В дни войны и мира

Петров Михаил Иванович

Глава первая. Неожиданное назначение

У быстротечного времени немало измерений. Мне же, вспоминая теперь свою комсомольскую юность, нелегкую, но до боли дорогую, как, впрочем, наверное, и у всех моих сверстников, поневоле приходится применять такую величину его измерения, как десятилетие. Да, немало десятков весен миновало с той поры! И все же в памяти довольно четко сохранились многие события тех далеких лет. Еще бы! Ведь это были годы мечтаний, мужания и напряженного труда.

Вспоминаю свою работу на лесозаготовках, учение на воднотранспортном отделении Малмыжского леспромуча, сплав по рекам Шабанке, Вятке, Каме и Волге, затем снова короткую учебу в Поволжском лесотехническом институте, которая была прервана работой в марийском областном «Автодоре». А с февраля 1936 года у меня, внука бурлака и сына лоцмана лесосплава, начался новый этап в жизни: я стал курсантом Ярославского военно-хозяйственного училища.

Итак, 1936 год я считаю началом своей военной биографии. Ее мне заботливо помогали выписывать первый командир отделения Соловьев, старшина роты Тираспольский, комвзвода Филатов и ротный Решетников. Много добрых семян посеяли в мою душу преподаватели Васильцов и Литвинов, полковой комиссар Лазарев, комбриг Михайлов и другие — щедрые сердцем люди, вдумчивые воспитатели. Это при их непосредственной помощи мы, курсанты, готовили себя к будущей многотрудной командирской деятельности.

Не погрешу против истины, если скажу, что тогда и я, и многие другие мои однокурсники просто были одержимы мечтой поехать после выпуска служить в «край далекий, но нашенский» — на Дальний Восток. И когда готовились к выпускным экзаменам, то тешили себя надеждой на исполнение именно этого своего желания.

Но все повернулось по-иному. Перед выпуском нам, курсантам Александру Рудакову, Александру Буину и мне, был преподнесен сюрприз. Нас троих вызвали в строевой отдел училища и объявили, что мы… направлены на работу в Комитет Обороны при Совете Народных Комиссаров СССР.

В Комитет Обороны мы явились 1 сентября 1937 года. Как говорится, с первым школьным звонком. И так же, как первоклассники, испытывали некоторую робость. Ведь для нас все здесь было новым и непривычным.

На комсомольский учет нас поставили в комитете ВЛКСМ Управления делами Совета Народных Комиссаров СССР. В этой связи вспоминаются первые собрания, на которых мы присутствовали. В нашей организации были в основном молодые работницы из отделов обслуживания, несколько гражданских ребят да мы, трое лейтенантов. Но какой круг вопросов мы поднимали! Каждое собрание здесь служило хорошей школой, проверкой на принципиальность, честность и гражданственность. Молодые люди, едва ли не вчера пришедшие в госаппарат от станка, трактора или из учебного заведения, оценивали повседневные личные и общественные дела по большому счету.

У руководства комсомольским коллективом стояли тогда такие опытные вожаки молодежи, как Миша Смиртюков (ныне М. С. Смиртюков — Герой Социалистического Труда, Управляющий делами Совета Министров СССР), Наташа Кутилина и другие. Обладая развитым чувством ответственности за порученное им дело, высокой личной дисциплинированностью, они и нас приучали к этому.сс-20

* * *

Итак, жаркие споры на комсомольских собраниях, посвящение в секреты еще новой для нас работы, молодежные маевки и военизированные походы — все было для нас, повторяю, хорошей школой. Больше того, мы видели, что в большом и слаженном коллективе госаппарата существуют и развиваются добрые традиции преемственности. Старшие товарищи, требовательные и чуткие, умудренные большим жизненным и политическим опытом, щедро передавали молодежи свои знания и навыки. Я и по сей день с огромной благодарностью вспоминаю Василия Павловича Корнилова и Николая Андреевича Шабельника. Помнятся их неназойливые, но поучительные напоминания о том, что все мы — люди государственные, что нам совестью и долгом определено по-государственному относиться к любому заданию.

Нас, молодых лейтенантов, кроме служебных приобщали еще и к общественным делам. А их, этих дел, особенно прибавилось в конце 1937 года, когда страна начала готовиться к первым выборам в Верховный Совет СССР. Нам давались задания выступать с беседами перед избирателями Ленинского района столицы. Выезжали мы и в колхозы Можайского района.

А вскоре мы стали получать постоянные поручения. Меня, например, избрали заместителем секретаря комитета ВЛКСМ Управления делами СНК и обязали вести сектор оборонно-массовой работы. Так, одновременно осваивая свои и служебные, и комсомольские обязанности, мы утрачивали робость новичков, обретали уверенность в своих силах.

Уже в те годы проглядывались алчные устремления гитлеровской Германии к захвату территорий других государств, была видна ее активная подготовка к войне. Кроме того, грозовые тучи сгущались и на наших восточных границах. Это понималось и трезво оценивалось партией большевиков и Советским правительством. И делалось все возможное для отпора агрессору, для создания сильного экономического и военного потенциала страны.

Эти усилия партии и правительства видны хотя бы, из тех решений, что принимались в Комитете Обороны при СНК СССР. А на его аппарат возлагались исключительно ответственные задачи. Комитет Обороны, например, держал связь с Наркоматом обороны, военными и промышленными наркоматами и ведомствами. Словом, ритм нашей службы и жизни был не только четким, но и довольно напряженным.

Работать приходилось помногу. Обычно на службу мы приходили к 10 часам утра, а уходили почти всегда с новой зарей.

Мне по роду служебных обязанностей (сначала секретаря, а затем и старшего секретаря) часто приходилось действовать в контакте с секретариатами А. И. Микояна, В. Я. Чубаря и других партийных и советских деятелей. И вот однажды (дело было поздно вечером), проходя по коридору, который вел к кабинету Председателя СНК СССР, я неожиданно увидел идущих мне навстречу членов Политбюро ЦК ВКП(б). Вместе с И. В. Сталиным шли К. Е. Ворошилов, А. И. Микоян… Понятное дело, вначале я оробел. Но тут же, взяв себя в руки, встал по стойке «смирно», держа равнение на Сталина. Тот, приблизившись, слегка приподнял руку и с улыбкой поприветствовал стушевавшегося лейтенанта. Так впервые Я увидел Иосифа Виссарионовича.

Мы, комсомольцы Управления делами СНК, умели не только хорошо работать, но и выкраивать из довольно скромного, как уже говорилось, бюджета свободного времени те считанные часы, которые без остатка отдавались культурному отдыху. Так, по мере возможности устраивались коллективные выходы: в театры или кино. А затем мы горячо спорили о новых направлениях в искусстве, традициях, личных вкусах. К общему мнению подчас и не приходили. Но споры давали богатейшую пищу для размышлений.

Нередко свои выходные дни посвящали и оборонно-массовой работе. А для этого были большие возможности. Комендатурой Московского Кремля, например, нам предоставлялся первоклассный стрелковый тир. Туда кроме нас, ребят, ходили и девушки. И надо заметить, что иные из них, такие, как Клава Карпейчик, Татьяна Нахалова, Соня Иванова, Ася Есипова, Клава Антонова, Валя Морозова и другие подчас давали нам сто очков вперед, показывая отменные результаты. Короче говоря, они по праву носили почетный по тем временам значок «Ворошиловский стрелок».

Но оборонно-массовая работа у нас, вполне понятно, не ограничивалась только стрелковой подготовкой. По решению нашего комитета комсомола на Тушинском аэродроме неоднократно организовывались и учебные, так называемые «провозные», полеты на самолетах У-2. В этой связи мне особенно запомнился мой первый полет. Ибо из-за бесшабашного удальства все чуть не кончилось трагически. Дело в том, что, сев во вторую кабину, я не счел нужным укрепиться привязными ремнями. Рассчитывал на полет по прямой. А летчик решил, очевидно, испытать мой вестибулярный аппарат, поэтому, набрав высоту, начал закладывать крутые виражи. Мои громкие испуганные крики из-за шума мотора до него не доходили, пилот увлеченно продолжал свои «испытания». Ну а я (и откуда только такая цепкость взялась!), намертво стиснув в руках концы привязных ремней, ждал, когда полет наконец завершится…

И еще помню, что, когда пилот посадил самолет и обернулся, лицо его побелело. Увидев мои буквально прикипевшие к концам ремней руки, он все понял…

В зимнее время у нас часто устраивались лыжные переходы. Для мужчин — на дистанцию 45 километров, для женщин — около 20. Помнится, первый такой переход мы решили провести без тренировки. «А что, — шумели самые задорные, — мы да не сможем?! Даешь переход!»

Ответственным за это мероприятие комитет комсомола назначил меня. Обращаюсь к своему непосредственному начальнику, секретарю Комитета Обороны Ивану Андреевичу Сафонову. Нас, мол, восемь человек. Команда крепкая, все и без тренировки пройдут дистанцию. Прошу вашего разрешения на старт. И. А. Сафонов дал «добро». Правда, строго предупредил: чтобы ни одного обморожения! Иначе, дескать, три шкуры спущу с вас как со старшего команды.

Находившийся здесь же, в кабинете, Иван Алексеевич Лихачев на эту его шутливую угрозу усмехнулся, сказал:

— Иван Андреевич, да откуда же вы три шкуры-то у него возьмете? Он же и в одной еле держится.

В словах И. А. Лихачева была доля правды. Да, я не был тогда богатырем. От напряженной работы, систематических недосыпаний не только я, но и другие мои товарищи заметно потеряли в весе, выглядели довольно-таки миниатюрными…

Но вот все напутствия получены. Для страховки своей команды я все-таки попросил выделить автомашину. Водителю ее поставил задачу двигаться по маршруту нашего лыжного перехода, делая остановки через каждые пять километров. Мало ли что! А ну как придется подбирать неудачников?!

И эта предусмотрительность оказалась весьма кстати, ибо уже после двадцатого километра с лыжни сошли первых два незадачливых спортсмена, через пять километров команда недосчиталась еще трех… В итоге к финишу пришли только Саша Рудаков, Костя Лопатин да я. И то — замыкающим.

— Ну и как? Даешь еще один поход без тренировки? — подшучивали над нами на финише, видя, что мы едва переставляем потертые, непослушные ноги.

Что ж, урок нам был преподан. Оставалось радоваться лишь тому, что никто из нашей «крепкой» команды не обморозился.

В 1938–1939 годах произошло разукрупнение наркоматов в связи с появлением новых отраслей промышленности, в том числе и оборонных. А это повлекло за собой увеличение аппарата Управления делами СНК СССР.

Больше стало работы и у нашего комитета ВЛКСМ, так как нам ВЛИЛОСЬ много новых молодых работников. С каждым из них нужно было познакомиться поближе, а не ТОЛЬКО по анкетным данным. Вот нам, членам комсомольского комитета, и пришлось беседовать с новичками, помогать им советом и делом, вводить в курс их служебных обязанностей.

Конечно, и наша комсомольская организация, насчитывавшая в своем составе не одну сотню членов ВЛКСМ, тоже требовала к себе постоянного и самого пристального внимании. И оно нам уделялось как самими управляющими делами СНК Потруничевым и Чадаевым, так и партийным комитетом, который в то время возглавлял Панкратов.

Не оставался в стороне и секретарь Комитета Обороны Сафонов. Он также находил время бывать на комсомольских собраниях, на заседаниях комитета ВЛКСМ, когда там обсуждались вопросы служебной и оборонно-массовой работы.

Партком также не раз заслушивал на своих заседаниях отчеты секретаря комсомольского комитета. Мне как его заместителю тоже приходилось докладывать на парткоме о ходе оборонно-массовой работы среди молодежи.

Но забывали мы и о нашей смене — юной пионерии. Мы, члены комитета ВЛКСМ, нередко выезжали в пионерские лагеря, где помогали проводить спортивные мероприятия, устраивали с детворой военизированные игры.

А обстановка в мире тем временем все больше накалялась. На наших восточных границах, в районе озера Хасан, японская военщина спровоцировала в 1938 году, вооруженный конфликт. В 1939 году произошли известные события на реке Халхин-Гол. А мюнхенский сговор Лондона, Парижа, Берлина и Рима позволил фашистской Германии в короткий срок оккупировать Чехословакию.

Исходя из всего этого, наша партия на своем XVIII съезде предупредила о необходимости соблюдения предельной бдительности, объединения сил в борьбе против агрессии фашизма. Нарком обороны СССР К. Е. Ворошилов, выступая на съезде и разоблачая происки международного империализма, говорил, что мировая буржуазия ищет выхода из тупика неразрешимых противоречий в озверелом фашизме, предоставляя ему свободу действий. Она поощряет его военные авантюры, подталкивает на борьбу с Советским Союзом. И мы, подчеркивал нарком, должны быть готовы к этой борьбе.

1 сентября 1939 года гитлеровские войска вторглись уже на территорию Польши. Грянула вторая мировая война. И чтобы предотвратить дальнейшее продвижение германских агрессоров, спасти от фашистского порабощения наших единокровных братьев — западных украинцев и белорусов, а вместе с тем и обезопасить государственную границу СССР на западе, в сентябре 1939 года советские войска взяли под свою защиту население Западной Белоруссии и Западной Украины. Затем было вступление Прибалтийских республик Эстонии, Латвии и Литвы в состав СССР, освобождение нами летом 1940 года Бессарабии и Северной Буковины, советско-финляндский военный конфликт 1939–1940 годов…

Да, мы не хотели войны. По она тем не менее вплотную приблизилась к нашим границам.

* * *

В это предгрозовое время Ленинский комсомол, конечно, не оставался в стороне от всех тех мероприятий, которые проводили партия и Советское правительство, укрепляя оборонную мощь нашего государства. Молодежь училась военному делу в школах, клубах, на призывных учебных пунктах. Нередко практиковались военизированные походы комсомольцев, во время которых были и «сражения», и действия в условиях «воздушного и химического нападения» врага. В Москве такие учения проводил каждый райком ВЛКСМ. В конце августа 1939 года, например, из молодежи столицы были сформированы (естественно, временно) 23 полка, которые совершили военизированные походы, посвященные XXV Международному дню молодежи.

Я тоже участвовал в этом мероприятии. Больше того, мне поручили руководить походом и учением одного из полков, сформированного из комсомольцев Ленинского района. Как сейчас помню, 15-километровый марш мы со вершили от стадиона «Труд» через Даниловскую площадь и дальше по Варшавскому шоссе. По пути отрабатывали отражение «химического нападении» противника, защитные меры при «воздушном нападении», организовали встречный «бои». А по возвращении — снова на стадион «Труд», сделали детальный разбор действий каждого подразделения полка.

На марше полк был даже сфотографирован, а снимок с учений на следующий день поместила газета «Вечерняя Москва».

Но не только этим памятен мне 1939 год. Партийной организацией Управления делами СНК СССР и Ленинским райкомом города Москвы я был тогда же принят кандидатом в члены ВКП(б), зачислен на заочное отделение в Военно-хозяйственную академию.

Итак, к напряженнейший работе добавилась еще и заочная учеба. А это не только ночные бдения над учебниками, но и вызовы в академию на экзаменационные сессии.

Первый такой вызов последовал весной 1940 года. Поехал в Харьков (академия размещалась в этом городе) с моим сослуживцем Мефодием Коржевым, тоже слушателем-заочником командно-штабного отделения. Разместили нас в доме № 10 по Сумской улице. С утра занимались здесь самоподготовкой, поскольку учебные аудитории были еще заняты слушателями стационарных факультетов. А затем восемь часов подряд, до 23.00, слушали лекции.

Такая учебная нагрузка теперь, по прошествии многих лет, была бы мне, конечно, уже не по плечу. А тогда это переносилось сравнительно легко. Сказывались молодость и неуемная жажда знаний.

После учебных сборов должна была наступить пора экзаменов. И вдруг буквально накануне их — новость. Из Москвы сообщили по телефону, что я должен немедленно вернуться в столицу в связи с моим назначением во вновь формируемый секретариат Председателя Комитета Обороны и заместителя Председателя СНК СССР К. Е. Ворошилова.

Тут же докладываю в Москву, что у меня впереди двухнедельные экзамены. Как быть? Ответ короток: на это мне дается четверо суток. Четверо суток вместо двух недель!

И все-таки я уложился и в этот предельно сжатый срок. Правда, пришлось работать, как говорится, по сорок восемь часов в сутки. Вознаграждением же стал высший балл по всем учебным дисциплинам первого курса.

Да, в Москве меня ждала новая работа. Секретариат К. Е. Ворошилова возглавил полковник Леонид Андреевич Щербаков. В него кроме меня и нескольких служащих вошли подполковник Л. М. Китаев и старший лейтенант С. В. Соколов.

Организационный период в секретариате оказался довольно напряженным. Кстати, он как раз совпал с выполнением одного срочного и ответственного задания. Дело в том, что Клименту Ефремовичу Ворошилову было тогда поручено возглавить работу, связанную с присвоением высшему командному составу Красной Армии генеральских и адмиральских званий, введенных Указами Президиума Верховного Совета СССР от 7 мая 1940 года. И на долю его секретариата в этой связи выпала большая подготовительная работа. Ведь требовалось в кратчайший срок отработать для комиссии солидное число документов.

И всё-таки мы справились и с этой работой, выполнили ее успешно и в срок.

Наш секретариат не был велик по численности, но он довольно быстро принял облик дружного и по-настоящему работоспособного коллектива. На первых порах большую помощь нам оказал генерал-лейтенант Р. П. Хмельницкий, длительное время трудившийся тоже под началом Климента Ефремовича Ворошилова. А уже затем мы и сами отработали, так сказать, свои формы и методы секретариатского труда.

Работать приходилось много. Широкая популярность Климента Ефремовича общеизвестна. И к нам в секретариат на его имя шла масса писем. Особенно обилен их поток был в канун шестидесятилетия К. Е. Ворошилова. Письма и поздравления приходили не только от его личных друзей и знакомых, но и от коллективов учреждений и организаций, с заводов и фабрик, из воинских частей, училищ и академий, от комсомольцев, пионеров. Короче говоря, со всех концов нашей необъятной страны. И мы с Сергеем Васильевичем Соколовым едва успевали готовить даже их перечень для доклада маршалу.

Немало было писем и иного рода: с советами, предложениями, жалобами и просьбами. Часть из них мы (естественно, ознакомившись с содержанием) направляли в государственные, партийные, военные и местные органы для принятия должных мер. А затем внимательно контролировали их прохождение.

Но многие из тех сотен писем, которые ежедневно шли В адрес Климента Ефремовича, докладывались лично ему. Просьбам трудящихся он уделял очень большое внимание. Тщательно изучал каждую корреспонденцию, обращался за содействием в соответствующие органы по таким, например, вопросам, как зачисление добровольцами в Красную Армию, создание семейных боевых экипажей (была, помню, даже танковая рота братьев Михеевых), внедрению рационализаторских предложений, направленных на улучшение боевой подготовки войск. Занимался и вопросами быта, особенно питания, бойцов и командиров, разрешением нужд семей военнослужащих, устройством их членов на работу по специальности, предоставления им льгот и т. д. Словом, любое обращение граждан к К. Е. Ворошилову рассматривалось им всегда объективно. И там, где это было необходимо, автору письма оказывалась немедленная помощь.

* * *

Глубокая осень 1940 года. С представителем парткома Управления делами СНК СССР Е. И. Зверевой едем на улицу Большая Полянка, где размещается Ленинский райком. Там мне предстоит получить партийный билет.

Евдокию Ивановну, мою спутницу, мы все уважаем за исключительное трудолюбие, скромность и отзывчивый характер. Во взаимоотношениях с товарищами она всегда требовательна, но справедлива. От ее зоркого глаза не ускользает любая недоделка, неточность. И тогда горе тому, кто виноват в этом. Е. И. Зверева спуску ему не даст, пропесочит по-настоящему.

Но все же никто и никогда на нее не обижается. Ибо мы видели, что и к себе Евдокия Ивановна применяет ту же меру строжайшей ответственности.

— Так вот, Михаил Иванович, — говорит мне Е. И. Зверева дорогой, — мне поручено представить и высказаться о вас в райкоме партии. Захваливать не буду, это не в моем характере, но что о вас знаю, — скажу.

Я и не жду от Евдокии Ивановны другого. Ведь понимаю: с коммунистов все спрашивается в двойной, а то и в тройной мере…

Вспоминаю: безгранично радостным явился для меня тот день, когда я получил комсомольский билет. Произошло это в городе Малмыже в 1931 году. И все же ноябрьский день 1940 года, когда мне вручили партийный билет, стал еще более памятным. Из райкома я вышел окрыленный. Еще бы! Ведь с этой минуты я — полноправный член нашей родной Коммунистической партии большевиков!

А несколько раньше со всей своей семьей я побывал в родной деревне Шеча, что в Кировской области. Повидался с отцом, матерью, другими родственниками, друзьями детства. Рассказал, что после отпуска меня будут принимать из кандидатов в члены ВКП(б). Отец, услышав это, еще больше посерьезнел, сказал строго:

— Вступай без сучка и задоринки, понял? Да чтобы нашу фамилию не опозорил. Потом обо всем расскажешь.

Милый отец! Несмотря на строгость наказа, он жил надеждой на будущую встречу с сыном-коммунистом. Верил, выдюжит, поборет все сильнее подтачивающий его недуг. Но не дожил…

Не довелось мне снова увидеться и с другом детства Максимом Ивановичем Устиновым, ставшим, кстати, еще и моим свояком. В огне Сталинградской битвы он пал, сраженный вражеской пулей…

Но это будет потом. А пока же я, получив партийный билет, с еще большей энергией включился в работу. Правда, весной 1941 года вдруг почувствовал сильное недомогание. Крепился как мог, но потом все же вынужден был обратиться к врачам. Диагноз они поставили короткий: нервное перенапряжение. Так в первых числах июня я оказался в Болшевском санаторном отделении. Здесь-то и застала меня суровая весть: началась Великая Отечественная война.

Глава вторая. Северо-Западное направление

О начале войны мы узнали так: 22 июня в 12 часов дня из громкоговорителей вдруг донеслись слова о том, что фашистская Германия вероломно, без объявления войны, начала боевые действия против Советского Союза. «Это неслыханное нападение на нашу страну является беспримерным в истории цивилизованных народов вероломством… Вся ответственность за это разбойничье нападение на Советский Союз целиком и полностью падает на германских фашистских правителей… Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами» — говорилось далее в заявлении первого заместителя Председателя Совнаркома СССР, Наркома иностранных дел В. М. Молотова.

Итак, воина! А это для каждого военнослужащего значит, что он, где бы ни находился, должен срочно явиться к свою часть. Поэтому, не теряя времени, и наша группа командиров, во главе с комбригом И. Е. Колеговым, тоже работником аппарата Комитета Обороны, на грузовом автомобиле помчалась из Болшева в Москву.

Домой забежал буквально на несколько минут. И сразу же направился на службу. Здесь уже все были в сборе.

Да, мы отчетливо понимали, что для Родины настал час великих испытаний. И горели желанием сделать все возможное для ее защиты.

Уже на следующий день мы узнали, что Маршал Советского Союза К. Е. Ворошилов назначен членом Ставки Главного Командования (с 8 августа — Ставка Верховного Главнокомандования), а затем введен и в состав Государственного Комитета Обороны (ГКО).

В те дни Климент Ефремович часто и надолго отлучался на различные заседания и совещания, проводившиеся на самом высоком уровне, отдыхал урывками. И все же был предельно собран, спокоен, не давал никому из окружающих его людей ни малейшего повода для какой либо нервозности. И его уверенность, спокойствие передавались как помощнику маршала полковнику Л. А. Щербакову, так и нам, остальным сотрудникам секретариата. Поэтому-то и в работе не было срывов, ритм ее оставался четким.

Припоминаю отъезд К. Е. Ворошилова в Могилев, где он должен был выполнить ответственное задание Ставки. Время тогда было очень тяжелым. Немецко-фашистские войска, имея превосходство в танках и авиации, сумели совершить в тот период глубокий прорыв на флангах советских войск и стали угрожать нашим частям окружением в районе Гродно, Белосток, Бельск. Требовалось срочно создать новые оборонительные рубежи на Березине и Днепре и задержать на них гитлеровские полчища. Ведь нам тогда дорог был каждый час.

И надо сказать, что с этой задачей К. Е. Ворошилов справился, оборонительные рубежи в основном были созданы. И сыграли свою положительную роль. Но каких усилий это стоило! «Моя поездка, — писал впоследствии маршал, — явилась кратковременной — с 27 июня по 1 июля 1941 года, — но она была настолько тяжелой и напряженной, что стоила мне, по всей вероятности, многих лет жизни».

Добавлю, что во время этой поездки большую помощь Клименту Ефремовичу оказал маршал Б. М. Шапошников. Он принял участие в разработке плана обороны Могилева, в подготовке мероприятий по развертыванию партизанской борьбы в тылу немецко-фашистских войск на территории временно оккупированных областей Белоруссии.

По возвращении с фронта Климент Ефремович пробыл в Москве опять же недолго. Дело в том, что 10 июля его назначили главнокомандующим войсками Северо-Западного направления и он в тот же день специальным поездом убыл в Ленинград, взяв с собой полковника Л. А. Щербакова, подполковника Л. М. Китаева и меня. Остальные работники секретариата остались в Москве, чтобы оттуда держать связь с маршалом по неотложным делам.

И вот мы уже на пути в Ленинград. В одном поезде с нами едут командиры и военные инженеры, многие из которых впоследствии будут назначены на вакантные должности в формируемый штаб главнокомандующего Северо-Западным направлением. Остальные станут руководителями оперативных групп, возглавят фортификационные работы в укрепрайонах.

Мы уже знаем, что членом Военного совета направления назначен А. А. Жданов, а начальником штаба М. В. Захаров.

В дороге люди, как всегда, довольно быстро находят общий язык. Всех нас тревожат думы о семье, о родных и близких, о том, что ждет нас впереди, там, у огненного края войны. Каждый думает об опасности, нависшей над Родиной, о том, как лучше выполнить свой долг солдата, чтобы внести и личную лепту в дело разгрома немецко-фашистских захватчиков.

Мы знаем, что наглость гитлеровцев не имеет границ. Так, их самолеты гоняются буквально за каждым человеком, машиной, снижаясь до предельно малой высоты. И иногда жестоко расплачиваются за эту наглость. Например, на подходе к станции Гряды мы увидели горящий на земле фашистский истребитель. Оказывается, на бреющем он врезался в телеграфный столб и взорвался.

11 июня мы прибыли в Ленинград. Лично я попал сюда впервые, поэтому с любопытством оглядывался по сторонам. Так вот он какой, этот город, колыбель Великой Октябрьской социалистической революции! Величественный, гордый, а сейчас еще и по-военному строгий, словно бы настороженный.

А на дальних подступах к городу на Неве уже шли ожесточенные бои. Наши войска сковали здесь почти всю группу вражеских армий «Север», в которую входило 29 дивизий, в том числе 6 танковых и моторизованных. Эта группа армий имела задачу разгромить советские войска в Прибалтике и уже после этого во взаимодействии с частью сил группы армий «Центр», а также войсками, наступавшими из Финляндии, захватить Ленинград и Кронштадт. Группу армий «Север» поддерживало 760 боевых самолетов 1-го воздушного флота. Кроме того, из юго-восточной части Финляндии наступали две финские армии, включавшие в себя 15 пехотных (в том числе одну немецкую) дивизий. Эти армии намеревались соединиться с немецко-фашистскими войсками на реке Свирь и в районе Ленинграда. Финскую группировку поддерживали с воздуха 5-й немецкий воздушный флот (240 самолетов) и собственно финские ВВС (307 самолетов).

Как видим, силы врага были огромны. И все-таки дела у гитлеровцев шли не так, как бы им этого хотелось. Каждый километр захваченной ими советской земли давался большой кровью.

Естественно, несли потери и защитники Ленинграда. Но в их ряды тут же вливались новые силы. Откуда они брались? На этот счет нам поведали, что уже в начале войны горком партии решил создать так называемую Ленинградскую армию народного ополчения (ЛАНО) из расчета по одной дивизии от каждого из городских районов.

По первому же зову партии ленинградцы взялись за оружие. Подчас из одной семьи в ополчение записывались по три-четыре человека. А участница гражданской войны Анна Джуль пошла защищать подступы к Ленинграду тогда, когда в армии уже находились восемь ее братьев и муж.

Командующим ЛАНО был назначен генерал-майор А. И. Субботин, членом Военного совета — заведующий орготделом горкома Л. М. Антюфеев, начальником политотдела стал старый партиец И. А. Верхоглаз, а начальником штаба — полковник М. Н. Никитин.

13 июля 1941 года бюро Ленинградского горкома партии сочло необходимым создать как бы второй эшелон ЛАНО — резервную армию народного ополчения, предназначенную для непосредственной обороны города. В нее вошли рабочие отряды, батальоны, даже стрелковые бригады, а также специальные отряды по охране промышленных предприятий.

По коренным вопросам формирования дивизий народного ополчения, обучения и вооружения их личного состава Военный совет ЛАНО получал необходимые рекомендации и указания как от маршала К. Е. Ворошилова, так и от члена Военного совета Северо-Западного направления А. А. Жданова. В начале августа, например, Климент Ефремович посетил 2-ю дивизию народного ополчения, которая была сформирована в основном из жителей Свердловского района. После обстоятельных бесед с рядовыми ополченцами К. Е. Ворошилов приказал собрать и командиров. Без прикрас обрисовал им трудное положение на Северо-Западном направлении, призвал быть готовыми к жестокой схватке с врагом.

— Только прошу вас, товарищи, — сказал в заключение маршал, — поберегите людей. Успех боя — в умелом маневре. Думайте, дерзайте. И всегда помните, что под вашим началом — цвет ленинградского пролетариата, его, так сказать, гвардия…

Одновременно с ополчением Ворошилову и Жданову приходилось немало заниматься и организацией партизанской борьбы на временно оккупированной врагом территории области. Помнится, первые партизанские отряды были сформированы из числа преподавателей и студентов института физкультуры имени Лесгафта. И немедленно заброшены во вражеские тылы. А всего за июль и август было создано около ста партизанских формирований. Десятки тысяч народных мстителей начали действовать на тыловых коммуникациях группы фашистских армий «Север», нарушая их нормальную работу.

Но вернемся снова к моменту нашего приезда в Ленинград.

Разместились мы в Смольном, вместе с на ходу формирующимся штабом Северо-Западного направления. Секретариату К. Е. Ворошилова было выделено несколько комнат на втором этаже. В частности, нам с С. В. Соколовым предоставили комнату № 258.

Но это было наше не только рабочее место. В комнате № 258 мы и отдыхали, если выдавались свободные часы.

Вскоре ленинградская группа секретариата пополнилась. В нее дополнительно вошли капитан Григорий Сапожников и младший лейтенант Вениамин Андреев. Первый из них в недавнем прошлом был работником Ленинградского обкома партии, второй — кадровым командиром.

Сапожников и Андреев с нашей помощью довольно скоро включились в новую для них работу. Это были исключительно трудолюбивые люди, настоящие коммунисты.

Чем мы занимались в это время? В основном доводили до управлений штаба Северо-Западного направления и войск указания главкома и решения Военного совета. Работали днем и ночью, спали накоротке, по очереди, пожалуй, не больше чем по два часа в сутки.

Кроме того, вместе с Л. А. Щербаковым и Л. М. Китаевым мне нередко приходилось бывать в войсках на петрозаводском, нарвском, лужском и новгородском направлениях. И, как правило, выполнять еще и функции офицера связи при маршале. А функции эти военным людям известны: со срочными указаниями мчаться в штабы, а полученные там данные об обстановке немедленно докладывать командованию.

Много было и других поручений и заданий. И все срочные, сверхсрочные, ибо частые и довольно резкие изменения обстановки на фронтах требовали особой расторопности.

Выполняя задания и поручения, приходилось летать на связных У-2, мчаться по разбитым дорогам на автомашинах, а то и просто мерить их «своими двоими», то и дело бросаясь в кюветы при воздушных налетах врага.

