасили, черепицу на крыше церкви привели в порядок.

Но в то время как Спиналонга восставала из пепла, Элени начала слабеть. Она наблюдала за непрерывным процессом ремонта и поневоле сравнивала его с собственным разрушением. Несколько месяцев подряд она притворялась перед самой собой, делая вид, что ее тело сопротивляется болезни и что проказа не развивается, но потом и сама, почти каждый день, стала замечать изменения. Гладких припухлостей на ее ногах становилось все больше, но пока что она ходила, не ощущая их.

– А доктор может хоть чем-нибудь помочь? – тихо спросил Гиоргис.

– Нет, – ответила Элени. – Думаю, нам придется с этим смириться.

– А как там Димитрий? – поспешил сменить тему Гиоргис.

– В порядке. Он теперь мне очень помогает, ходить-то мне все труднее. За последние месяцы он очень вырос и сам ходит в бакалейную лавку. Я поневоле думаю, что здесь он счастливее, чем был раньше, хотя, конечно, он скучает по родителям.

– А он когда-нибудь о них говорит?

– Пока еще ни слова не сказал. А ты что-нибудь знаешь? За все то время, что мы здесь, он не получил от них ни одного письма. Бедный ребенок!

В конце мая жизнь потекла по обычному летнему распорядку, с долгими сиестами и душными ночами. Вокруг жужжали мухи, и дымка затягивала остров с полудня до сумерек. Почти ничто не шевелилось в эти долгие часы обжигающей жары. Но теперь на острове воцарилось спокойствие, большинство его жителей, хотя и не говорили об этом вслух, чувствовали, что жить все-таки стоит. Когда Элени, как обычно, медленно шла в школу по утрам, она ощущала на улице аромат крепкого кофе, смешанного со сладким духом мимозы. Она видела какого-нибудь человека, который спускался с холма, ведя за собой ослика, нагруженного апельсинами, слышала постукивание фишек триктрака, падавших на грубое сукно, замечала гул голосов в кофейне. Точно так же, как в любой другой критской деревушке, пожилые женщины сидели на порогах домов, глядя на улицу и приветственно кивая проходившей мимо Элени. Эти женщины, разговаривая, никогда не смотрели друг на друга, боясь, что пропустят какое-нибудь событие.

А вообще на Спиналонге происходило многое. Даже свадьбы иногда случались. Из-за таких важных событий, а еще из-за того, что общественная жизнь на острове теперь процветала, вскоре возникла необходимость в местной газете. А потому Янис Соломонидис, прежде афинский журналист, взял на себя эту задачу и, как только добился доставки нужного оборудования, начал печатать пятьдесят экземпляров еженедельного листка, названного «Звезда Спиналонги». Листки переходили из рук в руки, и островитяне, все до единого, с жадным интересом читали их.

Поначалу в газетке печатались только местные новости, сообщалось название фильма, который привезут в субботу, часы работы аптеки и приема врача, перечень потерянных и найденных вещей и того, что выставлено на продажу, ну и, конечно же, сообщения о браках и смертях. Но со временем в листке появился обзор событий на материке, письма читателей и даже комиксы и карикатуры.

Но однажды в ноябре произошло важное событие, о котором в газете ничего не сообщалось. Ни предложения, ни слова о визите загадочного темноволосого человека, который, пожалуй, мог бы затеряться в толпе где-нибудь в Ираклионе. Однако в Плаке его заметили, потому что в деревне нечасто можно было увидеть человека в костюме, если только он не шел в свадебной или похоронной процессии, однако ничего такого в тот день не наблюдалось.

Глава 7

Доктор Лапакис предупредил Гиоргиса, что ждет некоего гостя, которого нужно будет доставить на Спиналонгу и привезти обратно через несколько часов. Мужчину звали Николаос Киритсис. Ему было слегка за тридцать, и он обладал густыми черными волосами, а сложения был довольно хрупкого по сравнению с большинством жителей Крита, отлично сшитый костюм подчеркивал его стройность. Кожа была буквально натянута на выступающие скулы. Кое-кто счел его внешность весьма важной и интересной, но некоторые решили, что он выглядит недокормленным, – ошиблись и те и другие.

На причале в Плаке Киритсис выглядел просто нелепо. У него не имелось никаких вещей, никаких коробок, и не было страдающих родственников на острове, как у большинства людей, перевозимых Гиоргисом через пролив, – лишь тонкий кожаный портфель, который Киритсис прижимал к груди. Единственными людьми, регулярно навещавшими остров, были доктор Лапакис и редкие представители властей, которые являлись, чтобы определить сумму финансовой помощи, необходимой острову.

Но этот человек вроде бы был просто визитером, а таких Гиоргис не возил туда прежде, и потому он, преодолев свою обычную сдержанность, заговорил:

– А что у вас за дело на острове?

– Я врач, – ответил мужчина.

– Но у них уже есть доктор, – сказал Гиоргис. – Я как раз утром отвез его туда.

– Да, я знаю. Именно доктора Лапакиса я и хочу там навестить. Он мой давний друг и коллега.

– Но вы сами-то не больной? – спросил Гиоргис.

– Нет, – ответил чужак, и его лицо буквально расплылось в улыбке. – А скоро никто на этом острове не будет болеть.

Заявление звучало весьма дерзко, и сердце Гиоргиса забилось быстрее. До Плаки время от времени доходили обрывки вестей – или просто слухи? – о том, что найдены новые лекарства от лепры. Поговаривали об уколах золота, мышьяка, змеиного яда, но во всех этих разговорах слышался оттенок безумия. Хотя перечисленные средства выглядели вполне доступными, могли ли они и в самом деле помочь? Только в Афинах, говорили люди, есть такие богатеи, которые могут заплатить за настоящие лекарства. Отвязывая лодку от причала и готовясь отвезти на остров нового доктора, Гиоргис полностью погрузился в эти мысли. Состояние Элени заметно ухудшилось за последние месяцы, и Гиоргис уже начал терять надежду, что найдется какое-то лекарство, способное вернуть ее домой, но тут впервые с того момента, когда он восемнадцать месяцев назад отвез жену на Спиналонгу, его сердце воспрянуло. Чуть-чуть.

На берегу их ждал Пападимитриу, чтобы приветствовать доктора, и Гиоргис наблюдал за тем, как оба они исчезли в туннеле – щеголевато одетый доктор с тонким портфелем и крепкий староста острова, возвышавшийся над ним.

Ледяной порыв ветра пронесся над водой, подталкивая лодку Гиоргиса, но рыбак вдруг заметил, что, несмотря на холод, напевает. Стихии сегодня его ничуть не тревожили.

Пока двое мужчин шагали рядом по главной улице поселения, Пападимитриу расспрашивал Киритсиса. Он уже имел достаточно информации, чтобы знать, какие задать вопросы.

– Что там с последними исследованиями? Когда собираются начать тестирование? И сколько времени понадобится, чтобы все это добралось до нас? Вы в этом насколько участвуете?

Это был допрос, которого Киритсис не ожидал, но он ведь и не предполагал, что его встретит кто-то вроде Пападимитриу.

– Все только в самом начале, – осторожно ответил он. – Я лишь отчасти занят в большой исследовательской программе, ее финансирует Фонд Пастера, но мы ищем не только лекарство. Есть несколько новых направлений в лечении и предупреждении болезни, они обсуждались пару лет назад на конференции в Каире, поэтому я и приехал сюда. Я хочу убедиться, что мы делаем все от нас зависящее, – не хочется, чтобы лекарство, когда оно будет найдено, оказалось бесполезным для тех, кто живет здесь.

Пападимитриу, актер от природы, сумел скрыть свое разочарование вестью о том, что долгожданного лекарства пока нет.

– Это плохо. А я-то обещал семье, что вернусь в Афины к Рождеству – полагался на ваше магическое зелье, – пошутил он.

Киритсис был законченным реалистом. Он отлично понимал, что может пройти еще несколько лет до того, как эти люди получат действенное лечение, поэтому он не хотел пробуждать в них напрасных надежд. Проказа – болезнь почти такая же старая, как сами горы, и она не собиралась сдаваться сразу.

Когда мужчины направлялись к больнице, Киритсис с некоторым недоверием отмечал окружавшие картины и звуки. Все здесь выглядело как в обычной деревне, хотя, возможно, и не так ухоженно, как в большинстве частей Греции. Кроме нескольких островитян с увеличенными мочками ушей или искривленными ногами – признаками, которых большинство людей просто не заметили бы, – здешние жители могли быть приняты за самых обычных деревенских, которые занимались своими делами. В это время года немногих удавалось рассмотреть как следует. На мужчинах были натянутые до бровей шапки и куртки с поднятыми воротниками, а женщины плотно кутались в шерстяные шали, замотав ими головы и плечи, чтобы защититься от холода. А ветер дул все сильнее с каждым днем, и дождь лил непрерывно, превращая улицы в ручьи.

Мужчины прошагали мимо лавок с застекленными витринами и ярко расписанными ставнями, мимо пекарни, где булочник как раз доставал из печи очередную порцию золотистых буханок, – он заметил взгляд Киритсиса и кивнул. Киритсис в ответ коснулся полей шляпы. Перед церковью они свернули с главной улицы. Над ними на склоне стояла больница. Снизу она выглядела просто величественно, ведь это было самое большое строение на острове.

Лапакис уже стоял у входа, чтобы поздороваться с Киритсисом, мужчины обнялись в искреннем порыве. Некоторое время они засыпали друг друга вопросами: «Как ты поживаешь? Давно ты здесь? Что в Афинах нового? Расскажи о новостях!»

Но вскоре радость встречи уступила место практическим делам. Время шло быстро. Лапакис провел Киритсиса по больнице, показывая амбулаторию для приходящих пациентов, процедурную и, наконец, стационарное отделение.

– У нас пока что очень мало возможностей. Через несколько дней на остров должны привезти еще несколько человек, и многие уже нуждаются в стационарном лечении, а мы только и в силах, что давать большинству лекарства да отправлять их по домам, – устало пожаловался Лапакис.

В единственной палате больницы стояло десять кроватей, между которыми оставалось пространство не более полуметра шириной. Все койки были заняты, на них лежали и мужчины, и женщины, хотя и трудно было разобрать, кто есть кто, потому что через ставни на окнах просачивалась лишь тонкая полоска света.

Большинство этих больных уже доживали свои последние дни. Киритсис, проведший немало времени в госпитале для прокаженных в Афинах, не поразился увиденному. В Афинах условия, переполненность палат и запах были в сто раз хуже. Здесь, по крайней мере, уделялось какое-то внимание гигиене, что для людей с открытыми язвами могло означать разницу между жизнью и смертью.

– Все эти пациенты – в реактивном состоянии, – тихо произнес Лапакис, прислонившись к дверному косяку.

Это была та фаза лепры, когда все симптомы болезни проявляются усиленно, иногда это длится дни, а иногда и недели. Во время этого периода пациенты испытывают ужасающую боль, страдают от жестокой лихорадки, а открытые язвы терзают их, как никогда. Лепра заставляла их невероятно страдать, но иной раз это означало борьбу организма с болезнью, и случалось, когда боли утихали, люди обнаруживали, что исцелились.

Пока двое мужчин стояли в дверях палаты, большинство больных хранили молчание. Только один время от времени странно кряхтел, а другой, которого Киритсис принял за женщину, испускал стоны. Доктора вышли в коридор. Наблюдение за страдающими казалось грубым вторжением в глубоко личное.

– Идем в мой кабинет, – предложил Лапакис. – Там и поговорим.

Он повел Киритсиса по темному коридору к самой последней двери слева. В отличие от палаты в этой комнате было светло. Огромные окна, начинавшиеся примерно на уровне талии и поднимавшиеся к высокому потолку, выходили на Плаку и горы, вздымавшиеся за ней. К стене был приколот большой лист с архитектурным планом – на нем была изображена больница в ее нынешнем виде, а красные контуры показывали дополнительные строения.

Лапакис заметил, что план сразу привлек внимание Киритсиса.

– Это все мои проекты, – пояснил он. – Нам нужна еще одна палата и несколько процедурных. Мужчины и женщины должны проходить лечение раздельно. Если уж мы не можем спасти им жизнь, то, по крайней мере, надо сохранить больным их достоинство.

Киритсис подошел ближе к схеме. Он знал, как мало внимания правительство обращает на здравоохранение, и в особенности на здоровье тех, кто считается неизлечимо больным, и просто не сумел скрыть свой сарказм.

– На это понадобится куча денег, – констатировал он.

– Знаю, знаю, – устало откликнулся Лапакис. – Но поскольку к нам теперь привозят больных не только с Крита, но и из материковой Греции, правительство просто обязано выделить хоть какие-то средства. Когда ты увидишь некоторых здешних пациентов, ты поймешь, что они не из тех, кто готов принять отказ. Но что тебя привело на Крит? Я был рад получить твое письмо, но ты ведь не объяснил, зачем едешь.

Мужчины заговорили с той легкостью и доверием, какие свойственны людям, проведшим вместе студенческие годы. Они оба учились в медицинской школе в Афинах, и хотя со времени их последней встречи прошло уже шесть лет, они держались так, словно никогда и не расставались.

– Да все очень просто на самом деле, – ответил Киритсис. – Я устал от Афин, а когда увидел сообщение о свободной должности в Ираклионе, в отделении дерматологии, то воспользовался этим. Я знал, что там смогу продолжить свои исследования, в особенности при том количестве прокаженных, которые есть у тебя. Спиналонга – просто идеальное место для анализа проблемы в целом. Ты не будешь против, если я стану приезжать время от времени? И что более важно, как ты думаешь, твои пациенты не станут возражать?

– У меня уж точно нет возражений, и я уверен, они даже будут довольны.

– В какой-то момент могут появиться новые препараты, которые нужно будет испытать. Хотя я и не обещаю ничего сверхъестественного. Если честно, результаты проверки последних лекарств оказались совсем не впечатляющими. Но мы не можем стоять на месте, так ведь?

Лапакис сел за свой стол. Он внимательно слушал, и его сердце оживало при каждом произнесенном Киритсисом слове. Долгие пять лет он был единственным врачом, готовым посещать Спиналонгу, и в течение этого времени он имел дело с неиссякающим потоком больных и умирающих. Каждый вечер, готовясь лечь в постель, он осматривал свое пухлое тело в поисках признаков болезни. Он знал, что это глупо, ведь бактерия может жить в его организме долгие месяцы, а то и годы, прежде чем он обнаружит ее присутствие, но скрытая тревога являлась одной из причин того, что он приезжал на Спиналонгу лишь три раза в неделю. Работа Лапакиса на острове была подвижничеством. Тем не менее он отдавал себе отчет в том, что для него вероятность остаться здоровым и не подхватить лепру была не больше чем перспектива долгой жизни для человека, который регулярно играет в русскую рулетку.

И еще Лапакис нуждался в помощи, и как можно скорее. Настал момент, когда он просто не в силах был справляться с медленным наступлением больных, каждый день с трудом поднимавшихся на холм. Одни должны были остаться в больнице на недели, другим достаточно было сменить повязки. И именно тогда появилась Афина Манакис. Она работала врачом в Афинах, но потом обнаружила, что заболела лепрой, и сама отправилась в тамошний лепрозорий, позже ее выслали на Спиналонгу вместе с другими бунтовщиками. Здесь ей досталась новая роль.

Лапакис просто поверить не мог в свою удачу: на острове появился некто, не только сам пожелавший жить при больнице, но еще и обладавший энциклопедическими познаниями в общей медицинской практике. Обитатели Спиналонги не переставали страдать от множества других болезней только потому, что были прокаженными. Они постоянно на что-то жаловались, у них случалась и корь, и боль в ушах, и все это нередко оставалось без лечения. Афина Манакис имела двадцатипятилетний опыт, и ее желание работать все время, свободное от сна, делало ее помощь неоценимой. Лапакис даже ничего не имел против того, что она обращалась с ним как с младшим братом, который нуждается в строгом присмотре. И если бы он верил в Бога, то от всего сердца поблагодарил бы Его.

И вот теперь, словно выскочив из голубой дали, а точнее, из серой дымки ноябрьского дня, когда небо и море сливаются в унылом единстве, приехал Николаос Киритсис, спрашивая, можно ли ему регулярно бывать на острове. Лапакис готов был зарыдать от облегчения. Многие годы он оставался одинок в своем неблагодарном труде, а теперь его изоляция наконец-то подходила к концу. Когда Лапакис в конце дня покидал больницу и мылся в зеленовато-желтом растворе в величественном помещении венецианского арсенала, теперь служившего комнатой для дезинфекции, он уже не испытывал мучительного одиночества. Рядом с ним была Афина, а теперь еще и Киритсис начнет появляться время от времени.

– Пожалуйста! – ответил он Киритсису. – Приезжай, когда пожелаешь! Я и передать тебе не могу, в каком буду восторге. А что конкретно ты собираешься делать?

– Ну… – начал Киритсис, снимая пиджак и аккуратно вешая его на спинку стула. – Есть люди, среди исследователей лепры, которые уверены, что мы уже подбираемся к цели. Я продолжаю поддерживать связь с институтом Пастера в Афинах, а наш председатель правления умеет продвигать дело с максимальной скоростью. Представь, что это означает не только для сотен здешних больных, но и для тысяч во всем мире. А если учесть Индию и Южную Америку, это уже миллионы. Воздействие на болезнь может оказаться потрясающим. Я в своем мнении осторожен и думаю, что нам предстоит еще пройти долгий путь, но каждое небольшое доказательство, каждый конкретный случай помогает выстроить целостную картину того, как именно мы можем остановить распространение болезни.

– Хотелось бы думать, что ты ошибаешься насчет продолжительности пути, – откликнулся Лапакис. – Мне же сейчас приходится использовать невесть что, всякие шарлатанские средства. Но эти люди так беззащитны, они хватаются за любую соломинку, в особенности если у них есть чем заплатить. Так какой у тебя план?

– Что мне нужно, так это несколько десятков новых случаев, которые я смог бы наблюдать в течение нескольких следующих месяцев, а может, и лет, если на то пойдет. Я наблюдал за началом развития болезни в Ираклионе как диагност, а потом потерял пациентов из виду, потому что все они перебрались сюда. Для них, конечно, это только к лучшему, судя по тому, что я здесь увидел, но мне нужно и дальше наблюдать за ними.

Лапакис улыбался. Складывалась такая ситуация, которая полностью устраивала их обоих. Вдоль одной из стен его кабинета, протянувшись от пола до потолка, стояли шкафы с папками. На одних полках содержались медицинские отчеты о состоянии здоровья каждого из живых обитателей Спиналонги. На другие полки истории болезней перемещались после смерти пациентов. До того как на острове начал работать Лапакис, все эти бумаги не сохранялись. Не было никаких результатов, достойных регистрации, и единственным развитием болезни было развитие в сторону разложения. Единственное, что осталось как напоминание о первых десятилетиях существования колонии, это большая черная бухгалтерская книга со списком имен, дат прибытия и дат смерти. Жизнь этих людей свелась к простой записи в мрачной книге, а их кости лежали теперь в беспорядке под каменными плитами на кладбище на дальней стороне острова.

– У меня есть все истории болезней, каждого, кто здесь появился с тех пор, как я тут работаю с тысяча девятьсот тридцать четвертого года, – сказал Лапакис. – Я подробно описываю их состояние, когда они приезжают, и фиксирую каждое изменение. Папки у меня расставлены по возрасту больных – мне так показалось наиболее логичным. Почему бы тебе не просмотреть их и не выбрать, кого бы тебе захотелось осмотреть самому, а когда приедешь в следующий раз, я им назначу прием и ты снова их увидишь.

Лапакис вытащил тяжелый верхний ящик из ближайшего шкафа. Ящик был переполнен бумагами, и Лапакис широким жестом предложил Киритсису заглянуть в него.

– Оставлю тебя пока, – сказал он. – Мне пора вернуться в палату. Нужно заняться некоторыми больными.

Через полтора часа, когда Лапакис вернулся в свой кабинет, он увидел на полу большую стопу папок, на верхней было написано: «Элени Петракис».

– Ты утром познакомился с ее мужем, – заметил Лапакис. – Он лодочник.

Они вместе просмотрели истории болезни отобранных пациентов, вкратце обсудили каждого из них, а потом Киритсис глянул на часы, висевшие на стене. Ему пора было уезжать. Но прежде чем Киритсис вошел в комнату для дезинфекции, чтобы обрызгать себя раствором, хотя он и знал, что это совершенно бессмысленная процедура, не способная остановить бактерию, мужчины обменялись крепким рукопожатием. Потом Лапакис проводил друга обратно, к туннелю в стене, а дальше Киритсис уже один отправился на берег, где его ждал Гиоргис, готовый помочь доктору в совершении первой части долгого обратного пути в Ираклион.

На обратном пути они почти не разговаривали. Казалось, что им уже нечего сказать друг другу. Однако, когда они добрались до Плаки, Киритсис спросил Гиоргиса, сможет ли тот быть здесь в этот же день на следующей неделе, чтобы отвезти его на Спиналонгу. Гиоргис и сам не понял, почему он почувствовал себя таким польщенным, чему обрадовался. Дело было не только в деньгах. Ему просто приятно было услышать, что новый доктор, как мысленно назвал его Гиоргис, вернется сюда.

Несмотря на обжигающий холод декабря, арктические температуры января и февраля и завывающие ветра марта, Николаос Киритсис продолжал приезжать на остров каждую среду. Ни Гиоргис, ни Киритсис не были склонны к пустой болтовне, но все же они обменивались несколькими словами, пока пересекали узкий пролив, направляясь к колонии прокаженных.

– Кириос Петракис, как поживаете? – спрашивал обычно Киритсис.

– Все в порядке, слава богу, – осторожно отвечал Гиоргис.

– А как дела у вашей супруги? – задавал новый вопрос доктор, и именно этот вопрос заставлял Гиоргиса чувствовать себя самым обычным женатым человеком.

Ни один из них не желал думать об иронии ситуации: ведь человек, который спрашивал, лучше, чем кто бы то ни было, знал ответ.

Гиоргис с нетерпением ждал приезда Киритсиса, и так же ждала их двенадцатилетняя Мария, потому что визиты доктора привносили в их жизнь некую каплю оптимизма, и Мария иногда видела улыбку на лице отца. Они ничего не говорили друг другу, девочка просто чувствовала это. Во второй половине дня она отправлялась на причал и ждала возвращения отца и доктора. Поплотнее закутавшись в шерстяное пальто, Мария сидела и наблюдала за лодкой, скользившей по воде в сгущающихся сумерках, потом ловила канат, брошенный отцом, и ловко привязывала его к столбу причала, чтобы закрепить лодку на ночь.

К апрелю ветра утратили резкость, в воздухе стало ощущаться нечто новое. Земля понемногу согревалась. Пурпурные ростки анемонов и бледно-розовые орхидеи вырвались на свет, перелетные птицы проносились над Критом, возвращаясь после зимовки в Африке. Все радовались смене времен года, радостно предвкушая тепло, которое вот-вот должно было окутать мир. Но в воздухе витали и совсем иные перемены…

В Европе уже некоторое время шла война, но именно в этом месяце в нее оказалась вовлечена и Греция. Люди на Крите жили теперь как под дамокловым мечом. Газета островной колонии «Звезда Спиналонги» регулярно печатала бюллетени об общей ситуации, а кинохроника, ежедневно привозимая с материка, держала население острова в постоянной тревоге. То, чего они боялись больше всего, случилось: немцы обратили свое внимание на Крит.

Глава 8

Мария, Мария! – пронзительно кричала Анна, стоя на улице под окном сестры. В ее голосе звучал панический ужас: – Они здесь! Немцы здесь!

Мария помчалась вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, абсолютно уверенная в том, что сейчас услышит стук тяжелых сапог по центральной улице Плаки.

– Где? – задыхаясь, спросила она, с разбега налетев на сестру. – Где они? Я не вижу!

– Да не прямо здесь, идиотка! – рыкнула Анна. – Ну, пока не здесь, но они на Крите и могут двинуться в нашу сторону!

Любой, кто достаточно хорошо знал Анну, мог бы заметить нотку восторга в ее голосе. По ее мнению, все то, что нарушило бы монотонность существования, предопределенного сменой времен года и перспективой всю жизнь прожить в одной и той же деревне, следовало приветствовать.

Анна бегом бежала всю дорогу от дома Фотини, где собралось сразу несколько человек, чтобы послушать трещавшее радио. Из выпуска новостей она только что узнала, что на западе Крита высадились немецкие десантные подразделения. Обе девочки побежали на деревенскую площадь, где в такие моменты собирались люди. Была вторая половина дня, но бар был уже битком набит мужчинами и, как ни странно, женщинами. Все кричали, что нужно послушать радио, и сами же заглушали его своим шумом.

Выпуск новостей был коротким и пугающим.

«Сегодня, около шести часов утра, на берег Крита неподалеку от аэродрома Малеме приземлились немецкие парашютисты. Говорят, все они погибли».

Получалось, что Анна все перепутала. Немцы на самом деле не явились на их остров. Мария подумала, что ее сестра, как обычно, мало что поняла и все преувеличила.

Однако в деревне все равно ощущалось нараставшее напряжение. Афины были захвачены уже несколько недель назад, и с тех пор над Акрополем развевался германский флаг. Это уже было слишком тревожно, но для Марии, никогда не бывавшей там, Афины казались каким-то невероятно далеким местом. С чего бы жителям Плаки переживать из-за тамошних событий? Кроме того, на Крит с материка только что прибыли войска союзников, так разве они не обеспечат местным безопасность? Когда Мария прислушивалась к разговорам взрослых, споривших о войне, обсуждавших новости и высказывавших свое мнение, ее чувство защищенности лишь возрастало от их слов.

– Да у них ни малейшего шанса нет! – фыркал Вангелис Лидаки, владелец бара. – Материк – это одно, а Крит – совсем другое. Вы только посмотрите вокруг! Что, они переползут через эти горы на своих танках?

– Но мы же не смогли в свое время остановить турок, – пессимистично возражал Павлос Ангелопулос.

– Или венецианцев, – буркнул кто-то в толпе.

– Ну, если они все-таки сюда доберутся, то получат больше, чем ожидали, – проворчал кто-то еще, стукнув кулаком по раскрытой ладони.

И это не была пустая угроза, все присутствовавшие это знали. Хотя враги и вторгались на Крит в прошлом, его жители всегда оказывали им самое яростное сопротивление. История их острова состояла из длинного списка сражений, репрессий и национализма, нельзя было найти ни единого дома, в котором не имелось бы охотничьего ружья, винтовки или пистолета. Ритм жизни на Крите мог выглядеть спокойным и неспешным, но за этим фасадом нередко таилась кровная вражда между семьями или деревнями, и среди мужчин, достигших четырнадцати лет, почти не было таких, кто не умел бы обращаться со смертельным оружием.

Савина Ангелопулос, стоявшая в дверях рядом с Фотини и двумя девочками Петракис, хорошо понимала, почему угроза на этот раз вполне реальна. По самой простой причине: уж очень велика была скорость полетов. Немецкие самолеты, сбросившие десант, могли домчаться со своей базы в Афинах до их острова быстрее, чем дети добирались до школы в Элунде. Но она помалкивала. А присутствие на Крите нескольких десятков тысяч союзников, эвакуированных с материка, не вызывало у нее чувства защищенности. Савина не обладала мужской самоуверенностью. Мужчинам хотелось верить, что если кто-то убил несколько сотен немцев, спустившихся на остров на парашютах, то на том дело и кончится. Но Савина интуитивно понимала, что это не так.

Через неделю ситуация прояснилась. Каждый день те, кто собирался в баре, теперь выплескивались на площадь, потому что в конце мая настало наконец то время, когда тепло не пропадало вместе с заходом солнца. Находясь примерно в сотне миль от центра событий, жители Плаки полагались на слухи и обрывки информации, и все больше и больше кусочков подлинной истории долетало до них с запада, как семена чертополоха, плывущие по ветру.

Похоже было на то, что некоторые из тех, кто упал с неба, все же чудесным образом уцелели и где-то попрятались, захватив при этом стратегически важные позиции. Сначала слухи говорили только о пролитии немецкой крови, о врагах, пронзенных бамбуковыми палками, удавленных стропами собственных парашютов на ветвях оливковых деревьев или разбившихся о скалы, – но теперь понемногу стала доходить правда о том, что пугающее количество немцев осталось в живых, а аэродром теперь используется для того, чтобы на остров высадились новые тысячи врагов. Судьба, похоже, благоприятствовала немцам. Через неделю после первой высадки Германия заявила, что Крит принадлежит ей.

В тот вечер все снова собрались в баре. Мария и Фотини оставались снаружи, они играли в крестики-нолики, рисуя их в пыли острыми палочками, но при этом внимательно прислушивались к все более громко звучавшим голосам внутри.

– Почему мы оказались не готовы? – резко спрашивал Антонис Ангелопулос, стуча своим стаканом по металлическому столу. – Ясно же было, что они нападут с воздуха!

Вспыльчивости у Антониса хватило бы на двоих – на него самого и на его брата. Даже в самые лучшие времена нужно было совсем немного, чтобы вывести его из себя. Зеленые глаза Антониса, прикрытые тяжелыми веками и темными ресницами, пылали гневом. Братья были не похожи ни в чем. Ангелос был мягок и телом, и умом, Антонис – жилист, обладал острыми чертами лица и постоянно рвался в драку.

– И вовсе не ясно, – возразил Ангелос, небрежно взмахнув пухлой рукой. – Как раз этого никто и не ожидал.

Павлос далеко не в первый раз задумался о том, почему его сыновья никогда ни в чем не соглашаются между собой. Он достал сигарету и вынес собственный вердикт.

– Я согласен с Ангелосом, – сказал он. – Никто и представить не мог нападение с воздуха. Это же просто самоубийство, вот так вторгаться в подобное место – падать с неба и ждать, когда тебя подстрелят с земли!

Павлос был прав. Для большинства греков это действительно выглядело не чем иным, как самоубийством, но немецкое командование считало иначе и могло пожертвовать несколькими тысячами солдат ради достижения своих целей. Не успели союзники опомниться, как ключевой аэропорт Малеме, рядом с Ханьей, был уже в руках немцев.

В первые дни дела в Плаке шли как обычно. Никто и не представлял себе, чтó может означать для них присутствие врагов на земле Крита. Сначала люди были просто потрясены случившимся. Однако постепенно до Плаки доходили вести о том, что картина в целом выглядит куда хуже, чем можно вообразить. Через неделю вся сорокатысячная группировка греческих и союзнических соединений, что находились на Крите, с большими потерями ушла с острова. Споры в баре стали еще более горячими, и стали раздаваться голоса, говорившие, что деревне следует подготовиться к защите на тот случай, если немцы двинутся на восток. Желание взяться за оружие начало распространяться, как религиозная лихорадка. Деревенские не боялись кровопролития. Многие из них горели желанием пострелять.

Реальное положение дел начало осознаваться жителями Плаки только тогда, когда немецкие отряды явились в Айос-Николаос и маленький тамошний отряд отступил в Элунду. А потом настал и тот самый день…

Девочки Петракис возвращались домой из школы, когда Анна, вдруг замерев на месте, дернула сестру за рукав.

– Смотри, Мария! – воскликнула она. – Смотри! Вон там, дальше…

Сердце Марии на мгновение остановилось. На этот раз Анна была права. Немцы действительно были здесь. Два солдата решительно шагали прямо к сестрам. Что вообще делают оккупанты, добравшись до какого-то нового места? Мария предполагала, что они убивают всех подряд. А зачем еще им захватывать новые места? У нее ослабели ноги.

– Что нам делать? – прошептала она.

– Иди как ни в чем не бывало, – чуть слышно пробормотала Анна.

– Может, нам лучше вернуться и пойти в обход? – умоляюще произнесла Мария.

– Не глупи! Иди, и все. Я хочу посмотреть на них поближе. – Она схватила сестру за руку и потащила вперед.

Солдаты выглядели загадочно, их голубые глаза смотрели прямо вперед. Одеты они были в плотные шерстяные мундиры, а их ботинки с металлическими носками ритмично выстукивали по мостовой. Солдаты прошли мимо, не заметив девочек. Как будто девочек просто не существовало.

– Они на нас даже не посмотрели! – воскликнула Анна, как только солдаты отошли достаточно далеко.

Ей было уже почти пятнадцать, и она чувствовала себя оскорбленной, если какой-то представитель противоположного пола не обращал на нее внимания.

Всего через несколько дней в Плаке появился небольшой отряд немецких солдат. В дальнем конце деревни ранним утром одну из семей весьма грубо разбудили.

– Эй, открывай! – кричали солдаты, колотя в дверь прикладами винтовок.

Несмотря на то что греки не знали ни слова по-немецки, они прекрасно поняли приказ и поспешили его выполнить. От них требовали или освободить дом к полудню, или столкнуться с последствиями неповиновения. С того дня присутствие немцев, предсказанное Анной, стало реальностью, и в деревне воцарилась тяжелая атмосфера.

Проходил день за днем, но никаких существенных новостей о происходившем на всем Крите до деревни не доходило. Зато бродило множество слухов, включая слух о том, что небольшие отряды союзников продвигаются на восток в сторону Ситии. Как-то вечером, когда сгустились сумерки, четверо переодетых британских солдат спустились с холмов, где они ночевали в заброшенной пастушеской хижине, и осторожно вошли в деревню. Их не встретили бы радушнее даже в родном доме. И дело было не только в жажде настоящих новостей – деревенские готовы были проявить гостеприимство к любым чужакам, обращаясь с ними как с даром Божьим.

Англичане оказались прекрасными гостями. Они съели и выпили все, что им предложили, но только после того, как один из них, неплохо говоривший по-гречески, предоставил деревенским полный отчет о событиях предыдущих недель на северо-западном побережье.

– Мы никак не ожидали, что они атакуют с воздуха, да еще в таком количестве, – пояснил он. – Все думали, что они придут с моря. Некоторые из них сразу разбились, но многие приземлились вполне благополучно и сразу перегруппировались. – Молодой англичанин слегка замялся. И против собственной воли добавил: – Ну, были и такие, кому помогли умереть. – Он произнес это почти мягко, но, когда продолжил, объясняя, многие его слушатели побледнели. – Некоторых раненых немцев буквально разорвали в клочья, – сказал англичанин, глядя в свою кружку с пивом. – Местные жители.

Другой солдат достал из нагрудного кармана сложенный лист бумаги и, аккуратно его расправив, положил на стол перед собой. Под немецким текстом, напечатанным на листке, шел перевод на греческий и английский.

– Думаю, вы все должны это увидеть. Главнокомандующий немецких воздушных сил, генерал Штудент, издал этот приказ пару дней назад.

Деревенские столпились вокруг стола, чтобы прочитать написанное на бумаге.

Имеются доказательства того, что жители Крита повинны в нанесении увечий и убийстве наших раненых солдат. И потому без промедления и ограничений должны быть приняты ответные меры.

Я разрешаю любому подразделению, ставшему жертвой подобных злодеяний, следующие действия:

1. Расстрелы.

2. Полное уничтожение деревень.

3. Уничтожение всего мужского населения в любой деревне, давшей укрытие исполнителям упомянутых преступлений.

Военный трибунал не является необходимым для того, чтобы свершилось правосудие над теми, кто убивает наших солдат.

«Уничтожение всего мужского населения». Эти слова как будто подпрыгнули на бумаге. Деревенские застыли, как неживые, и слышалось только их дыхание. Но как долго они еще смогут вообще дышать?

Тишину нарушил англичанин:

– Немцы никогда прежде не встречались с таким сопротивлением, как на Крите. Это их застало врасплох. И ведь не только мужчины вступили в схватку, а женщины тоже, даже дети и священники! Немцы ждали полной и безоговорочной капитуляции, и от вас, и от союзников. Но честнее будет предупредить вас, что они уже чудовищно расправились с несколькими деревнями на западе острова. Они убили всех жителей и сожгли все, даже церкви и школы. – Он замолчал, не в силах продолжать.

В баре наконец начался шум.

– Будем ли мы им сопротивляться? – взревел Павлос Ангелопулос, перекрывая все голоса.

– Да! – выкрикнули в ответ сразу человек сорок.

– До самой смерти! – снова зарычал Ангелопулос.

– До самой смерти! – повторила толпа.

Хотя немцы редко осмеливались выходить наружу после наступления темноты, мужчины по очереди несли вахту у дверей бара. Они говорили долго, засидевшись за полночь, пока наконец воздух в баре не стал густым от дыма, а на столах не выстроился целый лес серебристых бутылок из-под ракии. Англичане, зная, что для них стало бы смертельной ошибкой появиться в деревне при дневном свете, собрались уходить еще до рассвета. Несколько тысяч союзников были переправлены в Александрию за несколько дней до того, а те, кто остался, старались не попасть в руки немцев, чтобы благополучно вести разведывательную работу. Англичане же должны были добраться до Ситии, где уже высадились итальянцы.

На взгляд англичан, прощание и объятия были слишком пылкими для столь краткого знакомства, но для греков такое проявление чувств дело обычное. Пока мужчины разговаривали и пили, несколько женщин пришли в бар с мешками провизии, такими тяжелыми, что солдаты едва смогли их поднять. Этого должно было хватить по меньшей мере недели на две, и англичане просто не знали, как выразить свою благодарность.

– Эфхаристо, эфхаристо, – снова и снова повторял один из них, знавший лишь это слово по-гречески.

– Да не за что благодарить, – твердили деревенские, – вы же нам помогаете. Это мы должны вас благодарить.

Пока все еще сидели в баре, Антонис Ангелопулос, старший из братьев Фотини, ускользнул и отправился домой, чтобы собрать кое-что: острый нож, шерстяное одеяло, сменную рубашку и свое оружие – маленький пистолет, подаренный ему отцом на восемнадцатилетие. В последнюю минуту он прихватил еще деревянную дудку, всегда лежавшую на полке рядом с самой драгоценной вещью отца – резной лирой. Это была тиаболи – деревянная флейта, на которой он играл с детства, а поскольку Антонис не знал, когда вернется домой, то не захотел оставлять ее.

Как раз в тот момент, когда он застегивал пряжки ремней на своей кожаной сумке, в дверях появилась Савина. Все жители Плаки мало спали в последние несколько дней. Люди были насторожены, полны тревоги, их время от времени поднимали с постелей вспышки в небе, говорившие о том, что вражеские бомбы падают на их города и села. Как можно спать, когда они почти уверены в том, что и их собственные дома вскоре запылают огнем, если они то и дело слышат грубые голоса немецких солдат, поселившихся в конце улицы? Савина тоже лишь дремала и сразу проснулась, услыхав шаги по твердому земляному полу и скрежет металла по шершавой стене, когда сын снимал пистолет с крючка, на котором тот висел. Конечно, Антонис совсем не хотел, чтобы мать его увидела. Она ведь станет его отговаривать.

– Что это ты делаешь? – спросила Савина.

– Хочу им помочь. Провожу этих солдат – они же заблудятся в горах, если с ними не пойдет тот, кто знает местность.

Антонис говорил с вызовом, как человек, ожидающий яростного сопротивления. Но к немалому своему удивлению, вдруг понял, что мать согласно кивает. Конечно, ее желание защитить сына было таким же сильным, как всегда, но она знала, что он поступает правильно.

– Ты прав, – сказала Савина и добавила с полным убеждением: – Это наш долг – поддержать их, как только можем.

Савина на мгновение сжала сына в объятиях, и он ушел, боясь упустить четверых чужаков, которые могли уже выйти из деревни.

– Будь поосторожнее, – негромко произнесла в темноту мать, хотя парень уже отошел слишком далеко. – Пообещай мне, что будешь осторожен.

Антонис бегом вернулся в бар. Солдаты уже вышли на площадь, последние слова прощания были произнесены. Он поспешил к ним.

– Я вас провожу, – сообщил он англичанам. – Вам нужен тот, кто знает все пещеры, расселины в ледниках и ущелья. Одни вы там можете погибнуть. Я научу вас, как выживать в горах – как найти птичьи яйца, съедобные ягоды и воду в таких местах, где вы и искать бы не стали.

Солдаты что-то одобрительно пробормотали, когда знавший греческий язык товарищ перевел им слова Антониса, а переводчик шагнул вперед.

– Там весьма опасно. Мы это уже поняли, на собственном опыте научились. Мы тебе очень благодарны.

Павлос держался в сторонке. Как и его жена, он буквально терял голову от страха за своего первенца, но и восхищался им. Он растил своих сыновей, рассказывая им все об окружавшем их мире. Опыт Антониса поможет англичанам, ведь сын чувствовал себя в горах как дома. Он знал, какими растениями можно отравиться, а какие можно есть, из листьев каких кустов можно изготовить отличный табак. Гордясь храбростью Антониса, тронутый его энтузиазмом, Павлос обнял сына, а потом, прежде чем пятеро мужчин отправились в путь, повернулся и пошел домой, зная, что его ждет Савина.

Гиоргис обо всем этом рассказал Элени, когда очутился на острове на следующий день.

– Бедняжка Савина! – хрипло воскликнула Элени. – Она, должно быть, заболела от тревоги!

– Но кто-то ведь должен был это сделать. А этот юноша готов к приключениям, – беспечным тоном произнес Гиоргис, стараясь немного смягчить впечатление от ухода Антониса.

– Но как долго он будет отсутствовать?

– Никто не знает. Это все равно что спрашивать, как долго будет идти сама война.

Они оба посмотрели через пролив на Плаку. Несколько человек виднелись на берегу, люди шли по своим делам. С такого расстояния все выглядело как обычно. Никто бы и не подумал, что Крит оккупировали враги.

– А от немцев есть какие-то неприятности? – спросила Элени.

– Да ты бы и не догадалась, что они там, – ответил Гиоргис. – Они патрулируют днем, но вечером их не видно. Но все равно такое чувство, что они за нами постоянно наблюдают.

Последнее, о чем Гиоргис стал бы рассказывать Элени, так это об ощущении постоянной угрозы, теперь как будто пропитавшем сам воздух.

– Как ты себя чувствуешь, Элени? – сменил он тему.

Состояние его жены начало ухудшаться. Пятна на лице распространялись, голос стал хриплым.

– Немножко горло болит, – призналась Элени. – Но это всего лишь простуда, я уверена. Расскажи лучше о девочках.

Гиоргис без труда понял, что Элени тоже хочется сменить тему. Он знал, что не следует слишком много говорить о ее здоровье.

– Анна как будто стала повеселее. Она все так же усердно учится, но вот дома ничего делать не желает. Вообще-то, она, пожалуй, еще ленивее стала. Свою тарелку она еще может помыть, а вот до тарелки Марии и не дотронется. Я уже готов сдаться и отстать от нее.

– Ты не должен позволять ей ничего подобного, ты же знаешь, – перебила его Элени. – Она так обзаведется еще худшими привычками. К тому же для Марии это нелегко.

– Да я понимаю. И Мария что-то такой тихой стала… Мне кажется, она куда сильнее тревожится из-за оккупации, чем Анна.

– В ее жизни и так уже было достаточно потрясений. Бедное дитя! – сказала Элени.

В такие моменты она чувствовала себя бесконечно виноватой перед дочерьми, которые росли без нее.

– Все это так странно, – продолжила она. – Нас тут война почти не затрагивает. Я даже чувствую себя еще более изолированной, чем всегда. Я не могу разделить с вами опасности, которым вы подвергаетесь.

Ее тихий голос дрогнул, и Элени изо всех сил постаралась не разрыдаться на глазах мужа. Это все равно ничему бы не помогло.

– Нам ничто не грозит, Элени.

Конечно, Гиоргис лгал: Антонис был не единственным местным парнем, присоединившимся к сопротивлению, а рассказы о невообразимой жестокости немцев по отношению к тем, кого они хоть в малейшей мере подозревали в шпионаже, заставляли жителей Плаки содрогаться от страха. Но жизнь все-таки продолжалась, почти как обычно. У людей оставались повседневные дела, время года тоже диктовало свои требования. Когда пришла вторая половина лета, нужно было собирать виноград, когда наступила осень, необходимо было собрать оливки, круглый год приходилось доить коз, готовить сыр и ткать ткани. Солнце всходило, как всегда, луна заливала ночное небо серебристым светом, а звезды сияли, безразличные к тому, что происходит под ними.

Но при этом в воздухе постоянно висело напряжение и страх перед жестокостями. Сопротивление Крита стало более организованным, и еще несколько мужчин из деревни исчезли, желая сыграть свою роль во все разворачивавшихся событиях войны. Это добавляло людям ощущения того, что рано или поздно жизнь может измениться коренным образом. Такие же деревенские жители, как мужчины Плаки, встали в ряды сопротивления, и немцы охотились за ними, чтобы подвергнуть самым нечеловеческим карам.

В начале 1942 года несколько подростков, среди которых были Анна и Мария, возвращались домой вдоль края воды.

– Смотрите! – закричала вдруг Мария. – Смотрите: снег!

Но снегопады прекратились уже несколько недель назад, и скоро должны были начаться настоящие оттепели. Так что же за белые хлопья кружили в воздухе?

Мария первой поняла, что это такое. Вовсе не снег падал с неба. Это была бумага. За несколько мгновений до этого над головами ребят прожужжал маленький аэроплан, но они не обратили на него внимания, давно привыкнув к тому, что немецкие самолеты очень низко летали над этой частью побережья. Но этот сбросил множество листовок, и Анна поймала ту, которая летела прямо к ней.

– Посмотрите-ка, – сказала она. – Это от немцев.

Ребята подошли ближе друг к другу, чтобы прочитать листовку.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ ЖИТЕЛЯМ КРИТА

ЕСЛИ ВАША ОБЩИНА ДАЕТ УБЕЖИЩЕ ИЛИ ПРОДОВОЛЬСТВИЕ ВРАЖЕСКИМ СОЛДАТАМ ИЛИ ЧЛЕНАМ СОПРОТИВЛЕНИЯ, ВЫ БУДЕТЕ СУРОВО НАКАЗАНЫ. ЕСЛИ ВАША ВИНА БУДЕТ ДОКАЗАНА, ВОЗМЕЗДИЕ БУДЕТ БЫСТРЫМ И ЖЕСТОКИМ ДЛЯ ВСЕЙ ВАШЕЙ ДЕРЕВНИ.

Листки продолжали падать с неба, создавая белый подвижный ковер вокруг ног подростков, а потом их подхватывал ветер и уносил в море, и они смешивались с морской пеной. Дети долго стояли молча.

– Надо отнести несколько штук родителям, – предложил кто-то, подхватывая несколько листков до того, как их сдул ветер. – Мы должны предупредить их.

Ребята пошли дальше, набив карманы листовками, и их сердца колотились от страха.

Других жителей деревни послание поразило не меньше, только эффект оказался совсем не тем, на какой рассчитывали немцы.

– Ты сумасшедший! – заявила Анна, когда ее отец, прочитав листовку, просто пожал плечами. – Как можно не обращать внимания на такое? Эти члены сопротивления навлекают на всех нас опасность! Просто потому, что им хочется приключений!

Мария сидела съежившись в углу комнаты. Она уже чувствовала неминуемость взрыва. Гиоргис глубоко вздохнул. Он пытался совладать с собой, удержать желание выплеснуть на дочь весь свой гнев.

– Ты действительно думаешь, что они делают это ради собственного удовольствия? Замерзают насмерть в пещерах, едят траву, как какие-нибудь животные! Да как ты смеешь?!

Анна отшатнулась. Она любила выводить отца из себя, но ей редко случалось видеть в глазах Гиоргиса подобную ярость.

– Ты ничего о них не знаешь! – продолжил Гиоргис. – Ты не видела, как они входили глубокой ночью в бар, едва держась на ногах, почти умирая от голода, а подошвы на их башмаках такие тонкие, как луковая шелуха, а кости почти протыкают кожу! А ведь они это делают ради тебя, Анна, и ради меня и Марии!

– И ради нашей мамы, – тихо добавила из своего угла Мария.

Каждое сказанное Гиоргисом слово было чистой правдой. Зимой, когда горы покрывались снегом, а ветер завывал в кривых ветвях падубов, мужчины действительно с трудом выдерживали холод, прячась в пещерах. Там, в путанице горных ходов высоко над деревней, им приходилось довольствоваться теми каплями воды, что стекали со сталактитов, и у некоторых не хватало выносливости. Летом же, под палящим солнцем, они испытывали весь жар островного пекла, а когда пересыхали горные ручьи, жажда становилась еще более мучительной.

А такие вот листовки только усиливали решимость жителей Крита сопротивляться. Они и не думали сдаваться, они готовы были рисковать, не страшась последствий. Немцы все чаще и чаще появлялись в Плаке, обыскивая дома в поисках хоть каких-то следов партизан, вроде раций, и постоянно допрашивали Вангелиса Лидаки, потому что он, будучи владельцем бара, в дневное время оставался почти единственным мужчиной в деревне. Другие работали на склонах холмов или в море. А вот по ночам немцы никогда не являлись, и ясно было, что это заслуга самих критян: оккупанты боялись появляться где-нибудь после наступления темноты, они не желали бить ноги по камням местных троп, осознавая, что в темноте становятся слишком уязвимыми.

Однажды в сентябре, вечером, когда Гиоргис и Павлос сидели, как обычно, за своим столиком в углу бара, в зал вошли трое незнакомцев. Мужчины мельком глянули на них, но тут же вернулись к своему разговору, с ритмичным постукиванием перебирая четки. До оккупации и начала сопротивления в деревне редко появлялись посторонние люди, но теперь это стало обычным делом. Но один из чужаков направился прямиком к их столику.

– Отец… – тихо произнес он.

Павлос поднял голову и от изумления открыл рот. Это был Антонис, но совершенно не похожий на того полного идеалов мальчика, каким он уходил год назад. Одежда висела на нем, как на вешалке, а пояс был дважды обернут вокруг талии, чтобы удержать на месте штаны.

Лицо Павлоса все еще было мокрым от слез, когда прибежали Савина, Фотини и Ангелос. За ними моментально отправили сына Лидаки, и теперь происходило то, что и должно было происходить между любящими друг друга людьми, которые прежде не расставались даже на день. Но это была не только радость, но и боль, когда они увидели Антониса – тот выглядел так, словно умирал от голода, был изможден и постарел не на год, а на целое десятилетие с тех пор, как они видели его в последний раз.

С Антонисом пришли двое англичан. Но по их виду никто бы не догадался о том, что они иностранцы. Они загорели до черноты и отрастили экстравагантные усы, подстриженные по местной моде, и уже достаточно хорошо говорили по-гречески, чтобы общаться с местными. Англичане рассказали многое о том, как они сталкивались с вражескими солдатами, и, прикидываясь пастухами, выдавали себя за жителей Крита. Они за прошедший год несколько раз пересекали остров, одной из их задач было наблюдение за продвижением итальянских военных частей. Штаб-квартира итальянцев находилась в Неаполи, самом большом городе в префектуре Ласити, и тамошние части, похоже, только тем и занимались, что ели, пили и развлекались с местными проститутками. Но другие части расположились на западе острова, за их маневрами проследить было гораздо труднее.

Исстрадавшиеся желудки гостей быстро наполнились бараньим рагу, а головы у них закружились от цикудии, и они до поздней ночи рассказывали о том, что происходило вдали от Плаки.

– Ваш сын стал замечательным поваром, – сообщил Савине один из англичан. – Никто не умеет печь желудевые лепешки так, как он!

– Или готовить рагу из змей и дикого тимьяна! – пошутил второй.

– Ну, тогда нечего удивляться тому, что вы такие тощие, – откликнулась Савина. – До того как все это началось, Антонису разве что картошку приходилось иногда варить.

– Антонис, расскажи им, как мы надули фрицев, заставили их думать, что мы братья! – предложил один из англичан.

И вечер потек дальше; несмотря на тревогу и страх, люди с удовольствием смеялись над шутками. А потом из-за стойки бара достали лиры, и все запели. Пели мантинады, англичане пытались запомнить строки, говорившие о любви и смерти, борьбе и свободе, а их сердца и голоса почти полностью сливались с сердцами и голосами критян, перед которыми англичане были теперь в большом долгу.

Антонис провел ночь в родном доме, а иностранцев разместили у тех деревенских, кто готов был рискнуть. Они впервые за долгое время спали на чем-то, кроме твердой земли. Но поскольку уходить нужно было еще до рассвета, то роскошь набитых соломой тюфяков досталась им ненадолго, а утром они, натянув высокие сапоги и надев на лохматые головы черные фестончатые шапки, покинули деревню. По виду англичан даже местные не догадались бы, что эти двое – не коренные жители Крита. Ничто их не выдавало. Разве что кто-то мог, поддавшись соблазну, выдать их за вознаграждение…

А голод на Крите уже свирепствовал вовсю, и местные жители, пожалуй, готовы были принять то, что они называли «немецкими драхмами», за кое-какие сведения о том, где прячутся бойцы сопротивления. Нищета и голод могут испортить даже самых честных людей, а такие предательства приводили к самым страшным зверствам, какие только могут происходить во время войны, – к массовым казням и уничтожению целых деревень. Больных и старых сжигали прямо в их постелях, у мужчин отбирали оружие и хладнокровно их расстреливали. Опасность предательства была самой что ни на есть реальной, а это значило, что Антонис и ему подобные могли только изредка и ненадолго навещать родных, понимая, что их присутствие в деревне подвергает опасности ее жителей.

В течение всей войны единственным местом, которое действительно не страдало от немцев, оставалась Спиналонга, где прокаженные были защищены от наихудшей из всех болезней: от оккупации. Возможно, лепра и разрушала семьи и дружбу, но немцы куда более эффективно уничтожали все, к чему прикасались.

В результате оккупации поездки Николаоса Киритсиса в Плаку прекратились, потому что путешествия из Ираклиона и обратно без видимой необходимости рассматривались оккупантами как подозрительные. Это, конечно, огорчало Киритсиса, но он был вынужден на время оставить свои исследования; в его помощи нуждались раненые и умирающие, которых хватало в Ираклионе. Так отзывалось на людях это безумное вторжение. Теперь любой, кто хоть сколько-нибудь понимал в медицине, трудился с утра до ночи, помогая больным и искалеченным, накладывая повязки, борясь с переломами и леча заболевших дизентерией, туберкулезом, малярией и другими болезнями, которые были обычным явлением в полевых госпиталях. Возвращаясь по вечерам домой, Киритсис был настолько изможден, что и думать забыл о прокаженных, еще недавно представлявших собой его главную заботу.

Отсутствие доктора Киритсиса для обитателей Спиналонги было, пожалуй, наихудшим побочным эффектом войны. Все те месяцы, пока он еженедельно навещал остров, больные лелеяли надежду на будущее. А теперь снова единственной реальностью для них стало настоящее.

А вот поездки на остров Гиоргиса участились. Очень скоро он понял, что афиняне без труда могут позволить себе всю ту роскошь, какую они имели до войны, несмотря на то что им приходилось платить за это все больше и больше.

– Послушайте, – говорил Гиоргис своим друзьям, когда они сидели на берегу, занимаясь починкой сетей, – я был бы дураком, если бы стал задавать лишние вопросы. У них есть деньги, чтобы заплатить мне, так разве я вправе спрашивать, откуда они берут столько средств, чтобы покупать все на черном рынке?

– Но вокруг множество людей, у которых даже последняя горсть муки кончается! – возразил ему один из рыбаков.

Зависть к богатству афинян была главной темой и в баре, преобладая во всех разговорах.

– Почему они должны питаться лучше, чем мы? – резко спросил как-то Павлос. – Как это они могут позволить себе шоколад и хороший табак?

– У них есть деньги, вот и все, – ответил Гиоргис. – Хотя и нет свободы.

– Свобода! – фыркнул Лидаки. – Ты вот это называешь свободой? Нашу страну захватили проклятые германцы, с нашими юношами жестоко обращаются, наших стариков сжигают в собственных домах! Как раз там и есть настоящая свобода! – воскликнул он, тыча пальцем в сторону Спиналонги.

Гиоргис прекрасно понимал, что бессмысленно спорить с друзьями, и замолчал. Даже те, кто отлично знал Элени, теперь время от времени забывали, что и она тоже находится на том острове. Хотя иногда все-таки кто-нибудь невнятно бормотал извинения, понимая, что бестактно ведет себя при Гиоргисе. Но только он сам и доктор Лапакис знали, как все обстоит на самом деле. Впрочем, Гиоргис догадывался, что ему и половины не известно. Он ведь видел лишь вход в туннель да мощную стену, но он слышал от Элени много рассказов.

Когда Гиоргис был на Спиналонге в последний раз, то заметил еще более тяжкие изменения в состоянии жены. Сначала у нее были только едва заметные припухлости на груди и спине и самое ужасное – на лице. А теперь ее голос звучал едва слышно. Иногда Гиоргис думал, что это связано с тяжкими переживаниями, но дело, конечно, не только в них. Элени говорила, что у нее как будто сжато горло, и обещала сходить к доктору Лапакису за лекарством. Она старалась держаться как можно бодрее с Гиоргисом, чтобы он возвращался домой к девочкам не слишком подавленным.

Гиоргис видел, что болезнь завладевает его женой и она, как и большинство прокаженных на острове, будь они хоть нищими, хоть с полными карманами денег, теряет надежду.

Люди, с которыми Гиоргис чинил сети на берегу или сидел в баре, проводя время за игрой в триктрак или карты, были теми самыми людьми, вместе с которыми он вырос. И их фанатизм, их узкие взгляды заразили бы и его тоже, если бы не его связь со Спиналонгой. Это обстоятельство дало Гиоргису некое особое понимание мира, каким никогда не смогли бы обладать его односельчане. Он сдерживался, прощая им их неведение, потому что ничего другого сделать не мог.

Гиоргис продолжал возить на остров пакеты и посылки. Какое ему было дело до того, что их содержимое добывалось не совсем законным путем? Разве любой другой не делал бы то же самое, обладай он такими же средствами, как афиняне? Ему и самому хотелось бы дать своим дочерям то, что могли себе позволить лишь немногие обитатели Спиналонги. Именно поэтому он усердно трудился ради собственной выгоды – раз уж ему нужно было содержать Анну и Марию. Люди на острове были больны и выброшены из общества, но преступниками они не были. Об этом жители Плаки, ради собственного удобства, забывали.

Немцы боялись Спиналонги с сотнями прокаженных, живущих там, за узкой полоской воды, и потому разрешили поставки, потому что последнее, чего бы им хотелось, так это чтобы кто-нибудь из обитателей острова покинул его, явившись в поисках пропитания на материк. Однако одному из больных удалось все же сбежать. Был конец лета 1943 года, и заключенное итальянцами перемирие привело к тому, что в префектуре Ласити появилось еще больше немцев.

Как-то во второй половине дня Фотини, Анна, Мария и еще пять-шесть ребят играли, как обычно, на берегу. Они уже привыкли к присутствию немецких солдат, и то, что один из них подошел совсем близко, не привлекло их внимания.

– Давайте камешки бросать! – предложил кто-то из мальчиков.

– Да, кто дальше! – поддержал его другой.

Плоских гладких камней на берегу хватало, и вскоре они полетели в воду, слегка подпрыгивая над гладкой поверхностью, чтобы достичь невидимой цели.

Внезапно один из мальчиков закричал:

– Стой! Стой! Там кто-то есть!

Он был прав. С острова к их берегу кто-то плыл. Немецкий солдат тоже это заметил и наблюдал с презрительным видом.

Дети подпрыгивали на месте, крича пловцу, чтобы тот поворачивал обратно, поскольку предвидели недоброе.

– Да что он делает? – воскликнула Мария. – Он разве не знает, что его могут убить?

Прокаженный медленно, но упорно продвигался вперед. То ли он не замечал солдата на пляже, то ли был готов рискнуть – хотя это и было самоубийственно, – потому что просто не мог больше выносить жизни в колонии. Дети продолжали кричать во все горло, но в то мгновение, когда немец поднял винтовку, умолкли, застыв от ужаса. Немец подождал, пока мужчина подплывет ближе, и, когда тому оставалось до берега метров пятьдесят, убил пловца. Это была хладнокровная казнь. Как в тире. На этом этапе войны люди уже слышали множество историй о кровопролитиях и казнях, но дети ничего такого сами не видели. Но в это мгновение они поняли разницу между рассказами и реальностью. Звук единственного выстрела отдался от воды, его умножили горы, высившиеся позади, и красное покрывало расползлось по поверхности спокойного моря.

Анна, старшая из детей, отчаянно закричала на солдата:

– Ты выродок! Ты немецкий выродок!

Несколько младших детей заплакали от испуга и потрясения – с этими слезами они потеряли детскую невинность. К этому времени уже несколько десятков человек выскочили из своих домов, услыхав крики, и увидели, как дети сбились вместе, рыдая и всхлипывая. До Плаки как раз на этой неделе дошел слух, что враги стали применять новую тактику: когда они подозревали, что партизаны готовят нападение на них, они забирали из какой-нибудь деревни всех маленьких девочек и использовали их как заложниц. Рассчитывать на безопасность детей теперь не приходилось, и деревенские сначала подумали, что нечто подобное происходит сейчас на берегу, но там они увидели одного-единственного солдата. Люди были готовы разорвать его в клочья голыми руками. Но тот с предельным хладнокровием небрежным жестом показал на море. Тело уже исчезло под водой, но красное пятно держалось на поверхности, как растекшаяся нефть.

Анна, всегда бывшая вожаком, крикнула взрослым, заглушая общие рыдания:

– Прокаженный!

Те все сразу поняли и отвернулись от солдата. Их настроение резко изменилось. Некоторых из них совершенно не беспокоила смерть какого-то больного. Их и без того много оставалось на Спиналонге. А за то небольшое время, которое понадобилось родителям, чтобы успокоиться, поняв, что с их детьми ничего не случилось, солдат исчез. И его жертва тоже, и кровь растаяла в воде, и все могли бы спокойно забыть о случившемся.

Но Гиоргис не мог принять все так спокойно. Его отношение к жителям Спиналонги никак нельзя было назвать равнодушным. В этот вечер, когда он привел свою старую потрепанную лодку через пролив, Элени рассказала ему, что прокаженным, избравшим для себя вот такую хладнокровную казнь, свидетелем которой все они стали, был молодой человек по имени Никос. Выяснилось, что он регулярно сбегал с острова под покровом темноты, чтобы навестить жену и ребенка. Поговаривали, что как раз сегодня был третий день рождения его сына, и Никосу захотелось увидеть его хоть раз при дневном свете.

Дети на пляже Плаки оказались не единственными свидетелями случившегося. На Спиналонге тоже собралась целая толпа, наблюдавшая за Никосом. Не существовало каких-то правил или ограничений, защищавших людей от безумных выходок, и лишь немногие ощущали на себе сдерживающую руку мужа, жены или возлюбленного, когда вдруг их тянуло совершить подобное. Никос был похож на человека, умиравшего от голода, и этот голод управлял всеми его мыслями и поступками. Он жаждал общества своей жены, но еще больше хотел видеть сына, свою собственную плоть и кровь, образ собственного незапятнанного, чистого детства, отражение самого себя в детстве. И он заплатил за это желание своей жизнью.

Никоса в ту же ночь оплакали на островке. В церкви были прочитаны молитвы, состоялись поминки, хотя и не было тела, которое можно было бы похоронить. Смерть никогда не оставалась без внимания на Спиналонге. Ее воспринимали с тем же достоинством, как в любом месте на Крите.

После этого происшествия Фотини, Анна, Мария и остальные дети, игравшие в тот день на берегу, жили в постоянной тревоге. В одно мгновение, которого едва хватило бы камешку, чтобы проскользить над волнами, их беспечное детство закончилось и все стало другим.

Глава 9

Ихотя расстрел прокаженного всего в нескольких метрах от берега мало что значил для деревенских, ненависть, которую испытывали к немцам жители Плаки, после этого случая усилилась. Смерть Никоса принесла реальность войны прямо на пороги их домов и заставила людей осознать, что их деревня теперь так же беззащитна, как любое другое место, втянутое в мировой конфликт.

Реакция у всех была разная. Для многих единственным источником подлинного мира и спокойствия был Бог, и церкви иной раз бывали переполнены людьми, склонившимися в молитве. Кое-кто из стариков, вроде бабушки Фотини, так много времени проводил в обществе священника, что запах ладана буквально пропитал их насквозь.

– Бабуля пахнет, как свечной воск! – смеялась Фотини, пританцовывая вокруг престарелой женщины, а та благодушно улыбалась своей единственной внучке.

Даже если Бог не слишком помогал им для победы, бабушкина вера в то, что в этой войне Бог на их стороне, оставалась неколебимой, а когда она слышала истории о разрушении и осквернении церквей, ее вера только усиливалась.

Панагирия, праздники святых, отмечались по-прежнему. Иконы вынимались из надежных укрытий, их несли по улицам, священники шагали впереди многолюдных процессий, за ними шел городской оркестр, создавая своими литаврами и барабанами невообразимый шум. Конечно, теперь не было пиров на площади и фейерверков, но все же, когда святыни возвращались в церковь, люди еще долго плясали и пели ритмичные песенки, даже с большей страстью, чем в мирные времена. Гнев и разочарование от продолжавшейся оккупации смывались лучшим вином. Но когда вставало солнце и возвращалась трезвость, все оказывалось таким же, как прежде. И тогда те, чья вера не была крепка, как камень, начинали задавать вопрос: почему же Бог не отвечает на их молитвы?

Немцев явно развлекали эти священнодействия, они проявляли к ним чисто светское любопытство, но у них хватало ума ничего такого не запрещать. Однако немцы делали что могли, чтобы испортить праздник, то требуя священника на допрос как раз в то время, когда он собирался начать службу, то врываясь с обыском в дома тогда, когда танцы достигали апогея.

На Спиналонге же свечи зажигали каждый день – за тех, кто страдал на материке. Островитяне отлично понимали, что на Крите все живут в страхе перед немецкой жестокостью, и молились о скорейшем окончании оккупации.

Доктор Лапакис, веривший скорее в силу медицины, чем в Божественное вмешательство, тоже начал разочаровываться. Он знал, что исследования теперь почти заброшены. Он посылал письма Киритсису в Ираклион, но за много месяцев так и не получил ответа и потому пришел к выводу, что его коллега, должно быть, занят более насущными делами. Лапакис сдался, приготовившись к долгому ожиданию новой встречи, он стал чаще ездить на Спиналонгу, не трижды в неделю, а шесть раз. Некоторые из больных лепрой нуждались в постоянном внимании, и Афина Манакис в одиночку не справлялась. Одной из таких пациенток стала Элени.

Гиоргис никогда не мог забыть тот день, когда он добрался до острова, но вместо стройного силуэта жены увидел приземистую фигуру Элпиды, ее подруги. Его сердце бешено заколотилось. Что случилось с Элени? Она впервые не вышла встретить его. Элпида заговорила первой.

– Ты не беспокойся, Гиоргис, – сказала она, пытаясь заставить свой голос звучать мягко. – С Элени все в порядке.

– Тогда где она? – В голосе Гиоргиса отчетливо слышался панический страх.

– Ну, ей придется несколько дней полежать в больнице. Доктор Лапакис хочет понаблюдать за ней немножко, пока не вылечит ее горло.

– А он его вылечит? – спросил Гиоргис.

– Надеюсь, да, – кивнула Элпида. – Я уверена, наши врачи делают все, что в их силах.

Ответ был весьма уклончивым. Но Элпида знала о шансах на выживание Элени не больше, чем сам Гиоргис.

Гиоргис оставил все привезенные им пакеты и ящики и поспешил возвратиться в Плаку. Была суббота, и Мария сразу заметила, что отец вернулся намного раньше обычного.