После принятия решений и доведения до войск приказов Климент Ефремович и сам, как правило, появлялся там, где назревало наиболее трудное положение. Вот только один из бесчисленных примеров. Уже на четвертый день пребывания в Ленинграде, то есть 14 июля, К. Е. Ворошилов прибыл на станцию Веймар, а оттуда — в село Среднее Ивановское. Около этого села как раз создалась критическая ситуация: под натиском превосходящих сил врага, поддержанных большим количеством танков, некоторые наши подразделения начали отход. Климент Ефремович тут же приказал группе находившихся с ним командиров, в том числе и мне, во что бы то ни стало остановить отходящих. А сам вместе с командующим Северным фронтом М. М. Поповым продолжал вести наблюдение за полем боя, располагаясь всего в полукилометре от деревни, уже занятой противником. Рядом рвались снаряды, но Ворошилов не уехал из опасного места до тех пор, пока положение не стабилизировалось.

Здесь хочу подчеркнуть, что события под селом Среднее Ивановское, когда я в числе других командиров наводил порядок в наших дрогнувших было подразделениях, явились моим боевым крещением. Естественно, что скрыть нервное напряжение мне поначалу удавалось с трудом. Но, видя хладнокровие Маршала Советского Союза К. Е. Ворошилова, я тоже нашел в себе силы превозмочь минутную слабость, стал действовать четко, уверенно.

Не могу не рассказать и еще об одном моменте, показывающем, с какой отеческой заботой относился Климент Ефремович к бойцам и командирам, героям боев.

Как-то мимо нас санитары проносили на носилках раненого красноармейца. Он был почти весь перебинтован, но даже сквозь повязки продолжала просачиваться кровь.

К. Е. Ворошилов остановил санитаров, спросил, кого они несут. Оказалось, что на носилках — бывший рабочий ленинградского завода «Электросила», а вынесли они его с поля боя у села Среднее Ивановское. Там этот боец совершил подвиг, уничтожив до десятка фашистов.

Климент Ефремович наклонился над раненым, спросил, как он себя чувствует. Поблагодарил за мужество и стойкость в бою. А затем сказал командующему войсками Северного фронта М. М. Попову:

— А почему бы нам вот сейчас, на месте, не наградить героя медалью или даже орденом?

— Прав у нас таких нет, товарищ маршал, — ответил Попов.

Ворошилов, подумав, сказал, что героев боев все же надо награждать более оперативно. Причем право на вручение награды следует предоставить не только командующим фронтами и командармам, но и командирам более низкого ранга. Например, комдивам, комбригам…

— Я доложу об этом товарищу Сталину, — пообещал в заключение Климент Ефремович.

И действительно, через некоторое время не без его участия были приняты соответствующие решения по этому вопросу. Так, 8 марта 1942 года был издан Указ Президиума Верховного Совета СССР «О предоставлении военным советам армий права награждения медалями СССР начальствующего и рядового состава Красной Армии», а 10 ноября — Указ «О предоставлении права награждения орденами и медалями СССР и нагрудными знаками командующим фронтами, флотами, армиями и флотилиями, командирам корпусов, дивизий, бригад, полков».

* * *

Надо сказать, что в ту пору наиболее опасная обстановка сложилась на лужском направлении. Здесь фашисты планировали нанести свой главный удар через Лугу на Красногвардейск, чтобы затем с ходу прорваться к Ленинграду и соединиться с войсками финнов. Во исполнение этого плана 14 июля основные силы 41-го корпуса из состава 4-й танковой группы гитлеровцев по лесным дорогам скрытно вышли на реку Лугу в 20–35 километрах юго-восточнее Кингисеппа. Хотя и ценой больших потерь, но фашистам все же удалось захватить здесь два плацдарма — у деревни Ивановское и села Большой Сабск, потеснив оборонявшихся на восточном берегу реки курсантов Ленинградского пехотного училища имени С. М. Кирова и народных ополченцев из 2-й ленинградской дивизии.

Бои в районе плацдармов разгорелись жесточайшие. Так, у деревни Ивановское гитлеровцы в течение пяти суток пытались выбить наших курсантов из небольшой рощицы. На позиции героев по нескольку раз на дню пикировали вражеские самолеты, сбрасывая свой смертоносный груз. Иногда в налетах участвовало до 50 «юнкерсов». Но и это не смогло сломить сопротивление героев-курсантов.

А им было с кого брать пример. Ведь только за один из тех июльских дней артиллеристы полковника Г. Ф. Одинцова, а точнее, один из его дивизионов уничтожил 37 танков противника!

Храбро сражались здесь и моряки Балтики, североморцы, ленинградские ополченцы.

Как всегда, в самый трудный момент в лужский сектор обороны прибыл К. Е. Ворошилов. И сразу же направился в части. Беседовал с людьми, выступал на митингах. И его полные суровой правды слова, обращенные к защитникам города Ленина, возымели свое действие: вдохновленные воины выполнили приказ главкома, отбросили врага за реку Лугу, хотя за это было заплачено немалой ценой.

Затем в целях срыва наступления гитлеровцев на Новгород главнокомандующий Северо-Западным направлением силами войск 11-й армии и приданных ей частей организовал контрудар по вклинившейся вражеской группировке в районе населенного пункта Сольцы. Этот контрудар был осуществлен в период с 14 по 18 июля. В результате войска 11-й армии почти полностью разгромили 8-ю танковую дивизию и нанесли поражение другим частям и соединениям 56-го моторизованного корпуса — главной ударной силе 4-й танковой группы противника, отбросив врага на 40 километров к западу и вынудив его перейти на этом направлении к обороне.

Однако на Петрозаводск и Олонец стали все настойчивее пробиваться финские части. 19 июля К. Е. Ворошилов и А. А. Жданов выехали на это угрожаемое направление. В Петрозаводске они ознакомились с обстановкой, дали соответствующие указания командующему 7-й армией генералу Ф. Д. Гореленко и командующему фронтом генералу М. М. Попову о проведении перегруппировки войск.

На утро 20 июля в вагон к Клименту Ефремовичу Ворошилову снова было приглашено командование фронта для уточнения оперативных планов и рассмотрения других срочных вопросов. Но… Где-то около четырех часов утра я вдруг услышал нарастающий гул моторов вражеских самолетов. Выбежал из вагона, стал смотреть в небо. Вначале самолетов не было видно. Но вскоре они обозначились: шесть фашистских стервятников летело вдоль железнодорожного полотна. Шли они с севера, на малой высоте. Сердце забилось тревожно. Значит, сейчас будут бомбить. Надо немедленно доложить К. Е. Ворошилову и А. А. Жданову, предупредить их об опасности…

К слову сказать, кроме нашего состава на железнодорожных путях стояло еще около десятка эшелонов с людьми, боеприпасами и боевой техникой. Вот уж действительно заманчивая цель для фашистских летчиков!

Пока добежал до вагона, где размещались Ворошилов и Жданов, вокруг загрохотали зенитки и пулеметы. С большим трудом уговорил главкома и члена Военного совета покинуть вагон. И вовремя! Едва мы оказались на улице, стали рваться бомбы. Вспыхнули пожары на путях и в жилых кварталах города. К счастью, в эшелон с боеприпасами бомбы не попали.

Как только прекратился воздушный налет, Климент Ефремович Ворошилов и Андрей Александрович Жданов продолжили заслушивание доклада командующего войсками фронта. Было принято решение перебросить на усиление 7-й армии еще несколько частей, оборонявшихся на Карельском перешейке. Забегая вперед, скажу, что эти меры позволили командарму Ф. Д. Гореленко, сочетая контрудары своих войск с упорным сопротивлением на занимаемых рубежах, к концу июля остановить наступление финских войск на этом направлении, нанеся им ощутимые потери.

Таким образом, первая попытка немецко-фашистского командования в короткий срок блокировать Ленинград, а затем с ходу овладеть им провалилась. Позже стало известно, что, крайне обеспокоенный таким положением дел, Гитлер лично выехал в штаб группы армий «Север», где 21 июля собрал совещание и потребовал от командующего Лееба «скорейшего взятия Ленинграда и разрядки обстановки у Финского залива». Бесноватый фюрер настойчиво внушал своим подчиненным, что с захватом города на Неве «будет утрачен один из символов революции». Однако этим надеждам врага не суждено было сбыться.

Вскоре наш состав из-под Петрозаводска вновь взял курс на Ленинград. Там главкома и члена Военного совета направления ждали новые неотложные дела. Необходимо было максимально использовать временную приостановку наступления немецко-фашистских и финских войск для дальнейшего укрепления подступов к городу на Неве, усиления его защиты.

По приезде, 24 июля, К. Е. Ворошилов и А. А. Жданов провели в Смольном собрание партийного актива Ленинграда. В его работе приняли участие также представители фронтов и Краснознаменного Балтийского флота.

Накануне Климент Ефремович всесторонне подготовился к выступлению на собрании партактива. Мне удалось предварительно ознакомиться с его докладом. В нем глубоко, аналитически было освещено положение на фронтах, указаны экстренные меры, принимаемые по укреплению обороны Ленинграда.

Собрание партактива прошло на высоком уровне. На нем кроме К. Е. Ворошилова выступили еще А. А. Жданов и А. А. Кузнецов. Первый говорил об усилении революционной бдительности, о мобилизации всех сил ленинградской парторганизации на отпор врагу. Второй поведал собравшимся о том, что уже дал Ленинград фронту.

А цифры эти были внушительными. Например, партийная организация города уже направила в действующие войска в качестве политработников и политбойцов 12 тысяч своих членов. Была создана армия народного ополчения в составе 10 дивизий и 14 отдельных артиллерийско-пулеметных батальонов, общая численность которой превышала 135 тысяч человек. В рядах этой армии находилось 20 тысяч коммунистов и 18 тысяч комсомольцев, являвшихся цементирующим ядром армейских коллективов.

На собрании партактива было доложено, что по инициативе Военного совета Северо-Западного направления и совместно с Ленинградским обкомом партии создана специальная комиссия, ведающая всеми оборонительными работами. На заводах и в мастерских города делаются железобетонные колпаки для орудийных и пулеметных огневых точек, металлические ежи, надолбы для оборонительных полос вокруг города и непосредственно на его окраинах. На промышленных предприятиях Ленинграда налажены ремонт и производство некоторых видов оружия и боевой техники, боеприпасов. Одним словом, город на Неве готовится к решающим сражениям.

В то грозные дни «Ленинградская правда» в номере за 2 августа 1941 года писала:

«Нам нужна суровая строгость во всем, максимальная требовательность, собранность, революционная настороженность. Сейчас все советские граждане — бойцы за дело Родины, вся страна — фронт. Где бы ты ни был — дома или на улице, в цехе или на поле, — всегда помни О войне, об опасности, угрожающей Родине, о своем долге гражданина и бойца. Всегда помни, что бдительность — условие победы. В нашем великом городе, наших селах и деревнях не должно остаться ни единой щели, куда бы мог проникнуть враг или его пособник».

Да, нужно было быть начеку. Коварный враг стоял едва ли не у ворот города. За несколько дней до занятия противником Новгорода вместе с К. Е. Ворошиловым мы побывали на передовых позициях его обороны. Здесь нам рассказали, что всего лишь за сутки этот древний город подвергся 36 воздушным налетам вражеской авиации. Да мы и сами, проезжая, видели, что Новгород превращен в руины, в нем пострадали все древнейшие памятники старины. Из жилых домов уцелело не более четырех десятков.

И все же главное командование Северо-Западного направления принимало все возможные меры, чтобы удержать Новгород в своих руках. Но слишком уж были не равные силы! Враг обладал на этом направлении более чем тройным превосходством. Его авиация безраздельно господствовала в воздухе. И 15 августа наши войска все же вынуждены были оставить город.

Как бы ни была тяжела обстановка на подступах к городу Ленина, советские воины верили: все это временно. Придет час, и подлый враг повернет вспять, будет разбит. И, приближая этот час, они проявляли чудеса мужества и отваги.

Столкнувшись с такой невиданной доселе стойкостью, некоторые гитлеровцы начали прозревать, понимать губительность и несправедливость развязанной против СССР войны. Вот, например, что говорилось в задержанном военной цензурой при 8-й пехотной дивизии письме солдата, попавшем в наши руки:

«…Раньше я старался ни о чем не думать и слепо исполнять все приказы. Я превратился в автомат, с которым можно делать все что угодно. Но больше нет сил продолжать все эти опустошения. Месяц на Восточном фронте для меня не прошел даром. Я понял, что война против России плохо для нас кончится. Мы наполовину ее уже проиграли».

На письме, в верхнем углу, имелась краткая резолюция цензора: «Передать в суд. Улик вполне достаточно».

Однако основная масса гитлеровских вояк, одурманенная нацистской и антисоветской пропагандой, продолжала еще верить в «скорую победу», рвалась к «цитадели большевизма», не задумываясь выполняла преступные планы своего командования.

Наряду с обороной Ленинграда К. Е. Ворошилов и Военный совет направления большое внимание уделяли в этот же период и действиям наших войск на Севере. Ведь и там тоже гитлеровцы рвались к Мурманску, стремились перерезать Кировскую железную дорогу, захватить острова Моонзундского архипелага, оказавшиеся в их тылу, ликвидировать нашу военно-морскую базу на. полуострове Ханко. Но, несмотря на многократное превосходство в танках и авиации, в живой силе, им этого не удалось. На Севере наши воины также стояли насмерть.

Кстати, об авиации. В те дни геббельсовская пропаганда на все лады трубила о полном уничтожении советских Военно-Воздушных Сил. И вот, чтобы развеять эту лживую легенду, было решено направить наши дальние бомбардировщики на Берлин.

Первый такой налет на логово фашистского зверя состоялся в ночь на 8 августа 1941 года. Тогда с острова Сааремаа, что в Моонзундском архипелаге, стартовало 15 бомбардировщиков 1-го минно-торпедного полка ВВС Балтфлота под командованием полковника Е. Н. Преображенского. Налет прошел успешно. Всего же с островных аэродромов до 4 сентября 1941 года было совершено девять групповых вылетов на Берлин. Уточню: удары с воздуха наносились также и по другим административным и промышленным центрам фашистской Германии. И не только самолетами ВВС Балтики, но и 81-й дивизией дальнебомбардировочной авиации.

Мне памятен прием К. Е. Ворошиловым участника одного из воздушных ударов по столице фашистской Германии военного летчика М. В. Водопьянова, получившего высокое звание Героя Советского Союза еще за спасение экипажа ледокола «Челюскин».

Вначале Климент Ефремович детально расспросил прославленного летчика об особенностях столь опасного боевого рейса на Берлин, о системе противовоздушной обороны фашистской столицы. Затем разговор перешел на подготовку наших пилотов, состояние авиационной техники. В заключение маршал сердечно поблагодарил Михаила Васильевича за мужество и мастерство, проявленные им и другими летчиками АДД при выполнении боевого задания.

* * *

Героически сражались против финских войск защитники полуострова Ханко и краснофлотцы расположенной на нем военно-морской базы. В конце июля 1941 года К. Е. Ворошилов и А. А. Жданов направили приветствие командованию этой базы и Военному совету КБФ. В нем говорилось:

«Ваше донесение за истекший месяц Отечественной войны свидетельствует о том, на что способны настоящие большевики и патриоты социалистической Родины, честно и беззаветно выполняющие свой долг. Вдали от основных баз, оторванные от фронта, в трудных условиях и под непрерывным огневым воздействием врага храбрые гангутцы не только стойко держатся и обороняются, но и смело наступают, наносят ощутительные удары белофиннам, захватывая острова, пленных, боевую технику, секретные документы. Ваша активность — лучший метод обороны. Отвага и смелость гарнизона — лучший залог успеха в окончательной победе над врагом. Действуя и впредь тем же методом, не нужно зарываться. Быть сугубо осмотрительными и зоркими, необходимо беречь людей — этот золотой клад нашего народа. Передайте геройским защитникам базы нашу благодарность и искреннее восхищение их мужеством от главного командования Северо-Западного направления».[1]

Да, советские люди называли тогда полуостров Ханко неприступной крепостью. И его защитники заслужили это. Они сражались в неимоверно трудных условиях. Так, например, за один только день в августе на территорию военно-морской базы упало свыше 9 тысяч вражеских снарядов! Гангутец артиллерийский разведчик Михаил Дудин так писал о том грозном времени:

Здесь шквал огня всю землю исхлестал,

Здесь шли бои на суше и на море,

Здесь кровь лилась, и здесь гудел металл,

И все-таки скалою среди скал

Стоял Гангут на северном просторе!

Более ста шестидесяти дней продолжалась героическая оборона Ханко. И только в декабре 1941 года по приказу командования началась эвакуация военно-морской базы. Ее защитники с честью выполняли свой долг перед Родиной.

В непрерывных боях под Ленинградом советские воины обескровили врага, заставили его на ряде направлений даже перейти к обороне. И все же опасность, нависшая над городом Ленина, была по-прежнему острой.

20 августа 1941 года в Смольном вновь был собран городской партактив. Выступивший на нем К. Е. Ворошилов обрисовал всю сложность обстановки, призвал ленинградцев удесятерить усилия, давать армии больше вооружения и боеприпасов.

Затем слово взял член Военного совета Северо-Западного направления А. А. Жданов. Он изложил собравшимся, какие конкретно меры принимаются для усиления обороны невской твердыни.

Собрание партактива тут же наметило план по ускорению строительства новых оборонительных рубежей, созданию дополнительных воинских формирований, обеспечению сражающихся частей и соединений всем необходимым для боя.

На следующий день в печати (в том числе и в газете «Правда» от 21 августа) было опубликовано обращение руководителей обороны Ленинграда «Ко всем трудящимся города Ленина». Вот что в нем, в частности, говорилось:

«Товарищи ленинградцы, дорогие друзья! Над нашим родным и любимым городом нависла непосредственная угроза нападения немецко-фашистских войск. Враг пытается проникнуть к Ленинграду. Он хочет разрушить наши жилища, разрушить фабрики и заводы, разграбить народное достояние, залить улицы и площади кровью невинных жертв, надругаться над мирным населением, поработить свободных сынов нашей Родины. Но не бывать этому! Ленинград — колыбель пролетарской революции, мощный промышленный и культурный центр нашей страны — никогда не был и не будет в руках врагов. Не для того мы живем и трудимся в нашем прекрасном городе, не для того мы своими руками построили могучие фабрики и заводы Ленинграда, его замечательные здания и сады, чтобы все это досталось немецко-фашистским разбойникам. Никогда не бывать этому!»

Обращение было подписано главкомом Северо-Западным направленном, одним из секретарей Ленинградского горкома партии и Председателем исполкома Ленинград-скот городского Совета депутатов трудящихся. И вот результат: прошло всего лишь несколько дней после августовского собрания партактива, а по улицам города уже зашагали новые отряды ополченцев. И звучал над строем недавно написанный «Ленинградский марш»:

Трубы, играйте тревогу,

Стройся к отряду отряд.

Смело, товарищи, и могу,

В бой за родной Ленинград….Всех нас война подружила,

Думой спаяла одной.

В бой нас ведет Ворошилов,

Жданов зовет нас на бой…

К. Е. Ворошилов, А. А. Жданов и другие военные руководители постоянно держали, если можно так выразиться, руку на пульсе ленинградской обороны, не выпуская из поля зрения положение как на ближних, так и на дальних подступах к ней.

В те дни часть наших отрезанных от главных сил войск, рабочие отряды и моряки мужественно удерживали Таллин. Обращаясь к командованию этой группы, главком и член Военного совета направления приказывали:

«Таллин безусловно надлежит оборонять всеми силами и средствами. Решается вопрос о переброске в Таллин подкреплений. Независимо от этого вам надлежит теперь же:1. Пересматривать все подразделения беробороны, зенитной артиллерии, баз, служб, аэродромов; не считаясь штатами, выделить всех, без кого можно обойтись. Сформировать из выделенных части и придать их на усиление сухопутной обороны.2. Сократить разбухшие штаты, усилить свободными командирами сухопутные части, потребовать от командиров честной, большевистской работы.3. Немедленно разработать план инженерной обороны сухопутного фронта Таллина и приступить к его осуществлению. Использовать уже выполненные оборонительные сооружения. Создать необходимую глубину обороны. Мобилизовать для этого все средства, а также гражданское население города и района.4. Пересмотреть обороняемые объекты берега и базы и часть мелкой артиллерии, зенитной, пулеметов передать временно сухопутной обороне как главному направлению в данном периоде.5. Более эффективно использовать артиллерию береговой обороны для помощи сухопутным войскам»[2]

Но спустя немногим более десяти дней, когда обстановка под Таллином еще более обострилась, главком и член Военного совета Северо-Западного направления правильно поняли ситуацию, тут же наметили меры, необходимые для выхода оборонявшихся там войск из критического положения. Они телеграфировали:

«Если действительно нет возможности удержать Таллин и решено эвакуировать войска, вам надлежит принять все меры, чтобы избежать бесцельных потерь в людях и материальной части. Войска могут быть отведены в полном порядке и посажены на транспорты только при самой тщательной подготовке всей организации последовательного вывода из боя отдельных частей и подразделений и прикрытия их отхода огнем корабельной артиллерии, штурмовыми действиями авиации и огнем специально выделенных прикрывающих частей. Особое внимание обратить на боевое обеспечение отхода транспортных средств от берега, прикрывая их энергичным огнем кораблей, зенитной артиллерии и действиями истребительной авиации. Пример эвакуации 168-й дивизии из-под Сортавалы в исключительно тяжелых условиях показал, что при умелом и твердом руководство можно даже под огнем противника вывести всех людей и технику. Под личную ответственность Трибуца, Смирнова, Вербицкого: твердо руководить до конца всей операции, вывозить в первую очередь раненых, всю боевую технику и людей, все время нанося противнику потери огнем кораблей и авиацией. При отходе обязательно заминировать гавани и рейды»[3].

В заключение скажу, что эвакуация наших войск из Таллина в целом прошла успешно. Его защитники вскоре влились в ряды тех частей и соединений, которые прикрывали непосредственно Ленинград.

Вскоре по заданию ЦК партии, ГКО и Ставки Верховного Главнокомандования была образована специальная комиссия в составе заместителя Председателя СНК СССР А. Н. Косыгина, Наркома Военно-Морского Флота Н. Г. Кузнецова, начальника артиллерии Красной Армии Н. Н. Воронова, командующего ВВС П. Ф. Жигарева, а также К. Е. Ворошилова и А. А. Жданова. Ей было поручено ознакомиться с ходом обороны Ленинграда, наметить меры по улучшению управления действующими здесь войсками.

Комиссия глубоко проанализировала состояние дел на Северо-Западном направлении и пришла к выводу о необходимости проведения некоторой реорганизации. Так, по ее рекомендации Ставка приняла решение вообще упразднить Северо-Западное направление, одновременно усилив оперативное руководство входящими в нее войсками из центра. Одновременно Северный фронт был преобразован в два фронта — Ленинградский и Карельский. К. Е. Ворошилову предложили возглавить Ленинградский фронт.

А положение на подступах к городу Ленина все больше осложнялось. Во второй половине августа гитлеровцы, используя свое превосходство в силах, снова стали продвигаться вперед. 20 августа враг захватил станцию Чудово, перерезав тем самым Октябрьскую железную дорогу, а 30 августа ворвался на станцию Мга. Последняя магистраль, до этого соединявшая Ленинград со страной, была полностью выключена…

Вполне понятно, что в сложившейся ситуации ЦК партии и ГКО стали рассматривать задачу обеспечения блокированного Ленинграда и войск его фронтов продовольствием и военным снаряжением как наиважнейшую. Непосредственно снабжением города-фронта было поручено руководить заместителю Председателя Совета Народных Комиссаров СССР А. И. Микояну. Немало полезного внес в это дело заместитель Председателя Совнаркома А. Н. Косыгин, который неоднократно бывал и на Дороге жизни, и в самом городе на Неве.

Тем временем немецко-фашистские войска хотя снова и продвинулись вперед, но в Ленинград ворваться не смогли. И тогда гитлеровское командование, взбешенное упорством оборонявшихся здесь советских войск, приняло решение разрушить город воздушными налетами и артобстрелами.

Среди зловещих планов по уничтожению Ленинграда была и изданная фашистским командованием секретная директива под названием «О будущности Петербурга». В свое время я ознакомился с ней. В директиве, в частности, говорилось: «Фюрер решил стереть город Петербург с лица земли. После поражения Советской России нет никакого интереса для дальнейшего существования этого большого населенного пункта… Предположено тесно блокировать город и путем обстрела из всех калибров и беспрерывной бомбежки с воздуха сровнять его с землей».

Первый артиллерийский обстрел Ленинграда из дальнобойных орудий враг начал 4 сентября 1941 года. Одновременно усилил и натиск своих пехотных и танковых дивизий. Особенно тяжелые бои разгорелись в районе Шлиссельбурга, где оборонялась 1-я дивизия НКВД. Чекисты дрались не на жизнь, а на смерть, Однако под напором во много раз превосходящих сил врага вынуждены были отступить. В результате падения Шлиссельбурга Ленинград с 8 сентября 1941 года оказался еще плотнее блокированным с суши.

В этот же день город на Неве подвергся особо ожесточенной бомбардировке. На его кварталы были сброшены тысячи зажигательных и фугасных бомб. Сильно пострадал район Смольного, где находился, ни на минуту не прекращая своей работы, наш штаб. Соседние с ним здания превратились в руины. В одном из них, к слову сказать, находилась квартира, где мы отдыхали в иногда выдававшиеся свободные от службы часы. Хорошо еще, что перед налетом никого из нас не оказалось там…

Варварские налеты враг совершил и 9-го, а затем 10 сентября. Повторялись они и в последующие дни. Причем гитлеровцы теперь сбрасывали на город фугасные бомбы замедленного действия, которые представляли особую опасность. Обезвреживали их не только саперы, но и специальные команды из добровольцев, в которых было немало девушек-комсомолок. Действовали они бесстрашно, но подчас, случалось и непоправимое… Места погибших тут же занимали другие, не менее мужественные добровольцы.

Итак, все попытки врага овладеть Ленинградом, колыбелью Великого Октября, потерпели провал. К концу сентября гитлеровцы были здесь повсеместно остановлены.

Но город все же оказался во вражеской блокаде, положение его было серьезным. В связи с этим было решено срочно изъять из состава ленинградского ПВО часть зенитных артиллерийских подразделений и усилить ими противотанковую оборону на особо опасных направлениях. Корабельной артиллерии тоже было приказано сосредоточить свой огонь на участке Урицк, Пулковские высоты, поддерживая оборонявшуюся здесь 42-ю армию. Одновременно для создания глубоко эшелонированной обороны эту армию усиливали за счет части сил 23-й армии.

Формировались отдельные стрелковые бригады из моряков Балтийского флота, курсантов военных училищ и войск НКВД. И все это делалось экстренно, без какого-либо промедления.

В ночь на 14 сентября 1941 года Климента Ефремовича Ворошилова по указанию Верховного Главнокомандующего И. В. Сталина срочно вызвали из Ленинграда в Москву. Он вылетел туда на самолете. Вместе с ним убыли Л. А. Щербаков и Л. М. Китаев. А мне же и С. В. Соколову было приказано задержаться, чтобы сдать дела нашего секретариата.

Выполнив это указание, я съездил в больницу им. Я. М. Свердлова, где встретился с раненым полковником К. К. Чистяковым, работником аппарата Совнаркома СССР, временно прикомандированным к К. Е. Ворошилову. Доложил ему, что маршал приказал тоже вывезти его в Москву. Нужно ли говорить, как растроган был Константин Константинович такой заботой о нем!

И вот сборы закончены. Нелегко было расставаться с верными друзьями Вениамином Андреевичем Андреевым, Григорием Васильевичем Сапожниковым, с другими сотрудниками секретариата — машинистками, водителями. Ведь сколько раз мы вместе смотрели смерти в глаза, сопровождая маршала в его поездках по фронтовым дорогам! А вот теперь пришла пора расстаться.

18 сентября на легкокрылом санитарно-транспортном самолете мы с С. В. Соколовым и К. К. Чистяковым поднялись в воздух. Самолет на малой высоте пошел над Ладожским озером.

Не долетев до Тихвина, прямо на лугу совершили посадку и переночевали в стоге сена. Следующая посадка и ночлег были уже в Череповце. Здесь мы едва ли не впервые с начала войны спокойно отдохнули и даже не торопясь поужинали. И снова в воздух. На третьи сутки через Вологду прибыли на подмосковный аэродром Быково.

Москва обрадовала и одновременно насторожила. За время нашего отсутствия она во многом изменилась. Вечером ее небо пятнали аэростаты воздушного заграждения. Окраины ощетинились противотанковыми ежами и надолбами. Здесь и там виднелись позиции зенитных артбатарей.

Налеты вражеской авиации на столицу начались с 22 июля. В этот день враг бросил на нее 220 тяжелых бомбардировщиков. Но из этих сотен самолетов лишь единицы смогли прорваться сквозь воздушный зенитный заслон. Небо Москвы оказалось неприступным для фашистских асов.

Правда, кое-где, особенно на окраинах, были видны оспины от вражеских бомб. Это фашистские бомбардировщики, удирая от краснозвездных истребителей, беспорядочно сбрасывали их для облегчения.

Поначалу думалось, что в Москве обоснуемся надолго. Но не прошло и трех дней, как мы снова оказались под Ленинградом. Дело в том, что Ставка Верховного Главнокомандования поставила задачу 54-й армии, которой тогда командовал Маршал Советского Союза Г. И. Кулик, нанести удар по группировке войск противника на синявинском направлении, севернее Мги, и тем самым попытаться деблокировать Ленинград. Для оказания помощи командарму Ставка и направила К. Е. Ворошилова.

К сожалению, все усилия частей и соединений 54-й армии не увенчались успехом. 28 сентября мы снова возвратились в столицу.

По возвращении Климент Ефремович принял участие в работе конференции представителей СССР, Англии и США, обсуждавшей вопрос о взаимной военно-экономической помощи в системе антифашистской коалиции. Спустя годы об этой конференции трех держав в официальных документах будет сказано так:

«Исходя из жизненных интересов не только советского народа, но и народов всех свободолюбивых стран, правительство СССР стремилось добиться заключения конкретных соглашений, направленных на мобилизацию сил союзных стран для борьбы против фашистской Германии… Со стороны Советского Союза в работе конференции участвовали И. В. Сталин, К. Е. Ворошилов, представители Наркомата обороны, Наркомата Военно-Морского Флота и Наркомата иностранных дел. Английскую делегацию возглавлял лорд У. Бивербрук, американскую — А. Гарриман».

В ходе конференции готовились соответствующие материалы, расчетные данные и другие документы. Часть из них отрабатывалась в нашем секретариате. Так что дел нам хватало. Но мы трудились с огоньком, гордясь тем, что вносим посильную лепту в успех конференции.

До нас доходили сведения о том, что партнеры из Англии и США подчас старались либо вообще уклониться от помощи, либо начинали выдвигать буквально кабальные условия. Но терпеливая и реалистичная позиция советской делегации все же одержала верх: были приняты обоюдоприемлемые решения. Огорчало, однако, то, что далеко не все наши заявки удовлетворялись полностью. Союзники, например, в два раза сократили заявку на поставку алюминия, в три с лишним раза — толуола, в десять раз — броневых листов. Не выполнялись оговоренные месячные планы по поставкам нам самолетов, танков, противотанковых ружей, зенитных орудий.

Но нас тогда радовал хотя бы даже сам факт созыва подобной конференции, ибо это свидетельствовало о том, что складывается фронт свободолюбивых народов во главе с СССР, Англией и США в противовес фашистскому блоку.

Глава третья. Готовятся стратегические резервы

Суровая осень сорок первого года каждому из нас, людей военных, припоминается не столько «в багрец и золото одетыми лесами», сколько грохотом танков и отблеском пожарищ. Враг рвался к Москве. В октябре обстановка на подступах к ней была прямо-таки критическая.