– Что-то ты сегодня недолго там пробыл, – сказала она. – Как мама? Ты привез письмо?

– Письма сегодня нет, – ответил Гиоргис. – На этой неделе у нее просто не было времени.

Это действительно было так, но Гиоргис поспешил выйти из дома, пока Мария не задала еще какие-нибудь вопросы.

– Вернусь к четырем, – сказал он. – Мне нужно починить сети.

Мария сразу поняла, что с отцом что-то не так, и это чувство не оставляло ее весь день.

Следующие четыре месяца Элени лежала в больнице, слишком слабая для того, чтобы пройти через туннель и увидеть Гиоргиса. А он каждый раз, привозя на Спиналонгу Лапакиса, тщетно вглядывался в берег, надеясь увидеть, что Элени ждет его у причала. И каждый вечер Лапакису приходилось сообщать ему слегка подправленную версию правды.

– Ее тело продолжает бороться с болезнью, – говорил он обычно или: – Похоже, сегодня у нее температура немного упала.

Но вскоре доктор осознал, что поддерживает бессмысленные надежды, и чем сильнее они будут, тем тяжелее будет родным пережить тот момент, когда придут последние дни, а он знал, хорошо знал, что это случится скоро. Нет, он, конечно, не лгал, когда говорил, что тело Элени продолжает бороться. Оно действительно яростно сопротивлялось, каждая его клетка пыталась одолеть бактерию, желавшую одержать верх. Лепрозная лихорадка имела два возможных исхода: или полный распад, или улучшение. Язвы и припухлости на ногах, спине, шее и лице Элени увеличивались, она лежала, изнуренная болью, не находя облегчения ни в какой позе. Ее тело превратилось в сплошную язву, и Лапакис делал что мог, придерживаясь основного принципа: если раны содержать в чистоте и дезинфицировать, это может приостановить размножение бактерии.

Именно на этой стадии болезни Элпида привела Димитрия повидать Элени. Он теперь жил в доме Контомарисов, и все надеялись, что это лишь временно, но теперь уже становилось понятно, что, возможно, навсегда.

– Привет, Димитрий! – чуть слышно произнесла Элени. Потом, повернув голову к Элпиде, с трудом выговорила еще два слова: – Спасибо тебе.

Голос Элени звучал очень тихо, но Элпида прекрасно поняла, что подразумевала ее подруга: этот тринадцатилетний мальчик теперь остается на ее руках. И это хотя бы слегка утешало Элени.

Элени перевели в маленькую палату, где она могла быть одна, в стороне от пристальных взглядов других пациентов, и где ей самой было спокойнее. Элени теперь не тревожила других пациентов по ночам, когда боли усиливались, а простыни становились мокрыми от пота и она невольно стонала громче.

Афина Манакис ухаживала за ней в эти темные ночи, вливая в рот Элени жиденький бульон и отирая влажной губкой горящий лоб. Но количество выпитого бульона все уменьшалось, и однажды вечером Элени не смогла сделать ни одного глотка. Ни вода, ни бульон больше не проходили в горло.

Когда на следующее утро Лапакис увидел, что его пациентка с трудом втягивает воздух и не может ответить ни на один из его обычных вопросов, он понял, что болезнь Элени перешла в новую и, возможно, последнюю стадию.

– Кирия Петракис, мне нужно посмотреть ваше горло, – мягко произнес он.

Поскольку вокруг губ Элени появились новые язвы, он знал, что ей трудно даже открыть достаточно широко рот, чтобы он мог заглянуть в горло. Но Элени справилась. Однако осмотр лишь подтвердил страхи доктора Лапакиса. Он посмотрел на доктора Манакис, стоявшую по другую сторону кровати.

– Мы сейчас вернемся, – сказал он, касаясь руки Элени.

Оба врача вышли из палаты, тихо закрыв за собой дверь.

– У нее в горле по меньшей мере десяток новых изменений и надгортанник воспален, – заговорил быстрым шепотом Лапакис. – Мне даже не рассмотреть глотку из-за припухлостей. Надо устроить ее как-то поудобнее… Не думаю, что она долго протянет.

Он вернулся в палату, сел рядом с Элени и взял ее за руку. Похоже было, что за те несколько минут, пока врачей не было в палате, ей стало еще труднее дышать. Доктор уже не раз наблюдал подобные сцены, слишком многие его пациенты проходили через такое, и каждый раз он знал, что ничего не может для них сделать, только оставаться рядом в их последние часы. Больница стояла на холме, из ее окон было видно почти всю Спиналонгу, и доктор, сидя рядом с Элени, прислушиваясь к ее все более затрудненному дыханию, смотрел в огромное окно, выходившее на пролив между островом и Плакой. Он думал о Гиоргисе, который должен был вскоре появиться на Спиналонге.

Элени судорожно, короткими вздохами хватала воздух, ее глаза были широко раскрыты, они наполнились слезами и страхом. Доктор понимал, что совсем не мирным будет конец этой жизни, и сжал руки Элени, словно пытаясь хоть немного утешить ее. Речь шла о двух, возможно, трех часах до того, как наступит конец. Но вот Элени попыталась вздохнуть в последний раз, но не смогла…

Единственным, что мог сделать врач для осиротевших родных, так это сказать, что любимый ими человек покинул мир без страданий. И эту ложь Лапакис произносил уже много раз и готов был повторять снова и снова. Он быстро вышел из больницы. Ему хотелось дождаться Гиоргиса на берегу.

Невдалеке от берега на высоких весенних волнах уже подпрыгивала лодка Гиоргиса. Рыбак был изумлен тем, что доктор Лапакис дожидается его. Его пассажир никогда не появлялся на берегу первым. Но в том, как врач держался, было нечто такое, что заставило Гиоргиса переполниться тревогой.

– Можем мы тут ненадолго задержаться? – спросил Лапакис, понимая, что должен сообщить тяжкую весть здесь и сейчас и дать Гиоргису немного времени для того, чтобы взять себя в руки перед тем, как вернуться в Плаку и рассказать обо всем дочерям.

Лапакис протянул руку, чтобы помочь Гиоргису выйти на берег, потом скрестил руки на груди и уставился в землю, нервно передвигая какой-то камешек носком правого ботинка.

Гиоргис все понял еще до того, как доктор заговорил, он уже видел, что его надежды рухнули.

Они сели на невысокую каменную стенку, ограждавшую сосны, и оба уставились на море.

– Она умерла, – тихо произнес Гиоргис.

И дело было не только в следах изнеможения и горя, оставленных на лице Лапакиса этим тяжелым днем и выдававших страшную новость. Гиоргис сам ощущал, что его жены больше нет в живых.

– Мне очень жаль, – откликнулся доктор. – Но мы ничего не могли сделать. Она ушла спокойно.

Он обнял Гиоргиса за плечи, а пожилой мужчина, обхватив голову ладонями, разразился такими тяжелыми рыданиями, что слезы падали на его грязные сандалии и оставляли темные пятна в пыли вокруг его ног.

Они сидели так больше часа. Было уже около семи вечера, небо почти потемнело, воздух посвежел и стал прохладным, когда наконец слезы Гиоргиса иссякли. Теперь его глаза были сухими, как хорошо отжатая после стирки одежда, он достиг того момента, когда приходят изнеможение и странное чувство облегчения, потому что первая, самая сильная волна горя миновала.

– Девочки, наверное, гадают, куда это я пропал, – сказал Гиоргис. – Надо нам возвращаться.

Когда лодка уже подпрыгивала на темных волнах, направляясь к огням Плаки, Гиоргис признался доктору, что до сих пор скрывал от дочерей всю правду, не говоря о тяжести состояния их матери.

– Ты был совершенно прав, – попытался успокоить его Лапакис. – Всего месяц назад я и сам еще надеялся, что она сумеет побороть болезнь. Надеяться никогда не вредно.

Гиоргис вернулся домой намного позже обычного, и девочки начали уже беспокоиться. Но в тот самый момент, когда он перешагнул через порог, они поняли, что произошло нечто ужасное.

– Мама, да? – резко спросила Анна. – С ней что-то случилось?

Лицо Гиоргиса сморщилось. Он схватился за спинку стула, сжимая губы.

– Сядь, отец. – Мария шагнула к нему, обняла. – Расскажи нам, что там… пожалуйста…

Гиоргис сел к столу, пытаясь взять себя в руки. Ему понадобилось для этого несколько минут, только тогда он смог заговорить.

– Ваша мать… Она умерла. – Гиоргис чуть не подавился этими словами.

– Умерла! – взвизгнула Анна. – Но мы не думали, что она собирается умереть!

Анна никогда не признавала того факта, что болезнь ее матери имеет только один неизбежный исход. Решение Гиоргиса скрывать от дочерей подлинное положение дел привело к огромному потрясению для них обеих. Как будто их мать умерла дважды, и тот ужас, который они пережили пять лет назад, снова обрушился на них, только еще сильнее. Они теперь были старше, но не намного умнее, чем были в двенадцать лет, и первой реакцией Анны был гнев на отца за то, что тот не потрудился предупредить их заранее и чудовищное событие свалилось на них внезапно.

Половину десятилетия фотография Гиоргиса и Элени, висевшая на стене у очага, помогала Анне и Марии сохранять в памяти образ матери. Но их воспоминания были довольно расплывчатыми, это было просто ощущение некоей материнской доброты и счастливой повседневности. Они давно уже забыли настоящую Элени, у них осталась лишь идеализированная картина матери в традиционном наряде, в длинной пышкой юбке, нарядном фартуке и великолепной вышитой блузке с рукавами до локтя. Элени, с улыбающимся лицом и длинными темными волосами, заплетенными в косу, уложенную вокруг головы, представляла собой некое воплощение критской красоты, застывшей навсегда в тот момент, когда открылся объектив фотокамеры. Окончательность смерти их матери трудно было переварить. Все эти дни девочки лелеяли надежду, что она может еще вернуться, и по мере того, как расходились слухи о неких новых лекарствах, надежды их возрастали. И вдруг…

Рыдания Анны, убежавшей наверх, были слышны на улице и даже на площади. А вот Мария не сразу нашла в себе слезы. Она смотрела на отца и видела, что тот буквально раздавлен горем. Смерть Элени означала не только конец всех его надежд и ожиданий, но и конец дружбы. Его жизнь и так перевернулась вверх дном после отъезда жены на остров, но теперь все изменилось так, что исправить уже ничего нельзя.

– Она ушла спокойно, – сказал он тем вечером Марии, когда они ужинали вдвоем.

Для Анны тоже была поставлена тарелка, но та не захотела спускаться вниз, не говоря уж о том, чтобы поесть.

Они все оказались совершенно не подготовлены к такому удару, к смерти Элени. Ведь их неполная семья должна была означать лишь временное состояние, разве не так? Но теперь сорок дней подряд масляная лампа горела в большой комнате в знак уважения к смерти, а двери и окна их дома были закрыты. Элени похоронили на Спиналонге, под одной из бетонных плит, что составляли тамошнее кладбище, но ее вспоминали в Плаке, и в церкви, стоявшей так близко к морю, что волны лизали ее ступени, горела одинокая свеча.

Через несколько месяцев и Мария, и даже Анна оправились от горя. На время личная трагедия заставила их забыть о событиях в мире, но, когда они выбрались из кокона страданий, все вокруг оставалось, как и прежде.

В апреле дерзкое похищение генерала Крайпе, командующего одним из дивизионов на Крите, усилило напряжение на острове. С помощью бойцов сопротивления союзники устроили засаду на немцев и увезли генерала прямо из штаба рядом с Ираклионом в горы, а потом на южное побережье Крита. Оттуда генерала морем переправили в Египет, и он стал самой ценной добычей союзников за всю войну. Люди боялись, что возмездие за дерзкую акцию станет еще более варварским и жестоким, чем раньше. Но немцы дали понять, что если карательные акции и откладываются ненадолго, они тем не менее последуют. Самая страшная волна репрессий накатилась в мае. Вангелис Лидаки как раз возвращался домой из Неаполи, когда увидел пылавшие деревни.

– Они их просто стерли с лица земли, – непрерывно повторял он. – Сожгли дотла!

Мужчины в баре недоверчиво слушали, как он описывал дым, все еще поднимавшийся над пеплом поглощенных пламенем деревень к югу от гор Лассити, и всех охватывало холодом от ужаса.

Через несколько дней после этого Антонис принес в Плаку экземпляр листовки, распространенной немцами. Время от времени он ненадолго заглядывал в деревню, чтобы его родители знали, что он жив. Тон листовки был угрожающим, как обычно.

Деревни Маргарикари, Локрия, Камарес и Сактурия, а также соседствующие с ними пригороды Ираклиона были стерты с лица земли, а их жители уничтожены.

Эти деревни давали укрытие коммунистическим бандам, все их население мы сочли виновным и достойным наказания за измену.

Бандиты беспрепятственно передвигались в районе Сактурии при полной поддержке местного населения, предоставлявшего им убежище. В Маргарикари предатель Петракгеоргис открыто праздновал Пасху с врагами.

Будьте внимательны, жители Крита! Вы должны понимать, кто ваши настоящие враги, и защищаться от тех, кто навлекает на вас возмездие. Мы постоянно предупреждаем вас, что сотрудничать с британцами опасно. И мы начинаем терять терпение. Германский карающий меч уничтожит каждого, кто поддерживает отношения с бандитами и британцами.

Листок передавали из рук в руки, читали и перечитывали, пока бумага не порвалась. Но листовка ничуть не ослабила решимости деревенских.

– Это только о том и говорит, что они уже впадают в отчаяние, – заявил Лидаки.

– Да, но и мы в неменьшем отчаянии, – возразила его жена. – Как долго мы еще сможем все это терпеть? Если мы перестанем помогать бойцам сопротивления, мы хотя бы сможем спать спокойно.

Разговор продолжался за полночь. Сдаться и сотрудничать с врагом – это было неприемлемо для большинства жителей Крита. Они должны сопротивляться, должны бороться. Кроме того, им просто нравилось воевать. По самому незначительному поводу вспыхивала кровная вражда между семьями, тянувшаяся десятилетия, и мужчины оживали в этих стычках. А вот многие женщины, наоборот, постоянно молились о мире и думали, что их молитвы доходят до Небес, когда читали между строк и замечали явное моральное разложение в среде оккупантов.

Да, распространение подобных угроз вполне могло означать акт отчаяния, но каковы бы ни были причины появления таких листовок, фактом оставалось то, что многие деревни были действительно уничтожены. И каждый дом в них превратился в дымящиеся развалины, а ландшафт вокруг теперь выглядел пугающим из-за обгоревших, скривившихся деревьев. Анна настойчиво твердила отцу, что они должны рассказать немцам все, что они знают.

– Чего ради мы должны рисковать тем, что и Плаку тоже могут уничтожить? – сердилась она.

– Да там в основном пропаганда, – вмешивалась Мария.

– Но не все же! – возражала Анна.

Но не только немцы занимались пропагандой. Британцы тоже начали собственную кампанию и быстро поняли, что это весьма эффективное оружие. Они выпускали листовки, из которых следовало, что положение врага становится все хуже, по Криту расползались слухи о высадке английских частей, и это подстегивало успех сопротивления. Главной темой была «Капитуляция», и немцы то и дело видели огромные буквы «К», бесцеремонно нацарапанные на будках часовых, стенах казарм и автомобилях. Даже в таких относительно спокойных деревнях, как Плака, матери со страхом ждали возвращения сыновей, отправившихся совершать акт вандализма, рисуя эти граффити. Мальчишки же, конечно, были в восторге оттого, что тоже делают свой вклад в общее дело, ни на минуту не задумываясь о том, какой опасности себя подвергают.

Возможно, такие попытки подорвать немецкий дух были незначительны сами по себе, но они помогали изменить общую картину. По всей Европе словно прокатилась приливная волна, и в нацистской твердыне на континенте появились трещины. На Крите немецкий дух пал настолько, что нацистские части начали уходить с острова, а кое-кто просто дезертировал.

Именно Мария заметила, что маленький гарнизон, стоявший в Плаке, внезапно исчез. Обычно немцы ровно в шесть утра демонстрировали свое присутствие, маршируя по главной улице и обратно, по пути останавливая то одного деревенского, то другого и допрашивая его.

– Что-то странное случилось, – сказала Мария Фотини. – Что-то не так.

На выяснение этого много времени не понадобилось. Было уже десять минут седьмого, а знакомого стука подбитых железом ботинок все еще не было слышно.

– Ты права, – согласилась Фотини. – Тихо.

Напряжение, повисшее в воздухе, все нарастало.

– Пойдем-ка прогуляемся, – предложила Мария.

И обе девушки, вместо того чтобы отправиться на берег, как они это обычно делали, зашагали по главной улице. Прямо к тому дому, в котором разместились немцы. Входная дверь и ставни оказались распахнутыми настежь.

– Давай подойдем поближе, – предложила Фотини. – Хочу посмотреть, что там внутри.

Она подкралась к дому на цыпочках и осторожно заглянула в выходившее на улицу окно. Увидела стол, на котором стояла только пепельница, переполненная окурками, и четыре стула, причем два из них валялись на полу.

– Похоже на то, что они ушли, – взволнованно сказала она. – Я зайду туда.

– Ты уверена, что там никого нет? – спросила Мария.

– Очень даже уверена, – прошептала Фотини, шагая через порог.

Если не считать разного мусора и пожелтевших немецких газет, разбросанных на полу, дом был совершенно пуст. Девушки побежали домой, чтобы сообщить новость Павлосу, и тот тут же поспешил в бар. Через час весть уже разлетелась по всей деревне, и в этот вечер площадь была полна людей, праздновавших освобождение их маленького уголка острова.

Всего через несколько дней, 11 октября 1944 года, был освобожден Ираклион. Примечательно было то, что в отличие от всех кровопролитных событий предыдущих лет немецкие части просто ушли через городские ворота, не потеряв ни единой жизни, – жестокие наказания оставили для тех, кто сотрудничал с врагом. Однако немецкие части оставались еще в западной части Крита, и прошло несколько месяцев до того, как ситуация окончательно изменилась.

Как-то утром в начале лета следующего года Лидаки слушал в баре радио. Он с обычной небрежностью мыл стаканы, оставшиеся с вечера, окуная их в таз с мутной водой перед тем, как вытереть тряпкой, которой до этого вытирал лужи на полу. Он слегка рассердился, когда музыка вдруг оборвалась ради выпуска новостей, но тут же насторожил уши, услышав торжественный тон диктора.

– Сегодня, восьмого мая тысяча девятьсот сорок пятого года, Германия официально капитулировала. Через несколько дней все немецкие части будут выведены из области Ханьи и Крит снова станет свободным!

Опять заиграла музыка, а Лидаки все гадал, не почудилось ли ему все это. Он высунулся из дверей бара и увидел Гиоргиса, спешившего к нему.

– Ты слышал? – спросил Гиоргис.

– Слышал! – воскликнул Лидаки.

Все действительно было правдой. Немецкая тирания закончилась. Хотя жители Крита никогда не сомневались в том, что прогонят врага со своего острова, они не сдерживали радость, когда момент этот действительно наступил. Теперь должен был начаться всем праздникам праздник.

Часть 3

Глава 10

1945 год

Ощущение было таким, словно все они долго дышали отравляющим газом, а теперь снова вдохнули чистый воздух. Члены сопротивления вернулись в свои деревни, пройдя для этого иногда сотни миль, и все новые бутылки ракии открывались, чтобы отметить каждое возвращение. Через две недели после окончания оккупации был день святого Константина, и этот праздник дал повод наплевать на осторожность. Тучи развеялись, их сменило радостное безумие. По всему Криту на вертелах жарились жирные козы и хорошо откормленные овцы, фейерверки взрывались в небе над островом, напоминая кое-кому о взрывах, уничтоживших их жилища, и о ракетах, горевших в небе в первые дни войны. Но никто не сосредотачивался на подобных сравнениях, всем хотелось смотреть вперед, а не назад.

В день святого Константина девушки Плаки надели свои лучшие наряды. Они пошли в церковь, вот только головы у них были заняты вовсе не святым событием. На этих красавиц не налагали слишком строгих ограничений, потому что продолжали смотреть на них как на невинных детей, и предполагалось, что они должны вести себя соответственно. Лишь позже, когда родители вдруг замечали созревшую в дочери женственность, они начинали присматривать за ней, иной раз основательно запоздав. К этому времени многие из девушек успели украдкой поцеловаться с деревенскими парнями и назначить им тайные свидания в оливковых рощах.

Хотя ни Мария, ни Фотини пока что ни с кем не целовались, Анна уже научилась отлично флиртовать. Она чувствовала себя счастливой, как никогда, находясь в компании молодых людей. Девушка встряхивала роскошной гривой волос и одаряла всех сияющей улыбкой, зная, что поклонники взгляда отвести от нее не могут. Она была как кошка, пригревшаяся на солнышке.

– Сегодня вечером будет нечто особенное, – заявила как-то Анна. – Я просто чувствую это!

– Почему? – спросила Фотини.

– Почти все парни уже вернулись домой, вот почему! – ответила Анна.

В деревне было несколько десятков юношей, которые в начале оккупации мальчишками уходили бороться с врагом. Теперь некоторые из них присоединились к коммунистам и решили продолжать борьбу с силами правого крыла, набиравшего силу в материковой Греции, создавая новые проблемы в стране и учиняя кровопролития.

Брат Фотини Антонис был одним из тех, кто вернулся в Плаку. Симпатизируя левым идеям и новой кампании на материке, он все же после четырех лет отсутствия рад был вернуться домой. Он ведь боролся за Крит и здесь хотел остаться. За время отсутствия Антонис вырос, стал крепким, жилистым и совсем не походил на того истощенного парнишку, который после первых месяцев войны пробирался в деревню, чтобы повидать родных. Он отрастил теперь не только усы, но и бороду, что добавляло лет пять к его двадцати трем. Антонис жил на диете, состоявшей из горных трав, змей и диких зверей, каких удавалось поймать, выносил и крайнюю жару, и крайний холод, воспитавших в нем волю.

Именно к романтической фигуре Антониса устремилось в тот вечер сердце Анны. Она, конечно, была в этом не одинока, но не сомневалась в том, что получит от него хотя бы поцелуй. Антонис был высок, строен, еще до начала танцев Анна постаралась, чтобы он ее заметил. А если бы такого не случилось, он оказался бы единственным мужчиной в деревне, умудрившимся не обратить внимания на Анну. Все и всегда сразу замечали ее присутствие, и не только потому, что она была на полголовы выше других девушек, но и потому, что волосы у нее были длиннее, кудрявее и блестели сильнее, чем у других; даже когда она заплетала их в косы, они достигали бедер. Белки ее огромных овальных глаз были такими же яркими, как ослепительные хлопчатобумажные блузки, какие носили все девушки. А жемчужные зубы сверкали, когда Анна смеялась и болтала с подружками, прекрасно сознавая, что ее красота привлекает взгляды всех молодых людей, стоявших на площади в ожидании момента, когда музыка возвестит о начале праздника. Другие девушки бледнели в ее тени.

Столы и стулья уже были расставлены по трем сторонам площади, а по четвертой стороне красовался другой стол, особый, – это были установленные на козлах доски, нагруженные десятками блюд с сырными лепешками, пряными колбасами, сладким печеньем, горами апельсинов с восковой кожицей и зрелых абрикосов. Аромат бараньего жаркого расплывался над площадью, заставляя рты наполняться слюной. Такие события всегда шли по строгим правилам. Еда и питье – это позже, а сначала будут танцы.

Сперва юноши и мужчины стояли отдельно, разговаривая между собой, а девушки, взволнованно хихикая, собрались в сторонке. Но это ненадолго. Заиграл оркестр, все закружились, притопывая. Мужчины и женщины поднялись со своих мест, девушки и юноши устремились навстречу друг другу. И вскоре пыльная площадь заполнилась танцующими. Анна знала, что в процессе хоровода, когда женщины меняются местами, она обязательно окажется напротив Антониса и несколько секунд они будут танцевать в паре, прежде чем начнется очередной круг перемен. Она спрашивала себя: «Как мне заставить его видеть во мне не просто подругу его младшей сестренки?»

Но ей не пришлось особо стараться. Антонис уже был напротив. Медленные па танца пентозали дали Анне те несколько мгновений, которые были ей нужны, чтобы заглянуть под черную бахрому традиционной шляпы Антониса. Это была шапка воина – сарики, какую теперь носили многие молодые люди, чтобы показать: они уже стали мужчинами – не потому, что пришло время, а потому, что на их руках была кровь врага. Сам Антонис убил не одного, а нескольких вражеских солдат. И он молился о том, чтобы никогда больше не слышать крика испуга и изумления, когда его нож вонзался в мягкую плоть между лопатками врага, не слышать сдавленного вздоха, который следовал за этим… Он никогда не ощущал это как победу, но это давало ему право сравнивать себя с бесстрашными воинами прошлого Крита – палликарами, носившими бриджи и высокие сапоги.

Анна одарила сверкающей улыбкой этого мальчика, ставшего мужчиной, но тот не улыбнулся в ответ. Его черные глаза лишь пристально смотрели в глаза Анны, и она испытала облегчение, когда пришло время менять партнеров. Общий танец закончился, а сердце Анны все еще отчаянно билось, она вернулась к компании подружек, наблюдавших, как юноши, среди которых был и Антонис, кружили теперь перед ними под новую мелодию, словно некий мужской калейдоскоп. Их башмаки взлетали в воздух, когда мужчины подпрыгивали, и они с удивительной синхронностью склоняли головы, когда трехструнная лира издавала пронзительный аккорд, ее поддерживала флейта, и танец продолжался с невероятной энергией, не угасавшей до последнего па.

Замужние женщины и вдовы тоже с удовольствием наблюдали за этой акробатикой, хотя представление предназначалось не для них, а для заневестившихся красавиц, столпившихся в углу площади. Антонис кружился вместе со всеми, но, когда флейты и барабаны довели мелодию до кульминации, Анна уже была уверена, что этот красавец-воин танцует только для нее. Все зрители зааплодировали и восторженно закричали, едва мужской танец закончился, а уже через несколько секунд начался следующий. Теперь на пыльную площадку в центре вышли мужчины постарше.

Анна была дерзкой особой. Она отошла от кружка подруг и приблизилась к Антонису, который наливал себе вина из огромного глиняного кувшина. Хотя Антонис много раз видел девушку у себя дома, до сегодняшнего вечера он ее почти не замечал. До оккупации Анна была в его глазах просто маленькой девочкой, теперь же ее место заняла женщина с роскошной фигурой.

– Привет, Антонис! – смело заговорила Анна.

– Привет, Анна.

– Ты, должно быть, учился танцевать, пока тебя не было дома, – сказала она, – иначе не справился бы.

– В горах мы только коз и видели, – весело ответил Антонис, – но они очень проворные, так что, возможно, мы кое-чему у них научились.

– А можем мы с тобой потом потанцевать? – спросила Анна, перекрикивая пронзительные звуки лир и стук барабанов.

– Да, – улыбнувшись, кивнул Антонис.

– Хорошо. Буду ждать. Вон там, – сказала Анна и вернулась к подругам.

У Антониса возникло ощущение, что Анна предложила ему нечто большее, чем просто танец. Как только зазвучала подходящая музыка, он подошел к ней, взял за руку и повел в круг. Обхватив девушку за талию, он вдыхал ее неописуемый, чувственный, ни на что не похожий аромат. Запах роз и лаванды и в сравнение с ним не шел. Когда танец закончился, Антонис ощутил на ухе горячее дыхание Анны.

– Встретимся за церковью, – шепнула она.

Анна отлично знала, что даже во время такого веселья прогулка к церкви в день какого-либо святого выглядит совершенно нормально. Она быстро направилась к переулку за церковью, через несколько мгновений Антонис тоже был там и на ощупь обнял ее в темноте. Полураскрытые губы Анны мгновенно нашли губы Антониса.

Хотя Антонис давно уже научился платить женщинам, так его никогда не целовали. В последние месяцы войны он стал постоянным посетителем борделей в Ретимноне. Тамошние женщины любили бойцов сопротивления и обслуживали их по особому тарифу, в особенности если они были так же хороши собой, как Антонис. Это, кстати, был единственный бизнес, который процветал во время оккупации, – мужчины искали хоть какого-то утешения в долгой разлуке с женами, а юноши пользовались случаем, чтобы приобрести сексуальный опыт, какой невозможно было приобрести под пристальными взглядами жителей их родных деревень. Но все это не имело отношения к любви. И вот теперь, в объятиях женщины, которая целовалась, как проститутка, но была, скорее всего, девственницей, Антонис ощутил истинное, искреннее желание. Тут невозможно было ошибиться. Все его тело жаждало продолжения поцелуя. Ум Антониса работал быстро. Он вернулся домой, и от него ожидали, что он женится и осядет в деревне, а тут перед ним оказалась женщина, жаждавшая любви, она в буквальном смысле ждала его у его порога, как она это делала с самого детства. Она должна принадлежать ему. Так задумано судьбой.

Они наконец разжали объятия.

– Надо нам вернуться на площадь, – сказала Анна, понимая, что отец быстро заметит ее отсутствие, если она еще здесь задержится. – Но давай вернемся порознь.

Анна выскользнула из тени и вошла в церковь, где потратила несколько минут на то, чтобы зажечь свечу перед иконой Богоматери; ее губы, еще горячие и влажные после поцелуя Антониса, беззвучно шептали молитву.

Когда Анна вернулась на площадь, там царила суматоха. Подъехал автомобиль с закрытым кузовом – один из немногих на острове, где большинство людей передвигались либо на своих двоих, либо на спинах четвероногих помощников. Анна остановилась, чтобы посмотреть на выходивших из машины пассажиров. Водитель, представительный мужчина в возрасте за шестьдесят, был немедленно опознан толпой как Александрос Вандулакис, глава семьи богатых землевладельцев, живших на огромной ферме рядом с Элундой. Вандулакис был человеком популярным, и его жену, Элефтерию, тоже все любили. Они наняли на работу не меньше десятка человек из деревни, включая Антониса, – в основном таких, кто только что вернулся домой после долгих месяцев в сопротивлении. Платили Вандулакисы щедро, хотя некоторые язвительно замечали, что они вполне могут себе это позволить. Источником их благосостояния были не только тысячи гектаров оливковых рощ. Они владели такими же большими землями еще и на плодородном плато Ласити, где выращивали огромные урожаи картофеля, зерна и яблок, что и давало им гарантированный круглогодичный доход. Прохладный климат этого плато, что лежало на высоте в восемьсот метров над уровнем моря, редко подводил, неурожаев там почти не случалось, а зеленые поля питались обильной влагой тающих на вершинах гор снегов, окружавших их.

Сами же Александрос и Элефтерия частенько проводили самые жаркие месяцы в Неаполи, примерно в двадцати километрах от Плаки, где у них имелся просторный дом с городскими удобствами, а поместье в Элунде оставляли под присмотр своего сына Андреаса. В общем, состояние у них было немалое.

Однако ничего удивительного в том, что такая богатая семья завернула в деревню, чтобы попраздновать вместе с рыбаками, пастухами и теми, кто работал на земле, не было. Такое было в обычае на всем Крите. Любой деревенский житель точно так же мог зайти на праздник к богатым землевладельцам, потанцевать там и вкусно поесть, если сам жил где-то неподалеку. Тем более теперь, после окончания войны, во время которой страдали в равной мере и бедные, и богатые, всем хотелось отпраздновать освобождение. Радость и волнение были одинаковы у всех – и у тех, кто владел десятью оливковыми деревьями, и у тех, кто имел их сто тысяч.

С заднего сиденья автомобиля выбрались две дочери Вандулакисов, а за ними – их старший брат Андреас. Богачей тут же радостно приветствовали, пригласили к лучшему столу, чтобы те могли хорошо видеть танцы. Но Андреас не стал рассиживаться.

– Идем, – позвал он сестер, – давайте и мы танцевать!

Он схватил обеих за руки и потащил в круг, где они тут же смешались с толпой танцующих, потому что одеты были так же, как любая деревенская девушка.

Анна наблюдала за ними. Кое-кто из ее подружек уже присоединился к танцующим, и Анну вдруг словно ударило: она сообразила, что если они могут встать в хоровод и взять за руку Андреаса Вандулакиса, то и она ведь может. Анна присоединилась к следующему пентозали и точно так же, как меньше часа назад она смотрела на Антониса, устремила пристальный взгляд на Андреаса.

Танец вскоре закончился. Барашек уже зажарился и был разрезан на толстые ломти, тарелки передавались из рук в руки. Андреас вернулся к своим родным, но его мысли блуждали где-то на стороне.

Андреасу исполнилось уже двадцать пять, и родители настаивали на том, чтобы он подыскал себе жену. Александрос и Элефтерия были весьма разочарованы тем, что сын отказывал во внимании всем до единой дочерям их друзей и знакомых. Одних он называл скучными, других плаксивыми, третьих просто никакими. Хотя за любой из этих девушек готовы были дать солидное приданое, Андреас не желал иметь с ними ничего общего.

– А кто такая вон та девушка с изумительными волосами? – спросил он сестер, показывая на Анну.

– А нам откуда знать? – дружно откликнулись сестры. – Просто какая-то местная.

– Она очень красивая, – сказал Андреас. – Мне бы хотелось иметь вот такую жену.

При этих словах Элефтерия и Александрос обменялись взглядами. Элефтерия считала, что раз уж для них не имеет значения состояние невесты, потому что это никак не отразится на жизни их сына, то не все ли равно, на ком он женится? У самой Элефтерии в свое время вовсе не было таких денег, как у Александроса, но это ничуть им не помешало. Матери хотелось, чтобы ее сын был счастлив, и если он сделает такой выбор, значит так тому и быть.

Андреас подошел к девушкам, сидевшим кружком и пальцами выбиравшим из тарелок кусочки мяса понежнее. Во внешности Андреаса не было ничего примечательного: от отца он унаследовал крупные черты лица, от матери – не слишком крепкое сложение, но состояние его семьи сразу выделяло его среди других мужчин, собравшихся здесь, если, конечно, не считать самого Александроса Вандулакиса.

Девушки смутились, когда заметили, что Андреас идет к ним, и поспешили вытереть руки об юбки и облизнуть жир с губ.

– Кто-нибудь еще хочет потанцевать? – небрежно спросил Андреас, глядя в упор на Анну.

Он держался как человек, уверенный в своем социальном превосходстве, и ответ тут мог быть только один. Встать и принять предложенную руку.

Свечи на столах уже догорели, но к этому времени встала луна, бросавшая яркий свет с угольно-черного неба. Ракия и вино лились рекой, музыканты, разгоряченные общим весельем, играли все быстрее и быстрее, пока танцоры один за другим не закружились снова по площади. Андреас привлек Анну ближе. Настал тот час, когда традиция обмениваться партнерами могла быть уже нарушена, и Андреас твердо решил, что ни за что не поменяет эту девушку на какую-нибудь хромую матрону с редкими зубами. Анна была безупречна. Никто не мог с ней сравниться.

Александрос и Элефтерия Вандулакисы наблюдали за тем, как их сын обхаживает эту женщину, но не одни они интересовались этой парой. Антонис, сидевший за столом вместе со своими друзьями, напился до бесчувствия, когда понял, что именно происходит прямо у него на глазах. Мужчина, на которого он работал, явно соблазнял его девушку. И чем больше Антонис пил, тем несчастнее становился. Он не был настолько удручен даже тогда, когда во время войны ему приходилось спать на склонах холмов прямо под открытым небом, выносить бешеные зимние ветра и проливные дожди. Разве мог он теперь удержать Анну, если придется соперничать с человеком, который наследовал чуть ли не половину Лассити?

В дальней стороне площади Гиоргис играл в триктрак с мужчинами постарше. Его взгляд то и дело отрывался от доски, устремляясь к площади, где Анна продолжала танцевать с самым желанным из всех женихов по эту сторону Айос-Николаоса.

Семейство Вандулакис собралось наконец уезжать. Мать Андреаса чувствовала, что сыну, конечно, не захочется сейчас возвращаться домой, но следовало подумать о репутации этой деревенской красавицы, к которой он проявил столь пылкий интерес, так что очень важно было увести его. Но ведь ее сын не дурак. Если он собирается нарушить все традиции и решил сам выбрать себе жену, вместо того чтобы согласиться с выбором родителей, ему необходимо добиться их поддержки и согласия.

– Послушай, – сказал он Анне, – мне пора уходить, но я хочу снова тебя увидеть. Завтра я отправлю тебе записку. И напишу, когда мы могли бы снова встретиться.

Он говорил тоном человека, привыкшего отдавать приказы, ожидая, что их беспрекословно выполнят. Но Анна ничего не имела против, поскольку уже видела, что это знакомство принесет ей пользу. В конце концов, это для нее единственный путь бегства из Плаки.

Глава 11

Эй! Антонис! На минутку! – Оклик прозвучал небрежно, это был приказ хозяина своему слуге.

Андреас остановил свой грузовик невдалеке от того места, где Антонис вырубал старые, уже бесплодные оливковые деревья, и помахал рукой. Антонис прекратил работу и опустил топор. Он пока еще не привык к небрежным окликам молодого хозяина. Блуждая в последние годы по горам, Антонис, хотя и испытывал немалые трудности, все же наслаждался свободой и независимостью, ему было трудно привыкнуть и к тяжелому повседневному труду, и к мысли о том, что он должен немедленно выполнять любой приказ хозяина. Кроме того, Антонис испытывал чувство негодования по отношению к этому мужчине, который сейчас стоял на ступеньке грузовика и махал ему рукой. Антонису хотелось опустить лезвие топора прямо на шею Андреасу Вандулакису.

Антонис весь блестел от пота. На лбу выступили капли, рубашка прилипла к спине. Стоял всего лишь конец мая, но жара уже была невыносимой. Антонис с независимым видом откупорил бутыль, сделанную из сухой тыквы, и глотнул воды.

Анна… До прошлой недели Антонис почти не замечал ее, совершенно о ней не думал, но в тот вечер, в праздник святого, эта девушка пробудила в нем такую страсть, что Антонис почти лишился сна. Он снова и снова мысленно повторял момент их объятия. Это длилось каких-то десять минут, а может, и меньше, но для Антониса каждая пролетевшая секунда была целым днем. А потом все закончилось. Прямо у него на глазах его лишили всякой надежды. Антонис наблюдал за Андреасом Вандулакисом с той минуты, как тот приехал в деревню, видел, как Андреас танцевал с Анной. Линия фронта еще не обозначилась, а он уже знал, что война проиграна. Обстоятельства были против него.

Антонис ленивым шагом направился к Андреасу, который, впрочем, не обратил никакого внимания на нюансы его поведения.

– Ты ведь живешь в Плаке? – спросил Андреас. – Я хочу, чтобы ты доставил вот это. Сегодня. – Он протянул Антонису конверт. Антонису и смотреть было не нужно, чтобы понять, чье имя на нем написано.

– Ну, передам как-нибудь, – ответил он с притворным равнодушием, складывая конверт пополам и засовывая его в задний карман штанов.

– Я хочу, чтобы ты передал это сегодня! – сурово произнес Андреас. – Так что не забудь.

Мотор его грузовика громко взревел, и Андреас быстро уехал, превращая пересохшую землю в серое облако, что надолго повисло в воздухе, наполняя легкие Антониса пылью.

– Да какого черта я должен тащить это проклятое письмо? – закричал Антонис, когда Андреас уже исчез из вида. – Пропади ты пропадом!

Он прекрасно понимал, что это письмо лишь усилит его собственные горести, но знал и то, что у него нет выбора, кроме как передать его Анне. Андреас Вандулакис быстро узнал бы, если бы Антонис не выполнил его поручение, и за это пришлось бы всерьез расплатиться. Весь этот долгий день конверт шуршал в кармане Антониса. Конверт даже потрескивал, когда Антонис садился, и он мучился желанием разорвать его, смять в ком и швырнуть куда-нибудь в канаву или бросить в маленький костер, который он развел, чтобы сжечь разные мелкие ветки, оставшиеся от рубки, и наблюдать за тем, как тот сгорает. Но чего Антонису совсем не хотелось, так это вскрыть конверт. Он бы просто не нашел в себе сил, чтобы прочитать записку. Да ему это и не нужно было. И так совершенно ясно, о чем там говорится.

Анна очень удивилась, увидев на крыльце своего дома Антониса. Он постучал в дверь, надеясь, что Анны нет дома, но она сама вышла на порог с той же широкой улыбкой, которой одаряла без разбора всех, кто только встречался ей на пути.

– У меня письмо для тебя, – сообщил Антонис прежде, чем Анна успела заговорить. – От Андреаса Вандулакиса.

Имя буквально застряло у него в горле, но Антонис ощутил даже некоторое удовлетворение оттого, что сумел его произнести, никак не выдав своих чувств. Глаза Анны расширились от изумления.

– Спасибо, – сказала она, беря теперь уже смятый до невозможности конверт и стараясь не встречаться с Антонисом взглядом.

Анна держалась так, словно забыла об их лихорадочных объятиях. Неужели для нее это ничего не значило, гадал Антонис. В тот момент могло показаться, что это начало чего-то особенного, но теперь он видел, что поцелуй, значивший для него так много, наполнивший его ожиданием и предвкушением, для Анны был лишь мгновением случайного наслаждения.

Анна переступила с ноги на ногу, и Антонис понял, что ей не терпится распрощаться с ним. Сделав шаг назад, она откланялась и закрыла дверь. Дверь хлопнула так, словно Анна дала Антонису пощечину.

Оказавшись внутри, Анна села на низкий столик и дрожащими руками вскрыла конверт. Ей хотелось насладиться этим моментом. Что она рассчитывала найти внутри? Открытое изъявление страсти? Слова, которые воспламенили бы листок бумаги, будто какой-нибудь фейерверк? Нежности, такие же трогательные, точно вид падающей звезды в ясную ночь? Как и все восемнадцатилетние девушки, Анна ожидала поэтичности и была весьма разочарована письмом, легшим на стол перед ней.

Милая Анна!

Я хочу снова с тобой встретиться. Ты не могла бы прийти вместе с твоим отцом к нам на обед в следующее воскресенье? Мои мать и отец хотят познакомиться с вами обоими.

Твой Андреас Вандулакис

Хотя содержание письма и взволновало Анну, потому что еще на шаг приблизило ее к бегству из Плаки, официальный тон ее охладил. Наверное, письмо так выглядит, потому что Андреас наслаждается своим высоким образованием и тем, как он умеет обращаться со словами, вот только чувств в этой торопливо нацарапанной записке было не больше, чем в учебнике грамматики древнегреческого языка, о котором Анна с радостью забыла, едва закончив школу.

А дальше был тот обед, а потом еще несколько. Анну всегда сопровождал отец, в соответствии со строгим этикетом, который в подобной ситуации строго соблюдался людьми и очень богатыми, и очень бедными. Таких обедов состоялось шесть. И каждый раз все происходило одинаково. За отцом и дочерью в полдень приезжал слуга на автомобиле Александроса Вандулакиса и отвозил их в величественный городской дом в Неаполи, а потом, ровно в половине четвертого, доставлял обратно домой.

Там тоже все шло одинаково. По прибытии гостей вели в светлую гостиную, где предметы обстановки имели нарядную резьбу, нарядную расшитую обивку и все, что можно, украшали белые кружева, а огромный шкаф с застекленными дверцами демонстрировал целую коллекцию прекрасного, почти прозрачного фарфора. Здесь Элефтерия Вандулакис предлагала гостям маленькую тарелочку с засахаренными фруктами и крошечные рюмочки ликера, и как только с этим было покончено, слуга уносил поднос.

Потом они шли в сумрачную столовую, где с обшитых деревом стен пристально смотрели усатые предки. И даже здесь сохранялся официальный тон. Появлялся Александрос и, перекрестившись, обычно говорил:

– Рад вас видеть, добро пожаловать.

Гости на это отвечали в унисон:

– Рады вас видеть.

Каждый раз все было совершенно одинаково, и Анна уже по минутам знала, что произойдет дальше.

Раз за разом они усаживались на стулья с высокими резными спинками перед темным, до блеска отполированным столом, вежливо пробуя каждое из предложенных хозяином блюд. Элефтерия изо всех сил старалась, чтобы ее гости чувствовали себя как можно свободнее. Много лет назад она и сама прошла через такие же тяжкие испытания, когда предыдущее поколение семьи Вандулакис изучало ее, выясняя, подходит ли она в жены Александросу. Элефтерия помнила ту невыносимую напряженность так, словно все это было вчера.

Несмотря на все усилия этой доброй женщины, беседа шла с трудом. Гиоргис и Анна остро осознавали то, что их исследуют. Но этого и следовало ожидать. Если это называлось ухаживанием – а никто и не отрицал, что это именно оно, – то необходимо было соблюсти все правила и все условия обручения.

К моменту седьмого обеда семья Вандулакис перебралась в огромный дом в своем обширном поместье в Элунде, где они всегда проводили время между сентябрем и апрелем. Терпение Анны начинало иссякать. Они с Андреасом ни разу не оставались наедине с того танца в мае.

– Это же нельзя назвать встречей наедине, если на нас пялилась вся деревня! Ну почему все так долго тянется? – жаловалась Анна Фотини и ее матери.

– Так лучше для вас обоих и для ваших семей. Зачем же спешить? – весьма мудро ответила Савина.

Анна, Мария и Фотини собрались тогда в доме Ангелопулосов, где предположительно должны были учиться шитью. Но на самом деле они только и делали, что снова и снова обсуждали ситуацию с Вандулакисами. К тому времени Анна уже чувствовала себя как какое-нибудь животное, выставленное на местном рынке, – животное, которое осматривают, оценивая его пригодность для дела. Наверное, ей следовало немного умерить свои ожидания. Однако Анна не теряла надежду. Ей уже исполнилось восемнадцать, школьные дни давно остались позади, и теперь у нее была только одна цель: удачно выйти замуж.

– Ладно, буду смотреть на следующие месяцы как на игру в ожидание, – сказала она. – Да и в любом случае за мной присматривает отец.

А заботы о Гиоргисе теперь легли на Марию. Она понимала, что ей придется надолго остаться дома и забыть о том, чтобы стать учительницей. Так что она прикусила язычок. Даже в лучшие времена столкновения с Анной ничем хорошим не грозили.

Только к следующей весне Александрос Вандулакис удовлетворился исследованием и решил, что, несмотря на разницу в состоянии и социальном положении, его сын не ошибется, назвав Анну своей невестой. В конце концов, она удивительно хороша собой, достаточно умна и явно предана Андреасу. И однажды, после очередного обеда, два отца вернулись в гостиную. Александрос Вандулакис был откровенен:

– Мы все прекрасно осознаем неравенство возможного союза, но я надеюсь, договоримся. Моя жена убедила меня, что наш сын будет куда счастливее с вашей дочерью, чем с какой-либо другой женщиной из тех, кого он знает. Так что, если Анна станет хорошо выполнять свой долг жены и матери, у нас возражений не найдется.

– Но я не могу дать за ней большого приданого, – напомнил об очевидном Гиоргис.

– Мы это прекрасно понимаем, – ответил Александрос. – Ее приданым как раз и станет обещание быть хорошей женой и делать все, что в ее силах, чтобы помочь мужу управлять имением. А это серьезная работа, тут нужна хорошая женщина. Я собираюсь через несколько лет отойти от дел, так что на плечи Андреаса ляжет большая ноша.

– Я уверен, что Анна будет стараться изо всех сил, – ответил Гиоргис.

Он чувствовал себя не в своей тарелке. Масштабы власти и богатства этой семьи пугали его, они как бы отражались в размерах всего, что окружало его в этом доме: огромные темные предметы обстановки, дорогие ковры и занавеси, драгоценные иконы, висевшие на стенах, – все это демонстрировало значимость Вандулакисов. Но Гиоргис твердил себе, что совершенно не важно, как он сам себя здесь чувствует. Значение имело только то, сумеет ли Анна привыкнуть к подобному великолепию. Но все выглядело так, словно ей тут легко и просто, хотя, на взгляд самого Гиоргиса, этот дом был таким же чужим, как какая-нибудь далекая страна. Анна могла аккуратно пить из дорогих бокалов, изящно ела и разговаривала так, словно была рождена для такой жизни. Но Гиоргис, конечно же, отлично видел, что его дочь просто ловко играет роль.

– Немаловажно также, что ваша дочь получила хорошее базовое образование. Ваша жена отлично ее учила, кириос Петракис.

При упоминании об Элени Гиоргис умолк. Семья Вандулакис знала лишь то, что мать Анны умерла несколько лет назад, но Гиоргис не намеревался рассказывать им больше.

Когда в тот день они вернулись домой, Мария уже ждала их. Она как будто знала, что сегодняшняя встреча была решающей.

– Ну как? – спросила она сестру. – Он сделал тебе предложение?

– Пока нет, – ответила Анна. – Но я знаю, что это скоро случится.

Мария понимала: ее сестре больше всего на свете хочется стать Анной Вандулакис, и ей тоже этого хотелось, ради Анны. Ведь тогда сестра перенеслась бы из Плаки в совершенно другой мир, о котором всегда мечтала, где ей не пришлось бы готовить, убирать, штопать и прясть.

– У них нет никаких иллюзий насчет меня, – сказала Анна. – Они отлично знают, в каком доме мы живем и что я не принесу с собой приданого, разве что несколько украшений, оставшихся после мамы, только и всего.

– Так они знают о маме? – недоверчиво перебила ее Мария.

– Нет, только то, что папа – вдовец, – ответила Анна. – И больше им знать ничего не нужно.

На этом разговор сестер о матери закончился, как будто захлопнулась крышка какой-нибудь коробки.

– Что же будет дальше? – спросила Мария, быстро уходя от опасной темы.

– Я жду, – сказала Анна. – Жду, когда он сделает предложение. Но это просто пытка какая-то, я, наверное, умру, если он не поторопится.

– Он не замедлит, я уверена. Он явно любит тебя. Все так говорят.

– Кто это «все»? – резко спросила Анна.

– Ну, я точно не знаю, но, если верить Фотини, в их поместье все так думают.

– А что еще говорит Фотини?

Мария поняла, что сказала лишнее. Хотя раньше между сестрами почти не было секретов, в последние месяцы все изменилось. Фотини доверилась Марии, рассказав об одержимости ее брата Анной и о том, как ему тяжело постоянно слышать разговоры рабочих в поместье, они ведь только и болтали что о предстоящем обручении сына их хозяина с простой девушкой из деревни. Бедный Антонис.

Но Анна пристала к Марии, пока та не сдалась.

– Это все Антонис. Он ужасно в тебя влюблен, ты должна это знать. Он рассказывает Фотини все сплетни, и там, в поместье, все говорят, что Андреас собирается просить тебя стать его женой.

На мгновение Анна почувствовала себя польщенной тем, что является центром размышлений и обсуждений. Ей нравилось быть предметом повышенного внимания и захотелось узнать больше.

– А что еще они говорят? Ну же, Мария, расскажи!

– Говорят, что женится не на равной.

Это было совсем не то, чего ожидала услышать Анна.

– Мне-то какое дело до того, что они думают? – резко откликнулась она. – Почему бы мне не выйти замуж за Андреаса Вандулакиса? Я уж точно не собираюсь выходить за кого-нибудь вроде Антониса Ангелопулоса! У него же ничего нет, кроме той рубахи, что на нем!

– Ну, вряд ли стоит так говорить о брате нашей лучшей подруги… да и в любом случае у него ничего нет, потому что он сражался за нашу родину, пока другие люди сидели дома и набивали карманы!

Последние слова Марии укололи Анну слишком сильно. Она бросилась на сестру, и Мария, как всегда в тех случаях, когда имела неосторожность поспорить с несдержанной Анной, предпочла просто сбежать. Она выскочила из дома и, будучи лучшей бегуньей, чем Анна, вскоре скрылась из вида, углубившись в путаницу узких улочек на дальнем конце деревни.

Марию огорчила собственная выходка. В отличие от ее ветреной сестры, чьи чувства, мысли и действия постоянно менялись в зависимости от момента, Мария была девушкой рассудительной. Обычно она держала при себе и свои мнения, и свои чувства, видя, как часто людям приходится сожалеть о взрывах эмоций или неосторожных словах. За последние годы Мария научилась владеть чувствами гораздо лучше, чем прежде. Она старалась выглядеть довольной, прежде всего, чтобы оградить от переживаний отца. Но случалось, она позволяла себе роскошь стихийного взрыва, и тогда это выглядело как гром среди ясного дня.

Несмотря на мнение рабочих в имении и не до конца угасшие опасения Александроса Вандулакиса, обручение все же состоялось в апреле. После обеда, прошедшего даже более напряженно, чем обычно, молодых людей оставили наедине в полутемной гостиной. Ожидание тянулось так долго, что в тот момент, когда Андреас наконец попросил ее руки, Анна почти ничего не почувствовала. Она столько раз проигрывала в уме эту сцену, что в результате ей стало казаться, что она некая актриса и все происходит на сцене. Все было как-то нереально, странно…

– Анна, – начал Андреас, – мне нужно кое-что тебе сказать.

Не было в его предложении ничего романтического, будоражащего воображение, или хоть чуть-чуть волшебного. Оно выглядело таким же простым и конструктивным, как доски пола, на котором они стояли.

– Ты выйдешь за меня замуж?

Анна достигла своей цели, выиграла спор с самой собой и утерла нос тем, кто мог думать, что она не сумеет стать членом семьи землевладельцев. Это было ее первой мыслью в тот момент, когда она взяла Андреаса за руку и впервые крепко и страстно поцеловала.

Как того требовал обычай, в период обручения будущие родственники осыпáли Анну подарками. Прекрасные платья, шелковое белье и дорогие безделушки были куплены специально для нее. Хотя Гиоргис не мог обеспечить дочь как следует, к тому моменту, когда Анна наконец стала Вандулакис, она не выглядела нищенкой.

– Знаешь, у меня как будто каждый день именины, – сказала Анна Фотини, пришедшей взглянуть на последнюю посылку с роскошными вещами, доставленную из Ираклиона.

Маленький домик в Плаке теперь наполняли экстравагантные ароматы. В послевоенное время, когда пара шелковых чулок была доступна только самым богатым женщинам, приданое Анны стало зрелищем, на которое желали взглянуть все деревенские девушки. Жемчужно-белые бюстгальтеры и атласные ночные рубашки лежали в нарядных коробках в слоях хрустящей папиросной бумаги, как в голливудских фильмах. Когда Анна доставала какую-нибудь вещицу, чтобы показать подругам, нежная ткань скользила между ее пальцами, точно вода. Все это намного превосходило даже самые смелые фантазии Анны.

За неделю до свадьбы в Плаке принялись за выпечку традиционной хлебной короны. Тесто для нее должно было взойти семь раз, после чего его превратили в большое кольцо, украшенное сложным орнаментом из сотен цветков и листьев, и наконец запекли до золотисто-коричневого цвета. Это золотое хлебное кольцо символизировало собой нерушимое намерение невесты быть рядом с мужем от начала и до конца. А в доме Вандулакисов тем временем сестры Андреаса взялись украшать брачное ложе в будущем доме молодой пары: вешали цветные шелковые банты и венки, сплетенные из плюща, цветков граната и листьев лавра.

В честь обручения уже был устроен отличный праздник, а уж для свадьбы, состоявшейся в марте следующего года, и вовсе средств не жалели. Еще до венчания, которое должно было состояться в Элунде, в поместье Вандулакисов начали съезжаться гости. Они представляли собой удивительную смесь. Богатые люди из Элунды, Айос-Николаоса и Неаполи оказались рядом с рабочими поместья и десятками деревенских из Плаки.

Когда появилась Анна, жители ее родной деревни просто задохнулись от изумления. На груди невесты красовалось ожерелье из золотых монет – их было столько, что ими можно было наполнить подвал банка, а в ушах позвякивали серьги со множеством драгоценных камней. Анна буквально сверкала на весеннем солнце и в традиционном красном платье невесты выглядела так, будто выскочила из сказок «Тысячи и одной ночи».

Гиоргис смотрел на нее с гордостью и даже некоторой растерянностью, не веря, что это его собственная дочь. Анну невозможно было узнать. В этот момент Гиоргису, как никогда, хотелось, чтобы Элени оказалась рядом и увидела свою старшую дочь такой красавицей. Он гадал, что бы сказала Элени насчет того, что Анна входит в такую важную семью. Старшая дочь очень, очень напоминала Гиоргису его жену, однако в ней было и нечто совершенно незнакомое. Казалось невероятным, что он, скромный рыбак, мог иметь какое-то отношение к этому сказочному зрелищу.

Мария этим утром помогала Анне одеваться. Руки ее сестры так дрожали, что Марии пришлось самой застегивать все пуговки. Она знала: Анна хотела именно этого, она приближалась к заветной цели. И не сомневалась: сестра так часто репетировала в мечтах роль гранд-дамы, что и в реальности ей нетрудно будет ее играть.

– Скажи мне, что все это происходит на самом деле, – сказала Анна. – Я поверить не могу, что вот-вот стану кирия Вандулакис!

– Это все на самом деле, – успокоила ее Мария, гадая, как же на самом деле ей заживется в величественном доме.

Мария надеялась, что новая жизнь сестры будет состоять не только из удивительных драгоценностей и модной одежды. Даже Анну подобные вещи не могли занять до конца.

Смешанная толпа гостей придала необычность событию, но еще более необычным стал предсвадебный пир, который происходил в доме жениха, а не в доме невесты, как того требовал обычай. Конечно, все понимали почему. И говорить об этом не было необходимости. Какое угощение могли бы предложить гостям в доме Гиоргиса Петракиса? Все эти блестящие дамы из Неаполи хихикали при одной мысли об этом, точно так же, как хихикали, когда узнали, что сын Вандулакиса решил жениться на дочери какого-то бедного рыбака. «О чем только думают его родные?» – язвили дамы.

Но кто бы что ни думал об этом браке, все явились по приглашению, чтобы насладиться отменным обедом из жареной баранины, сыра и вина из собственных погребов Вандулакиса, а когда все двести желудков были полны, настало время венчания. И пестрая вереница автомобилей, грузовиков и осликов, запряженных в тележки, потащилась наконец в Элунду.

Церемония венчания и свадебные обычаи были одинаковыми у всех критян, и у бедных, и у богатых. Священник возложил на головы молодых простые брачные венцы, сплетенные из сухих цветов и травы и перевитые лентами, и трижды поменял их местами, чтобы скрепить союз. Позже эти венцы передадут свекрови Анны и повесят в рамку над кроватью молодоженов, чтобы, как говорилось в народе, никто не смог разорвать этот брак.

Служба шла, и слова священного ритуала стали понемногу заглушаться болтовней гостей. Но когда священник наконец соединил руки жениха и невесты, в церкви и вокруг нее стало тихо. Новобрачные должны были неторопливо обойти алтарь, исполнив тем самым танец Исайи, и гости, не поместившиеся в церкви, теперь знали, что новобрачные вскоре выйдут на солнечный свет.

Вслед за женихом и невестой, севшими в автомобиль, все отправились обратно в дом Вандулакисов, где уже были накрыты столы для следующего пиршества. Люди ели, пили и танцевали всю ночь, а перед самым восходом солнца начался фейерверк, означавший окончание праздника.

После венчания Анна почти исчезла из жизни Плаки. Сначала она навещала отца раз в неделю, но время шло, и вскоре Анна начала вместо того присылать за Гиоргисом автомобиль, так что ее визиты в деревню стали еще более редкими. Выйдя замуж за будущего владельца огромного поместья, Анна обнаружила, что ее общественные обязанности сильно изменились. Впрочем, для нее это не было проблемой. Она ведь именно этого и хотела – разорвать все связи со своим прошлым.

Анна с головой окунулась в новую жизнь, но вскоре поняла, что ее долг как жены сына важной дамы не менее тяжел, чем долг собственно жены. Она каждый день проводила в компании Элефтерии и ее подруг, либо навещая их, либо принимая их в своем доме, и, как на то и надеялась Анна, все они наслаждались досугом, граничившим с полной ленью и бездельем. Ее главной домашней обязанностью стало помогать в управлении хозяйством, а сюда входило и наблюдение за тем, как готовится обильная еда для рабочих, возвращавшихся в поместье вечером.

Анне очень хотелось что-то изменить в двух фамильных домах, избавить их от темных драпировок и мрачной, торжественной мебели. Она приставала с этим к Андреасу, пока тот наконец не собрался поговорить с матерью, а Элефтерия, в свою очередь, обратилась за советом к истинному главе дома. Здесь всегда и все делалось только так.

– Я не хочу, чтобы большой дом слишком менялся, – ответил жене Александрос Вандулакис, подразумевая их дом в Элунде. – Но Анна может немного переделать дом в Неаполи, если уж ей так хочется.

Новобрачная тут же принялась за дело, и вскоре ее подхватила волна энтузиазма, с которым она выбирала ткани и обои, без конца совершая поездки к поставщикам отличных французских и итальянских товаров, державшим большой магазин в Айос-Николаосе. Она была занята теперь целыми днями, и Андреас тоже получил свою выгоду от этого, потому что вечером находил жену веселой и жизнерадостной.

Еще одной обязанностью Анны стала организация праздников в дни разных святых, которые Вандулакисы устраивали для своих рабочих. Анна буквально превзошла всех в этом деле. Во время таких пиров она иногда чувствовала на себе взгляд Антониса Ангелопулоса и тоже смотрела на него. А время от времени он даже обращался к ней с приветствием.

– Кирия Вандулакис, – говорил Антонис с подчеркнутым уважением, кланяясь чересчур низко, – как поживаете?

Поведение Антониса заставляло Анну морщиться.

– Спасибо, хорошо, – предельно коротко отвечала она.

И тут же поворачивалась к нему спиной. И вид, и манеры Антониса как будто оспаривали ее право быть выше его. Да как он смеет?!

Замужество Анны изменило не только ее собственное положение, ее уход из семьи означал перемены и для Марии. Младшая сестра теперь стала хозяйкой в родительском доме. Прежде немалая часть энергии Марии уходила на то, чтобы ублажать и умиротворять сестру, и то, что Анны теперь не было рядом, весьма облегчало жизнь Марии. Она с новыми силами взялась за домоводство и теперь нередко отправлялась вместе с отцом на Спиналонгу, чтобы доставить туда припасы.

А для Гиоргиса, которому не довелось даже положить цветы на могилу жены, каждая поездка на остров была возможностью вспомнить Элени, подумать о ней. Он продолжал путешествовать туда и обратно с доктором Лапакисом, и в хорошую погоду, и в дурную. Во время этих поездок доктор рассказывал о своей работе, признаваясь Гиоргису, что слишком многие прокаженные сейчас умирают и ему очень не хватает доктора Киритсиса.

– Доктор Киритсис поднимал людям настроение, – устало сказал как-то доктор Лапакис. – Я сам не слишком религиозен, но я видел, что вера может очень помогать, она может стать даже самоцелью. Для некоторых больных веры в то, что доктор Киритсис поможет им, вылечит их, уже достаточно, они перестают стремиться к смерти. Многие ведь просто чувствуют, что им незачем жить.

Лапакис получил несколько писем от своего старого друга, объяснявших его длительное отсутствие и содержавших пространные извинения по этому поводу. Киритсис был слишком занят в Ираклионе, в госпитале для пострадавших во время войны, и у него пока что не было свободного времени для продолжения исследований. Лапакис начал отчаиваться и потому изливал душу перед Гиоргисом. Многие на его месте просто молились бы, преклонив колени, но Лапакис не имел веры, он опирался на своего преданного лодочника, чьи страдания всегда были сильнее его собственных.

Хотя люди на островке продолжали умирать от своей болезни, для тех, кто подхватил менее опасную форму лепры, жизнь на Спиналонге преподносила достаточно сюрпризов. Война закончилась, и теперь каждую неделю стали привозить по два фильма, рынок процветал, газета выходила регулярно. Димитрий, которому уже исполнилось семнадцать, начал обучать малышей пяти-шести лет, в то время как более опытный учитель занимался с детьми постарше. Димитрий все так же жил в доме Контомарисов, что радовало и его, и стариков. На всем острове наконец воцарилось спокойствие. Даже Теодорос Макридакис больше не горел желанием создавать проблемы. Ему и теперь нравилось поспорить в баре, но он давно уже отказался от идеи завоевать власть. Никос Пападимитриу слишком хорошо делал свое дело.

Мария и Фотини занимались повседневными делами, благодаря которым следующие годы пролетели для них, словно танец с одними и теми же бесконечно повторявшимися па. Савина Ангелопулос, имея троих сыновей, нуждалась в постоянной помощи и в умелой дочери, которая поддерживала бы порядок в доме, готовила еду, присматривала за всем, так что Фотини, как и Мария, имела слишком много обязанностей, привязывавших ее к Плаке.

Даже если бы Элени желала для своей дочери лучшей доли, чем навсегда остаться в деревне, она бы все равно не смогла найти более добросовестной девушки, чем Мария. Она даже не думала о том, что могла бы заниматься чем-то другим, а не просто ухаживать за отцом, пусть даже и представляла себе иногда, что стоит перед классом, держа в руке мел, как ее мать. Точно рисунки на их старых занавесках, эти мечты давно поблекли.

Обе девушки еще несколько лет делили радости и невзгоды деревенской жизни, и все то время, пока они честно выполняли свой долг, им даже в голову не приходило, что у них могут быть какие-то причины для недовольства. Нужно было качать воду из деревенского колодца, приносить дрова для печей, подметать, прясть, готовить еду и выколачивать половики. Мария регулярно собирала мед из своих ульев, стоявших на заросшем диким тимьяном склоне холма. Мед был настолько сладким, что несколько лет ей не приходилось покупать ни грамма сахара. Во дворе за их домом в старых жестяных банках из-под оливкового масла росли базилик и мята, а в огромных, уже давно прохудившихся баках, где некогда хранилась вода, отлично устроились герани и лилии.

Девушки были наследницами тысячелетнего фольклора, а теперь уже считались и достаточно зрелыми для того, чтобы учиться разным искусствам, которые передавались из поколения в поколение без каких-либо записей. Неиссякаемым источником таких знаний была бабушка Фотини, она показывала девушкам, как красить шерстяную пряжу с помощью экстрактов, приготовленных из лепестков ириса, гибискуса и хризантем, как вплетать разноцветные травы в затейливые корзинки и циновки. Другие женщины передавали им знания о волшебных свойствах местных трав, и подруги уходили далеко в горы в поисках дикого шалфея, ладанника и ромашки для составления целебных смесей. В удачный день они могли вернуться с целыми корзинами самой драгоценной из трав – ориганум диктамус, – о которой говорили, что она одинаково хорошо излечивает и раны, и больное горло, и болезни желудка. Мария всегда умела правильно смешать травы, когда ее отец заболевал, и вскоре прославилась этим в деревне.

Во время долгих прогулок в горах подруги также собирали и хорту – вечнозеленое горное растение, которое было составной частью многих вкусных блюд. Детские игры на берегу, когда девочки пекли пироги из песка, теперь уступили место взрослым делам.

Одной из главных забот Марии с осени и до начала весны было поддержание огня в домашнем очаге. Он не только давал дому тепло, позволяя пережить яростные зимние ветра, он также поддерживал и дух дома. Спити – так греки называли и само строение, и дом как жилище, семья, – и этот дух дома нуждался в постоянном питании.

Какими тягостными ни показались бы обязанности Марии кому-то, живущему в городе, или даже Анне, теперь пребывавшей в роскоши, у девушки всегда находилось время поболтать и посплетничать. Дом Фотини был самым подходящим для этого местом. Поскольку безделье всегда считалось грехом, серьезное дело сплетен скрывалось за невинной с виду болтовней во время шитья или вышивания. Эти дела ведь занимали только руки девушек и заодно давали им возможность подготовиться к будущему. Каждая наволочка, каждая подушка и каждая скатерка или полотенце в доме замужней женщины были сотканы или вышиты ими самими, их матерями и бабушками.

Анна была единственным исключением. За те несколько лет, когда она сидела в кружке девушек постарше, занимаясь рукоделием, она сумела сделать вышивку только на одной-единственной наволочке. Что отлично выражало ее бунтарское настроение и скрытое упрямство. В то время как другие девушки и женщины разговаривали и работали иглой, пальцы Анны бездельничали. Она могла размахивать иглой, жестикулируя и натягивая нить, но редко касалась иголкой ткани. Как будто она уже вышла замуж и попала в семью на все готовое.

В определенное время года девушки занимались сезонными работами, требовавшими выхода из дома. Они присоединялись к сбору винограда и вместе со всеми мяли сочные ягоды, выжимая из них сок, который позже превращался в вино. Потом, как раз перед тем, как осень намеревалась перейти в зиму, они были среди тех, кто колотил по стволам оливковых деревьев, заставляя градом сыпаться ягоды, и собирали оливки в огромные корзины. Эти дни были полны смеха и флирта, а завершение таких общих работ отмечалось танцами и угощением.

Одна за другой члены этой беспечной, но занятой повседневными заботами компании выбывали из круга. Девушки находили мужей, или, что случалось куда чаще, мужья находили их. Обычно это были парни из самой Плаки или из одной из соседних деревень вроде Врухас или Селлес. Родители этих молодых людей обычно знали друг друга долгие годы и иной раз даже заранее планировали брачные союзы между своими отпрысками еще до того, как те выучивались писать собственное имя.

Когда Фотини сообщила о своей помолвке, Мария поняла, что ее прежний мир рушится. Но она выразила только радость и восхищение и жестоко выругала себя за вспыхнувшую в ней зависть, когда представила, как всю оставшуюся жизнь сидит на пороге дома вместе со старыми вдовами, плетя кружево до самого заката солнца и собственной жизни.

Фотини, как и Марии, было уже двадцать два года. Ее отец много лет подряд снабжал рыбой таверну на берегу моря, и владелец таверны, Ставрос Даварас, был его хорошим другом, а также и надежным постоянным заказчиком. Его сын Стефанос уже работал вместе с отцом и однажды должен был перенять у него дело – таверну. По будним дням посетителей в ней было не слишком много, но в выходные и праздники таверна наполнялась народом. Павлос Ангелопулос смотрел на Стефаноса как на хорошую пару для своей дочери, и то, что семьи давно уже были связаны взаимной зависимостью, рассматривалось как хорошая основа будущего брака. Молодые люди знали друг друга с детства, и все были уверены, что между ними возникнут те чувства, которые добавят огня в то, что было, по сути, простым договором. За Фотини давали скромное приданое, и когда сроки помолвки прошли, как положено, состоялось венчание.

Для Марии большим утешением было то, что и после замужества Фотини жила не намного дальше от нее, чем прежде. Фотини теперь имела множество других, более обременительных обязанностей: она работала в таверне и занималась домашними делами, а еще должна была ловко маневрировать между новыми родственниками, что оказалось сродни прогулке по минному полю. Но все-таки молодые женщины виделись почти каждый день.

Твердо решив не выдавать своего страха из-за того, что она осталась последней незамужней из всех подруг, Мария с еще большим усердием принялась за свои дочерние обязанности и сопровождала отца в его все более частых поездках на Спиналонгу, а дом всегда содержала в безупречной чистоте. Но ее это не удовлетворяло. Преданность Марии отцу восхищала всю деревню, но в то же время ее репутацию слегка подрывало то, что она до сих пор оставалась незамужней. На старых дев здесь смотрели как на проклятие, и те, кто оставался невостребованным, подвергались постоянным публичным унижениям в деревнях вроде Плаки. Если бы Мария и дальше осталась без жениха, уважение к ней из-за ее правильного поведения быстро бы угасло. Проблема состояла в том, что в самой Плаке было слишком мало подходящих мужчин, а о парнях из других деревень Мария и не думала. Она не могла представить, что Гиоргис останется один или же согласится переехать из Плаки, а это значило, что и Мария не может никуда переехать. Мария боялась, что у нее из-за этого столько же шансов найти себе мужа, сколько и надежд на то, что любимая мама вдруг войдет в дверь их дома.

Глава 12

1951 год

Анна была замужем уже четыре года и буквально цвела в своей новой жизни. Она с полным сознанием долга любила Андреаса и с охотой откликалась на его страсть. Для всех вокруг Анна выглядела безупречной женой. Но она прекрасно понимала, что семья ждет от нее сообщения о беременности. Отсутствие ребенка ее саму ничуть не беспокоило. Времени для детей впереди более чем достаточно, и Анна наслаждалась свободой, не желая утратить ее ради материнства. Но Элефтерия однажды заговорила на эту тему, когда они обсуждали декор одной из свободных спален в доме в Неаполи.

– Здесь раньше была детская, – сказала она, – когда наши девочки были маленькими. В какой цвет ты хотела бы тут все покрасить?

Элефтерия подумала, что это отличная возможность для жены сына сказать что-нибудь насчет ее планов или ожиданий в смысле материнства, и была весьма разочарована, когда Анна предложила светло-зеленый.

– Он подойдет к тем тканям, которые я заказала для обивки мебели, – ответила она.

Анна и Андреас, вместе с его родителями, часть летнего времени жили в роскошном фамильном особняке в Неаполи, выстроенном в стиле неоклассицизма. Теперь Анна энергично взялась за обновление этого дома. Элефтерия считала светлые ткани и легкую мебель весьма непрактичными, но оказалось, что ей не убедить эту молодую женщину. В сентябре семья должна была вернуться в главный дом в Элунде, его Анна тоже постепенно переделала на собственный вкус, несмотря на склонность ее свекра к торжественному стилю, который предпочитали его предки. Анна частенько отправлялась в Айос-Николаос, чтобы сделать покупки, и однажды в конце осени тоже поехала туда, чтобы присмотреть ткани для обивки мебели и проверить, как идет работа над заказанными ею занавесками. Вернувшись, она ворвалась в кухню и запечатлела поцелуй на затылке мужчины, сидевшего за столом.

– Привет, милый, – сказала она. – Как там оливки?

В этот день начинали давить масло, это был важный день в хозяйственном календаре, когда пресс впервые после нескольких месяцев простоя принимался за работу, и никто не знал, заработает ли механизм как следует. А его дожидались бесчисленные корзины оливок, из которых предстояло выжать тысячи литров масла, поэтому было весьма важно, чтобы дело заладилось с самого начала. Ведь та золотистая жидкость, что лилась из-под пресса, и была основой благосостояния этой семьи. Анна давно поняла, что каждая бутыль масла означает для нее еще один метр красивой ткани, еще одно платье, заказанное у дорогого портного, платье, которое будет безупречно сидеть на ее фигуре. Одежда более всего демонстрировала ее отличие от деревенских женщин, чьи бесформенные юбки и сейчас были такими же, какие носили их прабабушки сотню лет назад.

И сегодня, чтобы укрыться от кусающего ноябрьского ветра, Анна принарядилась в изумрудно-зеленое пальто, подчеркивавшее ее грудь и линии бедер и спадавшее почти до земли экстравагантными волнами. Высокий меховой воротник обнимал ее шею, согревал уши и поглаживал щеки.

Когда Анна шла через комнату, шелковая подкладка пальто шелестела вокруг ее ног, а сама Анна болтала о всяких мелочах, случившихся за день. Она как раз наливала воду для того, чтобы приготовить себе кофе, когда мужчина, сидевший за столом, встал со стула. Анна обернулась – и взвизгнула от испуга.

– Кто вы такой? – спросила она сдавленным голосом. – Я… я приняла вас за мужа.

– Я так и понял. – Мужчина улыбнулся, явно забавляясь растерянностью Анны.

Когда они очутились лицом к лицу, Анна увидела, что мужчина, которого она так нежно приветствовала, хотя он и не был ее мужем, все же оказался очень похожим на него. Такие же широкие плечи, такие же волосы, а теперь, когда он стоял, видно было, что он и точно такого же роста, как Андреас. Крупный, приметный нос Вандулакисов и слегка раскосые глаза. Когда он заговорил, у Анны пересохло во рту. Что это за фокус?

– Я Маноли Вандулакис, – сказал мужчина, протягивая Анне руку. – А вы, должно быть, Анна.

Анна, конечно, знала о том, что у ее мужа есть двоюродный брат, и время от времени слышала, как имя Маноли упоминалось в разговорах, но не более того. Ей никогда и в голову не приходило, что он может оказаться полной копией ее мужа.

– Маноли… – повторила она.

Имя прозвучало приятно. Анна постаралась взять себя в руки и овладеть ситуацией, поскольку ощущала неловкость из-за того, что совершила ошибку и небрежно обняла совершенно незнакомого человека.

– А Андреас знает, что вы здесь? – спросила она.

– Нет, я приехал всего час назад и решил устроить всем сюрприз. И мне это уже явно удалось! У вас был такой вид, словно вы с привидением столкнулись.

– Да, я именно так себя и почувствовала, – призналась Анна. – Между вами какое-то сверхъестественное сходство.

– Я не видел Андреаса уже десять лет, но мы всегда были очень похожи. Люди даже принимали нас за близнецов.

Анна и сама это видела, но заметила она еще и много такого, что делало эту версию ее мужа отличной от оригинала. Хотя у Маноли были такие же широкие плечи, как у Андреаса, он при этом был более худощавым: Анна отчетливо различала, как торчат под рубашкой его лопатки. У него были веселые глаза и глубокие морщинки вокруг них. Маноли ужасно развеселило то, что Анна по ошибке приняла его за двоюродного брата. Жизнь вообще веселая штука, говорили его глаза.

В эту минуту вернулись Андреас и Александрос, далее последовали восторженные возгласы и удивление, когда они обнаружили Маноли. Вскоре трое мужчин уже сидели за бутылочкой ракии, а Анна, извинившись, ушла, чтобы заняться приготовлениями к обеду. Когда примерно через час вернулась Элефтерия, они осушили уже вторую бутылку ракии, и оба они, Элефтерия и Маноли, обнявшись, прослезились от радости.

Тут же были отправлены письма сестрам Андреаса, а в следующее воскресенье состоялся торжественный прием в честь возвращения Маноли после десятилетнего отсутствия.

Маноли Вандулакис был весьма вольнолюбивым молодым человеком и последние десять лет провел в основном в материковой Греции, проматывая огромное состояние. Его мать умерла при его рождении, а отец последовал за ней пять лет спустя, хотя ему было всего тридцать, – скончался от сердечного приступа. Маноли рос под шепоток о том, что его отец умер от разбитого сердца, и независимо от того, было ли это правдой, в Маноли родилось твердое решение жить так, словно каждый день жизни последний. Такая философия имела для Маноли глубокий смысл, и даже дядя Александрос, ставший его опекуном после смерти Яниса Вандулакиса, не мог его остановить. Уже в детстве Маноли заметил, что все вокруг постоянно выполняют какие-то обязанности, соблюдают правила, позволяя себе веселиться только в дни каких-нибудь святых да по воскресеньям. Но он-то хотел наслаждаться каждым днем своей жизни.

Хотя воспоминания Маноли о родителях быстро тускнели, ему часто повторяли, что это были добрые и послушные долгу люди. Но какую пользу принесло им образцовое поведение? Оно ведь не помогло отогнать смерть, разве не так? Судьба схватила их, как орел хватает беззащитную жертву, забредшую на голую каменную поверхность. И к черту все это, думал Маноли. Если судьбу все равно невозможно обмануть, так уж лучше выяснить, не сможет ли жизнь предложить ему что-то иное, кроме десятилетий правильной жизни на склонах Крита в ожидании похорон.

Десять лет назад Маноли покинул дом. И с тех пор почти не поддерживал связей с родными, лишь изредка посылая письма дяде и тете – иногда из Италии, иногда из Югославии, но чаще всего из Афин, – давая им знать, что все еще жив. Александрос прекрасно понимал, что если бы его старший брат Янис не умер так рано, то теперь именно Маноли был бы первым в очереди на наследование всех владений Вандулакисов, а не его собственный сын. Но это было лишь предположение. Вместо огромных земель в будущем Маноли вступил во владение лишь некоторой суммой денег. Именно эти деньги он беспечно тратил в Риме, Белграде и Афинах.

– Хорошая жизнь стоит хороших денег, – доверительно сообщил он Андреасу вскоре после своего возвращения. – Прекрасные женщины – они как хорошее вино, дороги, но достойны каждой потраченной на них драхмы.

Но европейские женщины уже обобрали Маноли до нитки, и у него только и осталось что несколько монет в кармане да обещание дяди, что ему дадут работу в поместье.

Возвращение Маноли вызвало немалую суматоху, и не только его дядя и тетя взволновались, но и Андреас тоже. Разница в возрасте между двоюродными братьями составляла всего полгода, и они воистину были близнецами. В детстве они едва ли не читали мысли друг друга, каждый из них чувствовал, когда брату больно, – но с того момента, когда им исполнилось по восемнадцать, их жизни пошли настолько разными путями, что трудно было и вообразить, как все повернется теперь, когда Маноли вернулся.

Но Маноли вернулся как раз вовремя. Александрос Вандулакис намеревался в следующем году отойти от дел, и Андреасу скоро понадобится помощник, чтобы управляться с имением. Всем казалось, что будет лучше, если эту роль возьмет на себя Маноли, чем они найдут кого-нибудь на стороне. Даже если у Александроса были какие-то сомнения насчет того, готов ли его племянник всерьез взяться за дело, он предпочел отбросить их. В конце концов, Маноли был членом семьи.

Несколько месяцев Маноли жил в доме в Элунде. Там было множество комнат, которые никогда не использовались, поэтому его присутствие никого не беспокоило, но в декабре Александрос предоставил племяннику собственный дом. Маноли наслаждался вкусом семейной жизни, он чувствовал себя частью династии, от которой сам отделился на десять лет. Но дядя ожидал от племянника, что тот вскоре женится, и именно поэтому решил, что у него должен быть свой дом.

– Нужно быть большим везунчиком, чтобы найти девушку, которая согласится жить в доме, где и без того уже есть две хозяйки, – сказал он племяннику. – Поселить в доме еще и третью женщину значит искать неприятностей на свою голову.

Дом Маноли некогда принадлежал управляющему имением – это было тогда, когда Александрос еще платил чужакам за эту работу. Дом стоял в конце короткой подъездной дороги, в километре от главного дома; поскольку в нем имелись четыре спальни и просторная гостиная, считалось, что это вполне приемлемое жилище для холостяка. Но Маноли все равно постоянно появлялся в главном доме. Ему хотелось, чтобы его кормили и ухаживали за ним, как это нравилось и Александросу, и Андреасу, ведь там были две женщины, готовые этим заняться. Всем нравились его живые беседы, племянника принимали с радостью, но Александрос всегда настаивал, чтобы тот вечером возвращался к себе.

Маноли до сих пор жил в состоянии вечных перемен, порхал, как бабочка, с места на место. И где бы он ни появлялся, он всегда оставлял за собой след невыполненных обещаний. Даже в детстве Маноли всегда и все доводил до предела. Как-то раз он просто так сунул руку в огонь и сжег кожу, а в другой раз спрыгнул с самой высокой скалы на побережье Элунды и так сильно ободрал спину, что вода вокруг стала красной. В европейских столицах Маноли мог проиграться так, что снимал с себя рубашку, а потом эффектно отыгрывался. Таким уж он был. Он невольно играл в те же игры и в Элунде, только разница была в том, что здесь он был вынужден остаться. Теперь Маноли не мог упорхнуть прочь, даже если бы захотел.

К удивлению Александроса, Маноли усердно принялся за работу, хотя на нем и не лежало таких обязанностей, как на его двоюродном брате. Андреас обычно брал обед с собой в поля, чтобы не тратить время на возвращение домой, но Маноли предпочитал хотя бы на несколько часов прятаться от жестокого солнца и возвращался к обеду за обильный стол в кухне Вандулакисов. Анна ничего не имела против. Ей нравилось присутствие в дома Маноли.

Их частые встречи превратились не столько в разговоры, сколько во флирт. Маноли смешил Анну, иногда до слез. Она одобряла его поддразнивания и шутки, а глаза ее сверкали под его взглядом – всего этого было достаточно, чтобы в середине дня выгонять Маноли из оливковых рощ.

Иногда Элефтерия также бывала здесь, а не в Неаполи, она побаивалась, что племянник не слишком-то усердствует в делах имения.

– Мужчинам не следует находиться в доме посреди дня, – как-то раз сказала она Анне. – Это женская территория. А мужчины должны быть снаружи.

Анна предпочла проигнорировать неодобрительное замечание свекрови и стала с Маноли приветливее, чем прежде. На ее взгляд, их дружба освящалась родством. К тому же она не нарушала обычаев, поскольку замужняя женщина пользовалась куда большей свободой, чем одинокая, так что поначалу ни у кого не вызывало вопросов то, что Анна проводит днем часок, а то и больше со своим «двоюродным братом». Но потом кое-кто начал замечать, что Маноли появляется в доме уж слишком часто, и злые язычки начали болтать.

Той весной Маноли как-то раз задержался даже дольше обычного. Анна заметила его неосторожность и впервые содрогнулась при мысли о той опасности, какой себя подвергала. Уходя, Маноли надолго задержал ее руку в своих ладонях и поцеловал с глупыми актерскими ужимками. Анна могла бы оставить без внимания этот фривольный жест, но то, как он прижал указательный палец к центру ее ладони, заставило ее похолодеть. И что было совсем непозволительно, он коснулся ее волос. Какая-то соринка, пояснил Маноли и тут же поддразнил Анну, сказав, что она ведь сама все начала, поцеловав незнакомого человека… в волосы.

Так оно и пошло дальше. Потом Маноли собрал букет полевых цветов и преподнес его Анне – это были яркие, пусть и немного увядшие маки. Жест казался романтическим, и Анна была очарована, в особенности когда Маноли выдернул один цветок из букета и осторожно приложил к ее блузке. Его прикосновение было едва ощутимым и длилось кратчайший миг, Анна не сразу поняла, был ли контакт его грубоватой руки с ее гладкой кожей случайным, или же Маноли сознательно провел пальцами по ее груди. Но через мгновение, когда он коснулся ее шеи, все сомнения исчезли.

Анна была достаточно импульсивной женщиной, но что-то ее удержало. «Бог мой, – подумала она, – это же на грани безумия… Что я делаю?!» Она вдруг как со стороны увидела, что стоит в этой огромной кухне нос к носу с человеком, который, хотя и был очень похож на ее мужа, все-таки ее мужем не был. Она представила, как бы все это выглядело в глазах человека, заглянувшего в открытое окно, и как ни старалась убедить себя в обратном, прекрасно понимала, что выглядит это не иначе как двусмысленно. Анна была в шаге от того, чтобы Маноли ее поцеловал. Но у нее пока что оставался выбор.

В ее браке с Андреасом было все, чего только можно пожелать. Ее муж, теплый и добрый человек, обожал жену, позволяя ей переделывать дом, как ей вздумается. Анна даже худо-бедно наладила отношения с его родителями. Но все очень быстро уложилось в готовые схемы, как это случается у некоторых женатых пар, жизнь текла по более чем предсказуемому пути, и едва ли в ближайшие полвека Анну могли ожидать какие-нибудь сюрпризы. После предвкушений и волнений в начале новой жизни Анна обнаружила, что эта жизнь может быть точно такой же скучной, как прежняя. И теперь не знала, стоит ли ей рискнуть всем или нет.

«Я должна его остановить, – думала Анна. – Иначе могу все потерять».

Она оценивала Маноли с привычной для нее надменностью. Все это просто игра, как она ему говорила. И хотя Маноли флиртовал весьма экстравагантно, Анна обращалась с ним как с низшим.

– Послушай, молодой человек, – сказала она. – Как тебе известно, я замужем. Так что можешь унести свои цветы куда угодно.

– Вот как? – откликнулся Маноли. – И куда же, например?

– Ну, моя сестра пока что не обручена. Можешь подарить их ей. – И тут же Анна как будто со стороны услышала собственный голос: – Я приглашу ее на обед в следующее воскресенье. Она тебе понравится.

На следующее воскресенье был праздник святого Георгия, так что причина для приглашения Марии и отца имелась. Для Анны встречаться с ними обоими было скорее обязанностью, чем удовольствием, она давно уже не чувствовала в себе ничего общего со скучной младшей сестрой, с отцом ей тоже говорить не о чем. Но в остаток недели Анна постоянно думала о мимолетном прикосновении Маноли, предвкушая то мгновение, когда они снова останутся наедине. Но до того как это случится, рассуждала она, должен состояться унылый семейный обед.

На Крите в этот период все еще недоставало многих продуктов, что никак не отражалось на хозяйстве Вандулакисов, в особенности в дни святых угодников, когда устраивать пир считалось религиозной обязанностью. Гиоргис пришел в восторг, получив приглашение.

– Мария, смотри-ка! Анна пригласила нас на обед!

– Весьма любезно со стороны ее светлости, – с неожиданным сарказмом откликнулась Мария. – И когда?

– В воскресенье. Через два дня.

Мария втайне была польщена тем, что их с отцом пригласили. Ей очень хотелось укрепить отношения с сестрой, потому что она знала: этого хотела бы их мать, но с приближением воскресенья ее почему-то охватывала все более сильная тревога. А Гиоргис, наконец-то начинавший оправляться от горя, был рад перспективе повидать старшую дочь.

Анна поморщилась, заслышав треск мотора новенького отцовского грузовика на подъездной дороге, неохотно и медленно спустилась она по большой лестнице, чтобы встретить родных. Маноли, успевший уже приехать, очутился у входной двери раньше и широко распахнул ее.

Мария оказалась совсем не тем, что он ожидал увидеть. У нее были самые огромные карие глаза на свете, и они смотрели на него, широко раскрывшись от удивления.

– Я Маноли, – поспешил представиться он, шагая к девушке с протянутой рукой. – Двоюродный брат Андреаса.

Анна была столь небрежна в своей корреспонденции, что Мария и Гиоргис ничего не знали о появлении в этом доме давно потерянного родственника.

Маноли всегда чувствовал себя в своей стихии, встречаясь с хорошенькими особами, но только не на этот раз, не с этой девушкой, в которой невинность соединялась со столь нежной красотой. Он изучал каждую деталь: тонкую талию, аккуратную грудь, крепкие руки, привыкшие к многолетнему физическому труду. Мария была одновременно и хрупкой, и сильной.

В час дня все уселись за стол. Александрос, Элефтерия, две их дочери с семьями, народу набралось больше десятка. И разговоры за столом были шумными и оживленными.

Маноли заранее решил, что приударит за младшей сестрой Анны. Но он никак не ожидал, что Мария настолько хорошенькая и ее окажется так легко поддразнить. В течение всего обеда Маноли развлекал ее веселым разговором, и хотя Мария не привыкла к такому легкомыслию, она весьма остроумно ему отвечала. Непосредственность Марии настолько отличала ее от большинства тех женщин, с которыми Маноли привык иметь дело, что он вдруг обнаружил, что перестал подшучивать над девушкой и принялся расспрашивать о ней самой. Он узнал, что Марии многое известно о горных травах и их целебной силе, и они с интересом заговорили о том, какое место такие средства могут занимать в мире, где наука с каждым днем все шире раздвигает свои границы. Мария и Анна были точно так же несхожи между собой, как необработанная жемчужина и граненый бриллиант. Жемчужина обладает природным сиянием и собственной уникальной, слегка неправильной формой. Бриллиант же огранили и отполировали, чтобы он обрел сверкающую красоту. Маноли нравились всякие драгоценности, но эта мягкая большеглазая девушка, бесконечно преданная своему отцу, сильно затронула его чувства. В ней не было ничего искусственного, зато имелась соблазнительная наивность.

Анна наблюдала за тем, как Маноли обволакивает Марию своим обаянием, рассказывая ей разные истории и заставляя девушку смеяться. И видела, как сестра буквально тает в его тепле. Еще до того, как закончился обед, Анна осознала, что натворила. Она сама прогнала от себя Маноли, отдала его прямо в руки своей сестры, как некий пакет с подарком. Теперь ей захотелось его вернуть.

Глава 13

Всю следующую неделю Маноли чувствовал себя раздосадованным, что для него было непривычно. Как это он мог преследовать Марию? Она ведь совершенно не похожа на тех женщин, которых он встречал во время своих путешествий. Кроме того, принятые нормы поведения и общения мужчин и женщин здесь, в Плаке, совсем не походили на нормы отношений в больших городах, где он жил. Здесь, на сельскохозяйственном Крите, каждое движение, каждое слово были предметом пристального внимания. Маноли весьма остро это ощущал, когда навещал Анну. Хотя он всегда был осторожен и следил, чтобы определенные границы не нарушались, он все же понимал, что играет с огнем.

Но в Анне он видел только скучающую дамочку, которой не хватало общения, она отделилась от деревни, где выросла, и достигла своих целей, заняв положение, за которое другим людям приходилось платить. Да, она изменила свое социальное положение, но теперь плавала в некоем социальном вакууме, не имея друзей, и Маноли был только рад развлечь ее. Глаза этой женщины так жадно ловили его взгляд, ее губы сами собой раздвигались в щедрой улыбке, было бы невежливо не обратить на нее внимания.

А вот Мария совсем другая. У нее не только нет честолюбивого желания сестры выскочить замуж и уехать куда-нибудь подальше от их деревни, она как будто и вовсе не имела желания выходить замуж. Жила в маленьком домике с овдовевшим отцом и казалась довольной всем, притом что безусловно созрела для брака. Маноли ни за что бы не признался в этом самому себе, но именно отсутствие интереса к нему у девушки и привлекло его. Но времени у него достаточно, следовало просто проявить терпение, и рано или поздно Мария будет завоевана. Чего-чего, а уверенности в себе мужчинам рода Вандулакис хватало. Редко случалось такое, чтобы они не получали того, чего хотели. Маноли был точно таким же. Тем более что на его стороне было многое. Но возможно, самым важным тут оказалось то, что Фотини, жалея Марию, не передавала ей сплетен о Маноли и Анне. А источником этого вечно бьющего фонтана историй был брат Фотини, Антонис. Прошло уже больше пяти лет после того поцелуя, который ничего не значил для Анны, но значил слишком много для Антониса, однако парня до сих пор терзало чувство, что его просто выбросили как нечто ненужное. Он презирал Анну и со злобным удовлетворением наблюдал за продолжающимися визитами двоюродного брата ее мужа, ставшими еще чаще с тех пор, как Александрос и Элефтерия больше времени стали проводить в Неаполи. Антонис, приходя к Фотини поужинать в прибрежную таверну, ставшую теперь ее домом, каждый раз рассказывал ей обо всем.

– На прошлой неделе в обеденное время он там провел не меньше двух часов! – злорадствовал он.

– Да не хочу я тебя слушать! – сердилась Фотини, наливая Антонису ракии. – И не хочу, чтобы это слышала Мария.

– А почему нет? Ее сестра просто дрянь! Ты думаешь, она этого еще не знает? – огрызнулся Антонис.

– Конечно, ничего такого она не знает! И ты тоже не знаешь. Что с того, что кузен ее мужа к ней заходит? Они ведь родня, разве не так?

– Знаешь, если бы он заходил время от времени, это одно дело, но ведь не каждый же день! Даже родственники не встречаются так часто.

– Ну, что бы ты там ни думал, Мария не должна ничего знать… и Гиоргис тоже. Он и без того настрадался. Анна вышла за богатого человека, и это лучшее, что могло случиться в его жизни, так что придержи-ка ты язычок. Я не шучу, Антонис!

И Фотини действительно не шутила. Она стукнула бутылкой по столу перед братом, уставившись на него яростным взглядом. Фотини готова была защищать Гиоргиса и Марию Петракис, как если бы они были ее собственной плотью и кровью и она хотела, чтобы эти злобные и вредные слухи не достигли их ушей. Отчасти и она сама не желала в это верить. Зачем бы Анне, чья жизнь буквально перевернулась в тот вечер, когда она встретила Андреаса, так рисковать? Сама эта мысль выглядела оскорбительной и глупой; кроме того, Фотини втайне питала надежду на то, что Маноли, объект внимательного наблюдения Антониса, может однажды заметить Марию. После того обеда в день святого Георгия Мария без умолку говорила о кузене Андреаса, снова и снова вспоминая все подробности их знакомства в доме Вандулакиса.

А Маноли был тем временем несколько раз замечен в деревне. Поскольку он был уже знаком с Гиоргисом, его тепло приняли мужчины Плаки. Скоро Маноли стал постоянной фигурой в баре, куда ходил теперь так же часто, как местные, играл в триктрак, курил вместе со всеми крепкие сигареты и обсуждал политику властей острова и мировые дела. Даже в этой маленькой деревне, стоявшей на дороге, которая вела в деревеньки еще меньше, мировая политика была предметом постоянных перетолков. Несмотря на удаленность Плаки от большого мира, события, происходившие в материковой Греции, неизменно возбуждали здесь и горячие споры, и гнев.

– Да будь прокляты эти коммунисты! – восклицал Лидаки, стуча кулаком по стойке бара.

– Как ты можешь такое говорить? – возражал ему кто-нибудь. – Если бы не они, может, там вообще бы все развалилось!

Споры продолжались чуть ли не до рассвета. Сколько было греков в таверне, столько могло быть и точек зрения, а количество аргументов равнялось числу оливок в банке.

Маноли знал мир лучше, чем другие посетители бара, – ведь многие из них никогда не ездили дальше Ираклиона, а большинство и до Ханьи редко добирались, – поэтому он внес в споры новые аргументы. И хотя Маноли осторожничал и не хвастал своими случайными победами, которые, вообще-то, и были главной причиной его путешествий, он многое рассказал местным об Италии, Югославии, об их братьях в материковой Греции. Маноли был человеком легким, он всем нравился, все наслаждались тем весельем, которое он приносил с собой.

Когда споры ненадолго утихали, Маноли всегда готов был рассказать парочку анекдотов, и собравшиеся ему в этом потворствовали. А его рассказы о старых турецких банях в Афинах, об испанской лестнице в Риме и барах в Белграде всех зачаровывали, и пока Маноли говорил, его слушали затаив дыхание, разве что случайно постукивала фишка по доске.

Маноли не нужно было приукрашивать свои истории, чтобы завоевать внимание. Он ведь действительно на небольшое время угодил в тюрьму, его уносило на лодке прямо в Средиземное море, он дрался на дуэли на одной из грязных портовых улочек в Югославии – все это чистая правда. Это были приключения человека, который путешествовал, ни о чем не заботясь и ни за что не отвечая. Все это характеризовало Маноли как человека беспечного, беззаботного, но Маноли быстро осознал, что ему не хочется, чтобы в нем увидели человека, не подходящего дочери Гиоргиса, и сменил тон своих рассказов.

Антонис сначала забивался в угол, но стоило появиться двоюродному брату его хозяина, теперь вполне тепло приветствовал Маноли. Их объединила музыка, а также тот факт, что оба они провели несколько лет вдали от этой провинции. Хотя Антонис и Маноли были намного моложе тех седеющих мужчин, с которыми пили, они в каком-то смысле лучше знали жизнь, чем старшее поколение. В детстве Маноли учился играть на лире, и во время его бродячих лет она была ему и подружкой, и хранителем, потому что в какой-то момент жизни только музыка встала между ним и голодной смертью. Маноли нередко приходилось петь и играть, чтобы заработать себе на ужин, и лира была его единственной ценной собственностью, которую он никогда не поставил бы на кон. А теперь этот драгоценный инструмент висел на стене за стойкой бара, и, когда ракии в бутылке оставалось уже совсем немного, Маноли мог снять ее с крючка и начать играть, и тогда звуки вибрирующих струн разносились в вечернем воздухе.

Точно так же флейта Антониса, его тиаболи, была его постоянной спутницей все те годы, что он провел вдали от дома. Ее сладкий голос наполнял пещеры и пастушеские хижины, мелодия утешала сердца и души его товарищей и выполняла также более прозаическую задачу, помогая им не заснуть в долгие часы настороженного ожидания. При всей разнице между Маноли и Антонисом музыка оказалась неким нейтральным пространством, где богатство и социальное положение не играли никакой роли. Оба мужчины могли играть в баре и час, и дольше, запоминающиеся мелодии словно бросали чары на слушателей и на тех, кто слышал музыку через открытые окна таверны, когда ее звуки растекались в тишине.

Хотя все прекрасно знали о том, каким огромным богатством обладают родители Маноли и сколько денег он умудрился спустить, большинство деревенских смотрели теперь на него как на равного, как на человека, который вынужден тяжко трудиться ради пропитания и, вполне естественно, горит желанием обзавестись женой и детьми.

А для Маноли простота такой оседлой жизни имела собственные преимущества. Пусть у него и не было возможностей видеть Марию, ради которой он, собственно, и приходил в Плаку, он нашел в деревне многое другое, достойное любви. Он видел крепкую связь между друзьями детства, преданность людей их семьям и жизнь, не менявшуюся в течение столетий, – все это взывало к его душе. Если бы Маноли смог заполучить женщину вроде Марии или хотя бы какую-то другую из деревенских красавиц, это окончательно установило бы его принадлежность к этому миру. Однако, кроме праздников разных святых, у Маноли не было законных поводов повидать Марию.

Правила, строжайшим образом соблюдавшиеся в деревнях вроде Плаки, доводили Маноли до безумия. Хотя он и считал, что привлекательность такой жизни обеспечена вековыми традициями, все же непонятность и усложненность ритуала ухаживания казалась ему настоящей глупостью. Конечно, Маноли прекрасно понимал, что не должен даже упоминать о своих намерениях при Анне, тем не менее он теперь не так часто навещал ее. Маноли знал: этот порядок необходимо разрушить, если он действительно хотел завоевать Марию. Анна, что было вполне предсказуемо, во время его последнего визита вела себя весьма раздраженно.

– Спасибо, что решил меня навестить, – ядовито произнесла она.

– Послушай, – ответил Маноли, – похоже, мне не следует заходить к тебе в обеденное время. Люди уже начали об этом поговаривать, а мне это авторитета не прибавит.

– Ну, как знаешь, – огрызнулась Анна, и ее глаза тут же наполнились гневными слезами. – Тебе просто надоело играть в эту игру. Уверена, ты уже затеял нечто в этом роде с кем-то другим. – С этими словами она вылетела из комнаты, и дверь хлопнула за ее спиной, как удар грома.

Маноли, пожалуй, скоро начал бы скучать по их близости и по огню во взгляде Анны, однако это была та цена, которую он готов был заплатить.

А поскольку дома теперь никто не готовил для него еду, Маноли стал частенько обедать и ужинать в одной из таверн Элунды или в Плаке. Каждую пятницу он приходил в таверну Фотини, которую теперь Фотини и Стефанос приняли из рук родителей. Однажды в июле он сидел там у окна, глядя на море в сторону Спиналонги. Остров, похожий издали на огромное яйцо, наполовину погруженное в воду, теперь стал настолько знаком ему, что Маноли чаще всего вообще его не замечал. Но, как и все здешние, иногда он задумывался о том, каково это – жить там, не задерживаясь, однако, на таких мыслях надолго. Спиналонга просто существовала, это была каменистая земля, населенная прокаженными.

На столе перед Маноли стояла тарелка с пикарелью – крошечными рыбками, и он одну за другой поддевал их вилкой, когда вдруг его взгляд уловил нечто. В спускавшихся уже сумерках он увидел маленькую лодку, отчалившую от острова, за ней на воде остался пенистый треугольный след. В лодке были какие-то люди, и, когда она подошла к причалу Плаки, Маноли увидел, что один из пассажиров как-то уж очень похож на Марию.

– Стефанос! – позвал он хозяина. – Это что, Мария с Гиоргисом? Но женщины ведь не часто отправляются на рыбалку?

– А они и не рыбу ловили, – ответил Стефанос. – Они отвозили припасы в колонию прокаженных.

– О… – пробормотал Маноли, медленно и задумчиво разжевывая рыбку. – Ну да, кто-то же должен это делать.

– Гиоргис уже много лет возит туда все, что нужно. Это дает больше денег, чем рыбная ловля. К тому же в основном-то он это делает ради… – начал Стефанос, ставя перед Маноли тарелку с жареным картофелем.

Фотини, топтавшаяся неподалеку, быстро сообразила, куда может завести подобный разговор. Стефанос мог просто-напросто забыть о страстном желании Гиоргиса сохранить в тайне от семейства Вандулакис тот трагический факт, что Элени умерла от проказы.

– Эй, это для тебя, Маноли! – воскликнула она, бросаясь к столу с тарелкой жареных баклажанов. – Только что приготовили! С чесноком. Надеюсь, тебе понравится. Тебя можно на минутку? – Она схватила мужа за рукав и утащила в кухню. – Ты бы поосторожнее! – упрекнула она его. – Мы должны выбросить из головы, что мать Анны и Марии вообще была на Спиналонге! По-другому нельзя. Мы-то знаем, что им стыдиться нечего, но Александрос Вандулакис может взглянуть на дело иначе.

– Да знаю я, знаю… – смутился Стефанос. – Просто иногда у меня это из мыслей вылетает, вот и все. Очень глупо с моей стороны… – пробормотал он. – Маноли так часто здесь бывает, что я просто забываю, что он имеет какое-то отношение к Анне.

– Я не только о положении Анны думаю, – призналась Фотини. – Мария неравнодушна к Маноли. Они только один раз виделись, в доме Анны, но она постоянно о нем говорит, и не только со мной.

– В самом деле? Да, бедной девочке нужен муж, но этот мне кажется малость жуликоватым, – ответил Стефанос. – Ну, здесь ведь особого выбора и нет.

Стефанос смотрел на мир предельно просто. И сразу понял, что подразумевала его жена, и решил, что они с Фотини должны как-то свести вместе этих двоих.

Ровно через неделю возможность подвернулась сама собой. Когда Маноли появился в пятницу, Фотини выскочила из таверны через боковую дверь и побежала к дому Петракисов. Гиоргис уже поел и отправился в бар играть в триктрак, а Мария сидела у окна, пытаясь читать в угасающем свете.

– Мария, он там, у нас, – задыхаясь, выпалила Фотини. – Маноли, он пришел в таверну. Почему бы тебе не прийти и не повидать его?

– Я не могу, – возразила Мария. – Что отец подумает?

– Да ради всего святого! – воскликнула Фотини. – Тебе уже двадцать три! Будь посмелее! А твоему отцу и знать об этом незачем. – Она схватила подругу за руку.

Мария сопротивлялась, но не слишком, ей и самой отчаянно хотелось пойти в таверну.

– Но что я ему скажу? – встревоженно спросила она.

– Не думай об этом! – успокоила ее Фотини. – Мужчины вроде Маноли не заставят тебя об этом беспокоиться, по крайней мере долго. Он сам найдет что сказать.

Фотини оказалась права. Как только они вошли в таверну, Маноли мгновенно овладел ситуацией. Он не стал спрашивать, почему девушка оказалась здесь, а просто пригласил Марию присоединиться к нему, он тут же принялся расспрашивать о ее житье-бытье, о том, как дела у ее отца. Потом, куда более дерзко, чем местные мужчины в таких случаях, сказал:

– В Айос-Николаосе новый кинотеатр открылся. Не хотите пойти туда со мной?

Мария, и без того уже порозовевшая от волнения, покраснела еще сильнее. Она уставилась на собственные колени и едва сумела ответить.

– Это было бы замечательно, – произнесла она наконец. – Но, вообще-то, здесь у нас так не принято… ходить в кино с человеком, которого едва знаешь.

– Ну, это не проблема, я приглашу и Фотини со Стефаносом. Они сыграют роль дуэний. Давайте поедем в понедельник. По понедельникам таверна ведь закрыта, так?

Прежде чем Мария успела что-либо осознать, и всерьез обеспокоиться, и придумать какие-нибудь причины для отказа, свидание уже было организовано. Через три дня они все должны отправиться в Айос-Николаос.

Манеры Маноли были безупречны, и их поход в кино превратился в еженедельное событие. Каждый понедельник они вчетвером около семи часов отправлялись в путь, чтобы провести вечер как следует: посмотреть последний сеанс, а потом еще и поужинать.

Гиоргис был в восторге, видя, что за его дочерью ухаживает такой красивый и интересный человек, который давно уже ему нравился, еще до того, как его дочь с ним познакомилась. Хотя, конечно, его ухаживание было уж слишком современным – все началось до каких-либо официальных переговоров, – но, в конце концов, и время было другим, а то, что Мария не встречалась с Маноли наедине, помогало избежать неодобрительных разговоров старших женщин деревни.

Все четверо искренне наслаждались обществом друг друга и поездками, уводившими их от повседневной жизненной рутины в Плаке. Они много смеялись, иной раз буквально сгибаясь от хохота из-за шуток Маноли.

Мария стала позволять себе роскошь мечтаний и представляла, что могла бы провести остаток своей жизни, глядя на это красивое, скульптурное лицо, и видеть, как оно постепенно стареет от жизни и смеха. Иногда, смотря прямо в глаза Маноли, Мария чувствовала, как по ее затылку пробегает легкий холодок, а ладони становятся влажными. И даже в самые теплые вечера она иной раз невольно содрогалась. Для нее все это было внове, за ней никто еще так не ухаживал. Какой же яркий свет приносил Маноли в ее бесцветную жизнь! Иногда Мария даже гадала, а может ли он хоть к чему-то на свете относиться серьезно. Его кипучая энергия заражала всех вокруг. Мария никогда не испытывала такой беспечной радости и уже начала думать, что вот эта эйфория и есть любовь.

Но рассудительность и сознание долга все же заставляли Марию думать и о том, что будет с ее отцом, если она выйдет замуж. Ведь в большинстве случаев девушки переезжали к мужьям и их родителям, оставив собственных родных. Конечно, родители Маноли давно умерли, но все равно невозможно было представить, чтобы он перебрался в их маленький домик в Плаке. При его происхождении подобное недопустимо. Эта проблема постоянно мучила Марию, ей казалось нелепым и то, что Маноли до сих пор ни разу ее не поцеловал.

Но Маноли вел себя безупречно, потому что давно уже решил: единственным способом завоевать Марию будет идеальное поведение и следование традициям. Хотя иногда ему это казалось абсурдным, потому что в какой-нибудь другой стране он мог затащить девицу в постель, едва успев спросить, как ее зовут. Но здесь он провел с Марией уже десятки часов и до сих пор даже не прикоснулся к ней. Он желал ее, желал страстно, однако такое ожидание было для него полно изысканной новизны. Маноли не сомневался, что его терпение будет вознаграждено, а ожидание лишь заставляло его желать девушку все сильнее и сильнее. В первые месяцы его ухаживаний, когда Маноли смотрел на ее светлое овальное личико, обрамленное нимбом темных волос, заплетенных в косы, Мария сразу застенчиво опускала взгляд, боясь посмотреть ему в глаза.

Но время шло, и Маноли видел, как Мария становится все смелее, начинает отвечать на его взгляды. Пристально наблюдая за ней, Маноли с удовлетворением замечал, как начинает быстрее биться тонкая голубая жилка на чудесной шейке Марии, прежде чем на лице девушки наконец появлялась улыбка. Маноли знал, что, если бы он сейчас решил овладеть этой девственностью, ему пришлось бы навсегда покинуть Плаку. Хотя в прошлом Маноли не одну и не двух лишил девственности, даже он не смог бы обидеть прелестную Марию. И что было куда более важно, внутренний голос требовал от него, чтобы он держался поосторожнее. Видимо, для Маноли действительно настала пора осесть на месте.

Анна же, остававшаяся вдали от событий, горела завистью и негодованием. Маноли почти не появлялся у нее с того самого дня, как были приглашены на обед Гиоргис и Мария, а в тех случаях, когда собиралась вся семья, он держался подальше от Анны. Да как он смел обращаться с ней подобным образом? Но вскоре от отца она узнала, что Маноли ухаживает за Марией. Он что, решил пошутить, подразнить ее? Если бы только Анна могла как-то показать ему, что ей на это плевать. Но такой возможности не подворачивалось, а потому и облегчения не наступало. Анна отчаянно старалась не думать обо всем этом, не представлять Маноли и Марию рядом, – и от раздражения, чтобы отвлечься, пустилась в весьма экстравагантные проекты переделки дома.

Но все это время она знала, что события в Плаке неумолимо развиваются. А ей и пожаловаться было некому, поэтому ярость нарастала в Анне, как давление пара в скороварке.

Андреас, озадаченный странным настроением жены, постоянно спрашивал, в чем дело, но слышал в ответ, что с ней все в порядке. И он сдался. Но Андреас уже почувствовал, что безмятежный период их брака, с нежными взглядами и ласковыми словами, миновал, и все больше и больше углублялся в дела имения. Элефтерия тоже заметила перемены. Всего несколько месяцев назад Анна выглядела такой счастливой и жизнерадостной, а теперь казалась постоянно обозленной.

Скрывать свои чувства было для Анны совсем неестественно. Ей хотелось кричать, визжать, рвать на себе волосы, но, когда время от времени отец и Мария навещали ее, о Маноли никто даже не упоминал.

Мария каким-то шестым чувством ощущала, что ее дружба с Маноли выглядит как некое вторжение на территорию Анны. Возможно, сестра смотрит на семью Вандулакис как на свою собственность. Так зачем же ухудшать дело, говоря об этом? Мария, конечно, даже не представляла всю степень ярости Анны и думала, что некоторая рассеянность сестры связана с тем, что той никак не удается зачать ребенка.

Однажды февральским вечером, полгода спустя после того, как начались еженедельные путешествия в кино, Маноли пришел в бар, чтобы повидать Гиоргиса. Пожилой мужчина сидел в одиночестве, читая местную газету. Посмотрев на подходившего к нему Маноли, он выпустил огромный клуб дыма.

– Гиоргис, можно мне сесть? – вежливо спросил Маноли.

– Да, – кивнул Гиоргис, возвращаясь к газете. – Я ведь тут не хозяин, верно?

– Но я хочу кое о чем тебя спросить. Так что лучше сразу к делу. Мне бы хотелось жениться на твоей дочери. Ты позволишь?

Гиоргис аккуратно свернул газету и положил ее на стол. Маноли показалось, что прошла целая вечность до того, как Гиоргис наконец заговорил:

– Позволю – что? Конечно, я это позволю! Ты больше полугода ухаживаешь за самой красивой девушкой в деревне, я уж думал, ты никогда об этом не заговоришь! Давно пора!

Сердитый тон Гиоргиса скрывал его полный восторг. Теперь не одна, а обе его дочери станут частью самой могущественной в их провинции семьи. Никакого снобизма в его радости не было – чистое облегчение оттого, что будущее обеих его девочек теперь надежно обеспечено. Это было лучшим, на что только мог надеяться любой отец, в особенности такой отец, который был простым рыбаком. За спиной Маноли через полуоткрытое окно бара Гиоргис видел слабо мигавшие вдали огни Спиналонги. Если бы только Элени могла разделить с ним его радость.

Гиоргис сжал руку Маноли, на мгновение растеряв все слова. Но выражение его лица сказало достаточно.

– Спасибо. Я буду заботиться о ней, но и о тебе мы тоже будем заботиться, – сказал Маноли, прекрасно осознавая, в какое одиночество ввергнет Гиоргиса замужество Марии.

– Эй! Нам бы твоей лучшей цикудии! – крикнул он Лидаки. – У нас есть повод попраздновать. Это просто чудо какое-то! Я больше не сирота!

– О чем это ты говоришь? – спросил Лидаки, не спеша подходя к их столику с бутылкой и двумя стаканами, он давно уже привык к неожиданным высказываниям Маноли.

– Гиоргис согласился стать моим тестем! Я женюсь на Марии!

В баре тем вечером находились несколько человек, и еще до того, как девушка, о которой шла речь, что-либо узнала, деревенские уже пили за ее будущее с Маноли.

Позже тем же вечером, когда Гиоргис вернулся домой, Мария уже собиралась ложиться спать. Но как только ее отец вошел в дом, поспешив закрыть за собой дверь, чтобы не впустить внутрь холодный февральский ветер и не дать улететь теплу очага, она заметила необычное выражение его лица. Гиоргис буквально излучал довольство и восторг.

– Мария! – заговорил он, хватая дочь за обе руки. – Маноли просил твоей руки, хочет, чтобы ты стала его женой!

На мгновение Мария склонила голову, ее охватили в равной мере и радость, и боль. У нее даже сжалось горло.

– И что ты ему ответил? – шепотом спросила она.

– Да то, чего бы ты и хотела! Конечно «да»!

За всю свою жизнь Мария никогда не испытывала такой бури противоречивых чувств. Ее сердце кипело, как какой-нибудь котел с ингредиентами, не желавшими смешиваться между собой. А в груди у нее заныло от тревоги. Что бы все это могло означать? Неужели счастье обязательно должно быть таким болезненным? Точно так же, как Мария не смогла бы представить чужую боль, она не знала и того, как ощущается любовь. Она была вполне уверена, что любит Маноли. Как его не полюбить, при его-то обаянии и остроумии? Но провести с ним всю жизнь? Марию тут же начала глодать тревога. А что будет с ее отцом? И она тут же высказала эту мысль.

– Это прекрасно, папа. Это действительно прекрасно, но ты-то как? Я не могу оставить тебя здесь одного!

– Ну, обо мне не беспокойся. Я вполне могу и здесь прожить. Да я и не хотел бы куда-то переезжать из Плаки. Для меня слишком многое связано с этим местом.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Мария, хотя прекрасно поняла, о чем говорил отец.

– Спиналонга. Этот остров по-прежнему нуждается во мне. Пока я в силах водить туда свою лодку, я буду это делать. Доктор Лапакис полагается на меня, да и все островитяне тоже.

Поездки на остров продолжались так же, как всегда. Каждый месяц туда прибывали новые больные, так что необходимо было доставлять и продовольствие, и строительные материалы для работ, которые продолжало финансировать правительство. Гиоргис давно стал неотъемлемой частью всего этого процесса. И Мария, конечно же, понимала его привязанность к островку. Теперь они редко об этом говорили, но подразумевалось, что это нечто вроде призвания Гиоргиса и способ поддерживать связь с Элени.

И отец, и дочь плохо спали в эту ночь, а утро не спешило приходить. В этот день Гиоргис и Мария должны были отправиться с визитом в дом Маноли в поместье Вандулакисов. Маноли встретил их на пороге. Мария никогда прежде не видела этого дома, а теперь он должен стать и ее домом тоже. Ей не понадобилось много времени на то, чтобы определить: дом примерно в четыре раза больше, чем их дом в Плаке, и мысль о жизни здесь испугала ее.

– Добро пожаловать! – воскликнул Маноли, согревая Марию своей улыбкой. – Прошу, входите! На улице слишком холодно.

Это и в самом деле был самый холодный день в этом году. Надвигалась гроза, а ветер, казалось, дул сразу со всех сторон, обрывая с деревьев остатки сухих листьев и кружа их вокруг ног. Когда они вошли в дом, первым впечатлением Марии был недостаток света и общий беспорядок, что не удивительно в доме, где, возможно, имелась горничная, но не было хозяйки.

Маноли проводил их в гостиную, которая выглядела немного аккуратнее, чуть более ухоженно, здесь на стенах висели несколько фотографий, а на окнах – занавески, отделанные шитым кружевом.

– Мои тетя и дядя скоро придут, – пояснил Маноли немного нервно, а потом обратился непосредственно к Марии: – Твой отец не против того, чтобы я просил твоей руки. Ты выйдешь за меня?

Мария чуть помедлила, прежде чем ответить. Обоим эта пауза показалась вечностью. Маноли смотрел на нее умоляющими глазами, мгновенно переполнившись сомнениями.

– Да, – кивнула наконец Мария.

– Она согласилась! – взревел Маноли, к которому мгновенно вернулась уверенность в себе.

Он обнял Марию, поцеловал ее руки и закружил ее по комнате, хотя она и умоляла о милосердии. Но Маноли всегда был полон сюрпризов, и от его избыточной эмоциональности у Марии перехватило дыхание. Этот мужчина был настоящим пентозали.

– Ты будешь моей женой! – взволнованно заговорил он. – Мои дядя и тетя давно хотели снова с тобой встретиться, Мария. Но прежде чем они придут, мы должны обсудить важный вопрос – о тебе, Гиоргис. Ты переедешь к нам?

Маноли, как всегда, шел напролом. Просить Гиоргиса жить с ними значило максимально приблизиться к традиционной схеме, по которой о родителях обязательно должны заботиться их дети. Маноли не обсуждал это с Марией и не понимал, какие чувства задевает эта тема, хотя и знал, что девушке хотелось бы, чтобы отец всегда был рядом.

– Ты очень добр, спасибо. Но я не могу уехать из деревни. Мария это понимает, ведь так, Мария? – ответил Гиоргис, обращаясь к дочери.

– Конечно, я понимаю, отец. И я не возражаю, если ты будешь приходить к нам как можно чаще. Да и в любом случае нам нетрудно будет навестить тебя в Плаке.

Гиоргис знал: Мария говорит искренне и он может ожидать частых визитов дочери, не боясь разочарования. Мария ведь совсем не похожа на Анну, чьи письма и визиты к этому времени почти прекратились.

Маноли пока что не понимал привязанности будущего тестя к деревне, к старому дому, но он не собирался слишком углубляться в эту тему. В этот момент снаружи послышался скрип шин по гравийной дороге, и тут же хлопнула дверца автомобиля. Александрос и Элефтерия уже стояли на пороге, и Маноли бросился им навстречу. Они обменялись теплым рукопожатием. Хотя пути Вандулакисов и Петракисов не пересекались уже несколько месяцев, они были рады видеть друг друга. Александрос, как глава семьи, должен был первым начать разговор.

– Гиоргис, Мария! Для меня удовольствие снова приветствовать вас здесь, в нашей семье. Мой брат и его жена, покойные родители Маноли, тоже были бы рады тому, что Мария сделает счастливым нашего племянника.

Он говорил от всего сердца, и Мария покраснела от смущения и удовольствия. Александрос и Элефтерия прекрасно сознавали, что, как и в случае с Анной, о приданом речи идти не может, разве что невеста принесет немного вышивок и кружев, чтобы смягчить суровость спартанской обители их племянника. Но они не горевали по этому поводу, поскольку оттого, что Маноли собирался жениться на местной девушке и осесть в имении, они даже выигрывали. Этот союз стал бы выполнением их обещания, данного отцу Маноли: позаботиться о благополучии его сына. Когда этот юноша затерялся где-то в Европе, Александрос часто сокрушался. Он не сделал ничего из того, что обещал Янису. Бóльшую часть того времени, пока Маноли отсутствовал, Александрос не знал даже, жив ли его племянник или уже умер и в какой именно стране находится. Но как только Маноли женится на Марии, он окажется крепко привязанным к Элунде и будет помогать Андреасу управлять огромными владениями Вандулакисов.

Все пятеро выпили немножко за здоровье друг друга.

Вскоре разговор перешел на то, когда именно должна состояться свадьба.

– Давай поженимся на следующей неделе! – предложил Маноли.

– Не говори глупостей! – испуганно возразила Элефтерия. – Ты не представляешь, сколько нужно сделать приготовлений для хорошей свадьбы! Это займет не меньше шести месяцев!

Маноли, конечно же, пошутил, но продолжил поддразнивать тетушку:

– Ну, наверняка можно все устроить быстрее. Давай пойдем к священнику! Вдруг он согласится обвенчать нас прямо сегодня?

Отчасти Маноли действительно этого хотел. Он уже стал нетерпелив, как тигр, почти догнавший свою жертву. Его мысли неслись вперед. Мария, прекрасная, бледная и невинная, лежит в постели, ее волосы рассыпались по подушке, лунный луч падает на кровать, освещая безупречное тело. Ждущее его. Целых шесть месяцев? Боже, да разве можно выдержать так долго?!

– Мы должны сделать все так, как того хотели бы твои родители, – твердо произнес Александрос. – Достойно! – добавил он, прекрасно понимая, впрочем, нетерпение племянника.

Маноли бросил на него быстрый взгляд. Конечно, дядя уверен в том, что он нуждается в твердой руке, и Маноли, несмотря на огромную любовь к Александросу, нравилось поддразнивать дядю, возбуждая тревогу.

– Ну конечно, мы сделаем все как полагается, – сказал он, на этот раз искренне. – Мы все сделаем по правилам. Обещаю.

При первой же возможности Мария бросилась с новостями к Фотини.

– Меня только одно тревожит, – сказала она. – Отец.

– Но мы ведь будем рядом, всегда присмотрим за ним, и мои родители тоже, – постаралась успокоить ее Фотини. – Ну же, Мария! Тебе пора замуж. И твой отец это понимает, я знаю.

Мария старалась отогнать неуверенность, но ее беспокойство за Гиоргиса, наверное, навсегда останется между ней и чувством абсолютного счастья.

Глава 14

Обручение Марии и Маноли было скреплено вечеринкой, на которую пригласили всю Плаку. Обручение состоялось уже через месяц после того, как Маноли сделал предложение. Оба они чувствовали себя так, словно их благословила сама судьба. Очень многие из подруг детства Марии были выданы их отцами замуж за людей, которых девушки не любили, при этом предполагалось, что молодые жены воспитают в себе некую привязанность к мужьям, как будто это то же самое, что вырастить герань в горшке. Союзы в те дни создавались прежде всего ради выгоды, поэтому Мария была счастлива, зная, что сама она выходит замуж по любви. И в некотором смысле чувствовала себя обязанной этим своей сестре, но ей все не подворачивалось возможности сказать Анне об этом, потому что они очень редко виделись. К всеобщему изумлению и недовольству, Анна даже не явилась на вечеринку по поводу обручения. Она передала свои извинения с Андреасом, который вместе с родителями присоединился к празднику.

Маноли очень нравилась мысль о женитьбе. Он ощущал, что его бродячая и распутная жизнь окончена раз и навсегда, и теперь с наслаждением воображал, как о нем будут заботиться и, возможно, он даже обзаведется детьми. В противоположность Марии, благодарившей христианского Бога, к которому она обращалась в церкви каждую неделю, Маноли полагал, что ему удачу обеспечили разные боги, и в основном Афродита, преподнесшая ему на золотом блюде прекрасную деву. Маноли скорее предпочел бы не жениться никогда, чем взять в жены женщину без любви и красоты, и радовался тому, что нашел и то и другое в равной мере.

Вечеринка по случаю помолвки развернулась вовсю, деревенская площадь была переполнена веселящимися людьми. Стефанос выносил все новые подносы с едой, а Мария и Маноли смешались с толпой.

Маноли отвел в сторонку двоюродного брата.

– Андреас, – спросил он во все горло, чтобы перекричать шум оркестра и поющих голосов, – ты бы согласился стать нашим свадебным попечителем?

Свадебный попечитель – кумбарос – являлся ключевой фигурой в этом событии. На самой церемонии он играл почти такую же важную роль, как священник, и, если на то была Божья воля, в свое время становился и крестным отцом первого ребенка.

Андреас ожидал подобного предложения. И пожалуй, был бы сильно задет, если бы кузен не попросил его об этом, поскольку являлся самым очевидным кандидатом на такую роль. Они с Маноли были больше чем братьями, ближе друг к другу, чем двойняшки, и именно Андреас должен связать этих двоих узами, в особенности если добавить сюда то обстоятельство, что он уже породнился с Марией благодаря своей жене. Но хотя Андреас и ожидал такого предложения, его удовольствие от этого не стало меньше.

– Ничто не могло бы порадовать меня больше, кузен! Это для меня честь, – ответил он.

Андреас постоянно испытывал странное чувство по отношению к Маноли: ему хотелось защищать кузена. Он отлично помнил то время, когда умер его дядя, а потом Маноли привезли в их дом. Они оказались рядом: Андреас, всегда бывший степенным и чрезвычайно серьезным ребенком, и Маноли, буйный, совсем не дисциплинированный мальчишка, – более разных ребят и найти было бы невозможно.

Но в детстве они очень редко ссорились, в отличие от большинства родственников, и между ними никогда не возникало зависти. Кузены всегда готовы были поддержать друг друга во всем. Андреас как будто получал заряд энергии от склонного к авантюрам и не слишком ответственного двоюродного брата, и можно было при этом не сомневаться в том, что Маноли нуждался в твердой руке своего дяди и моральном влиянии тети и получал все в должной мере. Андреас, бывший на полгода старше кузена, естественным образом взял на себя роль защитника, хотя Маноли то и дело сбивал старшего брата с пути истинного, увлекая его в разные эскапады.

Мария получила первые подарки, которые должны были составить часть ее приданого, и веселье продолжалось почти до рассвета, после чего деревня превратилась в самое тихое место на всем Крите. Даже собаки слишком устали для того, чтобы лаять, и спали, пока солнце не поднялось уже высоко над горизонтом.

Когда Андреас вернулся домой, все давно спали. Александрос и Элефтерия вернулись раньше его, и дом казался зловеще тихим и темным. Андреас прокрался в свою спальню и услышал, как пошевелилась Анна.

– Привет, Анна, – шепнул он очень тихо, не зная, спит ли жена.

Но на самом деле в ту ночь Анна не сомкнула глаз. Она металась в постели, ворочаясь с боку на бок, и бесилась от злости при мысли о помолвке, которую праздновали в Плаке. Анна без труда представляла себе сияющую улыбку сестры, темные глаза Маноли, устремленные на Марию, его руку на ее талии, когда парочка упивалась поздравлениями и пожеланиями от гостей.

Когда Андреас включил лампу у кровати со своей стороны, Анна повернулась.

– Ну как, – спросила она, – весело было?

– О, праздник получился замечательный! – ответил Андреас, не глядя на жену, и поскольку раздевался в этот момент, то не заметил ее заплаканного лица. – И Маноли попросил меня быть его кумбаросом!

Конечно, подобное предложение было абсолютно естественным и неизбежным, и все же Анна не была готова к такому удару. Теперь роль Андреаса в жизни Маноли и Марии становилась еще более значительной, их должны связать новые обязательства, а Анне предстояло вечно страдать при виде счастья ее сестры. У нее защипало глаза, и Анна перевернулась на живот, чтобы уткнуться лицом в подушку.

– Спокойной ночи, Анна! Добрых тебе снов. – Андреас лег в постель, и через секунду кровать уже завибрировала от его храпа.

Свежие, прохладные мартовские дни миновали быстро, и явилась весна – взрывом бутонов и цветов. К лету планы свадьбы и будущего устройства жизни почти созрели. Венчание назначили на октябрь, и на свадьбе будут пить первое вино нового урожая. Мария и Маноли встречались каждую неделю – все так же, в компании Фотини и Стефаноса. Невинность девушки была хотя и не высказанным, но обязательным условием брачного контракта, притом что все вокруг прекрасно осознавали силу соблазна. Поэтому в общих интересах было, чтобы невеста не оставалась наедине с женихом вплоть до первой брачной ночи.

Как-то майским вечером, когда все четверо сидели в баре в Айос-Николаосе, Мария заметила, что Фотини то и дело слегка розовеет. Она без труда догадалась, что подруге хочется что-то сказать.

– В чем дело, Фотини? У тебя вид, как у кошки, объевшейся сливок!

– Ну, я как раз так себя и чувствую. У нас будет маленький! – выпалила она.

– Ты беременна! Какая прекрасная новость! – воскликнула Мария, хватая подругу за руки. – И когда это случится?

– Думаю, месяцев через семь… все еще только в самом начале.

– Ой, это же всего через несколько месяцев после нашей свадьбы! Мне придется появляться в Плаке буквально каждый день, чтобы проведать тебя! – восторженно сказала Мария.

Они выпили за хорошую новость. Обеим девушкам казалось, что только вчера они строили замки из песка на берегу, а теперь вот рассуждают о браке и материнстве.

Позже тем же летом, обеспокоенная тем, что уже достаточно времени прошло с момента их последней встречи с Анной, и весьма озадаченная полным отсутствием интереса сестры к ее предстоящему замужеству, Мария решила, что им следует навестить ее. Стояли самые жаркие дни августа, когда даже ночь не приносила облегчения и не спасала от духоты, когда Маноли с Марией, вместо того чтобы отправиться в традиционную поездку в Айос-Николаос с Фотини и Стефаносом, решили повидать Анну. Это было дерзкое решение. Они ведь не получали никакого приглашения, и ничто не говорило о том, что важная и изворотливая Анна желает их видеть. Но Марии все казалось предельно понятным. Зачем бы сестра стала вести себя подобным образом, если бы не желала вот так выразить свое неодобрение? Марии хотелось разобраться во всем. Письма, отправленные ею сестре, – одно с описанием вечеринки в честь помолвки, которую Анна пропустила, предположительно из-за болезни, и другое, в котором Мария рассказывала о прекрасном белье, подаренном ей в качестве приданого, – остались без ответа. У Анны был телефон, но его не было у Гиоргиса и Марии, так что связь между сестрами почти прекратилась.

Когда Маноли повернул машину на знакомую дорогу сразу за Элундой, ту, что вела к импозантному дому Вандулакисов, небрежно минуя давно знакомые ему изгибы пути, Мария занервничала. «Будь храбрее, – твердила она себе. – Это ведь твоя сестра». Мария совершенно не понимала, почему она без нужды тревожится, собираясь навестить человека, родного ей по плоти и крови.

Когда они остановились, Мария первой выскочила из машины. Маноли же как будто медлил, не спешил вынуть ключи из замка зажигания, потом принялся причесываться, заглядывая в зеркало заднего вида. Мария стояла рядом, с нетерпением ожидая его. Наконец ее жених повернул большую круглую дверную ручку – это же вроде как его родной дом! – но ручка не шевельнулась, и Маноли, взяв дверной молоток, трижды стукнул им.

Наконец дверь открылась. Но встретила их не Анна, а Элефтерия.

Она явно удивилась, увидев Маноли и Марию. В этот дом мало кто мог бы явиться без приглашения, но все знали, что Маноли не слишком беспокоится о том, чтобы соблюдать этикет, поэтому Элефтерия тепло обняла его.

– Входите, входите! – пригласила она. – Как приятно вас видеть! Если бы я знала, что вы к нам собираетесь, мы могли бы вместе поужинать, но я сейчас прикажу что-нибудь приготовить и подать выпить.

– Вообще-то, мы хотели повидать Анну, – перебил ее Маноли. – Как она поживает? Мы давно ничего о ней не знаем, уже несколько месяцев.

– Вот как? Ох, понимаю. Я не догадывалась… Поднимусь наверх и скажу ей, что вы здесь.

Элефтерия быстро вышла из гостиной.

Из окна спальни Анна прекрасно видела, как подъезжает знакомый автомобиль. Что ей было делать? Анна, как только могла, избегала встреч, веря, что, если она будет держаться подальше от Маноли, ее чувство к нему угаснет. Но она все равно видела его. Из недели в неделю, каждый день. Видела его отражение в своем муже, когда тот возвращался из поместья, и ночами, когда Андреас занимался с ней любовью… а Анна, полузакрыв глаза, видела Маноли…

Сила ее влечения к этой полной жизни копии ее мужа была так же велика, как и в тот день, когда Маноли засунул цветок за вырез ее платья, одна лишь мысль об этом мужчине мгновенно возбуждала Анну. Ей страстно хотелось видеть его сияющую улыбку, пробуждавшую в ней желание и заставлявшую содрогаться, – но теперь она могла видеть его только вместе с Марией, а это означало, что Маноли никогда не будет ей принадлежать.