Мы знали, что Гитлер отдал командованию группы фашистских армий «Центр» изуверский приказ: Москва должна быть окружена так, чтобы ни один русский солдат, ни один житель — будь то мужчина, женщина или ребенок — не мог ее покинуть. Этим же приказом предписывалось «произвести необходимые приготовления, чтобы Москва и ее окрестности с помощью огромных сооружений были затоплены водой. Там, где стоит сегодня Москва, должно возникнуть море, которое навсегда скроет от цивилизованного мира столицу русского народа».

Но вряд ли кто знал тогда вот еще что: в это же самое время у залива Одера, вблизи небольшого немецкого городка Фюрстенберга, шли подготовительные работы по созданию не менее «огромного сооружения» — памятника, который предполагалось поставить на одной из центральных площадей Берлина. Для этой цели вдоль искусственного залива Одера был создан огромный склад для хранения отборного гранита и мрамора. По личному указанию Гитлера в глубокой тайне немецкие архитекторы уже разработали и проект памятника — дворца с купольным залом на сто восемьдесят тысяч человек, над которым должен был вознестись огромный орел, вонзивший свои когти в земной шар.

К одерскому заливу свозились гранитные и мраморные блоки из Швеции, Норвегии, Финляндии и других стран, чтобы стать деталями уникального (по замыслу Гитлеровских архитекторов) комплекса в честь деяний, а точнее — злодеяний фюрера.

Но, забегая вперед, замечу: история саркастически посмеялась над этой авантюрной затеей. Для создания памятника Гитлеру не хватило самого малого — победы.

Но когда историческая Победа, добытая советским народом и его доблестными Вооруженными Силами, тысячеусто разнесется по всему миру, из этого отборного мрамора и гранита в берлинском Трептов-парке и в Панкове действительно будет возведен грандиозный и величественный мемориал, достойный легендарного подвига воинов родины Октября.

И еще. В самом начале войны где-то в глухих каменоломнях по приказу Гитлера тесались гранитные глыбы и для другого памятника. Его было намечено установить в Москве после ее «падения». Но со временем и эти детали для задуманного врагом монумента нашли себе более достойное применение — пошли на облицовку цоколя одного из зданий на центральной улице нашей столицы.

Да, тогда, осенью сорок первого, «падение» Москвы гитлеровцы считали уже предрешенным. Руководители германского вермахта плотоядно облизывались в предвкушении скорого и торжественного угощения в русской столице. Им уже чудился и победоносный парад на Красной площади.

Начальник генерального штаба сухопутных войск фашистской Германии генерал Гальдер еще в июле пророчествовал: «Но будет преувеличением сказать, что кампания против России выиграна в течение 14 дней. Конечно, она. еще не закончена. Огромная протяженность территории и упорное сопротивление противника, использующего все средства, будут сковывать наши силы еще в течение многих недель». Он же записал в своем дневнике, что «фюрер считает: в случае достижения в середине июля Смоленска пехотные соединения в августе могут занять Москву».

Не вышло! Наши войска не только упорно оборонялись, но и наносили по врагу отрезвляющие контрудары. Он почувствовал их силу в Смоленском сражении, под Ленинградом, Ростовом, Тихвином и Москвой.

* * *

Глубокой осенью продвижение немецко-фашистских войск на московском направлении было приостановлено. Однако опасность еще продолжала нависать над столицей. Главнокомандование вермахта ставило на карту все, чтобы только завершить войну до наступления «русского мороза». Вражеский «Тайфун» бешено бился на подступах к Москве всеми своими 77 дивизиями, 22 из которых были танковые и моторизованные. С воздуха их поддерживали почти 1000 самолетов.

Но решительное контрнаступление Красной Армии под Москвой, начавшееся в декабре 1941 года, сразу нее перемололо в своем огне 38 немецких дивизий. От гитлеровских оккупантов было освобождено более чем 11 тысяч населенных пунктов, в том числе и такие областные центры, как Калинин и Калуга. Ликвидирована угроза окружения Тулы. Тяжело раненный враг откатился от Москвы на 100–250 километров. А ведь до этого гитлеровские офицеры уже рассматривали окраины советской столицы в цейсовские бинокли, находясь от нее всего лишь в 25–30 километрах.

Итак, «Тайфун» захлебнулся. Немецкие генералы вынуждены были с удивлением и разочарованием признать, что «русские вовсе не перестали существовать как военная сила».

Коварный враг был отброшен от стен Москвы, однако далеко не разбит. Главные сражения на пути к победе предстояли еще впереди. Вот к ним-то в тылу нашей страны и готовились стратегические резервы.

Инспектирование резервных армий и отдельных соединений было вскоре возложено на Климента Ефремовича Ворошилова. Мне как работнику его секретариата тоже пришлось немало поездить с маршалом.

Прямо скажу, многотрудной была наша жизнь в тот период. Все время на колесах.

Поезд Климента Ефремовича был небольшим. Он состоял из бронированного вагона, вагона-столовой, вагона-гаража, куда помещались три легковые автомашины, одного, а порой и двух пассажирских вагонов, где находились офицеры инспекционных групп и секретариата. Вначале к составу цеплялась платформа с зенитками, но вскоре от нее отказались, так как она только демаскировала нас, да и не всегда была нужна.

Добавлю, что, хотя основным средством передвижения к пунктам формирования был для нас железнодорожный транспорт, мы нередко пользовались и услугами авиации. А от железнодорожных станций и аэродромов следовали уже на автомашинах.

Подготовка резервов для действующей армии была делом государственной важности, всенародным делом. И естественно, этими вопросами вплотную занимались не только военные кадры, но и все партийные и советские органы.

Формирование и сколачивание резервных соединений и маршевых частей должно было осуществляться в довольно сжатые сроки. Это диктовалось железной необходимостью как можно быстрее создать перевес сил в нашу пользу.

В инспекционные группы, проверявшие ход формирования, входили офицеры из всех родов войск и служб. Каждая группа включала 12–15 человек. Их возглавляли такие опытные военачальники, как генерал-лейтенанты М. А. Пуркаев, М. А. Антонюк, В. И. Репин, Ю. В. Новосельский, Т. И. Шевалдин, Н. Е. Чибисов, генерал-майоры Б. А. Пигаревич, Ф. Я. Семенов, комбриг П. Д. Коркодинов.

А теперь мне хочется рассказать о некоторых из этих людей.

Хорошо помню Максима Алексеевича Пуркаева, человека неуемной энергии, всегда очень внимательного и заботливого по отношению к своим товарищам. Максим Алексеевич — старый член партии, вступил в ее ряды в 1919 году, когда ему было двадцать пять лет. Воевал в гражданскую в составе легендарной 24-й Железной дивизии, которая за свои славные боевые дела удостоилась почетных наименований и наград — Самаро-Ульяновская, Бердичевская дважды Краснознаменная, орденов Суворова и Богдана Хмельницкого. Первым ее командиром был Гай Дмитриевич Гай, человек высочайшей храбрости.

В должности командира батальона, а затем и помощника командира полка М. А. Пуркаев прошел здесь трудную школу армейской закалки, приобрел боевой опыт в сражениях с войсками Колчака и бандами Дутова. За отличие в боях он был награжден орденом Красного Знамени.

С Максимом Алексеевичем было легко работать даже в наитруднейших условиях. Его всегда отличали стремление к глубоким и всесторонним знаниям, высокое чувство ответственности за порученное дело. Это он убедительно доказал, находясь до войны военным атташе в Германии, занимая должность начальника штаба сначала Белорусского, а затем и Киевского Особого военного округа. А в начальный период Великой Отечественной войны М. А. Пуркаеву был доверен пост начальника штаба Юго-Западного фронта.

Имея большой опыт войсковой и штабной службы, генерал-лейтенант М. А. Пуркаев активно включился в подготовку новых формирований для РККА. Но вскоре был переведен на другую работу. 2 ноября 1941 года в моем присутствии у М. А. Пуркаева состоялся телефонный разговор с Верховным Главнокомандующим И. В. Сталиным. Помню, в заключение этого непродолжительного разговора Максим Алексеевич сказал в трубку: «Благодарю вас за доверие, товарищ Сталин. Спасибо. Приложу все силы и знания для того, чтобы оправдать оказанное мне высокое доверие».

В этот же день состоялся приказ о назначении его командующим 60-й резервной армией.

Но если и дальше продолжить биографию генерала М. А. Пуркаева, то следует сказать, что затем он был командующим войсками Калининского и Дальневосточного фронтов. Ему было присвоено звание генерала армии.

Другим руководителем инспекционной группы начсостава, работавшей под началом К. Е. Ворошилова, был генерал М. А. Антонюк, коммунист с 1918 года, тоже активный участник гражданской войны. Запомнились его увлекательные рассказы о боях с белогвардейцами и иностранными интервентами. Максим Антонович командовал тогда батальоном, 7-м Нежинским полком, одной из бригад 44-й дивизии, а затем Камышинской дивизией 10-й армии.

Незадолго до начала Великой Отечественной войны М. А. Антонюка выдвинули на должность командующего войсками Сибирского военного округа. А в сорок первом он стал командующим 48-й армией. С этого поста он и прибыл в распоряжение К. Е. Ворошилова.

В аттестационном отзыве, данном на М. А. Антонюка Климентом Ефремовичем, говорилось, что этот боевой генерал лично проверил и оказал практическую помощь командованию девятнадцати стрелковых дивизий, тринадцати отдельных стрелковых бригад и пяти запасных стрелковых бригад. «В своей работе тов. Антонюк, — писал К. Е. Ворошилов, — проявил себя деятельным, инициативным и знающим дело работником по формированию и боевому сколачиванию частей и подразделений резервных соединений».

Конечно, у меня нет возможности рассказать об остальных руководителях инспекционных групп. Но даже сжатое повествование о генералах М. А. Пуркаеве и М. А. Антонюке говорит о том, что это были очень грамотные, досконально знающие свое дело люди, преданные Родине коммунисты.

Для полковников Л. А. Щербакова, Л. М. Китаева да и для меня период инспекционных поездок был весьма напряженным. Мы все время находились в войсках. И не только контролировали там ход боевой подготовки, но подчас и сами активно включались в ее процесс, помогая командирам обучать бойцов стрельбе, окапыванию, действиям на незнакомой местности. Параллельно вели учет поступавшего в части и соединения пополнения, вооружения и боеприпасов, инженерного и вещевого имущества, продовольствии, автотранспорта и горюче-смазочных материалов. А затем до глубокой ночи, подведя итоги работы за день, готовили за подписью К. Е. Ворошилова донесения для Верховного Главнокомандующего И. В. Сталина.

Кроме того, ночью же мы планировали работу на последующие день-два, определяли порядок переезда к новым пунктам формирования. Обеспечивали связь К. Е. Ворошилова не только со Ставкой Верховного Главнокомандования, но и с местными областными, городскими, партийными и советскими органами.

Непосредственным организатором этой связи был Михаил Васильевич Семенов, человек исключительно трудолюбивый и энергичный. Но и мы не оставались в стороне.

Здесь хочу особо подчеркнуть, что наравне с нами достойно переносила все тяготы и лишения беспокойной жизни на колесах и машинистка К. Е. Ворошилова Лидия Константиновна Павлова, замечательный мастер своего дела, обаятельный человек. Впоследствии по личному представлению Климента Ефремовича она была награждена орденом Трудового Красного Знамени.

Обычно стоянка нашего поезда на очередной станции была не более двух-трех суток, в зависимости от сложности выполняемых задач. А потом — снова вперед.

Положение на железнодорожном транспорте в то время было очень тяжелым. Ведь сотни эшелонов с бойцами и техникой двигались к фронту, а навстречу им, в тыл, шли составы с эвакуируемым промышленным оборудованием, беженцами из западных областей. Горько было видеть все эти мытарства сорванных войной с родных мест людей, среди которых находились и малолетние дети. Глядя на них, невольно возвращался мыслями и к своей семье. Как хоть там детишки Валентин и Танечка? Как жена? Ведь она снова ждет ребенка. Все ли у нее в порядке?

Да, вестей от Валентины Арсентъевны, жены, не было долго. Оно и понятно, куда же ей писать, на какой адрес? Мы ведь то и дело меняли станции назначения.

И все-таки уже в январе 1942 года одна из ее весточек отыскала меня. Из этого письма я узнал, что еще 3 ноября, как раз в день моего рождения, у нас появился сын, названный в мою честь Михаилом.

«Спасибо, родная, за добрую весть! Береги себя и детей», — писал я супруге в Кировскую область, на родину. Дальше — о своих делах и заботах. Естественно, скороговоркой, что называется, в телеграфном стиле. Главное — жив и здоров. А что изматываюсь, что ночи бессонные, об этом писать не хотелось. Это само собой разумеется. Ведь война!»

С середины апреля 1942 года, завершив выполнение первой части правительственного задания, коллектив генералов и офицеров, возглавляемый К. Е. Ворошиловым, приступил к инспектированию еще пяти резервных армий. И кроме тою, восьми стрелковых дивизий и свыше двадцати отдельных стрелковых, механизированных, танковых и истребительно-противотанковых бригад.

Для руководства, контроля и оказания помощи командованию вновь формируемых соединений и объединений к К. Е. Ворошилову опять было прикомандировано несколько инспекционных групп. Их возглавили генерал-лейтенанты М. Н. Герасимов, В. К. Мордвинов, генерал-лейтенант артиллерии А. К. Сивков, генерал-майоры Н. Е. Аргунов, П. П. Собенников, комбриг М. П. Якимов. Продолжали работать и генерал-лейтенанты Ю. В. Новосельский, М. А. Антонюк и Н. Е. Чибисов.

Во второй половине апреля 1942 года прибыли в один из волжских городов, где формировались запасные части и соединения. И здесь я неожиданно встретился… со своим братом Георгием!

Да, я знал, что он призван в армию. Об этом мне сообщили в письме, которое я получил буквально за неделю до отъезда сюда. Но чтобы встретиться… Вот уж поистине мир тесен!

Георгий рассказал мне, что его зачислили в запасную стрелковую бригаду пулеметчиком. В скором времени эта бригада должна убыть на фронт.

Слушая брата, я думал, как, наверное, нелегко ему, бывшему главному бухгалтеру Уржумского леспромхоза, не служившему в свое время даже на действительной службе, дается солдатская наука. Вон ведь как исхудал, на себя не похож. Оно и понятно, на тыловом пайке жиру по нагуляешь…

Я тут же сделал Георгию подарок: вручил две буханки хлеба и несколько пригоршней сухарей. Затем шутливо спросил:

— Но как же ты будешь воевать, если вдруг потеряешь или разобьешь свои очки?

— Ничего, фашиста я и без очков увижу! — твердо ответил он. — Скорее бы только на фронт, в бой. Можешь быть спокоен, Миша, свою фамилию я не осрамлю!

И он действительно сражался неплохо. Войну закончил уже не пулеметчиком, а танкистом, заслужил воинское звание «старшина». За отвагу награжден двумя орденами Красной Звезды и несколькими медалями. Был неоднократно ранен. Это-то и сказалось потом на его здоровье: Георгий заболел туберкулезом и в 1951 году скончался.

Но вернемся снова в апрель сорок второго.

Наш состав, как уже говорилось, долго на одной станции не задерживался. Побывали мы еще в нескольких приволжских городах и временных лагерях, где также формировались запасные части и соединения. В частности, посетили и 91-ю отдельную танковую бригаду, которой командовал тогда еще подполковник Иван Игнатьевич Якубовский.

Вот как позднее, уже в 1970 году, расскажет в газете «Советская Татария» Иван Игнатьевич о той незабываемой и для него встрече с К. Е. Ворошиловым:

«Глубоко памятным событием того времени была встреча с Маршалом Советского Союза Климентом Ефремовичем Ворошиловым, который выполнял ответственное задание партии и правительства по созданию резервных армий. Было это в солнечный день 25 апреля. Товарищ Ворошилов прибыл в лагеря в расположение запасной стрелковой бригады, чтобы посмотреть на ход двусторонних тактических учений. Вспоминаю его разговор с командирами частей и подразделений, политработниками. К. Е. Ворошилов беседовал обстоятельно, непринужденно, давая возможность высказаться всем. Расспрашивал меня о службе в довоенное время. Климент Ефремович подробно интересовался политико-моральным состоянием личного состава, обеспечением бригады продовольствием, обмундированием, боевой техникой. Особенно его привлекали вопросы овладения танковой техникой, ее надежности, испытания ее в боевой обстановке».

Насколько мне помнится, Климент Ефремович спросил комбрига, на каких машинах тому пришлось воевать и какой, по его мнению, танк является наиболее маневренным и совершенным. И. И. Якубовский ответил:

— Практически на всех, товарищ маршал. Служил и воевал на танках Т-26, БТ, Т-37, Т-38, Т-60 и тридцатьчетверках, КВ. Лучшим считаю танк Т-34. Он имеет длинноствольную 76-мм пушку с большой начальной скоростью полета снаряда, надежный, мощный и экономичный дизельный двигатель, у него удачно выбраны углы наклона броневых листов. Эта машина вездеходна, маневренна, превосходит все другие отечественные и зарубежные типы танков.

Что же касается танка КВ, то о нем Иван Игнатьевич неожиданно отозвался не очень лестно. Сказал, что, по его мнению, эта машина недоработана.

Такое заявление комбрига К. Е. Ворошилову, видимо, не совсем понравилось, ибо он тут же возразил: КВ неплохая машина и для своего времени довольно грозное оружие. Но не каждый экипаж, вероятно, осваивает ее за столь короткое время.

«Климент Ефремович, — напишет в той же своей статье Иван Игнатьевич, — обратил наше внимание на тщательное овладение боевой техникой. Каждый танкист должен стать подлинным ее хозяином, чувствовать биение ее сердца, до предела использовать возможности машины. Советы товарища Ворошилова мы настойчиво проводили в жизнь, готовя личный состав к боевым действиям».

Да, все это происходило в далеком сорок втором году. И мог ли я тогда даже подумать о том, что ровно через двадцать пять лет буду назначен уже к Маршалу Советского Союза, первому заместителю Министра обороны СССР и Главнокомандующему Объединенными Вооруженными Силами государств — участников Варшавского Договора И. И. Якубовскому генералом для особых поручений? Конечно нет! Но военная служба такова, что она порой совершенно неожиданно соединяет и судьбы людские, и дороги солдат.

* * *

В конце апреля наш эшелон взял курс на Урал. По пути для дозаправки углем и водой остановились на станции Вятские Поляны. А это не так далеко от моих родных мест, где как раз находилась в эвакуации моя жена с детьми.

По телефону мне все-таки удалось связаться с ней. От жены-то я и узнал о невосполнимой утрате — смерти отца Ивана Исаковича.

Не хотелось верить в то, что отца уже нет в живых, ведь его горячо любила вся наша дружная семья. С большим уважением относились к нему и односельчане, лесосплавщики на Волге, Каме и Вятке. Человек честный и справедливый, беззаветный труженик, он до Великого Октября двадцать пять лет пробурлачил. Затем, уже при Советской власти, более двадцати лет проработал на лесосплаве. На пенсию ушел в 1936 году. Но в начале войны снова отправился на лесосплав. Только и сказал на недоуменные взгляды родных: «Так надо». Проработал до самого последнего своего часа…

* * *

В одно из последних свиданий с отцом я, помнится, просил его поберечь себя, пожелал ему здоровья, счастья. Он же ответил, что все его счастье теперь — в нас, сыновьях его. Дескать, будем мы счастливыми, значит, и он тоже. И добавил: «Так бы тебе и мать сказала. — Уточнил: — Обе матери…»

Я знал, что отец свято берег неизбывное чувство любви к своей первой жене, и моей матери — Ирине Андреевне, которая безвременно скончалась еще в конце 1917 года. Мне тогда шел всего лишь только второй годик, и, естественно, я не смог сохранить в памяти ее светлый образ. Но отец часто рассказывал мне о ней, очень спокойной и доброй женщине, прекрасной швее, мастерство которой славилось едва ли не на всю округу.

Ну и потом… Потом нас с Георгием два года воспитывали бабушка Васса Фефеловна и дед Андрей Демьянович Романовы, так как отец почти постоянно был в отъезде, на лесосплаве.

После женитьбы отца на Наталье Марковне Бельтюковой мы и ее дочь Настя переселялись из деревни Воробьи, что в Уржумском уезде Вятской губернии, в деревню Шеча. Семья начала расти: вскоре появилась сестра Зина. И всех нас надо было одеть и накормить.

Отец и мать не жалели себя, старались, чтобы в доме всегда был достаток, заботились, чтобы все ребятишки были ухожены, а в семье царили мир и лад, глубокое уважение младших к старшим. И особенно — к нашей второй матери, на хрупкие плечи которой легли основные заботы о нас, детях.

Да мы и сами видели, как нелегко доставался семье трудовой хлеб, поэтому старались и со, своей стороны облегчить родительские хлопоты.

Когда мне исполнилось двенадцать лет, отец решил: «Пора и тебе, Мишутка, в люди выходить». И взял меня с собой на лесосплавное дело, стал обучать работе маркировщика, учетчика, другим премудростям лесосплава. Так на пристани Подосиново, что в Малмыжском районе, были написаны первые страницы моей трудовой биографии.

* * *

Да, мои детство и юность были многотрудными. И все-таки в сравнении с жизненным путем Климента Ефремовича Ворошилова собственные невзгоды всегда казались мне незначительными, какими-то надуманными, что ли.

Помнится, в короткие часы отдыха, а чаще всего в пути по железной дороге Климент Ефремович часто рассказывал нам о годах своего детства и юности. Как правило, маршал вспоминал при этом малоизвестные или даже совсем неизвестные страницы из его жизни. Поэтому-то, наверное, они и врезались в нашу память.

Однажды по вызову Климента Ефремовича мы зашли в салон его вагона и после делового доклада ненадолго задержались там. Маршал, просмотрев служебные бумаги, отложил их, пригласил нас сесть. И под мерный стук колес стал вспоминать о прожитом и пережитом.

Вероятнее всего, именно железная дорога, мелькающие за окном станции и небольшие разъезды и навеяли на Климента Ефремовича эти воспоминания. Ведь родился-то он в будке путевого обходчика Донецкой железной дороги на перегоне между станцией Переездная и разъездом Волчеяровка.

Его отец Ефрем Андреевич и мать Мария Васильевна растили в этой будке двух своих малолетних, полубосых и полураздетых детей, из последних сил ведя еще и скорбное хозяйство. Жили крайне бедно. Случалось, что безысходность, нужда и голод заставляли отца порой оставлять семью в поисках случайных заработков. И тогда мать посылала Клима и его сестренку Катю по окрестным деревням просить милостыню.

Приходилось жить не только в будке путевого обходчика, но и в землянке. Это когда семья переехала в волостной центр — село Васильевку.

В семь лет Клим был уже пастушком. В девять познал шахтерский труд: отбирал колчедан, очищал уголь от других посторонних примесей, зарабатывая за четырнадцатичасовой рабочий день всего жалкие 10 копеек.

Потом батрачил. И снова от зари до зари. Так что хлеб его был горек.

С особой благодарностью Климент Ефремович вспоминал своего первого учителя Семена Мартыновича Рыжкова, в прошлом моряка, который не только научил его читать и писать, но и привил страсть к дальнейшему самообразованию, тягу к книгам.

В четырнадцать лет К. Е. Ворошилов был принят на металлургический завод. Работал рассыльным, помощником машиниста на водокачке, слесарем электроцеха. Вскоре передовые рабочие вовлекли молодого пролетария в нелегальный кружок. Первой политической книгой, которую он тогда прочитал «не переводя дыхания», был «Манифест Коммунистической партии». Не все и не сразу понял он в ней, но главное усвоил: сила рабочих — в организованности, им совершать революцию.

Вскоре за участие в забастовке Ворошилова увольняют с завода, заносят в «черный список». Начинаются нищенские скитания по Донбассу и югу России.

В октябре 1903 года, в преддверии первой революционной бури в России, классовое самосознание приводит К. Е. Ворошилова в ряды ленинской партии. Он становится большевиком, а затем руководителем луганского подпольного большевистского комитета. Аресты, холодные тюремные камеры, снова подпольная работа, создание боевых дружин, обеспечение их оружием…

Восторженно рассказывал нам маршал и о своей первой встрече с В. И. Лениным, Н. К. Крупской, В. Д. Бонч-Бруевичем. О том, как на IV съезде РСДРП подружился с И. В. Джугашвили — Сталиным. Сердечные отношения установились у него тогда и с другими делегатами съезда — М. В. Фрунзе, М. И. Калининым. А на V съезде партии познакомился с А. М. Горьким, который был там в качестве гостя.

Но вернемся, однако, снова к событиям той поры, когда мы «путешествовали» по городам и весям Поволжья, Урала и других восточных районов страны.

Помнится, 29 апреля 1942 года уже поздно ночью наш поезд прибыл на затерянный на уральских просторах железнодорожный разъезд. Здесь Климент Ефремович заслушал в своем вагоне обстоятельный доклад командира 129-й стрелковой бригады полковника И. И. Ладыгина и вскоре объявил местным частям и соединениям тревогу. На рассвете начались двусторонние учения.

Маршал сразу те уехал в поле, в войска. В частности, побывал во всех батальонах все той же 129-й стрелковой бригады. В одном из них сделал серьезное замечание комбату за плохо оборудованный рубеж обороны, а вот в другом подразделении поблагодарил командира за умелые действия его подчиненных.

На исходе дня Климент Ефремович сделал с командирами частей и подразделений детальный разбор учений. Говорил он спокойно, взвешивая каждое свое слово. Разбор делал с учетом действий войск под Ленинградом.

Подводя окончательный итог, маршал заметил командиру 129-й стрелковой бригады:

— Ваша бригада оставила у меня самое хорошее впечатление. Бойцы в большинстве своем действуют умело, командный состав грамотно решает тактические задачи. От имени Верховного Главнокомандования объявляю всему личному составу бригады благодарность!

Надо было видеть в этот момент счастливое лицо полковника И. И. Ладыгина!

Потом маршал долго беседовал с командирами и политработниками по вопросам ведения современного боя, организации взаимодействия, разведки. Затронул вопрос о постоянном внимании к каждому бойцу.

И снова в путь. Опять, как и всегда, подготовка итоговых документов. Ведь Ставка Верховного Главнокомандования постоянно интересовалась ходом формирования каждой дивизии и бригады, требовала от нас отчета.

Климент Ефремович знал способности и деловые качества каждого из нас и исходя из этого определял вид и масштабы поручений. Например, генерал-лейтенант артиллерии А. К. Сивков в годы гражданской войны был командиром артдивизиона, а затем, уже в мирное время, начальником и комиссаром артиллерийской дивизии. В 1936–1937 годах он — военный атташе в Англии. Позже — начальник военной артиллерийской академии, член Военного совета при Наркомате обороны СССР. Вот этому-то высокоэрудированному генералу К. Е. Ворошилов и поручал наиболее ответственные задания. Такие, как координация работы всех групп по формированию соединений, планирование и проведение с ними учений.

В этой связи вспоминается такой случай. В июне 1942 года по указанию И. В. Сталина Климент Ефремович должен был представить на утверждение программы ускоренной подготовки формируемых соединений. Вначале конкретный срок окончания работы не был установлен. Но затем Климента Ефремовича, видимо, поторопили. Во всяком случае, и один из вечеров он появился в секретариате и спросил А. К. Сивкова, в состоянии ли тот к утру следующего дин закончить подготовку программ и доложить. Аркадий Кузьмич на мгновение задумался, а затем ответил: раз надо, значит, может. И попросил выделить ему в помощь нескольких офицеров. К. Е. Ворошилов согласился.

Себе в помощники А. К. Сивков взял С. В. Соколова и меня. И работа закипела. Мы трудились всю ночь, и к 10 часам утра материалы были уже на столе у Климента Ефремовича. Вскоре они были утверждены И. В. Сталиным. Вот как мог Аркадий Кузьмич Сивков организовать и свою работу и работу других.

За лето 1942 года мы побывали во многих формирующихся частях и соединениях. Присутствовали на учениях 1-й истребительной противотанковой дивизии, проверили 120, 231 и 308-ю стрелковые дивизии, а затем части 8-й резервной армии. Словом, все время на колесах.

Хочется выделить и еще одно обстоятельство. Куда бы ни приезжал наш состав, среди местного населения быстро распространялся слух о Клименте Ефремовиче.

И он, несмотря на большую загруженность, находил время для бесед с рабочими и колхозниками.

Немало различных просьб поступало К нему и через местные органы власти. И Климент Ефремович всегда оказывал необходимую помощь.

Да, К. Е. Ворошилов по-отечески относился к людям. Особенно к тем, кто всего себя отдавал порученному делу. А таким у нас по праву был генерал Н. Е. Чибисов.

Я хорошо знал Никандра Евлампиевича. В мае 1918 года этот донской казак добровольно вступил в Красную Армию. Храбро дрался с белогвардейцами, громил на Тамбовщине кулацкие банды Колесникова. Был командиром взвода, роты, батальона и полка. Перед Великой Отечественной войной командовал дивизией и корпусом. О том, как высоко ценил работу Никандра Евлампиевича К. Е. Ворошилов, видно хотя бы по этой вот выписке из аттестации:

«…Чибисов проверил 17 стрелковых дивизий, 9 отдельных стрелковых бригад и 4 запасные стрелковые бригады. Своей настойчивой и организованной работой т. Чибисов оказал большую практическую помощь командованию этих частей, а также военным советам ПриВО, СибВО и 1-й резервной армии».

Такую аттестацию на Н. Е. Чибисова Климент Ефремович написал в июне 1942 года.

В дальнейшем Никандр Евлампиевич был заместителем командующего войсками Брянского фронта, командующим 3-й и 1-й ударными армиями. За мужество и героизм, проявленные в боях с немецко-фашистскими захватчиками, Указом Президиума Верховного Совета СССР от 29 октября 1943 года ему было присвоено высокое звание Героя Советского Союза.

Военную службу Н. Е. Чибисов закончил в должности помощника командующего, войсками Белорусского военного округа в звании генерал-полковника.

В пору наших поездок еще в Поволжье мне довелось хорошо узнать и других ближайших помощников К. Е. Ворошилова. Добрые воспоминания остались у всех нас, например, о генерал-майоре Н. Е. Аргунове. Николай Емельянович в свое время храбро сражался против банд Голубя, Ангела, «зеленых» и Григорьева на Украине, а также против войск Юденича.

Мне посчастливилось потом еще дважды встречаться с генералом Н. Е. Аргуновым. Сначала в Центральном штабе партизанского движения, затем на Волховском фронте.

На завершающем этапе работы помощником у К. Е. Ворошилова по формированиям был генерал-лейтенант В. К. Мордвинов. Василий Константинович в период подготовки стратегических резервов оказал большую помощь командованию Уральского и Московского военных округов. Когда же Климента Ефремовича назначили на должность главнокомандующего партизанским движением, на генерала В. К. Мордвинова возложили руководство всеми инспекционными группами, действовавшими в округах и резервных армиях. И он прекрасно справился с этим нелегким делом.

За время нахождения К. Е. Ворошилова на посту уполномоченного Государственного Комитета Обороны по стратегическим формированиям мы, его секретариат и инспекционные группы, только по железным дорогам «намотали», как говорится, свыше 100 тысяч километров. Да еще плюс десятки тысяч покрыли автомобильным и воздушным транспортом. И это были километры большого напряженного труда всего нашего коллектива, дружно работавшего иод руководством Климента Ефремовича.

Напомню, что очень действенную, активную помощь нам оказывали местные советские, партийные и комсомольские органы. Подготовке резервов для Красной Армии, обучению членов ВКП(б) и ВЛКСМ, всех трудящихся военному делу они придавали первостепенное значение, считая это своей высокой патриотической обязанностью.

Кировский обком партии, например, обязал все райкомы усилить внимание к военной подготовке коммунистов и обучать их три раза в неделю по два часа. Аналогично этому в области было поставлено и обучение комсомольцев. Партийный актив города Кирова 1 июля 1941 года в своем решении записал: «…В этот ответственный период испытаний весь наш советский народ, и в первую очередь коммунисты и комсомольцы, должен быть готов в любую минуту взяться за оружие, поэтому партийный актив требует организовать усиленную военную подготовку всех коммунистов и комсомольцев, а также и беспартийных по линии общественных оборонных организаций.

…Партийный актив гор. Кирова считает себя мобилизованным на выполнение любого задания партии и правительства и будет всегда в первых рядах бойцов Великой Отечественной войны. Мы смотрим опасности прямо в глаза. Нас не смутят временные неудачи, нам не вскружат головы победы в отдельных сражениях. Мы готовы к суровым испытаниям, готовы идти на жертвы в полной и непреклонной уверенности, что наше дело правое, враг будет уничтожен и победа будет за нами!»

Введенный постановлением Государственного Комитета Обороны от 17 сентября 1941 года Всевобуч также был воспринят всеми партийными и комсомольскими организациями как необходимое всенародное мероприятие по подготовке резервов для Красной Армии.

«Война не игрушка, а тяжелое испытание, — говорил Михаил Иванович Калинин на собрании комсомольского актива города Куйбышева 12 ноября 1941 года. — На войне человек за месяц или за одно сражение переживает столько, сколько он не переживает за десять лет или даже за полжизни. Следовательно, к этому надо готовиться, хорошо изучить военное дело, уметь бить врага и уметь сохранить себя как бойца. Поэтому необходимо, чтобы комсомольцы сами успешно изучали военное дело и служили примером для некомсомольцев, чтобы молодела шла впереди людей старших возрастов, обучающихся военному делу. Это, конечно, трудно. Но я считаю, что это вполне возможно. Ведь у нас в комсомоле имеется комсомольская дисциплина, сумейте только ее использовать как следует».

И организации ВЛКСМ, выполняя постановление своего ЦК о военной работе в комсомоле, действовали рука об руку с организациями Осоавиахима, помогали им готовить стрелков, пулеметчиков, радистов, парашютистов, летчиков и водителей.

Во исполнение приказа Народного комиссара обороны СССР бюро Кировского обкома ВКП(б) 18 февраля 1942 года приняло специальное постановление о создании комсомольско-молодежных резервных формирований в системе Всевобуча. В них готовились сотни истребителей танков, автоматчики, снайперы, станковые пулеметчики, минометчики.

В марте 1942 года ЦК ВЛКСМ решил мобилизовать комсомольцев в Центральную школу инструкторов-снайперов при Главном управлении Всевобуча НКО. По его постановлению многие обкомы, крайкомы ВЛКСМ, ЦК ЛКСМ Грузинской, Азербайджанской и Армянской республик обязывались совместно с военкоматами направить в эту школу несколько сот комсомольцев и молодежи.

И это всего лишь незначительная доля того, что делалось партийными, советскими и комсомольскими органами для подготовки резервов для РККА. Призыв партии «Все для фронта, все для победы!» набатом разнесся по стране, поднял на большие и славные дела миллионы советских людей.

Находясь в областях Среднего и Нижнего Поволжья, а также Урала, мы были свидетелями необычайно высокого накала патриотических чувств нашего народа. Люди недоедали и недосыпали, отказывали себе в самом насущном, но работали за двоих и даже за троих. «Все для фронта, все для победы!» — этот девиз был на устах и в сердце каждого. Всюду шел сбор средств в фонд обороны. На добровольные пожертвования тружеников тыла строились авиационные эскадрильи, танковые колонны, корабли.

Расскажу об одном из таких патриотических починов. В начале 1943 года уральские рабочие предложили создать добровольческий танковый корпус, послав в его ряды своих лучших людей, коммунистов и комсомольцев, вооружить и обмундировать их за счет продукции, произведенной сверх фронтовой программы и на личные сбережения.

Челябинский, Свердловский и Пермский обкомы партии в марте 1943 года вышли с этой инициативой на Центральный Комитет ВКП(б). И получили его одобрение. Почин уральских тружеников поддержали также правительство и Государственный Комитет Обороны. Началось формирование корпуса.

За короткий срок в советские, партийные и комсомольские органы поступило более 100 тысяч заявлений от желающих встать под боевые знамена создаваемого танкового соединения. Но из всей этой громадной массы добровольцев отобрали лишь самых достойных. Так, среди тружеников Челябинской области, изъявивших желание вступить в корпус, более 70 процентов были квалифицированными рабочими, свыше 36 процентов умели водить танки и машины, одна треть имела среднее и даже высшее образование.

В корпус вступило немало партийных и комсомольских работников, представителей руководящих советских органов. На командные посты в части корпуса были подобраны опытные военные кадры. Командиром корпуса, например, стал генерал-майор танковых войск Г. С. Родин, прослуживший к этому времени в Красной Армии свыше двадцати пяти лет.

Места уходящих на фронт тут же занимали молодые рабочие. Но добровольцы корпуса перед уходом, а также ветераны заводов считали своим непременным долгом вначале передать этой смене свой трудовой опыт, воспитать в ней чувство гордости за родной Урал, за свою рабочую профессию. В этой связи мне хочется привести здесь переданный нам, рассказ о том, как мастер одного из заводов И. Т. Лунев проводил беседу с новичками.

«Наша область, — говорил ветеран, — область черной металлургии. Славен, братец ты мой, уральский металл! Давно уже гремели пушки, отлитые на Урале. В Полтавской баталии и под Куненсдорфом, под Измаилом и в горных ущельях Альп били наши пушки уральскими калеными ядрами разную там заморскую нечисть, посягнувшую на нашу землю. Да ведь, вишь ты, ходили те по шерсть, а к себе завсегда уползали остриженными.

Большая слава у металла нашего! И умны люди уральские! Солдатский сын Иван Ползунов паровую машину сделал, Фролов под землей заводы строил и все иностранные автоматы-заводы предвосхитил. Попов у нас родился, на Урале!

Да-а, многие к нам за землей с мечом ходили да в землю нее и угодили. Теперь вот и еще ефрейтор, фюрер фашистский, вздумал идти на землю русскую. Много горя принес он. Но не сдюжит, однако. Не по его гнилым зубам уральский орешек! Ты вот, хлопец, гляди, — Лунев с гордостью показывал на танки. — Вон где наша сила! А люди, что эти танки в бой поведут? Богатыри! Нет, не сдюжит против них фашист! Только ж и ты старайся, не роняй уральскую честь!»

Такие призывы ветеранов труда и уходящих на фронт добровольцев находили у молодого пополнения рабочего класса самый горячий отклик. Вступая в трудовые коллективы, они с ходу включались в поход за высокое качество производимой продукции, перевыполнение дневных норм. Одним словом, становились достойной сменой ушедших на фронт отцов и старших братьев.

Добровольческий танковый корпус вооружал поистине весь Урал. Так, только на средства рабочих одного лишь танкового завода были изготовлены для него 154 тридцатьчетверки. А труженики Уралмашзавода собрали средства на строительство необходимого для соединения количества самоходных артиллерийских установок.

Предприятия легкой промышленности в короткий срок; пошили для добровольцев корпуса обмундирование, добротные полушубки и другую амуницию. И тоже за счет собранных трудящимися средств.

Послав в ряды добровольческого корпуса своих лучших представителей, вооружив и одев их, уральские труженики дали им и еще одно грозное оружие — свой рабочий наказ, под текстом которого подписались миллионы людей. Вот выдержки из этого наказа:

«Родные наши сыны, братья, отцы и мужья! Исстари повелось на Урале: провожая на ратные дела своих сынов, уральцы давали им свой народный наказ. И никогда не отступали сыны Урала от наказа народа. Никогда не краснел и не стыдился Урал за дела сыновей своих. Никогда не позорили они вековую русскую славу….Товарищи бойцы, командиры, политработники, слушайте наш наказ: в боях с ненавистным врагом умножайте славу Урала, будьте смелы и храбры, отважны и умелы. Идите на святую битву, товарищи! И на непроницаемой уральской стальной броне, в жерлах пушек и пулеметов несите проклятому фашисту нашу лютую ненависть. Пронзите его свинцовым ливнем пуль и снарядов, раздавите его металлом гусениц. И пусть ваше сердце не знает покоя, и пусть ваша рука не знает устали, пока хоть один захватчик стоит своей поганой ногой на нашей советской земле. Народная мудрость говорит: если из бешеной стаи одну собаку убьешь — не убережешься. Всю стаю надо истребить дочиста. Бейтесь умело и храбро везде, где укажет вам партия. Бейтесь так, чтобы ярче возгорелось имя, написанное на башнях ваших танков, чтобы в боях и сражениях завоевали вы почетное наименование гвардейского особого корпуса. Вести о присвоении гвардейского звания мы ждем от вас вместе с вестью о победах….Если надо будет металла больше, пойдут уральские старики горняки и геологи искать новые богатства гор. Они объявятся во множестве. Недаром люди назвали наши горы Уралом, что значит — Земля золотая. Спустятся в рудники горняки-рудокопы и достанут из тайников земли всякие руды. Шахтеры нарубают уголь и подадут его на-гора. Металлурги расплавят руду и сварят лучшие в мире чугун и сталь. Танкостроители сделают могучие танки. Пушкари и оружейники изготовят пушки, автоматы, минометы, пулеметы. Все пошлем, все доставим родным советским воинам. На переднем крае, в дыму сражений чувствуйте рядом с собой весь Урал — огромный военный арсенал Родины, кузницу грозного оружия».

На этот наказ воины корпуса дали клятву бить врага беспощадно, вернуться с победой.

В дни проводов добровольцев в городах Урала на митингах звучали и голоса их отцов и матерей. Так, в городе Троицке выступила с напутственным словом к своему сыну Георгию его мать Александра Михайловна Александрова.

«Родной сынок! — начала Александра Михайловна. — И вы, любимые орлы страны нашей, бойцы и командиры! Хочу сказать вам свое напутственное слово матери, которая послала сына своего в бой за Отчизну, за народ наш… Нет на свете любви больше материнской! Нет слез жгучее материнских! Нет ненависти грозней материнской в час борьбы с подлым врагом! Муж мой уже давно в рядах Красной Армии. Старший сын Владимир тоже сражается с фашистами. А теперь вот я отправляю младшего сына, Георгия. Я благословляю его, как и всех вас, на славный подвиг. Пусть будет достоин он своего отца и брата, пусть не будет в сердце у него пощады к врагу! Знайте, сыновья дорогие, — продолжала далее Александра Михайловна, — что всеми мыслями своими, всеми чувствами и делами я, как и тысячи других советских матерей, — с вами рядом, в одной боевой шеренге, в одном наступательном марше, в одной огневой атаке…Ты слышишь меня, Георгий? Вы слышите меня, сыны мои дорогие? Дайте же крепкую клятву, что будете без страха беспощадно разить и уничтожать фашистскую гадину!»

…Эти материнские слова, идущие от сердца, я и сегодня не могу вспоминать без душевного трепета.

В июле 1943 года 30-й добровольческий танковый корпус (переименованный впоследствии в 10-й) был отправлен на фронт и принял участие в Курской битве. Боевая слава этого соединения была умножена затем в сражениях за Днепр, Львов, при освобождении Польши, в Берлинской операции, при освобождении Праги. Корпус удостоился звания «гвардейский», к его почетному наименованию «Уральский» добавилось «Львовский». На Боевом Знамени соединения засияли ордена Красного Знамени, Суворова и Кутузова. В рядах корпуса выросло более тридцати Героев Советского Союза. Тысячи его питомцев были награждены орденами и медалями.

…Итак, на запад торопились, казалось, неисчислимые эшелоны с войсками, хорошо подготовленными и обученными в условиях, максимально приближенных к боевой обстановке. На силу врага нужно было отвечать еще более могучей силой. И ее давал нашей армии богатырский советский народ, она день ото дня все более зрела в недрах нашего социалистического общества.

И напрасно главари «тысячелетнего» германского рейха в свое время полагали, что стоит лишь немецко-фашистским полчищам форсировать Западную Двину и Днепр, как им удастся лишить нашу страну «возможности использовать гигантскую мощь своей индустрии и неисчерпаемые людские резервы, создать новые вооруженные силы». Мужество и стойкость советских людей поломали эти их планы!

Глава четвертая. «Вы идете на опасное дело, на подвиг…»

На протяжении почти всей Великой Отечественной войны Климент Ефремович Ворошилов, как член Государственного Комитета Обороны, кроме выполнения других обязанностей занимался еще и вопросами организации и руководства партизанской борьбой. С 6 сентября 1942 года он являлся главнокомандующим партизанским движением.

Мне, в то время помощнику заведующего секретариатом К. Е. Ворошилова, тоже приходилось выполнять определенную работу в этой области. Воспоминаниям о тех незабываемых и суровых днях, о мужественной борьбе народных мстителей в тылу врага и будут посвящены эти страницы.

Начну с того, что немецко-фашистские полчища, вторгшиеся на территорию Советского Союза, с первых же дней встретили здесь всеобщую ненависть и активное всенародное сопротивление, которое организовывалось и направлялось нашей партией и Советским правительством. Еще в своем выступлении по радио 3 июля 1941 года И. В. Сталин призвал население временно оккупированных районов страны создавать в тылу у гитлеровцев партизанские отряды, конные и пешие, диверсионные группы для борьбы с частями вражеской армии, для разжигания всенародной войны всюду и везде, для взрыва мостов, дорог, порчи телефонной и телеграфной связи, поджога лесов, складов. Словом, создавать для фашистов и всех их пособников невыносимые условия, преследовать и уничтожать их на каждом шагу.

Вскоре Центральный Комитет ВКП(б) принял более конкретное и развернутое Постановление об организации борьбы в тылу врага. В нем указывалось, что задача ЦК компартий союзных республик (имелись в виду, естественно, те, чья территория полностью или частично занята фашистами), обкомов и райкомов — возглавить и всемерно наращивать партизанское и подпольное движение в тылу гитлеровских войск.

Подчеркну, что гитлеровское верховное командование поначалу довольно скептически относилось к возможности развертывании мощного партизанского движения на временно оккупированной его армиями советской территории. Так, начальник генерального штаба сухопутных войск фашистской Германии генерал-полковник Гальдер на тринадцатый день войны записал в своем дневнике: «Необходимо выждать, будет ли иметь успех воззвание Сталина, в котором он призвал всех трудящихся к народной войне против нас. От этого будет зависеть, какими мерами и силами придется очищать обширные промышленные области, которые нам предстоит занять».

Однако «выжидать» ему долго не пришлось. На призыв партии большевиков и Советского правительства защищать родину Октября, родину великого Ленина откликнулись сотни тысяч патриотов. В массовом порядке создавались партизанские отряды, в «покоренных» фашистами городах и более мелких населенных пунктах начало действовать хорошо законспирированное подполье.

Зря так писал Гальдер: фашистам нечего было задумываться над тем, «какими мерами и силами придется очищать» захваченную советскую территорию. Они все заранее предусмотрели: огнем и мечом. Гитлеровские мракобесы не признавали законов международного права и человеческой морали, они с бесцеремонной наглостью попирали политические свободы, национальные чувства и человеческое достоинство советских людей.

Кстати, все это тоже заранее было санкционировано высшим германским руководством. «Я освобождаю человека от унижающей химеры, которая называется совестью, — напутствовал своих головорезов Гитлер. — Совесть, как и образование, калечит человека. У меня то преимущество, что меня не удерживают никакие соображения теоретического или морального порядка.

Надо любыми средствами добиваться того, — продолжал далее бесноватый фюрер, — чтобы мир был завоеван немцами. Если мы хотим создать нашу великую германскую империю, мы должны прежде всего вытеснить и истребить славянские народы — русских, поляков, чехов, словаков, болгар, украинцев, белорусов. Нет никаких причин не сделать этого».

На основании этого главари рейха и командование гитлеровской армии издали ряд директив и приказов по уничтожению советских людей. И за кровавыми распоряжениями последовали кровавые дела.

Вспоминаю, как по свежим следам читал документы, сообщавшие о том, что на Московском и Могилевском шоссе Белоруссии в первые же дни войны фашистские летчики расстреливали из пушек и пулеметов женщин и детей, покидавших горящие и разрушенные гитлеровцами города и села. Тысячи трупов безвинных, безоружных людей — результат варварских налетов.

Бабий Яр в Киеве — всему миру известная трагедия. Здесь осенью 1941 года было зверски уничтожено свыше 100 тысяч киевлян.

В октябре 1941 года фашисты, захватив Харьков, сразу же повесили на балконах зданий, на улицах и площадях 116 советских патриотов. А в декабре 30 тысяч харьковчан были согнаны в бараки, ограблены, а затем вывезены в Дротницкий Яр и расстреляны.

В Керчи в один из ноябрьских дней 1941 года гитлеровцы согнали на площадь свыше семи тысяч местных жителей. Там были юноши, девушки, дети разных возрастов, глубокие старики и беременные женщины. Всех их отправили в городскую тюрьму. Заключенным было предложено сдать ключи от квартир и указать домашние адреса коменданту тюрьмы. Затем у всех арестованных отобрали ценные вещи. Многих женщин и девочек-подростков фашисты отделили от остальных заключенных, закрыли их в отдельные камеры и подвергли там гнусным и жестоким пыткам. Затем всех арестованных казнили у противотанкового рва вблизи деревни Багерово.

В той же Керчи гитлеровские изверги отравили 245 детей школьного возраста. А дело было так. Но приказу немецкого коменданта все учащиеся младших классов должны были явиться к указанному сроку в школу. Оккупанты отправили детей за город якобы на прогулку. Там им предложили горячий кофе с пирожками. Через несколько минут все дети были мертвы. Пирожки оказались отравленными.

На Брянщине творилось то же самое, что и на других оккупированных территориях. До 20 сел было сожжено уже в первые дни войны. Больницы уничтожались вместе с находящимися там больными. Садизму гитлеровцев не было предела. Так, в поселке Навля они на железных крюках за челюсти подвесили нескольких колхозников.

И в самом Брянске фашистский военный комендант издал такой приказ:

«Кто пойдет на улицах позже шести часов — смерть (капут), кто не отдаст поклон германскому офицеру или солдату — тюрьма (лагерь), кто будет агентовать на пользу сойотским разбойникам (партизанам) — смерть (капут). Обер-лейтенант Штрумпф шутки не любит».

Один из брянских совхозов фашисты переименовали в имение «Оствальд». Его новоявленный «хозяин», прусский барон, издал распоряжение: владельцы скота в окрестных деревнях поступают вместе с животными в его распоряжение.

Вскоре этот барон посетил свое новое имение. И в сильнейший мороз, пьяный, устроил катание на санях, в которые были впряжены шесть женщин.

— Ви есть мой полный собственность! Бистро, шнель, шнель! — орал разгоряченный садист, сопровождая свои пьяные окрики ударами кнута.

Забегая вперед, скажу, что недолго хозяйничал в своем новом имении кровавый пруссак. Вскоре партизаны захватили совхоз и уничтожили подлеца со всеми его прислужниками.

Насилием и террором, а где и подкупом, гнусной антисоветской пропагандой пытался враг добиться покорности от советских людей, лишить их воли к сопротивлению. Не вышло! Сознавая свою ответственность за судьбу великих завоеваний социалистической революции, глубоко веря в могущество Советского государства, тесно сплоченные вокруг партии большевиков советские люди смело встали на путь беспощадной борьбы с фашистскими захватчиками. В городах и селах Белоруссии и Украины, в Молдавии и Карелии, в Латвии, Литве и Эстонии, в западных областях Российской Федерации — всюду, где появлялся враг, сразу же возникали подпольные группы и партизанские отряды.

Поистине республикой народных мстителей стала героическая Белоруссия. Центральный Комитет Коммунистической партии Белоруссии с первого же дня фашистского нашествия всю свою политическую и партийно-организационную работу подчинил военным задачам. 1 июля 1941 года в штабе Западного фронта, располагавшемся в лесу, в нескольких километрах от Могилева (ныне там как памятник сохранена штабная землянка), состоялось совещание советского и партийного актива с участием первого секретаря ЦК КП(б) Белоруссии П. К. Пономаренко, Маршала Советского Союза К. Е. Ворошилова и начальника Генерального штаба РККА Маршала Советского Союза Б. М. Шапошникова.

От имени ЦК ВКП(б) на этом совещании выступил К. Е. Ворошилов. Он призвал белорусских коммунистов к беспощадной борьбе с гитлеровскими захватчиками.

А затем началось самое главное. Только за первые дни пребывания Климента Ефремовича на Западном фронте в тыл врага было отправлено 10 крупных групп народных мстителей по 100 человек в каждой. Позже, уже мелкими группами, еще 500 человек. В основном для выполнения диверсионных заданий.

С гордостью и восхищением вспоминал маршал о поведении наших людей перед отправкой их в тыл врага. Однажды П. К. Пономаренко пригласил его побеседовать с одной из таких групп.

— Дорогие товарищи, хочу вас предупредить, — начал Климент Ефремович, оглядывая партизан. — Вы идете на опасное дело, на подвиг. И если кто из вас почему-либо не готов к этому, пусть по-честному признается. Мы не взыщем, дадим другую работу, другие задания.

— Среди нас, — ответили ему твердо, — таких нет!

А в период организации советского подполья и формирования партизанских отрядов в Ленинградской области Климент Ефремович встретился с командирами этих отрядов и партактивом. Выслушал их просьбы. Они сводились, в частности, к следующему: нужно больше оружия, боеприпасов, требуются специалисты-подрывники, радисты. К. Е. Ворошилов тут же распорядился удовлетворить их просьбы. Он поручил в весьма сжатые сроки вооружить партизанские отряды, обучить их личный состав, уточнить районы их действий. А на нас, работников своего секретариата, возложил задачу строгого контроля за выполнением этих его указаний.

Да, партизанское движение ширилось, несмотря на кровавый террор оккупантов. К осени 1941 года, например, в ряде районов Ленинградской и Калининской областей образовались даже партизанские края, где была восстановлена Советская власть. И вообще партизаны повсеместно находили полную поддержку со стороны местного населения. Оно снабжало их продовольствием, Одеждой, собранным оружием, пополняло ряды народных мстителей.

В декабре 1941 года гитлеровцы попытались уничтожить, партизанский край в Ленинградской области, но не смогли сделать этого. В мае 1942 года враг повторил спою попытку. Фашисты бросили против партизан регулярные войска, поддержанные авиацией и танками. Но снова потерпели неудачу. Отряды народных мстителей к тому времени уже научились искусно маневрировать, выходить победителями из схваток даже с превосходящими силами врага.

Из истории войны мы уже знаем, что фашисты панически боялись партизан, давали их руководителям, целым отрядам сами за себя говорящие прозвища. Так, сформированный в июле 1941 года из студентов и преподавателей института физкультуры им. Лесгафта партизанский отряд, героически действовавший в районе Пскова и Порхова, они, напуганные его неотразимыми ночными ударами, прозвали «Черной смертью».

Добавлю, что так же смело и отважно сражались в тылу врага и отряды народных мстителей, сформированные из рабочих Кировского и Ижорского заводов, завода «Большевик», других предприятий Ленинграда и области.

Весьма ощутимые удары по фашистским оккупантам наносили и партизаны Псковщины. Мне неоднократно приходилось слышать рассказы о боевых делах 2-й особой бригады народных мстителей, которой командовал майор А. М. Литвиненко. В начале 1942 года это партизанское соединение действовало в треугольнике железнодорожных линий Великие Луки — Новосокольники — Невель. Здесь оно разгромило фашистский гарнизон в Насве, сделало налет еще на две железнодорожные станции, подорвало несколько мостов на шоссе Ленинград — Киев, сожгло завод в Алоли. При этом гитлеровцы никак не могли напасть на след неуловимой бригады: сделав свое дело, партизаны тут же отходили в леса и болота.

В один из февральских дней 1942 года бригада готовилась к новому рейду по тылам врага. Комбриг майор Литвиненко напомнил военкому Кумриди и начальнику штаба Белашу, что приближается 24-я годовщина Красной Армии и Военно-Морского Флота. А их соединение действует как раз в тех местах, где первые красноармейские полки и отряды дали бой войскам кайзеровской Германии. А потому, предложил комбриг, надо бы как-то по-особому отметить юбилей РККА…

И вскоре в отрядах 2-й особой бригады зачитали приказ о параде (как потом оказалось, о единственном в истории наших Вооруженных Сил военном параде в тылу вражеских войск). В нем говорилось:

«Командир бригады приказал в день 24-й годовщины Красной Армии 23. 2. 42 г. провести парад войск 2-й ОПБ. Парад назначить в деревне Скоково в 11.00 23.2.42 г. Командование парадом командир бригады возложил на меня. Принимать парад будет командир бригады. Указания о порядке следования и времени выступления к месту парада лично командирам отрядов и начальникам отделов штаба получить в 15.00 22.2.42 г, в штабе бригады. Начальник штаба бригады старший лейтенант А. Белаш. Военком политрук П. Кумриди».

Текст приказа разведчики заблаговременно развесили по окрестным деревням. Естественно, гитлеровцы были ошеломлены и стали принимать все возможные меры, чтобы как-то предотвратить это невиданное по своей дерзости событие.

И все же парад состоялся. Правда, не в Скоково, а в другой деревне — Чурилово. Это было безопаснее и для партизан, и для местного населения.

Вот как описала этот парад (правда, уже спустя 30 лет, в феврале 1972 года) газета «Правда»:

«…23 февраля. 11 часов 00 минут. На льду речки выстроилось свыше трехсот бойцов 2-й особой бригады. Запела труба. Раздалась команда «Смирно». Взметнулось вверх красное полотнище, и, твердо печатая шаг, подразделения пошли к холму, на котором находилось командование бригады. На берегах, возле берез, толпились люди. Многие пришли сюда из окрестных деревень. После торжественного марша — митинг. С речью выступил комиссар бригады. Затем была оглашена только что полученная из штаба фронта радиограмма, поздравлявшая весь личный состав с 24-й годовщиной Красной Армии, а командира бригады — с награждением орденом Ленина. — Не меня одного, всех вас наградили, — сказал, прочитав радиограмму, майор Литвиненко, обращаясь к бойцам. — Будем верить, товарищи, что скоро на этих холмах вновь зашумит спелым колосом рожь и не выстрелы будут греметь на околицах деревень, а песни! Целый день тогда, в феврале сорок второго, царил праздник в Чурилово. К вечеру некоторые подразделения бригады покинули деревню — ушли в поход. А сотни фашистов в это время мерзли в засадах. Один из их отрядов был перехвачен партизанами и основательно потрепан. И еще долго ходила бригада по тылам врага. Ни разу фашистам так и не удалось нанести ей сколько-нибудь значительный урон».

Особо хотелось бы рассказать о том, как героически боролась в тылу врага наша славная молодежь. Она одной из первых горячо откликнулась на призыв партии и Верховного Главнокомандующего И. В. Сталина разжечь пламя всенародной партизанской борьбы с немецко-фашистскими оккупантами.

В развертывании партизанского движения, несомненно, большую роль сыграло и постановление ЦК ВЛКСМ, принятое в мае 1942 года. Оно называлось «О мероприятиях комсомольских организаций во временно оккупированных районах». В этом постановлении указывалось, что в условиях беспрерывно растущей ненависти советских людей к немецко-фашистским захватчикам и массового повседневного героизма молодых советских патриотов «главная задача комсомольских организаций Украины, Белоруссии, Литвы, Латвии, Эстонии, Молдавии, Карело-Финской республики, Ленинградской, Калининской, Смоленской, Орловской, Курской областей — шире организовать движение молодежи за освобождение родных городов, сел от фашистских бандитов, мобилизовать под руководством партийных организаций все силы молодежи на беспощадную мужественную схватку с врагом»[4].

Постановление обязывало ЦК комсомола союзных республик и обкомы ВЛКСМ активно вовлекать молодежь в партизанские отряды. Комсомольским организациям предписывалось готовить организаторов партизанских отрядов, групп и боевых ячеек. Разрешалось по устным заявлениям и рекомендациям принимать в комсомол передовую молодежь, доказавшую в трудных условиях оккупации свою преданность Советской власти.

Кроме того, ЦК ВЛКСМ регулярно выпускал листовки с обращением к молодежи временно оккупированных врагом районов и областей встать на путь борьбы против фашистских захватчиков, отдать все силы делу освобождения нашей Родины. И та горячо, с присущим ей энтузиазмом отзывалась на этот призыв. Юноши и девушки под руководством коммунистов организовывали подполье, рвались в партизанские отряды, чтобы с оружием в руках бить фашистское зверье, мстить за кровь и слезы своих соотечественников.

Но в партизаны шла не только молодежь оккупированных гитлеровцами территорий. Мне как-то рассказали о комсомольце В. А. Зеболове. Этот юноша, в результате несчастного случая лишившийся кистей обеих рук, обратился в ЦК ВЛКСМ с просьбой направить его в тыл врага. Ему сказали:

— Но ведь никто еще не прыгал в вашем положении с парашютом…

— Верно, — ответил комсомолец. — Но ведь в мире нигде, кроме нашей страны, нет и Советской власти!

Зеболов все же был направлен в партизанский отряд. И показал там себя хорошим разведчиком.

В условиях широкого размаха партизанской и подпольной борьбы советского народа против немецко-фашистских захватчиков возникла потребность в централизованном руководстве этой борьбой. Вот почему Государственный Комитет Обороны принял 30 мая 1942 года решение образовать при Ставке Верховного Главнокомандования Центральный штаб партизанского движения. Начальником этого штаба назначили первого секретаря ЦК КП(б) Белоруссии П. К. Пономаренко. Кроме того, непосредственно при военных советах фронтов планировалось сформировать Украинский, Брянский, Западный, Калининский, Ленинградский и Карело-Финский штабы партизанского движения. Эти органы предназначались для обобщения накопленного опыта разработки тактики партизанской борьбы, подбора и подготовки кадров руководителей и различного рода специалистов, особенно разведчиков-подрывников, поддержания связи с отрядами и соединениями народных мстителей, руководства ими и постановки задач, сообразуясь с обстановкой и действиями Красной Армии.

А нужно было еще снабжать партизанские отряды и оружием, боеприпасами, медикаментами, средствами радиосвязи. А те отряды, что действовали в Ленинградской области и на Крымском полуострове, — и продовольствием. Немало внимания должно было уделяться штабами партизанского движения эвакуации на Большую землю (в основном авиацией) раненых и больных партизан, детей, женщин и стариков.

Итак, постановление Государственного Комитета Обороны вышло в свет. Вслед за ним 16 июня последовал приказ Народного комиссара обороны, которым предписывалось к 25 июля сформировать Центральный штаб партизанского движения (ЦШПД) и оперативные группы ЦШПД при военных советах армий, а также центральную специальную радиошколу и подвижные радиоузлы при Центральном штабе и при Украинском, Брянском, Калининском, Западном, Ленинградском и Карело-Финском штабах партизанского движения.

В тот же день, 16 июня, был утвержден штат ЦШПД в количестве 81 человека. Штаб имел командование и отделы: оперативный, информационно-разведывательный, связи, подготовки партизанских кадров, материально-технического снабжения и общий.

Вскоре появилась необходимость в вызове в Москву командиров партизанских соединений и отрядов. Он был осуществлен в конце августа 1942 года. Этот сбор диктовался тем, что без непосредственного общения с руководителями отрядов Центральный штаб партизанского движения не имел возможности детально узнать обстановку на оккупированной территории, иметь данные о боевой деятельности народных мстителей и, следовательно, направлять их усилия на дальнейшее решение основных для них задач.

Весь день 30 августа с партизанскими командирами беседовали начальники отделов ЦШПД. Они выясняли их потребности, выслушивали просьбы, знакомились с предварительными заявками на снабжение боеприпасами, средствами связи. Затем партизанских руководителей принял Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко. Он тоже старался как можно глубже разобраться во всех волнующих народных мстителей вопросах.

Подводя итог этому обстоятельному разговору, П. К. Пономаренко сказал, что с помощью собравшихся товарищей можно будет сделать работу ЦШПД более целеустремленной и оперативной, избежать серьезных ошибок в управлении. По необходима и впредь полная и взаимная информация. Пантелеймон Кондратьевич сообщил, что о сборе командиров партизанских отрядов им доложено Клименту Ефремовичу Ворошилову, а тот в свою очередь проинформировал об этом И. В. Сталина. Вечером следующего дня состоится встреча в Кремле с членами Политбюро ЦК ВКП(б).