Анна притворялась перед собой, что держит себя в руках. До этого самого вечера. И вдруг ее буквально загнали в угол. Те двое, которых она любила больше всего на свете и больше всего на свете не желала видеть, ждали ее внизу.

Элефтерия негромко постучала в дверь ее комнаты.

– Анна, твоя сестра с женихом приехали! – произнесла она, не входя в спальню. – Ты спустишься, поговоришь с ними?

Хотя у Элефтерии не было в том никакой уверенности, она все же таила в себе подозрения относительно истинных чувств Анны к Маноли. Она была единственной, кто знал, насколько часто Маноли навещал Анну прежде, и единственной, кто знал абсолютно точно: Анна вовсе не была больна в тот день, когда в деревне праздновали обручение ее сестры. И вот теперь Элефтерия живо ощущала нежелание Анны покинуть свою комнату. Ей ведь не нужно было много времени на то, чтобы подойти к двери. Теперь подозрения Элефтерии начали крепнуть. Она подождала несколько мгновений, прежде чем постучать снова, на этот раз более настойчиво.

– Анна? Ты идешь?

Из-за закрытой двери Анна откликнулась резко и коротко:

– Да, иду. Спущусь, когда буду готова.

Быстро наложив на губы свежий слой алой помады и поправив перед зеркалом блестящие, как стекло, волосы, Анна открыла дверь спальни и спустилась вниз. Ей пришлось глубоко вздохнуть перед тем, как она вошла в гостиную. Анна с ног до головы выглядела как хозяйка этого дома, хотя настоящей хозяйкой была Элефтерия; плавно пройдя через комнату, она поздоровалась с сестрой и вежливо чмокнула ее в щеку. Потом повернулась к Маноли, протягивая ему бледную влажную руку.

– Привет, – с улыбкой произнесла она. – Вот сюрприз! Весьма приятный сюрприз.

Анна всегда умела играть. К тому же видеть Маноли было действительно приятно, ведь перед ней во плоти стоял человек, завладевший ее мыслями – нет, не только мыслями, тут крылось нечто гораздо большее.

Анна думала о нем каждый день в течение месяцев, а теперь он был перед ней, еще более яркий, более желанный, чем сохранился в ее памяти. Через невероятно долгое, как показалось Анне, время, хотя прошло не больше двух секунд, она обнаружила, что продолжает сжимать его руку, а ладонь ее стала мокрой от пота. Анна отдернула руку.

– Знаешь, у меня такое ощущение, будто мы сто лет не виделись, – сказала Мария. – Время летит так быстро, а ты ведь знаешь, мы собираемся в октябре пожениться?

– Да-да, конечно, это прекрасно. Действительно прекрасно.

Элефтерия уже вошла в гостиную, толкая перед собой сервировочный столик, нагруженный бокалами и множеством маленьких тарелочек с оливками, кубиками сыра фета, миндалем и теплыми пирожками со шпинатом. Казалось просто чудом, что Элефтерия сумела организовать все в считаные минуты, и тем не менее она извинилась за то, что не смогла предложить гостям более изысканное угощение. Продолжая хлопотать, она достала из буфета графин с крепким узо и налила всем выпить.

Все расселись. Анна пристроилась на краешке стула, а Маноли вольготно откинулся на спинку, чувствуя себя отлично. Гостиную наполнял теплый оранжевый свет заходившего солнца, проникавший внутрь сквозь кружевные занавески, и хотя разговор шел с трудом, Анна старалась как-то его поддерживать. Она прекрасно понимала, что это ее обязанность.

– Расскажи об отце. Как он поживает?

Трудно сказать, действительно ли это интересовало Анну, но Марии в голову бы не пришло, что может быть как-то иначе.

– Он в порядке. И очень рад предстоящей свадьбе. Мы его просили после переехать к нам, чтобы жить вместе, но он тверд в своей решимости остаться в Плаке, – ответила она.

Мария всегда находила множество причин к тому, что ее сестра не выказывала никакого интереса к их жизни: Анне приходится много сил отдавать, исполняя супружеские обязанности, кроме того, у нее множество других забот, ведь она живет в таком богатом поместье. Мария теперь понимала, что и на нее новая жизнь может подействовать точно так же. Было бы хорошо, если б Анна стала больше заботиться об отце, по крайней мере, постаралась чаще бывать у него. Мария уже готова была перейти к этой теме, когда в коридоре раздались голоса.

Александрос и Андреас вернулись с плато Лассити, где проводили инспекцию своих земель, и хотя двоюродные братья виделись регулярно, обсуждая дела поместья, они обнялись, как давно не видевшиеся друзья. Наполнились бокалы, мужчины сели.

Мария заметила некоторое напряжение, но не стала заострять на нем внимание. Анна как будто с удовольствием вела беседу, но Мария заметила, что слова Анны обращены в основном к Маноли, а не к ней. Возможно, дело было в том, как именно они сидели. Маноли находился прямо напротив Анны, а Андреас и Мария устроились на длинной мягкой скамье, между ними сидела Элефтерия.

Маноли успел уже забыть силу своего влечения к Анне. В ней было нечто искристое, игривое, и Маноли сразу вспомнил те послеобеденные часы с чем-то похожим на тоску. Хотя теперь он был официально обручен, прежний дерзкий Маноли все еще таился где-то под самой поверхностью.

Элефтерия прекрасно видела, как в один миг изменилась Анна. Она ведь так часто бывала надутой и неразговорчивой, но этим вечером оживилась, щеки ее горели, и даже в вечернем неярком свете Элефтерия могла оценить всю ширину ее улыбки. И то, как Анна одобряла все сказанное Маноли, выглядело почти раболепием.

Маноли же, как всегда, сразу завладел разговором. Он постоянно упоминал о Марии как о своей прекрасной невесте, но Анна старалась не злиться, решив, что Маноли это делает нарочно. Анна думала, что Маноли продолжает ее дразнить, все так же играет с ней, как делал много месяцев назад, и дает понять, что вовсе не забыл об их флирте. То, как он сейчас смотрел на нее, наклоняясь вперед, говоря с ней так, словно они были одни в гостиной, выглядело слишком многозначительно. А если бы они действительно оказались одни… Минуты, проведенные в обществе Маноли, были для Анны и раем, и адом.

Говорили в основном о предстоящей свадьбе. Где состоится венчание, кого следует пригласить, говорили также и о роли кумбароса, предназначенной для Андреаса. К тому времени, когда Мария и Маноли собрались уходить, уже почти стемнело. Их глаза успели привыкнуть к сумеркам, и Элефтерия только теперь включила одну из неярких настольных ламп, чтобы можно было пройти через гостиную, не цепляясь за ковры и не натыкаясь на углы столиков.

– И вот еще что, Анна, – сказала Мария, полная решимости не покидать этот дом, не выполнив свою главную миссию. – Ты не могла бы в ближайшее время навестить отца? Я понимаю, ты занята, но думаю, он был бы очень этому рад.

– Да-да, я приеду, – ответила Анна с непривычным уважением по отношению к младшей сестре. – Я была уж слишком нерадива. Нехорошо с моей стороны. В ближайшие недели обязательно побываю в Плаке. Как насчет третьей среды сентября? Подойдет?

Этот небрежный, как бы случайно брошенный вопрос был полон скрытого ехидства. Анна прекрасно знала, что среда в сентябре для Марии ничуть не отличается от среды в апреле, июне или августе или, если уж на то пошло, от понедельника или вторника. Мария все шесть дней в неделю занималась одними и теми же домашними делами, и только воскресенье было днем отдыха, так что для нее не имело никакого значения, когда именно приедет Анна.

Мария ожидала, что Анна соберется в Плаку скорее, но ответила с безупречной вежливостью:

– Конечно, это было бы замечательно! Я скажу отцу. Он будет ждать тебя с нетерпением. Обычно он привозит доктора Лапакиса со Спиналонги к пяти часам.

«Черт ее дернул упомянуть этот остров!» – тут же подумала Анна. Ведь последние пять лет все они изо всех сил старались, чтобы настоящий смысл их связи с колонией прокаженных ни в коем случае не стал известен семейству Вандулакис. Теперь и в интересах самой Марии помалкивать о прошлом. Почему бы не забыть об этом навсегда? Все и так знали, что Гиоргис доставляет припасы на Спиналонгу и возит туда доктора. Зачем же постоянно упоминать об этом?

После прощальных объятий Маноли и Мария наконец-то поехали домой. И хотя Анна иной раз выглядела резковатой, Марии показалось, что лед, возможно, начал понемногу таять. Мария не судила сестру слишком строго и старалась сдерживать свое недовольство, но она ведь не была святой.

– Анне давно пора побывать в Плаке, – сказала она Маноли. – К тому же, если отец останется там один, Анне придется навещать его гораздо чаще.

– Очень удивлюсь, если она станет это делать, – откликнулся Маноли. – Анна сама себе закон и правила. Она не любит, когда все идет не так, как ей хочется.

Такое понимание натуры Анны озадачило Марию. Маноли говорил о ее сестре как человек, хорошо ее знавший. Анна, конечно, не представляла собой слишком сложную личность, и все же Мария удивилась точности наблюдения Маноли.

Мария уже считала дни, оставшиеся до свадьбы. Еще четыре недели. Скорей бы они прошли! Но потом ей предстояло покинуть отца, это ее угнетало. Поэтому Мария решила сделать все, что возможно, чтобы облегчить переход к новому состоянию. Наиболее практичным шагом с ее стороны стало приведение дома в идеальный порядок к тому времени, когда Гиоргису придется остаться в нем одному. Мария занималась этим все летние месяцы, когда воздух и снаружи, и внутри раскалялся до невозможности. Но теперь стало прохладнее, и сентябрь куда лучше подходил для такого занятия.

А еще это был тот день, когда Анна обещала явиться в гости. В доме до сих пор оставались кое-какие ее вещи, и, возможно, она захотела бы забрать их, приехав в родной дом. В числе прочего были и детские игрушки. Может быть, Анне они вскоре пригодятся, размышляла Мария. Должен же наконец в семье Вандулакис появиться малыш.

Весенняя чистота осенью. Их маленький дом всегда был отлично прибран, Мария следила за этим. Но имелся еще некий старый комод, битком набитый чашками и тарелками, которые редко использовались, но которые нужно было время от времени перемывать, мебель тоже нуждалась в полировке, не лишним было еще раз почистить подсвечники, протереть рамы картин и фотографий.

Работая, Мария слушала радио, подпевая музыке, которую перебивал треск помех. Было уже три часа дня.

Зазвучала одна из любимых Марией песен Микиса Теодоракиса. Ее энергичный ритм создавал идеальный аккомпанемент для уборки, так что Мария прибавила звук на всю громкость. Музыка не позволила Марии услышать, как открылась дверь, а поскольку она стояла к входу спиной, то и не видела, как Анна вошла в дом и села на стул.

Анна сидела так минут десять, наблюдая за работающей сестрой. У нее и в мыслях не было помочь Марии, поскольку на ней было платье из тончайшего хлопка, белое в крохотный голубой цветочек. То, что сестре приходилось заниматься тяжелой работой, вызывало у Анны некое извращенное удовлетворение. Но как смела ее сестра выглядеть такой счастливой, беззаботной, как смела напевать, протирая полки? Это казалось Анне непостижимым. Но когда она подумала о человеке, за которого Мария собиралась замуж, то прекрасно все поняла. Ее сестра и в самом деле должна быть самой счастливой женщиной в мире. И Анна ненавидела ее за это. Она нервно заерзала на стуле, и Мария, внезапно услышав скрип ножек по каменному полу, вздрогнула и обернулась.

– Анна! – вскрикнула она. – Ты давно тут сидишь? Почему ты не сказала, что уже пришла?

– Да я тут уже сто лет, – со скукой откликнулась Анна.

Она отлично знала, что Мария должна рассердиться из-за того, что за ней наблюдали.

Мария спрыгнула со стула, на котором стояла, и сняла фартук.

– Приготовить лимонада? – спросила она, тут же прощая сестре ее жульнический трюк.

– Да, пожалуйста, – кивнула Анна. – Довольно жарко для сентября, тебе не кажется?

Мария быстро разрезала несколько лимонов, выжала из них сок в кувшин и разбавила его водой, одновременно энергично размешивая сахар. Сестры выпили по два стакана, прежде чем снова заговорили.

– Что ты тут делаешь? – спросила Анна. – Ты хоть когда-нибудь прекращаешь работу?

– Я хочу, чтобы дом был в порядке к тому времени, когда отец останется один, – ответила Мария. – И я тут нашла несколько вещей, которые могут тебе пригодиться. – Она показала на небольшую горку игрушек: куклы, флейта, даже детский ткацкий станочек.

– Тебе они могут пригодиться так же скоро, как и мне, – вызывающе огрызнулась Анна. – Можно ведь не сомневаться, что вы с Маноли надеетесь продолжить род Вандулакис, как только поженитесь.

Анна едва могла скрыть свою зависть к Марии, и эта фраза выдала всю ее обиду. Она и сама уже не рада была тому, что оставалась бездетной. Брошенная на стол кожура выжатых лимонов была не более бесполезной и горькой, чем сама Анна.

– Анна, что-то не так? – Избежать этого вопроса было невозможно, хотя он и предполагал куда большую степень доверия между сестрами, чем прежде. – Ты можешь мне сказать, ты же знаешь. В чем дело?

Анна не имела ни малейшего намерения исповедаться перед Марией. Это было последнее, чего ей хотелось бы. Она приехала, чтобы повидать отца, а не откровенничать с сестрой.

– Да ни в чем! – снова огрызнулась она. – Послушай, я, пожалуй, заскочу к Савине и вернусь попозже, когда отец будет дома.

Когда Анна встала, чтобы уйти, Мария заметила, что у сестры вспотела спина, а тонкая ткань облегающего платья насквозь промокла. Анну что-то тревожит, это видно было так же отчетливо, как видны камни на дне прозрачного горного ручья, но Мария понимала, что сестра не собирается говорить об этом. Может, Анна будет более откровенна с Савиной, а Мария после узнает, в чем состоит проблема. Много лет подряд все чувства ее старшей сестры были как на ладони, подобны афишам, висящим на каждом дереве и стене, – афишам, сообщающим о времени и месте какого-нибудь концерта. Анна ничего не скрывала. А теперь она плотно замкнулась внутри себя, став скрытной и зажатой.

Мария продолжала чистить и полировать еще с час или около того, пока не вернулся Гиоргис. И наверное, впервые Мария, глядя на отца, не ощутила боли при мысли о скором расставании. Отец выглядел таким сильным для своего возраста, Мария на самом деле прекрасно знала, что он и без нее проживет. Теперь отца не тревожили мировые проблемы, а общество друзей в деревенском баре избавит его от одиноких тоскливых вечеров.

– Анна недавно заходила, – весело сообщила она. – И вернется скоро.

– А куда это она отправилась? – спросил Гиоргис.

– Думаю, Савину повидать.

В этот момент вошла Анна. Она тепло обняла отца, и они сели поболтать, а Мария занялась приготовлением напитков. Разговор прыгал с темы на тему. Чем занималась Анна все это время? Закончила ли она устройство обоих домов? Как Андреас поживает? Марии хотелось услышать от отца вопрос: счастлива ли Анна? Почему она так редко бывает в Плаке? Но это так и не прозвучало. И ни словом не была упомянута предстоящая свадьба Марии, ни единым словом. Час пролетел быстро, и Анна встала, собираясь уходить. Гиоргис принял приглашение побывать в Элунде в воскресенье, чтобы пообедать с дочерью, и они попрощались.

После ужина, когда Гиоргис отправился в кофейню, Мария решила завершить еще одно дело. Она сбросила туфли, чтобы забраться на шаткий стул и дотянуться до самой глубины высокого буфета. В тот момент, когда Мария подняла ногу, она заметила на ступне странное пятно. На мгновение у нее остановилось сердце. При слабом освещении пятно было почти незаметным. Оно походило на легкую тень, но если посмотреть на него с другой стороны, то небольшой участок сухой кожи был немного светлее, чем все остальное. Как будто Мария немного обожгла ногу на солнце и кожа начала шелушиться, оставляя светлый участок.

Возможно, тревожиться было и не о чем, но Марию даже затошнило от испуга. Она обычно купалась поздно вечером, и в тусклом свете такое пятнышко могла не заметить много месяцев подряд. Мария решила, что попозже посоветуется об этом с Фотини, но отцу говорить пока что незачем. Им всем и без того есть о чем подумать в эти дни.

Та ночь была для Марии самой тревожной в ее жизни. Она лежала без сна почти до рассвета. Конечно, ничего нельзя знать наверняка, и все же у нее почти не оставалось сомнений относительно этого пятна.

Часы темноты тянулись с болезненной медлительностью, а Мария металась в постели, обуреваемая страхом. Когда она наконец заснула тревожным сном, ей приснилась мать и огромное бушующее море, качавшее островок Спиналонгу, словно тот был гигантским кораблем. Наконец пришел рассвет, давший Марии некоторое облегчение. Она собиралась пораньше побежать к Фотини. Ее подруга к шести утра обычно уже бывала на ногах, мыла тарелки, оставшиеся с вечера, готовила еду для новых посетителей. Похоже, она работала больше, чем кто-либо другой в деревне, а это было нелегко в ее положении, потому что Фотини была уже на седьмом месяце беременности.

– Мария! Ты что тут делаешь в такую рань? – воскликнула Фотини. Но она уже поняла: у подруги что-то случилось. – Давай-ка выпьем кофе.

Она оставила работу, и подруги сели за большой кухонный стол.

– Что случилось? – спросила Фотини. – У тебя такой вид, словно ты ни минутки не спала. Ты нервничаешь из-за свадьбы или тут что-то другое?

Мария посмотрела на Фотини, тени под ее глазами были такими же темными, как нетронутый кофе в чашке. Глаза девушки наполнились слезами.

– Мария, что случилось? – Фотини потянулась к подруге, накрыла ее руку ладонью. – Ты должна мне сказать!

– Вот что, – ответила Мария. Она встала и поставила ногу на стул, показывая на побледневший участок сухой кожи. – Ты это видишь?

Фотини наклонилась вперед, всматриваясь. Теперь она поняла, почему ее подруга была так встревожена этим утром. Из листовок, регулярно распространявшихся в Плаке, все вокруг знали, как выглядят первые признаки лепры, и это действительно было очень похоже на один из них.

– Что мне делать? – тихо произнесла Мария, и слезы покатились по ее щекам. – Я не знаю, что мне делать.

Фотини сохраняла спокойствие.

– Для начала ты не должна никому говорить об этом. Это может ничего не значить, а ты ведь не хочешь, чтобы люди сделали поспешные выводы, в особенности семья Вандулакис. Ты должна провериться по-настоящему. Твой отец ведь каждый день возит того доктора на остров и обратно, верно? Почему бы тебе не попросить его взглянуть?

– Доктор Лапакис – хороший друг отца, но он тут уж слишком свой, и кто-нибудь может случайно от него узнать. Там у них был еще один врач, перед войной он часто приезжал. Я, правда, даже имени его не помню, но думаю, он работает в Ираклионе. Отец должен знать.

– Ну, тогда почему бы тебе не обратиться к нему? У тебя найдется множество поводов отправиться в Ираклион, свадьба ведь на носу.

– Но это значит, что мне придется обо всем сказать отцу, – всхлипнула Мария.

Она пыталась отереть слезы с лица, но они все текли и текли. Да, это было неизбежно. Даже если ей удастся сохранить свою тайну ото всех, Гиоргис все равно должен знать, а ведь именно его Марии хотелось защитить больше всего.

Мария вернулась домой. Было еще только восемь утра, но Гиоргис уже ушел, и Мария понимала, что ей придется ждать до вечера, чтобы поговорить с ним. Она пыталась отвлечься, занимаясь теми делами, что начала накануне, и набросилась на уборку с новой энергией, полируя мебель до тех пор, пока та не засияла, и выковыривая ногтями пылинки из самых темных уголков каждого буфета и каждого ящика комода.

Около одиннадцати утра кто-то постучал в дверь. Это оказалась Анна. Мария была на ногах уже больше шести часов и очень измучилась.

– Привет, Анна, – тихо сказала она. – Так скоро опять пришла?

– Я тут кое-что забыла, – ответила Анна. – Сумочку. Должно быть, она за подушку завалилась.

Анна пересекла комнату. Под диванной подушкой действительно притаилась маленькая сумочка из такой же ткани, что и платье, в котором Анна была накануне.

– Ну вот, я так и думала, что она здесь.

Марии был необходим отдых.

– Хочешь выпить чего-нибудь холодного? – спросила она, все еще стоя на стуле.

Но Анна застыла, уставившись на ноги сестры. Мария неловко спрыгнула вниз. Взгляд Анны последовал за ее босыми ступнями. Она уже заметила зловещее пятно, и было слишком поздно пытаться его скрыть.

– Что это у тебя на ступне? – резко спросила Анна.

– Не знаю, – с вызовом в тоне ответила Мария. – Может, и ничего.

– А ну, иди сюда, дай мне посмотреть! – потребовала Анна.

Мария не собиралась спорить с сестрой, которая уже наклонилась, рассматривая ее ногу.

– Думаю, это ничего не значит, но все равно собираюсь показаться доктору, – твердо произнесла Мария, держась своего.

– А отцу ты рассказала об этом? А Маноли это видел? – спросила Анна.

– Никто пока что ничего не знает, – покачала головой Мария.

– Ну и когда они узнают? Потому что если ты не собираешься ничего говорить, то скажу я! По мне, так это выглядит как проказа, – заявила Анна.

Она так же хорошо, как и Мария, понимала, что может означать такой диагноз.

– Послушай, – заговорила Мария, – отцу я расскажу сегодня вечером. Я же только вчера это заметила. Но больше пока что никому знать не нужно. Может, это совсем не то.

– Ты собираешься замуж меньше чем через месяц, так что не затягивай с выяснением. И как только узнаешь правду, немедленно приезжай ко мне и скажи, как обстоит дело.

Тон Анны был откровенно оскорбительным, и у Марии даже мелькнула мысль, что Анне почему-то приятно, что ее сестра – прокаженная.

– Если ничего не сообщишь через две недели или около того, я снова приеду.

С этими словами Анна ушла. Дверь за ней громко хлопнула. И если не считать сильно бившегося сердца Марии, единственным свидетельством появления в доме Анны был легкий аромат французских духов.

В тот вечер Мария показала свою ногу Гиоргису.

– Мы должны поехать к доктору Киритсису, – заявил Гиоргис. – Он работает в большом госпитале в Ираклионе. Я ему напишу, прямо сейчас.

Больше он ничего не добавил, но внутри у него все сжалось от страха.

Глава 15

Через неделю Гиоргис получил ответ от доктора Киритсиса.

Дорогой кириос Петракис!

Большое спасибо за то, что написали мне. Мне очень жаль было узнать такое о Вашей дочери, и я понимаю Ваши опасения. Буду рад увидеть вас обоих у себя на приеме в понедельник, 17 сентября, в полдень.

Мне также хотелось бы выразить свои сожаления по поводу кончины Вашей любимой жены Элени. Я знаю, что прошло уже много времени, но я лишь недавно узнал эту грустную новость от доктора Лапакиса – с ним мы снова поддерживаем связь.

С самыми добрыми пожеланиями, искренне Ваш,

Николаос Киритсис.

До назначенного времени оставалось всего несколько дней, что было немалым облегчением и для отца, и для дочери, потому что они уже ни о чем не могли и думать, кроме как о пятне на ноге Марии.

После завтрака в тот понедельник они отправились в трехчасовой путь до Ираклиона. Никому в деревне не показалось странным, что отец и дочь предприняли такую дальнюю поездку, потому что люди решили: это как-то связано с приближавшейся свадьбой. Невестам ведь необходимо покупать разные платья и прочие вещи, а где это можно сделать лучше, чем в Ираклионе? Именно так говорили женщины, сидя вечером на порогах своих домов.

Дорога шла вдоль побережья и была открыта всем ветрам. Когда отец и дочь приблизились к городу, прекрасный Венецианский залив возник перед их глазами, и Марии отчаянно захотелось, чтобы у нее не было причины еще раз появляться здесь. За всю свою жизнь она не видела такого количества пыли и такого хаоса, а шум грузовиков и строек буквально оглушил ее. Гиоргис тоже не бывал здесь ни разу после войны и обнаружил, что, кроме могучих городских стен, упорно противившихся немецким бомбардировкам, все остальное изменилось до неузнаваемости. Они в полной растерянности ехали мимо просторных площадей с фонтанами в центре и только некоторое время спустя сообразили, что кружили возле одного и того же места. Наконец они остановились у недавно отстроенного госпиталя, и Гиоргис выскочил наружу.

До полудня оставалось всего десять минут, и к тому времени, когда они пробрались сквозь лабиринты больничных коридоров и отыскали отделение доктора Киритсиса, они уже опаздывали на прием. Гиоргис отчаянно волновался.

– Надо нам было выехать пораньше, – твердил он.

– Не беспокойся, я уверена, он поймет, – ответила Мария. – Это ведь не наша вина, что город такой запутанный, а госпиталь построен так, что его не отличить от других домов.

Навстречу им вышла медсестра, усадила их в душном коридоре, попутно кое-что рассказав об отделении и добавив, что доктор Киритсис скоро придет. Гиоргис и Мария сидели молча, вдыхая незнакомые запахи антисептиков, характерные для всех больниц. Говорить им не хотелось, зато они наблюдали за сиделками, то и дело пробегавшими по коридору, и за пациентами, которых время от времени провозили мимо в креслах на колесиках. Наконец пришла та самая медсестра, чтобы проводить их в кабинет врача.

Если война сильно изменила внешность Ираклиона, то еще более заметный след она оставила на докторе Киритсисе. Хотя его фигура осталась такой же стройной, волосы доктора почти полностью поседели, а не так давно еще гладкое лицо избороздили морщины. Он теперь выглядел на все свои сорок два года.

– Кириос Петракис, – поздоровался он, выходя из-за своего стола и пожимая руку Гиоргису.

– Это моя дочь Мария, – сказал Гиоргис.

– Деспинеда Петракис, я вас видел больше десяти лет назад, но отлично помню, – сказал доктор Киритсис, пожимая руку Марии. – Прошу, садитесь и расскажите, что вас привело ко мне.

Мария заговорила, сначала сильно запинаясь, и рассказала о своей беде:

– Две недели назад я заметила светлое пятно на левой ноге. Оно немного сухое и не очень чувствительное. Из-за истории мамы я не могла не обратить на это внимания, вот мы и приехали.

– А пятно только одно? Или есть и другие?

Мария оглянулась на отца. После обнаружения первой метки она нашла на своем теле и несколько других. Никто никогда не видел Марию раздетой, и ей пришлось испытать немалые трудности, изворачиваясь так, чтобы увидеть собственную спину в маленьком зеркале в ее спальне, но даже в слабом свете она рассмотрела еще несколько побледневших участков кожи. Так что пятно на ноге перестало быть единственным.

– Да, – ответила она. – Есть и еще.

– Я должен их осмотреть и думаю, необходимо взять пробы кожи.

Доктор Киритсис встал, и Мария последовала за ним в хирургию, оставив Гиоргиса одного в кабинете в окружении анатомических схем, висевших на стенах.

Прежде всего доктор Киритсис внимательно рассмотрел патологическое изменение на ноге Марии, а потом изучил ее спину. Затем проверил чувствительность побледневших участков, сначала перышком, а потом и булавкой. У него не осталось сомнений в том, что поражение нервных окончаний налицо, но была ли это именно лепра, он не был уверен на все сто процентов. Доктор сделал подробные записи в карту и зарисовал форму пятен на схеме человеческого тела, как это полагалось.

– Мне очень жаль, деспинеда Петракис, но мне нужно взять пробы кожи. Это недолго, но, боюсь, потом будет немного болеть.

Мария сидела в полном молчании, пока Киритсис и медсестра готовили стекла для микроскопа и инструменты для среза. Всего месяц назад Мария показывала подругам новенькие предметы туалета, шелковые чулки скользили в их руках, легкие, как пух, и прозрачные, как крылышки стрекозы. Мария примерила их, чулки поглаживали ее кожу, они были настолько тонкими, что ноги выглядели как будто голыми, и только темный шов сзади говорил об их существовании. Потом Мария примеряла туфли, которые ей предстояло надеть в день свадьбы. А теперь та самая нога, на которой красовалась изящная туфелька, будет разрезана…

– Деспинеда Петракис, мне нужно, чтобы вы легли вот на эту кушетку, прошу вас, – прервал воспоминания Марии доктор Киритсис.

Скальпель был безумно остр. Он проник в кожу Марии не больше чем на два миллиметра, но в воображении Марии разрез выглядел огромным. Ей казалось, будто ее разрезают на куски, как мясо, а доктор взял из-под кожи лишь крохотную частицу мягкой массы, чтобы положить на предметное стекло и исследовать под микроскопом. Мария поморщилась, ее глаза повлажнели от боли и страха. Киритсис взял пробу и с ее спины, а медсестра быстро наложила антисептическую мазь и ватку.

Как только кровотечение прекратилось, медсестра помогла Марии встать с кушетки, и они вернулись в кабинет доктора Киритсиса.

– Что ж, – сказал доктор, – результат будет готов через несколько дней. Я проверю пробы на наличие бациллы Хансена, потому что только она доказывает наличие болезни. Я могу вам написать, или, если хотите, можете снова приехать, и я вам расскажу все лично. Думаю, личная встреча была бы лучше для всех. Если диагноз подтвердится, его предпочтительнее сообщить с глазу на глаз.

Несмотря на то что ради встречи нужно было совершить еще одну долгую поездку, и отец, и дочь знали, что им не захочется доверять подобные новости почте.

– Мы приедем, – решил Гиоргис за них обоих.

И перед тем как они покинули госпиталь, был назначен следующий прием. Доктор Киритсис должен был ожидать их в такое же время на следующей неделе. Он был настоящим профессионалом и потому никак не намекнул, чего ожидает от результатов проверки. Он не желал тревожить людей без необходимости, но не хотел и подавать им ложных надежд, так что держался нейтрально, почти безразлично.

Это была самая длинная неделя в жизни Марии. Только Фотини знала, что ее подруга живет как на краю пропасти. Мария пыталась занять себя множеством практических дел, но ничто не могло отвлечь ее от того, что должно было произойти в следующий понедельник.

В пятницу накануне их поездки в Ираклион Марию навестила Анна. Она желала знать, сделала ли Мария анализы? Каковы результаты? Почему она до сих пор ничего не знает? Когда они это услышат? Никакого сочувствия не было во всех ее вопросах. Мария отвечала сестре весьма односложно, и наконец Анна отправилась восвояси.

Как только сестра скрылась с глаз, Мария бросилась к Фотини. Ее очень встревожили нотки почти мстительного энтузиазма, которые она услышала в голосе Анны.

– Мне кажется, ей так хочется поскорее все узнать, потому что это и ее как-то касается, – сказала Фотини, крепко сжимая руки подруги. – Но не следует слишком много об этом думать. Надо быть оптимистками, Мария!

Несколько дней Мария пряталась ото всех. Она послала Маноли записку, сообщая, что ей нездоровится и она не сможет с ним увидеться до следующей недели. К счастью, Маноли не стал задавать лишних вопросов, а когда Гиоргис, с которым Маноли встретился в баре в Плаке, подтвердил версию Марии, всему поверил, тем более что Гиоргис сказал: Мария поправится через несколько дней. Мария же чувствовала себя еще более несчастной оттого, что не могла видеть Маноли. Она тосковала по его жизнерадостному веселью и приходила в ужас от мысли, что свадьба может и не состояться.

Но понедельник в конце концов наступил. Мария и Гиоргис повторили долгий путь в Ираклион, но на этот раз куда легче нашли госпиталь и вскоре уже снова сидели перед кабинетом Киритсиса. Настал его черед опаздывать. К ним вышла медсестра и извинилась за задержку. Доктор Киритсис задерживается, но должен прийти в течение получаса. Мария была буквально вне себя. До сих пор она умудрялась сдерживать тревогу, но эти последние тридцать минут окончательно лишили ее терпения, она принялась шагать взад-вперед по коридору, пытаясь взять себя в руки.

Но наконец доктор появился. Он пространно извинился за то, что заставил их ждать, и сразу пригласил в свой кабинет. Все его поведение отличалось от того, как он держался в прошлый раз. Карта Марии лежала на его столе, и доктор открыл папку и тут же снова ее закрыл, как будто ему нужно было еще что-то проверить. Но конечно же, это было не так. Он прекрасно знал, что именно должен сказать, и у него не было причин заставлять этих людей ждать еще дольше. Поэтому доктор сразу перешел к делу:

– Деспинеда Петракис, боюсь, в пробах вашей кожи действительно обнаружена бактерия лепры. Мне очень неприятно сообщать вам такую плохую новость.

Киритсис не мог бы сказать, для кого его слова оказались более оглушающими – для дочери или для отца. Дочь была копией своей покойной матери, и Гиоргис остро осознавал жестокость судьбы, повторившей историю Элени. Он был в ужасе. Конечно, доктор мог бы наговорить множество слов, отчасти смягчивших бы сообщение, вроде: «Болезнь зашла не слишком далеко, так что, возможно, мы сумеем вам помочь» – или: «Думаю, мы захватили болезнь в самом начале». Но как бы то ни было, ему все равно пришлось бы сообщить главное, а дурная новость оставалась прежней, катастрофической и жестокой.

Отец и дочь сидели молча, их худшие опасения оправдались. И оба уже мысленно видели Спиналонгу, теперь не сомневаясь в том, что остров станет последним прибежищем Марии, ее судьбой. Девушка поначалу сходила с ума от тревоги, но за последние дни постаралась убедить себя в том, что все обойдется, все будет хорошо. Потому что воображать худшее было выше ее сил.

Киритсис понимал, что именно он должен нарушить молчание, повисшее в его кабинете, и когда ужасная новость улеглась в умах отца и дочери, он постарался немного их утешить:

– Для вас это страшная новость, и мне очень жаль, что пришлось вам ее сообщить. Но возможно, вас немного ободрит то, что в изучении лепры произошли большие сдвиги. Когда заболела ваша жена, кириос Петракис, имевшиеся методы лечения, на мой взгляд, были чрезвычайно примитивны. Но в последние годы наметился большой прогресс в медицине, и, я надеюсь, это принесет вам пользу, деспинеда Петракис.

Мария упорно смотрела в пол. Она слышала голос доктора, но так, будто Киритсис находился где-то далеко-далеко. И только услышав собственное имя, подняла голову.

– По моему мнению, – говорил доктор, – должно пройти лет восемь или даже десять, пока ваша болезнь разовьется. Ваш тип бациллы – невральный, и, если в остальном вы будете пребывать в добром здравии, она не разовьется в лепроматозный тип, то есть в бугорковую проказу.

«О чем он говорит? – думала Мария. – Что я проклята, обречена на смерть, но мне понадобится много времени, чтобы умереть?»

– Так что же… – Ее голос прозвучал тише шепота. – Что же дальше?

Впервые с того момента, как она вошла в этот кабинет, Мария посмотрела прямо на Киритсиса. По его взгляду она поняла, что он не боится правды и скажет ее не колеблясь. А ей, ради отца, не ради себя самой, следовало быть храброй. Она не должна плакать.

– Я напишу доктору Лапакису письмо с объяснением ситуации, и на следующей неделе или около того вам придется перебраться в колонию на Спиналонге. Наверное, не стоит напоминать, но я все же посоветовал бы вам как можно меньше говорить об этом, разве что самым близким людям. Люди до сих пор мало что понимают в проказе и думают, что могут подхватить ее, просто находясь с вами в одной комнате.

Тут заговорил Гиоргис:

– Мы все понимаем. Невозможно жить напротив Спиналонги и не знать, что люди думают о проказе.

– Да, их предубеждения полностью противоречат научным данным, – постарался успокоить его доктор. – Ваша дочь могла подхватить лепру где угодно и когда угодно. Но, боюсь, большинство людей слишком невежественны, чтобы это понимать.

– Мы, пожалуй, пойдем, – сказал Гиоргис. – Доктор уже сказал все, что нам нужно знать.

– Да, спасибо… – ответила Мария.

Девушка уже полностью овладела собой. Она знала, где ей придется провести всю оставшуюся жизнь. Не с Маноли поблизости от Элунды, а в одиночестве на Спиналонге.

На мгновение Марию охватило желание покончить со всем этим. Всю последнюю неделю она жила в неопределенности, но теперь знала, что произойдет дальше. Все стало даже слишком определенным.

Киритсис открыл перед ними дверь кабинета.

– И вот еще что, – сказал он. – Я постоянно переписываюсь с доктором Лапакисом и вскоре снова начну посещать Спиналонгу. Так что, сами понимаете, я буду участвовать в вашем лечении.

Отец и дочь выслушали слова утешения. Доктор был очень добр и внимателен, только им это ничем не могло помочь.

Мария и Гиоргис вышли из госпиталя под яркое полуденное солнце. Вокруг них люди спешили по своим делам, равнодушные к горю двоих, стоявших на улице. Жизнь всех этих людей была сейчас точно такой же, какой она была этим утром. Для них ничего не изменилось, день выглядел самым обычным. Как завидовала Мария рутине их повседневных забот, всему тому, что для нее через несколько дней будет потеряно навсегда. За какой-то час ее жизнь и жизнь ее отца стали совершенно другими. Они приехали в госпиталь со слабой надеждой, а уезжали без нее.

Молчание казалось самым легким способом спрятать свои чувства. По крайней мере, на время. Но примерно через час обратной дороги Мария заговорила:

– Кому мы сообщим прежде всего?

– Мы должны сказать Маноли, потом Анне и всем Вандулакисам. А потом уже незачем будет что-то говорить. И так все узнают.

Они поговорили о том, что необходимо сделать до отъезда Марии. Дел оставалось немного. Поскольку должна была состояться свадьба, все уже было готово к тому, чтобы Мария покинула отчий дом.

Когда они вернулись в Плаку, перед их домом стояла машина Анны. Сестра была последним человеком в мире, которого Мария хотела бы видеть прямо сейчас. Она бы предпочла общество Фотини. Но у Анны все еще оставались ключи от дома, и она ждала их внутри.

Уже начало темнеть, и Анна сидела в сумерках, ожидая возвращения отца и сестры. В том, что новости плохи, сомнений быть не могло. Их мрачные лица сразу сказали все, но Анна, бесчувственная, как обычно, нарушила их молчание.

– Ну? – спросила она. – Какие результаты?

– Результаты положительные.

Анна на мгновение растерялась. Положительные? Это звучало неплохо, но тогда почему у них такой убитый вид? Анна недоумевала, только теперь сообразив, что она ведь не знала, какой результат считать хорошим. Если сестра не больна проказой, она может выйти за Маноли. Для Анны это было бы как раз неблагоприятным исходом. Если же Мария больна, то это могло мгновенно изменить положение самой Анны в семье Вандулакис. Они бы неизбежно узнали, что Мария не первая из Петракисов, поселившаяся на Спиналонге. Ни тот ни другой исход не был желанным для Анны, но она пока что не могла решить, какое из зол можно считать меньшим.

– Что это значит? – услышала она собственный голос.

– У меня проказа, – ответила ее сестра.

Слова прозвучали холодно и решительно. Даже Анна умолкла на какое-то время. Все трое стояли посреди комнаты, прекрасно зная, что это означает, спрашивать больше было не о чем.

– Я сегодня же вечером поеду к Маноли, – решительно произнес Гиоргис. – А завтра – к Александросу и Элефтерии Вандулакис. Они все должны это узнать как можно скорее. – С этими словами Гиоргис ушел.

А его дочери еще некоторое времени сидели в полутьме, хотя им нечего было сказать друг другу. Анна должна была этим вечером встретиться с родителями мужа, и она думала о том, следует ли ей самой что-то говорить до того, как это сделает Гиоргис. Может, если она сама сообщит новость, это как-то смягчит удар?

Хотя было уже довольно поздно, Гиоргис знал, что Маноли сидит в деревенском баре. Он вошел туда и заговорил решительно, даже резко.

– Маноли, мне нужно с тобой поговорить. Наедине, – заявил он.

Они сели за столик в дальнем углу зала, так, чтобы никто не мог их услышать.

– Боюсь, у меня плохие новости, – начал Гиоргис. – Мария не сможет выйти за тебя замуж.

– Что случилось? Почему не сможет? Говори! – В голосе Маноли слышалось откровенное недоверие. Он знал, конечно, что Марии нездоровилось в последние дни, но его ведь заверили, что ничего серьезного не случилось. – Ты должен сказать, в чем дело!

– У нее проказа.

– Проказа! – взревел Маноли.

Слово прогремело в комнате, мгновенно заставив всех замолчать. Впрочем, здесь к этому слову все привыкли, так что через несколько минут разговоры в баре возобновились.

– Проказа… – повторил Маноли, на этот раз гораздо тише.

– Да, проказа. И послезавтра я отвезу ее на Спиналонгу.

– Как же она смогла заразиться? – спросил Маноли, сразу обеспокоившись о собственном здоровье.

Что мог сказать ему Гиоргис? Симптомы проказы могли проявиться через много лет, так что вполне возможно, что Мария была инфицирована все это время, подхватив бациллу от матери. Гиоргис подумал об Анне и о том, что все это может означать для нее. Конечно, шанс на то, что и она носит в себе заразу, ничтожно мал, однако Гиоргис понимал, что семья Вандулакис может посмотреть на дело иначе.

– Не знаю. Но вряд ли кто-то еще заразится от нее, – ответил он.

– Просто не знаю, что и сказать. Такая ужасная весть…

Маноли отодвинул свой стул от Гиоргиса. Это был совершенно бессознательный жест, но очень многозначительный. Маноли был не тем человеком, который готов утешать, и сам в утешении не нуждался. Гиоргис посмотрел на него и удивился тому, что увидел. Перед ним сидел вовсе не человек с разбитым сердцем, только что узнавший, что не может жениться на женщине своей мечты. Да, Маноли был потрясен, но никоим образом не убит.

Маноли было очень жаль Марию, но его мир не рухнул от страшной вести. Хотя он любил девушку, он точно так же страстно любил еще с десяток женщин в своей жизни и был реалистом. Его чувства рано или поздно найдут другой объект приложения. Мария не его единственная навсегда. Маноли вообще не верил в такую любовь. По его опыту, любовь была чем-то вроде продукта массового спроса, и если человек рождался с большим запасом этого добра, у него всего оставалось более чем достаточно для следующей женщины. Бедняжка Мария… Проказа, насколько знал Маноли, самая ужасная судьба для любого человеческого существа. Но ему еще повезло, он ведь мог и сам подхватить эту заразу, если бы Мария обнаружила свою болезнь позже. Избави боже!

Мужчины поговорили еще немного, а потом Гиоргис ушел. Утром ему нужно было встать очень рано, чтобы съездить к Александросу и Элефтерии. Когда на следующий день он приехал в поместье, его уже ждали. Горничная, на вид испуганная, проводила его в сумрачную гостиную, где сидели Александрос, Элефтерия, Андреас и Анна, – сидели неподвижно, как восковые куклы, холодные, безмолвные, пристально смотревшие на Гиоргиса.

Понимая, что история ее семьи все равно рано или поздно выплывет на свет, Анна призналась Андреасу, что ее мать умерла на Спиналонге. Анна рассчитала, что ее честность в данной ситуации могут расценить как добродетель. Но ее ждало разочарование. Хотя Александрос Вандулакис и был интеллигентным человеком, его взгляды на проказу не слишком отличались от взглядов невежественных крестьян. Несмотря на утверждения Анны о том, что бацилла лепры может передаваться только при тесном контакте с больным, да и тогда опасность заразиться крайне невысока, Александрос, похоже, твердо верил в древний миф о том, что эта болезнь наследственная и ее появление в семье означает истинное проклятие. Ничто не могло убедить его в обратном.

– Почему вы держали болезнь Марии в тайне до последнего момента? – резко спросил он, пылая гневом. – Вы навлекли позор на нашу семью!

Элефтерия пыталась сдержать мужа, но он был полон решимости высказаться до конца.

– Ради собственного достоинства и ради имени Вандулакисов мы оставим Анну в семье, но мы никогда не простим вам обмана! В вашей семье не одна, а целых две прокаженных, и мы только теперь об этом узнали! Хуже могло быть только одно – если бы наш племянник Маноли уже обвенчался с вашей дочерью. Но с этого момента мы будем весьма рады, если вы будете держаться как можно дальше от нашего дома. Анна будет навещать вас в Плаке, но здесь мы видеть вас не желаем, Гиоргис!

Ни слова сочувствия не было сказано в адрес Марии, и никто ни на секунду не задумался обо всей тяжести ее положения. Семейство Вандулакис сомкнуло ряды, и даже добрая Элефтерия теперь хранила молчание, боясь, что супруг может обратить свою ярость на нее, если она скажет хоть слово в защиту Петракисов. Пора было Гиоргису уходить отсюда, и он в полной тишине покинул дом своей дочери. По дороге обратно в Плаку Гиоргиса душили рыдания, он оплакивал последний удар по своей семье. Теперь она была окончательно разрушена.

Глава 16

Вернувшись домой, Гиоргис обнаружил, что Фотини уже помогает Марии. Девушки замолчали, когда Гиоргис вошел в дом, и, не задавая вопросов, сразу поняли, что встреча с семьей Вандулакис была нелегкой. Гиоргис выглядел куда более бледным и расстроенным, чем они ожидали.

– У них даже сострадания не нашлось?! – воскликнула Мария, спеша к отцу, чтобы обнять его.

– Постарайся не сердиться на них, Мария. В их положении они могут слишком много потерять.

– Да, но что они сказали?

– Им жаль, что свадьба не состоится.

В каком-то смысле это было действительно так. Просто Гиоргис выпустил немалую часть подробностей. Да и какой смысл говорить Марии о том, что Гиоргиса выгнали из дома Вандулакисов, что они соизволили оставить в семье Анну, но вот ее отец больше не числится среди их родственников? Даже Гиоргис отлично понимал смысл и значение достоинства и доброго имени, и если Александрос Вандулакис почувствовал, что имя Петракисов может быть замарано, какой у него оставался выбор?

Неопределенные слова Гиоргиса вполне соответствовали смятению, в котором пребывала Мария. В последние несколько дней она жила как во сне, как будто все эти события на самом деле происходили не с ней, а с кем-то другим. Отец уже описал ей, как отреагировал на новость Маноли, и Мария без труда прочла то, что скрывалось между строк: Маноли был огорчен, но вовсе не сошел с ума от горя.

Девушки продолжили приготовления к отъезду Марии, хотя делать было, по сути, нечего. Ведь всего несколько недель назад Мария готовила приданое, так что в углу комнаты уже стояли коробки, наполненные ее вещами. Мария тщательно следила за тем, чтобы не прихватить случайно что-нибудь такое, что могло пригодиться самому Гиоргису, но она догадывалась, что в доме, где жил Маноли, не хватало множества таких вещей, которые и делают дом настоящим домом, потому в коробки было заботливо уложено множество мелочей: чашки, деревянные ложки, кухонные весы, ножницы, утюг.

Теперь Марии нужно было решить, какие из вещей вынуть из коробок. Наверное, неправильно, если она возьмет с собой то, что дарили ей люди, потому что собиралась она теперь в колонию прокаженных, а не в супружеский дом в оливковой роще, да и какой будет прок на Спиналонге от этих дареных ночных сорочек и белья? Когда Мария выкладывала эти вещицы из коробок, их легкомысленная роскошь казалась принадлежавшей к какой-то другой жизни, как чужими казались и вышитые скатерти и наволочки, над которыми она так много трудилась. Мария положила на колени стопку старательно расшитых тканей, и слезы закапали на тонкий лен. Долгие месяцы волнений и ожидания закончились, жестокость окружающего мира обрушилась на Марию.

– Почему бы тебе не взять это? – сказала Фотини, обнимая подругу. – Почему бы тебе не иметь на Спиналонге красивые вещи?

– Наверное, ты права… Может, они сделают жизнь более терпимой. – Мария снова уложила наволочки и скатерти и закрыла коробку. – А как ты думаешь, что еще мне следует взять? – храбро спросила она, как будто собиралась отправиться в долгое и приятное путешествие.

– Твой отец ведь бывает там по нескольку раз в неделю и может привезти тебе все, что понадобится. Но почему бы тебе не прихватить что-то из твоих трав? Вряд ли все это растет на острове, а там они могут кому-нибудь пригодиться.

Подруги весь день снова и снова обдумывали, что еще может понадобиться Марии на Спиналонге. Это отвлекало их от неизбежной катастрофы отъезда. Фотини искусно поддерживала спокойный разговор, продолжавшийся до самой темноты. Ни одна из подруг весь день не выходила из дома, но наконец Фотини пора было уходить. Она нужна была в таверне; кроме того, Фотини чувствовала, что Марии и ее отцу следует побыть наедине этим вечером.

– Я не прощаюсь, – сказала она. – И не потому, что это больно, а потому, что приеду повидать тебя – и на следующей неделе, и после.

– Как это? – спросила Мария, с тревогой глядя на подругу. На долю мгновения она испугалась, что Фотини тоже подхватила лепру. Но такого не может быть.

– Я буду приезжать с твоим отцом, когда он отправится на остров с припасами, – решительно заявила Фотини.

– Но как же твой малыш?

– Малыш появится на свет не раньше декабря, да и в любом случае Стефанос прекрасно может позаботиться о нем, пока я езжу на остров.

– Мне радостно думать, что ты сможешь иногда приезжать, – сказала Мария, неожиданно чувствуя прилив бодрости.

На острове ведь было множество людей, которые годами не видели своих родных. А у нее, по крайней мере, будет возможность часто видеть отца, а теперь стало ясно, что и лучшая подруга не расстается с ней навсегда.

– Ну, в общем так. Никаких прощаний, – храбрясь, заявила Фотини. – Просто «увидимся через неделю».

Она не стала обнимать подругу, потому что даже Фотини опасалась такой близости, в особенности из-за не родившегося еще малыша. Никто, в том числе и Фотини, не мог полностью избавиться от страха того, что бацилла лепры может передаться даже при таком вот мимолетном человеческом контакте.

Когда Фотини ушла, Мария впервые за несколько дней осталась одна. Некоторое время она перечитывала письма матери, то и дело поглядывая в окно на Спиналонгу. Остров ждал ее. Скоро она получит ответ на все свои вопросы о том, какова она, колония прокаженных. Уже скоро, уже скоро… Размышления Марии были прерваны резким стуком в дверь. Мария никого не ждала, и уж в особенности того, кто постучал так энергично.

Это был Маноли.

– Мария, – произнес он, задыхаясь, как будто долго бежал. – Я просто хотел попрощаться. Мне ужасно жаль, что все кончилось именно так.

Он не протянул Марии руку, не обнял ее. Но она ничего такого и не ожидала. Вот на что действительно надеялась Мария, так это на искреннюю печаль. Однако поведение Маноли подтвердило то, что Мария уже отчасти подозревала, – «великая страсть» Маноли вскоре найдет себе новый предмет. У нее сжалось горло. Мария чувствовала себя так, словно подавилась битым стеклом и не могла ни говорить, ни плакать. Маноли избегал ее взгляда.

– Пока, Мария, – пробормотал он. – Прощай.

Через мгновение он уже исчез, и дверь снова закрылась.

Когда дом наполнился тишиной, Мария почувствовала себя опустошенной.

Вскоре вернулся Гиоргис. Он провел последний день свободы своей дочери в обычных хлопотах, занимаясь починкой сетей, приводя в порядок лодку и доставляя на остров и обратно доктора Лапакиса. На обратном пути Гиоргис сообщил доктору свои новости. Он сказал об этом таким обыденным тоном, что Лапакис сначала не уловил сути.

– Я завтра повезу свою дочь на Спиналонгу, – произнес Гиоргис. – Как пациентку.

Было настолько обычным делом, что Мария сопровождала отца, когда тот вез какие-то припасы на остров, что Лапакис сначала не отреагировал, тем более что последние слова почти заглушил ветер.

– Мы ездили к доктору Киритсису, – добавил Гиоргис. – Он вам напишет.

– Почему? – спросил Лапакис, теперь уже внимательнее.

– Потому что у моей дочери проказа.

Лапакис, хотя и пытался скрыть это, был потрясен.

– Твоя дочь… Мария? Боже мой! Я даже не понял… Так ты поэтому завтра везешь ее на Спиналонгу?

Гиоргис кивнул, сосредоточившись на том, чтобы подвести лодку к маленькому причалу Плаки. Лапакис вышел на пирс. Он так часто видел милую Марию, эта весть прямо сбила его с ног. Доктор почувствовал, что не должен молчать.

– На Спиналонге ей будет предоставлено наилучшее лечение, – сказал он. – Ты один из немногих, кто действительно знает, что это за место. Там не так плохо, как думают люди, но все равно мне ужасно жаль, что случилось такое.

– Спасибо, – кивнул Гиоргис, привязывая лодку. – Увидимся завтра утром, но я, возможно, чуток опоздаю. Я обещал Марии отвезти ее туда рано утром, но я постараюсь вернуться к вашему обычному времени.

Пожилой рыбак говорил неестественно спокойным тоном, как будто просто договаривался о самой обычной поездке. Лапакис подумал, что именно так люди себя ведут в первые дни после тяжелой утраты. Наверное, это и к лучшему.

Мария приготовила ужин, и около семи вечера они сели за стол напротив друг друга. Этот вечерний ритуал сегодня имел особое значение, дело было не в еде, потому что ни у одного из них не было ни малейшего аппетита. Просто это был их последний ужин. О чем они говорили? О самом обычном, например о том, что именно Мария уложила в коробки, и о более важном, например о том, когда Мария в следующий раз увидит отца на острове и как часто Савина будет приглашать Гиоргиса на ужин в дом Ангелопулосов. Любой, кто услышал бы их беседу, мог подумать, что Мария просто перебирается жить в другой дом. К девяти вечера оба уже выбились из сил и отправились спать.

В половине седьмого на следующее утро Гиоргис уже отнес все коробки Марии на причал и погрузил их в лодку. А потом вернулся в дом за дочерью. В его памяти все еще были живы воспоминания об отъезде Элени, как будто это было только вчера. Он помнил тот майский день, когда солнце освещало толпу друзей и школьников, а его жена махала им рукой, прощаясь. А этим утром в деревне царила мертвая тишина. Мария должна была просто исчезнуть.

Холодный ветер проносился по узким улочкам Плаки, и осенний воздух пронизывал Марию, парализуя ее тело и ум, что почти лишало ее ощущений, но никак не могло смягчить ее горе. Одолевая последние несколько метров до причала, Мария тяжело опиралась на своего отца, и походка ее казалась похожей на походку древней старухи, которой каждый шаг причиняет боль. Но ее боль не была физической. Тело Марии оставалось таким же сильным, как у любой молодой женщины, которая всю свою жизнь дышала чистым воздухом Крита, ее кожа была такой же свежей, а глаза, ярко-карие, были такими же, как у любой девушки на этом острове.

Маленькое суденышко, нагруженное странной формы узлами, скрепленными между собой веревкой, подпрыгивало и качалось на воде. Гиоргис медленно спустился в лодку и, одной рукой пытаясь удержать судно, другую руку протянул дочери. Когда та очутилась на борту, он старательно укутал ее одеялом. Единственным признаком того, что женщина не была просто еще одним предметом груза, стали длинные пряди темных волос, свободно развевавшихся на ветру. Гиоргис аккуратно отвязал от причала канат – и их путешествие началось.

Это не была короткая поездка ради доставки каких-то припасов. Это был путь в один конец, для начала некой новой жизни для Марии. Жизни в колонии прокаженных. Жизни на Спиналонге.

Глава 17

Вто время, когда Марии хотелось, чтобы время остановилось навсегда, оно как будто начало течь быстрее обычного, очень скоро ей предстояло очутиться в холодном месте, где волны разбивались о берег. Впервые Марии захотелось, чтобы мотор лодки заглох, но пролив между большим островом и маленьким островком они пересекли за считаные минуты, и пути назад не было. Марии хотелось вцепиться в отца, умолять его не оставлять ее здесь одну, если не считать коробок, в которые теперь была упакована вся ее жизнь. Но слезы у нее давно кончились. Она столько раз проливала их на плечо Фотини с того момента, когда увидела метку на своей ноге, и подушка ее тоже была насквозь мокрой от слез, пролитых за две последние горестные ночи. А теперь не время было рыдать.

Несколько минут они стояли на берегу одни. Гиоргис не собирался покидать дочь, пока не придет кто-нибудь. Он теперь так же хорошо знал процедуру встречи новичков, как знали ее сами островитяне, и понимал, что их встретят должным образом.

– Мария, будь храброй, – тихо сказал Гиоргис. – Я вернусь завтра. Если сможешь, приходи, повидаемся.

Он сжал в ладонях руки дочери. Гиоргис все эти дни держался уверенно, особенно при Марии. И плевать, если он тоже подхватит проказу. Может, это как раз и будет наилучшим выходом, потому что он сможет поселиться здесь, вместе с Марией. Но тогда серьезной проблемой стала бы доставка припасов на Спиналонгу. Вряд ли удалось бы так сразу найти кого-нибудь, готового регулярно посещать остров, а это привело бы к трудностям для живущих там.

– Конечно я приду, если это разрешается, – ответила Мария.

– Уверен, так и есть. О, смотри! – воскликнул Гиоргис, показывая на фигуру, появившуюся из длинного туннеля, проходившего в древней крепостной стене. – Это Никос Пападимитриу, староста острова. Я вчера послал ему записку, сообщил, что привезу тебя сегодня. Обо всем нужно спрашивать у него.

– Добро пожаловать на Спиналонгу, – сказал Пападимитриу, обращаясь к Марии. Легкомыслие его тона поразило Марию, но и отвлекло немного. – Ваш отец вчера прислал мне сообщение о том, что мы должны вас ожидать. Ваши вещи вскоре отнесут в ваш дом. Ну что, пойдем?

Он махнул рукой, показывая Марии, куда идти. Всего неделю назад, в Айос-Николаосе, Мария смотрела голливудский фильм, в котором героиня выходила из лимузина и ее вели по длинному красному ковру в грандиозный отель, а портье нес ее чемоданы. Мария попыталась представить себя в той сцене.

– Пока мы не ушли, – поспешно сказала она, – могу я попросить разрешения приходить сюда повидать отца, когда он будет привозить доктора Лапакиса и всякие вещи для меня?

– Ну конечно, почему же нет? – прогудел Пападимитриу. – Думаю, это всех устроит. Я же знаю, что вы не попытаетесь сбежать с острова. Иногда действительно приходилось не позволять людям выходить на берег, на случай, если им вздумается смыться отсюда, но теперь большинство наших жителей совсем не хотят уезжать с острова.

Гиоргис ждал момента, когда ему придется проститься с Марией.

– Я знаю, они будут добры к тебе, – услышал он собственные слова утешения, обращенные к дочери. – Я знаю, они будут добры…

Кому-то из них нужно было повернуться первым, и Гиоргис дожидался, когда это движение сделает его дочь. Он всегда сожалел о своем поспешном отъезде в тот день, когда четырнадцать лет назад на остров приехала Элени. Просто его горе было так велико, что он вынужден был увести лодку еще до того, как они успели сказать друг другу «прощай». Но сейчас он должен был набраться храбрости, ради дочери.

Да, теперь Гиоргис много знал об этом островке, хотя некогда его поездки сюда были просто работой, он всего лишь один-два раза в неделю оставлял на берегу ящики и мешки с припасами и сразу отправлялся в обратный путь. Но теперь его взгляд на Спиналонгу был совсем другим, и никто другой не мог смотреть на колонию так, как он.

Никос Пападимитриу был старостой острова с 1940 года, когда Петрос Контомарис вышел наконец в отставку, и теперь он занимал этот пост уже дольше, чем его предшественник. Пападимитриу многого добился для Спиналонги, остров получал все больше прав и привилегий, так что никого не удивляло то, что Никоса переизбирали почти единогласно каждую весну. Мария припомнила тот день, когда ее отец перевозил на Спиналонгу афинян. Это был один из самых драматичных эпизодов того времени, ведь их довоенная жизнь не изобиловала событиями. А потом мать много писала дочерям о красивом темноволосом старосте и обо всем том, что он делал ради того, чтобы изменить жизнь колонии. Теперь же волосы Пападимитриу поседели, но он все еще носил те самые курчавые усы, о которых писала Элени.

Мария пошла следом за Пападимитриу в туннель. Староста шагал медленно, тяжело опираясь на трость, но вскоре на противоположном конце они увидели свет. Когда Мария вышла из тьмы туннеля в свой новый мир, он стал для нее таким же сюрпризом, как для любого из вновь прибывших. Несмотря на письма матери, полные красочных описаний, ничто не подготовило Марию к тому, что она видела теперь.

Длинная дорога, вдоль которой выстроились магазины, все со свежевыкрашенными ставнями на окнах, домики с ящиками для цветов на подоконниках и вазонами, наполненными поздними геранями и два больших дома с резными деревянными балконами. Было еще слишком рано, и местные жители еще не проснулись, но все же имелась и одна ранняя пташка. Булочник. Аромат свежеиспеченного хлеба и печенья заполнял улицу.

– Деспинеда Петракис, прежде чем я покажу вам ваш новый дом, пойдемте, познакомьтесь с моей женой, – предложил Пападимитриу. – Она приготовила для вас завтрак.

Они повернули налево, на одну из узких боковых улочек, и та в свою очередь привела их в просторный двор, окруженный домами. Пападимитриу открыл дверь одного из этих домов и вошел, слегка пригнувшись. Дома строили турки, поэтому любой человек такого же роста, как Пападимитриу, оказывался на голову выше их первоначальных обитателей.

Внутри дома было светло и чисто прибрано. Кроме главной комнаты, внизу имелась кухня, а лестница вела наверх, на второй этаж. Мария даже заметила за кухней ванную комнату.

– Позвольте познакомить вас с моей женой. Катерина, это Мария.

Женщины обменялись рукопожатием. Несмотря на все то, что писала Элени в своих многочисленных письмах, Мария все равно ожидала, что увидит остров, населенный сплошь хромыми и искалеченными людьми, и была удивлена элегантностью и красотой этой женщины. Катерина была моложе мужа, и Мария решила, что ей, вероятно, уже за сорок. Но волосы у Катерины до сих пор оставались темными, а бледная кожа была почти без морщин.

Стол был накрыт вышитой белой льняной скатертью и уставлен тонким расписным фарфором. Когда все сели, Катерина подняла крышку великолепного серебряного сосуда и наполнила чашки горячим черным кофе.

– Тут рядом есть небольшой домик, он в последнее время пустует, – сказал Пападимитриу. – Мы подумали, что он, возможно, вам понравится, или, если пожелаете, на холме в одной из квартир есть свободная комната.

– Думаю, я предпочту жить сама по себе, – ответила Мария. – Если вас это устроит.

На столе стояло блюдо со свежим печеньем, и Мария с жадностью съела одно из них. В последние дни она почти ничего не ела. И еще она жаждала информации.

– Вы помните мою мать, Элени Петракис? – спросила она.

– Конечно помним! Она была прекрасной женщиной и замечательным учителем, – ответила Катерина. – Все так думали. Ну или почти все.

– Значит, были и такие, кто с этим не соглашался? – спросила Мария.

Катерина немного помолчала.

– Была тут одна женщина, которая преподавала в школе до того, как приехала ваша матушка, она смотрела на Элени как на врага. Она и до сих пор здесь живет, в домике на холме. Кое-кто поговаривает, что жизнь в ней поддерживает только злость, – сообщила Катерина. – Ее зовут Кристина Крусталакис, и вам следует быть с ней поосторожнее, она ведь обязательно узнает, чья вы дочь.

– Давай-ка все по очереди, Катерина, – сказал Пападимитриу, недовольный тем, что его жена могла огорчить их гостью. – Что вам нужно прежде всего, так это прогуляться по острову, осмотреться. Моя жена вас проводит, все покажет, а днем вас будет ждать доктор Лапакис. Он всегда осматривает всех вновь прибывших.

Пападимитриу встал. Было уже больше восьми часов утра, и ему было пора отправляться на рабочее место, в кабинет старосты.

– Не сомневаюсь, что мы скоро снова увидимся, деспинеда Петракис. А пока оставляю вас в искусных руках Катерины.

– До свидания. Спасибо, что так тепло меня встретили, – откликнулась Мария.

– Ну что, давайте выпьем еще кофе и отправимся на экскурсию, – бодро произнесла Катерина, когда Пападимитриу ушел. – Не знаю, много ли вам известно о Спиналонге. Возможно, побольше, чем другим людям, но здесь живется не так уж плохо. Единственная проблема в том, что приходится всю жизнь общаться с одними и теми же людьми. Я ведь из Афин, так что поначалу мне трудно было с этим освоиться.

– А я всю жизнь прожила в Плаке, – улыбнулась Мария, – так что я к такому вполне привычна. А вы давно здесь живете?

– Я приехала вместе с Никосом, четырнадцать лет назад. Тогда сюда привезли четырех женщин и девятнадцать мужчин. Из женщин теперь остались только две. И пятнадцать мужчин тоже живы.

Когда они вышли из дома, Мария поплотнее закуталась в шаль. Женщины повернули на главную улицу, которая теперь выглядела совсем иначе, чем в тот момент, когда Мария впервые ее увидела. Люди направлялись по своим делам, пешком, верхом на мулах, в тележках, запряженных осликами. Все выглядели занятыми и деловыми. Несколько человек посмотрели в сторону Катерины и Марии и кивнули, кое-кто из мужчин поздоровался, приподняв шляпу. Будучи женой островного старосты, Катерина пользовалась особым уважением.

К этому времени уже открылись все магазины. Катерина показала Марии каждый из них и деловито рассказала о людях, ими владевших. Мария вряд ли могла сразу запомнить такое количество сведений, но Катерина любила все подробности местной жизни и наслаждалась маленькими интригами и сплетнями. Среди разнообразных лавочек выделялся большой универсальный магазин, где продавалось все нужное для дома, от веников до масляных ламп. Многие из товаров были выставлены на лотках перед магазином, имелась здесь и бакалейная лавка, в окнах которой громоздились жестянки с оливковым маслом, был и мастер по изготовлению ножей. В одной из лавочек продавалась ракия, а уж булочная, в которой красовались ряды золотистых свежеиспеченных буханок и горки сухариков из муки крупного помола – паксимадья, – любимые всеми на Крите, своими ароматами привлекала всех проходивших мимо.

Каждый магазинчик имел собственную вывеску, нарисованную от руки, на ней значились имя владельца и то, чем здесь торговали. Но что было важнее всего, по крайней мере для живших на острове мужчин, здесь имелся еще и бар, в котором хозяйничал молодой и всем известный Герасимо Мандакис. Несколько человек уже сидели там, попивая кофе, а над пепельницами поднимался дымок лежавших в них сигарет.

Неподалеку от церкви Мария увидела одноэтажное здание, и Катерина сообщила, что это школа. Они заглянули в окна и увидели несколько рядов парт и детей, сидевших за ними. У доски стоял говоривший что-то молодой человек.

– А кто этот учитель? – спросила Мария. – Вы ведь говорили о какой-то женщине, которая раньше преподавала здесь, она разве не вернулась в школу, когда моя мама умерла?