И такая встреча состоялась. Правда, но вечером, как намечалось вначале, а в нервом часу ночи. С партизанскими командирами познакомились и непринужденно побеседовали Сталин, Ворошилов, Пономаренко, секретарь Орловского обкома партии, член Военного совета Брянского фронта Матвеев.

Сталин задал множество вопросов об обстановке в тылу гитлеровцев, о боевых операциях партизан, обеспеченности отрядов оружием, боеприпасами, медикаментами, о перспективах дальнейшего развития партизанского движения. Выслушав командиров, сказал, что с боеприпасами теперь вопрос в основном решен, партизаны их получат. И не только боеприпасы, но и артиллерию, минометы. Что же касается самолетов, которые могли бы снабжать отряды народных мстителей всем необходимым, то для начала им решено выделить для этой цели авиационный полк Героя Советского Союза В. С. Гризодубовой.

Заканчивая совещание, Сталин вдруг обратился к партизанским командирам с таким вопросом:

— А как вы, товарищи, относитесь к тому, чтобы при Центральном штабе партизанского движения нам назначить главнокомандующего? Если согласны, то второй вопрос: а если этим главнокомандующим будет товарищ Ворошилов?

Возражений не было.

На следующий день партизанские командиры были приглашены в Кремль для вручения им высоких наград Родины. Золотой Звезды Героя Советского Союза удостоились Ковпак, Сабуров, Федоров, Копенкин, Емлютин, Дук и Ромашин. Ряд других товарищей получили ордена Ленина, Красного Знамени.

Вечером того же дня Ковпака, Сабурова и Емлютина снова вызвал к себе Верховный. В кабинете Сталина были Ворошилов и Пономаренко. Тут же приступили к обсуждению вопроса о тысячекилометровом рейде по тылам врага с Сумщины на Житомирщину.

Александр Николаевич Сабуров позднее так вспоминал это обсуждение:

«На столе расстелена карта районов предполагаемого рейда. Сталин попросил подробно доложить о намеченном маршруте. — Подходите ближе, — приказал он, — смелее докладывайте! Мой доклад вскоре прервал Ворошилов — Почему не ниже Киева намечаете форсировать Днепр? — Трудно будет, Климент Ефремович, пройти с обозом по открытой местности, — ответил я. — Правда, намечаемый маршрут нам уже известен. Вот здесь, — показываю на карте район Понорницы Черниговской области, — забазировалась наша разведывательная группа с радиостанцией. А здесь, в Холмских лесах, действуют отряды соединения под командованием секретаря обкома партии товарища Федорова. Вокруг города Лоева, — показываю на точку, где мы планируем форсировать Днепр, — действуют партизанские отряды Гомельской области. С ними установлена связь нашей второй разведывательной группы. В Житомирской области наши разведчики связались с одним немецким офицером, который работает на партизан. Кроме того, на нашем пути к Житомирщине находится словацкая дивизия. Мы располагаем сведениями, что в ней имеется крупное антифашистское подполье. Я заверяю, что в этом маршруте мы уверены и, несомненно, перешагнем через Днепр успешно. Ворошилов еще раз внимательно осмотрел все эти районы и спросил — Почему вы решили форсировать три реки? Смотрите, какие вы создаете себе препятствия: Десна, Днепр, а затем еще Припять. Не лучше ли вам пройти по Дымерскому мосту? — А у нас есть опыт форсирования рек. Мы избираем город Лоев, чтобы запутать противника. Он и не подумает, что мы решимся форсировать такую широкую реку именно перед этим городом. Меня прервал Сталин — Есть предложение определить ось маршрута с возможностью отклонения на тридцать километров вправо и влево. Ворошилов, продолжая рассматривать карту, как бы между прочим спросил — Где вы думаете забазироваться? — Вот здесь, — показал я на озеро Корма. — Зачем? — спросил Ворошилов. — Я хорошо знаю эту местность. Вам нужна база, где вы могли бы иметь аэродром. Учтите, что без аэродрома поднять народ на борьбу вам будет труднее. — Он снова склонился над картой. — Смотрите сюда, — обратил он мое внимание на деревню Волавск, что на границе Украины с Белоруссией. — Вот здесь на колхозном поле уже два года как посеян клевер. Поле выровнено хорошо, это настоящая наша резервная посадочная площадка. И вообще здесь подходящее место для базы: кругом болота, бездорожье и есть хороший лес, далеко от опорных пунктов противника…Трехчасовое обсуждение проблем, связанных с партизанским рейдом двух объединений на Украину, свидетельствовало о том, что ЦК партии и правительство придают ему особое значение. — Передайте привет партизанам и партизанкам, — прощаясь, сказал Сталин. — Живым словом поддерживайте в народе уверенность в победе. Желаю успехов!»

Так был решен вопрос о проведении этого невиданного доселе рейда народных мстителей по тылам врага.

Помню, с каким волнением читали мы одно из донесений командования партизанского соединения А. Н. Сабурова, в котором сообщалось о принятии народными мстителями присяги. Вот короткая выдержка из текста этой клятвы:

«Я, гражданин великого непобедимого Советского Союза, клянусь, что не выпущу из рук оружия, пока последний фашист на нашей земле не будет уничтожен. Я клянусь, что скорее умру в неравном бою с врагом, чем отдам себя, свою семью и весь советский народ в рабство кровавому фашизму. Я клянусь, не щадя своей жизни, помогать героически сражающейся Красной Армии…»

Вот так, находясь по другую сторону фронта, партизаны все же осознавали себя частицей несокрушимой силы нашей армии, твердо верили в окончательную победу над злобным врагом.

Но вернемся снова к организационным вопросам.

6 сентября 1942 года постановлением ГКО была введена должность главнокомандующего партизанским движением с подчинением ему Центрального штаба. На этот пост, как уже говорилось, назначили Маршала Советского Союза К. Е. Ворошилова. Одновременно был создан и ряд новых республиканских, а также областных штабов партизанского движения.

С первых же дней нахождения на посту главкома Климент Ефремович провел большую работу по созданию руководящих органов и улучшению организационных форм партизанского движения, укреплению организованности и дисциплины среди народных мстителей. Так, по его инициативе для усиления связи и руководства отрядами в сентябре 1942 года был создан Белорусский, а 3 ноября Эстонский штабы партизанского движения.

Изучив опыт партизанской борьбы в Ленинградской области и Белоруссии, главком тут же принял целый ряд мер к упорядочению партизанских формирований. Например, на базе оперативных центров, там, где это было нужно и целесообразно, стали формироваться партизанские бригады. А при Карельском фронте, напротив, Климент Ефремович предложил переформировать одну из таких бригад в более мелкие отряды. Короче говоря, стали учитываться местные условия, в которых действовали народные мстители.

И еще. Согласно приказу К. Е. Ворошилова от 13 сентября 1942 года были созданы 170 так называемых групп организаторов партизанского движения. В них вошли представители областного и районного руководящего Партизанского и советского актива. Эти группы предназначались для последующей переброски в оккупированные районы Белоруссии, Украины, Молдавии, Прибалтики и Северного Кавказа.

По решению главкома кадры для партизанских отрядов стали готовиться в целом ряде специальных школ и на курсах. Так, только к концу 1942 года в этих школах было подготовлено более 11,5 тысячи командиров, политработников, инструкторов подрывного дела, радистов, разведчиков.

Многое было сделано для того, чтобы усилить взаимодействие партизанских отрядов и соединений с войсками действующей армии. Например, летом 1942 года по предложению Генерального штаба Центральный штаб партизанского движения так спланировал действия отрядов народных мстителей, что они оказали существенную помощь войскам Западного фронта в отражении натиска врага. В частности, партизаны уничтожили тогда главные базы снабжения гитлеровцев в Смоленске, Рославле, Брянске и Вязьме, нарушили в этих районах систему связи, перерезали коммуникации, особенно на подступах к Бобруйску, Могилеву и Орше. А в сентябре этого же года, оказывая помощь войскам Калининского и Западного фронтов в проведении операции на ржевском направлении, три партизанские бригады и шесть отдельных отрядов снова надежно перерезали важнейшие коммуникации врага, сорвав ему весь график перевозок по шоссейным и железнодорожным путям. Больше того, они связали боем более двух фашистских дивизий, не дав им возможности действовать в составе своих главных сил.

Существенную поддержку народные мстители оказали и войскам Волховского и Ленинградского фронтов при их ударе на мгинском направлении. А о роли рейдов советских партизан по занятой фашистами территории Белоруссии и Украины, Ленинградской и Смоленской областей вообще много говорить не приходится. Во время этих рейдов уничтожались вражеские гарнизоны в больших и малых населенных пунктах, летели под откос фашистские эшелоны с живой силой и боевой техникой, карались предатели Родины, срывался вывоз в Германию награбленного оккупантами имущества. Словом, надолго парализовался вражеский тыл.

Кроме того, из партизанских отрядов шли в Центр цепные разведданные. А это облегчало действия войск Красной Армии на том или ином направлении.

В связи с постоянно увеличивавшимся объемом работы Центрального штаба партизанского движения 15 сентября 1942 года была утверждена его новая структура, а штат увеличился до 267 человек. Были сформированы оперативное, разведывательно-информационное и политическое управления. А также отделы: инженерно-технический, финансовый, секретный и специальной связи.

5 октября 1942 года на базе отдела материально-технического обеспечения было создано управление снабжения.

Все эти организационные мероприятия сыграли, несомненно, важную роль в руководстве партизанским движением, в подготовке кадров, снабжении соединений и отрядов народных мстителей оружием, боеприпасами и медикаментами, в установлении еще более тесных связей и взаимодействия между ними и войсками Красной Армии.

Начальником оперативного управления ЦШПД был назначен уже знакомый нам генерал-лейтенант артиллерии А. К. Сивков. Да, именно тот самый Аркадий Кузьмич Сивков, активно помогавший К. Е. Ворошилову еще в период формирования оперативных и стратегических резервов.

Оперативное управление было одним из основных управлений Центрального штаба. Оно играло ведущую роль в координации действий партизанских отрядов и соединений, в выполнении ими боевых задач совместно с частями Красной Армии, в планировании и организации рейдов народных мстителей по тылам врага.

Разведывательно-информационное управление возглавил генерал-майор Н. Е. Аргунов. Это был высокообразованный, знающий свое дело генерал. Благодаря его активной деятельности заметно улучшилась разведка партизан непосредственно в интересах наших войск, их информация о положении дел на коммуникациях противника.

Немалую роль в ведении агитационно-пропагандистской работы среди населения на временно оккупированной врагом территории сыграло и политическое управление, начальником которого был В. Н. Малин. Владимир Никифорович многое делал для того, чтобы правда об обстановке на советско-германском фронте как можно полнее и оперативнее доходила до наших соотечественников в тылу врага.

Не менее опытные люди были поставлены и во главе отделов.

Тем временем пламя партизанской борьбы разгоралось все сильнее. Появилась тенденция к разукрупнению формировании народных мстителей. Так, к концу 1942 года в Белоруссии отдельные партизанские отряды были объединены в 56 бригад. Уже не отряды, а соединения партизан действовали на Украине, в Ленинградской области, в Крыму, в других временно оккупированных фашистами районах нашей страны.

Растущую мощь ударов народных мстителей фашистские варвары испытывали на себе. Штаб группы немецких армий «Центр», например, так докладывал в свою ставку: «…Умножаются случаи налетов на железные дороги в дневное время. Партизаны убивают железнодорожную охрану. Особенно большое количество подрывов происходит на тех участках железных дорог, которые являются нашими главными путями подвоза и снабжения. 22 сентября участок Полоцк — Смоленск в результате трех налетов был выведен из строя на 21 час и затем на 10 часов. 23 сентября участок железной дороги Минск — Орша — Смоленск был выведен из строя на 28 часов и вторично на 35 часов»[5].

У оккупантов поистине горела под ногами земля.

В Центральном штабе партизанского движения работа не затихала ни днем ни ночью. Из всех партизанских краев непрерывно шли донесения о боевых действиях, разведданные, просьбы о заброске в отряды вооружения и боеприпасов. И надо сказать, что Большая земля делала все для того, чтобы полностью обеспечить своих далеких защитников.

Наиболее интенсивные поставки осуществлялись в конце 1942 года в Брянские леса. Начальник управления снабжения ЦШПД генерал-лейтенант Р. П. Хмельницкий с присущей ему энергией непосредственно занимался этим хлопотным делом. От него требовалось весьма оперативно, исходя из заявок командования партизанских соединений и отрядов, связываться с довольствующими органами, базами снабжения, определять аэродромы для транспортных самолетов. Кроме того, в связи с часто меняющейся обстановкой надо было совместно с разведорганами уточнять еще и районы выброски грузов.

Обратные рейсы транспортных самолетов тоже никогда не были порожними. На Большую землю из-за линии фронта вывозились раненые и больные партизаны, женщины и дети. И здесь уместно сказать, что за своевременной доставкой грузов партизанам, а также эвакуацией из отрядов людей строго следил не только Р. П. Хмельницкий, но и К. Е. Ворошилов.

Кстати, широкая и разносторонняя деятельность К. Е. Ворошилова на посту главнокомандующего партизанским движением требовала и от нас, его помощников, большой оперативности. А непосредственно в аппарате главкома в то время работали всего лишь Л. А. Щербаков, Л. М. Китаев, я да машинистка Л. К. Павлова. Так что дел всем хватало, приходилось выполнять множество различного рода заданий и поручений. А тут еще в обильном потоке оперативных документов, поступавших из партизанских отрядов и соединений, а также в разведывательной информации требовалось найти то самое существенное, на что следовало в первую очередь обратить внимание Климента Ефремовича.

Совместно с другими работниками Центрального штаба партизанского движения мне тоже нередко приходилось отправлять за линию фронта людей и грузы, встречать больных, раненых и детей, по заданию Климента Ефремовича заботиться об определении их на лечение, а детишек — в детские дома. Беспокойная и всегда спешная работа здорово изматывала силы, порой я едва не валился с ног от систематических недосыпаний, а иногда и от недоедания. Но все это было не в счет. Хорошо выполненные задачи прибавляли нам сил.

Очень скоро мы, работники секретариата главкома, установили деловые отношения со всеми управлениями и отделами штаба. В тесном контакте, например, каждый из нас работал с помощниками начальника ЦШПД, первого секретаря ЦК КП(б) Белоруссии Пантелеймона Кондратьевича Пономаренко, С. М. Гласовым и П. А. Абрасимовым.

Приятно было встретиться и поработать в штабе с начальником финансового отдела капитаном И. А. Чекалкиным, моим не только земляком, но и односельчанином. Забегая вперед, скажу, что Иван Авдеевич и после войны еще долго служил в армии, ушел на заслуженный отдых с должности заместителя начальника Центрального финансового управления генерал-майором интендантской службы.

На должности начальника другого отдела штаба работал лейтенант М. И. Королев, очень энергичный и грамотный офицер. В послевоенное время, до увольнения в запас, Михаил Иванович возглавлял отдел уже в Управлении делами Министерства обороны. И мы по-прежнему поддерживали с ним как деловые, так и приятельские отношения.

В конце 1942 года мне была предложена должность офицера связи с партизанскими соединениями. Но это назначение не состоялось в связи с отъездом 15 декабря К. Е. Ворошилова на Ленинградский, а затем Волховский фронт. Наш секретариат, естественно, убыл вместе с ним.

Глава пятая. Снова в Ленинграде

Декабрь 1942 года. Трудное, но незабываемое время. Под Сталинградом наши войска вырвали из рук врага стратегическую инициативу, взяли в железное кольцо окружения армию Паулюса, продолжали развивать наступление в междуречье Волги, на Дону и Северном Кавказе. Под Ленинградом готовилась операция по деблокированию многострадального, но не покоренного города на Неве. В качестве представителя Ставки ВГК туда и ехал К. Е. Ворошилов.

Специальный поезд Маршала Советского Союза К. Е. Ворошилова отбыл в Ленинград 15 декабря. 17 декабря мы уже были на станции Неболчи. Здесь Климента Ефремовича встретили командующий Волховским фронтом генерал армии К. А. Мерецков и член Военного совета генерал-лейтенант Л. З. Мехлис. А на станции Войбокало к ним присоединился и начальник штаба генерал-лейтенант М. Н. Шарохин.

Командование фронтом доложило К. Е. Ворошилову о ходе подготовки к операции. Климент Ефремович в свою очередь проинформировал этих товарищей о сроках подачи в войска боеприпасов. К. А. Мерецков возразил: эти сроки их не удовлетворяют. Тут же был сделан новый запрос в Москву о подаче запланированных боеприпасов не позднее 1 января 1943 года.

План операции по прорыву блокады Ленинграда получил кодовое наименование «Искра». Ставкой ВГК ставилась задача: совместными усилиями Волховского и Ленинградского фронтов разгромить группировку войск противника в районе Липка, Гайтолово, Московская Дубровка, Шлиссельбург[6].

В течение первых пяти дней пребывания на Волховском фронте К. Е. Ворошилов почти все время находился во 2-й ударной армии генерал-лейтенанта В. З. Романовского, которая готовилась нанести по врагу главный удар. Побывал он и в 327-й стрелковой дивизии полковника Н. А. Полякова. Ее части должны были штурмовать рощу «Круглая», расположенную примерно в километре северо-западнее Гонтовой Липки. И сейчас отрабатывали на местности свои предстоящие действия.

Климент Ефремович вместе с комдивом объехали все полки, понаблюдали за ходом боевой учебы их подразделений. На месте маршал сделал несколько замечаний командирам, но в целом остался весьма доволен действиями частей дивизии.

В те дни К. Е. Ворошилов буквально не знал усталости. Его можно было увидеть то в одной, то в другой дивизии, чаще всего в поле, в походной обстановке. Он меньше задерживался в штабах, справедливо полагая, что в частях и соединениях сможет получить необходимую и более полную информацию об их боеготовности.

21 декабря маршал посетил 256-ю стрелковую дивизию. Познакомился с ее новым командиром полковником Ф. К. Фетисовым, недавно прибывшим из академии Генерального штаба после пятимесячной учебы. В соединении тоже шла напряженная подготовка к предстоящей операции. Климент Ефремович обратил внимание молодого комдива на необходимость тщательной тренировки бойцов в передвижении вслед за огневым валом, умении взаимодействовать с танками, вести бой в траншеях.

После посещения 256-й дивизии мы уж было собрались к отъезду на станцию Войбокало. Подана команда: «По машинам». Но Климент Ефремович вдруг возразил:

— Не по машинам, а на лыжи, товарищи! Тренировка нужна всем! — Повернулся ко мне: — Вы, товарищ Петров, насколько мне известно, когда-то совершали большие лыжные переходы, так?

— Было дело, товарищ маршал, — ответил я. — В тридцать девятом году пришлось участвовать в переходе на сорок пять километров.

— Ну вот и мы попробуем пройти километров пятнадцать — двадцать, — улыбаясь сказал Климент Ефремович. — Посмотрим, у кого еще остался порох в пороховницах.

Мы встали на лыжи и двинулись в путь. Шли по целине, изрядно устали и взмокли. К. Е. Ворошилов держался лучше всех. Ведь всем нам было известно его пристрастие к лыжам. Ну а мы… мы старались не отстать от маршала. Понимали, что эту тренировку Климент Ефремович затеял неспроста, она нам еще пригодится.

В ночь на 23 декабря К. Е. Ворошилов докладывал по телеграфу И. В. Сталину о подготовке Волховского фронта к операции «Искра», которую планировалось осуществить, за пять дней, об укомплектованности и пополнении 2-й ударной и 8-й армий, о дооборудовании аэродромов, материальном обеспечении войск. Климент Ефремович с похвалой отозвался о командующих армиями генералах В. З. Романовском, Ф. П. Старикове, о заместителе командующего войсками фронта генерале И. И. Федюнинском, которые много и плодотворно работали по плану операции. Доложил также о том, что вскоре вылетает в Ленинград для увязки целого ряда практических вопросов по «Искре».

Но поскольку погода днем 23 декабря оказалась нелетной, К. Е. Ворошилов и сопровождавшие его Л. А. Щербаков и Л. М. Китаев пересекли Ладогу чуть севернее ледовой автомобильной трассы. Шли по разводьям на канонерской лодке «Пора», а затем уже машинами добирались до Ленинграда.

Попутно замечу, что канонерские лодки типа «Нора» представляли собой не что иное, как небольшие суда, переоборудованные из простых грунтоотвозных шаланд. Но вначале днища этих шаланд, где находились отвальные шлюзы, заварили, сделали палубу, кубрики, артиллерийские погреба, усилили внутренние помещения водонепроницаемыми переборками. Суда оснастили малокалиберными пушками, зенитными автоматами и пулеметами. Вот на таком корабле Климент Ефремович Ворошилов и преодолел Ладогу.

Ну а я в это время… я тоже был в пути. Но добирался до Ленинграда не на канонерской лодке, а машиной. Дело в том, что утром 23 декабря меня вызвал к себе полковник Л. А. Щербаков и сообщил, что он и Л. М. Китаев убывают вместе с маршалом.

— А вам, товарищ Петров, — сказал Л. А. Щербаков, — поручается следующее. Завтра, 24 декабря, получите на вспомогательном пункте управления фронта пакет на имя Климента Ефремовича. В нем некоторые расчеты. Правда, пока они дорабатываются. Но скоро их закончат. Так вот, возьмете двух автоматчиков и вместе о ними погоните машины маршала через Ладогу в Ленинград, в Смольный. — Добавил: — Только будьте осторожны, сегодня первый пробный выход автомашин на лед.

Дорогу в блокадный Ленинград через Ладожское озеро не только ленинградцы, но и все советские люди называли тогда Дорогой жизни. С невероятными трудностями по этой единственной ледовой магистрали переправлялись в блокадный и голодающий Ленинград с Большой земли продовольствие, вооружение, боеприпасы, медикаменты. Каждый метр трассы был полон риска и героизма, потому ее еще называли Дорогой мужества.

Вечером мы спустились на лед у селения Кобона. Быстро наступила ночь. Кругом кромешная темнота. Лишь изредка по сторонам еле различались мерцающие огоньки.

Ехали с опаской. На пути встречались большие разводья — это натворили коварный ветер и вражеские бомбы.

Еще не знают на земле

Страшней и радостней дороги…

Так скажет потом об этой героической трассе поэтесса Ольга Берггольц. Ну а пока…

За рулем нашей машины — бывалый водитель Степан Гаврилович Фомин. Дверцы он приоткрыл. Так, на всякий случай. Чтобы можно было при необходимости быстро выскочить из кабины.

Движемся не равномерно. Когда машины выходят на сухой лед, скорость возрастает. А так ухабы и торосы замедляют движение.

При подходе машин к западному берегу у Шлиссельбурга попали под артиллерийский обстрел противника. Несколько снарядов разорвалось непосредственно на трассе. У образовавшихся воронок регулировщики тут же обозначили вешками объезд. Они, неустанные труженики Дороги жизни, действовали спокойно и четко.

И вот мы уже на земной тверди у населенного пункта Кокорево. После проверки документов на КПП мчимся к городу.

Осажденный Ленинград погружен во тьму. По сторонам много разрушенных и полуразрушенных домов. Изредка встречаются патрули и небольшие группы рабочих. Останавливаем машину и вручаем первым из них наш продпаек и небольшие запасы сухарей. Здесь словно надо: выражение лиц исстрадавшихся людей говорит само за себя…

В Смольном доложил полковнику Л. А. Щербакову о выполнении задания. А затем мы вместе с ним направились к К. Е. Ворошилову. Пожав мне руку, Климент Ефремович спросил:

— Ну как добрались? Не жутковато было пересекать Ладогу?

— Мчали, правда, с открытыми дверцами, но чем дальше, тем уверен нес, несмотря даже на артобстрел, — ответил я.

— Вон даже как! Выходит, получили крещение на ледовой дороге, — кивнул маршал.

Он тут же вскрыл привезенный мною пакет и просмотрел документы. Сделал какие-то пометки и бодрым голосом сказал:

— Ну что ж… Если успеете отдохнуть, будет хорошо. А не успеете… Впрочем, у военного человека всегда должны быть силы в запасе.

Насчет запаса таких сил у Климента Ефремовича было особое мнение: они, говорил он, не истощаются, если боец, командир отдается делу всем сердцем, всей душой. Ну а если у кого-то из нас иногда и сдавали эти силы, маршал тут же старался ободрить душевным словом, шуткой, а то и личным примером стойкости, выдержки и мужества. Важно, чтобы в трудное время не дать себе размагнититься, любил повторять К. Е. Ворошилов. Станет полегче, вот тогда можно и лирикой увлечься. А пока обстановка сложная, военный человек должен оставаться собранным, как говорится, с железными нервами.

И мы старались быть такими.

Получив разрешение на короткий отдых, первым делом разыскал майора Григория Васильевича Сапожникова. Я уже писал, что здесь же, в Смольном, в самом начале войны мы некоторое время работали вместе в секретариате К. Е. Ворошилова. Потом расстались. Мы вернулись в Москву, а Г. В. Сапожников, тогда еще капитан, остался при Военном совете Ленинградского фронта.

Встреча с боевым другом навеяла воспоминания о прошлом. Мы, долго говорили с Григорием Васильевичем о родных и близких, об обстановке здесь, в Ленинграде.

А она, эта обстановка, к началу 1943 года была такой. Наступление наших войск, развернувшееся в это время на южном крыле советско-германского фронта, не позволяло гитлеровскому командованию наращивать свои силы на других направлениях. В том числе и на ленинградском. Наши же силы здесь исчислялись следующими цифрами.

С севера и юга город на Неве оборонял Ленинградский фронт, в состав которого входили 22 стрелковые дивизии, 10 стрелковых, 2 лыжные и о танковых бригад и 4 укрепрайона. Краснознаменный Балтийский флот охранял подступы к Ленинграду с моря. Непосредственно же город и Кронштадтскую военно-морскую базу прикрывала ленинградская армия ПВО. Действия войск фронта и флота поддерживала 13-я воздушная армия и авиация Балтфлота.

Далее. Между Ладожским озером и озером Ильмень занимали оборону войска Волховского фронта, имевшего 34 стрелковые дивизии, 12 стрелковых, 2 лыжные и 7 танковых бригад. Прикрытие войск осуществлялось 2 зенитными артдивизиями и истребительной авиацией 14-й воздушной армии.

Но за истекшие шестнадцать месяцев и гитлеровские войска создали против Ленинградского и Волховского фронтов довольно сильную оборону, насыщенную множеством огневых средств, развитую в инженерном отношении. Особенно плотными боевые порядки противника были на шлиссельбургско-синявинском выступе.

И все же оба наших фронта смогли создать на главных направлениях будущей операции ударные группировки, превосходившие противостоящего противника в пять, а то и в семь раз по живой силе и технике. На Ленинградском фронте такая группировка имела задачей форсировать Неву, прорвать оборону противника на участке Московская Дубровка, Шлиссельбург, уничтожить здесь вражеские войска и, соединившись затем с войсками Волховского фронта, выдвинуться на реку Мойка между Анненское и Келколово. Ударная же группировка Волховского фронта получила задачу прорвать оборону гитлеровцев на участке Липка, Гайтолово и овладеть рабочими поселками № 1 и № 5, а также Синявино, после чего, соединившись с передовыми частями Ленинградского фронта, тоже выдвинуться к реке Мойка на рубеж поселок Михайловский, Тартолово. Словом, войска обоих фронтов должны были не только протаранить оборону противника южнее Ладоги, но и ликвидировать шлиссельбургско-синявинский выступ, соединив тем самым Ленинград с Большой землей сухопутными коммуникациями.

* * *

В одну из декабрьских ночей по приглашению К. Е. Ворошилова в Ленинград прибыли командующий войсками Волховского фронта К. Л. Мерецков и член Военного совета Л. З. Мехлис, от Ленинградского — командующий Л. Л. Говоров, член Военного совета А. А. Жданов и начальник штаба Д. И. Гусев. Прошло согласование вопросов по операции «Искра», в том числе и по взаимодействию 2-й ударной и 67-й армий, наносящих главные удары.

А 3 января 1943 года мы уже сопровождали Климента Ефремовича на показательные учения в 45-ю гвардейскую, 136-ю и 268-ю стрелковые дивизии 67-й армии.

Прибыли туда как раз в самую горячую нору: войска отрабатывали на западном берегу Невы вопросы форсирования реки и преодоления ледяного вала, способы блокирования и последующего уничтожения узлов вражеского сопротивления.

Но еще в районе Невской Дубровки, на пути сюда, нам встретилась группа бойцов. Климент Ефремович остановил машину, разговорился с ними. Оказалось, что эта группа состоит из бывших пограничников, которые стали теперь снайперами.

— Ничего, скоро опять заступите на охрану государственной границы, — подбодрил бойцов К. Е. Ворошилов. — Ну а пока… Снайперы, думается, и в погранвойсках будут нужны, так?

— Так точно, товарищ маршал, нужны, — отозвался за всех старший лейтенант, командир группы.

— А как у вас с питанием? — задал очередной вопрос Ворошилов.

— Мы же ленинградцы, товарищ маршал, народ выносливый, терпеливый, — ответил все тот же старший лейтенант.

— Ваша фамилия?

— Козлов, товарищ маршал.

— Спасибо за находчивость, товарищ Козлов! Ну а в том, что с питанием дела вскоре поправятся, можете не сомневаться. Вот деблокируем Ленинград, легче будет.

Но этот разговор, повторяю, состоялся по дороге. А сейчас в районе Овцино, где ширина Невы достигала почти 500 метров, предстояла проверка прочности льда. Для этой цели были подготовлены два легких танка и один средний, тридцатьчетверка.

Легкие танки благополучно пересекли по льду Неву. А затем по нарощенной трассе вперед двинулась тридцатьчетверка. Но лед не выдержал тяжести этой машины, и она провалилась. Механик-водитель, один находившийся в танке, успел выскочить. Понтонеры быстро извлекли его из полыньи, а К. Е. Ворошилов тут же приказал обогреть танкиста.

Вскоре район, где шло испытание ледовой переправы и где находились К. Е. Ворошилов и группа генералов и офицеров, подвергся вражескому артобстрелу. Но Климент Ефремович, словно не замечая разрывов снарядов, оставался на прежнем месте. Был убит офицер, стоявший неподалеку от него. Однако и после этого маршал не счел нужным уйти. Ведь именно в эти минуты решалась судьба будущей переправы…

«Не берусь утверждать, — вспоминал позднее один из свидетелей этого эпизода А. П. Козлов, — прав или не прав был Ворошилов, подвергая свою жизнь смертельной опасности. Наверняка знаю одно: вся жизнь этого человека — народного героя и любимца — являлась образцом стойкости и мужества. Одно лишь присутствие Климента Ефремовича Ворошилова на поле боя удесятеряло силы бойцов и командиров. На Ладоге о Клименте Ефремовиче ходили легенды, порой казавшиеся невероятными…Теперь, наблюдая за поведением представителя Ставки, я еще раз убедился в удивительной смелости первого советского маршала, поверил, что легенды о нем — быль».

Да простит меня читатель, но здесь мне хочется сделать некоторое отступление от последовательности повествования о прожитом и пережитом и как бы продолжить, развить высказывание А. П. Козлова о Клименте Ефремовиче. Да и не только А. П. Козлова.

Много лет проработав рядом с К. Е. Ворошиловым, видным государственным и военным деятелем, дважды Героем Советского Союза и Героем Социалистического Труда, я могу с твердостью сказать, что Климент Ефремович поистине был человеком-легендой. И как же не вяжутся с его именем такие, например, «детали», которые приведены в романе и одноименной кинокартине «Блокада». Там К. Е. Ворошилов показан в маршальской форме мирного времени и с пистолетом в руке, держащим пространную речь перед шеренгой моряков. Ну а затем… затем, подав команду: «Пошли», он якобы идет в атаку впереди цепи. Утверждаю со всей ответственностью: это голый вымысел, ничего подобного не было и быть не могло!

Этот вымысел сродни небылице англичанина Верта, который в своей книге «Россия в войне 1941–1945 годов» пишет: «Драматическая история, которую рассказали мне в 1943 году несколько человек в Ленинграде, гласит, что приблизительно 10 сентября (1941 года. — М. П.) Ворошилов, считая, что все потеряно, отправился на передовую в надежде быть убитым немцами».

К великому сожалению, этот надуманный факт упоминается и в некоторых других изданиях. Так, в книге «Город-фронт», посвященной героической обороне Ленинграда, мы снова читаем о К. Е. Ворошилове: «Командующий фронтом стоял перед головным батальоном… на мгновение умолк, потом взмахнул фуражкой: — А ну, пошли! — И первым молодо зашагал в сторону грохотавшего боя…»

Здесь, как видим, он уже не с пистолетом в руке, как в «Блокаде», а с фуражкой.

А в романе «Крещение» — новое «открытие». Здесь на странице 345 автор пишет: «На прошлой неделе к нам в полк прибыла группа командиров, и среди них старший лейтенант из морской пехоты Нижник. Из госпиталя. Так вот Нижник рассказал нам забавную и печальную историю. Командующий Ленинградским фронтом сам водил в атаку на Красное Село бригаду морской пехоты. Саблю наголо — и айда на «ура». Метод испытанный и когда-то верный… Сам командующий, конечно, на первой же сотне шагов выдохся и упал, а потом бил себя по седой голове, понял, стало быть, что по-другому следует воевать. Так ведь и верно, всем этим старым, испытанным, методам грош цена нынче. Как и тем хваленым тачанкам, от которых остались конские шкуры да изломанные оглобли…»

Вот как! Теперь уже с саблей наголо! И впереди не батальона, а целой бригады морской пехоты!

Учитывая необходимость внесения исторической правды в материалы о деятельности К. Е. Ворошилова на фронте, мы, его ближайшие помощники (генерал-майор в отставке Леонид Андреевич Щербаков, в прошлом — секретарь Военного совета Ленинградского фронта и старший адъютант Климента Ефремовича, и я, бывший младший адъютант маршала), вынуждены были в 1975 году официально доложить о проходящих в книгах нелепостях в Министерство обороны.

А теперь о том, как все было на самом деле. С утра 11 сентября 1941 года противник силами до четырех дивизий, поддержанных более чем двумя сотнями танков, продолжил наступление в полосе обороны 42-й армии в общем направлении на Красное Село. В 14 часов К. Е. Ворошилов и я с Л. А. Щербаковым, тогда еще полковником, выехали из Смольного в Пулково на КП этой армии. Там пробыли недолго, отправились осматривать Красногвардейский УР. И наконец прибыли в район деревни Кемпелево. Здесь командующий 42-й армией генерал Ф. С. Иванов доложил маршалу, что морская бригада с шестью танками КВ уже перешла в атаку с задачей перерезать шоссе Ропша — Красное Село.

К. Е. Ворошилов с небольшой возвышенности стал наблюдать за действиями этой бригады. Обратил внимание командарма на скученность боевых порядков моряков, а также на то, что второй эшелон бригады расположен слишком близко, в зоне досягаемости артогня противника.

Эти замечания маршала были тут же учтены, что сыграло положительную роль. Бригада выполнила боевую задачу без неоправданных потерь.

Вот как все было на самом деле. Попутно замечу, что Климент Ефремович маршальскую форму мирного времени на фронте никогда не надевал, пистолета и даже сабли не имел. И уж конечно, никого в атаку не водил.

Подводя итог всем своим высказываниям, сошлюсь на свидетельство Маршала Советского Союза К. С. Москаленко. В одном из февральских номеров газеты «Правда» за 1981 год он писал: «Климент Ефремович… был одним из организаторов обороны Ленинграда, Мурманска, Карелии, Прибалтики. Как главнокомандующий направлением, а затем командующий Ленинградским фронтом, он вместе с А. А. Ждановым возглавлял оборону Ленинграда. И мне представляется несправедливой оценка, которая дается в некоторых литературных произведениях этому периоду его деятельности. Обладая организаторским талантом военного руководителя, он активно участвовал в разработке планов стратегических операций…»

Думается, что эти слова видного советского военачальника все ставят на свои места.

* * *

Но вернемся к подготовке операции «Искра».

В одну из январских ночей мы снова выехали на Волховский фронт. К. Е. Ворошилова кроме нас сопровождал еще и начальник Ладожской военно-автомобильной дороги генерал-майор интендантской службы А. М. Шилов.

Перед Вагановским спуском, где теперь воздвигнут величественный памятник в честь фронтовых тружеников Дороги жизни, наша колонна остановилась. Шилов предложил двигаться по ледовой трассе с зажженными фарами, мотивируя это тем, что и путь будет видней, и меньше опасности провалиться под лед. А что касается возможного артиллерийского обстрела противника, то, мол, не каждый же снаряд попадает в цель.

Климент Ефремович, подумав, согласился с доводами А. М. Шилова. Тронулись. Наша машина пошла головной, остальные — с интервалами в 50–70 метров.

Нас действительно тут же начали обстреливать. Разрывы снарядов то приближались, то удалялись. Прибавили скорость. Ледовая трасса была оборудована уже лучше. Да и водители хорошо ориентировались по ограничительным огням и постам регулирования.

На подходе к селению Кобона маршала встретил командир 17-й отдельной автотранспортной бригады полковник И. А. Лапшин, недавно прибывший сюда для проверки организации погрузочных работ. Иван Александрович доложил Клименту Ефремовичу о том, что в ближайшее время планируется увеличить пропускную способность ледовой трассы до 600 автомашин в сутки, что его бригада полностью укомплектована личным составом, автотранспортом, дорожно-эксплуатационной техникой и ремонтно-восстановительными средствами, что перевозкой грузов занимаются сейчас семь автомобильных батальонов. В заключение И. А. Лапшин заверил маршала, что личный состав бригады справится с поставленной задачей доставки грузов Ленинграду и фронту.

После Кобоны возвратились на свою постоянную базу — станцию Войбокало.

Короткий отдых — и снова в путь. Теперь уже на Гайтолово и Мишкино, в армию генерал-лейтенанта Ф. Н. Старикова. В дивизиях этого объединения должны были состояться учения, последняя репетиция к прорыву блокады Ленинграда.

По окончании учений Климент Ефремович побывал в штабе 14-й воздушной армии, которой командовал генерал-майор авиации И. П. Журавлев. Эта армия предназначалась для поддержки с воздуха ударной группировки Волховского фронта. А Ленинградский фронт должна была поддерживать 13-я воздушная армия генерал-лейтенанта авиации С. Д. Рыбальченко. Поэтому К. Е. Ворошилов с особым интересом расспрашивал И. П. Журавлева о взаимодействии этих двух воздушных объединений. Дал указание еще раз проверить состояние запасных аэродромов, согласовать предстоящие действия с наземными войсками.

Обстоятельства требовали побывать еще и в соединениях 67-й армии, чтобы лично убедиться в их готовности к «Искре». И вот наша колонна снова идет по ледовой трассе, направляясь теперь уже на Ленинградский фронт.

Дорога жизни! Она не замирала ни на час. По ней шли и шли автомобильные колонны, питая город Ленина и фронты всем необходимым для жизни и борьбы.

И вспомнилось услышанное недавно: водители-многорейсовики Михаил Ильич Чикин, Виктор Федорович Тишков, Степан Пантелеевич Петров, Захар Харитонович Попов и другие обратились к члену Военного совета Ленинградского фронта, секретарю ЦК ВКП(б) А. А. Жданову с письмом, в котором заверили его в том, что отдадут все свои силы, а если потребуется, и жизнь делу выполнения задания командования по перевозке грузов Дорогой мужества. И Андрей Александрович, несмотря на свою предельную занятость, все же нашел время с сердечной теплотой ответить на это письмо героев.

«С вниманьем и любовью, — писал он, — следит Ленинград и Ленинградский фронт за работой славных неутомимых тружеников, бойцов и командиров ледовой трассы и ждет от них хорошо слаженной, дисциплинированной, успешной работы, которая во многом решает дело разгрома ненавистных немецких захватчиков под Ленинградом. Желаю вам полного успеха в работе, дорогие товарищи!»[7].

Это письмо всколыхнуло сердца всех тружеников Дороги жизни. В автобатальонах прошли митинги. На одном из них коммунист М. К. Рева заявил:

— Я, товарищи, до войны не жил да и не был в Ленинграде. Но когда мне пришлось доставлять на фронт грузы и перевозить на Большую землю эвакуированных ленинградцев, я понял, какое огромное значение имеет наша дорога, наш солдатский водительский труд.

Как всегда, в первых рядах героев ледовой трассы шли коммунисты и комсомольцы. Как-то нам рассказали о подвиге комсомольца В. И. Рогозина. И совершил он его вот при каких обстоятельствах.

В один из особенно горячих дней, когда фашисты обстреливали Дорогу жизни сразу из нескольких батарей, Валентин Иванович Рогозин, водитель из 390-го отдельного автобатальона, вел по ледовой трассе свой грузовик со снарядами. В пути он был тяжело ранен. Но, обливаясь кровью, не выпустил из рук баранку. Боеприпасы были доставлены к нашим артиллеристам в срок, но герой водитель тут же умер на руках у подбежавших к машине бойцов.

Героически несли службу на трассе и наши девушки — медики, регулировщицы. Как-то Клименту Ефремовичу доложили о санинструкторе О. Н. Писаренко. Эта отважная женщина еще в первую блокадную зиму более четырех месяцев провела в палатке на льду, оказывая первую помощь раненым водителям на медпункте, Находившемся на седьмом километре Дороги жизни.

Надо сказать, что этот участок был под постоянным вражеским артобстрелом. Неоднократно подвергался он и авиационным ударам. В частности, в один из дней на седьмой километр налетело сразу 16 немецких бомбардировщиков. Грохнули разрывы. О. Н. Писаренко оказалась заваленной кусками льда. Но когда ей помогли выбраться, отважный санинструктор тотчас же бросилась на выручку к пострадавшим водителям.

В заключение скажу, что только за одну зиму О. Н. Писаренко оказала помощь сотням наших раненых бойцов и командиров.

Итак, мы едем в 67-ю армию. Ее соединения, как нас проинформировали, уже вышли в исходные районы для наступления.

Прибыли в 136-ю стрелковую дивизию генерала Н. П. Симоняка.

Ее штаб только еще оборудовал для себя место на левом берегу Невы. Климент Ефремович сразу же поинтересовался у комдива, работает ли радиосвязь. Вопрос не был случайным. К. Е. Ворошилов знал, что некоторые командиры так привыкли к телефону, что порой не вполне доверяют радиостанциям.

Н. П. Симоняк ответил, что радиосвязь у него действует безотказно. И тут же подтвердил это кодированным вызовом на связь командиров подчиненных ему частей.

— При такой связи, — удовлетворенно сказал маршал, — не должно быть перебоев в управлении войсками. — И тут же одобрил решение командующего фронтом Л. А. Говорова наградить начальника связи 136-й дивизии орденом Красного Знамени.

В ночь на 12 января Климент Ефремович Ворошилов был уже на ВПУ 67-й армии. Здесь он вместе с А. А. Ждановым, Л. А. Говоровым и М. П. Духановым еще раз обсудил вопрос готовности войск фронта к операции «Искра».

К. Е. Ворошилова волновали вопросы: знает ли враг о предстоящем наступлении, будет ли достигнута внезапность нашего удара. Жданов, Говоров и Духанов в один голос заверяли: не знает. Подготовка к операции велась скрытно, фашисты, как показывают пленные, уверены, что в ближайшем будущем у русских не будет еще сил на сколько-нибудь значительную операцию.

Но все же… Климент Ефремович волновался даже тогда, когда мы возвращались на станцию Войбокало. На ледовой трассе он то и дело приказывал водителю остановить машину, вылезал из нее и долго наблюдал за проходящими автоколоннами. Те двигались со строжайшим соблюдением светомаскировки. И казалось даже — с приглушенными моторами. А прислушиваясь к далеким разрывам на Дороге жизни, Климент Ефремович тоже не находил чего-либо опасного. Просто, как обычно, беспокоящий огонь…

Еще на ВПУ 67-й армии ему доложили, что не наблюдалось артиллерийских налетов и по войскам, изготовившимся к наступлению. Значит, враг действительно ни о чем не ведает. Что ж, это нам на руку…

Своими впечатлениями от посещения частей и соединений обоих фронтов Климент Ефремович, помнится, поделился на станции Войбокало с К. А. Мерецковым.

Заметил:

— Очень радует необычайный подъем в войсках. Какое ясное понимание значения предстоящей операции! Вчера только был в двух дивизиях, побеседовал со многими красноармейцами и командирами. И знаете, Кирилл Афанасьевич, люди буквально рвутся в бой. Один из бойцов так прямо и сказал: «Порадуем ленинградцев большим праздником. Вот перемахнем Неву, зацепимся за противоположный берег, а там дела пойдут веселее!»

И ведь он прав!

Долгожданный час наступил. В 9.30 утра 12 января 1943 года огонь по врагу открыли сразу тысячи орудий и минометов Ленинградского и Волховского фронтов.

На вспомогательном пункте управления 2-й ударной армии, оборудованном в районе деревни Каменка, в землянке командарма находились в этот час К. Е. Ворошилов, Г. К. Жуков, К. А. Мерецков и другие военачальники. Все молчали, ибо гул артиллерийской канонады был настолько силен, что даже здесь приходилось не говорить, а кричать.

После мощной артиллерийской подготовки соединения и части двух фронтов перешли в решительное наступление. Из войск Волховского фронта наибольший успех в первый день «Искры» имели 256-я и 327-я стрелковые дивизии полковника Ф. К. Фетисова и Н. А. Полякова. Соединения же генерал-майоров Ф. Н. Пархоменко и Н. Е. Аргунова после захвата первой и второй траншей противника в районах деревень Липка и Гайтолово вступили с ним в затяжные бои. 372-я стрелковая дивизия полковника П. И. Радыгина медленно обтекала сильно укрепленный рабочий поселок № 8.

К полудню стало известно, что на другом фронте, Ленинградском, с ходу преодолели Неву 136-я стрелковая дивизия генерал-майора Н. П. Симоняка и 268-я полковника С. Н. Борщева. И сразу же начали развивать успех в направлении восточнее Марьино. 86-я стрелковая полковника В. А. Трубачева с боем вышла в район южнее Шлиссельбурга.

В 14 часов 30 минут представители Ставки и командование Волховского фронта выехали в расположение сражающихся войск. Климент Ефремович и сопровождавшие его офицеры направились в 327-ю стрелковую дивизию, которая в этот час вела бой в районе рощи «Круглая».

До штаба соединения добрались на легковых машинах. А затем двинулись пешком по глубокому снегу на дивизионный НП. Несмотря на артиллерийский огонь, в ходы сообщения не спускались. Так вроде бы было быстрее идти. Но вот противник заметил нас, ударили его минометы. Это заставило укрыться в траншеях.

Командир 327-й стрелковой дивизии полковник Н. А. Поляков подробно проинформировал Климента Ефремовича о развитии его соединением успеха, в частности, доложил о том, что в ходе боя уничтожено свыше шестидесяти вражеских дотов и дзотов. Добавил, что, к сожалению, их у фашистов оказалось значительно больше, чем было известно ранее. Выходит, он сам не сумел как следует наладить разведку системы огня у противника…

— Наши части, — после небольшой паузы продолжал доклад Поляков, — продвинулись в глубину обороны врага до двух километров. Поначалу было едва не достигли и центра рощи. Однако затем атака замедлилась из-за лесных завалов, глубокого снега и усилившегося артиллерийского огня противника.

В заключение комдив доложил, что для наращивания силы удара им сейчас срочно подтягиваются резервы.

Климент Ефремович заметил ему на это, что хотя задача дня у дивизии и сложная, но рощу все же надо взять сегодня, поскольку на следующий день противник тоже подтянет подкрепления, а это затруднит и даже может сорвать дальнейшее продвижение полков дивизии.

— Что же касается немедленного ввода в бой резерва, — сказал маршал, обращаясь к комдиву, — то вам, думается, не следует торопиться. Не исключены ночные или предутренние контратаки гитлеровцев. Так что постарайтесь взять рощу наличными силами.

Полковник Н. А. Поляков заверил Климента Ефремовича в том, что боевая задача им будет выполнена.

Обратный путь с НП 327-й стрелковой дивизии был не легче. Пройдя несколько первых сот метров, мы вынуждены были из-за сильного минометного огня ненадолго укрыться в одной из землянок. Здесь на еловом лапнике и соломе лежали тяжело раненные бойцы и командиры, которых при слабом свете мерцающих коптилок перевязывали санитары, чтобы затем отправить в полевой армейский госпиталь.

Климент Ефремович спросил у одного из военврачей, сумеют ли они довезти раненых в такой мороз.

— Примем все меры, товарищ маршал! — отозвался тот. — Укроем одеялами, полушубками. Ведь оставлять раненых здесь опасно. А ну как фашисты предпримут контратаку и потеснят наших…

Прибыв на ВПУ 2-й ударной армии, К. Е. Ворошилов снова вызвал к себе К. А. Мерецкова. Вдвоем они детально обсудили итоги первого дня боевых действий и задачи на 13 января.

А итоги дня в общем-то были неплохими. Как доложил К. А. Мерецков, армии В. З. Романовского и М. П. Духанова, наступая на встречных направлениях, вклинились в оборону врага почти на шесть километров. А это, по заявлению командующего фронтом, неплохой результат, тем более если учесть, что наступление-то велось на довольно сильно укрепленную оборону противника.

На станцию Войбокало мы вернулись уже за полночь. Связист М. В. Семенов тут же соединил К. Е. Ворошилова по правительственному телефону с И. В. Сталиным. Последовал обстоятельный доклад Верховному, после чего Климент Ефремович переговорил еще с Л. А. Говоровым и А. А. Ждановым по поводу координации действий двух фронтов на ближайшее время.

После полудня 13 января — очередная поездка в войска. На этот раз в 376-ю стрелковую дивизию генерал-майора Н. Е. Аргунова.

Выше я уже упоминал, что Николай Емельянович ранее дважды был в подчинении у К. Е. Ворошилова: вначале являясь руководителем инспекционной группы в период формирования резервных соединений, затем начальником разведывательного управления Центрального штаба партизанского движения. И вот теперь мы снова едем к нему.

376-я дивизия наступала в районе деревни Гонтовая Липка в направлении на Синявинские высоты. Из-за того, что высоты были довольно сильно укреплены противником в инженерном отношении, наш успех здесь был незначительным. И все же полки и батальоны этого соединения продолжали метр за метром вгрызаться в оборону врага.

Климент Ефремович посетил почти все полки дивизии, беседовал с бойцами и командирами, расспросил об отличившихся. Узнав, что в прошедших боях особенно отважно и умело действовал танковый экипаж старшего лейтенанта Бурова, где механик-водитель старшина Иванченко лично подмял гусеницами орудие противника и уничтожил из курсового пулемета 17 гитлеровцев, он распорядился рассказать об этом подвиге во фронтовой газете. И вообще напомнил политработникам, что нужно чаще прибегать к печатному слову, поднимать таких людей на щит славы, равнять на них молодых бойцов. В этом, считал он, залог наших дальнейших успехов.

На войне иногда случалось и так: в каком-то штабе получали из войск данные о взятии очередного населенного пункта. И тут же старались доложить об этом в вышестоящую инстанцию. Но через несколько часов выяснялось, что с донесением поспешили, что произошла ошибка — селение и было взято, да потом вновь занято врагом.

Нечто подобное произошло и с информацией из района рабочего поселка № 5, этого довольно сильно укрепленного опорного пункта врага. Поступали противоречивые данные: то он взят, то нет…

Климент Ефремович Ворошилов решил установить истинное положение дел, а именно — послать кого-нибудь из своего аппарата в район боевых действий. Выбор пал на меня. Я тут же был вызван к полковнику Л. А. Щербакову, который сказал мне:

— Михаил Иванович, зайдите срочно к маршалу. У него для вас дело.

Вхожу в вагон Ворошилова, докладываю, что прибыл по его приказанию. Климент Ефремович внимательно оглядел меня, справился, хорошо ли я отдохнул, и уже тогда перешел к главному:

— Товарищ Петров, вам следует поехать в расположение восемнадцатой стрелковой дивизии. Уточните, взят ли нашими войсками рабочий поселок номер пять. Поручение срочное и ответственное.

— Задача ясна, товарищ Маршал Советского Союза. Разрешите выполнять?

— Только в самое пекло не лезьте, — напутствовал Климент Ефремович. — И в то же время выясните все детали, характеризующие истинное состояние дел в районе поселка.

— Слушаюсь, товарищ Маршал Советского Союза!

Уже вечерело, когда мы на эмке, ведомой шофером Степаном Гавриловичем Фоминым, отправились по проторенной дороге через Путилово, Верхнюю Назию в район действий 18-й дивизии. По сторонам вместо названных населенных пунктов теперь виднелись лишь груды пожарищ да закопченные печные трубы.

Мне был хорошо известен район действий 18-й стрелковой дивизии, поэтому двигались мы без задержек. Но охать долго все же не пришлось, ибо безопасный участок вскоре кончился. Дальше дорога обстреливалась противником из минометов.

Оставив Фомина с машиной, я пошел по траншеям к переднему краю. По сторонам то и дело рвались мины, свистели пули. Навстречу попадались раненые.

Вскоре оказался у хода сообщения, где мне встретились двое офицеров и несколько солдат. Стало понятно, что это наша первая траншея, а впереди — нейтральная полоса, которая беспрерывно освещалась ракетами, медленно спускавшимися на маленьких парашютиках.

Удостоверившись, что я офицер связи представителя Ставки Верховного Главнокомандования, один из офицеров, лейтенант, сообщил, что их 424-й полк вот-вот начнет наступать на рабочий поселок № 5, взять который наши части пока не смогли, хотя и подошли к нему почти вплотную. Укрепившийся там вражеский гарнизон ведет очень плотный артиллерийско-минометный и пулеметный обстрел, не давая поднять головы.

На мой вопрос, далеко ли отсюда до узкоколейки, тот же лейтенант ответил, что она метрах в 300–400. А за ней уже тот самый поселок, судьбой которого интересуется К. Е. Ворошилов.

Считая свою миссию законченной, я направился по ходу сообщения назад, туда, где оставил автомашину. Экономя время, прибавил шагу. Добрался. Окликнул водителя. Тот молчит. Что, думаю, за чертовщина, уж не зацепила ли его шальная пуля или осколок?

— Степан Гаврилович! — кричу еще громче.

— Здесь я, — послышалось наконец из дальнего окопа. Раз голос подал, значит, жив. Спрашиваю:

— Не ранен?

— А меня пули и осколки не берут, — весело отвечает Фомин, вылезая из окопа. — А как вы-то?

— Я тоже невредим. Машина цела?

— Машина-то цела, но резину осколками порвало. На ободах стоит…

— И все-таки, Степан Гаврилович, нам надо ехать хотя бы и на них. К Войбокало мы должны прибыть во что бы то ни стало.

До станции добирались действительно на спущенных шинах. Прибыли туда, когда уже перевалило за полночь. Помнится, дойдя до вагона маршала, я не смог далее подняться в него. Выручил офицер охраны, помог вскарабкаться по ступенькам.

— Проходи, Михаил Иванович, в салон, Климент Ефремович» ждет, — заторопил меня Леонид Андреевич Щербаков, едва я заглянул к нему.

Пошел к маршалу.

— Докладывайте, товарищ Петров, где были, что видели? — приказал К. Е. Ворошилов.

— Был, товарищ маршал, в передовых подразделениях восемнадцатой стрелковой дивизии. А точнее — в траншеях, где закрепились эти подразделения. Видел, как подтягивались туда наши артиллерия и танки…

— А узкоколейку Мга — Шлиссельбург в районе пятого поселка вы не пересекали? — поинтересовался Климент Ефремович.

— Нет, товарищ маршал. Траншеи передовых подразделений еще в нескольких сотнях метров от нее.

— А ведь рабочий поселок номер пять — за железнодорожной насыпью, — покачал головой Ворошилов. — Значит, он еще у противника, а нам доложили о его взятии. Что ж, приму меры… — Снова посмотрел на меня: — Хорошо, товарищ Петров, спасибо за выполнение задания. Идите отдыхать. Вижу же, что вы буквально валитесь с ног от усталости.

Часы отдыха пролетели быстро. И вот мы опять на пути в Ленинград. Едем по Ладоге. По всему видно, что сражение по прорыву блокадного кольца вокруг города на Неве приобретает все более ожесточенный характер. Усложнилась обстановка и на ледовой трассе, где противник участил налеты своей авиации и усилил огонь дальнобойной артиллерии. На нашем пути то и дело попадаются огромные полыньи от бомб и снарядов.

На ВПУ Ленинградского фронта К. Е. Ворошилова уже ожидали. На собравшемся заседании Военного совета он проинформировал присутствовавших о мерах, принимаемых командованием Волховского фронта для скорейшего соединения наступавших на встречных направлениях 2-й ударной и 67-й армий, для наращивания темпов общего наступления войск. В соответствии с принятыми решениями в сражающиеся полки и дивизии были немедленно отданы необходимые распоряжения.

Вскоре после этого К. Е. Ворошилов был уже в 136-й стрелковой дивизии генерал-майора Н. П. Симоняка, Это ее передовые подразделения уже дважды врывались на окраины рабочего поселка № 5, но как следует закрепиться там не смогли. Гитлеровцы всякий раз перебрасывали на угрожаемый участок свежие силы и сильнейшими контратаками сбивали наши батальоны. 136-й дивизии требовалась помощь. И Климент Ефремович оказал ее. В короткий срок соединению Н. П. Симоняка были переданы на усиление четыре артиллерийских и минометных полка.

— В ближайшие же часы мы выполним боевую задачу, возьмем поселок, — твердо заверил маршала генерал Симоняк. И слово свое сдержал.

Перед отъездом в Ленинград Климент Ефремович переговорил с командующим Волховским фронтом. К. А. Мерецков, в частности, сообщил маршалу о том, что в районе рабочего поселка № 5 наши бойцы захватили необычный фашистский танк.

— Характерно, — добавил Кирилл Афанасьевич, — что до этого мы вели по нему артиллерийский огонь прямой наводкой. А танк шел как ни в чем не бывало, пока не угодил на заболоченный участок. Застрял. Тут-то его и захватили.

К. Е. Ворошилов отдал К. А. Мерецкову распоряжение о немедленной отправке захваченного танка в Москву, как он выразился, «на обследование».

Вскоре выяснилось, что невиданная доселе мощная бронированная машина врага — из семейства «тигров», на которые фашисты возлагали особые надежды. Но не вышло! Ибо когда гитлеровцы применили эти танки на Курской дуге, наши воины уже знали их слабые места и довольно эффективно боролись с ними.

Наступил долгожданный день 18 января 1943 года. Блокада прорвана! В районе рабочего поселка № 1 соединились войска Ленинградского и Волховского фронтов!

Было принято решение навечно запечатлеть эту встречу. Составили акт, в котором говорилось:

«18 января 1943 года в 9 часов 30 минут на восточной окраине рабочего поселка № 1, прорвав блокаду Ленинграда, встретились 1-й стрелковый батальон 123-й отдельной стрелковой бригады Ленинградского фронта во главе с заместителем командира по политчасти майором Мелконяном, старшим лейтенантом Калуговым, сержантом Анисимовым; с другой стороны — 1-й стрелковый батальон 1240-го стрелкового полка 372-й стрелковой дивизии Волховского фронта во главе с начальником 1-го отделения штадива 372 майором Мельниковым и командиром 440-й разведывательной роты старшим лейтенантом Ишимовым»[8].

Настоящий акт подписали командиры названных соединений полковник П. И. Радыгин и подполковник Ф. Ф. Шишов.

А в 11 часов 45 минут бойцы уже других частей и соединений взаимодействующих фронтов обнимались у рабочего поселка № 5.

Вечером того же дня Ленинградское радио передало:

«Блокада прорвана! Мы давно ждали этого дня. Мы всегда верили, что он придет. Мы были уверены в этом в самые черные для Ленинграда месяцы — в январе и феврале прошлого года. Наши погибшие в те дни родные и друзья, те, кого нет с нами в эти торжественные минуты, умирая, упрямо шептали: «Мы победим». Они отдали свои жизни за честь, за жизнь, за победу Ленинграда. И мы сами, каменея от горя, не в силах даже облегчить свою душу слезами, хороня их в мерзлой земле без всяких почестей, в братских могилах, вместо прощального слова клялись им: «Блокада будет прорвана. Мы победим!» Мы чернели и опухали от голода, валились от слабости с ног на истерзанных врагом улицах, и только вера в то, что день освобождения придет, поддерживала нас. И каждый из нас, глядя в лицо смерти, трудился во имя обороны, во имя жизни нашего города, и каждый знал, что день расплаты настанет, что наша армия прорвет мучительную блокаду».

И этот день пришел!

19 января К. Е. Ворошилов кроме неотложных дел по руководству боевыми действиями войск был занят подписанием представлений к правительственным наградам защитников Ленинграда, а наиболее отличившихся соединений — к присвоению звания гвардейских.

…Этот день был по-особому радостным, но в то же время и печальным для Климента Ефремовича. Радость его была ясна для всех — торжество победы! Печаль же известна только для близкого окружения маршала. Ведь ровно год назад в районе Старой Руссы на Северо-Западном фронте погиб 19-летний летчик-истребитель лейтенант Тимур Михайлович Фрунзе, его приемный сын.

А вот как Тимур вошел в семью Климента Ефремовича. Перед своей кончиной Михаил Васильевич Фрунзе, первый советский Наркомвоенмор, завещал, чтобы Климент Ефремович Ворошилов позаботился о его семье, воспитал его детей настоящими патриотами своей Родины. Когда Тимур и Таня остались сиротами, К. Е. Ворошилов обратился в ЦК ВКП(б) с письмом, в котором просил передать ему детей М. В. Фрунзе на воспитание. Эта просьба была удовлетворена. Так в 1931 году дети М. В. Фрунзе вошли в дом Климента Ефремовича.

Со временем Тимур окончил 2-ю Московскую артиллерийскую спецшколу. Но затем по зову сердца поступил в военное авиационное училище летчиков — знаменитую Качу. Здесь его близкими друзьями стали братья Степан и Владимир Микояны, тоже курсанты-качинцы. Вместе учились летному мастерству, обретали надежные крылья.

«Эх, Климент Ефремович, если бы я только мог описать Вам, какое у меня было ощущение, когда я в первый раз поднялся в воздух, — восторженно сообщал в одном из своих курсантских писем Тимур. — Какая уж там артиллерия! Теперь я уже имею 2 часа 44 минуты налета (с инструктором, конечно). Инструктор у нас замечательный — лейтенант Коршунов, он окончил Качу отличником и имеет уже три выпуска. Вот только обидно до смерти: самый разгар полетов, а завтра проклятый выходной день! А летать убийственно хочется!»

Через два с половиной месяца после начала войны лейтенант Т. М. Фрунзе, с отличием окончив училище, отбыл в боевую авиационную часть.

Климент Ефремович вспоминал, что перед самой отправкой на фронт они вместе с Тимуром посетили в Куйбышеве музей М. В. Фрунзе. И здесь он обратил внимание своего молодого питомца на тот факт, что Михаил Васильевич начал славный путь коммуниста в девятнадцать лет. А он, Тимур, в эти же годы встал на путь военного летчика.

Вскоре лейтенант Т. М. Фрунзе прибыл в 161-й истребительный авиаполк, который входил в Московскую зону ПВО. Начались первые боевые вылеты.

Затем их полк перебазировался на Северо-Западный фронт, где обстановка в то время была особенно тяжелой. Но перед отправкой на новое место произошло следующее: по распоряжению какого-то «доброжелателя» Тимура захотели было оставить под Москвой, в другом полку. Возмущенный такой «заботой», лейтенант срочно едет к К. Е. Ворошилову и просит его вмешаться, оградить от ненужной опеки. Доказывает, что под Москвой сейчас уже легче, а там, на Северо-Западном….

И Климент Ефремович удовлетворил просьбу своего воспитанника. Тимур вместе с боевыми друзьями отбыл на Северо-Западный фронт.