– Ну нет, это только через труп святого Пантелеймона! – засмеялась Катерина. – Дети не хотели, чтобы она возвращалась, и большинство взрослых тоже. Одно время детей учил мой знакомый из Афин, но он потом умер. Но ваша мама подготовила другого учителя, так что он был в запасе. Конечно, ему пришлось начинать в очень юном возрасте, но дети его обожают и буквально ловят каждое его слово.

– И как его зовут?

– Димитрий Лемониас.

– Димитрий Лемониас! Я помню это имя. Это тот мальчик, которого отправили сюда одновременно с моей мамой. Нам говорили, что именно он заразил маму проказой. И он до сих пор здесь? До сих пор жив!

Как это время от времени случается с проказой, болезнь Димитрия почти не развивалась с момента постановки диагноза, и вот теперь он отвечал за местную школу. Марию на мгновение укололо чувством обиды на судьбу, так жестоко обошедшуюся с ее матерью.

Мешать занятиям женщины не собирались. Катерина знала, что у Марии будет еще возможность познакомиться с Димитрием.

– Похоже, детей тут у вас довольно много, – заметила Мария. – Откуда они взялись? Их родители тоже здесь?

– У большинства родителей здесь нет. Это дети, которые подхватили заразу на континенте, и потому их прислали сюда. Те, кто поселился на Спиналонге, стараются не заводить детей. Если ребенок родится здоровым, его заберут у родителей и увезут на континент. У нас тут недавно случились две такие трагедии.

– Это уж слишком грустно. Но кто присматривает за всеми этими детьми, присланными сюда? – спросила Мария.

– Большинство из них взяли в семьи. Мы с Никосом тоже воспитывали такого ребенка, пока он не повзрослел достаточно для того, чтобы жить самостоятельно. А остальные живут вместе, в доме, который содержит вся коммуна, но о них хорошо заботятся.

Женщины пошли дальше по главной улице. Высоко над ними, на холме, возвышалась больница, самое большое здание на острове.

– Попозже я отведу вас туда, – пообещала Катерина.

– Этот дом даже с Крита видно, – сказала Мария. – Но вблизи он выглядит еще больше.

– Его недавно расширили, так что теперь он действительно стал больше, чем был прежде.

Они направились на северную часть островка, где уже не было жилых домов, а в небе над ними парили орлы. Здесь Спиналонга была открыта ударам северо-восточных ветров, далеко внизу о камни бились волны, бросая в воздух фонтаны брызг и пены. Здесь море было другим, не таким спокойным, как в проливе, что отделял Спиналонгу от Плаки, и волны бежали по бесконечному простору. В сотнях миль отсюда лежала материковая Греция, а между ней и Спиналонгой рассыпались десятки маленьких островков, но с этого холма их не было видно. Перед Марией простирались только воздух и небо, в котором плыли хищные птицы.

Мария вдруг на мгновение задумалась о том, каково это – ринуться вниз с этого крутого склона? Она бы ударилась о воду или сначала разбилась об острые камни?..

Начал моросить легкий дождь, тропинка стала скользкой.

– Идемте, – сказала Катерина. – Надо возвращаться. Ваши коробки наверняка уже принесли. Я покажу ваш новый дом и помогу распаковать все, если хотите.

Когда они спускались обратно, Мария заметила несколько десятков маленьких, тщательно обработанных клочков земли, на которых, вопреки всем стихиям, люди выращивали овощи. Лук, чеснок, картофель и морковка росли на этом продуваемом ветрами склоне, их аккуратные ряды, где не было видно ни единой сорной травинки, говорили о том, как много усилий вложили люди для того, чтобы эта каменистая земля смогла дать урожай. Каждый из участков являл собой утешающий знак надежды и доказывал, что жизнь на острове вполне терпима.

Женщины прошли мимо крошечной часовни, смотревшей на бесконечный простор моря, и наконец добрались до огороженного стеной кладбища.

– Ваша мать тоже похоронена здесь, – сказала Марии Катерина. – Здесь кончают путь все, кто приехал на Спиналонгу.

Катерина совсем не хотела, чтобы ее слова прозвучали грубо, но Мария все равно никак не отреагировала. Она просто закрылась внутри себя, сдерживая чувства. Это не она, а кто-то другой бродил по острову. А настоящая Мария была далеко-далеко, в собственных мыслях.

Могилы никак не были помечены по простой причине: все они были братскими. На острове умирали слишком часто, поэтому не было возможности допустить роскошь уединения после смерти. В отличие от большинства кладбищ, которые располагались рядом с церквями, чтобы постоянно напоминать верующим, что все они смертны, это кладбище было закрытым, тайным. Никому на Спиналонге не стоило напоминать о смерти. Все здесь хорошо знали, что дни их сочтены.

Завершая круговой обход острова, женщины прошли мимо самого величественного из всех домов, что успела увидеть Мария. Он имел большой балкон и портик у входа. Катерина остановилась как раз перед этим зданием.

– Официально это дом старосты острова, но когда Никос занял этот пост, он не захотел выгонять отсюда прежнего старосту и его жену, так что они так и жили здесь, а Никос – в своем прежнем доме. Муж умер давно, но Элпида Контомарис до сих пор жива.

Мария мгновенно вспомнила это имя. Элпида Контомарис была лучшей подругой ее матери. Марию больно задел тот факт, что маму пережили почти все ее знакомые и друзья.

– Она очень хорошая женщина, – добавила Катерина.

– Я знаю, – кивнула Мария.

– Откуда вы знаете?

– Моя мать часто писала о ней. Они были подругами.

– Но знаете ли вы, что Элпида и ее покойный муж усыновили Димитрия после смерти вашей матери?

– Нет, этого я не знала. Когда она умерла, я вообще ничего не хотела знать о жизни здесь – просто не нужно было.

После смерти Элени даже Мария была недовольна тем, что отец так много времени тратит на поездки в колонию, – все это казалось ей неинтересным после того, как мамы не стало. Теперь, конечно, Мария сожалела об этом.

Почти все время их прогулки Плака была видна вдали, и Мария понимала: ей нужно приучать себя не смотреть постоянно в ту сторону. Что толку в том, чтобы наблюдать за делами людей по ту сторону пролива? С этого момента ничто там ее не касается, и чем скорее она к этому привыкнет, тем будет лучше.

Наконец женщины вернулись к той группе маленьких домиков, от которой начали прогулку. Катерина подвела Марию к рыжевато-коричневой двери и достала из кармана ключ. Внутри дом был таким же унылым, как и снаружи, но, когда Катерина включила свет, в комнате стало немножко веселее. В доме ощущалась сырость, похоже, он давно пустовал. Предыдущий его обитатель несколько месяцев провел в больнице, где и скончался. Но, учитывая то, что иной раз даже после самой яростной лепрозной лихорадки случались неожиданные выздоровления, на острове предпочитали сохранять дом, чтобы он ждал хозяина до тех пор, пока не останется уже никаких надежд.

Комната была обставлена весьма скудно: один темный стол, два стула и у стены нечто вроде дивана, который был сооружен из бетона и накрыт толстым тканым одеялом. Других свидетельств прежней жизни почти не осталось, кроме разве что стеклянной вазочки с пучком пыльных пластиковых цветов да пустой сушилки для посуды на стене. Какая-нибудь пастушеская хижина в горах и та могла выглядеть приветливее.

– Я останусь, помогу вам разобрать вещи, – заявила Катерина.

Мария решила никак не выдавать впечатления, произведенного на нее убогим жилищем, но это возможно лишь в одиночестве. Надо было проявить твердость.

– Вы очень добры, но я просто не хочу больше отнимать у вас время.

– Хорошо, – кивнула Катерина. – Но я вернусь попозже, днем, вы уже будете знать, смогу ли чем-то помочь. А если я вам понадоблюсь раньше, вы знаете, где меня найти. – С этими словами она ушла.

Мария была рада остаться наедине со своими мыслями. Катерину переполняли благие намерения, но Мария заметила в ней некоторую суетливость, и щебечущий голос женщины начал уже слегка раздражать ее. К тому же последнее, чего хотелось бы Марии, так это чтобы кто-то советовал ей, как устроиться в собственном доме. А она должна была превратить это убогое местечко в дом и собиралась сделать это только сама.

Первым делом Мария взяла вазочку с жалкими пластмассовыми розами и выбросила их в мусорное ведро. И тут ее охватило отчаяние. Она стояла в комнате, пахнувшей разложением и отсыревшими вещами какого-то умершего человека. До этого момента Мария держала себя в руках, но теперь она сломалась. Все эти долгие часы самообладания и фальшивой бодрости ради отца, ради Пападимитриу и ради себя самой стали для Марии чудовищным напряжением, а теперь весь ужас случившегося навалился на нее.

Мария совершила такое короткое путешествие, но оно означало конец ее жизни в Плаке, а потому было длиннее всех поездок, когда-либо совершенных ею в жизни. Мария чувствовала себя за тысячу миль от дома и всего, что было ей знакомо и близко. Она уже скучала по отцу и подругам, а еще горше оплакивала блестящее будущее с Маноли, которое теперь у нее отнято. Сидя в темной комнате, Мария желала умереть. На мгновение ей даже пришло в голову, что она, может быть, уже умерла, потому что ад едва ли мог быть более унылым местом, чем вот этот домик.

Мария поднялась наверх, чтобы взглянуть на спальню. Жесткая кровать и соломенный тюфяк, накрытый нечистым тиковым полотном, оказались единственным, что имелось в этой комнате, если не считать маленькой деревянной иконки с изображением Девы Марии, небрежно прибитой к грубой стене. Мария села на кровать, прижав колени к груди, и зарыдала. Она не знала, как долго так просидела, потому что вскоре провалилась в тревожный сон, полный кошмаров.

А потом сквозь темные слои душного сна Мария услышала далекий стук барабанов и почувствовала, как всплывает на поверхность. Теперь она поняла, что настойчивый стук вовсе не был громом барабана – просто кто-то настойчиво колотил в дверь внизу.

Глаза Марии открылись, но тело еще не желало двигаться. Оно словно окоченело от холода, и Марии пришлось собрать всю свою волю, чтобы подняться с кровати. Ее сон был таким глубоким, что она ни разу не пошевелилась, и на ее левой щеке отчетливо отпечатались две пуговки от чехла тюфяка. Мария ни за что бы не проснулась сама, если бы не стук в дверь, теперь уже почти отчаянный.

Мария спустилась по узкой лестнице и, когда отодвинула щеколду и открыла дверь, все еще пребывая в полусонном состоянии, увидела в сумерках двух женщин. Одной из них была Катерина, вторая выглядела намного старше.

– Мария! Вы в порядке? – воскликнула Катерина. – Мы так беспокоились за вас! Мы стучали в дверь чуть ли не час… Я подумала, что вы могли… ну, могли… что-нибудь с собой сделать.

Последние слова вырвались у нее сами собой, но у Катерины были серьезные основания к опасениям. В прошлом уже случалось такое – вновь прибывшие пытались покончить с собой, и некоторым это удалось.

– Нет, я в порядке. Вообще-то, я просто заснула… Но спасибо, что беспокоились обо мне. Входите, а то дождь на улице. – Мария распахнула дверь и отступила в сторону, чтобы впустить женщин.

– Я должна вас познакомить. Это Элпида Контомарис.

– Кирия Контомарис… Мне хорошо знакомо ваше имя. Вы были лучшей подругой моей матери.

Женщины пожали друг другу руки.

– Вы так похожи на свою мать, – сказала Элпида. – И вы почти такая же, как на тех фотографиях, что у нее были, хотя много времени прошло. Я очень любила вашу матушку, она была действительно лучшей подругой в моей жизни.

Катерина окинула взглядом комнату. Она выглядела точно так же, как несколько часов назад. Коробки Марии стояли нераспакованными, ясно было, что девушка не сделала даже попытки открыть их. Это все еще был дом умершего человека. Все, что увидела Элпида Контомарис, – это растерянную молодую женщину в голой, холодной комнате, в то время дня, когда большинство людей едят теплый ужин и предвкушают знакомый уют собственной постели.

– Послушайте, почему бы вам не переночевать сегодня у меня? – мягким тоном спросила Элпида. – У меня есть свободная комната, так что вы никого не обеспокоите.

Мария невольно содрогнулась. Убитая всей ситуацией и сыростью дома, она не колеблясь приняла приглашение. Она помнила дом Элпиды, мимо которого они проходили днем, и женским взглядом отметила и кружевные занавески на окнах, и прочие мелочи. Да, там она хотела бы провести эту ночь.

Несколько следующих ночей Мария тоже провела в доме Элпиды Контомарис, а днем ей приходилось возвращаться в то место, которому предстояло превратиться в ее собственный дом. Мария усердно трудилась над его преображением, отмывая стены и перекрашивая входную дверь в яркий, свежий зеленый цвет, напоминавший ей скорее о ранней весне, чем о поздней осени. Она распаковала свои книги, фотографии и несколько небольших картин, повесив их на стену, потом отутюжила вышитые хлопчатые скатерти и накидки, закрыв ими стол и удобные кресла, которые отдала ей Элпида, решив, что ей они больше не нужны. Еще Мария соорудила полку, где расставила банки с сухими травами, и превратила еще недавно грязную кухню в место, недоступное для микробов, потому что отскоблила ее до блеска.

Первый мрачный день упадка духа и отчаяния остался позади, и, хотя Мария еще много недель постоянно думала о том, чтó потеряла, она начала думать и о будущем. Размышляя о том, какой могла бы стать ее жизнь с Маноли, Мария задумывалась и о том, как бы он пережил трудные времена. Хотя ей не хватало жизнерадостности Маноли и его способности шутить в любой ситуации, она даже представить себе не могла, как бы он вынес превратности судьбы, свались они на него. Мария лишь раз в жизни попробовала шампанское, на свадьбе своей сестры. И после первого глотка, вызвавшего яркие ощущения, пузырьки улетучились, и Мария подумала, не мог ли стать ее брак с Маноли чем-то в этом роде. Но теперь ей было не узнать этого, и постепенно Маноли стал занимать все меньше и меньше места в мыслях Марии, и она едва ли не разочаровывалась в самой себе, видя, как ее любовь день за днем испаряется. Маноли не был частью того мира, к которому она теперь принадлежала.

Мария рассказала Элпиде о своей жизни после того дня, как ее мать уехала на остров: как она заботилась об отце, как ее сестра вышла замуж в хорошую семью, как за ней ухаживал Маноли и она обручилась с ним. Мария говорила с Элпидой так, словно та была ей родной матерью, и пожилая женщина согревала девушку, которую давно знала по описаниям Элени, за много лет до их реальной встречи.

Проспав встречу с врачом в первый день, Мария позже на той же неделе отправилась на прием к доктору Лапакису. Он записал ее симптомы, зарисовал расположение пятен на схеме тела, сравнивая свои наблюдения с тем, что прислал ему доктор Киритсис, и отметил, что на спине появились новые повреждения. Это его встревожило. Пока что Мария пребывала в добром здравии, но случись что, и его первоначальные надежды на ее долгую жизнь могли развеяться.

Три дня спустя Мария отправилась на встречу с отцом. Она знала, что Гиоргис всегда отплывает без десяти девять, чтобы привезти на остров доктора Лапакиса, и минут через пять она уже увидит вдали его лодку. Но потом Мария разглядела, что на борту три человека. Это было необычно. На секунду она даже подумала, что это, может быть, Маноли, решивший нарушить все запреты и приехать повидать ее. Но когда лодка подошла ближе, Мария поняла: в ней сидит Киритсис. У Марии замерло сердце, потому что этот стройный седовласый врач ассоциировался у нее с надеждой на исцеление.

Когда лодка мягко ударилась о причал, Гиоргис бросил Марии канат, и та ловко обвязала его вокруг столбика, как делала это тысячу раз. А Гиоргис, хотя и тревожился за свою дочь, постарался это скрыть.

– Мария… Как я рад тебя видеть. Посмотри, кого я привез. Это доктор Киритсис.

– Я и сама вижу, отец, – добродушно откликнулась Мария.

– Как вы себя чувствуете, Мария? – спросил Киритсис, проворно выскакивая из лодки.

– На все сто процентов хорошо, доктор Киритсис. Я никогда и не чувствовала себя иначе, – ответила Мария.

Доктор остановился, чтобы всмотреться в Марию. Эта молодая женщина казалась здесь совершенно не на своем месте. Она была столь совершенной и столь несовместимой с этим островом.

Никос Пападимитриу вышел на берег, чтобы приветствовать двух врачей. Мария осталась, чтобы поговорить с отцом, а трое мужчин исчезли в туннеле. Прошло четырнадцать лет со времени последнего визита Николаоса Киритсиса, и перемены на острове изумили его. Тогда ведь ремонт старых домов едва начинался, но результат превзошел все его ожидания. Когда же они добрались до госпиталя, изумление доктора еще более возросло. Старое здание осталось таким же, как было, но появилось и второе, по размерам не меньше старого. Киритсис помнил о планах, висевших на стене кабинета Лапакиса много лет назад, и сразу понял, что все замыслы врача осуществились.

– Просто потрясающе! – воскликнул он. – Все сделано! Точно так, как ты хотел!

– Но лишь ценой пота, крови и слез, могу тебя заверить. И в основном они принадлежали вот этому человеку, – ответил Лапакис, кивая в сторону старосты острова.

Пападимитриу ушел, а Лапакис с гордостью провел Киритсиса по всему новому зданию. Палаты в новом крыле имели высокие потолки и огромные окна. Зимой их закрывали крепкие ставни, а толстые стены оберегали пациентов от стука дождя и крика чаек, летом же окна открывали, чтобы впустить мягкий ветерок, дувший снизу, с моря.

В каждой палате стояло всего по две-три койки, теперь уже мужчинам и женщинам не приходилось лежать в одной комнате. Вокруг царила безупречная чистота, Киритсис отметил, что в каждой палате имеется собственная душевая и умывальник. Большинство коек было занято, но в госпитале царила спокойная, тихая атмосфера. Лишь некоторые пациенты тревожно метались, а один негромко стонал от боли.

– Наконец-то у нас есть больница, в которой пациентов можно лечить так, как это и полагается, – прокомментировал Лапакис, когда они вернулись в его кабинет. – Более того, это место, где они не теряют чувства собственного достоинства.

– Весьма впечатляет, Христос, – кивнул Киритсис. – Ты должен был здорово потрудиться, чтобы все устроить. Вокруг так чисто и удобно – совсем не похоже на то, что я видел прежде.

– Да, но хорошие условия – это не все, чего они хотят. Больше всего на свете им хочется вылечиться и уйти отсюда. Бог мой, как им хочется отсюда уйти! – устало произнес Лапакис.

Большинство обитателей Спиналонги знали, что где-то разрабатываются новые лекарства, но едва ли именно от их болезни. Некоторые были уверены, что и от проказы лекарство будет найдено и они успеют дожить до того, хотя для многих, чьи конечности и лица были уже изуродованы болезнью, это оставалось всего лишь мечтой. Кое-кто решался на небольшие операции, чтобы увеличить подвижность ног или удалить наиболее крупные язвы, но чего-то более серьезного они и не ожидали.

– Послушай, мы должны быть оптимистами, – сказал Киритсис. – Сейчас как раз проходят клинические испытания некоторые новые препараты. Конечно, это не завтра случится, но как ты думаешь, найдутся у тебя такие пациенты, которые согласятся испытать их на себе?

– Конечно найдутся, Николаос! Думаю, здесь есть и такие, кто готов попробовать что угодно. Некоторые из самых крепких до сих пор настаивают на лечении маслом гиднокарпуса, невзирая на цену и жуткую боль от таких инъекций. Что они потеряют, если испытают что-то новенькое?

– Вообще-то, на этой стадии многое… – задумчиво откликнулся Киритсис. – Препарат ведь на основе серы, и если пациент в остальном не отличается крепким здоровьем, побочные эффекты могут оказаться катастрофическими.

– О чем ты?

– Ну, может случиться что угодно – от анемии до гепатита и даже психоз. Недавно я был на медицинском конгрессе в Мадриде, его специально посвятили лепре, и слышал доклады о самоубийствах, спровоцированных новым лекарством.

– Значит, нам придется хорошенько подумать, прежде чем выбрать кого-нибудь из пациентов на роль морской свинки, если мы вообще решим кого-нибудь выбрать. Такой человек прежде всего должен быть крепок духом, а таких здесь не слишком много.

– Ну, прямо сейчас все равно ничего делать не придется. Но возможно, мы могли бы начать составлять список подходящих кандидатов, и я обсудил бы с ними перспективы. Это же не проект на ближайшее время. Вероятно, мы сможем начать инъекции только через несколько месяцев. Как ты думаешь?

– Думаю, это наилучший вариант. Иметь некий план на будущее – уже что-то вроде прогресса. Ты помнишь, как мы в последний раз составляли тут список имен? Это было так давно, и большинство из тех людей уже мертвы, – мрачно произнес Лапакис.

– Но сегодня дела обстоят по-другому. Мы теперь говорим о реальной, ощутимой возможности излечения, а раньше мы только старались улучшить способы профилактики.

– Да, я знаю. Просто у меня здесь иногда возникает ощущение, что я толку воду в ступе, вот и все.

– И это более чем понятно, но я уверен, что для некоторых из этих людей будущее все же есть. Ну, как бы то ни было, я вернусь через неделю, так что не выберешь ли ты к тому времени несколько имен?

Киритсис в одиночестве вернулся на причал. Уже наступил полдень, и Гиоргис должен был забрать его, как они и договаривались. Несколько голов повернулись вслед доктору, когда он шел по центральной улице мимо церкви, магазинчиков и кофейни. Единственными незнакомцами, которых когда-либо видели эти люди, были новички, прибывшие на остров, и никто из них не стал бы шагать так целенаправленно, уверенно, как этот мужчина. Когда доктор вышел из туннеля к волновавшемуся октябрьскому морю, он увидел маленькую лодку, подпрыгивавшую на волнах метрах в ста от берега, и женщину, стоявшую на причале. Она смотрела на море, но услышала шаги за своей спиной и обернулась. И в этот момент ее длинные волосы взлетели на ветру, а большие овальные глаза посмотрели на Киритсиса с надеждой.

Много лет назад, до войны, Киритсис как-то побывал во Флоренции и видел завораживающую картину Боттичелли «Рождение Венеры». В эту минуту Мария, чьи волосы подхватил ветер и за спиной которой волновалось серо-зеленое море, невероятно напомнила доктору ту картину. У Киритсиса дома, в Ираклионе, даже была ее репродукция, и теперь он видел перед собой молодую женщину с точно такой же застенчивой полуулыбкой, с таким же почти вопросительным наклоном головы, с таким же выражением только что рожденной невинности.

Доктор никогда не замечал в реальной жизни подобной красоты и замер на полушаге. В это мгновение он увидел в Марии не пациентку, а просто женщину, посчитав ее самой прекрасной из всех, кого когда-либо встречал.

– Доктор Киритсис, – заговорила Мария, выдергивая врача из забытья. – Доктор Киритсис, мой отец уже здесь.

– Да-да, спасибо… – пробормотал Киритсис, внезапно осознав, что он, должно быть, уставился на Марию во все глаза.

Мария придержала на мгновение лодку, пока доктор садился в нее, а потом отпустила и бросила ему канат. Поймав его, Киритсис снова посмотрел на Марию. Ему просто необходимо было еще раз на нее взглянуть, чтобы убедиться: не почудилось ли ему все это. Не почудилось. Лицо самой Венеры не могло бы быть более совершенным.

Глава 18

Осень незаметно перешла в зиму, и мускусный запах древесного дыма пропитал воздух Спиналонги. Днем люди отправлялись по делам, с головы до ног закутавшись во все шерстяные вещи, которые у них имелись, чтобы защититься от холода, потому что с какой бы стороны ни дул ветер, их маленький островок был беззащитен перед его мощью.

Дом Марии наконец-то избавился от призраков прежних обитателей. Каждая картина, каждая накидка или предмет мебели теперь принадлежали ей, и стеклянное блюдо с лавандой и лепестками роз, стоявшее в центре стола, наполняло комнаты ароматом.

К удивлению Марии, первые недели ее пребывания на острове пролетели быстро. Только однажды она ощутила острое чувство тревоги. Возвращаясь из теплого и роскошно обставленного дома Элпиды в свой дом, Мария повернула из переулка на главную улицу, чтобы купить кое-что в бакалейной лавке, и вдруг столкнулась с какой-то женщиной. Женщина была намного меньше ростом, чем Мария, и когда они обе поспешно отступили в разные стороны, Мария увидела, что женщина еще и намного старше, чем она сама. Лицо женщины избороздили глубокие морщины, оно было настолько исхудалым, что уши, сильно пораженные проказой, чудовищно торчали в стороны. Трость, на которую опиралась женщина, отлетела в сторону.

– Ох, простите! – выдохнула Мария, подхватывая женщину под руку и помогая ей восстановить равновесие.

Темные глаза-бусинки уставились на Марию.

– Ты будь поосторожнее, вот и все, – огрызнулась женщина, поднимая свою трость. – Кстати, ты кто такая? Я тебя раньше не видела.

– Я Мария Петракис.

– Петракис! – Женщина буквально выплюнула это имя, как будто оно было кислым, как оливка, только что сорванная с дерева. – Я когда-то знавала одну Петракис. Но она уже умерла.

В голосе незнакомки послышалось нескрываемое торжество, и Мария без труда сообразила, что эта старая карга – давний враг ее матери.

Женщины отправились дальше, каждая своей дорогой. Мария поднялась выше по холму к бакалейной лавке, а когда оглянулась, чтобы посмотреть, куда пошла кирия Крусталакис, то увидела, что та стоит в конце улицы возле старого общественного бака с водой и смотрит в ее сторону. Мария быстро отвернулась и вздрогнула.

– Не беспокойся, – произнес за ее спиной чей-то голос. – Она теперь безвредна.

Это оказалась Катерина, которая видела столкновение Марии со старой противницей ее матери.

– Она же просто старая ведьма, которая варится в собственном соку, змея, растерявшая яд.

– Не сомневаюсь, что ты права, но она производит впечатление гадюки, которая еще может укусить, – ответила Мария, чувствуя, как бьется у нее сердце.

– Ой, поверь мне, – не может! Но испортить настроение она умеет, и в отношении тебя это ей явно удалось.

Женщины пошли дальше по улице, и Мария решила, что больше не станет думать о Кристине Крусталакис. Она уже поняла, что большинство жителей Спиналонги принимали свое положение как некую неизбежность и последнее, что им было нужно, так это чтобы кто-то подрывал их душевное равновесие.

Куда более приятной встречей с частицей прошлого ее матери оказалась для Марии встреча с Димитрием Лемониасом. Элпида как-то вечером пригласила их обоих к себе, и каждый из них с некоторым волнением ждал этой встречи.

– Твоя мать была очень добра ко мне, – заговорил Димитрий, как только были разлиты напитки. – Она обращалась со мной как с родным сыном.

– Она и любила тебя как родного сына, – ответила Мария. – В этом все дело.

– Но я себя чувствую в некотором роде виноватым. Я знаю, все считают, что она заболела из-за меня, – неуверенно начал Димитрий. – Но я говорил об этом с доктором Лапакисом, и он думает, такое практически невозможно – чтобы бацилла передалась от меня твоей маме. Симптомы развиваются очень медленно, а потому он предполагает, что мы заразились независимо друг от друга.

– Да я никогда в такое и не верила, – возразила Мария. – Я пришла не для того, чтобы тебя обвинять. Просто подумала, что нам было бы неплохо встретиться. Ты ведь мне почти как брат.

– Это очень благородно с твоей стороны, – ответил Димитрий. – У меня ведь теперь, по сути, никого и не осталось. Родители давно умерли, а братья и сестры никогда не писали мне писем. К тому же они наверняка стыдятся меня, я в этом не сомневаюсь. Видит Бог, я их вполне понимаю.

Несколько часов подряд они говорили об острове, о школе и об Элени. Димитрию здесь повезло. Все то время, пока он жил на острове, ему дарили нежную заботу сначала Элени, а потом Элпида. Первая из них уже имела опыт материнства, а вторая обращалась с Димитрием как с драгоценным даром, потому что ей всегда хотелось иметь детей. Элпида отдавала Димитрию всю любовь и внимание, которое берегла для них, и иногда он буквально тонул в ее привязанности.

Мария была рада обрести здесь нечто вроде сводного брата, и они начали частенько встречаться, чтобы выпить кофе, а то и поужинать вместе. Мария готовила еду, пока Димитрий с энтузиазмом рассказывал о школьных делах. У него в это время было четырнадцать учеников, и он намеревался всех их многому научить.

Проводя время с человеком, который был настолько поглощен своей работой, Мария осознала, что быть прокаженным не значит позволять болезни властвовать над собой двадцать четыре часа в сутки. Но самой Марии занятий пока явно недоставало. Раз в две недели она ходила на прием к врачу в госпиталь, поддерживала чистоту и порядок в своем маленьком доме, встречалась с новыми подругами. Наряду со встречами с отцом это и были основные вехи ее одинокого бездетного существования.

Сначала Мария тревожилась, не зная, как рассказать отцу о возникшей дружбе между ней и Димитрием. Это ведь могло выглядеть как некое предательство, поскольку семейная история всегда склонялась к мысли о том, что именно этот мальчик и стал причиной болезни Элени. Но Гиоргис достаточно долго общался с доктором Лапакисом, чтобы понять: это не обязательно так. И потому, когда Мария сделала свое признание насчет дружбы с Димитрием, отец отреагировал на это спокойно, чего она и не ожидала.

– Как он теперь выглядит? – спросил Гиоргис. – Как живет?

– Он такой образованный, – ответила Мария. – С ним интересно поговорить. Он прочел все книги в местной библиотеке.

Впрочем, подобное не выглядело как некий подвиг. В местной библиотеке было чуть больше пятисот книг, в основном присланных из Афин, но на Гиоргиса это произвело впечатление. Однако он хотел знать еще кое-что.

– А он много говорит о твоей матери?

– Не очень. Ему, похоже, кажется, что это будет бесчувственно. Но как-то раз Димитрий сказал мне, что его жизнь здесь намного лучше, чем могла бы быть, если бы он не попал на Спиналонгу.

– Вот уж странно! – воскликнул Гиоргис.

– У меня сложилось такое впечатление, что его родителям жилось очень нелегко, и дома он никогда не стал бы учителем. Ну ладно. Как там Анна?

– Да я толком и не знаю. Полагаю, у нее все в порядке. Она вроде собиралась приехать навестить меня в день святого Григория, но прислала записку, что не очень хорошо себя чувствует. Но я не знаю, что с ней не так.

«Всегда одно и то же», – подумала Мария. Обещание встречи – и отмена ее в последнюю минуту. Гиоргис ничего другого и не ожидал, но Марию все так же сердила черствость сестры по отношению к человеку, которому пришлось так много сил приложить к тому, чтобы вырастить их обеих.

Через месяц Мария, поняв, что ей просто необходимо чем-то заняться, достала с полки потрепанную тетрадь. В этой тетради она записывала все, что знала о применении разных целебных трав. На титульной странице ее аккуратным школьным почерком было написано: «Для лечения и поддержки». Конечно, в смысле проказы все это выглядело таким наивно-оптимистичным, таким надуманным. Но ведь на Спиналонге люди страдали и от множества других болезней, от расстройства желудка до кашля, и если бы она смогла облегчить их положение, это стало бы вполне достойным занятием.

Мария уже говорила о своих планах с Фотини, когда та как-то заехала ее навестить, рассказывая, что намеревается, как только придет весна, исследовать в поисках трав каменистую незаселенную часть острова.

– Даже на таких известняковых утесах, пусть их и обдает солеными брызгами, должны расти шалфей, ладанник, орегано, розмарин и тимьян. А они дадут мне возможность составить сборы от самых распространенных заболеваний, и еще я хочу попробовать выращивать полезные травы на своем участке земли. Конечно, мне понадобится одобрение доктора Лапакиса, но я не сомневаюсь, что оно будет, и тогда я дам объявление в «Звезде Спиналонги», – делилась она с Фотини, которую в тот холодный день согревали энтузиазм и пыл ее дорогой подруги.

Не желая, чтобы разговор шел только о ней самой, Мария попросила подругу:

– Ну расскажи наконец, что происходит в Плаке.

– Да ничего особенного, – ответила та. – Моя мать говорит, что Антонис все такой же раздражительный и что ему давно пора найти себе жену, зато Ангелос на прошлой неделе познакомился в Элунде с девушкой, которая ему очень понравилась. Кто знает, может, хоть один из моих холостых братцев наконец-то женится.

– А как там Маноли? – тихо спросила Мария. – Он появлялся?

– Антонис не часто видит его в поместье. Ты по нему грустишь, Мария?

– Знаешь, это, наверное, прозвучит ужасно, но я не скучаю по нему так, как, наверное, следовало бы. Вообще-то, я вспоминаю о нем только тогда, когда мы сидим тут с тобой и говорим о Плаке. Я даже немножко виноватой себя чувствую. Тебе не кажется, что это странно?

– Нет, не кажется. Думаю, это как раз хорошо.

С тех пор как Антонис много месяцев назад стал пересказывать сестре сплетни о женихе Марии, Фотини совершенно перестала доверять Маноли. Она знала, что по большому счету и к лучшему, если Мария станет поменьше о нем думать. Все равно она теперь не могла выйти за него замуж.

Пришло время Фотини уезжать. Мария посмотрела на большой живот подруги.

– А он уже толкается? – спросила она.

– Да, – ответила Фотини. – Теперь постоянно!

Срок беременности Фотини подходил к концу, и она уже начинала тревожиться из-за того, как она будет пересекать пролив, чтобы повидать подругу.

– Наверное, тебе не стоит в ближайшее время ездить на остров, – сказала Мария. – Если ты не будешь осторожна, ты можешь родить прямо у отца в лодке!

– Ну, все равно я приеду, как только малыш появится на свет, – успокоила ее Фотини. – И буду писать тебе. Обещаю.

Гиоргис теперь установил постоянный распорядок встреч с дочерью на Спиналонге. Но хотя Марию в какой-то мере поддерживала мысль о том, что отец все время приезжает на остров, и даже не один раз в день, она не видела смысла в том, чтобы каждый раз встречаться с ним. Мария знала, что для них обоих только к худшему, если они будут видеться так часто. Это могло бы создать ложное впечатление, что жизнь идет точно так же, как прежде, просто они живут теперь в разных местах. В конце концов они с отцом договорились встречаться только три раза в неделю, по понедельникам, средам и пятницам.

Эти дни стали главными событиями недели для Марии. Понедельник должен был стать днем Фотини, когда она возобновит свои визиты, по средам на остров приезжал доктор Киритсис, а уж в пятницу Мария и Гиоргис встречались наедине.

В середине января Гиоргис привез волнующую новость: Фотини родила сына. Марии хотелось знать все подробности.

– Как его назвали? На кого он похож? Сколько весит? – взволнованно спрашивала она.

– Маттеос, – ответил Гиоргис. – Похож он на обыкновенного младенца, а сколько весит, понятия не имею. Ну, думаю, примерно как пакет муки.

К следующей неделе Мария вышила на крошечной наволочке имя ребенка и дату его рождения и наполнила наволочку сушеной лавандой. «Положи в его колыбельку, – написала она в записке Фотини. – Это поможет ему хорошо спать».

К апрелю Фотини уже была готова возобновить поездки на остров. Несмотря на то что у нее теперь были новые обязанности как у матери, она все равно знала до мелочей обо всем, что происходило в Плаке, ее чутье улавливало все события, важные для жителей деревни. Мария с наслаждением слушала сплетни, но не менее внимательно прислушивалась и к тому, как ее подруга описывала трудности и радости состояния материнства. Со своей стороны, Мария делилась всем, что знала о Спиналонге, и их разговоры затягивались на час и больше, хотя подруги не позволяли себе ни малейшей передышки.

А вот встречи с доктором Киритсисом по средам были совсем другими. Доктор отчасти приводил Марию в замешательство. Она запомнила Киритсиса в тот момент, когда ей впервые был поставлен диагноз, его слова до сих пор звучали в ее памяти: «…да, в вашем теле присутствует бацилла лепры…». Доктор приговорил ее к разложению заживо, но он также был и тем человеком, который теперь старался сдержать данную ей слабую надежду на то, что однажды она сможет избавиться от своей болезни. Марию смущало то, что доктор был связан и с наихудшими, и, возможно, с наилучшими из ее ожиданий.

– Он очень замкнутый, – как-то раз сказала она Фотини, когда они болтали, сидя на низком камне под тенью одного из немногих деревьев на берегу. – И немножко… ну, немножко похож на сталь, как его волосы.

– Ты так говоришь, словно он тебе не нравится, – заметила Фотини.

– А я и не уверена, что нравится, – ответила Мария. – Вечно глядит на меня так, будто сквозь меня смотрит, словно меня тут и нет вовсе. Но Киритсис поднимает настроение отцу, а это хорошо.

Но Фотини задумалась о том, что это кажется странным: Мария постоянно возвращается в разговоре к этому человеку, хотя вроде бы он ей и не по душе.

Через несколько дней после первого визита Киритсиса оба врача составили наконец список больных, которых сочли подходящими для нового курса лечения. Среди прочих было и имя Марии. Она молода, здорова, заболела недавно и во всех отношениях представляла собой идеальную кандидатуру. И все же по каким-то причинам – их Киритсис не мог бы объяснить даже самому себе – ему не хотелось включать ее в первую группу, которой уже через несколько месяцев предстояло начать новые инъекции. Он пытался справиться с этим иррациональным чувством. После того как много лет подряд он сообщал о страшном диагнозе людям, заслуживавшим лучшего, он научился не относиться ко всему слишком эмоционально. Подобная объективность делала его иногда излишне хладнокровным. И хотя доктор, в широком смысле, трудился во имя человечества, люди, которых он лечил, находили его холодным.

Киритсис решил сократить список с двадцати человек до пятнадцати, чтобы в течение нескольких месяцев более внимательно наблюдать за всеми и определиться с дозой лекарства. Из последнего списка он вычеркнул имя Марии. Ему незачем было объяснять свое решение кому бы то ни было, но он понимал, что это, пожалуй, первый поступок за всю его врачебную практику, который он совершил, руководствуясь отнюдь не разумом.

Киритсис твердил себе, что это лишь в интересах самой Марии. Пока что слишком мало известно о побочных эффектах новых препаратов, и он не хотел, чтобы Мария оказалась на первой линии фронта в этом эксперименте. Успеется.

Однажды утром в начале того лета, когда лодка шла от Крита к островку, Киритсис спросил Гиоргиса, бывал ли тот на Спиналонге дальше, чем на берегу перед крепостной стеной.

– Конечно нет, – с удивлением откликнулся Гиоргис. – Мне это и в голову не приходило. Такое не разрешается.

– Но ты мог бы навещать Марию в ее доме, – сказал доктор. – Риска тут почти никакого.

Киритсис, теперь хорошо знавший, как именно развивается болезнь Марии, понимал, что шанс Гиоргиса заразиться от дочери – один к миллиону. На поверхности плоских пятен на коже Марии бацилл не было, и если Гиоргис не стал бы контактировать напрямую с какой-то раной на коже дочери, теоретически он никак не мог подхватить лепру.

Гиоргис задумался. Ни ему, ни Марии в голову никогда не приходило, что они могли бы проводить время вместе в доме Марии. Это ведь было бы намного приятнее и удобней, чем встречаться на берегу, где зимой дули резкие ветра, а летом палило солнце. Лучше ничего и не придумаешь.

– Я поговорю с Никосом Пападимитриу об этом и узнаю, каково мнение доктора Лапакиса, но не вижу причин к тому, чтобы не допустить такого.

– Но что подумают в Плаке, если узнают, что я хожу прямо в колонию, а не просто доставляю припасы на берег?

– Ну, на твоем месте я бы об этом помалкивал. Ты знаешь не хуже меня, как на все это смотрят люди на Крите. Им ведь кажется, что проказа передается при простом рукопожатии или ее вообще можно подхватить, оказавшись в одной комнате с больным. Так что если им станет известно, что ты пьешь кофе в том самом доме, где живет больной человек… думаю, последствия не заставят себя ждать.

Гиоргис лучше, чем кто бы то ни было, понимал, что доктор Киритсис прав. Он слишком хорошо знал все предрассудки относительно проказы, он столько лет подряд выслушивал слова невежественных глупцов и даже тех людей, которые назвали себя его друзьями. Но как было бы здорово посидеть рядом с милой дочерью за чашкой кофе или стаканчиком крепкого узо. Неужели такое действительно возможно?

Киритсис в тот же день поговорил со старостой острова и спросил мнения доктора Лапакиса. И когда вечером он снова увидел Гиоргиса, то уже смог сообщить ему, что визиты к дочери официально одобрены.

– Так что если тебе захочется пройти через тот туннель, – сказал Киритсис, – ты можешь это сделать.

Гиоргис просто не верил собственным ушам. Он давным-давно не ощущал такого радостного волнения, он горел нетерпением, ему хотелось увидеть Марию и рассказать о предложении Киритсиса. И едва утром в ближайшую пятницу Гиоргис сошел на берег, как Мария поняла, что случилось что-то хорошее, – отец буквально сиял.

– Я могу прийти к тебе в гости, домой! – выпалил он. – И ты сможешь угостить меня кофе.

– Что? Прямо сейчас? Поверить не могу… Ты уверен? – недоверчиво откликнулась Мария.

Вроде бы событие выглядело самым простым, но оно было истинной драгоценностью. Гиоргис, как его жена и дочь до него, с трепетом вошел в темный туннель, который вел сквозь мощную крепостную стену. Когда же он снова вышел на яркий свет колонии прокаженных, для него поселок стал таким же открытием, как и для них.

В начале июня было уже тепло. Хотя позже яркие краски должны были затянуться летней дымкой, в первый момент Гиоргис был буквально ошеломлен красотой представшей перед ним картины. Целые волны алых гераней спадали из огромных вазонов, в тени розового, как леденец, олеандра играл выводок пестрых котят, а темно-зеленая пальма мягко покачивалась рядом с ярко-синей дверью лавки скобяных товаров. Сверкающие, как серебро, сковороды висели длинным рядом, отражая солнечные лучи. Почти перед каждой дверью стояли большие горшки с ярким зеленым базиликом, готовым придать аромат даже самым скучным блюдам. Да, такого Гиоргис и вообразить не мог.

Мария была так же взволнована, как ее отец, но в то же время немного нервничала из-за его прихода. Ей не хотелось, чтобы он так далеко заходил в колонию прокаженных, и не только потому, что он привлекал к себе любопытные взгляды, но и потому, что это могло вызвать зависть и недовольство других больных. Ей хотелось сохранить отца только для себя, для себя одной.

– Сюда, отец, – сказала она, уводя Гиоргиса с главной улицы на небольшую площадь, рядом с которой стоял ее дом.

Отперев дверь, Мария впустила отца внутрь. И вскоре маленький дом наполнился ароматом кофе, вскипевшим в кофейнике с ситечком, а на столе появилась тарелка пахлавы.

– Добро пожаловать, – сказала Мария.

Гиоргис, вообще-то, не очень хорошо представлял себе, что именно он ожидал увидеть, но уж точно не это. Перед ним была копия его собственного дома в Плаке. Он узнал фотографии, иконы и фарфор, и все было таким же, как у него. Гиоргис смутно припомнил, что Элени просила привезти кое-какие тарелки и чашки из семейного сервиза, чтобы она могла есть с такой же посуды, как ее родные. А потом все эти вещи остались у Элпиды, и она сохранила их после смерти его жены. Теперь все перешло в руки Марии. Гиоргис увидел и скатерти и накидки, над вышивкой которых долгие месяцы трудилась Мария, и Гиоргиса охватила печаль при мысли о доме Маноли в оливковой роще, для которого создавались все эти вещи.

Они сели за стол, и Мария разлила кофе.

– Даже и не мечтал, что когда-нибудь снова буду сидеть с тобой за столом, дочка, – покачал головой Гиоргис.

– Да и я тоже, – откликнулась Мария.

– Мы должны поблагодарить за это доктора Киритсиса, – сказал Гиоргис. – У него, конечно, очень современные взгляды, но мне это нравится.

– Но что скажут твои друзья в Плаке, когда ты им расскажешь, что стал ходить в гости прямо в колонию?

– А я им не скажу. Ты и сама знаешь, что они подумают. Они все держатся того же мнения о Спиналонге, как и прежде. Хотя они и далеко от островка и их отделяет от него вода, им все равно кажется, что проказу может принести ветром. Если бы они узнали, что я прихожу в твой дом, они бы, пожалуй, больше не пустили меня в бар!

Последнее замечание прозвучало весьма беспечно, однако Мария произнесла с опаской:

– Да, наверное, будет лучше, если ты промолчишь. Их и так беспокоит то, что ты сюда часто приезжаешь.

– Это верно. Кое-кто даже подозревает, что я каким-то образом привез бациллу через пролив и сам тебя заразил.

Мария пришла в ужас от мысли о том, что ее болезнь питает подобные страхи в деревне, и встревожилась, поскольку ее отец мог столкнуться с предрассудками, от которых не были свободны даже самые старые его друзья, люди, с которыми он вместе вырос. Ох, если бы они увидели их сейчас: отец и дочь сидят за столом, едят самые лучшие сладости из того, что можно купить за деньги. Ничто не могло быть дальше от общих представлений о колонии прокаженных. Но раздражение Марии из-за всех невежественных разговоров на Крите не могли испортить ей этот момент.

Когда они покончили с кофе, пришло время прощаться.

– Отец, как ты думаешь, а Фотини могла бы как-нибудь сюда прийти?

– Уверен, что могла бы, но ты сама спроси ее в понедельник.

– Просто все это… так похоже на обычную жизнь. Пить кофе с кем-нибудь… Я даже объяснить тебе не могу, что это для меня значит.

Мария, обычно так тщательно следившая за своими чувствами, на этот раз не совладала с голосом. Гиоргис встал, собираясь уходить.

– Не беспокойся, Мария, – сказал он. – Я уверен, она к тебе придет. И я тоже.

Они вернулись на берег, к лодке, и Мария на прощание помахала отцу рукой.

Едва вернувшись в Плаку, Гиоргис не стал тянуть время и поспешил рассказать Фотини, что побывал в доме Марии, и подруга его дочери без малейших колебаний спросила, когда и она сможет сделать то же самое. Кое-кто счел бы это безрассудным, но Фотини гораздо больше других знала о том, как именно передается проказа, и в следующий свой визит на остров она, едва выйдя из лодки, схватила Марию за руку.

– Пошли, – потребовала она, – я хочу увидеть твой дом.

Мария просияла. Они вместе прошли сквозь туннель и вскоре уже стояли перед дверью дома Марии. Внутри царила приветливая прохлада, а вместо крепкого кофе девушки пили канеладу – охлажденный напиток с корицей, который обе обожали с детства.

– Как это мило с твоей стороны, прийти сюда, – улыбнулась Мария. – Знаешь, я ведь представляла, что буду здесь жить в полном одиночестве. А когда в доме бывают гости, это же совсем другое дело!

– Ну да, и это гораздо приятнее, чем сидеть на жаре под тем деревом, – согласилась Фотини. – Я теперь вижу, как ты живешь на самом деле.

– Ладно, а какие новости? Как малыш Маттеос?

– О, он себя чувствует прекрасно, что тут еще скажешь? Много ест и очень быстро растет.

– Что ж, значит, ему нравится еда. Он ведь живет в настоящем ресторане, – улыбнулась Мария. – А в Плаке что происходит? Ты давно видела мою сестру?

– Давно. Очень давно, – задумчиво произнесла Фотини.

Гиоргис говорил Марии, что Анна регулярно его навещает, но теперь Мария задумалась о том, правду ли он говорил. Если бы Анна завернула в деревню в своем блестящем автомобиле, Фотини наверняка узнала бы об этом. Семья Вандулакис была сильно рассержена вестью о болезни Марии, поэтому неудивительно, что Анна ни разу не написала сестре с тех пор, как та перебралась на Спиналонгу. Впрочем, Марию не слишком удивляло и то, что отец лгал ей насчет визитов сестры.

Женщины немного помолчали.

– А вот Антонис ее видит время от времени, – наконец сказала Фотини. – Когда работает.

– И что говорит, как она выглядит?

– Думаю, неплохо.

Фотини прекрасно поняла, о чем на самом деле спрашивала Мария. Беременна ли ее сестра? После стольких лет замужества пора уже было Анне обзавестись ребенком. Но если этого до сих пор не случилось, что-то явно было не так. Анна не ждала маленького, но в ее жизни происходило кое-что еще, и Фотини долго и напряженно думала, прежде чем сообщить об этом Марии.

– Знаешь, мне, может быть, и не следует тебе рассказывать об этом, но Антонис видел, что Маноли постоянно приходит к Анне.

– Но что тут плохого? Они ведь родня.

– Да, он ей родня, но даже членам семьи незачем приходить в гости через день.

– Наверное, обсуждает с Андреасом дела поместья, – сухо произнесла Мария.

– Но он не приходит, когда Андреас дома, – возразила Фотини. – Он приходит днем, когда Андреаса нет.

Марии захотелось заступиться за сестру:

– Знаешь, похоже на то, что Антонис там просто шпионит.

– Он не шпионит, Мария. Я думаю, твоя сестра и Маноли стали уж слишком близки.

– Но если это так, почему Андреас ничего не предпринимает?

– Да он и представления не имеет о том, что происходит, – пояснила Фотини. – Ему ничего такого даже в голову не приходит. А то, чего он не видит или о чем не думает, ему и знать незачем.

Женщины некоторое время сидели молча, пока наконец Мария не встала. Она принялась мыть чашки, но ей никак было не отвлечься от того, что ей только что рассказала Фотини. Она слишком разволновалась, внезапно припомнив странное поведение сестры во все те месяцы, пока Мария встречалась с Маноли и в особенности когда они навещали ее. Казалось вполне правдоподобным, что между ними могло что-то быть. Мария знала: ее сестра более чем способна на прелюбодеяние.

В крайней досаде Мария снова и снова протирала чашки и стаканы, пока те не заскрипели. И как всегда, ее мысли снова устремились к отцу. Она остро ощутила его постоянно углублявшийся стыд из-за старшей дочери. Что касается Анны, то разве она не стала единственной из трех женщин Петракис, которая все еще жила нормальной, счастливой жизнью? Но теперь все выглядело так, словно Анна готова сама все разрушить.

Глаза Марии защипало от слез гнева и разочарования. Ей стало противно при мысли, что Фотини может подумать: она завидует и ревнует. Маноли ведь теперь не мог принадлежать Марии, но ей все же трудно было воспринять идею о его союзе с сестрой.

– Знаешь, мне не хочется, чтобы ты думала, будто Маноли до сих пор меня волнует, потому что это не так, но вот поведение сестры… Что с ней происходит? Анна уверена, что Андреас никогда ничего не узнает?

– Наверняка. Или ее это просто не интересует. Но я думаю, все это как-то само собой угаснет.

Подруги снова замолчали, а потом Мария сменила тему:

– Я снова начала заниматься травами, и даже с некоторым успехом. Люди стали приходить ко мне, и ясенец отлично помогает пожилым мужчинам с расстройством желудка.

Они продолжали болтать, хотя то, что Фотини рассказала об Анне, тяжким грузом лежало в их умах.

Отношения между Анной и Маноли вовсе не сошли на нет, как то предполагала Фотини. Напротив, искра между ними вспыхнула снова, а вскоре и занялся огонь. Маноли был полностью предан и верен Марии, пока они были обручены и собирались пожениться. Она ведь обладала безупречной красотой, была девственницей, его святая Мария, и, без сомнения, могла сделать его бесконечно счастливым. Но теперь она превратилась в нежное воспоминание. Первые несколько недель после отъезда Марии на Спиналонгу Маноли был апатичен и несчастен, но период траура по потере прекрасной невесты вскоре миновал. Жизнь ведь продолжалась, так говорил себе Маноли.

И его, как мошку к огню, снова потянуло к Анне. Она ведь по-прежнему жила в том доме, так близко, и так напоминала подарок в своих облегающих, отделанных лентами платьях.

И вот однажды, примерно в обеденный час, то есть в то время, в какое он прежде навещал Анну, Маноли снова вошел в кухню большого дома в поместье.

– Привет, Маноли! – поздоровалась с ним Анна, ничуть не удивившись и с таким теплом в голосе, что его хватило бы для того, чтобы растопить снега на горе Дикти.

Уверенность Маноли в том, что Анна будет рада видеть его, была как раз под пару ее собственной самонадеянности. Анна отлично знала, что Маноли вернется, рано или поздно.

Александрос Вандулакис недавно полностью передал сыну управление имением. Это возложило на Андреаса огромную ответственность, дома он проводил все меньше и меньше времени, и вскоре люди стали замечать, что Маноли заходит в дом двоюродного брата еще чаще, чем в былые дни. Он теперь являлся каждый день. Не один Антонис все видел и понимал. Многие рабочие в поместье тоже все знали. Но Анна и Маноли полагались на нечто вроде двойной защиты: Андреас был слишком занят, чтобы самостоятельно что-либо заметить, а кто-либо из рабочих едва ли мог набраться храбрости, чтобы рассказать хозяину о делишках его жены. Потому эти двое могли безнаказанно наслаждаться друг другом.

Мария ничего тут не могла поделать, а Фотини просто воспользовалась всем своим влиянием на брата, убедив его держать язык за зубами. Если бы Антонис заговорил на эту тему с их отцом, Павлосом, то все тут же дошло бы и до Гиоргиса, поскольку эти мужчины были большими друзьями.

Между визитами Фотини Мария изо всех сил старалась не слишком много думать о сестре. Неспособность Марии повлиять на события определялась не только расстоянием, лежавшим между ними. Даже если бы она по-прежнему жила в Плаке, Анна все равно не стала бы ее слушать и делала бы, что ей вздумается.

Мария теперь начала с нетерпением ожидать тех дней, когда приезжал доктор Киритсис, и всегда оказывалась на берегу, чтобы встретить отца и доктора с серебристыми волосами. В один чудесный летний день Киритсис остановился, чтобы поговорить с ней. Он слышал от доктора Лапакиса, что Мария отлично умеет лечить травами и настойками. Доктор Киритсис, будучи твердым приверженцем современной медицины, всегда скептически относился к силе сладких, нежных цветков, что росли на горных склонах. Да разве они могут дать нечто такое, что сравнилось бы с мощью препаратов XX века? Однако многие из тех пациентов, которых он осматривал на Спиналонге, постоянно говорили о том, какое облегчение приносят им травяные смеси Марии. И доктор решил поменять свое мнение, о чем и сказал девушке:

– Я всегда готов признавать свои ошибки. Я действительно видел на этом острове свидетельства того, что ваши снадобья действуют. Так что вряд ли мне удастся оставаться скептиком.

– Да, вряд ли, – с ноткой триумфа в голосе ответила Мария. – И я рада, что вы это признаете.

Она испытала огромное удовлетворение оттого, что сумела переубедить этого человека, заставила его изменить свои взгляды. А еще большее удовлетворение принесла ей улыбка доктора. Улыбка, которая совершенно изменила Киритсиса.

Глава 19

Улыбка доктора изменила всю атмосферу вокруг него. В прошлом Киритсис редко улыбался. Страдания и тревоги других людей были краеугольным камнем его жизни, и они редко давали ему повод для веселости. Он жил в одиночестве в Ираклионе, целыми днями трудился в госпитале, а те немногие часы, что проводил вне его, посвящал чтению и сну. Но теперь в его жизни появилось что-то еще: красота женского лица. Для персонала госпиталя в Ираклионе, для Лапакиса и для тех прокаженных, что стали его постоянными пациентами, он был тем же, что и всегда: преданным делу, целеустремленным и непрошибаемо серьезным – а кто-то сказал бы, что и лишенным чувства юмора, – ученым.

Но для Марии он стал совершенно другим человеком. Мог ли доктор стать в будущем ее спасителем, она не знала, но он уже словно спасал ее понемногу каждый раз, когда пересекал пролив и заставлял ее сердце биться сильнее. Мария снова стала женщиной, а не просто пациенткой, которая на скалистом берегу ожидала смерти.

Хотя в эти первые дни осени уже начало холодать, Мария ощущала в Николаосе Киритсисе все нараставшее тепло. Приезжая на их островок каждую среду, он всякий раз задерживался, чтобы поговорить с ней. Сначала разговоры длились не больше пяти минут, но со временем они становились все дольше и дольше. Отличаясь повышенной пунктуальностью и зная, что должен вовремя явиться на прием в госпитале, доктор стал пораньше приезжать на остров, чтобы позволить себе дольше видеть Марию. Гиоргис, который все равно каждый день поднимался в шесть утра, был только рад привозить Киритсиса в половине девятого, а не в девять и видеть, что Мария приходит поговорить с доктором каждую среду. Она все так же встречала его лодку, но не ради отца.

Киритсис, будучи обычно человеком немногословным, рассказывал Марии о своей работе в Ираклионе и объяснял суть исследований, в которых он участвовал. Он рассказал, как война прервала эту работу и чем он занимался все эти годы, в деталях описывая уничтоженные бомбами города, в которых оставшиеся медицинские работники должны были стоять на посту почти круглые сутки, чтобы позаботиться о больных и раненых. Рассказывал о поездках на международные конгрессы в Египте и Испании, где специалисты со всего мира делились своими идеями и распространяли новейшие теории. Рассказывал и о разных препаратах, которые испытывались в последнее время, и говорил, что́ он на самом деле о них думает. Время от времени доктору приходилось напоминать себе, что эта женщина его пациентка и может со временем стать участницей группы добровольцев для испытания нового лекарства на Спиналонге. Иной раз он ловил себя на мысли, что странно было найти друзей на этом крохотном островке. Не только его старого знакомого Лапакиса, но и вот эту молодую женщину.

Мария внимательно слушала Киритсиса, но мало что говорила о собственной жизни. Она чувствовала, что ей нечем особо поделиться. Ее существование теперь стало таким ограниченным, так сфокусировалось на одном.

Но, насколько то было видно Киритсису, люди на Спиналонге вели такую жизнь, которой можно было почти что позавидовать. Они занимались своими делами, посиживали в кофейне, смотрели новые кинофильмы, ходили в церковь и помогали друзьям. Они жили в коммуне, где все знали друг друга и были связаны между собой. В Ираклионе же Киритсис мог каждый день в течение недели проходить из конца в конец по самой людной улице и не увидеть ни единого знакомого лица.

Для Марии такими же жизненно необходимыми, как встречи с доктором Киритсисом, стали и ее еженедельные встречи с Фотини, но свиданий с подругой она в последние дни ожидала со страхом.

– И что, на этой неделе тоже видели, как он выходил из того дома? – в очередной раз спросила она, как только Гиоргис отошел достаточно далеко.

– Раз-другой видели, – ответила Фотини. – Но только когда и Андреас там был. Начался сбор оливок, так что он больше бывает дома. Маноли с Андреасом осматривали прессы и потом вместе вернулись в большой дом к ужину.

– Может быть, твой брат все это просто вообразил. Если бы Маноли и Анна стали любовниками, Маноли уж точно не стал бы ужинать с Андреасом, так ведь?

– Почему же нет? Как раз наоборот, если бы он перестал приходить, подозрений стало бы больше.

Фотини была права. Анна тратила много времени на то, чтобы к вечеру быть безупречно причесанной, иметь свежий маникюр, она надевала самые красивые платья и играла двойную роль – хорошей жены перед мужем и доброжелательной хозяйки дома перед его двоюродным братом. Она без труда справлялась с ситуацией, и можно было не опасаться, что она случайно бросит на Маноли кокетливый взгляд или обронит лишнее словечко. Для Анны подводные течения лишь добавляли удовольствия от игры на воображаемой сцене и остроты ощущений. А когда приходили родители Андреаса и напряжение возрастало, Анна еще сильнее наслаждалась своей тайной.

– Тебе понравилось, как прошел вечер? – спрашивала она Андреаса позже, в темноте супружеской спальни.

– Да, а что?

– Просто так спросила, – отвечала Анна, а когда они начинали заниматься любовью, она ощущала тяжесть тела Маноли и слышала его низкие стоны.

И почему бы Андреас стал в чем-то сомневаться? Он засыпал во тьме комнаты с закрытыми ставнями, молчаливый и спокойный, – неожиданная жертва страсти Анны к другому человеку, мужчине, с которым она могла предаваться наслаждениям лишь при дневном свете.

Анна не видела в этой ситуации ничего противоестественного. У нее ведь не было выбора – Маноли появился в ее жизни совершенно неожиданно, и ее реакция на него была стихийной. Свобода воли никакой роли во всем этом не играла, и Анне даже в голову никогда не приходило, что могло быть иначе. Присутствие Маноли электризовало ее, заставляло шевелиться все волоски на ее теле, вызывая острое желание ощутить его прикосновение. По-другому и быть не могло. Она говорила себе: «Я не могу с этим справиться», и в те дни, когда Андреас уезжал на самые дальние участки, причесывалась особенно старательно и ждала Маноли к обеду в своей кухне. «Я ничего не могу с этим поделать».

Маноли был кровным родственником ее мужа. И обладай Анна всей силой воли мира, она не смогла бы прогнать его. Она попалась в ловушку, но была не из тех жертв, что жалуются, а Андреас, хотя все и происходило под крышей его дома, даже в малой мере не подозревал того, что Анна предает мужа в его же постели, а их венчальные короны становятся свидетельством ее вероломства.

Андреас совершенно не задумывался о Маноли. Он был рад тому, что кузен вернулся наконец из своих путешествий, но предоставил заботы о нем своей дорогой матушке, которую ужасно тревожило то, что племяннику уже за тридцать, а он до сих пор не женат. Андреас сожалел о том, что намечавшийся брак с сестрой его жены наткнулся на столь непреодолимое препятствие, но думал, что рано или поздно двоюродный брат найдет другую подходящую женщину и приведет ее в семью. Что касается Элефтерии, она, конечно, жалела о том, что милая невеста ее племянника исчезла из их жизни, но еще больше ее беспокоили смутные подозрения о неких отношениях между Маноли и женой сына. Но ничего определенного она не замечала и иной раз говорила себе, что все это лишь плод ее воображения. Все казалось неуловимым, как тень пробежавшего облачка.

Мария с содроганием думала о том, как могла вести себя Анна. Ее сестра ведь никогда не осторожничала, и вряд ли что-то могло ее изменить. Но по-настоящему Мария тревожилась не из-за Анны, а из-за того, как все это могло отразиться на их отце. Ему ведь и без того немало досталось.

– Неужели ей не стыдно? – пробормотала она.

– Не уверена, что она вообще на это способна, – ответила Фотини.

Женщины попытались говорить о другом, но разговор постоянно сворачивал на непорядочность Анны. Подруги рассуждали о том, как долго все это может продолжаться, наверное, когда Анна вдруг бросит на Маноли неосторожный взгляд и заставит Андреаса на мгновение замереть и задуматься. Прежнее чувство Марии к Маноли мало-помалу испарилось. И теперь она думала лишь о том, что не в силах что-либо изменить.

Стоял уже конец октября. Зимние ветра набирали силу и вскоре станут пронизывать насквозь даже самые толстые пальто и самые плотные шерстяные шали. Марии начало казаться, что невежливо заставлять доктора Киритсиса подолгу стоять на берегу, но мысль о том, чтобы отказаться от разговоров с ним, казалась ей невыносимой. Ей нравилось разговаривать с этим человеком. У них никогда не иссякали интересные темы, хотя Мария и чувствовала, что сама она может сказать мало интересного. Она поневоле сравнивала эти беседы с тем, о чем они говорили с Маноли. Ее жених постоянно подшучивал и кокетничал, но в разговорах с доктором Киритсисом не было и намека на флирт.

– Мне хочется понять, каково это на самом деле – жить здесь, – сказал однажды доктор, когда ветер завывал вокруг них.

– Но вы же видите остров каждую неделю. Вы должны знать его так же хорошо, как и я, – недоумевая, ответила Мария.

– Я смотрю на него, но я его не вижу, – возразил доктор. – Мне доступна только внешняя сторона. Это совсем не то.

– Может быть, вы хотели бы зайти ко мне домой выпить кофе?

Мария мысленно время от времени уже произносила эти слова, но, когда они сорвались с языка, девушка с трудом узнала собственный голос.

– Кофе? – Киритсис отлично все расслышал, но повторил последнее слово, просто чтобы сказать что-нибудь в ответ, не молчать.

– Хотите?

Выглядело это так, словно Мария внезапно выдернула доктора из неких мечтаний.

– Да, думаю, мне бы хотелось.

Они вместе прошли через туннель. И хотя были врачом и пациенткой, шли бок о бок, как равные. Оба сотни раз миновали эту венецианскую стену, но на этот раз путешествие казалось совершенно другим. Киритсису уже много лет не доводилось вот так идти по улице рядом с женщиной, а Мария, шагая рядом с мужчиной, который не был ее отцом, вдруг ощутила застенчивость, какой не испытывала с самого детства. Кто-то мог увидеть и сделать неверные выводы. «Он доктор!» – хотелось отчаянно закричать Марии, защищаясь от сплетен.

Она быстро повела Киритсиса через небольшой переулок, начинавшийся вблизи туннеля, и они вошли в ее дом. Мария принялась готовить кофе. Она знала, что у Киритсиса мало времени, и ей не хотелось, чтобы он опоздал к началу приема больных.

Пока Мария хлопотала, собирая на стол сахар, чашки и блюдца, Киритсис осмотрел комнату. Здесь было куда уютнее и наряднее, чем в его собственной маленькой квартирке в Ираклионе. Он отметил и вышитую скатерть, и фотографию молодой кирии Петракис с Марией и еще одной девочкой. Увидел аккуратный ряд книг на полке, банки и кувшины с сушеными травами, пучки лаванды, сохнувшие под потолком. Увидел порядок и домовитость, и все это согрело его.

Теперь, когда Киритсис находился на территории Марии, доктор почувствовал, что надо заставить девушку поговорить о ней самой. Тем более что был один вопрос, который ему очень хотелось задать. Киритсис много знал о проказе, о ее симптомах, о ее эпидемиологии и патологии, но совершенно не представлял, каково это – чувствовать себя прокаженным, и до сих пор ему даже в голову не приходило расспросить об этом кого-нибудь из больных.

– Каково это… – решился он наконец. – Каково это – заболеть лепрой?

Вопрос показался очень личным, но Мария ответила без колебаний.

– В каком-то смысле я себя чувствую такой же, как год назад, но я другая, потому что меня отправили сюда, – ответила она. – Это немножко похоже на тюрьму, во всяком случае, для таких, как я, кого болезнь не мучает изо дня в день. Здесь разве что замков на дверях нет да решеток.

Как только Мария произнесла это, она мысленно вернулась в то холодное осеннее утро, когда она покинула Плаку, направляясь на Спиналонгу. Жизнь в колонии прокаженных определенно не была тем, чего она желала, но теперь Мария думала и о том, какой могла стать ее жизнь с Маноли. Не превратилась бы она в другую тюрьму? Что за человек этот Маноли, если он способен предать собственную семью? Иуда, оскорбивший доброту и гостеприимство, оказанные ему. Да, Марию тогда захватило его обаяние, но теперь она понимала, что судьба, возможно, сберегла ее. Маноли ведь был человеком, с которым Мария ни разу не говорила о чем-то более серьезном, чем сбор урожая оливок, или музыка Микиса Теодоракиса, или стоит ли устраивать праздник какого-либо святого в Элунде. Да, поначалу вся эта легкость привлекала ее, но теперь Мария поняла, что, пожалуй, больше ничего в Маноли и не было. Жизнь с ним могла превратиться в другой вид пожизненного заключения, ничуть не лучше того, к которому приговорила ее Спиналонга.

– Но здесь и много хорошего, – добавила она. – Есть прекрасные люди вроде Элпиды Контомарис, и Пападимитриу, и Димитрия. Они сильны духом, и, если хотите знать, несмотря на то что они здесь намного дольше меня, они никогда не жалуются.

Замолчав, Мария налила кофе в чашку и предложила Киритсису. Она слишком поздно заметила, что рука у него сильно дрожит, и когда доктор взял чашку, она упала на пол. Темная лужица растеклась по каменному полу, и воцарилось неловкое молчание. Мария не сразу бросилась к кухонной раковине за тряпкой. Она ощутила огромное смущение доктора и постаралась помочь.

– Не беспокойтесь, все в порядке, – сказала она, вытирая лужицу и собирая осколки фарфора в мусорное ведро. – Если только вы не обожглись.

– Ох, простите меня, мне ужасно неловко, – пробормотал Киритсис. – Мне ужасно жаль, что я разбил вашу чашку. Глупо с моей стороны.

– Да не беспокойтесь вы. Подумаешь, чашка!

Конечно, на самом деле это была особенная чашка, одна из сервиза, привезенного матерью Марии на Плаку, но девушка понимала, что упоминать об этом не следует. Зато Мария испытала облегчение оттого, что Киритсис оказался не столь совершенным, не столь непогрешимым, каким выглядел на берегу.

– Наверное, не стоило мне приходить, – пробормотал Киритсис.

Он хотел сказать, что разбитая чашка послужила знаком того, что не следовало ему нарушать правила профессиональной этики, в которые он так сильно верил. А придя в дом Марии по причине не медицинской, он пересек границу, отделявшую врача от пациента.

– Конечно, вам стоило зайти! Я же сама вас пригласила, и мне было бы неприятно, если бы вы отказались. – Мария выпалила это невольно и куда более горячо, чем хотела бы.

Это удивило не только доктора Киритсиса, но и саму Марию. Теперь они действительно стали равны. Оба потеряли самообладание.

– Прошу вас, задержитесь немножко, выпейте все-таки кофе.

Глаза Марии так умоляюще смотрели на доктора, что ему ничего не оставалось, как согласиться. Мария достала из сушилки другую чашку и на этот раз, наполнив ее кофе, поставила чашку на стол перед доктором, ради безопасности.

Оба они пили кофе, не говоря ни слова. Иногда в молчании ощущается неловкость, но только не на этот раз. Наконец Мария разрушила чары:

– Я слышала, несколько человек начинают принимать какое-то новое лекарство. Оно поможет?

Ей давно хотелось спросить об этом.

– Оно еще не проверено, Мария, – ответил Киритсис. – Но мы надеемся. У этого лекарства есть некоторые противопоказания, так что на этой стадии нам приходится соблюдать повышенную осторожность.

– И что это за лекарство?

– Оно называется диафенилсульфон, но чаще его называют дапсоном. Оно создано на основе серы и потенциально ядовито. Но суть тут в том, даст ли оно улучшение.

– Значит, это все же не волшебное зелье, – произнесла Мария, стараясь не выдать своего разочарования.

– Боюсь, что нет, – кивнул Киритсис. – Пройдет еще много времени, прежде чем мы поймем, можно ли им кого-то вылечить. Боюсь, даже слишком много.

– Значит, вы сможете еще раз зайти ко мне на кофе?

– Очень на это надеюсь. Вы готовите удивительный кофе.

Доктор Киритсис понимал, что его ответ прозвучал в каком-то смысле бестактно и что он как бы проявил интерес к будущим визитам исключительно из-за качества напитка. А он-то подразумевал нечто совершенно другое.

– Что ж, мне пора идти, – сказал он, пытаясь скрыть смущение. – Спасибо. – С этими словами Киритсис напряженно попрощался и ушел.

А Мария, перемывая чашки и подметая пол, чтобы убрать последние мелкие осколки разбитой чашки, вдруг заметила, что напевает. Она чувствовала нечто такое, что могла описать только как душевную легкость. Мария наслаждалась этим новым ощущением и вопреки всему надеялась, что оно ее не покинет. Весь день Мария словно летала над землей. У нее было множество дел, и каждое из них доставляло ей удовольствие. Закончив наводить порядок, она уложила кувшин с отваром из своих трав в простую корзину и отправилась повидать Элпиду Контомарис.

Пожилая женщина редко запирала двери, и Мария вошла в дом. Элпиду она нашла в постели, бледную, но все же сидевшую, опираясь на подушки.

– Элпида, как ты себя сегодня чувствуешь?

– Вообще-то, намного лучше, – ответила та. – Благодаря тебе.

– Это благодаря природе, а не мне, – поправила ее Мария. – Хочу приготовить тебе еще одну настойку. Пока пей вот это, по чашке через три часа, а вечером я еще кое-что принесу.

Впервые за несколько недель Элпида Контомарис действительно начала чувствовать себя хорошо. Режущие боли в желудке, мучившие ее, похоже, отступали, и Элпида ничуть не сомневалась, что это результат успокоительного действия травных отваров и настоек, которые Мария готовила для нее. И хотя кожа на немолодом лице обвисла, а одежда болталась на Элпиде, как на вешалке, к ней начал возвращаться аппетит, теперь она даже могла представить, что вскоре сможет есть, как обычно.

Убедившись, что Элпида устроена удобно, Мария ушла. Она собиралась вернуться сюда еще и вечером, чтобы проверить, выпила ли ее пациентка следующую порцию лекарства, но пока что ей нужно было зайти еще и в «блок», как называли на острове многоквартирный дом. Он стоял в конце главной улицы и по-прежнему не пользовался популярностью. Стоя на вершине холма, дом выглядел одиноким и заброшенным. Большинство людей предпочитали уют маленьких турецких и итальянских домиков. Близость старых домов друг к другу помогала сохранить чувство общности, которое значило для местных жителей гораздо больше, чем яркие осветительные приборы и современные жалюзи.

В этот день Мария отправилась туда, потому что четыре квартиры стали домом для прокаженных, которые уже не могли заботиться о себе. Поражение их ног привело к ампутации, а руки этих людей, похожие на когтистые скрюченные лапы, не позволяли им справляться даже с самыми простыми домашними делами, лица же у них были уже изуродованы до неузнаваемости. В любой другой ситуации жизнь этих людей стала бы жалкой и предельно несчастной. Даже здесь и сейчас кое-кто из них постоянно пребывал на грани крайнего отчаяния, но усилия Марии и еще нескольких женщин не давали им перешагнуть эту грань.

Тем, что эти люди ценили превыше всего, было их уединение. Для одной молодой женщины, чей нос совершенно провалился в результате болезни, а глаза из-за лицевого паралича всегда оставались открытыми, взгляды колонистов были просто невыносимы. Иногда по ночам она выбиралась из дома и прокрадывалась в церковь, чтобы в одиночестве помолиться перед темными иконами и вдохнуть успокоительный аромат горящих свечей. Но в другое время не выходила, разве только раз в месяц на прием в госпиталь, где доктор Лапакис зарисовывал изменения ее язв и припухлостей и прописывал лекарства, чтобы помочь ее уму и телу одолеть постоянное состояние бодрствования и погрузиться пусть в короткий, но благословенный сон.

Другая женщина, постарше, потеряла одну руку. Такую высокую цену она заплатила за пару сильных ожогов, которые получила всего за несколько месяцев до того, как попала на остров, когда готовила еду для своей семьи. Доктор Лапакис сделал все, что было в его силах, чтобы вылечить эти язвы, но инфекция его опередила, и ему не оставалось ничего другого, как ампутировать руку. Вторая рука этой женщины скрючилась. Она еще кое-как могла удержать вилку, но не в состоянии была справиться с консервной банкой или застегнуть пуговицу.

Каждый из более чем десятка самых тяжелых больных, что жили в этом доме, находился в постоянном страхе. Большинство этих людей прибыли на остров в состоянии крайнего истощения. Несмотря на все заверения, что болезнь еще далека от того, чтобы полностью их погубить, они ничему не верили. Они полностью соответствовали библейскому образу прокаженных и уже почти потеряли человеческий облик, оставаясь внешне людьми.

Мария делала покупки и готовила еду для этих людей, находившихся в последней стадии заболевания. Она уже не замечала их уродства, просто готовила обед и некоторым помогала поесть. Марию никогда не оставляла мысль о том, что и ее мать могла быть вот такой же… Никто ничего такого ей не говорил, но Мария, поднося ложку к губам несчастных, надеялась, что Элени все-таки не пришлось так страдать. А себя Мария считала одной из счастливчиков, она ведь была очень крепкой. А эти люди… Окажется новое лекарство эффективным или нет, для них не имеет значения. Их искалеченные тела уже не восстановить.

Большинство жителей на Крите думали, что все прокаженные так же искалечены болезнью, как эти бедолаги, одна только мысль о подобном уродстве вызывала у них отвращение. Они боялись за себя, за своих детей и ничуть не сомневались в том, что бацилла, жившая на Спиналонге, могла благодаря ветру добраться и до их собственных домов. Даже в Плаке были люди, страдавшие таким же непониманием.

А в последние несколько лет появилась и еще одна причина неприязни к колонии. Весьма преувеличенные слухи о богатстве афинян вызывали в людях все нараставшее чувство злобы, в особенности разгоравшееся в самых бедных поселениях на склонах гор, Селлесе и Врухасе, – там ведь люди не имели даже дохода от рыбной ловли, как в Плаке. Они то отчаянно боялись, что и сами могут закончить жизнь на Спиналонге, то кипели завистью при мысли, что прокаженные живут куда лучше их. Эти страхи сидели очень глубоко, хотя и не имели под собой никакой почвы.

В один из февральских дней возник новый слух. Он появился из случайного замечания какого-то человека, мгновенно распространился, как лесной пожар от брошенной спички, и с устрашающей скоростью понесся по всем окрестным деревням и городкам, от Элунды на юге до Вилхадии на северном побережье. Люди говорили, что мэр Селлеса отвез своего десятилетнего сына в госпиталь в Ираклионе. Мальчика должны были обследовать, поскольку у него заподозрили проказу. Наверное, болезнь добралась со Спиналонги до большого острова. В течение дня собрались целые тучи нелепых домыслов. В каждой деревне нашелся свой зачинщик. Долго копившиеся страхи и отвращение вскипели и вырвались наружу, люди начали собираться в Плаку, намереваясь разгромить островок. Рассуждали возбужденные люди весьма нерационально. Предполагалось, что если Спиналонгу разгромить, то больше туда не станут присылать прокаженных и греческому правительству поневоле придется найти для колонии новое место. Еще людям казалось, что если возникнет угроза Спиналонге, то богатые афиняне сами потребуют, чтобы их поселили в более безопасном месте. В любом случае местные избавились бы от этого грязного пятна на их земле.

Толпа предполагала захватить все рыбацкие лодки, какие только найдутся, и высадиться на Спиналонге под покровом темноты. К пяти часам дня в ту среду на причале в Плаке собралось уже не меньше двухсот человек, в основном мужчин. Гиоргис видел, как подъехали первые грузовики, из них высыпали люди и побежали вниз, к причалу. Он был ошеломлен, как и все жители Плаки. Гиоргису было пора ехать забирать Киритсиса, но сначала ему пришлось протолкаться сквозь толпу к своей лодке. И пока он туда добирался, услышал обрывки разговоров.

– Сколько человек могут сесть в одну лодку?

– А у кого мы возьмем бензин?

– Проверьте, чтобы баки не были пустыми!

Один из зачинщиков заметил немолодого человека, шедшего к своей лодке, и агрессивно набросился на него:

– Куда это ты собрался?

– Мне нужно на остров, забрать доктора, – ответил Гиоргис.

– Какого еще доктора?

– Одного из тех докторов, что там работают, – пояснил Гиоргис.

– А зачем это прокаженным доктора? – язвительно поинтересовался главарь, заигрывая с толпой.

Несколько человек захохотали и засвистели, и Гиоргис поспешил оттолкнуть лодку от причала. Все его тело похолодело от страха, руки отчаянно дрожали, сжимая руль. Маленькая лодочка подпрыгивала на волнах разыгравшегося моря, это путешествие показалось Гиоргису долгим, как никогда. Уже издали он заметил темный силуэт Киритсиса и поскорее подвел лодку к каменной стенке причала.

Доктор не стал привязывать канат, а сразу прыгнул в лодку. У него был очень тяжелый день, и ему хотелось поскорее попасть домой. В сумерках Киритсис едва мог рассмотреть лицо Гиоргиса, скрытое полями шляпы, но голос старого рыбака прозвучал необычно, напряженно.

– Доктор Киритсис… – Гиоргис почти задыхался. – Там целая толпа собралась. Думаю, они хотят напасть на Спиналонгу.

– О чем это ты?

– Туда сотни человек приехали. Не знаю, откуда они, но они собирают лодки и уже принесли несколько канистр бензина. Они, наверное, вот-вот отчалят.

Киритсис буквально онемел и от мысли о глупости всех тех людей, и от страха за обитателей острова. Но времени почти не было. Решить все нужно было очень быстро. Если он поспешит обратно за стену, чтобы предупредить прокаженных, то напрасно потеряет время. Лучше отправиться навстречу этим сумасшедшим и переубедить их.

– Нам нужно туда! Быстрее! – заторопил он Гиоргиса.

Гиоргис развернул лодку. На этот раз ветер дул ему в спину, и лодка быстро преодолела расстояние между Спиналонгой и Плакой. К тому времени люди на берегу уже зажгли факелы, а как раз в тот момент, когда лодка Гиоргиса причалила, прибыл еще один грузовик с мужчинами. Толпа зашумела, завидев лодку Гиоргиса и Киритсиса, выходящего на сушу. Люди расступились перед каким-то высоким, широкоплечим мужчиной, явно их вожаком.

– Эй, ты кто такой? – насмешливым тоном спросил он Киритсиса. – Катаешься в колонию прокаженных, туда и обратно, когда тебе вздумается?

Толпа затихла, с удовольствием ожидая продолжения.

– Меня зовут доктор Киритсис. Я сейчас лечу нескольких пациентов на острове новым препаратом. Уже есть признаки того, что они могут исцелиться.

– О! – саркастически захохотал мужчина. – Эй, вы только посмотрите на него! Слыхали, да? Прокаженные-то поправляются!

– Да, есть большая вероятность этого.

– Ну а если мы этому не поверим?

– Не важно, верите вы в это или нет. – Киритсис весьма демонстративно подчеркнул слово «вы».

Он полностью сосредоточился на вожаке. Доктор прекрасно понимал, что без толпы этот хулиган ничего не стоит.

– Ну а нам-то что с того? – презрительно спросил вожак, окидывая взглядом толпу, выжидающе застывшую на пирсе.

Лица людей освещал огонь факелов. Вожак теперь старался расшевелить всех. Он недооценил этого худощавого мужчину, который сумел привлечь к себе куда больше внимания, чем можно было ожидать от такого хилого с виду типа.

– Если ты хоть пальцем коснешься кого-нибудь из больных на острове, – сказал Киритсис, – ты окажешься в тюремной камере, и эта камера будет темнее и страшнее, чем самые дурные из твоих кошмаров. А если хотя бы один больной погибнет, тебя будут судить за убийство. Я об этом лично позабочусь.

По толпе пробежал говорок, и тут же все снова затихли. Вожак почувствовал, что теряет сторонников. А Киритсис заговорил снова, его решительный голос наполнил тишину:

– Ну и что ты намерен делать? Спокойно уйти домой или навредить самому себе?

Люди начали переглядываться, поднялась суматоха. Факелы погасли один за другим, погрузив причал почти в полную темноту. А собравшиеся понемногу потянулись к своим грузовикам. Все их желание уничтожить Спиналонгу куда-то испарилось.

Вожак в полном одиночестве развернулся и пошел к центральной улице Плаки. Но на ходу он обернулся, чтобы еще раз глянуть на доктора.

– Мы с этим твоим лекарством разберемся! – крикнул он. – Если оно не поможет, мы вернемся. Поверь моему слову!

Все время этой стычки Гиоргис Петракис оставался в своей лодке, наблюдая за происходившим сначала со страхом, а потом с восхищением. Он изумлялся тому, как доктор Киритсис сумел разогнать толпу. Казалось просто невероятным, что один-единственный человек способен противостоять банде хулиганов, настроенной сжечь дотла колонию прокаженных.

А Киритсис, хотя и выглядел совершенно спокойным и уверенным, внутренне боялся за собственную жизнь. И не только в этом было дело. Он боялся за жизнь каждого больного на островке. Но когда его сердце перестало колотиться так, словно собиралось выскочить из груди, доктор осознал, что было и еще нечто, придавшее ему храбрости и позволившее противостоять толпе: это была мысль о том, что опасность грозит любимой женщине. Обманывать себя не стоило. Именно Марию он так отчаянно стремился спасти.

Глава 20

Понадобилось совсем немного времени для того, чтобы по Спиналонге разлетелась весть о попытке нападения на остров. Вскоре все уже знали, что Киритсис в одиночку разогнал грозную толпу, и доктор тут же стал всеобщим героем. Он вернулся на Спиналонгу в следующую среду, как обычно, и его желание увидеть Марию было еще сильнее, чем прежде. Осознание силы своего чувства к ней застало доктора врасплох, всю неделю он почти ни о чем другом и не думал. Мария ждала его на берегу – он увидел знакомую фигуру в зеленом пальто. Мария широко улыбалась.

– Спасибо вам, доктор Киритсис! – воскликнула она еще до того, как тот успел сойти на берег. – Отец рассказал мне, как вы выступили против тех ужасных людей, и все здесь бесконечно вам благодарны!

К этому моменту Киритсис уже ступил на сушу. Каждая клеточка его тела желала обнять Марию и сказать о любви, но такое поведение шло вразрез со сдержанностью, воспитанной в Киритсисе целой жизнью, и он понимал, что не должен этого делать.

– Любой на моем месте поступил бы так же. Это ничего не значит, – тихо ответил он. – Но я сделал это ради вас. – Такие опрометчивые слова… Доктор понимал, что ему следует быть осторожнее. – И ради всех на этом острове, – поспешил добавить он.

Мария промолчала, и Киритсис понятия не имел, слышала ли она его вообще. Они, как обычно, вместе прошли через туннель, подошвы их обуви поскрипывали по гравию, оба не сказали ни слова. Между ними уже возникло молчаливое соглашение относительно того, что Киритсис заходит к Марии выпить кофе перед тем, как отправиться в госпиталь, но, когда они добрались до конца туннеля, доктор тут же понял, что сегодня все будет иначе. У входа было темно, и обычный вид на Спиналонгу затуманен. Причина этого вскоре выяснилась.

Огромная толпа, человек двести, собралась у стены. Почти все обитатели острова, все, кто был в состоянии дойти сюда, явились, чтобы приветствовать доктора. Дети, молодые люди и те, кто постарше, с тростями и костылями, – все не поленились выйти в это холодное утро и ждали, натянув поглубже шляпы, подняв воротники, чтобы выразить свою благодарность. Как только Киритсис вышел из туннеля, вокруг раздались аплодисменты, и он замер на месте, ошарашенный тем, что оказался в центре внимания. Когда аплодисменты затихли, вперед вышел Пападимитриу.

– Доктор Киритсис! От имени всех живущих на этом острове я буду рад поблагодарить вас за то, что вы сделали на прошлой неделе. Мы понимаем, вы спасли нас от вторжения и, скорее всего, также от побоев или смерти. Каждый из нас будет вечно вам благодарен за ваш поступок.

Выжидающие взгляды устремились со всех сторон на Киритсиса. Люди хотели услышать его голос.

– Но у вас точно такие же права на жизнь, как у любого на материке. Пока я в силах что-то сделать, никто не уничтожит это место.

Люди снова зааплодировали, а потом благодарные островитяне понемногу разошлись по своим повседневным делам. Киритсис был буквально оглушен овациями и испытал немалое облегчение, когда перестал наконец быть центром столь пристального внимания. Пападимитриу теперь шагал рядом с ним.

– Позвольте мне проводить вас до госпиталя, – сказал он, не замечая, что лишает врача драгоценных минут наедине с Марией.

А Мария, едва увидев толпу, поняла, что ждать Киритсиса в гости уже не придется. Это выглядело бы совершенно неуместным. Она лишь проводила его взглядом и вернулась домой. Две чашки стояли на маленьком столе, и Мария, наполнив одну из них уже сваренным кофе, села и заговорила с воображаемым Киритсисом, якобы сидевшим по другую сторону стола:

– Что ж, доктор Киритсис, вы теперь настоящий герой.

А Киритсис тем временем думал о Марии. Да разве он сможет дождаться следующей среды, чтобы повидать ее? Семь дней! Сто шестьдесят восемь часов. Впрочем, ему было на что отвлечься. Дела госпиталя не ждали. Десятки больных требовали немедленного внимания, а поскольку делами заправляли всего два человека, Лапакис и Манакис, ему были более чем рады.

– С добрым утром, Николаос! – весело воскликнул Лапакис. – Лучший доктор Крита, а теперь и святой Спиналонги!

– Ох, да будет тебе, Христос, – ответил слегка смущенный Киритсис. – Ты же знаешь, что и сам сделал бы то же самое.

– Ну, не уверен, не уверен. Судя по рассказам, толпа была довольно сердитая.

– Ладно, все это было неделю назад, – отмахнулся Киритсис. – А сейчас у нас другие дела. Как там наши пробные пациенты?

– Идем в мой кабинет, я тебе обрисую картину.

На письменном столе Лапакиса громоздились медицинские карты. Он брал их одну за другой и вкратце описывал коллеге текущее состояние испытуемых. Большинство из пятнадцати показывали знаки улучшения, но не все.

– У двоих тяжелое реактивное состояние, – рассказывал Лапакис. – У первого после твоего прошлого визита температура поднялась до сорока градусов, и Афина только что сказала мне, что вторая ночью разбудила весь остров своими криками. Она все спрашивает, как можно испытывать такую боль, если и руки, и ноги лишились чувствительности? Но у меня нет ответа.

– Через минутку я пойду взглянуть на нее, но думаю, сейчас надо приостановить лечение. Есть неплохой шанс на спонтанное исцеление, а сульфон в таком случае может только навредить.

Просмотрев все карты, они начали обход. Это было тяжелым делом. Один из пациентов, покрытый гнойниками, метался от боли, когда Лапакис промывал его болячки трихлоруксусной кислотой, чтобы подсушить их. Другой молча слушал Киритсиса, объяснявшего ему, что придется ампутировать умершие пальцы, это ведь была простая операция, которая даже не требовала анестезии, поскольку в этой части тела больного чувствительность уже полностью отсутствовала. Еще один больной проявил заметный оптимизм, когда Лапакис предложил ему пересадить сухожилие в ноге, чтобы он смог снова ходить.

У каждой постели доктора обсуждали с пациентами, какой может быть следующая стадия лечения. Для кого-то это были инъекции обезболивающих, для кого-то – иссечение язв.

Потом начали приходить пациенты из деревни. Некоторым нужно было просто поменять повязки на пораженных проказой ногах, но других ожидало нечто более тяжелое, в особенности ту женщину, которой необходимо было удалить лепрозный бугорок, появившийся на носу, после чего оказалось непросто остановить кровотечение.

Все это заняло у врачей время до полудня, и вот наконец пришла пора навестить тех пациентов, которые получали новое лекарство. Но кое-что уже было ясно. Несколько месяцев лечения и проверка разных доз нового препарата дали обнадеживающие результаты, а те побочные эффекты, которых так опасался доктор Киритсис, в большинстве случаев не проявились. Он каждую неделю ожидал заметить симптомы анемии, гепатита или психоза, о которых сообщали другие врачи, участвовавшие в эксперименте с дапсоном, но с облегчением видел, что здесь их нет.

– Мы теперь даем всем нашим подопытным от двадцати пяти до трехсот миллиграммов дапсона дважды в неделю, – сообщил Лапакис. – Это ведь максимальная доза, так?

– Да, я бы определенно не стал рекомендовать бóльшую дозу. Если мы уже видим положительные результаты, думаю, стоит счесть это верхним пределом, в особенности если учесть продолжительность периода, в течение которого они получают инъекции. Последняя медицинская директива говорит, что дапсон надо прописывать еще несколько лет после того, как бацилла у пациента утратит активность, – сказал Киритсис и добавил после паузы: – Это, конечно, очень долго, но если приведет к полному выздоровлению, нам, наверное, не следует жаловаться.

– А как насчет того, чтобы начать лечение следующей группы?

Лапакис был взволнован и нетерпелив. Сейчас ни у кого не хватило бы дерзости заявить, что эти больные уже вылечились, пройдет еще несколько месяцев до того, как можно будет провести полное обследование, чтобы выяснить, исчезла ли из их организма бацилла лепры. Но Лапакиса не оставляло убеждение, что после многих лет обсуждений, фальстартов и отсутствия настоящей веры в возможность победы над проказой они достигли наконец поворотной точки. Смирение, даже отчаяние могли теперь смениться надеждой.

– Что ж, не вижу смысла ждать еще. Думаю, нам нужно отобрать следующих пятнадцать, и как можно скорее. Они должны быть также в остальном здоровыми, – заявил Киритсис.

Он всеми фибрами души желал, чтобы Мария оказалась в новом списке, но знал, что с его стороны было бы непрофессионально как-то влиять на решение. Его мысли то обращались к новому лекарству, то к тому моменту, когда он должен был снова увидеть Марию. Каждый день казался ему вечностью.

В следующий понедельник на остров, как обычно, приехала Фотини. Марии хотелось рассказать подруге, как на прошлой неделе обитатели острова приветствовали героического доктора, но она сразу увидела, что Фотини буквально распирают какие-то новости. Она едва успела переступить порог дома Марии, как выпалила:

– Анна беременна!

– Наконец-то! – откликнулась Мария, не зная пока, хорошая это новость или не очень. – А мой отец уже знает?

– Если бы знал, то уже сказал бы тебе, верно?

– Наверное, да, – задумчиво произнесла Мария. – А ты-то как узнала?

– От Антониса, конечно! Там в поместье уже несколько недель только об этом и говорят.

– Давай рассказывай поскорее. Что именно говорят? – с нетерпением спросила Мария.

– Ну, Анну уже несколько недель не видели, она не выходила из дома, вот и пошли слухи, что она заболела, а потом на прошлой неделе она наконец-то появилась – и явно прибавила в весе!

– Но это не обязательно значит, что она беременна, – возразила Мария.

– Ох, конечно же значит, потому что они тут же сообщили об этом. У нее уже три с половиной месяца.

Первые месяцы беременности Анна постоянно страдала от тошноты. Каждое утро и в течение дня ее рвало. Никакая пища не задерживалась у нее в желудке, и через какое-то время ее врач уже начал сомневаться, сможет ли ребенок вообще выжить. Он никогда не видел настолько тяжелой беременности, такого похудания, а когда тошнота наконец прекратилась, возникла новая проблема. У Анны открылось кровотечение. И единственным способом сохранить малыша был полный постельный режим. Но похоже, дитя было полно решимости удержаться на месте, потому что на четырнадцатой неделе состояние Анны стабилизировалось. И к огромному облегчению Андреаса, Анна наконец поднялась с постели.

Исхудалое лицо, еще месяц назад смотревшее на Анну из зеркала, снова округлилось, а когда она поворачивалась боком, становился отчетливо виден увеличившийся животик. Ее сшитые на заказ платья и пальто в обтяжку были убраны в глубину гардероба, и теперь Анна носила более просторную одежду, под которой рос понемногу ее живот.

Это был серьезный повод к тому, чтобы устроить праздник в поместье. Андреас открыл свой погреб, и как-то ранним вечером под деревьями у дома все его рабочие собрались выпить лучшего вина прошлого урожая. Маноли тоже присутствовал, и его голос звучал громче всех, поздравляя Анну и приветствуя будущего ребенка.

Мария с недоверием слушала Фотини, которая описывала все эти события.

– Я просто поверить не могу, что Анна не собирается повидать отца, – покачала она головой. – Конечно, она всегда думала только о себе. Но я не знаю, то ли мне ему рассказать, то ли подождать, пока Анна сама это сделает?

– На твоем месте я бы рассказала. Иначе он может это услышать от посторонних, – решила Фотини.

Некоторое время подруги молчали. Ожидание младенца обычно становилось причиной радостных волнений, в особенности среди женщин, близких друг другу. Но только не в этот раз.

Мария высказала вслух то, что у них обеих было на уме:

– Полагаешь, это ребенок Андреаса?

– Не знаю. Честно говоря, мне кажется, что Анна и сама не знает. Но Антонис говорит, что сплетни не утихают. Все, конечно, были рады выпить за будущего малыша, но за спиной Андреаса все перешептываются и гадают.

– Ну, удивляться тут нечему.

Женщины еще немного поговорили на эту тему. Важное семейное событие отодвинуло в сторону все остальное и даже на время отвлекло Марию от мыслей о Киритсисе и его рыцарском поведении неделю назад. А Фотини впервые за много недель вдруг обнаружила, что не слышит от Марии постоянных упоминаний о докторе: «Доктор Киритсис то, доктор Киритсис это». Она поддразнивала этим Марию, а та сразу становилась алой, как горный мак.

– Я должна поскорее рассказать отцу об Анне, – решила Мария. – Преподнесу как лучшую новость в мире и скажу, что Анна слишком плохо себя чувствует и не может его навестить. Это будет почти правдой.

Когда они вернулись на берег, Гиоргис уже выгрузил из лодки все коробки, которые привез, и сидел на стенке под деревом, спокойно покуривая и глядя вдаль.

Хотя он сидел на этом месте тысячу раз, погода и свет, соединяясь вместе, каждый день создавали новую картину. Иногда голые вершины гор, поднимавшихся за Плакой, становились синими, иногда – светло-желтыми, иногда серыми. В этот день, когда над миром повисли низкие тучи, их вообще не было видно. Часть поверхности моря была покрыта волнами от несшегося узким потоком ветра, и это походило на некое течение. Море казалось кипящим, как вода в котле, но на самом деле оставалось ледяным.

Звук женских голосов отвлек Гиоргиса от созерцания, он встал и пошел к лодке. Его дочь прибавила шагу.

– Папа, не спеши! Есть новости. Хорошие новости! – начала она, изо всех сил стараясь придать голосу веселья.

Гиоргис остановился. Единственной хорошей новостью, которую он надеялся когда-либо услышать, стала бы весть о том, что Мария может вернуться домой. Только об этом он и молился.

– У Анны будет маленький! – просто сообщила Мария.

– У Анны? – рассеянно повторил Гиоргис, как будто почти забыл, кто это такая. – У Анны… – повторил он, уставившись в землю.

По правде говоря, он уже больше года не видел старшую дочь. С того самого дня, как Мария начала новую жизнь на Спиналонге, Анна ни разу не приехала к отцу, а поскольку сам Гиоргис стал в доме Вандулакисов персона нон грата, то их контакты вообще прекратились. Поначалу это было для Гиоргиса причиной грусти, но со временем, хотя его отцовская привязанность и не умерла, он начал забывать о своей дочери. Но время от времени гадал, как одни и те же отец и мать могли произвести на свет таких разных девочек, – ведь с самого дня их рождения с ними обращались совершенно одинаково, а вот получились они совершенно разными. Но это было и все, что Гиоргис в последнее время думал об Анне.

– Это хорошо, – наконец откликнулся он, пытаясь найти правильные слова. – И когда?

– Похоже, в августе, – ответила Мария. – Почему бы тебе не написать ей?

– Да, надо будет. Это хороший повод как-то с ней снестись.

Что следовало чувствовать Гиоргису, когда он услышал о скором появлении на свет первого внука? Он видел же, как иные из его друзей приходили в полный восторг, становясь дедушками. Всего год назад его лучший друг Павлос Ангелопулос отпраздновал рождение малыша Фотини импровизированной выпивкой и танцами. Казалось, все население Плаки явилось тогда в бар, чтобы праздновать вместе с ним. Гиоргис не представлял себя в такой же роли, когда появится на свет дитя Анны, но, по крайней мере, это было поводом написать ей. Гиоргис мог бы даже попросить Марию помочь ему сочинить это письмо, но спешить пока незачем.

Два дня спустя наступил день визита доктора Киритсиса. Когда он отправлялся на Спиналонгу, ему приходилось вставать в пять часов утра. После долгой поездки из Ираклиона последние несколько миль были полны предвкушения горячего крепкого кофе на губах. Он уже издали видел ожидавшую его Марию и в этот день мысленно повторял слова, которые собирался сказать ей. Он как бы видел себя со стороны – говорившего со страстью, с виду спокойно, но внутренне пылая. Но когда Киритсис вышел из лодки и очутился лицом к лицу с прекрасной женщиной, которую любил, он понял, что ему не следует так спешить. Хотя Мария смотрела на него глазами близкого друга, она говорила с Киритсисом голосом пациентки, а он, будучи ее врачом, понял, что его мечты о признании в любви мечтами и остаются. Мечтами. Не стоило и говорить о том, чтобы пересечь барьер, созданный его положением.

Они, как обычно, прошли через туннель, но на этот раз, к облегчению Киритсиса, на другом его конце их не встречала восторженная толпа. На столе в доме Марии, как всегда, стояли чашки, и девушка заранее сварила кофе, сберегая время.

– Люди все продолжают говорить о том, как вы нас спасли, – начала она, снимая с плиты турку с кофе.

– Очень мило с их стороны так меня ценить, но я уверен, скоро они обо всем забудут. Надеюсь также, что те хулиганы больше ничего подобного затевать не станут.

– Ох, думаю, не станут. Фотини мне рассказала, что все разгорелось из-за слуха о каком-то местном мальчике, которого отвезли в Ираклион на обследование по поводу проказы. Ну, тот мальчик и его отец вернулись в прошлые выходные. Они просто заехали на обратном пути к бабушке мальчика в Ханью и там решили задержаться на несколько дней. Мальчик совершенно здоров.

Киритсис, внимательно слушавший Марию, решил держать свои чувства при себе. Все другое было бы неправильным, нарушением этических границ.

– Мы получили кое-какие обнадеживающие результаты, я о новом лекарстве, – заговорил он, меняя тему. – Некоторые пациенты пошли на поправку.

– Знаю, – кивнула Мария. – Один из них – Димитрий Лемониас, я с ним вчера разговаривала. Он говорит, что уже чувствует перемены.

– Ну, в основном они могут быть психологическими, – возразил Киритсис. – То, что их лечат новым препаратом, само по себе поднимает дух пациентов. Доктор Лапакис сейчас составляет список людей, из которых мы выберем новую группу. В будущем, мы надеемся, все на Спиналонге смогут получать новое лекарство.

Киритсису хотелось сказать, что он надеется: Мария тоже окажется в этом списке. Значит, он не зря потратил долгие годы на исследования и испытания, если Мария будет спасена. Ему хотелось сказать, что он любит ее. Но ничего такого он не сказал.

И как бы ни хотелось доктору подольше задержаться в прелестном домике Марии, ему нужно было уходить. Киритсису трудно было представить следующие семь дней, когда он не увидит ее, но он не мог позволить себе расслабиться и понапрасну терять время, потому что его ждали в госпитале. Среды теперь были как луч солнца в темноте напряженной, перегруженной работой недели. Доктор Лапакис и доктор Манакис трудились на пределе своих сил, что заставляло Киритсиса быть еще более пунктуальным.

Дополнительные нагрузки, созданные испытаниями нового препарата, доводили докторов до предела их возможностей. Им ведь приходилось теперь заниматься не только прежними больными, у них появились еще и те, кто страдал от побочных эффектов препарата. Теперь доктор Лапакис очень часто задерживался на острове до десяти вечера, а обратно иногда возвращался в семь утра. Вскоре Киритсис тоже решил почаще ездить на Спиналонгу, дважды, а то и трижды в неделю.

Через пару недель доктор Лапакис окончательно составил список второй группы кандидатов на лечение новым препаратов. Мария была среди них. В среду в середине марта, когда на склонах северной части Спиналонги уже начали появляться дикие цветы, а плотные бутоны на миндальных деревьях лопнули, Киритсис отправился домой к Марии. Было шесть часов вечера, и Мария удивилась, услышав стук в дверь в такое время. Ее удивление еще больше возросло, когда она увидела стоявшего на пороге Киритсиса. В такое время, насколько она знала, он обычно спешил на берег, чтобы сесть в лодку ее отца и начать долгую обратную дорогу в Ираклион.

– Доктор Киритсис… Входите. Что вам предложить?

Вечерний свет горел янтарем на тонких маркизетовых занавесках. Как будто деревня снаружи была охвачена огнем, и Киритсис чувствовал себя так же – пылающим. К удивлению Марии, он взял ее за руки.

– На следующей неделе вы начнете принимать новый препарат, – проговорил он, глядя ей прямо в глаза, и добавил с полной уверенностью: – И однажды покинете этот остров.

Киритсис собирался сказать еще много слов, но, когда настал этот момент, доктор выразил свою любовь в безмолвном жесте.

Холодные пальцы доктора, мягко сжавшие ее руки, говорили Марии так много и так выразительно, как не могли бы сказать никакие слова. Живое ощущение прикосновения плоти к плоти переполнило, захватило ее.

Во все те часы разговоров, что они с Киритсисом провели вместе, говоря об отвлеченных предметах, Мария постоянно ощущала: даже в те моменты, когда беседа затихала и воцарялось молчание, ей было спокойно и хорошо. Это немного напоминало те ощущения, которые она испытывала, найдя потерянный ключ или кошелек. После долгих отчаянных поисков наступал момент тишины и удовлетворения. Именно так было рядом с доктором Киритсисом.

Мария невольно постоянно сравнивала доктора с Маноли, чья веселость и кокетливость были такими несдержанными, все это било из него, как фонтан воды из прохудившейся трубы. При их первой встрече в доме Вандулакисов Маноли схватил Марию за руки и поцеловал их, как будто уже был страстно влюблен. Мария теперь с полной уверенностью могла сказать, что Маноли вовсе не был страстно влюблен именно в нее, он был влюблен в идею страстной любви. И вот теперь перед ней был Киритсис, по которому сразу видно, что он не осознает собственных чувств. Он всегда слишком погружен в свою работу, чтобы заметить какие-то признаки или симптомы.

Мария посмотрела на доктора. Теперь не только их руки, но и взгляды встретились. Взгляд Киритсиса был переполнен добротой и состраданием. Ни один из них не знал, как долго это продолжалось, но достаточно долго для того, чтобы закончилась одна эпоха их жизни и началась другая.

– Увидимся на следующей неделе, – наконец произнес Киритсис. – Надеюсь, к тому времени доктор Лапакис назначит вам дату первого приема лекарства. До свидания, Мария.

Когда Киритсис вышел, Мария провожала взглядом его стройную фигуру, пока доктор не исчез за углом. Ей казалось, что она знает его целую вечность. Да и на самом деле прошла немалая часть ее жизни с тех пор, как она впервые увидела Киритсиса, когда тот приезжал на Спиналонгу незадолго до германской оккупации. И хотя тогда он не произвел на Марию особого впечатления, она обнаружила, что ей трудно вспомнить что-либо другое, кроме любви к нему. Теперь же Киритсис занимал огромное место в ее душе.

И хотя между Марией и доктором не было сказано ничего конкретного, не прозвучали никакие признания, все равно девушке было что рассказать Фотини. Когда Фотини приехала в следующий понедельник, ей сразу стало ясно, что с подругой что-то произошло. Давняя дружба позволяет заметить даже едва заметные перемены настроения. Самые легкие признаки горя или нездоровья сразу выдают и состояние волос, которые становятся тусклыми, и изменившая оттенок кожа, и глаза, утратившие привычный блеск. Женщины сразу замечают такое друг в друге, точно так же, как замечают сверкание глаз и неудержимую улыбку. В этот день Мария сияла.

– У тебя такой вид, словно ты уже выздоровела, – пошутила Фотини, ставя на стол свою сумку. – Ну же, рассказывай! Что случилось?

– Доктор Киритсис… – начала Мария.

– Как будто я сама бы не догадалась, – поддразнила ее Фотини. – Дальше!

– Не знаю, как и рассказать, правда. Он даже не сказал ничего.

– Но он что-то сделал? – подтолкнула ее Фотини, горя желанием узнать все подробности.

– Он держал меня за руки, вот и все, но это было не просто так… Я в этом уверена.

Конечно, такой жест может показаться ничего не значащим кому-то, кто оставался частью большого мира, но даже на Крите по-прежнему существовали определенные правила поведения для мужчин и женщин, если они не были женаты.

– Доктор Киритсис сказал, что меня скоро начнут лечить новым препаратом и однажды я смогу покинуть этот остров. Он сказал это так, словно ему это действительно небезразлично.

Да, все это могло показаться ненадежным свидетельством любви. Фотини не была знакома по-настоящему с доктором Киритсисом, так как же ей судить? Но она видела перед собой свою лучшую подругу, источавшую счастье. И это было реальностью.

– А что бы подумали люди здесь, на Спиналонге, узнай они, что между тобой и доктором что-то происходит?

Фотини была человеком практичным. Она знала, как любят сплетни жители небольших поселений, а Спиналонга в этом отношении ничуть не отличалась от Плаки, где связь между доктором и пациенткой родила бы сплетни в одну минуту.

– Незачем им знать. Конечно, кто-нибудь наверняка видел, как доктор приходит в мой дом по утрам в среду, но никто ничего мне не сказал. По крайней мере, в лицо.

Мария была права. Кое-кто, особо язвительный на язык, пытался распустить сплетню, но Марию слишком любили на острове, и злобный говорок лишь добавил непопулярности тем, кто себе его позволил. Но люди могли подумать, что Марию лечат более тщательно, чем других, или, например, без очереди делают инъекции, или дают возможность подработать, пусть и за гроши, – и это действительно могло возбудить зависть. А такое может дурно отразиться на Киритсисе, и Мария была полна решимости сделать все, чтобы оградить его.

Люди вроде Катерины Пападимитриу, любившие вмешиваться в чужие дела, видели, как Киритсис не раз и не два заходил в дом Марии. Жена старосты изо всех сил старалась выяснить у девушки, почему к ней заходит Киритсис, но Мария намеренно не шла на сближение. Она ведь имела право на личную жизнь.

Другим источником беспокойства была Кристина Крусталакис, неофициальный деревенский глашатай, чьи попытки так или иначе опорочить Марию не прерывались в последний год. Крусталакис каждый вечер появлялась в кофейне и, были у нее к тому основания или нет, бросала направо и налево намеки на то, что Марии Петракис не следует доверять.

– Да она же путается с тем специалистом, вы его знаете, – сообщала она театральным шепотом. – Попомните мои слова: ее вылечат и она сбежит с острова раньше всех нас!

Кристина Крусталакис изо всех сил старалась возбуждать вокруг гнев и недовольство, это придавало ей сил. Она уже пыталась – правда, неудачно – проделать то же самое с матерью Марии, теперь Крусталакис из кожи вон лезла, чтобы лишить Марию присутствия духа. Но девушка была достаточно сильна и могла противостоять подобным попыткам, кроме того, она слишком любила доктора. Так что ее счастью трудно было помешать.

Мария начала принимать новый препарат уже в этом месяце. С тех пор как она приехала на остров, симптомы ее болезни развивались очень медленно, и благодаря анестетикам пятна на ее коже за прошедшие восемнадцать месяцев распространились не сильно. В отличие от многих обитателей Спиналонги Мария не ощущала онемения в подошвах и ладонях, а это значило, что ей вряд ли грозили гнойники и язвы, из-за которых многие прокаженные теряли способность ходить и ухаживать за собой. Если под ногу Марии попадался острый камень, она сразу это чувствовала, а ее гибкие пальцы с прежней легкостью охватывали ручки больших кастрюль, которыми пользовались в «блоке». Конечно, это превращало Марию в одну из редких счастливиц, но теперь она все равно испытывала чувство облегчения при мысли о том, что наконец-то ее болезнь будет побеждена. Хотя проказа еще не искалечила тело Марии, она уже нанесла огромный урон ее жизни.

С юга дул весенний ветер сокорос. Он проникал между гор и обрушивался на залив Мирабелло, взбивая на море белую пену. А на большой земле тем временем уже распускались почки, деревья начали перешептываться. Насколько приятнее был этот шепот, чем стук сухих голых ветвей. Уже приближался май, солнце становилось с каждым днем сильнее и надежнее, оно раскрашивало пейзаж яркими красками. Однотонное серое небо и скалы исчезли, мир теперь купался в голубом, золотом, зеленом, желтом и пурпурном. В начале лета непрерывно пели птицы, а потом пришли и те два месяца, когда природа замирала в неподвижном воздухе, а вокруг висел густой аромат роз и гибискусов. Листья и цветы отдыхали после тех усилий, с которыми они рождались на деревьях после долгого зимнего сна, и оставались безупречными в течение июня и июля, прежде чем начинали съеживаться, обожженные солнцем, и сохнуть от жары.

Доктор Киритсис продолжал навещать Марию дома раз в неделю. Они по-прежнему ни слова не говорили о своих чувствах друг к другу, и в этом молчании таилась своеобразная магия. Она обладала совершенной хрупкостью мыльного пузыря, взлетающего к небу, – такого видимого, такого многоцветного, но неприкосновенного. Однажды Мария вдруг поймала себя на том, что пыталась вспомнить: а ее отец и мать когда-нибудь говорили о любви? Нет, такого почти не случалось. Их брак был настолько счастливым, что незачем было упоминать нечто столь определенное и столь невыразимое.

В течение этого лета Мария, а заодно и половина населения Спиналонги продолжали лечиться дапсоном. Все прекрасно понимали: лекарство не подействует моментально или, как говорили наиболее язвительные, «не избавит их от виселицы», но оно хотя бы давало надежду, и даже те, кто только еще ждал своей очереди на лечение, купались во всеобщем оптимизме. Но не все чувствовали себя хорошо. В июле у Элпиды Контомарис, которая получала дапсон всего две недели, началась острая реакция. Было ли это следствием действия препарата или нет, врачи не знали наверняка, но тут же отменили ей уколы и сделали все, что могли, чтобы облегчить ее страдания. У Элпиды сильно поднялась температура и десять дней подряд не падала ниже 40,5 градуса. Все ее тело покрылось гнойными язвами и отчаянно болело – казалось, для нее просто не существовало удобной позы. Мария настояла на том, чтобы навещать Элпиду, и, вопреки всем правилам госпиталя, доктор Лапакис позволил ей бывать в той маленькой палате, где лежала пожилая леди, рыдавшая и обливавшаяся потом от боли.

Элпида узнавала Марию, даже не открывая глаз.

– Мария, – хрипло шептала она, – они ничем не могут мне помочь…

– Твой организм борется с болезнью. Ты не должна терять надежду, – настаивала Мария. – В особенности теперь. Ведь впервые появилось лекарство!

– Нет, послушай меня… – умоляла Элпида сквозь непрерывно наплывавшие волны боли. – Я же так давно болею, мне хочется уйти… Хочется быть с Петросом… Пожалуйста, скажи им, пусть отпустят меня!

Сидя возле кровати на старом деревянном стуле, Мария держала влажную руку Элпиды. И думала, так ли умирала ее мать? Так ли она страдала? Неужели и ей пришлось выдержать яростную битву усталого тела с болезнью, которой невозможно противостоять? Мария не могла быть здесь тогда, не могла попрощаться с матерью, но с Элпидой она собиралась оставаться до самого конца.

Посреди жаркой ночи пришла Афина Манакис, чтобы сменить Марию.

– Пойди отдохни и поешь, – сказала она. – Толку от тебя не будет, если ты останешься сидеть здесь всю ночь. Я пока побуду с Элпидой.

К тому времени дыхание Элпиды стало поверхностным. Казалось, боль ее отпустила. Мария знала, что это может продолжаться недолго, и не хотела пропустить момент ухода подруги.

– Я останусь, – твердо сказала она. – Я должна.

Предчувствие не обмануло Марию. Немного погодя, в самый тихий час ночи, в тот момент, когда окончательно угасает людской шум, но еще не начали утреннюю песню птицы, Элпида испустила последний вздох и покинула этот мир. Наконец-то она освободилась от своего искалеченного тела. Мария плакала, пока у нее не иссякли слезы и силы. Она горевала не только по этой пожилой женщине, подарившей ей так много тепла и дружбы с тех пор, как девушка приехала на этот остров, но и по своей матери, чьи последние дни могли быть такими же страшными, как последние дни Элпиды.

Похороны Элпиды Контомарис стали событием, которое заставило всех жителей острова прийти в маленькую церковь Святого Пантелеймона. Священник читал службу прямо в дверях, чтобы все те, кто стоял снаружи, под жгучим солнцем, могли разделить горе с теми, кто набился внутрь, в прохладу. Когда все было прочитано, усыпанный цветами гроб понесли во главе длинной процессии, медленно продвигавшейся вверх по склону холма, мимо госпиталя и «блока», к незаселенной части острова, где крутой скалистый обрыв падал прямо в темные стигийские воды. Кое-кто из стариков ехал на осликах, другие шли, ступая медленно и осторожно, и добрались до кладбища уже после того, как тело опустили в землю.

Стояла последняя неделя июля, а двадцать седьмого числа был день святого Пантелеймона. Время казалось и хорошим, и плохим для этого праздника. Поскольку умерла одна из самых любимых в общине женщин, святой покровитель, похоже, не слишком хорошо справлялся со своим делом. Но многие жители Спиналонги, получавшие новое лекарство, явно шли на поправку. У одних перестали появляться новые язвы, у других, когда кровь начала возвращаться в пораженные ткани, отчасти восстановилась чувствительность. Всем казалось, что чудо вот-вот свершится. И праздник святого Пантелеймона должен состояться, пусть даже многие продолжали горевать о потере подруги.

Накануне праздника, ночью, был испечен особый хлеб и печенье, а в сам этот день люди потоком шли в церковь, чтобы зажечь свечи и помолиться. Вечером были танцы и песни, и то недоверие, которое до сих пор сопровождало последние дни святого, на этот раз рассеялось. Когда ветер дул в сторону Крита, жители Плаки время от времени слышали звуки лиры и флейт, долетавшие до них через пролив.

– Люди нуждаются в будущем, – заметила Мария, когда на следующей неделе Киритсис сидел за ее столом. – Даже если они не уверены в том, что оно им принесет.

– А что они говорят, вы слышали? – спросил Киритсис.

Мария была его связной с реальным миром колонии прокаженных.

– Об отъезде пока никто не помышляет, – ответила она. – Думаю, мы все понимаем, что это только начало. Но настроение изменилось. А те, кто еще не получает лекарство, начинают беспокоиться. Они ведь понимают, какое это имеет значение.

– Да, это важно. Конечно, может показаться, что все происходит слишком медленно, но я обещаю: все действительно изменится.

– Насколько медленно? – спросила Мария.

Это был вопрос о том, как скоро они смогут заговорить о главном.

– Даже если бацилла потеряет активность, необходимо продолжать лечение еще год или два, в зависимости от тяжести случая, – ответил Киритсис.

В сравнении с тем, как долго существовала эта древняя болезнь, старейшая из известных человечеству, год или два казались мгновением ока. Но когда Киритсис посмотрел на Марию, он понял: ему это время покажется вечностью. И ей тоже, хотя ни один из них не мог этого сказать.

И как бы для того, чтобы уравновесить смерть и жизнь, в конце августа пришла весть о том, что Анна родила. Как-то утром в пятницу Гиоргис сообщил об этом Марии. Он еще не видел младенца, девочку, но Антонис накануне вечером примчался в Плаку, чтобы сообщить ему об этом. Роды были нелегкими. Анна болела несколько последних недель беременности, и все происходило тяжело и очень долго. Теперь же, хотя Анна все еще была слаба, врач заверил ее, что она быстро поправится и будет готова обзавестись вторым малышом. Вот уж этого Анна хотела в последнюю очередь. Но малышка, к счастью, родилась здоровенькой.

Появление в семье нового члена смягчило Александроса Вандулакиса по отношению к Гиоргису Петракису, и он почувствовал, что настал подходящий момент для примирения. Старик уже получил свое. И несколько дней спустя Гиоргис получил приглашение на крестины. Они должны были состояться на следующей неделе, после чего предполагались пир и всеобщее веселье, для которых жителям Крита годился любой повод. А уж появление в семье Вандулакис младенца после почти десятилетнего ожидания было причиной для грандиозного празднества в обеих семьях и во всей деревне.

Никому ведь не нравится нарушение естественного порядка вещей, когда люди, владеющие землями и дающие другим работу, не могут произвести на свет наследника. Но теперь Анна Вандулакис наконец-то родила, и никто не сомневался в том, что за первым ребенком последует второй и, конечно же, это будет мальчик. Это бы гарантировало, раз и навсегда, что извечный порядок будет соблюдаться и следующим поколением.

Крестины состоялись в той самой церкви в Элунде, где Анна и Андреас обвенчались девять лет назад. Как много с тех пор изменилось, думал Гиоргис, сидя на твердой деревянной скамье в дальнем конце церкви, вместе с десятками других деревенских, и ожидая, когда его дочь и ее муж приедут вместе с малышкой.

Сам Гиоргис постарался приехать как можно позже и теперь сидел сгорбившись, желая избежать разговора с другими членами семьи Вандулакис, которых не видел почти два года. Александрос и Элефтерия сидели в первом ряду, когда он вошел внутрь, рядом с ними был Маноли, оживленно болтавший с сидевшими позади него людьми, он энергично жестикулировал, рассказывая какой-то анекдот, а его слушатели не могли удержаться от смеха. Маноли был все так же хорош, хотя его темные волосы стали немного длиннее, чем запомнилось Гиоргису, а зубы еще ярче сверкали на фоне загорелой кожи. Наверное, он тоскует по Марии, думал Гиоргис, он ведь до сих пор так и не нашел себе новую невесту.

Потом все собравшиеся встали. Вошел священник, по проходу направилась процессия, в которой шагали и Андреас с Анной. На руках Анна держала маленький сверток белых кружев.

Гиоргиса поразило то, как выглядела его дочь. Он ведь ожидал, что она будет светиться радостью материнства, но вместо этого увидел тощую фигуру, прошедшую мимо него. Гиоргис подумал о том, как выглядела Элени после рождения их дочерей, как красиво она пополнела, что было совершенно естественно для женщины, так много месяцев носившей дитя. Но Анна была худой, как молодая лоза, и выглядела невероятно хрупкой. Гиоргис уже давно ее не видел и никак не ожидал, что дочь будет вот в таком состоянии. А вот Андреас выглядел как всегда, заметил Гиоргис, он держался прямо и немного напряженно, будто осознавая свое место в этом мире.

Гул оживленных голосов стих, собравшиеся замолчали, словно никому не хотелось разбудить ребенка. Но хотя девочка и не осознавала происходящего, наслаждаясь теплом материнских рук, это был очень важный момент в ее жизни. До крещения София, как ее собирались назвать, была беззащитна перед «глазом зла», но после ритуала ее духовная безопасность становилась гарантированной.

Как только все снова сели на свои места, вперед вышел Маноли. После священника и самого младенца он был главной фигурой ритуала: он ведь был крестным отцом.

В согласии с критской традицией у ребенка должны быть не двое крестных, а один лишь крестный отец – и этот отец становился самой важной фигурой в его жизни после родителей. Пока собравшиеся наблюдали за всем и слушали священника, внимательно глядя на то, как святая вода смывает несуществующие грехи младенца, создавалась духовная связь между Маноли и Софией. Ему подали ребенка, и Маноли поцеловал девочку в лоб. Когда он это сделал, неописуемый аромат новорожденной окутал его. Ничто не казалось более естественным, чем драгоценность этого крохотного, невесомого существа.

В конце ритуала священник повязал через плечо Маноли белоснежную ленту, завязав ее узлом, чтобы создать символический круг, соединяющий мужчину и младенца. Маноли посмотрел на нежное лицо крохи и улыбнулся. Девочка проснулась, ее темные невинные глаза рассеянно посмотрели на него. На лице Маноли она могла бы увидеть выражение чистого восторга, никто бы ни на секунду не усомнился в том, что он теперь будет вечно любить и лелеять свою крестную дочь.

Глава 21

После крещения Гиоргис вместе с толпой зрителей вышел через большую двустворчатую дверь церкви на яркий солнечный свет. Ему хотелось поближе взглянуть на свою внучку, но хотелось также и поговорить с ее матерью. До этого момента Анна даже не подозревала, что ее отец был здесь, но, когда повернулась, чтобы выйти из церкви, заметила его и энергично замахала рукой через головы людского моря, теперь лившегося потоком мимо Гиоргиса. Вокруг снова звучали разговоры, умолкшие на время службы. Казалось, прошла целая вечность, пока Анна добралась до Гиоргиса.

– Отец, – весело заговорила она, – я так рада, что ты смог прийти!

Анна говорила с ним так, словно они были кем-то вроде старых приятелей или дальних родственников и давно не виделись, но она довольна возобновлением знакомства.

– Если ты и вправду так рада моему приходу, так почему не навещала меня уже больше года? Я ведь никуда не уезжал, – ответил Гиоргис и подчеркнуто добавил: – Кроме Спиналонги.

– Прости, отец, но в начале беременности я плохо себя чувствовала, а летом такая жара стояла, мне было не по себе.

Не было никакого смысла бранить Анну. Как и прежде. Она всегда умудрялась все вывернуть наизнанку и заставляла того, кто ее обвинял, самого почувствовать себя виноватым. Гиоргис и не ожидал от дочери ничего, кроме такой изворотливости.

– Я могу познакомиться со своей внучкой?

Маноли ненадолго задержался у входа в церковь, позволяя группе приятелей повосхищаться его крестной дочкой. Она все еще была привязана к нему белой лентой, и Маноли как будто и не собирался ее никому отдавать. То, как Маноли прижимал к себе кроху, выглядело очень мило, но вполне прилично. Наконец он подошел к человеку, который едва не стал его тестем. Они поздоровались, и Гиоргис внимательно всмотрелся в личико своей крошечной внучки, закутанной во множество слоев кружев, девочка уже снова заснула.

– Она прекрасна, правда? – с улыбкой сказал Маноли.

– Ну, насколько я могу видеть, да, – согласился Гиоргис.

– Копия своей матери! – продолжил Маноли, со смехом во взгляде посмотрев на Анну.

За все эти месяцы он и думать перестал о Марии, но тут почувствовал, что должен поинтересоваться ее делами.

– Как поживает Мария? – спросил Маноли.

Голос его прозвучал весьма заботливо и сочувственно, так что мог одурачить постороннего слушателя, заставив думать, что он по-прежнему беспокоится о судьбе девушки.

Этот вопрос следовало бы задать Анне, но она просто стояла молча и ждала ответа, вдруг задумавшись о том, не сохранились ли у Маноли чувства к ее сестре. А Гиоргис был более чем рад поговорить о младшей дочери.

– Мария в полном порядке, симптомы болезни ничуть не усилились с тех пор, как она там живет, – ответил он. – Бóльшую часть времени она занята тем, что помогает другим больным, тем, кто не может сам себя обслуживать. Если им нужна помощь – ну, приготовить обед, сделать покупки, – Мария все это и делает, и по-прежнему постоянно лечит людей травами.

О чем Гиоргис не упомянул, так это о том, что большинство обитателей Спиналонги теперь получают некое новое лекарство. Не было никакого смысла рассуждать на эту тему, ведь он не знал по-настоящему, что это может значить на самом деле. Гиоргис понял, конечно, что новые инъекции могут ослабить, смягчить симптомы проказы, но больше ему ничего не было известно. И уж точно он не верил в то, что проказу можно полностью вылечить. Гиоргису казалось чистой фантазией то, что древнейшая в мире болезнь может быть уничтожена, и не позволял себе ударяться в подобные мечты.

Когда Гиоргис умолк, к ним подошел Андреас.

– Калиспера, Гиоргис. Как поживаешь? – довольно прохладно спросил он.

Они обменялись необходимыми вежливыми фразами, и пора уже было уходить с церемонии. Неподалеку ожидали Александрос и Элефтерия Вандулакис. Элефтерию смущала пропасть, возникшая между ними и Гиоргисом Петракисом, и втайне она очень жалела этого старика. Но у нее не хватало храбрости высказаться. Это означало бы вызов ее мужу, ведь Александрос по-прежнему ощущал себя словно заклейменным тем, что оказался в такой тесной связи с колонией прокаженных.

Их семья вышла из церкви последней. Бородатый священник, величественный в алых с золотом одеждах и высокой черной шапке, стоял под лучами солнца и весело разговаривал с группой мужчин. Вокруг болтали женщины в ярких цветастых платьях, носились игравшие в догонялки дети, налетая на взрослых и визжа. Вечером должен был состояться большой праздник, и волнующее предвкушение уже висело в воздухе, подобно электрическим разрядам.

Когда Гиоргис вышел из мраморной прохлады церкви Святого Григория в палящий дневной зной, у него даже закружилась голова. Он моргнул, ослепленный светом, и капли пота стекли по его щекам, словно прохладные слезы. Воротник шерстяной куртки неприятно покалывал шею. Гиоргис не знал, нужно ли ему оставаться в этой толпе и веселиться весь вечер? Или лучше вернуться в деревню, где его успокоят знакомые узкие улочки и слегка обшарпанная входная дверь собственного дома? Но когда Гиоргис уже попытался ускользнуть незамеченным, рядом с ним возникла Анна.

– Отец, ты должен пойти с нами, выпить за внучку. Я настаиваю! – заявила она. – Если не пойдешь, это принесет неудачу ребенку.

Гиоргис точно так же твердо верил во всесилие судьбы и важность охраны от духов зла и их вредоносной силы, как верил в Бога и всех его святых, и, конечно же, он не желал навлечь какие-то беды на невинное дитя, отказавшись от приглашения дочери.

Праздник уже был в разгаре, когда Гиоргис припарковал свой грузовик под лимонным деревом на обочине длинной подъездной дороги, что вела к дому Вандулакисов. На террасе перед домом играл оркестр. Звуки лютни, лиры, мандолины и критской волынки сплетались друг с другом, и хотя танцы еще не начались, в воздухе витало их ожидание. На длинных столах стояли ряды стаканов, и люди сами наливали себе вина из бочек и накладывали на тарелки мезе, маленькие кубики сыра фета, пухлые оливки и только что приготовленные долмады. Гиоргис постоял некоторое время на месте, прежде чем тоже взял себе кое-какой еды. Он знал здесь одного-двух человек и завел с ними вежливую беседу.

Когда начались танцы, все желающие присоединились к ним, а остальные стояли в сторонке, наблюдая. Гиоргис, держа в руке стакан, смотрел на танцующего Маноли. Стройная фигура и энергичные движения, вместе с его широкой улыбкой и тем, как он приободрял других восклицаниями, делали Маноли центром внимания. Во время первого танца он все кружил и кружил свою партнершу, пока у зрителей не зарябило в глазах.

Ритмичный бой барабана и нежные звуки лиры зачаровывали, но что действительно захватывало, так это зрелище человека, полностью отдававшегося звукам музыки. Люди видели перед собой мужчину с редкой способностью жить мгновением, мужчину, которому было абсолютно безразлично, что о нем подумают.

Гиоргис вдруг заметил, что рядом с ним стоит дочь. Он ощутил тепло тела Анны еще до того, как увидел ее, но, пока музыка не умолкла, говорить было бессмысленно. Шум все заглушал. Анна сжала руки, снова разжала их, и Гиоргис почувствовал ее волнение. Ей отчаянно хотелось присоединиться к танцующим, и когда музыка наконец умолкла и в круг вышли новые люди, Анна быстро скользнула к ним. К Маноли.

Зазвучала новая мелодия. Она была более сдержанной, более ровной, танцоры, высоко вскинув голову, раскачивались взад-вперед, вправо и влево. Гиоргис несколько мгновений наблюдал за ними. Когда он наконец разглядел Анну сквозь лес взлетающих вверх рук и изгибающихся тел, он заметил, что она явно расслабилась. Анна улыбалась и обменивалась замечаниями с партнером.

Пока его дочь увлеклась танцем, Гиоргис воспользовался моментом, чтобы уйти. Его грузовик уже миновал подъездную дорогу и повернул на шоссе, а Гиоргис все еще слышал звуки музыки. Добравшись до Плаки, он остановился около бара. Здесь он мог найти спокойное общество старых друзей и тихий уголок, где можно посидеть и подумать о прошедшем дне.

И на следующий день вовсе не Гиоргис, а Фотини, которой все описал ее брат Антонис, в подробностях рассказывала Марии о крещении.

– Он не желал даже на минутку отдавать девочку! – сердито говорила Фотини, обозленная наглостью Маноли.

– Ты думаешь, Андреаса это задело? – спросила Мария.

– Да с чего бы? – удивилась Фотини. – Он же ничего не подозревает! Да и в любом случае это лишь дало ему свободу, он занимался соседями и другими гостями. Знаешь ведь, как он сосредоточен на делах имения, ему бы только и говорить что об урожае на полях да о том, сколько тонн оливок было собрано.

– Но тебе кажется, что Анна даже не хотела взять девочку на руки?

– Я, честно говоря, не думаю, что она испытывает материнские чувства. Когда родился Маттеос, я вообще не спускала его с рук. Но у всех все по-разному бывает, а Анну ребенок не слишком интересует.

– Зато, полагаю, у Маноли теперь есть прекрасный повод завладеть малышкой. От крестного отца именно этого и ожидают, – сказала Мария. – И если София действительно его дочь, ни у кого не вызовет подозрений, если он станет постоянно заботиться о ней.

Женщины некоторое время молчали. Они понемножку пили кофе, наконец Мария снова заговорила:

– Значит, ты уверена, что София – дочь Маноли?

– Да я понятия не имею, – ответила Фотини. – Но он явно испытывает к ней очень сильные чувства.

Андреас был в восторге от рождения Софии, но в последующие месяцы стал беспокоиться из-за жены. Анна выглядела больной и усталой, хотя и приободрялась, когда в гости приходил Маноли. Во время крещения Андреас не заметил той энергии, что вспыхивала между его женой и двоюродным братом, но шли месяцы, и Андреас начал задаваться вопросом: почему Маноли так много времени проводит в их доме? Одно дело – его положение члена семьи, а теперь еще и крестного отца Софии, и совсем другое – слишком частое появление в доме.

Андреас начал замечать, как меняется настроение Анны в ту самую минуту, когда Маноли уходит: вот она только что была веселой, а теперь хмурится. Наконец он обратил внимание на то, что самые теплые улыбки жены предназначены его кузену. Андреас старался выбросить из головы такие мысли, но было и кое-что другое, пробуждавшее в нем подозрения. Как-то вечером он вернулся с полей и увидел, что постель не застелена. Это случилось и еще несколько раз; кроме того, он замечал иногда, что простыни смяты.

– Что такое происходит с горничной? – спросил он. – Если она не выполняет свои обязанности, ее нужно уволить.

Анна пообещала поговорить с девушкой, и некоторое время Андреас не находил причин для недовольства.

Жизнь на Спиналонге текла как прежде. Доктор Лапакис приезжал и уезжал каждый день, а доктор Киритсис теперь добирался на остров из Ираклиона трижды в неделю. В один из осенних вечеров, когда он уже направлялся со Спиналонги обратно в Плаку, кое-что сильно поразило его. Уже спустились сумерки; солнце ушло за горы, лишив линию побережья света и погрузив ее почти в темноту. Но когда доктор оглянулся, то увидел, что Спиналонга все еще купается в золоте последних солнечных лучей. И это показалось Киритсису знаменательным.