И снова вылеты, жаркие воздушные схватки. На счету лейтенанта Фрунзе уже не один сбитый фашистский стервятник. Но 19 января 1942 года отважный истребитель, сын легендарного советского военачальника, геройски погиб в неравном бою. Жертвуя собой, Тимур до последнего патрона защищал жизнь своего ведущего, своего командира.

Здесь хотелось бы сказать и о том, что Климент Ефремович очень тепло отзывался о дочери М. В. Фрунзе — Татьяне Михайловне Фрунзе и ее муже Анатолии Георгиевиче Павлове. Он высоко ценил их трудолюбие и скромность.

Во время боев за Мгу (дело было уже после прорыва блокады Ленинграда) Климент Ефремович Ворошилов в сопровождении генерала К. А. Мерецкова прибыл на КП одной из вырвавшихся вперед наших дивизий. Но едва он успел выслушать доклад комдива, как неподалеку вспыхнула ожесточенная стрельба. Выяснилось, что в район КП прорвалась группа фашистских автоматчиков, которых поддерживали самоходные орудия.

Вот как вспоминал впоследствии об этом неприятном эпизоде Кирилл Афанасьевич Мерецков:

«…Связываюсь по телефону с 7-й гвардейской танковой бригадой и приказываю прислать на выручку танки. Комбриг докладывает, что все боевые машины выполняют задание, налицо один танковый взвод, да и тот после боя не в полном составе. Делать нечего. Пока пара танков мчится к КП, организуем круговую оборону подручными средствами… Минут пятнадцать отбивались. Но вот показались наши танки. Сразу же бойцы поднялись в атаку, следуя за танками, смяли фашистов и отбросили на полкилометра, а потом подоспевшая пехота завершила разгром прорвавшейся вражеской группы. Когда стрельба улеглась, в блиндаж вошел танкист, весь в копоти, и доложил: «Товарищ генерал армии, ваше приказание выполнено. Прорвавшийся противник разгромлен и отброшен!» Ворошилов вгляделся в танкиста и воскликнул — Кирилл Афанасьевич, да ведь это твой сын! Климент Ефремович видел моего сына еще до войны и теперь сразу узнал его. Лейтенант Владимир Мерецков командовал танковым взводом в 7-й гвардейской танковой бригаде…Помню, на вопрос К. Е. Ворошилова: «Этот сын — твой единственный?» — я ответил: «Все бойцы тут дети мои», — но внутренне гордился сыном, тем, что в свои 18 лет он честно и верно служит Родине».

Кстати, Климент Ефремович тоже всегда помнил о том грозном моменте на КП дивизии и был искренне благодарен отцу и сыну Мерецковым за боевую выручку.

К. Е. Ворошилов вообще никогда не забывал доброго к себе отношения или дружеской поддержки в трудную минуту. Старался и сам в любом случае прийти на помощь к тем людям, которые в ней нуждались, подбодрить человека хотя бы словом участия. В этой связи вспоминаю такой случай. 20 января 1943 года генерал И. И. Федюнинский выехал в район рощи «Круглая» для уточнения обстановки на месте. И получил там довольно серьезное ранение. После первой же перевязки его по настоянию К. Е. Ворошилова отправили в деревню Горка, в госпиталь, где находился уже тогда известный хирург А. А. Вишневский.

А через несколько дней, освободившись на время от забот, Климент Ефремович решил навестить раненого генерала. Как вспоминал потом сам Иван Иванович Федюнинский, маршал, поздоровавшись, начал первым делом снимать с него «легкую стружку»:

— Осторожнее бы вам надо, Иван Иванович! И вообще, слишком уж часто бываете под огнем. И иной раз без особой надобности. Так можно ведь и голову потерять. Учтите это на будущее.

— Но, товарищ маршал, вы ведь тоже частенько находитесь там, где стреляют, — напомнил Федюнинский.

— Ну, я — другое дело, — улыбнулся Ворошилов. И добавил: — Но ведь и то не в передовых траншеях. А вы…

Как опять-таки вспоминал позднее генерал И. И. Федюнинский, сам факт приезда к нему маршала, представителя Ставки, его дружеское «снятие стружки» были для него своего рода бальзамом на раны.

Долго, очень долго терзали гитлеровцы осажденный город на Неве. Они сжимали его тисками голода, калечили беспрерывными бомбежками и артиллерийскими обстрелами, желая обескровить Ленинград, сломить волю его защитников. Командующий группой немецко-фашистских армий «Север» генерал-фельдмаршал фон Кюхлер настойчиво требовал от командующего 18-й армией генерал-полковника Линдемана во что бы то ни стало удержать шлиссельбургский выступ, чтобы иметь возможность продолжать блокаду Ленинграда и впредь доставать огнем своих орудий наши коммуникации по Ладожскому озеру. Не раз врагу казалось, что город вот-вот падет. Гитлер, к примеру, самоуверенно заявлял: «Немецкие гренадеры, прошедшие с победой все расстояние от Восточной Пруссии до пригородов Ленинграда, найдут в себе силы пройти оставшийся десяток километров»[9]

Но этим надеждам не суждено было сбыться. За семь дней ожесточенных, кровопролитнейших боев в январе войска Ленинградского и Волховского фронтов прорвали оборону врага, нанеся ему при этом огромный урон. Прорыв блокады явился переломным моментом в общей битве за Ленинград. Улучшилось положение города, Ленинградского фронта и Краснознаменного Балтийского флота, появились новые возможности для тесного их взаимодействия с Волховским фронтом.

Да, прорыв блокады Ленинграда явился событием огромного военного, политического и экономического значения. Это был окончательный провал расчетов фашистского командования на удушение города на Неве, полной ликвидации Балтийского флота.

Замечательная победа защитников Ленинграда была высоко оценена советским народом, всем прогрессивным человечеством. В адрес героических ленинградцев со всех, концов планеты шли тысячи телеграмм и писем, в которых их горячо поздравляли с прорывом блокады. Прислал поздравление и президент Соединенных Штатов Америки Франклин Рузвельт. В специальной грамоте, адресованной Ленинграду, оп писал:

«От имени народа Соединенных Штатов Америки я вручаю эту грамоту городу Ленинграду в память о его доблестных воинах и его верных мужчинах, женщинах и детях, которые, будучи изолированными захватчиком от остальной части своего народа и несмотря на постоянные бомбардировки и несказанные страдания от холода, голода и болезней, успешно защищали свой любимый город в течение критического периода от 8 сентября 1941 года до 18 января 1943 года и символизировали этим неустрашимый дух народов Союза Советских Социалистических Республик…»

Сразу же после прорыва блокады началось строительство железной дороги Поляны — Шлиссельбург и железнодорожного моста через Неву. Несмотря на мороз, неоднократные бомбежки и артналеты врага (ведь фашисты не были окончательно отброшены от стен города), мостовики и дорожники работали не покладая рук. Благодаря их мужеству и упорству 33-километровый железнодорожный путь и мост через Неву были возведены всего за 15 дней вместо 20 по заданию. Этот трудовой подвиг совершили 9-я и 11-я отдельные дорожные бригады и специальные части Наркомата путей сообщения под общим руководством И. Г. Зубкова.

Первые поезда пошли в Ленинград в ночь на 6 февраля. Они доставили туда продовольствие, оружие и боеприпасы. А всего до конца года по вновь наведенному пути проследовало в город на Неве 3104 поезда. Вполне попятно, что все это значительно приблизило день полного освобождения Ленинграда от блокады.

День 6 февраля мне памятен особенно. Именно в этот день для доставки пакета с личной информацией и за получением совершенно секретных документов в Ставке, связанных с дальнейшими операциями Ленинградского и Волховского фронтов, Климент Ефремович направил в Москву Л. А. Щербакова и меня.

Наш путь со станции Новый Быт, куда до этого переместился поезд К. Е. Ворошилова, лежал через Волхов, Тихвин, Неболчи, Валдай, Калинин. Почти сутки нам потребовались для того, чтобы добраться по этой дуге до столицы. В пути сделали всего лишь три пятнадцатиминутные остановки. И то для дозаправки машины бензином. Устали, конечно, здорово, но виду никто не подавал. Главное — дело.

В Москве пробыли два дня. Наконец Л. А. Щербаков получил в Ставке необходимые документы, и мы тронулись в обратный путь, на Волховский фронт.

До Калинина добрались благополучно. Но вот в районе Неболчи, Тихвин нас застала сильнейшая метель. Дорогу вмиг замело. Поначалу пытались подталкивать машину руками. Но она так часто застревала в снегу, что мы, окончательно выбившись из сил, решили передохнуть, а утром (дело было поздней ночью) двинуться дальше.

Пока еще из машины не выдуло тепло, заснули. Проснувшись же, обнаружили, что ни одна дверца не открывается. Нас занесло. Но кое-как выбрались наружу.

Ветер, к счастью, уже стих. Кругом — белая безлюдная целина. И ночь. Щербаков приказал мне:

— Михаил Иванович, ищите дорогу. И сколько бы ни потребовалось времени, добирайтесь до первого телефона, связывайтесь с Борисом Сергеевичем Сахаровым (начальник охраны К. Е. Ворошилова. — М. П.), просите немедленной помощи. Пусть высылает навстречу грузовик повышенной проходимости. Иначе нам не выбраться.

Пошел по сугробам вперед. Куда ни кинь взгляд — ни одного огонька. Полнейшая неизвестность. Лишь телеграфные столбы уходили куда-то в ночь.

Поначалу торил путь без отдыха, держа направление по этим столбам, потом пришлось на несколько минут делать остановки, чтобы перевести дух. Время, чувствовалось, уже близилось к рассвету, а впереди ни малейшего признака жилья…

Прошло еще около часа. И вдруг на горизонте показались-таки силуэты домов! Прибавил шагу. Подошел к первому дому, в подслеповатом окошке которого мерцал огонек. На мое счастье, в избе как раз размещался промежуточный узел военной связи.

Меня встретил капитан. Я предъявил ему свои документы, сообщил, что являюсь адъютантом представителя Ставки ВГК Маршала Советского Союза К. Е. Ворошилова. Попросил связать меня с маршалом через позывной «Кама». Но капитан ответил, что такого позывного уже нет.

— Значит, его сменили, пока мы были в пути, — говорю я и настаиваю на соединении меня с вагоном маршала. Капитан, порывшись в справочниках, дал наконец приказ телефонистке соединить…

— Кто это? — послышалось в телефонной трубке.

— Это я, Петров, — отвечаю, узнав голос Бориса Сергеевича Сахарова. И тут же излагаю свою просьбу.

— Машина немедленно выйдет навстречу, — заверил далекий голос.

Поблагодарив связистов, довольный, направился назад, к своей машине. Дорогу уже расчищали местные жители и бойцы. Транспорт хотя и медленно, но уже начал продвигаться вперед.

— Ну как, дозвонился до Сахарова? — встретил меня нетерпеливым вопросом Л. А. Щербаков.

— Говорил лично с ним. Борис Сергеевич обещал выслать вездеход немедленно. Думаю, что он уже наверняка в пути.

Но не ожидать же на месте! Тронулись помаленьку вперед. А под Тихвином нас уже встретила трехосная грузовая машина. Она взяла эмку на буксир и довольно быстро доставила на станцию Новый Быт.

Будто в мгновения спрессовались несколько часов короткого отдыха. И 12 февраля по указанию К. Е. Ворошилова мы уже снова отправились в многокилометровый путь. Везли особое задание Ставки Маршалу Советского Союза Г. К. Жукову, который находился на Северо-Западном фронте, под Осташковом, в группе войск генерал-полковника М. С. Хозина.

Была и еще одна цель этой поездки: получить от маршала Г. К. Жукова информацию об общем плане действий группы М. С. Хозина. Она требовалась К. Е. Ворошилову для доклада.

И снова бесконечные злоключения. По дороге попали в автомобильную пробку из машин в четыре ряда. Вначале продвигались метр за метром. Затем уже стояли. А никаких объездов нет.

Из автомобильного затора удалось выбраться только через четырнадцать часов. В Осташкове, в штабе особой группы, были уже ночью. А рано утром 14 февраля двинулись обратно на станцию Новый Быт.

И снова не обошлось без происшествий. Опять получилась задержка, опять автомобильная пробка. Правда, несколько меньшая, чем в первый день. Но и то задержались часов на шесть. К счастью, стоял густой туман, он-то и спас нас от ударов вражеской авиации.

Поздно вечером добрались наконец до Нового Быта, представили Клименту Ефремовичу документы, полученные от Г. К. Жукова.

К этому времени наши войска овладели уже 1-м и 2-м поселками, Красным Бором, 8-й ГЭС, железнодорожной станцией Поповка и рядом других населенных пунктов. Но главная задача Волховского и Ленинградского фронтов заключалась все же в том, чтобы ликвидировать синявинскую группировку противника и выйти на реку Мойка. А сделать это было не так-то легко, поскольку противник уже успел подтянуть сюда свежие силы и имел у себя в первой линии, на участке в 20 километров от Арбузове до Гонтовой Липки, пять пехотных дивизий. То есть по одной на каждые 4 километра фронта.[10]

В 3.00 20 февраля мне довелось присутствовать при докладе К. Е. Ворошилова И. В. Сталину об обстановке под Ленинградом. Климент Ефремович, в частности, сообщил Верховному, что противник то и дело занимает промежуточные оборонительные рубежи и контратаками с танками задерживает наступление войск 55-й и 67-й армий Ленинградского фронта. Части же 54-й и 2-й ударной армий Волховского фронта, встретив упорное сопротивление гитлеровцев, вообще ведут бои едва ли не на своих прежних рубежах.

28 февраля поступил приказ Верховного Главнокомандующего о временном прекращении нашего наступления. Соединениям Ленинградского и Волховского фронтов предписывалось закрепиться на достигнутых рубежах и начать ведение активной разведки с целью выявления слабых мест в обороне врага. Одновременно командующему войсками Ленинградского фронта приказывалось не позднее 3 марта представить в Ставку план продолжения операции. Причем с решением, предусматривающим сосредоточение всех сил и средств на одном направлении.

К этому же сроку командующий войсками Волховского фронта был обязан доложить свои соображения по взаимодействию с Ленинградским фронтом. К. Е. Ворошилову предлагалось дать заключение об этом взаимодействии и представить его в Ставку.[11]

По плану командования Ленинградского фронта главный удар предполагалось нанести смежными флангами 67-й и 2-й ударной армий в полосе Арбузово, рабочий поселок № 6 с задачей прорвать оборону противника и в дальнейшем развить удар во фланг и тыл Синявинских высот с запада. Кроме того, 2-я ударная армия[12] наносила еще и вспомогательный удар в полосе рабочий поселок № 7, Гонтовая Липка, где прорывала оборону противника и развивала наступление на озеро Синявинское.

Изучив план операции Ленинградского фронта, К. Е. Ворошилов в своем заключении в Ставку подчеркивал, что намеченная для прорыва полоса довольно сильно укреплена противником. Это подтверждалось и проведенной разведкой боем. И все-таки в данных условиях, писал маршал, единственная возможность — прорваться именно здесь. Почему? А потому, что враг, чувствуя свою силу, вряд ли ожидает на этом направлении наш главный удар.

Относительно боеспособности стрелковых дивизий, выделенных для операции, Климент Ефремович доложил, что командование фронта несколько преувеличивает их возможности. Ведь эти соединения лишь недавно получили новое, еще необстрелянное пополнение.

Одновременно К. Е. Ворошилов весьма положительно отозвался о выводах и предложениях командования Ленинградского фронта, суть которых состояла в том, что встречные удары 54-й и 55-й армий взаимодействующих фронтов дали бы наибольший эффект при ликвидации мгинско-синявинской группировки войск противника. И рекомендовал поддержать эти предложения.

Климент Ефремович счел необходимым просить Ставку несколько изменить задачу для правого фланга 8-й армии Волховского фронта. А именно — вначале овладеть только поселками Михайловский, Сологубовский и Сиголове По мнению маршала, хотя стрелковых дивизий, взятых из этой армии для операции, достаточно для выполнения задачи в полном объеме, все же эти соединения не обладают еще необходимой пробивной силой из-за слабой подготовки к боям их личного состава, две трети из которого — недавно прибывшее пополнение.

В заключение Ворошилов убедительно просил Верховного Главнокомандующего как можно полнее удовлетворить заявки фронтов на боеприпасы, мотивируя это трудными условиями местности, а главное, тем, что противник имеет здесь довольно сильно укрепленные оборонительные позиции. Все говорит за то, подчеркивал маршал, что на действия обоих фронтов решающее влияние должно оказать наше артиллерийское наступление.[13]

И Ставка утвердила планы командования фронтами, приказав 14 марта 1943 года начать операцию по ликвидации мгинско-синявинской группировки войск противника. Организацию взаимодействия между Волховским и Ленинградским фронтами она возложила на К. Е. Ворошилова.

Однако наступление началось лишь 19 марта. Эта затяжка объясняется слабой организацией доставки на фронты боеприпасов. В первые дни наступления наши войска продвинулись вперед всего лишь на 2,5 километра. Позднее темпы еще более замедлились, исчисляясь уже сотнями метров. Противник упорно сопротивлялся, предпринимал довольно сильные контратаки. Участились и его бомбовые удары по нашим коммуникациям. Занимая господствующие высоты, вражеская артиллерия и минометы вели губительный огонь по наступающим частям, подходящим резервам.

В этих условиях командование фронтов вышло на Ставку с предложением о прекращении наступательных! действий. Оно просило разрешения продолжить выполнение лишь частных задач по улучшению тактического положения своих войск и закреплению освобожденных до этого районов. К. Е. Ворошилов тоже разделял мнение командования фронтов о необходимости приостановки наступательной операции. И Ставка согласилась.

Долгие десять месяцев обстановка под Ленинградом оставалась без особых изменений. Но это не было простым затишьем. Наши войска копили силы для решительного наступления с целью полного снятия блокады с города Ленина.

И этот час настал. 14 января 1944 года войска Ленинградского и Волховского фронтов пошли вперед. Этому способствовала начавшаяся двумя днями раньше наступательная операция 2-го Прибалтийского фронта. В короткий срок от немецко-фашистских захватчиков были освобождены города Пушкин, Красногвардейск, Любань, Чудово и Октябрьская железная дорога. Так в январе 1944 года советские воины окончательно сняли кольцо блокады Ленинграда, длившейся 900 огненных дней и ночей.

Прошли десятилетия. Но память о многотрудных месяцах, проведенных в блокадном Ленинграде, не меркнет. И еще помнится одна дата, непосредственно связанная с гордым и непокоренным городом на Неве.

…Было где-то уже около часу ночи 14 июня 1943 года, когда раздался звонок (мы тогда находились в Москве) по телефону. Подняв трубку, я услышал в ней голос Л. А. Щербакова, ставшего к тому времени уже генерал-майором.

— Минут через десять — пятнадцать, — сказал Леонид Андреевич, — вы должны быть на квартире у маршала. Вместе с Китаевым. По какому поводу? Узнаете на месте. Все! Поспешите, времени мало.

К. Е. Ворошилов жил тогда в доме № 3 по Коммунистической улице. От нас — рукой подать. Быстро собрались и пошли.

В гостиной нас встретил начальник охраны маршала Борис Сергеевич Сахаров. Вошел и Климент Ефремович, радушно поздоровался, коротко пояснил: все мы награждены медалью «За оборону Ленинграда».

Находившийся здесь же председатель исполкома Ленинградского городского Совета Петр Сергеевич Попков, один из организаторов и руководителей обороны города на Неве, объявил, что от имени Президиума Верховного Совета СССР ему поручено вручить нам эти почетные награды.

Петр Сергеевич в своей краткой речи высоко оценил заслуги К. Е. Ворошилова на постах члена ГКО, главкома Северо-Западным направлением, а затем командующего войсками Ленинградского фронта и прикрепил медаль к кителю маршала. После этого получили дорогую награду и мы. Так Родина благодарила нас, своих солдат, за скромный, но такой необходимый в годину суровых испытаний ратный труд. И глубокая признательность ей за это прозвучала в наших ответных словах, идущих от самого сердца.

Глава шестая. Вслед за огненным валом

Когда я слышу упоминание или читаю об огненной Курской дуге, то невольно оказываюсь во власти довольно сложного чувства. Испытываю одновременно и гордость за подвиги, совершенные мужественными сыновьями Отчизны на этом легендарном поле русской славы, и обжигающую боль от некогда увиденного и пережитого здесь, и испепеляющую ненависть к фашизму, принесшему нам, нашей Родине неисчислимые бедствия.

Уже после войны я снова побывал в тех местах, где некогда витала слава войска Игорева, а в Великую Отечественную прогремела на весь мир непобедимая мощь советского воина. Искренне порадовался за обновленную землю, за счастье людское, которое возродилось здесь на горьких пепелищах да выжженных Нивах.

И сейчас еще вновь и вновь прохожу мысленно по дорогим сердцу курским, орловским, харьковским и белгородским просторам. Гляжу на зреющие хлеба, а у дорог, где шумит прибой пшеницы, вижу россыпь красных маков. И они, будто капли человеческой крови, выставленные на всеобщее обозрение хлебным морем, напоминают мне о давно отгремевших боях.

Об этом же напоминает и песня, плывущая над ровной степью:

Русское поле, русское поле,

Светит луна или падает снег,

Счастьем и болью связан с тобою,

Нет, не забыть тебя сердцу вовек.

Память… Она будоражит наши чувства не только в этой обновленной степи. Испытываешь боль и при виде стелы в Курске, на которой высечены имена более двухсот жителей города — Героев Советского Союза, и курганов боевой славы, и бесчисленных обелисков, и сооружений мемориального комплекса на Курской дуге.

Да, память о мужестве и героизме защитников Родины, память, увековеченная в бронзе и граните, бессменно стоит теперь здесь на часах.

А впервые это поле нашей бессмертной славы я увидел во второй половине августа 1943 года.

…Тяжелый, грохочущий вал войны неудержимо катился на запад. Завершалось освобождение от немецко-фашистских захватчиков Левобережной Украины, Донбасса, Северного Кавказа. Ожесточенные бои шли на огромном, более чем тысячекилометровом, фронте от Великих Лук до Азовского моря.

А грандиозные наступательные операции Красной Армии требовали не только дополнительных людских ресурсов, но и боевой техники, современного оружия. А значит — прежде всего металла. И имевшиеся резервы его использовались тогда на полную мощь. Индустриальное сердце страны не переставало биться ни на минуту. Но, как хлеб людям, ему нужен был если и не в избытке, то во всяком случае в должной норме металл для производства танков, орудий, самолетов, минометов. А его, этого металла, не хватало.

Для ликвидации такого положения Центральный Комитет нашей партии и Государственный Комитет Обороны принимали самые срочные и неотложные меры. Так, важнейшей из них явился сбор на полях недавних сражений вышедшей из строя боевой техники и вооружения и отправка их на переплавку. И руководство этими столь необходимыми тогда мероприятиями было возложено непосредственно на Трофейный комитет, временно созданный при ГКО.

Деятельность нового органа было поручено возглавить Маршалу Советского Союза Клименту Ефремовичу Ворошилову.

Задачи Трофейного комитета были нелегкими. Требовалось в самый кратчайший срок обеспечить военную промышленность качественным металлом, И внимания К. Е. Ворошилова, как и других руководителей комитета, обратилось в первую очередь к Курской дуге, где имелись огромные скопления выведенной из строя техники. Ведь известно, что летом 1943 года здесь развернулось одно из крупнейших и решающих сражений Великой Отечественной войны. По количеству участвовавшей в нем бронетанковой, артиллерийской и другой техники оно было наиболее значительным в истории войн.

* * *

Чтобы нагляднее представить масштабы этого величайшего сражения, напомню несколько фактов и цифр, которые говорят сами за себя. Так, за пятидесятидневный срок, в течение которого длилась Курская битва, нашим командованием было переброшено сюда огромное количество войск и боевой техники, которое превысило силы и средства, вовлеченные в битвы под Москвой и Сталинградом, вместе взятые, длившиеся в общей сложности около семи месяцев.

Гитлеровское командование тоже сосредоточило в своих ударных группировках на Курском выступе свыше 60 процентов всех своих подвижных соединений, действовавших на советско-германском фронте. Они к тому же были вооружены новейшими типами тяжелых танков и штурмовых орудий.

Одним словом, на относительно небольшой участок фронта оказались стянутыми основные силы бронетанковых войск обеих противоборствующих сторон — свыше 13 тысяч танков, САУ и штурмовых орудий. Наше Верховное Главнокомандование пошло на такой шаг, справедливо считая, что здесь, на Курской дуге, будет решаться судьба всей военной кампании.

Так оно на самом деле и случилось, Здесь, на курско-орловском и курско-белгородском направлениях, был сломлен хребет фашистскому зверю. В пятидесятидневной огненной битве наши войска разгромили до 30 вражеских дивизий (из них семь танковых), уничтожили свыше 3700 самолетов, большое количество другой техники. Только за первые дни боев южнее Орла враг потерял около 800 своих танков.

А Красная Армия, после Курской битвы окончательно овладев стратегической инициативой, продолжила свое стремительное наступление к Днепру. Ее уже ничто не могло остановить.

* * *

Она еще грохотала, эта историческая Курская битва, когда по срочному заданию Климента Ефремовича Ворошилова наша оперативная группа из Трофейного комитета выехала на огненный выступ. В состав группы вошли генерал-майоры Л. А. Щербаков, В. И. Борейко, лейтенант И. В. Малюта и я, тогда в воинском звании капитана. Наша задача состояла в том, чтобы на месте определить возможно точные «запасы» сырья для мартенов, объем и места работы для трофейных бригад, которые вскоре должны были резать, грузить и отправлять на металлургические заводы эту некогда грозную, а теперь покореженную, черную от огня технику.

Мы должны были выполнять свое задание в первую очередь в районах Орла, Курска, Белгорода и Харькова. Ехали туда с огромным волнением. Ведь нам придется побывать в местах невиданных по своим масштабам сражений!

Вполне понятно, что по скупым рассказам фронтовых товарищей, отчетным документам да газетным публикациям каждый из нас лишь в общих чертах представлял эти масштабы. Правда, что касается людей, сражавшихся на Курской дуге, то мы о них были наслышаны. Ведь их имена с почетом и уважением называли не только на фронте, но и в тылу. Уже тогда, как легенду, множила людская молва подвиг Героя Советского Союза лейтенанта Горовца — единственного в мире летчика, сбившего только в одном бою сразу девять вражеских самолетов. Мы восхищались мужеством танкистов Высоцкого и Бережного, которые на подожженных машинах смело пошли на таран. Казалось невероятным, что Маресьев, потерявший до этого обе ноги, снова занял место в боевом строю воздушных бойцов.

Среди героев Курской битвы называлось тогда и имя Кожедуба, будущего трижды Героя Советского Союза…

Спидометры наших эмок уже намотали по нескольку сот километров, когда поздним вечером мы остановились на отдых в одной из полуразрушенных орловских деревень. Должен сказать, что местные жители, в основном женщины да старики, встретили нас поначалу настороженно. И это было понятно. Ведь в прифронтовую полосу иной раз являлись и переодетые лазутчики, диверсанты. В лесах и балках еще скрывались мелкие группы гитлеровцев из разбитых нашими войсками вражеских частей. И население только что освобожденных от фашистской оккупации районов, искушенное в сложных перипетиях войны, строго соблюдало бдительность, держа ее, точно личное оружие, всегда наготове.

Кстати сказать, это оружие неоднократно и выручало, било точно в цель, помогая нашим органам вылавливать вражеских шпионов, бандитов из числа предателей и иных фашистских прихвостней, оказавшихся в тылу советских войск.

Но вскоре, присмотревшись к нам поближе, сельчане, что называется, сменили гнев на милость. Стали предлагать угощения из своих скудных запасов, место для ночлега. Но стеснять людей, которые и сами-то ютились кое-как, никто из нашей группы не захотел. К тому же и нас кое-чему научила война: лучше все-таки располагаться на отдых вне населенного пункта.

Так поступили и на этот раз. Неподалеку от деревни наскоро соорудили из веток деревьев и соломы нечто похожее на навес, у машин выставили охрану. Ночь провели хорошо, благо, что было тепло.

А утром к нашему биваку потянулись вихрастые мальчишки, затем старики и женщины. Все одеты в отрепья, еле прикрывавшие их худые тела. Было до боли жаль этих людей, доведенных гитлеровцами до такого истощении и нищеты.

Завивались разговоры. Вполне понятно, о том, как жилось при оккупации. Волосы вставали дыбом от их рассказов.

Да, двадцать два месяца зверствовали фашисты на Орловщине. За это время они варварски разграбили и разрушили здесь десятки городов и сел. В самом Орле, например, население уменьшилось почти на две трети по сравнению с довоенным. Тысячи орловчан были замучены, расстреляны или угнаны в рабство..

Мы уже знали, что в таком же положении оказались и жители Курской области. Враг предал огню более 100 тысяч домов, сжег все колхозные постройки. В селах не осталось ни лошади, ни вола. В ряде районов после хозяйничанья гитлеровцев свирепствовал сыпной тиф. Люди были крайне истощены.

Нет, не будет фашистам за это прощения!

И снова в путь. Едем уже по рубежам, на которых в первые дни сражения наши воины сдерживали бешеный натиск танковых лавин врага.

Путь сюда был нелегок. Все мосты сожжены или разрушены. Многие дороги, подступы к населенным пунктам и переправам оставались еще не до конца разминированными, и были нередки случаи, когда на оставленных врагом минах и фугасах подрывались люди и машины.

Такая печальная участь постигла, например, на наших глазах следовавшую впереди полуторку. Несколько бойцов и командиров, ехавших в ней, погибли.

В районах Малоархангельска, Понырей, Ольховатки, Гнильца, Самодуровки, Теплого мы впервые увидели подбитые немецкие танки: средние — «пантеры», и тяжелые — «тигры», а также самоходные орудия «фердинанд». Это на нее, новейшую технику, вражеское командование возлагало особые надежды при планировании операции «Цитадель». Но все оказалось тщетным. Фашистов не спасли ни новые танки, ни новые самолеты. Ведь несмотря на то, что немецкие «тигры» и «пантеры» обладали мощным вооружением и броней, они все же уступали в маневренности прославленным советским тридцатьчетверкам. Наши средние Т-34, вооруженные уже 85-мм пушкой, успешно жгли фашистские сухопутные дредноуты, расстреливая их, как правило, с близкого расстояния подкалиберными снарядами.

Громадные кладбища уничтоженной фашистской техники мы увидели и на путях наступления наших войск западнее и южнее Орла. В районах Золотарева, Станового Колодца, западнее Змиевки, в Философово, Кромах, Сосково, на берегах реки Олешни, Витухи, Малой Рыбницы, Оки и на других рубежах советскими воинами навсегда были укрощены многие десятки «тигров» и «пантер». И теперь лишь зловещие черно-желтые кресты на броне этих машин напоминали о зверином нраве и кровожадных замыслах их бывших хозяев.

После Орловщины наш путь лежал на южный участок Курского выступа, где танковые сражения носили особенно ожесточенный характер. Дорогой нас всюду преследовали картины страшного разорения и разрушения. Руины сел и деревень, сгоревшие хлеба на полях. И на этом фоне покореженные танки, орудия, какие-то повозки, даже самолеты, не вышедшие из своего последнего пике и наполовину торчащие из черной земли…

В развалинах лежал и Курск. И все же в городе уже понемногу налаживалась жизнь. Во всяком случае, шли восстановительные работы.

С Курском у меня связан вот какой эпизод. По прибытии туда я был послан на продпункт для получения на всю нашу группу довольствия по аттестатам. С водителем С. Г. Фоминым поехали на окраину города, где находился этот продовольственный пункт.

У раздаточного окна собралась уже довольно внушительная очередь. Группами стояли бойцы и командиры, оживленно обсуждая фронтовые дела, последние сводки Совинформбюро. Время тянулось неторопко.

Я тоже стал терпеливо ждать, предавшись своим размышлениям. И вдруг услышал чей-то испуганный возглас:

— Машину, машину мою угоняют! Братцы, помогите!

Это кричал молодой солдат-водитель, стоявший в очереди неподалеку от меня. Я тут же бросился к нему, испуганному и растерянному, спросил:

— Где твоя машина? Кто ее угоняет?