Ведь именно Плака обладала многими из тех свойств, которые ожидаешь от какого-нибудь острова. Она была замкнутой, необщительной и закрытой от внешнего мира, в то время как Спиналонга кипела жизнью и энергией. Местная газета «Звезда Спиналонги» по-прежнему издавалась Янисом Соломонидисом, и в ней печатались мировые новости, вместе с комментариями. В газете также можно было прочесть обзор фильмов, которые стоило показать в поселке в ближайшие месяцы, и сочинения Никоса Казандзакиса, маленькими отрывками. Неделя за неделей обитатели острова читали его фантастический роман «Свобода или смерть», буквально проглатывая каждое слово, и ждали следующей недели, чтобы прочесть очередной кусочек, который тут же принимались обсуждать в кофейне. Когда в июне этого года критский писатель получил Международную премию мира, в газете даже перепечатали его речь при вручении награды. «Если мы не хотим, чтобы мир погрузился в хаос, мы должны отпустить на свободу ту любовь, что заперта в сердце каждого человеческого существа», – так сказал Казандзакис.

Эти слова отозвались в душах обитателей Спиналонги, которые лучше других знали, что такое увечья и страдания и что такое очутиться вдали от дома, живя на далеком острове. Многие из них наслаждались теперь, часами пережевывая последние высказывания этого литературного и политического Голиафа, а заодно и других, не столь значительных авторов. Нескольким из афинян ежемесячно присылали книги для пополнения уже немалой библиотеки Спиналонги, которой мог пользоваться каждый островитянин. А уж теперь, возможно благодаря мечте о скором отъезде с острова, его обитатели стали еще внимательнее присматриваться к внешнему миру.

Вечером кофейня и таверна были битком набиты людьми, и теперь даже зашла речь об открытии второй маленькой таверны. Участки обработанной земли в дальней части острова выглядели так, словно собирались этим летом дать отличный урожай, а на рынке, работавшем дважды в неделю, было что купить и продать. Остров никогда прежде не находился в таком отличном состоянии, даже когда турки построили здесь первые дома, условия на Спиналонге не были такими хорошими.

Время от времени Мария позволяла себе выплескивать чувства в разговорах с Фотини.

– Знаешь, теперь как будто стало еще тяжелее, ведь я знаю, что у нас есть шанс вылечиться, – сказала как-то она, сжимая руки подруги. – Можно ли нам помечтать или следует радоваться тому, что есть?

– Радоваться настоящему никогда не вредно, – ответила Фотини.

Мария знала: подруга права. Она ведь ничего бы не потеряла, если бы довольствовалась тем, что было у нее здесь и сейчас. Но кое-что терзало ее ум, и это были последствия возможного исцеления.

– Что тогда может случиться? – спросила она.

– Ты вернешься к нам в Плаку, разве не так? И все будет как прежде.

Фотини явно упустила суть вопроса. Мария уставилась на собственные руки, потом глянула на подругу, которая в процессе разговора обвязывала крючком край детского платьица. Фотини снова была беременна.

– Но если я уеду со Спиналонги, то больше никогда не увижу доктора Киритсиса, – тихо произнесла Мария.

– Конечно увидишь! А если ты больше не будешь жить здесь, он перестанет быть твоим врачом и все может измениться.

– Я понимаю, ты права, но мне от этого страшно, – ответила Мария. Она показала на газету, что лежала на ее столе, развернутая так, что виден был отрывок из книги Казандзакиса. – Посмотри на это. «Свобода или смерть». Точнехонько отражает мои дела. Я могу получить свободу, но она будет для меня не лучше смерти, если я не увижу больше доктора Киритсиса.

– Он так ничего тебе и не сказал?

– Нет, ничего, – покачала головой Мария.

– Но он приходит к тебе каждую неделю. Разве это не говорит о многом?

– Не совсем, – вырвалось у Марии. – Хотя я понимаю, почему он не может ничего сказать. Это было бы неправильно.

Мария, встречаясь с Киритсисом, ничем не выдавала своих тревог. Вместо того она пользовалась временем их встреч, чтобы попросить совета насчет тех, за кем она ухаживала в «блоке». Эти люди нуждались в немедленной помощи, избавлении от боли, терзавшей их ежедневно. Некоторые из их проблем были необратимыми, но другие можно было решить правильно назначенной физиотерапией. Марии хотелось убедиться, что ее советы относительно упражнений верны, потому что некоторые из этих больных редко показывались врачу. И она с еще большей энергией, чем прежде, погрузилась в работу. Мария не собиралась просто сидеть и ждать неопределенной возможности покинуть Спиналонгу. Возвращение на Крит могло вызвать слишком много смешанных чувств, и не только у самой Марии, но и у других. Спиналонга являлась для них надежным убежищем, а мысль об отъезде с острова была и радостной, и горькой. Даже если бы они полностью избавились от инфекции, у многих все равно остались бы следы болезни – шрамы, странная пигментация кожи, скрюченные руки, деформированные ноги. И восстановление таких больных могло занять целую жизнь.

Мария не знала, что врачи снова и снова проверяют тех пациентов, которые первыми начали принимать новое лекарство уже больше года назад. И пятеро из них, похоже, полностью избавились от бациллы. Одним из таких оказался Димитрий Лемониас, вторым – Теодорос Макридакис. В течение всех лет с того момента, когда Пападимитриу победил его на выборах и занял место старосты острова, Макридакис стоял в политической оппозиции к афинянам, которые без усилий превратились в правящий класс. И теперь, располнев и поседев, он продолжал выставлять свою кандидатуру, но каждый год поддержка Пападимитриу становилась все сильнее и количество голосов, поданных за Макридакиса, уменьшалось.

Но на самом деле он ничего не имел против этого. Да и с какой стати? Условия жизни всех обитателей острова только улучшались с тех пор, как он приехал сюда много лет назад, и Макридакис не хуже других знал, что в основном они должны благодарить за это афинян. Его отношение к ним смягчалось год от года, но он продолжал выставлять свою кандидатуру просто для того, чтобы в кофейне не угасали живые обсуждения.

Как-то в конце долгого и тяжелого дня Киритсис и Лапакис снова сели за стол, чтобы просмотреть результаты некоторых анализов. Кое-что уже стало для них очевидным.

– Ты понимаешь, что скоро у нас будет возможность выписать всех этих пациентов? – спросил Киритсис с редкой для него улыбкой.

– Конечно, – кивнул Лапакис. – Но сначала нам понадобится получить одобрение правительства, а они едва ли дадут его быстро.

– Я буду просить, чтобы нам разрешили отпускать выздоровевших с условием, что они будут продолжать лечение еще несколько месяцев и проверяться в течение года.

– Согласен. А как только мы получим разрешение, то скажем пациентам. Но не раньше.

Миновало несколько недель, прежде чем пришло письмо. В нем говорилось, что анализы пациентов должны быть отрицательными в течение целого года, прежде чем они получат разрешение покинуть остров. Киритсис был разочарован промедлением, которое должно было последовать за таким решением, но все же цель, к которой он стремился, была уже недалеко. В следующие месяцы результаты обследований оставались хорошими. Похоже было на то, что первые десять выздоровевших могли уехать еще до Рождества.

– Как ты думаешь, можем мы уже им сказать? – спросил как-то утром Лапакис. – Некоторые постоянно спрашивают, когда их отпустят, и мне уже трудно их обманывать.

– Да, думаю, теперь самое время. По-моему, этим больным рецидив не грозит.

Первые несколько пациентов встретили сообщение о том, что их анализы в полном порядке и они здоровы, слезами радости. Все они пообещали хранить новость в тайне хотя бы несколько дней, но и Лапакис, и Киритсис были уверены, что им это вряд ли удастся.

В четыре часа пришел Димитрий и сел в коридоре, ожидая своей очереди. Пациентка перед ним, женщина, работавшая в пекарне, вышла из кабинета вся в слезах, отирая изуродованные щеки большим белым носовым платком. Должно быть, услышала дурные вести, подумал Димитрий. В две минуты пятого Киритсис выглянул из двери и пригласил Димитрия.

– Садитесь, Димитрий, – предложил врач. – Для вас есть новости.

Лапакис с сияющим видом наклонился вперед:

– Мы получили разрешение отпустить вас из колонии.

Димитрий молчал, онемение, которое он прежде ощущал в руках, словно бы вернулось, на этот раз поразив язык. Он почти не помнил свою жизнь до Спиналонги. Здесь был его дом, колонисты стали его семьей. Его настоящие родные давным-давно не давали о себе знать, и он понятия не имел, как их теперь найти. Лицо у него было изуродовано с одной стороны, но на острове это не представляло проблемы, – однако во внешнем мире могло привлечь излишнее внимание. Что ему делать, если он уедет отсюда, и кто будет учить детей в здешней школе?

Сотни вопросов и сомнений вертелись в его уме, и прошло несколько минут, прежде чем Димитрий смог заговорить.

– Я бы предпочел остаться здесь, у меня ведь есть тут дело, – сказал он, глядя на Киритсиса. – Я не могу все бросить и отправиться невесть куда.

Димитрий оказался не одинок в своем нежелании уезжать. Были и другие, кто боялся, что видимые последствия их болезни навсегда останутся с ними и сделают их изгоями, им необходимо было заверение, что они смогут снова войти в жизнь внешнего мира. Они ведь там должны снова стать чем-то вроде подопытных морских свинок.

Но несмотря на опасения этих немногих, это был особый момент в истории острова. Более пятидесяти лет прокаженные приезжали сюда, но никто из них не уехал, поэтому в церкви был отслужен благодарственный молебен, а в кофейне состоялся праздник.

Теодорос Макридакис и Панос Склавунис, афинянин, который организовал на острове кинематограф, стали первыми отъезжающими. Небольшая компания собралась у входа в туннель, чтобы проводить их, а они оба старались сдержать слезы, только им это не удавалось. Самые противоречивые чувства навалились на них, когда они пожимали руки мужчинам и женщинам, бывшим их друзьями и соратниками много лет. Ни тот ни другой не знали, что приготовила им жизнь по другую сторону узкой полоски воды, когда садились в ожидавшую их лодку Гиоргиса, чтобы отправиться из знакомого в неведомое. Они должны были вместе добраться до Ираклиона, где Макридакис хотел попытаться заново связать нити прежней жизни, а Склавунис собирался сесть на корабль до Афин, уже понимая, что его прежняя актерская карьера вряд ли возобновится. Это было невозможно из-за того, как он теперь выглядел. Оба мужчины крепко держали медицинские документы, которые сообщали, что оба они здоровы и не являются носителями бациллы лепры, в ближайшие недели им предстояло то и дело показывать эти карты, чтобы доказать: они официально излечились.

Несколько месяцев спустя Гиоргис привез на Спиналонгу письма от этих двоих. Оба описывали огромные трудности, с которыми им пришлось столкнуться, возвращаясь в общество, рассказывали, что с ними обращались как с отверженными, как с людьми, жившими в колонии прокаженных. Истории звучали совсем не ободряюще, и Пападимитриу, которому были адресованы письма, никому их не показал. Другие пациенты из первой группы тоже вскоре уехали. Все они были родом с Крита, и их радостно встретили родные, все они нашли себе работу.

В течение следующего года люди продолжали выздоравливать. Доктора продолжали тщательно фиксировать все данные начиная со дня первого приема препарата и то, сколько именно месяцев проходило до того, как результаты анализов показывали изменения.

– К концу этого года мы останемся без работы, – язвительно заметил Лапакис.

– Ну, я, вообще-то, думала, что работа здесь станет делом всей моей жизни, – ответила Афина Манакис. – А выходит, что это не так.

К концу весны стало ясно: если не считать нескольких десятков пациентов, плохо отреагировавших на лекарство, и тех немногих, на которых оно вообще не подействовало, остальное население Спиналонги поправится уже к концу лета. В июле доктора и Никос Пападимитриу горячо обсуждали, как устроить дальнейшие дела.

Гиоргис, увезший со Спиналонги первую группу исцелившихся мужчин и женщин, теперь считал дни до того, когда в его лодку снова сядет Мария. Невозможное стало реальностью, но Гиоргис все равно боялся, что могут возникнуть некие препятствия, непредвиденные проблемы, которых никто не ожидал.

Он держал при себе и радость, и тревоги и много раз заставлял себя прикусить язык, когда слышал в баре привычные бестактные подшучивания.

– Ну, уж я-то точно не стану вывешивать флаг в честь их возвращения, – сказал один из рыбаков.

– Ох, да что ты! – откликнулся другой. – Прояви к ним хоть немножко сочувствия!

Но даже те, кто наиболее открыто возмущался соседством колонии прокаженных, с некоторым стыдом вспоминали ту ночь, когда собирались напасть на остров и чуть-чуть не сделали это.

Однажды во второй половине дня в кабинете Лапакиса староста острова и три врача обсуждали, как именно следует обнародовать последние события.

– Мне хочется, чтобы мир знал: мы уезжаем, потому что излечились, – сказал Пападимитриу. – Если люди уезжают отсюда по двое-трое, да еще и стараются сделать это попозже вечером, это создает неверное представление у всех на материке. Почему они крадутся, могут спросить люди. Я хочу, чтобы все знали правду.

– И как ты собираешься это сделать? – тихо поинтересовался Киритсис.

– Думаю, нам следует уехать всем вместе. Я хочу праздника. Я хочу благодарственного молебна и пира на Крите. Не думаю, что это уж слишком.

– Но у нас есть и такие, кто не выздоровел, – напомнила ему Манакис. – Им-то радоваться нечему.

– Те пациенты, которым предстоит длительное лечение, – дипломатически ответил Киритсис, – тоже когда-нибудь покинут остров, мы на это надеемся.

– Как это? – спросил Пападимитриу.

– Я постоянно обращаюсь к властям и жду, что их переведут в госпиталь в Афинах, – ответил Киритсис. – Там им будет предоставлена постоянная забота, да и правительство не станет финансировать Спиналонгу, если здесь останется всего несколько человек.

– В таком случае, – сказал Лапакис, – могу я разрешить больным покинуть остров еще до полного излечения. Думаю, им так будет легче.

В итоге они пришли к полному согласию. Пападимитриу должен был публично заявить о новой свободе, а те, кому еще нужно продолжить лечение, будут осторожно переправлены в госпиталь Святой Варвары в Афинах. Теперь оставалось лишь организовать все как следует. На это понадобится еще несколько недель, но дату установили заранее. Двадцать пятое августа, день святого Тита, святого покровителя всего Крита. И единственным среди всех, кто сожалел о том, что дни Спиналонги как колонии прокаженных сочтены, оказался Киритсис. Он ведь мог никогда больше не увидеть Марию.

Глава 22

1957 год

Точно так же, как в самый обычный год, жители Плаки готовились к празднику в честь дня их святого. Но в этом году все должно было стать иначе. В этом году им предстояло разделить праздник с обитателями Спиналонги, их ближайшими соседями, которые в течение многих лет существовали только в воображении деревенских. Для некоторых это означало, что они будут приветствовать возвращение домой почти забытых друзей, для других это означало столкновение с самыми глубокими предрассудками, попытку справиться с ними. Им ведь предстояло сесть за один стол и разделить пищу с их до сих пор невидимыми соседями.

Гиоргис был одним из тех немногих, кто знал реальную жизнь колонии. Многие на Крите год за годом наслаждались финансовыми выгодами, имея отличный рынок сбыта за проливом, потому что снабжали колонию большей частью всего необходимого, для них перспектива закрытия колонии означала потерю бизнеса. Нашлись и такие, кто испытывал определенное облегчение при вести о кончине Спиналонги. Огромное количество тяжелобольных мужчин и женщин совсем недалеко, за узким проливом, – вот что их всегда тревожило, и, несмотря на знание того, что болезнь эта совсем не так заразна, как многие другие, они все равно боялись подхватить бациллу. Эти люди даже не задумывались о том, что теперь лепра стала излечимой.

Но были и такие, кто с радостью ожидал своих гостей в этот исторический вечер. Мать Фотини, Савина Ангелопулос, до сих пор не могла забыть свою милую подругу Элени, по которой горевала много лет, для нее увидеть Марию снова на свободе было огромным счастьем. Это означало, что теперь в семье Петракис осталась одна трагедия вместо двух. Фотини радовалась, как никто другой, если не считать Гиоргиса. Она ведь должна была воссоединиться со своей лучшей подругой. Им не нужно было больше сидеть в полутьме дома Марии на Спиналонге. Они могли спокойно устроиться на светлой террасе таверны и обсудить дневные события, наблюдая за тем, как садится солнце и всходит луна.

В палящей жаре этого августовского дня в кухне таверны Стефанос готовил огромные блюда рагу из козлятины, жарил меч-рыбу, варил плов и пек медовое печенье с изюмом. Это будет пир на весь мир, и вкусной еды должно быть очень много.

Вангелис Лидаки очень любил подобные события. Он наслаждался эмоциональным жаром, наполнявшим такие дни, выбивавшиеся из обыденности, и еще он отлично понимал, что это означает для Гиоргиса, одного из его постоянных, пусть и неразговорчивых посетителей. Вангелису даже пришло в голову, что некоторые из обитателей Спиналонги могут стать новыми жителями Плаки, увеличив население деревни и его собственные доходы. Успех для Лидаки оценивался количеством пустых бутылок из-под пива и ракии, которые он собирал в конце каждого дня в старые ящики, теперь он надеялся, что таких бутылок заметно прибавится.

Сами бывшие прокаженные испытывали такие же смешанные чувства, как и люди, готовые принять островитян. Некоторые из обитателей колонии даже самим себе не осмеливались признаться в том, что отъезд наполняет их таким же страхом, как и прибытие на остров. Спиналонга давала им и во сне не снившуюся прежде защиту, и многие боялись ее потерять.

Некоторые из островитян, несмотря на то что на них болезнь не оставила видимых следов, все равно были полны опасений, думая, что никогда уже не смогут жить нормальной жизнью.

Что же касалось молодых… Димитрий был не единственным из них, кто вообще не знал ничего, кроме Спиналонги. Она была всем его миром, а все внешнее оставалось для него не более реальным, чем картинка в какой-нибудь книге. Даже деревня, которую они видели каждый день по другую сторону пролива, казалась не более чем миражом.

Марии не приходилось прилагать усилий, чтобы вспомнить жизнь на Крите, хотя иногда ей казалось, что прошлое, на которое она оглядывалась, принадлежало не ей, а кому-то другому. Что может ждать женщину, лучшую часть жизни проведшую в качестве прокаженной, превратиться теперь в старую деву? Все, что в действительности могла видеть Мария по другую сторону непрерывно кипящих вод, представляло собой темноту и неуверенность.

Многие жители Спиналонги провели последний месяц перед отъездом, тщательно упаковывая каждую вещицу, чтобы все забрать с собой. Это были те, кто уже получил радостный отклик от своих родных, которым они написали, чтобы сообщить весть об освобождении. Они знали: им будет где распаковать свою одежду и посуду, кастрюльки и драгоценные коврики. Другие словно не обращали внимания на то, что должно произойти, до последней минуты занимаясь обычными делами, как будто ничего в их жизни не собиралось меняться. Август был даже более жарким, чем обычно, с яростными ветрами, которые пригибали к земле розовые кусты и срывали с веревок сушившееся белье, унося его вдаль, как гигантских белых чаек. К полудню все, кроме ветра, затихало. А он продолжал колотить в двери и стучать ставнями, пока люди дремали в полутемных комнатах, прячась от солнечного жара.

Но вот настал день отъезда, и были люди к нему готовы или нет, пришло время покидать остров. На этот раз не только Гиоргис отправился к Спиналонге, но еще и полдюжины деревенских рыбаков, наконец-то поверивших, что бояться нечего, чтобы помочь перевезти со Спиналонги людей со всеми их пожитками. В час дня двадцать пятого августа с берега Плаки люди увидели эту маленькую флотилию.

Накануне в церкви Святого Пантелеймона был отслужен молебен, но уже за много дней до этого люди шли и шли в церковь, чтобы зажечь свечи и прочитать молитвы. Они произносили слова благодарности, глубоко вдыхая, чтобы успокоить взвинченные нервы, наслаждались густым, сладким ароматом ладана, они просили Бога дать им достаточно храбрости для встречи с миром, лежавшим за узкой полоской воды.

Первыми усадили в лодки самых старых и тех, кто был еще болен. Осликам в тот день пришлось основательно потрудиться, топая сквозь туннель туда и обратно, перевозя имущество людей и волоча тележки, нагруженные коробками и ящиками. Огромная гора вещей выросла на берегу, превращая давнюю мечту в ощутимую реальность. Только теперь некоторые поверили, что старая жизнь закончилась и должна начаться новая. Проходя через туннель, они как будто слышали биение собственных сердец, отдававшееся от холодных каменных стен.

Киритсис встречал переселенцев на берегу в Плаке, убеждая тех, кто не поправился еще до конца и должен был поехать в Афины, продолжать лечение и очень внимательно относиться к себе.

Среди тех, кто задержался на острове, были Лапакис и Мария. Доктору необходимо было разобраться в оставшихся бумагах и уложить все необходимое в коробки. Эти медицинские отчеты давали его пациентам чистый вексель здоровья и должны были находиться под его личным присмотром, пока все не переберутся на Крит. Только тогда доктор собирался вручить каждому его документы. Это были паспорта островитян, дававшие им полную свободу.

Мария, в последний раз выходя из переулка, ведшего к ее дому, посмотрела на холм, на больницу. Она увидела Лапакиса, тащившего вниз по дороге тяжеленные коробки, и поспешила ему на помощь. Вокруг видны были следы поспешного отъезда. Ведь некоторые до последнего момента отказывались верить, что действительно смогут уехать. Кто-то забыл закрыть окно, и теперь рама хлопала на ветру, несколько ставен соскочили с петель и занавески плескались снаружи, как паруса. На столе кофейни стояли забытые чашки и блюдца, в школьном классе на парте осталась чья-то раскрытая книга. А на доске до сих пор виднелись написанные мелом алгебраические формулы. В одном из магазинчиков на полке сиротливо стоял ряд консервных банок, как будто торговец намеревался однажды снова открыть свое заведение. Яркие герани, посаженные в старые банки из-под оливкового масла, уже начали увядать. И никто не собирался поливать их этим вечером.

– Не стоит беспокоиться из-за меня, Мария, – покачал головой раскрасневшийся доктор. – Вам и так есть о чем подумать.

– Нет, позвольте вам помочь. Вам больше незачем надрываться из-за нас, – ответила Мария, забирая у доктора одну из коробок поменьше. – Мы ведь теперь здоровы, разве не так?

– Определенно здоровы, – согласился Лапакис. – И некоторые из вас вообще могут забыть о том, что было. – Едва произнеся эти слова, он сообразил вдруг, насколько сложным может оказаться мир для его бывших пациентов, и смутился из-за собственной бестактности. – Все сначала – вот что я имел в виду. Вы начнете все сначала.

Лапакис не мог этого знать, но «начинать сначала» – как раз не то, чего хотела бы Мария. Это предполагало, что вся ее жизнь на островке будет отброшена. Но откуда знать доктору, что самое драгоценное, что случилось с Марией, не могло бы произойти, если бы она не оказалась в изгнании, на этом маленьком островке, и что она совершенно не желала все это оставлять в прошлом?

Когда Мария бросила последний взгляд на главную улицу, глубокая тоска переполнила ее. Воспоминания накатывались друг на друга, перемешиваясь и сталкиваясь. Прекрасные друзья, найденные здесь, веселье дней общей стирки, радость церковных праздников, удовольствие от просмотра новых фильмов, удовлетворение от помощи людям, которые действительно в ней нуждались, невольный страх, когда в кофейне вспыхивали яростные споры между афинянами, причем на темы, которые вообще не имели отношения к их повседневной жизни.

Марии казалось, что и мгновения не пролетело с того дня, когда она стояла здесь в первый раз, глядя на деревню. Четыре года назад она была полна ненависти к Спиналонге. Тогда смерть казалась ей лучшим исходом, чем пожизненное заключение на этом островке, но вот теперь она вдруг испытала желание не уезжать. Всего через несколько минут должна начаться другая жизнь, а Мария не знала, как с ней справиться.

Лапакис прочел все это на ее лице. Для него ведь тоже судьба готовила нечто неопределенное, потому что его работа на Спиналонге закончилась. Он должен был поехать в Афины и несколько месяцев провести с теми прокаженными, которые перебирались в госпиталь Святой Варвары, потому что нуждались еще в лечении, но после того его жизнь лишалась смысла.

– Идемте, – сказал доктор. – Думаю, нам пора. Ваш отец будет нас ждать.

Они повернулись и пошли через туннель. Звуки их шагов отдавались от стен. Гиоргис ждал на другом конце. Глубоко затягиваясь сигаретой, он сидел на низкой стенке под мимозой, ожидая, когда наконец его дочь выйдет из туннеля. Казалось, она никогда не появится. Кроме Марии и Лапакиса, на острове уже не осталось никого. Даже ослики, козы и кошки с шумом и гамом были перевезены, словно на Ноевом ковчеге. Последняя лодка, не считая лодки самого Гиоргиса, отчалила минут десять назад, и теперь на берегу было пусто. На песке валялись какая-то железная коробка, несколько листков писем и оброненная пачка сигарет – и это были все свидетельства поспешного бегства последней группы. Гиоргис вдруг с ужасом подумал, что может возникнуть какое-нибудь препятствие и Мария не уедет. Может, доктор не подписал ее бумаги.

И именно в тот момент, когда пугающие мысли одолели Гиоргиса, Мария вышла из черного полукруга туннеля и побежала к нему, раскинув руки, и все страшные мысли и сомнения были забыты, когда она обняла отца. Не говоря ни слова, он прижался лицом к ее шелковистым волосам.

– Ну что, пошли? – наконец спросила Мария.

Ее пожитки уже были погружены. Лапакис спрыгнул в лодку первым и повернулся, чтобы подать Марии руку. Она одной ногой шагнула на борт. На долю секунды вторая ее нога еще оставалась на камнях причала. Но вот Мария уже на борту. Ее жизнь на Спиналонге завершилась.

Гиоргис отвязал канат и оттолкнулся от берега. Потом, весьма ловко для человека его лет, прыгнул в лодку и развернул ее к большому острову. Они смотрели на острый нос лодки, который, словно стрела, стремительно несся к цели. Гиоргис не тратил времени зря. Он словно видел перед собой брошенную Спиналонгу. Темные квадраты окон смотрели на него, как дыры слепых глаз, и их невыносимая пустота заставляла Гиоргиса думать обо всех тех прокаженных, которые закончили свои дни, потеряв зрение. И вдруг перед ним возникла Элени – такая, какой он видел ее в последний раз, – стоящая на брегу, и на мгновение Гиоргис даже забыл о радости возвращения дочери.

Понадобилось всего несколько минут для того, чтобы они пересекли пролив. Маленький причал Плаки был заполнен людьми. Многих из колонистов встречали родные и друзья, другие просто обнимались, радуясь тому, что ступили на родную землю, впервые за двадцать пять с лишним лет. Самыми шумными были афиняне. Кое-кто из их друзей и даже коллег не поленился приехать из своих городов, чтобы отметить этот эпохальный день. В эту ночь никто не собирался спать, а завтра утром они должны были отправиться в Ираклион и оттуда – в Афины. Но пока афиняне собирались показать жителям Плаки, что такое столичное веселье. Несколько из приехавших были музыкантами, и они уже с утра репетировали вместе с местными, создавая весьма внушительный оркестр из всех инструментов, какие только нашлись: лиры и лютни, мандолины и бузуки, волынка и пастушеская флейта.

Фотини и Стефанос, вместе с новорожденным Петросом на руках, тоже были здесь, чтобы приветствовать Марию, пришел и Маттеос, их кареглазый мальчик, который подпрыгивал на месте от волнения, не слишком понимая смысл события, но радуясь предчувствию праздника, витавшему в воздухе.

– Добро пожаловать домой, Мария! – сказал Стефанос. Он отступил назад, когда его жена крепко обняла лучшую подругу, ожидая своей очереди. – Мы все очень рады, что ты вернулась.

Стефанос начал собирать коробки Марии и грузить их в свой пикап. До дома Петракиса было совсем недалеко, но все равно незачем было тащить все это в руках. Женщины пошли к площади, предоставив Гиоргису привязывать лодку. Они собирались добраться до дома пешком. На площади были уже установлены столы и стулья. Яркие маленькие флажки украшали площадь со всех четырех сторон, весело плещась на ветру. Вскоре должен был начаться праздник.

К тому времени, когда Мария и Фотини дошли до дома, Стефанос уже выгрузил коробки и занес их внутрь. Когда Мария вошла в дом, ее охватило странное чувство. Ничто здесь не изменилось с того дня, когда она уехала. Все оставалось на тех же местах, где было всегда: все та же вышивка со словами «Кали мера» – «Доброе утро» – висела на стене напротив входа, приветствуя всех. Эти слова вышила Элени как раз к свадьбе. Все та же коллекция сковородок висела рядом с печью, и знакомые фарфоровые тарелки, расписанные цветами, стояли на сушилке. А вскоре Мария достанет из своих коробок еще несколько таких же тарелок, и две части семейного сервиза воссоединятся.

Даже в такой яркий день в доме было слегка темновато. И еще… Да, все старые знакомые вещи стояли на прежних местах, но сами стены, казалось, впитали в себя все те несчастья, что были пережиты здесь. Из стен будто сочилось одиночество Гиоргиса, доставшееся ему на долгие годы. Все выглядело прежним, но ничто прежним не было.

Когда несколько минут спустя вошел Гиоргис, он нашел в своем маленьком доме не только Марию, но и Стефаноса, Фотини, Петроса и Маттеоса, сжимавшего в руках маленький букетик цветов. Наконец-то все выглядело так, словно кое-какие обрывки его прежней жизни соединялись в целое. Перед ним стояла его прекрасная дочь, одна из трех женщин на той фотографии в рамке, на которую он смотрел каждый день. На взгляд Гиоргиса, Мария стала еще милее, чем прежде.

– Ну, – начала Фотини, – я не должна слишком задерживаться, нужно еду готовить. Вы ведь придете на площадь?

– Спасибо тебе за все. Я так счастлива вернуться к старым друзьям вроде тебя и к новым тоже, – сказала Мария, глядя на Маттеоса, который наконец набрался храбрости и, шагнув вперед, протянул ей цветы.

Мария улыбнулась. Это был первый букет с тех пор, как четырьмя годами раньше цветы дарил ей Маноли – всего за неделю до того, как она получила результаты анализов. Жест малыша тронул Марию.

Прошло чуть более получаса, и Мария, переодевшись и расчесав волосы так, что они заблестели, как зеркало, почувствовала, что готова выйти из дома и столкнуться с любопытством жителей Плаки. Несмотря на то что некоторые из соседей приветствовали ее вполне благожелательно, Мария понимала: другие начнут внимательно ее рассматривать и искать следы болезни. Придется им испытать разочарование. Проказа не оставила на Марии ни малейшей отметины. Но многие из выздоровевших понесли серьезные потери. Им предстояло всегда хромать из-за искалеченной ноги, а нескольким несчастным, потерявшим зрение, придется всю жизнь зависеть от своих родных. Но у большинства язвы исчезли, уродливые пятна на коже поблекли, став практически незаметными, и ощущения в пальцах вернулись.

Мария с отцом направились к площади.

– Не поверю, пока сам не увижу, – сказал Гиоргис, – но, вообще-то, твоя сестра говорила, что может сегодня приехать. Я вчера получил от нее записку.

– Анна? – изумленно спросила Мария. – С Андреасом?

– Ну, так было написано. Наверное, ей хочется поздравить тебя с возвращением.

Как всякий родитель, Гиоргис очень хотел воссоединения сестер и полагал, что Анна выбрала весьма удачный момент для того, чтобы загладить свое пренебрежительное отношение к родным в последние годы. Если бы к нему вернулись обе дочери, а не одна, он стал бы счастлив, как никто на свете. Но для Марии перспектива встречи с Анной этим вечером не казалась слишком приятной. Смыслом сегодняшнего праздника было вовсе не примирение, сегодня все должны думать только о том, что наконец-то все до единого бывшие прокаженные со Спиналонги обрели свободу.

В своем доме в Элунде Анна готовилась к празднику в Плаке, старательно укладывая волосы и тщательно накрашивая пухлые губы, чтобы помада легла точно по их контуру. София, сидя на коленях у бабушки, внимательно наблюдала за тем, как мать наносит румяна, пока ее щеки не стали такими же яркими, как у куклы.

Не обращая внимания ни на свою мать, ни на дочь, вошедший Андреас посмотрел на Анну.

– Ты что, еще не готова? – холодно спросил он.

– Почти готова, – откликнулась Анна, надевая тяжелое бирюзовое ожерелье и вскидывая голову, чтобы полюбоваться своим отражением в зеркале, перед тем как густо опрыскаться французскими духами.

– Так мы идем или нет? – резко бросил Андреас.

Анна как будто и не замечала ледяного тона супруга. Зато на него обратила внимание Элефтерия. Ее смутило то, как сын разговаривал с женой. Она никогда прежде не слышала такого холодного тона и теперь пыталась понять, не проснулся ли наконец Андреас, не заметил ли излишней фамильярности, давно уже возникшей между его женой и Маноли. Сама она однажды сказала о своих опасениях Александросу. Но это было ошибкой. Александрос рассердился и поклялся «вышибить из дома этого донжуана», если тот позволит себе хоть что-то лишнее. После этого Элефтерия держала свои подозрения при себе.

– Пора спать, солнышко! – Анна повернулась к своей малышке, чьи пухлые ручки тут же потянулись к матери. – Будь умничкой! – С этими словами она оставила на лбу Софии безупречный отпечаток своих губ и вышла из комнаты.

Андреас ждал ее в машине, включив мотор. Он уже знал, почему жена так старательно наводит красоту, знал, что это не для него.

Понадобилось совсем немного, чтобы Андреас наконец понял, что жена ему неверна: серьга под подушкой.

Анна всегда педантично готовилась ко сну, снимая все драгоценности и тщательно складывая их в обитый бархатом ящичек комода, и Андреас прекрасно понимал, что заметил бы, если бы Анна накануне вечером легла в постель с бриллиантовыми серьгами в ушах. Он ничего не сказал, увидев золотой блеск на белой льняной простыне, но его сердце сжалось и похолодело. В это мгновение было смертельно ранено его филотимо – глубинное чувство чести и гордости, которое делает мужчину мужчиной.

Через два дня после этого Андреас вернулся домой днем и, остановив машину в отдалении, остаток пути прошел пешком. Андреас ничуть не удивился, увидев перед входом грузовик Маноли. Он и так знал, что кузен должен быть там. Тихо открыв входную дверь, Андреас вошел в холл. Тикали часы, и больше ничего в доме не было слышно. И вдруг тишина была нарушена. Женским стоном. Андреас вцепился в перила лестницы, его затошнило от звуков экстаза его жены. Инстинкт требовал, чтобы он бросился вверх по лестнице, ворвался в спальню и разорвал обоих преступников в клочья, но что-то его остановило. Он ведь Андреас Вандулакис. Он должен действовать более взвешенно, ему сначала надо было подумать.

Когда Мария подошла к площади, там уже собралась изрядная толпа. Она заметила Димитрия, стоявшего в центре небольшой группы людей вместе с Герасимо Вилакисом, который на Спиналонге владел кофейней, и Кристиной Крусталакис, радостно улыбавшейся. Это делало ее почти неузнаваемой. Вокруг звучали взволнованные разговоры, а где-то в дальнем конце улицы бренчала греческая гитара. Мария вышла на открытое пространство, а справа и слева звучали приветствия. Она увидела здесь много знакомых афинян, они поспешили познакомить Марию с приехавшими встретить их родственниками и друзьями, называя ее волшебницей трав. Это польстило Марии, хотя то, что многие звали ее еще и святой Марией, ей не понравилось.

Последние часы пролетели так быстро, что Марии даже некогда было подумать о докторе Киритсисе. Они не попрощались, поэтому Мария была уверена, что они еще встретятся. Хотя, возможно, и не скоро. Смешиваясь с толпой, Мария чувствовала, как сильно колотится ее сердце, словно намереваясь выскочить из груди. И тут она заметила Киритсиса. Он сидел за одним из длинных столов рядом с доктором Лапакисом. Несмотря на толпу вокруг, Мария видела теперь только его, его серебристые волосы, почти сиявшие в угасающем свете дня. Доктора о чем-то увлеченно беседовали, но вот Лапакис поднял голову и заметил Марию.

– Мария! – воскликнул он, вскакивая на ноги. – Сегодня великий день для вас! Как вы себя чувствуете, возвратившись домой?

К счастью, это был не тот вопрос, которого на самом деле опасалась Мария, потому что тогда она просто не знала бы, что сказать. В это мгновение подошли Пападимитриу и его жена, а вместе с ними еще двое мужчин, настолько похожих на Пападимитриу, что незачем было и спрашивать, кто они такие, – ясно, что его братья. Староста острова хотел познакомить их с человеком, который сумел подарить всем прокаженным новую жизнь. Позже за это поднимут еще десятки тостов, но они хотели стать первыми, кто от души поблагодарит врачей.

Киритсис молчал, но Мария ощущала на себе его взгляд, но когда Лапакис заговорил с семейством Пападимитриу, Киритсис отвел Марию в сторону.

– Могу я отнять у вас немножко времени? – спросил он вежливо, но достаточно громко для того, чтобы Мария расслышала его сквозь общий шум. – Лучше найти местечко потише, – добавил он.

– Мы можем пройти к церкви, – предложила Мария. – Мне хочется туда заглянуть, поставить свечку.

Они ушли с набитой народом площади, где какофония возбужденных голосов уже достигла оглушающего уровня. Когда они прошли подальше по пустой улочке в сторону церкви, шум толпы превратился в невнятный гул. Охватившее Киритсиса нетерпение подтолкнуло его к дальнейшему. Болезнь отняла у этой женщины немалую часть жизни, и незачем теперь терять хотя бы секунду. Вся сдержанность на мгновение покинула доктора, он стал дерзким. У входа в церковь Киритсис повернулся к Марии:

– Я должен кое-что вам сказать. Вообще-то, это нечто совсем простое. Я очень хочу, чтобы вы вышли за меня замуж.

Это было утверждение, а не вопрос. И прозвучали слова Киритсиса так, словно не нуждались в ответе. У Марии давно не осталось сомнений в том, что доктор Киритсис любит ее, но она запретила себе мечтать на эту тему. Марии казалось безопаснее погрузиться в воспоминания о прошедших годах, чем переходить к чему-то новому, начать жить здесь и сейчас, в мире, где разочарование могло уничтожить все ее фантазии.

Какое-то время Мария молчала, глядя на Киритсиса, взявшего ее за плечи. Как будто нужно было убеждать ее в том, что доктор сказал это всерьез.

– Ни к кому и никогда я не испытывал таких чувств, как к вам, – нарушил молчание Киритсис. – Если вы не хотите выходить за меня, я уеду и вам незачем будет обо мне думать. – Его пальцы чуть крепче сжали плечи Марии. – Но в любом случае я должен знать.

Значит, это все-таки вопрос. У Марии пересохло во рту, и ей понадобилось огромное усилие для того, чтобы справиться с собственным языком.

– Да. – Это был один-единственный слог, который она смогла из себя выдавить. – Да.

– Вы выйдете за меня?!

Киритсис выглядел изумленным. Эта темноволосая женщина, его пациентка, которую он как будто знал очень хорошо и в то же время почти не знал, соглашалась стать его женой. Наконец лицо доктора расплылось в улыбке, и Мария ответила тем же, просияв. Доктор, сначала неуверенно, а потом с нарастающей страстью, поцеловал ее, и тут, внезапно осознав, как они должны выглядеть на пустынной улице, доктор и Мария отпрянули друг от друга.

– Нам нужно вернуться на площадь, – заговорил первым Киритсис. Чувство долга и благопристойности овладело им острее, чем когда-либо прежде. – Люди могут начать гадать, куда мы подевались.

Доктор был прав: им необходимо было вернуться, в празднике должны поучаствовать все, а уж потом каждый мог идти своей дорогой. К тому времени, когда они пришли на площадь, уже начались танцы. Образовался огромный круг, все танцевали медленный пентозали. К хороводу присоединился даже Гиоргис. Старый рыбак, который во время праздников сидел где-нибудь в тени, на этот раз всем сердцем присоединился к веселью.

Фотини первой заметила возвращение подруги в обществе доктора и сразу поняла, что Марию наконец-то ждет настоящее счастье. Но эти двое решили ничего никому сразу не говорить – им хотелось, чтобы первым узнал Гиоргис, а головокружительная атмосфера танца совсем не подходила для таких новостей.

Когда танец закончился и Гиоргис нашел Марию, у него был к ней только один вопрос:

– Ты видела Анну? Она здесь?

В последние годы Гиоргис уже отказался от надежды, что его семья снова станет единой, но сегодня у него появился шанс на это. Но Гиоргиса удивляло отсутствие Анны, она ведь сама пообещала прийти.

– Уверена, она придет, отец, раз уж так сказала, – постаралась успокоить его Мария, хотя ее слова и прозвучали для них обоих как нечто пустое. – Почему бы нам не потанцевать еще? – предложила она. – Ты, похоже, полон сил.

Мария повела отца в центр, и они присоединились к следующему танцу.

Фотини хлопотала, расставляя на столах тарелки с едой. Она заметила, что доктор наблюдает за танцующей Марией, и почувствовала себя счастливой, как никогда, ведь ее милая подруга нашла себе такого замечательного мужчину. К этому времени уже стемнело, ветер затих, море было совершенно спокойным. Жара, казалось, не стала меньше ни на градус по сравнению с душным полуднем, и когда люди садились передохнуть между танцами, они жадно пили вино, роняя капли в пыль. После танца Мария вернулась к Киритсису, и они одновременно подняли свои стаканы. Это был безмолвный тост.

Анна и Андреас уже почти добрались до Плаки. Ни один из них за всю дорогу не проронил ни слова. Каждый погрузился в собственные мысли. Андреасу пришло в голову, что Маноли может снова обручиться с Марией, раз уж та стала здоровой и вернулась. Когда они подъехали к деревне и Андреас увидел впереди толпу, он наконец нарушил молчание, с удовольствием провоцируя жену своим предположением.

– Маноли? Женится на Марии? Только через мой труп! – вскрикнула Анна со страстью, какой никогда не видел в ней Андреас. Она перешла все границы. – С чего ты вдруг такое решил? – Анна не желала оставлять эту тему.

– А почему бы ему и не жениться? Они ведь обручены, то есть почти поженились, – снова поддразнил ее Андреас.

– Замолчи. Замолчи! – закричала Анна, когда Андреас остановил машину, и ударила мужа.

Ярость ее реакции потрясла Андреаса.

– Бог мой! – проревел он, отбиваясь от Анны, осыпавшей его градом ударов. – Ты его любишь, так ведь?

– Да как ты смеешь такое говорить! – завизжала она.

– Почему бы тебе не признаться в этом, Анна? Я ведь не полный дурак, сама знаешь, – произнес Андреас, пытаясь совладать с собственным голосом. Анна замолчала, как будто весь ее гнев мигом испарился. – Я знаю, что это так, – сказал Андреас, теперь уже почти спокойно. – На прошлой неделе я как-то пораньше вернулся домой, и Маноли был там, с тобой. И как давно это у вас?

Анна уже истерически смеялась и плакала одновременно.

– Годы! – выпалила она. – Годы и годы!

Андреасу показалось, что алые губы Анны улыбаются так, словно она прямо в этот момент испытывает экстаз. Если бы она стала все отрицать, Андреас имел бы возможность отступить, предположив, что, в конце концов, он все-таки ошибся, но признание жены стало величайшей насмешкой над ним. Он должен был стереть с ее лица эту глумливую усмешку.

Одним стремительным движением Андреас сунул руку в карман куртки и достал пистолет. Анна даже не посмотрела на него. Она откинула голову назад, круглые бусины подпрыгивали на ее шее от смеха. Анна словно обезумела.

– Никогда… – Она задыхалась, окончательно свихнувшись от возбуждения, потому что наконец-то говорила мужу правду. – Никогда я не любила никого, кроме Маноли!

Ее слова щелкнули, как хлыст, прорезав воздух вокруг Андреаса.

На центральной площади деревни Киритсис наблюдал за тем, как первые брызги фейерверка взлетели в ясное небо. Ракеты должны были запускать каждый час до самой полуночи, каждая из них взрывалась с яростным шумом, разбрасывая фонтаны искр, которые отражались в спокойном море, как некие драгоценности. Когда первый залп фейерверка закончился и его свет погас, настала минута тишины, и теперь должен был вновь заиграть оркестр. Но прежде чем музыканты успели приняться за дело, послышались еще два громких и неожиданных хлопка. Киритсис посмотрел вверх, ожидая увидеть очередной взрыв сверкающих искр, падающих с неба, – но тут же стало ясно, что дело в чем-то другом.

Послышался шум со стороны парковки рядом с площадью. Там всего несколько минут назад остановилась чья-то машина, и теперь стало видно, что на переднем пассажирском сиденье неподвижно лежит какая-то женщина.

Киритсис побежал к машине. На мгновение ему показалось, что вся толпа просто окаменела. Люди пришли в ужас оттого, что подобное могло произойти прямо в разгар веселья, и их это парализовало, но все расступались, пропуская врача.

Киритсис пощупал пульс женщины. Он был слабым, но признаки жизни еще присутствовали.

– Нужно ее переместить, – сказал он доктору Лапакису, уже догнавшему его.

Как по волшебству, появились одеяла и подушки, принесенные из ближайшего дома, и мужчины, осторожно достав женщину из машины, уложили ее на землю. Толпа по их просьбе отошла на уважительное расстояние, чтобы не мешать врачам делать свое дело.

Мария пробилась вперед, чтобы посмотреть, не может ли и она чем-то помочь. Но когда женщину уложили на одеяло, она вдруг поняла, кого именно держат в перепачканных кровью руках доктора. И в толпе тоже многие узнали ее, и послышался общий вздох ужаса.

Ошибки быть не могло. Черные волосы, пышная грудь, нарядное платье, теперь пропитавшееся кровью, дорогое платье, какого даже в праздники не могли надеть деревенские. Да, никто не усомнился в том, что это Анна Вандулакис. Мария упала рядом с ней на колени.

– Это моя сестра, – сквозь рыдания шепнула она Киритсису. – Моя сестра…

Кто-то в толпе громко закричал:

– Найдите Гиоргиса!

Через несколько секунд Гиоргис уже стоял на коленях рядом с Марией, безмолвно рыдая при виде старшей дочери, чья жизнь угасала раньше срока.

Через несколько минут все было кончено. Анна так и не пришла в сознание, но она умерла на руках тех двоих, кто любил ее сильнее всех, и они отчаянно молились о спасении ее души.

– Почему? Почему? – сквозь слезы повторял Гиоргис.

Мария знала ответ, но не собиралась ничего говорить отцу. Это лишь усилило бы его горе. В этот страшный момент молчание и неведение помогли бы ему больше, чем что-либо другое. Гиоргис все равно скоро узнает правду. Но в будущем его никогда не перестанет мучить мысль о том, что он в один и тот же вечер обрел одну дочь и потерял другую.

Глава 23

В толпе быстро нашлись свидетели события. Один человек сквозь открытое окно машины слышал, как пара ссорилась за несколько минут до выстрелов, а какая-то женщина утверждала, что сразу после стрельбы видела убегавшего по улице мужчину. Ее слова заставили нескольких человек поспешить в сторону церкви, и не прошло и десяти минут, как они вернулись с подозреваемым. Он все еще держал в руке пистолет и не делал никаких попыток противиться задержанию. Мария узнала его уже издали. Конечно же, это был Андреас.

Плака была потрясена глубочайшим образом. Да, все предполагали, что этот вечер станет незабываемым, но не таким же образом. Некоторое время люди стояли вокруг, тихо переговариваясь. Но вскоре весть о том, что убита сестра Марии, а муж Анны уже задержан за это преступление, разнеслась повсюду.

Величайший праздник внезапно закончился самым трагическим образом, и теперь людям не оставалось ничего, кроме как разойтись. Музыканты куда-то исчезли, остатки еды были убраны со столов, с уезжавшими афинянами тихо попрощались, пожелав им начать новую жизнь с родными и друзьями. Тем, кому ехать было не так далеко, местные предложили переночевать у них, чтобы на следующий день отправиться в свои деревни и городки в других частях Крита.

Андреаса Вандулакиса увезли под охраной полицейских, ему предстояло провести ночь в тюремной камере в Элунде, а тело Анны отнесли в маленькую часовню у моря, где оно и должно было остаться до похорон.

Дневные температуры не становились ниже. Даже теперь, когда ночь уже уступала место дню, в воздухе висела душная жара. Во второй раз за сутки маленький дом Гиоргиса был полон народа. В прошлый раз люди приходили, предвкушая праздник. Теперь они готовились к горестным сетованиям. Приходил и священник, но, увидев, что при таких трагических обстоятельствах он вряд ли сможет дать какое-то утешение, ушел.

В четыре часа утра Гиоргис, окончательно измученный, поднялся в свою спальню. Он буквально онемел и не знал, то ли это от горя, то ли он вообще утратил способность чувствовать. Даже возвращение Марии ничего теперь не значило.

Киритсис пробыл в доме около часа, но сегодня он больше ничего не мог сделать. Завтра, которое уже почти наступило, он собирался помочь организовать похороны, но пока что должен был немного поспать в свободной комнате над таверной Фотини и Стефаноса.

Даже когда в их селении ничего не происходило, деревенские обожали посплетничать, а уж теперь они не успевали перевести дыхание. Пролить некоторый свет на события, приведшие к убийству Анны, смог Антонис. Ранним утром, когда несколько мужчин еще сидели за столиками в баре, он выложил все, что знал. Уже несколько недель назад он заметил, что Маноли посреди дня куда-то на несколько часов исчезает. Конечно, это нельзя было назвать прямым доказательством, но все равно позволяло как-то объяснить, что довело Андреаса до убийства собственной жены. К тому же за прошедшие дни настроение Андреаса становилось все хуже и хуже. Он то и дело кричал на всех, с кем сталкивался, и рабочие стали не на шутку его бояться. Гроза собиралась, напряжение нарастало. До этих пор Андреас пребывал во тьме, блаженно не замечая поведения жены, но как только он, открыв глаза, вышел на яркий свет и увидел правду, у него оставался только один путь. Завсегдатаи бара сочувствовали Андреасу, многие сошлись на том, что и они бы дошли до убийства, обмани их вот так жены. Мужское достоинство грека не могло вынести подобного бесчестья.

Лидаки, похоже, был последним, кто видел Маноли, исчезнувшего теперь без следа, хотя его драгоценная лира по-прежнему висела на стене за стойкой бара.

– Он приходил сюда вчера, около шести вечера, – сообщил хозяин бара. – Был бодрым, как всегда, и казалось, собирается остаться на праздник.

– Но после того его никто не видел, – сказал Ангелос. – Наверное, ему было неловко встречаться с Марией.

– Но он ведь не думал, что по-прежнему обязан жениться на ней? – удивился кто-то.

– Вряд ли, зная Маноли, но все равно он, похоже, хотел держаться от нее подальше, – предположил Лидаки.

– Лично мне не кажется, что это как-то связано с Марией, – покачал головой Антонис. – Думаю, он просто знал, что его время вышло.

Тем же утром Антонис поднялся на холм к дому Маноли. Он ничего не имел против этого обаятельного, но пустого типа. С Маноли было хорошо выпить и поболтать, но все равно необходимо было проверить мелькнувшую у Антониса мысль, что Маноли может лежать в своем доме в луже крови. Если Андреас убил свою жену, он вполне мог не пройти и мимо своего кузена.

Антонис сначала заглянул в окна. Все внутри выглядело как обычно: это был беспорядок дома холостяка, где кастрюли и тарелки стояли как попало, занавески задернуты лишь наполовину, на столе виднелись крошки, стояли наполовину пустые бутылки вина – именно это и ожидал увидеть Антонис.

Он подергал дверь и, обнаружив, что та не заперта, решился войти внутрь. Наверху, в спальне, ему предстала картина, еще более ярко свидетельствовавшая о том, что живший здесь человек был не слишком аккуратен, но Антонис увидел также и следы поспешного бегства. Ящики комодов остались выдвинутыми, одежда выплескивалась из них, как лава из жерла вулкана. Распахнутые дверцы платяного шкафа позволяли видеть пустые вешалки. Незаправленная постель со скомканными простынями и примятой подушкой – это Антонис также ожидал увидеть, но что действительно подсказало ему, что ощущение пустоты в доме было не случайным, так это упавшие фотографии в рамках, которые стояли на комоде у окна. Выглядело все так, словно фотографии опрокинули в спешке, к тому же две рамки оказались пустыми, снимки из них были выдраны. Все говорило об одном. Да и грузовик Маноли исчез. Так что теперь Маноли мог быть уже в любой части Греции. Но искать его никто не собирался.

Отпевание Анны состоялось не в главной церкви Плаки, где искал убежища Андреас, а в часовне на окраине деревни. Это небольшое строение смотрело на море, и из него всегда была видна Спиналонга. Ничто, кроме соленой воды, не разделяло маленькое кладбище на берегу и место последнего упокоения прокаженных, где лежали в земле останки матери Анны.

Не прошло и двух суток после смерти Анны, как небольшая группа одетых в темное людей собралась в душной часовне. Семья Вандулакис не явилась. С момента убийства они заперлись в четырех стенах своего дома в Элунде. Мария, Гиоргис, Киритсис, Фотини, Савина и Павлос стояли, склонив головы, пока священник читал над гробом молитвы. Волны ладана плыли из кадильницы, пока звучали слова о прощении грехов и вечной жизни, и все почти беззвучно повторяли их.

Когда настал момент погребения, все вышли наружу, под безжалостные солнечные лучи. Слезы и пот, смешиваясь, текли по щекам. Никто не мог до конца поверить, что в деревянном ящике, который должен вскоре исчезнуть в темноте, действительно лежит Анна.

Когда гроб опустили в яму, священник взял горсть земли и высыпал на его крышку.

– Эта земля принадлежит Господу, – сказал он, – как и все, кто живет на ней.

Пепел из кадила посыпался вниз, смешиваясь с сухой землей, и священник продолжил:

– Даруй упокоение душе рабы твоей… – Священник говорил не спеша, нараспев. Эти слова произносились тысячи раз, и они как будто заворожили собравшихся, проливаясь с губ священнослужителя. – О, чистая и незапятнанная Дева, заступись за душу рабы твоей…

Фотини подумала о том, пожелает ли чистая и незапятнанная Дева заступаться за душу Анны. Если бы Анна сама была менее запятнанной, они бы все не стояли теперь здесь.

К тому моменту, когда служба подходила к концу, голос священника состязался с армией из тысяч цикад, чей неумолчный шум достиг пика ко времени произнесения последних слов.

– Дай ей отдых на груди Авраама… Пусть память о тебе будет вечной, сестра наша, и пусть тебя ждет вечное блаженство. Кирие элейсон. Кирие элейсон. Господи, помилуй.

Прошло несколько минут, прежде чем кто-либо тронулся с места. Мария заговорила первой, поблагодарив священника за службу, а потом пришла пора возвращаться в деревню. Мария пошла домой вместе с отцом. Гиоргис сказал, что ему хочется спать. Больше он ничего не желал. Фотини с ее родителями вернулась в таверну к Стефаносу, который занимался на берегу с Петросом и шкодливым Маттеосом. Стоял тихий полуденный час. Все вокруг замерло.

Киритсис должен был ждать Марию на скамейке на площади, в тени дерева. Марии нужно было на несколько часов уехать из Плаки, они собирались в Элунду. Это должно было стать первой поездкой Марии за четыре года, если не считать короткого пути со Спиналонги на Крит. Мария жаждала хотя бы короткого уединения, хотя бы на час.

Она помнила, что в Элунде, на берегу, у самой воды, стояла маленькая кофейня. Конечно, именно там она бывала с Маноли, но все это осталось в прошлом. Мария не собиралась позволять мыслям о Маноли преследовать ее. Когда Марию и Киритсиса проводили к столику на террасе, где слышен был мягкий плеск волн, бившихся о камни внизу, события последних сорока восьми часов уже казались далекими. Как будто все это случилось с кем-то другим, в каком-то другом месте. Но когда Мария посмотрела вдаль, она отчетливо увидела Спиналонгу. Отсюда опустевший остров выглядел таким же, как всегда, и трудно было поверить, что теперь на нем нет ни единой души. А Плаку скрывал каменистый мыс.

Это была первая возможность для Марии и Киритсиса оказаться наедине, после того момента перед церковью в ночь праздника. Всего лишь около часа жизнь Марии была полна таких обещаний, такого будущего. Но теперь она чувствовала, что этому огромному шагу вперед противостоят несколько шагов назад.

Она ведь пока что даже ни разу не обратилась к человеку, которого любила, просто по имени.

А Киритсис, когда оглядывался на это мгновение несколько недель спустя, проклинал себя за торопливость. Его волнение при мысли о совместном будущем прорывалось в каждом слове, когда он говорил о своей квартире в Ираклионе, о том, что надеется – им там будет вполне удобно.

– Она не очень просторная, но там есть кабинет и отдельная гостиная, – рассказывал он. – В будущем мы всегда сможем переехать, если понадобится, но она очень близко к госпиталю.

Потянувшись через стол, Киритсис взял руки Марии и сжал их. Мария выглядела встревоженной. Конечно, иначе и быть не могло. Они ведь только что похоронили ее сестру, а он, нетерпеливый, как ребенок, хотел говорить об устройстве их совместной жизни. Марии явно нужно было время.

Мария думала о том, как успокаивающе действует на нее прикосновение рук Киритсиса. Почему нельзя навсегда остаться вот здесь, за этим столиком? Никто не знал, куда они отправились. Ничто не могло их побеспокоить. Кроме ее собственных тревог, которые преследовали и теперь вырвались наружу.

– Я не смогу выйти за вас замуж, – внезапно произнесла Мария. – Я должна остаться с отцом, заботиться о нем.

Эти слова свалились на Киритсиса, как гром среди ясного неба. Он был потрясен. Но через несколько минут понял, что в них кроется глубокий смысл. Как вообще он мог ожидать, что все и дальше пойдет тем же путем, учитывая драматические события последних двух дней? Он был просто дураком. Как можно было ожидать, что вот эта женщина, к которой его манили ее бескорыстие и доброта, а не только прекрасная внешность, оставит горюющего и растерянного отца? Киритсисом всю жизнь руководил рационализм, и едва он отказался от него, выпустив на свободу эмоции, как сразу споткнулся.

Какой-то части его разума хотелось протестовать, но вместо этого доктор просто мягко сжал руки Марии. А потом заговорил с пониманием и прощением, от которых разрывалось на части его сердце:

– Вы правы, решив остаться. Именно поэтому я вас люблю, Мария. Потому что вы знаете, что правильно, и всегда поступаете как надо. – И это было чистой правдой, но еще большей правдой были следующие слова доктора: – Я никогда не полюблю другую женщину.

Владелец кофейни держался вдали от их столика. Он видел, что женщина плачет, а ему не нравилось нарушать уединение посетителей. Но голоса этой пары звучали тихо, что было не совсем обычно. Впрочем, тут владелец заметил траурную одежду гостей. Кроме старых вдов, никто не надевал черное в жаркие летние дни, и до него дошло, что, видимо, пара побывала на похоронах.

Мария высвободила руки из ладоней Киритсиса и сидела, склонив голову. Слезы лились по ее щекам, стекая на грудь, капая на руки. Мария не в силах была их остановить. Она сдерживалась на кладбище, но это не могло длиться долго, и теперь бесконечная печаль вырвалась, разбив все плотины, и ее было не утишить, пока не вылилась бы последняя капля слез. А то, что Киритсис так разумно воспринял ее отказ, заставляло Марию рыдать еще горше, оплакивая собственное решение.

Киритсис просто сидел, глядя на макушку склоненной головы Марии. Когда наконец ее рыдания утихли, он осторожно коснулся плеча девушки.

– Мария, – прошептал он, – может, пойдем?

Они встали и пошли обратно, рука об руку, и голова Марии склонялась к плечу Киритсиса. Когда они в молчании ехали обратно в Плаку, сапфировые воды моря все еще сверкали, но небо начало меняться. В его лазури заиграли едва заметные оттенки розового, и камни сразу обрели такой же теплый оттенок. Наконец-то этот ужасный день подходил к концу.

Когда они добрались до деревни, доктор заговорил.

– Я не стану прощаться, – сказал он.

И был прав. В словах прощания слишком много завершенности. Но разве может закончиться то, что на самом деле и не начиналось?

– Я тоже, – ответила Мария, теперь уже овладевшая собой.

– Вы мне напишете, расскажете, как дела? Чем занимаетесь? Как идет ваша жизнь в свободном мире? – спросил Киритсис с фальшивой бодростью.

Мария кивнула.

Не было смысла затягивать разговор. Чем скорее бы Киритсис уехал, тем лучше было бы для них обоих. Доктор остановил машину перед домом Марии и вышел, чтобы открыть для нее дверцу.

Они очутились лицом к лицу, а потом на несколько секунд обнялись. Они не цеплялись друг за друга, как дети в грозу. Просто легкое объятие, и все. Потом, с огромным усилием, одновременно отодвинулись друг от друга. Мария сразу же повернулась и вошла в дом. Киритсис сел в машину и поехал прочь. Он не останавливался до самого Ираклиона.

Невыносимая тишина в доме быстро выгнала Марию обратно на улицу. Она нуждалась в звоне цикад, лае собак, гуле мотороллеров, детских криках. Все это приветствовало ее, когда она шла к центру деревни, где невольно посмотрела вдоль улицы, проверяя, не видна ли еще машина Киритсиса. Но даже пыль, поднятая его колесами, успела осесть.

Марии нужна была Фотини. Она быстро дошла до таверны, где ее подруга накрывала столы бумажными скатертями, закрепляя их скотчем, чтобы бумагу не унесло ветром.

– Мария!

Фотини была рада видеть подругу, но встревожилась при виде ее бледного лица. Конечно, не приходилось удивляться тому, что Мария так побледнела. За последние сорок восемь часов она вернулась из изгнания – и тут же увидела, как убили и похоронили ее сестру.

– Иди сюда, садись, – позвала подругу Фотини, выдвигая один из стульев и ведя Марию к нему. – Давай-ка я принесу тебе чего-нибудь попить. Могу поспорить, ты весь день ничего не ела.

Фотини была права. Мария уже сутки не имела крошки во рту, но и теперь у нее не было аппетита.

– Нет, не нужно, я в порядке. Правда.

Но она не убедила подругу. Фотини мысленно просмотрела список дел, которые нужно закончить до появления первых вечерних гостей. Все это могло подождать. Придвинув второй стул, она села поближе к Марии и обняла подругу за плечи.

– Я могу чем-нибудь помочь? – заботливо спросила Фотини. – Хоть чем-нибудь?

Бесконечная доброта в голосе Фотини снова заставила Марию зарыдать, и сквозь ее всхлипывания Фотини уловила несколько слов, которые объяснили ей всю глубину горя подруги.

– Он уехал… Я не могу быть с ним… Не могу оставить отца…

– Послушай, расскажи толком, что случилось.

Постепенно Мария успокоилась:

– Как раз перед тем, как Анну убили, доктор Киритсис просил меня выйти за него замуж. Но теперь я не могу отсюда уехать, просто не могу. Мне бы пришлось оставить отца. Разве такое возможно?

– Значит, он уехал? – мягко спросила Фотини.

– Да.

– И когда вы снова увидитесь?

– Не знаю, – тяжело вздохнула Мария. – Я и правда не знаю. Может, и никогда.

Мария была достаточно сильна, чтобы сказать это всерьез. Судьба была жестока к ней, но с каждым ее ударом Мария становилась сильнее.

Подруги немного посидели молча, а потом вышел Стефанос и убедил Марию поесть. Если она собиралась принести отцу такую жертву, ей нужно иметь много сил. И все станет совершенно бессмысленным, если она заболеет.

Когда стемнело, Мария отправилась обратно. Когда она подошла к дому, он был все так же погружен в тишину. Тихонько поднявшись в свободную спальню, которая теперь снова стала ее комнатой, Мария легла в постель. И проспала до позднего утра.

Смерть Анны оставила за собой след других разрушенных и искалеченных жизней. И не только жизни ее сестры, отца и мужа, но и жизни ее дочери тоже. Софии не было еще и двух лет, и она очень быстро заметила отсутствие родителей. Дедушка с бабушкой объяснили ей, что те на какое-то время уехали. Девочка сначала плакала, а потом начала их забывать. Что касается Александроса и Элефтерии Вандулакис, они в один вечер потеряли сына, надежды на будущее и репутацию семьи.

Все их тревоги из-за того, что Андреас женился на девушке, стоявшей ниже по положению, сбылись в точности. Элефтерия, в свое время с готовностью принявшая Анну Петракис, столкнулась с горчайшим разочарованием. И довольно скоро внимание супругов привлекло отсутствие Маноли, и они наконец поняли, что именно привело к чудовищным событиям в день святого Тита. Эта женщина навлекла на них страшный позор, а то, что их сын теперь сидел в тюремной камере, стало для супругов ежедневной пыткой.

Следствие по делу Андреаса проходило в Айос-Николаосе и длилось три дня. Мария, Фотини и еще несколько жителей Плаки были вызваны в качестве свидетелей, и доктор Киритсис приехал из Ираклиона дать свои показания, и лишь на минутку подошел к Марии, чтобы поговорить.

Элефтерия и Александрос сидели на галерее с бесстрастными лицами, оба похудели от тревоги и стыда из-за такого публичного бесчестья. Обстоятельства убийства Анны с удовольствием обсуждались по всему Криту, а ежедневная газета описывала все подробности. Гиоргис присутствовал в суде от начала и до конца. И хотя ему хотелось для Анны справедливости, он все же никогда не сомневался в том, что именно поведение его дочери вызвало такую ужасную реакцию Андреаса, и впервые за четырнадцать лет он порадовался, что Элени нет с ними.

Глава 24

1958 год

Несколько месяцев между семьями Вандулакис и Петракис не было никакой связи. Но дело ведь касалось Софии, и ради нее «эпоха оледенения» вскоре закончилась. Элефтерия гораздо скорее пришла к мысли о воссоединении, чем ее муж, но и Александрос, у которого было время для раздумий, начал понимать, что не только его семья пострадала. Он осознал наконец, что серьезные раны были нанесены обеим сторонам, и с почти математической точностью, свойственной его характеру, взвесил соответствующие потери. Со стороны Вандулакисов это были: один оказавшийся в тюрьме сын, один бесчестный племянник, одно имя семьи, втоптанное в грязь. Со стороны Петракисов: одна мертвая дочь, одна семья, осиротевшая в результате убийства, а до того еще и от проказы.

По подсчетам Вандулакиса потери получались равными. А в центре всего стояла София, и все они были в ответе за то, чтобы ради этой девочки связать вместе некоторые из жизненных нитей.

Наконец Александрос написал Гиоргису:

Между нами нет согласия, но пора с этим покончить. София растет без родителей, и лучшее, что мы можем для нее сделать, – это предложить ей любовь и сострадание всех оставшихся членов ее семьи. Мы с Элефтерией будем рады, если вы с Марией приедете к нам пообедать в следующее воскресенье.

В доме Гиоргиса не было телефона, но он прямиком отправился в бар и позвонил оттуда. Он хотел сразу же сообщить Александросу, что они с Марией принимают приглашение и рады приехать, – он попросил экономку Вандулакисов так им и передать. Однако Мария, прочитав письмо, испытала смешанные чувства.

– «Нет согласия»! – насмешливо воскликнула она. – Что это означает? Как он может так говорить: его сын убил твою дочь, и это «отсутствие согласия»? – Мария буквально кипела гневом. – Он что, не чувствует никакой вины? Где раскаяние? Где извинения?! – кричала она, размахивая письмом.

– Мария, послушай… Успокойся, ладно? Он не чувствует вины, потому что ни в чем не виноват, – ответил Гиоргис. – Отец не может отвечать за действия своего ребенка, разве не так?

Мария немножко подумала и поняла, что отец прав. Если бы родители несли на себе груз ошибок своих детей, мир стал бы совершенно другим. Это означало бы, что именно Гиоргис виноват в том, что его старшая дочь вынудила своего мужа застрелить ее – своим собственным бездумным и непорядочным поведением. А это уж полный абсурд. И Марии пришлось, хотя и с неохотой, согласиться с отцом.

– Да, отец, ты прав, – сказала она. – Ты прав. Единственное, что имеет теперь значение, – это София.

Вскоре между семьями было налажено нечто вроде дружеских отношений, при молчаливом признании того, что в катастрофе виноваты обе стороны. Софии с самого начала решено было ничего не говорить. Она жила у бабушки с дедушкой, но каждую неделю должна была ехать в Плаку, ко второму дедушке и Марии, которая решила посвятить себя девочке. Они отправлялись на прогулку на лодке, ловили рыбу, крабов и морских ежей, плескались в море, бродили по каменистым тропам. В шесть часов, когда Софию возвращали в дом рядом с Элундой, все уже очень уставали. София пользовалась восторженным вниманием всех родных. И в каком-то смысле была счастливицей.

В самом начале лета Киритсис сосчитал, что после похорон Анны и того дня, когда они с Марией ездили в Элунду, прошло уже двести дней, и понял, что вместе им не быть. Он каждый день запрещал себе думать о том, как хорошо все могло бы получиться. Жил он все так же размеренно: ровно в половине восьмого утра приходил в госпиталь, около восьми вечера возвращался домой и проводил остаток дня в одиночестве, читая, изучая научные труды. Это полностью занимало доктора Киритсиса, и многие даже завидовали его увлеченности работой и тем, как он в нее погружен.

Через несколько недель после отъезда пациентов со Спиналонги весть о том, что на острове больше нет колонии прокаженных, распространилась по всему Криту. И те, кто боялся признаться в своих симптомах, чтобы не попасть в колонию, выбрались из своих пещер и дальних деревень в поисках помощи. Они теперь знали, что лечение не означает изгнание, и не страшились прийти к человеку, о котором знали, что это он привез на Крит лекарство от проказы. И хотя скромность не позволяла доктору Киритсису купаться в лучах славы, его репутация становилась все крепче. Как только диагноз подтверждался, больные начинали ходить к нему на регулярные инъекции дапсона, и обычно через несколько месяцев, при постепенном повышении дозы, наступало улучшение.

Много месяцев подряд Киритсис продолжал работать в качестве главы отделения в шумном главном госпитале Ираклиона. Ничто не могло бы вознаградить его больше, чем вид пациентов, уходивших от него здоровыми, окрепшими, избавившимися от лепры. Но Киритсис постоянно ощущал давящую пустоту – и в больнице, и дома. Каждый день становился сплошным усилием, доктор буквально вытаскивал себя из постели и волочил в госпиталь. Он даже начал задаваться вопросом, не следует ли ему самому себе прописать кое-какие лекарства. И нужен ли он действительно этой больнице? Не может ли кто-то другой занять его место?

Именно в этот период, когда Киритсис стал чувствовать эту опустошенность, он получил письмо от доктора Лапакиса, который после закрытия Спиналонги успел жениться и возглавил кожно-венерологическое отделение в центральной больнице Айос-Николаоса.

Мой дорогой Николаос!

Все гадаю, как ты там? Время летит так быстро с тех пор, как все мы покинули Спиналонгу, и в течение этих месяцев я постоянно намеревался связаться с тобой. Но жизнь здесь, в Айос-Николаосе, такая суетливая! А госпиталь разрастается, так что времени совсем нет. Подумай, может, ты сможешь ненадолго отлучиться, сбежать из Ираклиона? Моя жена много наслышана о тебе и ужасно хочет с тобой познакомиться.

Твой Христос

Это письмо заставило Киритсиса задуматься. Если столь уважаемый им человек, как Христос Лапакис, нашел свое место в Айос-Николаосе, то, возможно, и для него это будет подходящий выбор? Ведь если Мария не может перебраться к нему, то он мог бы перебраться поближе к ней.

Ежедневная газета Крита каждый вторник публиковала список вакансий в госпитале, и каждую неделю Киритсис внимательно изучал их, надеясь найти работу поближе к женщине, которую любил. Недели текли, появилось несколько подходящих мест в Ханье, но так доктор оказался бы еще дальше от желанной цели. Киритсисом уже начало овладевать разочарование, но в один прекрасный день пришло еще одно письмо от Лапакиса.

Дорогой Николаос!

Надеюсь, твои дела в порядке. Ты наверняка подумаешь, что я теперь у жены под пятой, но я собираюсь оставить свою работу здесь. Моей жене хочется жить поближе к ее родителям, а они – в Ретимноне, так что в ближайшие месяцы мы туда переедем. Но мне пришло в голову, что ты можешь заинтересоваться моим отделением. Здешний госпиталь быстро расширяется, и у тебя тут появятся серьезные перспективы. А пока, подумал я, следует сообщить тебе о моих ближайших планах.

Твой Христос

Хотя друзья никогда не говорили между собой на эту тему, Лапакис прекрасно знал, что его коллега имеет серьезные намерения в отношении Марии Петракис, и был весьма огорчен, узнав, что Киритсис вернулся в Ираклион один. Лапакис понял: Мария сочла своим долгом остаться с отцом – и счел всю ситуацию уж слишком архаичной.

Киритсис прочитал и перечитал письмо, прежде чем спрятать его в верхний карман белого халата, в течение дня он несколько раз доставал его и снова пробегал глазами. Хотя работа в Айос-Николаосе затормозила бы его карьеру, она открывала ту единственную в его жизни дверь, в которой Киритсис действительно нуждался: он приблизился бы к Марии.

В тот же вечер доктор Киритсис написал старому другу и спросил, как ему воспользоваться этой возможностью. Нужно было соблюсти множество формальностей, провести собеседование с другими кандидатами и так далее, ответил Лапакис, но если Киритсис подаст официальное заявление в течение недели, то, скорее всего, окажется назначенным на эту должность. Правда состояла в том, как понимали оба врача, что у Киритсиса была даже слишком высокая квалификация для такого места. Перейти с должности главы отделения в крупном городе на такой же пост в маленькой больнице… Конечно, никто не сомневался в том, что Киритсис достоин этой работы, – руководство госпиталя в Айос-Николаосе было просто в восторге, хотя и слегка озадачено тем, что специалист такого ранга и репутации готов служить у них. Киритсис приехал на собеседование, и прием его на работу стал вопросом нескольких дней.

Киритсис предполагал прежде начать новую жизнь, а уж потом связаться с Марией. Он не хотел, чтобы она стала возражать против этого, понимая, что доктор отказывается от серьезной карьеры, и намеревался просто поставить ее перед фактом. Меньше чем через месяц, теперь уже поселившись в небольшом доме неподалеку от больницы, Киритсис отправился в Плаку, до которой ехать было всего двадцать пять минут. Стоял воскресный майский день, и когда Мария открыла входную дверь и увидела Киритсиса, стоявшего на крыльце, она побледнела от неожиданности.

– Николаос! – выдохнула она.

Тут же послышался еще чей-то тоненький голосок. Он как будто исходил от юбки Марии, и сразу высунулось чье-то личико, примерно на уровне колен Марии.

– Тетя Мария, кто это?

– Это доктор Киритсис, София, – едва слышно ответила Мария.

Мария отступила в сторону, и Киритсис перешагнул порог. Мария смотрела ему в спину, когда он прошел мимо нее, – в ту самую прямую спину, в которую она так много раз смотрела, когда он уходил из ее дома по главной улице Спиналонги, направляясь в госпиталь.

Ей вдруг показалось, что всего одно мгновение прошло с тех пор, как она жила на острове, мечтая о будущем.

У Марии дрожали руки, когда она расставляла на столе чашки и блюдца, и те громко звякали. Вскоре они с Киритсисом сели на твердые деревянные стулья, понемножку отпивая кофе, как то бывало на Спиналонге. Мария тщетно пыталась придумать, что бы сказать. Но Киритсис сразу перешел к делу.

– Я переехал, – сообщил он.

– Куда? – вежливо спросила Мария.

– В Айос-Николаос.

– В Айос-Николаос?!

Мария едва не задохнулась, произнося эти слова. Изумление и восторг смешались в ней поровну, когда она попыталась осознать эту новость.

– София, – обратилась она к малышке, сидевшей у стола и занятой рисованием, – почему бы тебе не подняться наверх и не найти ту новую куклу? Ты могла бы показать ее доктору Киритсису.

Девочка исчезла наверху, отправившись на поиски игрушки, а Киритсис наклонился вперед. В третий раз в своей жизни Мария услышала слова:

– Выходите за меня замуж.

Мария знала, что теперь Гиоргис уже был в силах позаботиться о себе. Они оба примирились со смертью Анны, а София принесла в их жизнь радость и отвлекла от тяжких мыслей. К тому же расстояние между Айос-Николаосом и Плакой означало, что Мария могла бы навещать отца несколько раз в неделю и по-прежнему видеть Софию. Все это пронеслось в голове Марии за долю секунды, и, не успев даже сделать следующий вздох, она ответила согласием.

Вскоре вернулся Гиоргис. Он не был так счастлив с того самого дня, когда узнал, что Мария выздоровела. К следующему дню новость уже разлетелась по всей деревне, люди только и говорили что о том, что Мария Петракис выходит замуж за доктора, который ее вылечил, и сразу же начались приготовления к свадьбе. Фотини, никогда не терявшая надежды на брак Марии и Киритсиса, с головой окунулась в планы. Они со Стефаносом взялись организовать небольшой прием перед венчанием, а потом все их друзья должны были собраться в таверне на пир.

О дне венчания договорились со священником, назначив его через две недели. Не было никаких причин ждать дольше. У пары уже был дом, где они могли поселиться, они знали друг друга много лет, и у Марии уже имелось нечто вроде приданого. А еще у нее было платье, то самое, которое она купила для венчания с Маноли. Пять лет оно пролежало на дне комода, завернутое в слои тончайшей бумаги. Через день или два после второго предложения Киритсиса Мария достала платье, расправила складки и примерила.

Оно все так же безупречно сидело на ней, как в тот день, когда было куплено. Фигура Марии ничуть не изменилась.

– Просто идеально! – заявила Фотини.

Накануне свадьбы женщины собрались у Фотини, решая, как именно Мария должна причесаться.

– А тебе не кажется, что это может оказаться дурной приметой – надеть то самое платье, которое было куплено для другой свадьбы? Свадьбы, которая так и не состоялась? Что это к неудаче? – спросила Мария.

– Дурная примета? – удивилась Фотини. – Думаю, от всех неудач ты уже избавилась, Мария. Должна признаться, я думаю, что богиня Судьбы уже выдала тебе все, что могла.

Мария приложила к себе платье, стоя перед высоким зеркалом в спальне Фотини. Пышный подол кружевной юбки спадал до самых лодыжек, ткань нежно прилегала к коже. Откинув назад голову, Мария закружилась, как дитя.

– Ты права… Ты права… Ты права… – напевала она. – Ты права… Ты права… Ты права… – Только когда у нее закружилась голова, Мария остановилась и упала на кровать. – Знаешь, – сказала она, – я себя чувствую самой счастливой женщиной в мире. Никто на свете не может быть так же счастлив, как я!

– Ты это заслужила, Мария, это действительно так, – откликнулась ее самая давняя подруга.

В дверь спальни постучали, в проем просунул голову Стефанос.

– Извините, что мешаю вам, – насмешливо сказал он. – Только завтра у нас тут состоится небольшая свадьба, и я пытаюсь приготовить хорошее угощение, так что мне, вообще-то, нужна помощь.

Подруги захохотали, Мария спрыгнула с кровати и положила платье на стул. Они обе помчались вниз следом за Стефаносом, хихикая, как девчонки, их радостное волнение перед главным днем в жизни Марии заполнило все вокруг.

И вот они проснулись утром ясного майского дня. Все до единого обитатели деревни вышли из домов, чтобы присоединиться к процессии невесты и вместе с ней пройти короткий путь от ее дома до церкви на другом конце Плаки. Все хотели убедиться в том, что эта прекрасная женщина в белом сегодня действительно выйдет замуж и ничто на этот раз не помешает ее счастливому браку.

Двери церкви оставались открытыми все время обряда, и столпившиеся снаружи люди вытягивали шеи, чтобы заглянуть внутрь, увидеть, как невеста дойдет до алтаря. Главным после жениха и невесты сегодня был доктор Лапакис, шафер, кумбарос. В Плаке его хорошо знали – люди помнили, как он ежедневно отправлялся на Спиналонгу и возвращался с нее, – но мало кто запомнил доктора Киритсиса. Тот лишь мельком показывался в деревне, хотя все отлично осознавали его роль в расселении колонии прокаженных.

Когда пара встала перед алтарем, священник надел на их головы венки из цветов и трав. В церкви царила полная тишина, и даже люди, оставшиеся снаружи, притихли, напрягаясь, чтобы расслышать звучавшие внутри слова.

– Венчается раба Божья Мария рабу Божию Николаосу… Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, ныне и присно и во веки веков. Боже милостивый, осени их своей милостью…

Потом все выслушали, как священник прочитал знакомый всем текст, Послание апостола Павла к Ефесянам. Служба шла неторопливо, тщательно, без малейших сокращений. Это была самая серьезная из церемоний, и ее продолжительность подчеркивала значимость обряда для тех двоих, что стояли перед алтарем. Лишь час спустя священник завершил свое дело.

– Давайте помолимся за жениха и невесту. За их счастье, долгую жизнь, спокойствие, здоровье и спасение. И пусть Христос, наш истинный Бог, который своим присутствием освятил брак в Кане Галилейской, будет к ним милостив. Господь наш Иисус Христос, даруй нам свою милость!

Ответное «аминь» пронеслось по церкви, и дело наконец было сделано. Всем собравшимся как в церкви, так и перед ней были розданы зерна засахаренного миндаля. Они представляли собой символ изобилия и радости, чего все желали Марии и Киритсису. И не нашлось вокруг ни единой души, которая пожелала бы им иного.

Гиоргис сидел в церкви на первой скамье, вместе с Элефтерией и Александросом Вандулакис. Это был публичный знак их примирения, а между ними сидела маленькая София, очаровательная и взволнованная прекрасным зрелищем и яркими красками свадьбы. Гиоргис чувствовал, что начинается что-то новое, а все прошлые беды остались позади. Впервые за много лет он ощущал душевный покой.

Когда Мария, с венком на голове, рука об руку с седовласым женихом, вышла из церкви, толпа громогласно приветствовала ее, а потом следом за новобрачными все потянулись к таверне, где должен был начаться свадебный пир. А уж пир в этот вечер Стефанос приготовил необыкновенно щедрый. Вино лилось рекой, пробки то и дело вылетали из бутылок цикудии, исчезая в ночи. Музыканты играли до тех пор, пока у танцоров не начали заплетаться ноги. Но фейерверка не было.

Первые две ночи после свадьбы молодожены провели в великолепном отеле в Айос-Николаосе, в номере, выходившем окнами на залив, но обоим не терпелось начать новую эпоху в жизни. За те две недели, что предшествовали венчанию, Мария уже несколько раз побывала в том доме, который должен был стать ее собственным. Ей предстояло теперь жить не в тихой деревне, а в большом шумном городе, и Мария заранее наслаждалась такой перспективой. Дом Киритсиса стоял на крутом склоне холма, неподалеку от госпиталя, у него был балкон с кованой решеткой и окна от пола до потолка, как и во всех домах на этой улице. Это был узкий высокий дом, с внутренней лестницей в два пролета, выкрашенный в светлейший голубой цвет.

Доктор Киритсис и сам был новичком в этом городе, так что не привлек к себе особого внимания, приведя в дом молодую жену, а прежний дом самой Марии находился далеко отсюда, поэтому можно было действительно начать все сначала, не оглядываясь на прошлое. Никто здесь не знал истории болезни Марии, кроме ее мужа.

Фотини навестила их первой, вместе с Маттеосом и крохой Петросом. Мария с гордостью показала ей дом.

– Ты только посмотри на эти окна, какие они огромные! – воскликнула Фотини. – И тебе отсюда видно море. Эй, мальчики, гляньте-ка! Здесь даже маленький садик есть.

Дом выглядел куда более красивым и просторным, чем любой из домов в Плаке, и мебель в нем была совсем не такой простой, грубоватой, как в деревенских, да и многих городских домах того времени. И кухня тоже была устроена намного сложнее, чем та, в которой выросла Мария. Впервые в жизни у Марии был свой холодильник, современная плита и электричество, которое не отключалось ни с того ни с сего.

Несколько месяцев подряд жизнь шла так, что лучше и не придумаешь. Мария полюбила свой новый дом на холме и вскоре украсила его по своему вкусу, развесив вышивки и фотографии родных. Но вот однажды, в начале сентября, рано утром зазвонил их недавно установленный телефон. Это оказался Гиоргис, который редко звонил дочери, так что Мария сразу поняла: что-то произошло.

– Элефтерия! – сразу, по своему обыкновению, выпалил Гиоргис. – Она умерла сегодня утром!

За прошедшие месяцы Гиоргис сблизился с супругами Вандулакис, и Мария отчетливо слышала печаль в голосе отца. Это было тем более грустно, что не прозвучало никаких предупреждений: Элефтерия ничем не болела, никогда не жаловалась на сердце, она умерла внезапно, как это случается со старыми людьми. Похороны состоялись через несколько дней, и лишь к концу прощания, когда Мария увидела свою маленькую племянницу, стоявшую между двумя дедушками, державшими ее за руки, вся суть ситуации дошла до нее. София нуждалась в матери.

Мария не могла избавиться от этой мысли. Она преследовала ее, прицепившись, как репей к шерстяной юбке. Малышке ведь всего три года от роду, и что с ней будет? А если Александрос тоже умрет? Он ведь по меньшей мере на десять лет старше Элефтерии, так что это вполне вероятно. А Гиоргису в одиночку ни за что не справиться с внучкой. Что касалось отца Софии, то, несмотря на всю снисходительность суда к нему, он все равно еще долго просидит в тюрьме, Софии к тому времени, когда он освободится, уже исполнится шестнадцать.

Они пили вино в полутемной гостиной Вандулакисов в Элунде, в комнате, которая словно нарочно была создана для траура, с ее неприветливыми портретами предков и массивной мебелью, и тут решение созрело окончательно. Но пока что не время было обсуждать его с кем бы то ни было, хотя Марии отчаянно хотелось им поделиться. Как будто сами стены нашептывали ей это, в то время как люди говорили тихими, сдержанными голосами, и лишь негромкое позвякивание бокалов нарушало строгую торжественность атмосферы. А Марии хотелось вскочить на стул и заявить о том, что она собиралась сделать, – но надо было подождать с час или около того, когда придет пора всем расходиться, и посоветоваться с Киритсисом. Не успели они дойти до машины, как Мария схватила мужа за руку.

– Послушай, я тут кое-что надумала, – выпалила она. – Насчет Софии.

А больше ей ничего и не нужно было говорить. Киритсис думал о том же самом и так же упорно.

– Я знаю, – ответил он. – Девочка потеряла уже двух матерей, и кто знает, как долго Александрос проживет после такого.

– Он так любил Элефтерию, был предан ей, а теперь он совершенно разбит. Я не представляю, как он будет жить без нее.

– Нам нужно все обдумать. Может, сейчас не слишком подходящий момент для того, чтобы предлагать свои услуги, но ведь и с дедом София вряд ли останется надолго. Так ведь?

– А почему бы нам не пойти к нему в ближайшие дни и не поговорить?

Уже через два дня, по телефону предупредив о своем визите, Мария и Николаос Киритсис снова очутились в гостиной Александроса Вандулакиса. Этот некогда статный мужчина как будто уменьшился в размерах после похорон, он теперь не в силах был высоко и горделиво держать голову.

– София уже легла спать, – заговорил он, налив всем вина из бутылки, стоявшей на буфете. – Иначе она бы вышла поздороваться с вами.

– Мы как раз о Софии и хотели поговорить, – начала Мария.

– Я так и подумал, – кивнул Вандулакис. – Только обсуждать тут нечего.

Мария побледнела. Возможно, они совершили ужасную ошибку, приехав сюда.

– Мы с Элефтерией говорили об этом несколько месяцев назад, – заговорил Вандулакис. – Мы думали о том, что будет с Софией, если один из нас умрет, хотя, конечно, мы предполагали, что первым буду я. И мы сошлись на том, что если кто-то из нас останется в одиночестве, то для нашей внучки будет лучше всего оказаться под опекой кого-нибудь помоложе.

Александрос Вандулакис много лет управлял огромным имением и привык командовать, но все равно супругов изумило то, как он владел ситуацией, принимая на себя ответственность. Им и говорить что-то было незачем.

– Наилучшим решением для Софии было бы перебраться к вам, – заявил Вандулакис, глядя на Марию и Киритсиса. – Вы об этом думали? Я знаю, Мария, что ты ее очень любишь, а поскольку ты ее тетя, то и по крови ты к ней ближе всех.

Несколько мгновений Мария пыталась что-то сказать, буквально онемев от ошеломления, но Киритсис тут же сумел найти нужные слова.

На следующий день, когда Киритсис вернулся с работы, они с Марией снова отправились в дом Вандулакиса – и начались приготовления к новому этапу в жизни Софии. К концу следующей недели она уже переехала в дом в Айос-Николаосе.

Поначалу Мария очень нервничала. В течение года после того, как она покинула Спиналонгу, Мария успела стать женой, а теперь вот, почти мгновенно, превратилась еще и в мать трехлетней девочки. Но бояться было нечего. София как бы сама взяла на себя инициативу, радостно окунувшись в жизнь с новыми родителями, которые были намного моложе и энергичнее, чем ее бабушка и дедушка. Несмотря на тяжелое начало ее жизни, девочка оказалась беспечным ребенком, она с удовольствием играла с другими детьми, жившими на их улице.

Киритсис тоже тревожился из-за того, что так внезапно стал родителем. И хотя среди его пациентов всегда были дети, опыт его общения с существами столь юными, как София, был весьма ограничен. Девочка поначалу тоже немного его опасалась, но потом обнаружила, что легко может вызвать улыбку на его серьезном лице. Киритсис полюбил Софию до безумия, и жена сурово бранила его за это.

– Ты ее балуешь! – жаловалась Мария, когда видела, что София буквально вьет из Николаоса веревки.

Когда София пошла в школу, Мария начала неполный день работать в аптеке при госпитале, и это отлично дополняло ее давнее занятие – лечение травами, которое она никогда не бросала. Раз в неделю Мария, после замужества научившаяся водить машину, отвозила Софию в родительский дом, к дедушке, и там они оставались ночевать в комнате, принадлежавшей Софии. На следующий день Мария с девочкой отправлялись в Плаку, повидать Гиоргиса. И почти каждый раз при этом встречались с Фотини, а София играла на берегу перед таверной с Маттеосом и Петросом, пока женщины рассказывали друг другу все подробности своей жизни.

Едва Софии исполнилось девять лет, умер Александрос Вандулакис. Он покинул этот мир тихо, во сне, предварительно он составил самое подробное завещание, разделив свое имение между двумя дочерьми и положив немалую сумму денег на специальный счет для Софии.

А еще три года спустя Гиоргис, после серьезного воспаления легких, оказался прикован к постели, и его перевезли в дом в Айос-Николаосе под опеку Марии. В течение двух следующих лет юная внучка каждый день по нескольку часов сидела у его кровати, играя с ним в триктрак. И как-то осенью, как раз перед тем, как София вернулась из школы, Гиоргис скончался.

Обе главные женщины его жизни отчаянно горевали. И единственным утешением для них послужило то, что на похороны Гиоргиса собралась огромная толпа. Его похоронили в Плаке, в деревне, где он провел почти всю свою жизнь. Церковь была переполнена сотнями деревенских, помнивших и любивших молчаливого рыбака, которому пришлось перенести так много тяжелого в жизни, но который никогда не жаловался.

Однажды холодным утром в начале следующего года супругам Киритсис было доставлено письмо с отпечатанным на машинке адресом, с маркой Ираклиона. Оно было адресовано «Опекунам Софии Вандулакис».

У Марии все перевернулось внутри, когда она увидела это имя. София даже не знала, что это ее настоящее имя и что ее родители ей не родные. Мария поспешно схватила письмо и спрятала в глубину одного из ящиков комода. Такое письмо могло прийти только из одного учреждения, и Марию переполнили тягостные предчувствия. Но она решила дождаться мужа и лишь тогда выяснить, имеют ли ее страхи под собой какое-то основание.

Николаос в тот день вернулся домой около десяти вечера – день в госпитале выдался тяжелым. София отправилась в постель часом раньше. Николаос с некоторой официальностью вскрыл конверт серебряным ножом для бумаг и достал из него лист плотной бумаги.

Тем, кого это может касаться…

Они сидели рядом на диване, их ноги соприкасались, и рука Николаоса слегка дрожала, когда он держал письмо так, чтобы оба они могли его прочитать.

Мы с сожалением сообщаем Вам, что Андреас Вандулакис скончался 7 января. Причиной смерти стала пневмония. Похороны состоятся 14 января. Просим подтвердить получение этого письма.

С уважением,

начальник тюрьмы Ираклиона.

Несколько мгновений супруги молчали. Но они снова и снова перечитывали это холодное письмо. Андреас Вандулакис. Это имя всегда подразумевало богатство и прекрасное будущее. Трудно было поверить, даже после страшных событий последнего десятилетия, что жизнь столь привилегированного человека закончилась в холодной тюремной камере. Не говоря ни слова, Николаос встал, вложил письмо обратно в конверт и пересек комнату, чтобы запереть его в бюро. София ни в коем случае не могла найти его там.

Два дня спустя Мария стала единственной, кто плакал над гробом Андреаса, который опускали в нищенскую могилу. Ни одна из его сестер не явилась. Они и не собирались этого делать. Для них брат умер давным-давно.

Был уже конец шестидесятых, когда на Крит хлынули первые волны туристов, и многие из них заезжали и в Айос-Николаос, ставший чем-то вроде магнита для жителей Северной Европы, которых привлекали солнце, теплое море и дешевое вино. Софии исполнилось четырнадцать, она начала проявлять характер. Имея родителей, которые строго придерживались традиций, она вскоре обнаружила, что лучший способ проявлять свое бунтарство – это болтаться по городу в компании мальчиков из Франции и Германии, которые были только рады обществу прекрасной греческой девушки с великолепной фигуркой и волосами до талии.

И хотя Николаосу было чрезвычайно неприятно спорить с Софией, этим летом скандалы между ними случались почти ежедневно.

– Она унаследовала материнскую внешность, – в отчаянии сказала Мария как-то поздно вечером, когда София так и не вернулась домой. – Но теперь похоже на то, что ей достался и материнский характер!

– Ну, теперь понятно, с чем нам придется сражаться, – грустно откликнулся Киритсис.

Но София, хотя и проявляла непослушание разного рода, тем не менее старательно училась в школе, и когда ей исполнилось восемнадцать, пришло время подумать о том, какой университет выбрать. Это была возможность, которой не было в свое время у Марии, и именно то, чего хотели для Софии и Мария, и Николаос. Мария предполагала, что София отправится на учебу в Ираклион, но была разочарована. С малых лет девочка с любопытством наблюдала за большими судами, уходившими к материковой Греции и возвращавшимися оттуда. Она знала, что Николаос учился в Афинах, и именно туда хотела уехать. Мария, никогда не покидавшая Крита, была полна страхов из-за намерения Софии отправиться далеко за море.

– Но университет в Ираклионе ничуть не хуже любого другого, – пыталась убедить она Софию.

– Не сомневаюсь, – отвечала та. – Но что плохого в том, чтобы учиться где-нибудь подальше?

– Да ничего плохого тут нет, – защищалась Мария. – Но мне и Крит кажется достаточно большим местом. У него своя история, свои обычаи.

– Вот в том-то и дело! – огрызалась София, проявляя железную решимость, которую ничто не могло сломить. – Крит слишком замкнулся в собственной культуре. Он иногда как будто нарочно отгораживается от внешнего мира. А я хочу поехать в Афины или в Салоники – они все-таки связаны с другими странами. Там происходит много такого, о чем здесь даже не подозревают.

София проявляла желание путешествовать, что было вполне естественным для ее возраста. В наши дни все молодые люди рвутся вдаль, желая повидать мир. Но Мария страшилась этого. Кроме страха потерять Софию, она задавалась еще и вопросом наследственности Софии. Именно так мог бы рассуждать Маноли, считавший Крит крохотной частицей огромной планеты и частенько говоривший о том, как волнуют возможности, что открываются за его границами. В этой жажде Софии было нечто до странности знакомое.

К началу июня София приняла окончательное решение. Она поедет в Афины, и родителям не удастся ее остановить. В конце августа она должна сесть на пароход.

Вечером накануне отъезда их дочери в Пирей Мария и Николаос сидели в своем садике, под древней виноградной лозой, с которой свисали гроздья зреющего пурпурного винограда. Софии дома не было. Николаос держал в руке бокал с остатками вина.

– Мы должны ей рассказать, Мария, – начал он.

Ответа не последовало. В течение последних месяцев они снова и снова спорили по поводу того, стоит ли рассказывать Софии правду о ее настоящих родителях. Мария наконец признала возможность того, что отцом Софии мог быть Маноли, что давно уже решил для себя Киритсис. Девушка должна была знать. Ведь вполне возможно, что ее отец живет и работает в Афинах или где-то еще в Греции, – ей нужно это услышать. Мария понимала, Николаос прав и Софии необходимо рассказать обо всем до того, как она очутится в Афинах, но день за днем оттягивала этот момент.

– Послушай, я готов сам все ей сказать, – произнес Николаос. – Но я думаю, что тянуть больше нельзя.

– Да-да. Я знаю, ты прав, – ответила, глубоко вздыхая, Мария. – Расскажем ей сегодня.

Они сидели в тепле летнего вечера, наблюдая за мошками, танцевавшими, как балерины, вокруг лампы. Время от времени тишину нарушал шорох пробежавшей неподалеку ящерицы, ее хвост тревожил сухие листья, пока ящерка не взбегала вверх по вертикальной стене дома. Что еще эти яркие звезды припасли для ее семьи, думала Мария. Они как будто наблюдали за людьми и знали все заранее. Было уже поздно, а София все не возвращалась, но супруги и не думали сдаваться и отправляться в постель. Они больше не могли откладывать хотя бы на день то, что должны были сделать. В четверть одиннадцатого похолодало, Мария вздрогнула.

– Может, пойдем в дом? – предложила она.

В следующие пятнадцать минут время еле ползло, но наконец они услышали, как хлопнула входная дверь. София вернулась.

Часть 4

Глава 25

Когда Фотини добралась до этой части истории, ее вдруг охватило чувство глубокой ответственности, она ведь должна описать все переживания участников как можно подробнее. Фотини хорошо знала, как все было, что должна была ощутить София и все остальные. Но кто мог лучше рассказать историю, чем сама София, принявшая на себя такой удар? Ведь в тот августовский вечер она безуспешно пыталась совладать с собой, узнав, что ее родители ей не родные. Девушке пришлось лицом к лицу столкнуться с тем фактом, что ее настоящей матери давно нет в живых и что нет уверенности в том, кто был ее настоящим отцом. София теперь ни в чем не могла быть уверена. Если бы земля под ее ногами внезапно разверзлась и весь остров Крит содрогнулся от ужасного землетрясения, она и тогда бы не ощутила себя более беззащитной.

Фотини поняла, что тут можно сделать только одно, и это был телефонный звонок Софии, в Лондон. И она ускользнула, предоставив Алексис созерцать теперь уже знакомый ей вид Спиналонги.

Едва подняв трубку, София поняла, кто ей звонит.

– Фотини! Это ты?

– Да, я. Как поживаешь, София?

– Спасибо, все прекрасно. А моя дочка к тебе заезжала? Я ей дала письмо к тебе.

– Да, Алексис очень хотела повидаться со мной, она до сих пор здесь. Мы сразу нашли общий язык, и я сделала почти все, о чем ты просила.

Последовала долгая пауза на другом конце линии. Фотини ощутила нетерпение.

– София, сколько тебе нужно времени, чтобы добраться сюда? Я рассказала Алексис все, что могла. Но есть такое, что я не чувствую себя вправе ей рассказывать. Она вскоре уезжает, ее ждет кавалер, но, если бы ты приехала до ее отъезда, мы могли бы провести пару дней вместе. Что скажешь на это?

Последовало долгое молчание.

– София? Ты еще там?

– Да, я здесь…

Приглашение было весьма неожиданным. Имелись тысячи причин к тому, чтобы не ехать. София не могла все бросить и помчаться в Грецию, но были серьезные причины и к тому, чтобы поехать туда, и София почти мгновенно отмела все возражения. Она должна сама очутиться на Крите к следующему дню.

– Послушай, я узнаю, попаду ли я на какой-нибудь рейс. Да, будет чудесно навестить Плаку после стольких лет.

Никаких проблем с местом на самолет до Афин не возникло. В это время года пассажиров оказалось совсем немного, и прямо в этот день был рейс из аэропорта Хитроу. София быстро собрала небольшую сумку и оставила Маркусу сообщение на автоответчике, объясняя свое исчезновение. Самолет поднялся в воздух по расписанию, и к восьми вечера София уже ехала в такси к Пирею, где и села на ночной паром до Ираклиона. Когда паром развернулся и направился на юг, у Софии оказалось достаточно времени для того, чтобы подумать о том, с чем ей придется столкнуться по прибытии. Она сама не могла поверить в собственное решение. Поездка в Плаку должна стать путешествием в былое, и на Софию нахлынуло столько воспоминаний, что она сама себе удивлялась. Но Фотини говорила так настойчиво… Возможно, и в самом деле пришло время встретиться с собственным прошлым.

На следующее утро, меньше чем через двадцать четыре часа после телефонного разговора между двумя женщинами, Фотини увидела какую-то машину на подъездной дороге к таверне. Из такси вышла полноватая светловолосая женщина. И хотя прошло двадцать лет с тех пор, как Фотини ее видела в последний раз, она сразу поняла, кто это, и поспешила навстречу.

– София, ты приехала! Поверить не могу! – воскликнула она. – Я совсем не была уверена.

– Конечно, я приехала. Я уже много лет хотела сюда вернуться, но не могла выбрать подходящий момент. Да и в любом случае ты же меня не приглашала, – поддразнила она Фотини.

– Ты прекрасно знаешь, что тебе не нужны приглашения, чтобы приехать сюда. Ты можешь приезжать, когда тебе вздумается.

– Знаю. – София немного помолчала и огляделась по сторонам. – Все выглядит как прежде.

– Да, тут не многое изменилось, – ответила Фотини. – Ты ведь знаешь, каковы эти деревенские. Недавно один местный лавочник покрасил ставни в другой цвет, так сразу такой шум поднялся!

Фотини, как и обещала, ни словом не обмолвилась Алексис о предстоящем приезде ее матери, и когда молодая женщина вышла на террасу, не до конца еще проснувшись, и с изумлением увидела мать, она поначалу подумала, что это галлюцинация, виной которой выпитый вечером бренди.

– Мама? – только и смогла произнести Алексис.

– Да, это я, – ответила София. – Фотини меня пригласила, и я воспользовалась возможностью.

– Вот сюрприз так сюрприз! – воскликнула ее дочь.

Женщины сели втроем за стол под тень навеса и для начала выпили прохладного лимонада.

– Как твое путешествие? – спросила София.

– Все более или менее, – ответила Алексис, неопределенно пожав плечами. – Но только пока я не очутилась здесь. А вот тут уже все стало намного интереснее. В Плаке я провела время просто фантастически.

– А Эд с тобой приехал? – спросила София.

– Нет. Я его оставила в Ханье, – ответила Алексис, глядя в чашку с кофе.

За последние несколько дней она и не вспомнила о нем, и внезапно ее уколола совесть, ведь она оставила Эда надолго одного.

– Вообще-то, я собираюсь вернуться туда завтра, – добавила Алексис.

– Так скоро? – воскликнула София. – Но я только что приехала!

– Ну, – сказала Фотини, принесшая еще напитков, – значит, у нас не так уж много времени.

Все трое прекрасно знали, о чем предстояло поговорить. Иначе зачем бы приехала София? У Алексис и без того уже голова шла кругом от всего того, что за эти дни рассказала ей Фотини, но она понимала, что до последней главы они еще не добрались. Эту часть должна была изложить ее мать.

Глава 26

То была ночь накануне отъезда Софии в Афины, где она собиралась начать новую жизнь в качестве студентки университета. Ее чемодан нужно было отвезти всего лишь на несколько сот метров вниз по дороге, к порту, и погрузить на паром, а его следующей остановкой, как и следующей остановкой самой Софии, должна была стать столица Греции, в трехстах километрах к северу. Решение Софии расправить крылья сопровождалось в равной мере и тревогой, и страхом. Раньше в тот самый день она с трудом преодолела искушение распаковать все до единой свои вещи и вернуть их туда, где они всегда были: одежду, книги, ручки, будильник, радиоприемник, фотографии. Покидать известное ради неведомого было трудно. София видела в Афинах нечто вроде ворот в мир приключений или в мир несчастий. Ничего среднего восемнадцатилетняя София и представить не могла. Каждая клеточка ее тела ныла от предчувствия тоски по дому, но пути назад уже не было. В шесть часов она вышла, чтобы повидаться с друзьями, попрощаться с людьми, которых оставляла здесь. Это могло помочь ей отвлечься.

Когда София вернулась, около одиннадцати вечера, она увидела отца, нервно шагавшего по комнате. Мать сидела на краешке кресла, так крепко сжимая руки, что у нее побелели костяшки пальцев. И каждая мышца ее лица была напряжена.

– Вы еще не спите! Извините, что так задержалась, – сказала София. – Но вам незачем было меня дожидаться.

– София, мы хотели поговорить с тобой, – мягко начал отец.

– Почему бы тебе не сесть? – предложила мать.

София сразу же ощутила неловкость.

– Как-то это уж слишком официально, – откликнулась она, падая в кресло.

– Просто мы чувствуем, что ты должна узнать еще кое-что, прежде чем завтра уедешь в Афины, – сказал отец.

Теперь настала очередь матери. В конце концов, это ведь была ее история.

– Даже не знаю, с чего начать, – произнесла она. – Но мы решили рассказать тебе кое-что о нашей семье.

В ту ночь София узнала все, точно так же, как Фотини рассказала это Алексис. Ничто не подготовило Софию к подобному рассказу, она никогда не улавливала ни малейшего намека, у нее не возникало никаких подозрений, – и она оказалась абсолютно не готовой к таким открытиям. Теперь ей казалось, что она стоит на высокой горе, созданной многими слоями тайн, нараставшими в течение тысячелетия, и каждый обломок камня врастал в предыдущие. И они скрывали от нее все до мелочей. Это выглядело как некий заговор.

Когда София немножко подумала, то поняла, что и в самом деле вокруг нее были десятки людей, знавших об убийстве ее настоящей матери, но каждый из них умудрялся все эти долгие годы хранить молчание. Но как же насчет слухов и сплетен, которые должны были возникнуть? Может быть, знавшие Софию люди на самом деле до сих пор шептались за ее спиной, когда она проходила мимо: «Бедная девочка… Интересно, узнает ли она когда-нибудь, кем был ее отец?»

София как будто услышала злобный шепоток, тихий говор насчет проказы: «Вы только вообразите, – должно быть, говорили люди, – не один, а целых два случая в одной семье!»

И София в блаженном неведении многие годы несла на себе это клеймо, ничегошеньки не подозревая. Болезнь, уродующая тело и лицо, распутная мать, отец-убийца… Софию переполнило отвращение. Да, ее неведение было истинным благословением.

София никогда не сомневалась в том, что она дитя вот этих двоих, сидевших перед ней. Да и с какой бы стати? Она всегда полагала, что в ее внешности отразилась внешность обоих родителей, Марии и Киритсиса. Да и люди так говорили. Но у нее было не больше кровной связи с человеком, которого она всегда называла отцом, чем с любым прохожим на улице. София любила своих родителей, не задаваясь вопросами, но теперь, когда они оказались не ее родителями, изменились ли ее чувства к ним? За какой-нибудь час вся история ее жизни переменилась. Она рассеялась за спиной Софии, и когда девушка оглядывалась назад, то видела только пустоту. Чистый лист. Ничто.

София выслушала все молча, и ей стало плохо до тошноты. Но она даже на минуту не задумалась о том, что могли чувствовать Мария и Киритсис и чего им стоило после стольких лет рассказать ей всю правду. Нет, это была только ее история, ее жизнь, которую они создали обманом! София разгневалась.

– Почему вы раньше ничего не говорили?! – закричала она.

– Мы хотели тебя защитить, – твердо ответил Киритсис. – До этого момента незачем было тебе все это знать.

– Мы любили тебя как родную – так же, как любили бы тебя твои отец и мать, – умоляюще произнесла Мария.

Она и без того была в отчаянии, потому что ее единственное дитя уезжало далеко-далеко, в университет, а теперь и вовсе потерялась, потому что девушка, стоявшая перед ней и смотревшая как чужая, не хотела больше видеть в Марии свою мать. За долгие годы как-то забылось то, что София не была их собственной плотью и кровью, это давно уже не имело никакого значения, они любили ее сильнее еще оттого, что не смогли обзавестись собственным ребенком.

Но в этот момент София видела перед собой только двоих, которые ей лгали. Ей было восемнадцать, она плевать хотела на логику и была полна решимости сама строить свое будущее, теперь ее интересовали только факты, но не чувства. Гнев девушки превратился в ледяную решимость, остудившую ее собственные эмоции, но наполнивший холодом сердца людей, любивших ее больше всего на свете.

– Ладно, увидимся утром, – сказала София, вставая. – Паром отходит в девять. – С этими словами она резко развернулась.

На следующее утро София встала на рассвете, чтобы уложить последние мелочи, и в восемь они с Киритсисом уже погрузили ее багаж в машину. Ни один из них не произнес ни слова. Потом втроем они поехали в порт, а когда настал момент расставания, София попрощалась весьма небрежно.

Она поцеловала обоих в щеку и коротко сказала:

– Ладно, пока. Я напишу.

Было в ее голосе нечто окончательное, в нем не прозвучало даже намека на возможное воссоединение в ближайшем будущем. Супруги верили, что София действительно напишет, но уже знали, что нет смысла ждать частых писем. Когда паром отошел от причала, Марии показалось, что ничего худшего жизнь уже не сможет ей преподнести. Рядом с ними стояли люди, махая руками любимым и нежно прощаясь. Но Софии не было видно, она даже не вышла на палубу.

Мария и Киритсис стояли на причале до тех пор, пока паром не исчез на горизонте. И только тогда повернулись, чтобы уйти. Ощущение пустоты было невыносимым.

А для Софии ее путешествие в Афины стало бегством от прошлого, от клейма проказы и неизвестности в отношении своего происхождения. Лишь через несколько месяцев она набралась сил для того, чтобы написать письмо.

Дорогие мама и отец! (Или я должна называть вас дядя и тетя? Мне уже ни то ни другое не кажется правильным.)

Мне жаль, что наше расставание было таким тяжелым. Я была ужасно потрясена. Я и до сих пор не могу все толком осознать, и мне становится не по себе, когда я обо всем этом думаю. Но как бы то ни было, я пишу, чтобы вы знали: я здесь хорошо устроилась. Мне нравятся лекции, и, хотя Афины намного больше и грязнее, чем Айос-Николаос, я уже привыкла ко всему.

Я напишу еще. Обещаю.

С любовью,

София.

Это письмо сказало все и ничего. Мария и Киритсис продолжали получать письма с описанием ее жизни и частенько даже восторженные, но ничего не говорившие о том, что чувствовала София. В конце первого учебного года они были горько разочарованы, хотя и не слишком удивлены тем, что София не вернулась домой на каникулы.

София стала одержима своим прошлым и решила потратить лето на то, чтобы отыскать Маноли. Сначала след казался теплым, и София прошла по нему через Афины, потом через другие части Греции. Потом источники стали не слишком надежными, это были, например, телефонные справочники и налоговые службы, и София решила просто навещать всех, кто носил фамилию Вандулакис. Она нашла двоих, эти люди с неловким видом выслушали короткие объяснения Софии, а потом извинения за то, что она их побеспокоила. В общем, след, каким бы он ни был, остыл окончательно, и однажды утром София проснулась в гостинице в Салониках, пытаясь понять, какого черта она тут делает. Даже если бы она нашла этого человека, она ведь все равно не знала наверняка, отец ли он ей. И кого бы ей следовало предпочесть в этой роли: убийцу, застрелившего ее мать, или человека, соблазнившего Анну, а потом бросившего ее? Выбор был не из лучших. А может, стоит наплевать на неопределенность собственного прошлого и начать строить будущее?

В начале второго учебного года София познакомилась с человеком, который вскоре стал значить для нее куда больше, чем отец, кем бы он ни оказался. Это был англичанин по имени Маркус Филдинг, он проходил частичный курс обучения. Маркус был большим и светлокожим и от солнца покрывался красными пятнами, у него были яркие голубые глаза, что в Греции большая редкость. А одежда на нем постоянно выглядела немного мятой, как это бывает только у англичан.

У Маркуса никогда не имелось настоящей подруги. Он то ли слишком уж был погружен в учебу, то ли просто чересчур застенчив, чтобы ухаживать за женщинами, и он считал сексуальную свободу Лондона в начале семидесятых пугающей. Афины в тот период времени и не помышляли о подобной революции нравов. В первый же месяц после возобновления учебы он познакомился с Софией и сразу решил, что это самая прекрасная девушка из всех, кого он когда-либо видел. Хотя София выглядела вполне светской девушкой, она не позволяла вольностей, и Маркус искренне удивился, когда она приняла его приглашение.

Через несколько недель они уже стали неразлучны, а когда Маркусу пора было возвращаться в Англию, София решила бросить университет и поехать с ним.

– Меня тут ничто не держит, – заявила она как-то вечером. – Я что-то вроде сироты.

Когда Маркус стал возражать, София заверила его, что все так и есть.

– Нет, в самом деле, – сказала она. – У меня есть дядя и тетя, они меня вырастили, но они живут на Крите. Они не станут возражать против того, что я уеду в Лондон.

Больше она ничего не сказала о своем детстве, а Маркус не стал расспрашивать, но настоял на том, что они должны пожениться. Софию не пришлось долго уговаривать. Она полностью и окончательно, со всей страстью влюбилась в этого человека, и у нее не было ни малейших сомнений в том, что он всегда будет с ней.

Однажды холодным февральским днем, когда мороз держался до полудня, они поженились в мэрии в южной части Лондона. Приглашение на эту церемонию, весьма неофициальное, несколько недель стояло на высокой полке над камином в гостиной Марии и Николаоса. Они могли бы увидеть Софию в первый раз после того, как она села на паром и исчезла из их жизни. Жгучая боль брошенности, которую они испытывали так остро, впервые слегка утихла, уступив место ноющей боли понимания. Они отправились на эту свадьбу со смешанным чувством волнения и тревоги.

Но им обоим мгновенно понравился Маркус. София не могла бы найти более доброго, более надежного человека, и они именно этого и желали – увидеть ее довольной и защищенной, пусть даже их радость портил тот факт, что теперь-то уж точно не следовало ожидать возвращения Софии на Крит. Марии и Николаосу понравилась английская свадьба, хотя ей, на их взгляд, недоставало ритуала и традиционности, к которым они привыкли. Все выглядело как обычная вечеринка, если не считать того, что было произнесено несколько речей. Но самым странным показалось им то, что невеста никак не выделялась из гостей, потому что была одета в красный брючный костюм. Мария, совсем не говорившая по-английски, была всем представлена как тетя Софии, а Николаос, владевший английским блестяще, – как ее дядя. Они все время держались вместе, и Киритсис служил переводчиком для своей жены.

После этого они задержались в Лондоне еще на два дня. Мария была просто ошеломлена городом, в котором теперь предстояло жить Софии. Для Марии Лондон был сродни другой планете, местом, непрерывно пульсировавшим шумом автомобильных моторов, заполненным чудовищными красными автобусами и плотными толпами людей, проносившимися мимо витрин с тощими манекенами. Это был город, в котором его обитатели не имели шансов случайно столкнуться с кем-нибудь знакомым. И для Марии это стало первым и последним случаем, когда она покинула родной остров.

Даже выйдя замуж, София продолжала практиковать искусство лавирования между тайной и ложью. Она убедила себя в том, что сокрытие, то есть акт «не рассказывания» чего-либо, – это совсем не то, что неправда, высказанная вслух. Даже когда родились ее собственные дети – первой, всего через год после свадьбы, стала Алексис, – София поклялась себе никогда ничего не говорить им о своей критской родне. Их следовало оградить от их собственных корней и навсегда защитить от бесконечного позора прошлого.

В 1990 году, в возрасте восьмидесяти лет, доктор Киритсис скончался. В британских газетах появилось несколько коротких некрологов, всего в десяток строк, – в них говорилось о вкладе доктора в исследования бациллы лепры. София аккуратно вырезала их и сохранила. Несмотря на то что между супругами Киритсис разница в возрасте была почти в двадцать лет, Мария пережила мужа всего на пять лет. София полетела на Крит, лишь на два дня, на похороны тети, и ее охватило чувство бесконечной вины и утраты. Она наконец осознала, что ее восемнадцатилетнее самолюбие привело к эгоцентризму и неблагодарности, и то, как она покинула Крит много лет назад, явилось с ее стороны ужасным поступком, но теперь было поздно сожалеть об этом. Слишком поздно.

Именно в это время София решила окончательно стереть свое прошлое. Она избавилась от тех немногих вещиц, что остались от матери и тети и хранились в коробке в глубине одного из шкафов, и однажды днем, до того как дети вернулись из школы, стопка пожелтевших конвертов с греческими марками была сожжена в камине. Потом она вынула фотографию дяди и тети из рамки и спрятала за нее те несколько газетных вырезок, что кратко и немногословно описывали жизнь Киритсиса. Эти отчеты о самых счастливых днях супругов стояли теперь вместе с фотографией у кровати Софии – это было все, что осталось от ее прошлого.

Уничтожая материальные свидетельства своей истории, София пыталась сбросить со счетов прошлое, но страх его обнаружения постоянно грыз ее, как некая болезнь, и с годами чувство вины за то, как она обошлась с дядей и тетей, все усиливалось. Оно засело в глубине ее желудка, словно тяжелый камень, – это было сожаление, которое иной раз заставляло Софию ощущать себя физически больной, когда она думала о том, что исправить ничего нельзя. А теперь и ее собственное дитя покинуло дом, и София острее прежнего ощущала боль раскаяния, понимая, что причинила родным непростительные страдания.

У Маркуса хватало ума не задавать лишних вопросов, он уважал желание Софии избегать любых упоминаний о ее прошлом. Но дети росли, и их критская кровь проявлялась все отчетливее: у Алексис были прекрасные темные волосы, а у Ника – черные ресницы, эффектно обрамлявшие его глаза. София постоянно боялась того, что однажды ее дети могут узнать, какими людьми были их предки, и у нее все сжималось внутри. Но теперь, глядя на Алексис, София сожалела о том, что не была более открытой. Она видела, что дочь смотрит на нее изучающе, как будто никогда прежде ее не видела. И в том была только ее вина. София сама превратила себя в незнакомку для детей и мужа.

– Мне очень жаль, – сказала она дочери, – что я никогда раньше не говорила с тобой обо всем этом.

– Но чего ты стыдишься? – спросила, наклоняясь вперед, Алексис. – Это история твоей жизни, но ты-то сама никакой роли в этом не играла!

– Те люди были со мной одной крови и плоти, Алексис. Прокаженные, изменники, убийцы…

– Да ради бога, мама! Кое-кто из них был настоящим героем. Взять только твоих дядю и тетю – их любовь пережила все, а работа твоего дяди спасла сотни, если не тысячи человек. А твой дед? Каким примером мог бы он стать для сегодняшних людей! Никогда не жаловался, никогда ни от кого не отрекался, просто страдал молча.

– Да, но моя мать…

– Ну, я, конечно, рада, что она не была моей матерью, но я не стала бы так уж огульно ее осуждать. Да, она была слаба, но ведь в ней всегда жил бунтарский дух, разве не так? Похоже, ей куда труднее, чем Марии, удавалось делать все то, что она обязана была делать. Но она справлялась.

– Ты слишком снисходительна, Алексис. Анна безусловно была слабой, но разве ей не следовало сопротивляться природным инстинктам?

– Нам всем следует, мама, только не у каждого хватает на это сил. Ну а Маноли сумел воспользоваться ее слабостью насколько мог. Люди ведь всегда так поступают.

Наступила долгая пауза. София беспокойно теребила серьгу в ухе, как будто хотела еще что-то сказать, но не могла набраться храбрости.

– Но знаешь, кто вел себя хуже всех остальных? – произнесла она наконец. – Я. Я повернулась спиной к этим двум добрым, прекрасным людям. Они дали мне все, а я их отвергла.

Алексис была потрясена признанием матери.

– Я просто повернулась к ним спиной, – повторила София. – А теперь уже поздно сожалеть об этом.

Глаза Софии наполнились слезами. Алексис никогда в жизни не видела, чтобы ее мать плакала.

– Ты не должна быть слишком сурова к себе, – прошептала она, придвигая свой стул поближе и обнимая мать за плечи. – Если бы вы с папой обрушили на меня такое, когда мне было восемнадцать, я бы, наверное, поступила точно так же. Вполне понятно, что ты была разгневана и расстроена.

– Но я до сих пор чувствую себя виноватой, и это продолжается уже много лет, – тихо произнесла София.

– Ну, не думаю, что в этом есть смысл. Все в прошлом, мама, – прошептала Алексис, крепче обнимая мать. – Судя по тому, что я узнала о Марии, она, скорее всего, простила тебя. И вы ведь писали друг другу письма, так? Они приезжали на твою свадьбу. Уверена, Мария не затаила горечи, это не в ее натуре.

– Надеюсь, ты права, – ответила София приглушенным голосом, борясь со слезами. Она посмотрела вдаль, на маленький островок, и постепенно взяла себя в руки.

Фотини молча слушала разговор матери и дочери. Она видела, что Алексис пытается заставить Софию взглянуть на прошлое с новой точки зрения, и решила оставить их на какое-то время наедине.

Трагедия Вандулакисов, всем известная, до сих пор обсуждалась в Плаке, и маленькую девочку, потерявшую отца и мать, не забыли те, кто был свидетелем событий той памятной летней ночи. Кое-кто из этих людей до сих пор жил в деревне. Фотини отправилась в бар, перекинулась словечком с Герасимо, и тот сразу принялся энергично жестикулировать, что-то объясняя жене. Они готовы были бросить все дела и отправиться к Фотини – за баром пока мог присмотреть их сын.

Все трое поспешили к таверне.

Сначала София не узнала людей, вдруг появившихся за столиком по соседству с ней и Алексис, но вскоре поняла, что пожилой мужчина нем, и догадалась, кто он таков.

– Герасимо! – воскликнула София. – Я тебя вспомнила! Ты ведь работал в баре, когда я туда приходила?

Герасимо кивнул и улыбнулся. Немота Герасимо всегда очень интересовала маленькую Софию. Она помнила, что немножко побаивалась этого человека, но вспомнила и то, как ей нравился лимонад со льдом, который он готовил специально для нее, когда они с Марией заглядывали в бар, чтобы повидать дедушку.

Вспомнить Андриану Софии оказалось труднее. Теперь Андриана была полной и очень страдала от варикоза, из-за которого носила толстые вязаные чулки, но она напомнила Софии, что в те годы, когда та навещала Плаку, она была подростком. София смутно вспомнила красивую, но довольно апатичную девочку, обычно сидевшую на улице перед баром и болтавшую с подругами, в то время как поблизости бродили мальчишки, старавшиеся привлечь к себе внимание. Фотини снова принесла коричневый конверт с фотографиями, снимки в очередной раз раскидали по столу, и фамильное сходство между Софией, Алексис и их предками стало очевидным.

Таверна в тот вечер была закрыта, но пришел Маттеос, который должен был вскоре принять дело родителей. Он вырос настоящим гигантом, и они с Софией горячо обнялись.

– Как здорово снова тебя увидеть, София! – тепло сказал Маттеос. – Много времени прошло.

Маттеос начал накрывать длинный стол. Ждали еще одного гостя. Фотини днем позвонила своему брату Антонису, и к девяти вечера он приехал из Ситии. Он теперь был совсем седым и сутулым, но у него были все те же темные романтические глаза, которые много лет назад привлекли Анну. Он сел между Алексис и Софией и, утратив после нескольких порций спиртного застенчивость, перестал смущаться того, что ему приходится говорить по-английски после многолетнего перерыва.

– Твоя мать была самой прекрасной женщиной из всех, кого я знал, – сказал он Софии и добавил, словно спохватившись: – Кроме моей жены, конечно. – Антонис немного посидел молча, прежде чем снова заговорить. – Ее красота была и даром, и проклятием. Женщины вроде нее всегда притягивают к себе мужчин и заставляют их выходить за рамки. Но это вовсе не ее вина, ты ведь понимаешь.

Алексис наблюдала за лицом матери и видела, что та действительно поняла.

– Эфхаристо, – тихо произнесла София. – Спасибо.

Было уже далеко за полночь, и свечи почти догорели, когда наконец сидевшие за столом собрались расходиться. Всего через несколько часов Алексис и Софии нужно было отправляться в путь. Алексис намеревалась вернуться в Ханью и встретиться с Эдом, а ее мать хотела сесть на обратный паром в Пирей.

Алексис казалось, что с момента ее приезда сюда прошло много месяцев, хотя миновало всего несколько дней. А для Софии ее визит, пусть он и был мимолетным, имел неоценимое значение. Она обменялась со всеми объятиями, теплыми, как сам этот летний день, и пообещала вернуться на следующий год, чтобы побыть здесь подольше в более спокойной атмосфере.

Алексис отвезла мать в Ираклион, откуда София и должна была отправиться паромом в Афины. Всю дорогу они говорили без передышки. Высадив мать, которая собиралась провести день в городском музее, поскольку паром отходил только вечером, Алексис направилась в Ханью. Она наконец разгадала загадку прошлого, теперь ей следовало побеспокоиться о будущем.

Примерно три часа спустя Алексис добралась до своего отеля. Это была долгая поездка по жаре, и ей отчаянно хотелось чего-нибудь выпить, так что она перешла дорогу и заглянула в ближайший бар, выходящий окнами на берег. Там Алексис увидела Эда, сидевшего в одиночестве и смотревшего на море. Она тихо подошла к нему и села напротив. Скрип ножек ее стула вернул Эда к реальности, и он, слегка вздрогнув, повернул голову.

– Какого черта, где ты была?! – тут же закричал он.

После того сообщения, которое отправила ему Алексис четыре дня назад и в котором говорилось, что она задержится в Плаке на пару ночей, она ему не звонила. И ее мобильник был выключен.

– Послушай, – начала Алексис, понимая, что была не права, скрываясь от Эда, – мне действительно жаль. Все это очень важно для меня, и я как-то утратила чувство времени. Потом еще приехала мама, и…

– О чем ты говоришь? Куда приехала твоя мама? Так вы там устроили нечто вроде семейного воссоединения или что-то в этом роде и ты просто забыла мне об этом сообщить? Вот уж спасибо!

– Послушай, – снова начала Алексис, – это действительно очень важно…

– Да какого черта, Алексис! – саркастически выдохнул Эд. – Что вообще важнее? Удрать, чтобы повидаться с матерью, к которой ты можешь приходить каждую неделю дома, или провести отпуск со мной?

Эд и не ожидал ответа на этот вопрос. Он уже встал и, повернувшись к Алексис спиной, отправился к стойке бара, чтобы взять себе еще выпивки. Алексис видела весь его гнев и негодование, и пока Эд не вернулся обратно, она быстро поднялась и молча ускользнула. Ей понадобилось всего несколько минут, чтобы зайти в отель, сложить в сумку одежду, схватить с прикроватной тумбочки пару книг – и написать записку Эду.

Прости, что все так закончилось. Ты никогда не хотел слушать.

Она не добавила ни «любящая Алексис», ни «целую». Это был конец. Теперь Алексис могла признаться себе в этом. Никакой любви не осталось.

Глава 27

Вскоре Алексис уже ехала обратно в Ираклион. Было около четырех часов дня, а она собиралась добраться до города к семи, как раз вовремя, чтобы вернуть взятую напрокат машину и успеть на паром, отходивший в восемь вечера.

Проезжая по ровной дороге, повторявшей изгибы берега и позволявшей наслаждаться прекрасным видом моря, Алексис ощутила прилив настоящей эйфории. Слева от нее все было синим: лазурное море и сапфировое небо. И почему говорят: «Чтобы ты посинел», гадала Алексис. Это же такой прекрасный цвет! Ясное небо и сверкающая вода словно сливались с ее экстатическим чувством благополучия.

Окна машины были опущены, теплый ветер продувал все насквозь, волосы Алексис взлетали за спиной, как некая темная волна, и она громко и страстно распевала «Brown-Eyed Girl», почти не прислушиваясь к звукам кассеты, что крутилась в дешевом магнитофоне автомобиля. Эд ненавидел Вана Моррисона.

Это опьяняющее путешествие длилось чуть больше двух часов, и когда Алексис неслась вперед, выжимая скорость в страхе опоздать на паром, она совсем не чувствовала грусти расставания с Эдом.

Предельно быстро управившись с возвратом машины, Алексис купила билет на паром и взбежала по трапу. Алексис была прекрасно знакома вонь дыма, что приветствовала пассажиров, садившихся на любой греческий паром, но она знала: через час или два она к этому привыкнет. Машины еще продолжали въезжать на палубу, и погрузка товаров тоже не закончилась, все это сопровождалось громкими криками темноволосых мужчин, говоривших на языке, который, к стыду своему, Алексис до сих пор почти не знала. Но в данной ситуации это, пожалуй, и к лучшему. Она увидела дверь, на которой было написано: «Для пассажиров без машин», и с благодарностью скрылась за ней.

Где-то здесь, на пароме, Алексис должна была найти мать. На судне было два больших салона, один для курильщиков, второй, куда менее наполненный пассажирами, для некурящих. Во втором устроилась компания американских студентов, а в первом находились несколько больших семейных групп, возвращавшихся на материковую Грецию после отдыха на Крите. Греки были очень шумными, и казалось, что они ссорятся друг с другом, хотя на самом деле они, скорее всего, просто обсуждали, съесть им сэндвичи сейчас или немного позже. Алексис не обнаружила матери ни там ни там и потому поднялась на палубу.

В угасающем дневном свете Алексис увидела Софию вдали, ближе к носу парома. Она сидела в одиночестве, маленькая дорожная сумка стояла у ее ног. София смотрела на мигавшие вдали огни Ираклиона и на мощные, с арочными проемами стены арсенала – он был построен венецианцами. Крепость XVI века, охранявшая залив, выглядела так, словно ее возвели только вчера.

Днем раньше Алексис изумилась, внезапно увидев свою мать. На этот раз настала очередь Софии широко открыть глаза при виде дочери.

– Алексис! Что ты здесь делаешь? – воскликнула она. – Я думала, ты вернулась в Ханью.

– Я и вернулась.

– Но тогда почему ты здесь? А где Эд?

– В Ханье. Я его там оставила.

Объяснять тут было нечего, но Алексис хотелось поговорить.

– Все кончено. Я наконец поняла, как все это было бессмысленно, скучно, – начала она. – Когда я сидела там, в Плаке, и слушала, как Фотини описывает вашу семью, рассказывает, через что всем пришлось пройти, меня прежде всего поразило то, как сильно все они любили друг друга. В болезни и здравии, в богатстве и бедности, пока смерть не разлучала их… Я знаю, что ничего подобного я не чувствую к Эду – и уж определенно не почувствую лет через двадцать или хотя бы через десять.

За все те десятилетия, что София провела вдали от людей и места, где она выросла и где о ней заботились, она никогда не формулировала всего этого так четко. Дочь заставила ее посмотреть на собственных предков так, словно они были участниками некоего драматического представления. Наконец-то София увидела не унижение, а героизм, не вероломство, а страсть, не проказу, а любовь.

Все теперь вышло на свет, раны были выставлены наружу и наконец получили возможность исцеления. И ничего постыдного в них не было. Софии больше не нужно было что-то скрывать, впервые за двадцать пять лет она не стала сдерживать слезы.

Пока неуклюжий паром медленно удалялся от залива, время от времени пронзая гудком тихий ночной воздух, Алексис и София стояли у поручней, и легкий ветер овевал их лица. Взявшись за руки, мать и дочь смотрели вдаль, через потемневшую воду, пока огни Крита не растаяли вдали.

* * *

Лепра – проблема, перешедшая в XXI век

Проказа – одна из древнейших в мире болезней. Если ее не лечить, она может искалечить тело человека и сделать его инвалидом. В 1980-х годах наконец появилось эффективное комбинированное лечение.

Но вакцины, которая защитила бы человека от проказы, до сих пор не существует, потому что до сих пор нет достаточных знаний ни о самой болезни, ни о том, почему одни люди обладают природным иммунитетом к ней, а другие – нет.

В мире каждые две минуты одному человеку ставится такой диагноз, его начинают лечить от проказы. Но многие заболевшие еще до постановки диагноза оказываются изувеченными.

Несмотря на возможность полного излечения, миллионы человек по всему миру до сих пор страдают от последствий проказы. Люди зачастую по-прежнему подвергаются дискриминации и изгоняются из общества из-за своей болезни или из-за того, что заболел кто-то в их семье.

Помощь прокаженным

С лепрой, нищетой и предрассудками борются международные благотворительные фонды. Они помогают тем, кто страдает от древнейших и наиболее запущенных болезней, включая проказу. Фонды заботятся не только о том, чтобы люди получали лечение, но и поддерживают больных, стараясь улучшить их жизнь.

Первый такой фонд, занимающийся профилактикой, лечением и помощью прокаженным, был создан в 1924 году.

На то, чтобы оградить от дискриминации человека, излечившегося от лепры, требуется в среднем двадцать пять фунтов стерлингов.

Фонды добились того, что правительства разных стран стали проявлять заботу о прокаженных. Также фонды публикуют результаты академических исследований болезни и помогают врачам на местах ознакомиться с ними.

Однако этого явно недостаточно, учитывая то, что каждый год более миллиона человек не только страдают от проказы, но и подвергаются дискриминации из-за своей болезни. Если бы фонды имели больше финансовой поддержки, их работа стала бы значительно эффективней.

Подробную информацию вы можете найти на сайте: www.lepra.org.uk или Lepra, 28 Middleborough, Colchester, Essex C01 1TG.

Март 2013 года

Сноски

1

Воды, пожалуйста (греч.).

2

Лев. 13: 43, 44, 45.

Content

Виктория Хислоп
Остров

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Часть 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть 3

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Часть 4

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Сноски