— Да вон же она! — чуть не плача, показал на разворачивающийся грузовик солдат. И скороговоркой добавил: — Вез старшего лейтенанта и двух бойцов, а в машине — запчасти для танков. Задание срочное. Приказ. Не выполню — накажут. А тут… Не иначе это мои попутчики…

Хватаю солдата за рукав, тяну к нашей машине. Степан Гаврилович Фомин, опытный и смекалистый, тоже уже бежит к ней. Садится за руль, заводит мотор.

Начинается погоня. Фомин выжимает из эмки все, на что та способна. Лишь каким-то чудом минуем артиллерийские воронки и ямы. От скорости даже дух захватывает.

Постепенно настигаем угнанный грузовик. Затем обгоняем его. И тут Фомин разворачивает эмку поперек дороги и резко тормозит…

Еще мгновение, и я с пистолетом в руке выскакиваю из машины и бросаюсь к грузовику. Вижу: за рулем человек в форме старшего лейтенанта. Вот он кубарем вываливается из кабины и, оторопев от наставленного на него оружия, лишь беззвучно шевелит губами, пытаясь, видимо, что-то сказать… Но потом тоже хватается за кобуру, но после моего окрика опускает руки. Приказываю ему сесть в нашу эмку рядом с Фоминым.

В кузове грузовика, как и говорил водитель, оказались еще двое солдат, вооруженных винтовками. Они не оказали сопротивления.

Всех троих доставляем к коменданту города Курска. Тот, после того как я обрисовал ему картину задержания, приказал арестовать эту троицу и провести следствие.

Перед уходом я попросил коменданта по завершении следствия доложить о результатах в аппарат К. Е. Ворошилова. Тот пообещал сделать это.

Слово свое комендант сдержал. В середине октября 1943 года от него поступило донесение на имя Маршала Советского Союза К. Е. Ворошилова. В нем сообщалось, что задержанные капитаном М. И. Петровым, то есть мной, люди — дезертиры, длительное время занимавшиеся в нашем тылу грабежами и насилием. А так называемый «старший лейтенант» еще в 1941 году был приговорен за измену Родине к смертной казни. Но сбежал. А вот теперь понес заслуженное наказание…

Об этом донесении я узнал после того, как его уже прочитал Климент Ефремович. Помнится, выйдя из своего кабинета, он крепко обнял меня за плечи и похвалил за находчивость и мужество. И лишь затем протянул донесение коменданта:

— На вот, погляди, что о тебе пишут. Молодец!

Я в свою очередь поблагодарил маршала за столь высокую оценку моих действий.

Вскоре наша оперативная группа была уже на белгородско-курском направлении.

На десятки километров тянутся многочисленные рубежи глубоко эшелонированной обороны наших войск. Она проходит севернее Белгорода, почти по границе России с Украиной. Наши легковушки лавируют между воронками и траншеями, водители ищут хоть какой-либо мосток через естественные и искусственные препятствия. Словом, продвигаемся вперед с большим трудом.

Не доезжая до Сум, еще больше углубляемся в линию недавней обороны. Выезжаем на тот самый знаменитый передний край, где в начале июля наши доблестные воины остановили вражеские бронированные лавины, волнами катившиеся на них. Теперь здесь стоит непривычная тишина, изредка нарушаемая лишь гомоном галочьих стай, устраивающихся на одинокие, в основном обугленные, деревья, торчащие вдоль дорог. На пологих склонах высот повсюду виднеются окопы с россыпью стреляных гильз, развороченные траншеи, блиндажи, орудийные и минометные позиции. А вокруг — густые воронки от бомб и снарядов, уже заполненные дождевой водой…

Черноземная полоса. Русская хлебородная земля-кормилица, привычная к тучным нивам, напоминала теперь военный полигон, земля которого истерзана огнем и железом.

Поиск привел нас на главное направление, в те места, где фашистские танковые дивизии СС любой ценой пытались пробиться на Обоянь, чтобы выйти затем к Курску. Именно здесь, на подступах к Обояни, в первой декаде июля 1943 года развернулось грандиозное танковое сражение.

А потом были еще и еще. В районах Яковлеве, Непхаево, Грязное, Ильинское, Сырцово, Верхопенье, Сухосолитино, Кочетовка враг бросал против нашей обороны по 100, 300 и даже по 500 танков сразу! И все-таки не добился своей цели. Советские воины не дрогнули!

В один из дней наши машины, сплошь облепленные грязью, каким-то чудом не сломавшиеся в пути, достигли района Прохоровки. Здесь 12 июля 1943 года произошло самое крупное в истории войн встречное танковое сражение. На сравнительно узком участке равнины, к тому же зажатой холмами, изрезанной оврагами, между рекой Псел и железной дорогой Москва — Харьков, столкнулись две бронированные лавины. От пыли и дыма, как утверждали очевидцы, потемнело небо. Пушечная стрельба, вой сирен, лязг и скрежет танков слились в сплошной гул. Поле боя напоминало огнедышащий вулкан. С танков летели башни, гнулись стволы пушек, рвались на куски гусеницы…

Под Прохоровкой нашему взору открылось то, что трудно передать на словах. Это нужно было только видеть. На выжженной земле застыли сотни стальных громад с расщепленными, а то и изогнутыми, словно хоботы, стволами пушек, искореженными башнями, зияющими дырами в броне. А десятки других танков, столкнувшись в таранном ударе, вздыбились и застыли в этой неестественной позе. Невозможно было сразу определить, кто и откуда на этом поле наступал, а кто оборонялся. Это был удар стали о сталь, воли о волю. То там, то здесь на черной броне машин виднелись ненавистные кресты. Но немало стояло и наших краснозвездных танков… Да, здесь шла схватка поистине не на жизнь, а на смерть. И выиграли ее наши воины!

В районе Прохоровки нашей группе пришлось немало поработать, чтобы выполнить свою задачу. Мы подсчитывали подбитую технику, наносили места ее скоплений на карту, составляли схемы и планы эвакуации, определяли общий тоннаж…

В общем, казалось бы, обычная работа. Необычным в ней, пожалуй, было только то душевное волнение, которое приходилось испытывать всякий раз при встрече с советскими танками, сгоревшими в том страшном встречном бою.

До сих пор зримо представляю себе ту сгоревшую тридцатьчетверку, башня которой была сорвана мощным взрывом. Помнится, мы внимательно осмотрелись кругом. И неожиданно мой взгляд остановился на окровавленном, с рваными краями куске гимнастерки с привинченным к нему орденом Красной Звезды. Мы с лейтенантом Малютой, не сговариваясь, припали на колено. Отдали почесть ему, погибшему герою…

Не забыть мне и того волнения, которое охватило нас, когда неподалеку от той же тридцатьчетверки мы увидели неотправленное письмо. Текст и адрес, написанные карандашом, уже смыли дожди. Единственная примета того, что это письмо, — его формат: солдатский треугольник…

И подумалось: а где-то до сих пор ждут этот треугольник, может быть, жена, мать, а то и дети бегают на почту, стараются первыми перехватить почтальона, чтобы еще и еще раз обжечь его лихорадочным взглядом-вопросом…

Это неотправленное солдатское письмо тогда напомнило мне вдруг потрясающие своим драматизмом строки писателя Петра Павленко. В них — эпизод взрывной силы. Вот он. Боец был тяжело ранен в бою, упал. А мимо него в стремительной атаке бежали его друзья. Он никого из них не позвал. Ибо понимал: бой есть бой, приказ — вперед!

Но вот боец увидел кинооператора, который неподалеку запечатлевал на пленку яростный бросок наших воинов на ненавистного врага. Раненый знаком подозвал его к себе. Кинооператор, решив было, что бойцу нужна помощь, вытащил индивидуальный пакет, чтобы перевязать его. Но боец на это только досадливо махнул рукой. Дескать, не понял ты, друг. И с трудом выдохнул из пересохших губ:

— Сыми меня! А то вот умру, так ничего и не выскажу! Сыми!

Кинооператор направил на него свою камеру. И боец, приподнявшись на локте, крикнул в объектив:

— Ребята! Не жалейте себя! Надо же понимать!.. Глаша! Не жалей меня! Деточки мои, помните!..

Боец хотел быть услышанным. И он услышан! Мы и сейчас каждой своей клеточкой, всем сердцем чувствуем крик нашего ровесника, брата, героя и патриота Отчизны.

Около двух недель колесили мы по фронтовым маршрутам, по горячим следам Курской битвы. А затем заехали в Харьков. Город еще горел, весь — в дымящихся развалинах. Освобождение пришло к нему совсем недавно. 23 августа Москва салютовала войскам Степного, Воронежского и Юго-Западного фронтов, штурмом освободившим эту вторую столицу Украины, крупнейший промышленный город страны. А перед этим гитлеровцы, поняв, что им не удержаться здесь, начали массовое уничтожение Харькова…

И вот мы снова в Москве. Задание выполнено. Клименту Ефремовичу Ворошилову был представлен подробный доклад о районах скопления выведенной из строя боевой техники. Вскоре туда было переброшено несколько трофейных бригад, и железнодорожные эшелоны с искореженным войной металлом пошли на Восток. Его задали мартены.

Глава седьмая. В Крыму

Последние месяцы 1943 года были для К. Е. Ворошилова очень напряженными. Во-первых, во второй половине октября маршал в составе советской делегации участвовал в работе Московской конференции министров иностранных дел СССР, США и Англии. На ней обсуждался вопрос о том, как в более короткие сроки разгромить фашистскую Германию и ее сателлитов. В частности, речь шла об открытии нашими союзниками второго фронта. Но каких-либо твердых обещаний по этому поводу американцы и англичане нам тогда не дали, согласившись лишь записать в протокол, что решение о их высадке в Северную Францию весной 1944 года остается в силе. Но и то с оговоркой — «при наличии определенных возможностей».

Кроме других документов конференция приняла решение о создании Европейской консультативной комиссии (ЕКК) из представителей трех держав. И одной из первоочередных задач этой комиссии являлась разработка условий будущей капитуляции гитлеровской Германии и ее союзников.

В связи с этим К. Е. Ворошилову, ставшему во главе одной из подкомиссий ЕКК, поручалась подготовка целого ряда проектов будущих мирных договоров.

А вскоре, в период с 28 ноября по 1 декабря 1943 года, состоялась Тегеранская конференция, на которой впервые встретились за общим рабочим столом главы трех стран антигитлеровской коалиции. Она завершилась более успешно: подписанием некоторых согласованных документов, определяющих действия союзников в войне и в послевоенном мире. Среди них — «Военные решения Тегеранской конференции», по которым открытие второго фронта — операция «Оверлорд» — намечалось на май 1944 года.

И снова оговорка: войска Красной Армии примерно к этому времени должны будут предпринять широкое наступление, чтобы предотвратить переброску германских сил с восточного фронта на западный.

Решено было установить тесные контакты между штабами вооруженных сил всех трех союзных держав.

К. Е. Ворошилов также участвовал в работе Тегеранской конференции. И по возвращении в Москву снова много занимался выполнением оперативных правительственных заданий. Мы, работники его секретариата, буквально дневали и ночевали в Кремле, на своих рабочих местах.

Наконец в середине декабря Верховный Главнокомандующий поручил Клименту Ефремовичу выехать на фронт для оказания помощи Отдельной Приморской армии в организации боевых действий по расширению плацдарма, захваченного нашими войсками на Керченском полуострове, и в подготовке операции по освобождению Крыма.

В этой поездке К. Е. Ворошилова сопровождали начальник оперативного управления Генерального штаба Красной Армии генерал-полковник С. М. Штеменко, заместитель начальника Юго-Западного направления оперативного управления Генштаба полковник С. А. Петровский и некоторые офицеры его секретариата. Мне же приказали пока оставаться в Москве, чтобы отсюда отправлять маршалу необходимые документы. Но одновременно с этим я должен быть в постоянной готовности также выехать на фронт.

Среди потока документов, поступавших тогда, в канун Нового, 1944 года, на имя К. Е. Ворошилова, были и те, что по своему содержанию так или иначе напоминали о недавней Тегеранской конференции, о договоренностях по операции «Оверлорд». Так, 30 декабря в секретариат поступила телеграмма от начальника генштаба американской армии Дж. Маршалла. В тот же день в срочном порядке я отправил ее в Крым. Вот что было в этом документе:

«Маршалу Советского Союза тов. К. Е. ВорошиловуДокладываю текст телеграммы начальника генерального штаба американской армии Маршалла, полученной на Ваше имя от главы американской миссии генерала Дина через отдел внешних сношений НКО: «Единодушие, которое было достигнуто Советским Союзом, Великобританией и Соединенными Штатами в Тегеране, является источником большой уверенности и доверия для меня, а также для других офицеров Соединенных Штатов, принимавших участие в конференции. Мы ясно отдаем себе отчет в том, что широта Ваших взглядов, основанная на большом опыте, является средством для заключения соглашения. Нет сомнений в том, что Новый год принесет большие победы, и я надеюсь, что он также доставит немалую долю личного счастья для Вас. Джордж Маршалл, генерал армии США, начальник генштаба» Капитан М. Петров».[14]

Содержание полученного документа К. Е. Ворошилов доложил потом И. В. Сталину. И уже после этого отправил Дж. Маршаллу согласованный с Верховным ответ:

«…Разделяю Ваше мнение о достигнутом единодушии на Тегеранской конференции между Соединенными Штатами, Великобританией и Советским Союзом. Это единодушие будет стимулом для дальнейшей совместной беспощадной борьбы союзных армий против общего врага до полного его разгрома. Уверен, что 1944 год принесет американской армии блестящие победы при осуществлении разработанного Вами плана операции в Европе, что, разумеется, явится и Вашим личным большим праздником. Маршал Советского СоюзаК. Ворошилов».[15]

Вслед за торжественным боем Кремлевских курантов, возвестивших о том, что наступило 1 января 1944 года, по Всесоюзному радио прозвучал новый Государственный гимн Советского Союза. Отчетливо помню, с какой неизбывной светлой радостью и гордостью вслушивался я в полные уверенности в наше правое дело чеканные слова:

…Мы армию нашу растили в сраженьях,

Захватчиков подлых с дороги сметем!

Мы в битвах решаем судьбу поколений,

Мы к славе Отчизну свою поведем!

Генерал-майор Л. А. Щербаков, находившийся тогда при маршале Ворошилове в станице Варениковской и в Крыму, потом рассказывал, что Климент Ефремович слушал гимн тоже с огромным вниманием. А затем, когда отгремели последние аккорды, прочувствованно сказал:

— Да, не зря потрудились! Удался, на славу удался гимн!

Дело в том, что к его созданию К. Е. Ворошилов тоже имел определенное отношение. В 1943 году по поручению ЦК партии он осуществлял руководство комиссией, которая должна была тщательно изучать материалы к новому гимну, поступающие от поэтов и композиторов.

* * *

Помнится, после объявленного конкурса в адрес комиссии, возглавляемой Климентом Ефремовичем, стали приходить десятки вариантов текста гимна и музыки к нему. После долгого отбора решено было остановиться на тексте, авторами которого являлись майор Сергей Владимирович Михалков и капитан Эль Регистан — корреспонденты газеты «Сталинский сокол». Оба этих офицера даже временно вошли в состав секретариата маршала. К. Е. Ворошилов часто и обстоятельно беседовал с ними, советовал доработать отдельные строки, сделать их выразительнее, мужественнее…

Текст нового гимна неоднократно рассматривался на заседаниях Политбюро ЦК ВКП(б), а затем был одобрен.

Музыкальные же варианты гимна долгое время не принимались. Почти все они проигрывались в помещении Большого театра. На прослушивании музыки часто присутствовали И. В. Сталин и, конечно, К. Е. Ворошилов.

Наконец была одобрена и музыка. Автором ее стал начальник и художественный руководитель Краснознаменного ансамбля песни и пляски Красной Армии Александр Васильевич Александров.

Миновали считанные дни, и советский гимн зазвучал в землянках и блиндажах, на кораблях и в цехах заводов, зовя на подвиг и труд во имя грядущей победы.

А теперь рассмотрим хотя бы вкратце события того времени в Крыму. Как известно, предпринятая нашими войсками в конце 1943 года попытка овладеть Перекопским перешейком и развернуть дальнейшие боевые действия непосредственно в Крыму успеха не имела. Уж очень прочной оказалась здесь оборона противника. Оно и понятно, ведь он оборудовал ее на весьма выгодных для себя позициях. И сейчас против войск Отдельной Приморской армии на Керченском полуострове были подготовлены четыре оборонительные полосы общей глубиной до 70 километров, а против соединений 4-го Украинского фронта на Перекопском перешейке — три полосы на глубину до 35 километров.

Вполне понятно, что для сокрушения такой мощной обороны врага нужна была очень тщательная подготовка. Для Отдельной Приморской армии особенность и сложность этой подготовки заключалась в том, что ей требовалось не только удержать плацдарм на Керченском полуострове, но и одновременно переправить туда из Тамани свои главные силы, завезти достаточное количество боеприпасов, продовольствия. Вначале этот подвоз осуществлялся кораблями Азовской военной флотилии. Но затем была подключена транспортная авиация и даже возведенная саперами подвесная канатная дорога через пролив.

А организующее начало всей этой важной стороне подготовки к операции положило совместное совещание военных советов Отдельной Приморской армии и Черноморского флота с участием представителя Ставки Маршала Советского Союза К. Е. Ворошилова и начальника оперативного управления Генерального штаба Красной Армии генерал-полковника С. М. Штеменко. Оно состоялось в городе Темрюке 25 декабря 1943 года. На нем было принято решение: ответственность за перевозки войск и грузов через Керченский пролив возложить на командующего Черноморским флотом вице-адмирала Л. А. Владимирского. Непосредственное же руководство всеми перевозками поручалось командующему Азовской военной флотилией контр-адмиралу С. Г. Горшкову.

И работа, как уже говорилось выше, закипела. Корабли флотилии, транспортная авиация совершали на плацдарм рейс за рейсом, вылет за вылетом. В полную силу функционировала канатная дорога. Столь оперативное накопление сил и средств на плацдарме вскоре позволило войскам Отдельной Приморской армии перейти к более активным действиям, начать теснить противника в глубь полуострова.

Затем на плацдарм переправился и К. Е. Ворошилов. С. М. Штеменко, вспоминая об этом, позднее писал:

«Мне пришлось быть с ним на керченском плацдарме. Плацдарм был небольшой и насквозь простреливался огнем артиллерии противника, а значительная его часть находилась под минометным и пулеметным огнем. Жили мы в землянках, точнее, ночевали в них, а днем работали в войсках и на КП командующего Приморской армией, который располагался поблизости от нас. Климент Ефремович пребывал тогда в приподнятом настроении. Его буквально тянуло в войска, находящиеся в обороне в непосредственном соприкосновении с противником. Выезды маршала в первую линию войск были часто весьма рискованными. Он сам и сопровождающие его генералы и офицеры подъезжали, например, на «виллисах» близко к переднему краю обороняющихся войск, что обычно никто не делал. Пять — десять минут спустя противник производил сильный минометный и артиллерийский налет по тому месту. Машины обычно успевали уже уйти, и все кончалось более или менее благополучно. Затем К. Е. Ворошилов и все сопровождавшие его шли по ходам сообщения, которые далеко не везде были в рост глубиной. Попав под обстрел, Климент Ефремович шутил и вел себя так, словно опасность существовала не для него. Меня интересовала психологическая сторона, такого поведения маршала, и я убедился, что это не был внешний прием, бьющий на эффект или в назидание другим. Убежден, что у Климента Ефремовича складывалось внутреннее состояние боевого возбуждения, он выслушивал доклады командиров, осматривал местность, беседовал с офицерами и солдатами, давал указания. Ничем другим, кроме такого состояния, нельзя объяснить и переправы Климента Ефремовича на катере через Керченский пролив на косу Чушка и обратно под артиллерийским огнем противника. Однажды после очередного посещения переднего края мы, возвратившись, нашли на месте землянки К. Е. Ворошилова только яму, заваленную землей и бревнами. Оказалось, что в наше отсутствие снаряд угодил в нее. Маршал и не подумал перейти в более надежное убежище… Он приказал построить себе здесь же новую землянку, что и было сделано. Мы не раз пытались отговорить Климента Ефремовича от некоторых чересчур рискованных предприятий. Он возмущался, советовал тем, кто боится, ехать в Варениковскую, где стояли тылы фронта и вагон представителя Ставки. Уж такой он, Климент Ефремович Ворошилов, и тут с ним ничего поделать нельзя».

* * *

К середине февраля планирование наступательной операции Отдельной Приморской армии было в основном завершено. К. Е. Ворошилов доложил И. В. Сталину, что расчеты по предстоящему «переселению» товарища Иваненко уже закончены. Боевая подготовка войск в соответствии с предстоящими задачами развернута и, невзирая на плохую погоду, настойчиво проводится, дает уже заметные результаты. До начала «переселения» остается еще полмесяца.

В заключение маршал попросил у Верховного разрешения на несколько дней выехать в Москву, чтобы к началу «переселения» вновь вернуться в Крым.[16]

Такое разрешение было ему дано, и Климент Ефремович возвратился в столицу. Что касается «товарища Иваненко», то это псевдоним генерала А. И. Еременко, который еще 11 февраля 1944 года заменил генерала И. Е. Петрова на посту командующего Отдельной Приморской армией. А под «переселением» подразумевалась высадка основных сил армии на плацдарм Керченского полуострова.

Как видно из донесения К. Е. Ворошилова Верховному, начало операции по освобождению Крыма планировалось вначале на март. Но затем срок был изменен. Причиной тому оказались трудности, о которых тоже уже говорилось: весьма неблагоприятная погода в Крыму и штормовая — на Азовском море.

Вскоре К. Е. Ворошилову было приказано продолжить выполнение задания по организации Крымской операции. Он снова отправился на юг. На этот раз с маршалом поехал и я.

Местом стоянки поезда, как и при первом посещении К. Е. Ворошиловым действующей армии в Крыму, стала та же станица Варениковская. Отсюда и начались почти ежедневные выезды на фронт. Добирались так: до косы Чушка — автомашинами, а через Керченский пролив на плацдарм — катерами. Переправа совершалась не напрямик, а в обход минных заграждений. И нередко под артиллерийским обстрелом врага, в штормовую погоду.

Климент Ефремович за несколько дней вновь полностью вошел в обстановку на фронте, а затем получил указание Верховного встретиться с А. М. Василевским, который также являлся представителем Ставки. Эта встреча состоялась 29 марта в Кривом Роге.

Александр Михайлович так вспоминал позднее об этом событии: «Радушие и гостеприимство всегда были свойственны Клименту Ефремовичу. А большие победы советских войск над фашистскими захватчиками делали эту встречу особенно приятной. Ворошилов детально проинформировал меня также о ходе недавно закончившейся Тегеранской конференции».

Но главным на встрече все же было обсуждение предстоящей операции по освобождению Крыма. Было принято решение привлечь к этой работе командующего 4-м Украинским фронтом генерала армии Ф. И. Толбухина, члена Военного совета генерал-майора Н. Е. Субботина, начальника штаба фронта генерал-лейтенанта С. С. Бирюзова и командующего 8-й воздушной армией генерал-лейтенанта авиации Т. Т. Хрюкина.

На следующий день утром на станции Мелитополь К. Е. Ворошилов и А. М. Василевский подробно ознакомились с планом операции 4-го Украинского фронта, особенностями действий Отдельной Приморской армии. Обсудив вопросы взаимодействия, они представили И. В. Сталину доклад, в котором говорилось о необходимости принятия решительных мер по организации блокады Крыма, которая воспрепятствовала бы переброске вражеских войск и материальных ресурсов как в Крым, так и обратно. Они внесли предложение о немедленном усилении находящейся здесь авиагруппы Черноморского флота, которая в то время вместе с авиацией прикрытия составляла менее 100 самолетов и была слабо обеспечена транспортными средствами, горючим. Они считали необходимым довести эту группу до 250–300 самолетов за счет основного авиационного парка Черноморского флота.

Просили также перебросить до 10 подлодок в Николаев.

Одновременно представители Ставки доложили И. В. Сталину, что 4-й Украинский фронт полностью подготовлен к выполнению своей задачи. Однако выпал глубокий снег, который вывел аэродромы из строя. А частые метели и туманы исключают возможность нормальной работы артиллерии.

И все же, докладывали К. Е. Ворошилов и А. М. Василевский, 4-й Украинский фронт начнет операцию не позднее 5 апреля. На керченском направлении она намечается через два-три дня после начала боев на Перекопском.

Представители Ставки просили утвердить эти их предложения, на что тут же получили согласие Верховного.

По возвращении на плацдарм Климент Ефремович проинформировал Военный совет Отдельной Приморской армии, а также командующего 4-й воздушной армией генерал-полковника авиации К. А. Вершинина о планах 4-го Украинского фронта. Тут же были уточнены задачи взаимодействия войск и авиации. Решающие события приближались.

В первых числах апреля артиллерия противника неожиданно усилила обстрел позиций наших войск и канатной дороги через пролив. На фронте каждый день вспыхивала ожесточенная артиллерийская дуэль. В результате многократных огневых налетов гитлеровцам удалось разрушить канатную дорогу. Однако это не повлияло на боевую готовность армии, поскольку основные ее силы и материально-технические средства уже были переброшены на плацдарм. Кроме того, грузы продолжали регулярно доставляться с материка средствами флота и транспортной авиации.

Но возникли трудности с обеспечением личного состава продовольствием, ибо это все шло до сих пор по канатной дороге. И тыловикам пришлось проявить особую изобретательность. Так, по инициативе начальника тыла армии генерал-майора Леонида Матвеевича Кара-Мурзы был сформирован так называемый «ишачий» полк, который стал доставлять грузы войскам в гористую местность. А на побережье создали рыболовецкую бригаду, обеспечивающую личный состав свежей рыбой. Это было большим подспорьем в пищевом балансе армии.

Последние дни перед началом операции Климент Ефремович со своими помощниками постоянно находился на плацдарме. Работали в войсках, проверяли боевую готовность соединений.

Утром 8 апреля 2-я гвардейская армия генерал-лейтенанта Г. Ф. Захарова и 51-я армия генерал-лейтенанта Я. Г. Крейзера после артиллерийской и авиационной подготовки перешли в наступление. Советским войскам противостояла довольно сильная 17-я немецкая армия. Но к тому времени вся вражеская группировка в Крыму была уже блокирована не только с востока и севера, но и с запада, поскольку войска 3-го Украинского фронта вошли в Одессу. И это безусловно сказывалось на моральном духе гитлеровских солдат и офицеров.

Вскоре настал черед и Отдельной Приморской армии. Рано утром 11 апреля пошли вперед и ее соединения.

Задача перед Отдельной Приморской армией стояла сложная. Во-первых, ее полки и дивизии должны были разгромить керченскую группировку войск противника, не дав им возможности задержаться на промежуточных рубежах, в том числе и на Ак-Монайских позициях. В дальнейшем, наступая на Симферополь, Севастополь, одновременно частью сил очистить от врага Южный берег Крыма.

Армия наступала тремя корпусами: 16-м стрелковым — по Южному берегу Крыма; 3-м горнострелковым — по центру полуострова и 11-м гвардейским стрелковым — вдоль Азовского побережья. 20-й стрелковый корпус оставался в резерве армии и находился в Тамани.

Сразу же после начала наступления К. Е. Ворошилов дал в своей землянке указание полковнику Л. М. Китаеву направиться в 16-й стрелковый корпус.

— А вы, товарищ Петров, — обратился он ко мне, — будете в одиннадцатом гвардейском. Как и Китаев, регулярно докладывайте мне о продвижении частей корпуса. Выходите по условленной связи прямо на меня или на Щербакова. Он остается со мной.

Немедленно направились в указанные корпуса, ибо наступление войск армии развивалось настолько стремительно, что уже к 6 часам 11 апреля они освободили от гитлеровцев город Керчь, а к исходу дня вышли на рубеж Мескечи, Ленинск, Коджанка.

Итак, Отдельная Приморская быстро развивала успех. Вскоре части 11-го гвардейского корпуса подошли к Ленинску и Старому Крыму, о чем я тут же доложил К. Е. Ворошилову.

Хочу особо отметить, что наступательный порыв наших войск был для врага буквально ошеломляющим.

Героизм бойцов и командиров принял массовый характер. Расскажу лишь о нескольких ставших известными мне подвигах воинов 11-го гвардейского стрелкового корпуса, совершенных в первый же день наступления.

Командир отделения 2-й стрелковой роты 15-го гвардейского стрелкового полка 2-й гвардейской стрелковой дивизии гвардии сержант Михаил Солонин в бою за селение Колапаново лично уничтожил в рукопашной схватке 12 фашистов. А затем в ходе преследования деморализованного противника взял в плен еще 25 гитлеровских солдат. Красноармеец 18-й гвардейской отдельной разведывательной роты той же дивизии Александр Боярко истребил 14 вражеских солдат и офицеров. А в дополнение захватил еще и автомашину с боеприпасами, в кузове которой находился и сейф со штабными документами.

Разведчик той же роты гвардии сержант Павел Шумеев в районе села Булганак расстрелял из автомата 11 гитлеровцев. И тут на него выскочила легковая автомашина, которую он уничтожил гранатами.

Командир 1-го стрелкового взвода 6-й стрелковой роты 1375-го стрелкового полка 414-й стрелковой дивизии лейтенант Шио Сисаури одним из первых ворвался в село Булганак. Увлекаемые им бойцы в уличных схватках истребили 30 гитлеровцев.

Подобный список можно было бы продолжить. Скажу лишь, что героев были тысячи. И их подвиги не остались безвестными. О них писалось в боевых листках, в газетах, передавалось по радио, их имена называли в беседах политработники. А Родина удостоила своих сынов высоких правительственных наград.

В течение буквально нескольких дней Отдельная Приморская армия очистила южное побережье Крыма от фашистских захватчиков. К полуночи 12 апреля, например, была освобождена Феодосия, к 8.00 13 апреля — Старый Крым, к 11.00 — Карасубазар (до подхода регулярных частей его удерживали партизаны). Здесь-то корпуса Отдельной Приморской армии и соединились с войсками 4-го Украинского фронта.

В этот день с утра я находился в частях корпуса, которые только что вошли в Карасубазар. А оттуда поехал в Феодосию. По дороге наш «виллис» то и дело обгонял большие колонны пленных, в основном румын.

Отдельные участки дороги почти непроходимы, так плотно они забиты поврежденной вражеской техникой. Мосты разрушены или сожжены. Раньше, в ходе боев, это как-то не замечалось. А сейчас мы, чертыхаясь, то и дело ищем объезды или броды. Невеселое занятие!

Остановились у очередного разрушенного моста. Пожилой солдат показал нам объезд и, кивнув на котелок с перловой кашей, предложил:

— Не желаете ли, товарищ командир, испробовать? На дождевой водичке варено.

И тут только я вспомнил, что с утра во рту и маковой росинки не было. Пригласил водителя, и мы с ним заодно и позавтракали и пообедали.

В Феодосии нас встретил генерал-майор Л. А. Щербаков. Ввел меня в небольшой домик, в котором остановился Климент Ефремович.

— Как доехали, товарищ Петров? — обратился ко мне с вопросом К. Е. Ворошилов. — Что видели?

— На дорогах мосты почти все уничтожены, товарищ маршал, — начал я доклад. — Много разбитой и брошенной техники, которая запрудила проезжую часть. Объездов почти нет, а это тормозит продвижение тылов, доставку боеприпасов и продовольствия, наступающим частям. Неплохо бы усилить дорожные подразделения, которые в настоящем составе не справляются с поставленной задачей.

— Дельное предложение, — кивнул Климент Ефремович. И тут же поручил генерал-майору Л. А. Щербакову связаться с командованием Отдельной Приморской армии и передать, чтобы пути подвоза как можно быстрее были приведены в должное состояние. Особенно в ущельях и на горных перевалах, а также вдоль всего южного побережья Крыма.

Я тут же включился в работу. Нужно было подготовить очередное донесение Верховному. В этом донесении, в частности, говорилось: Отдельная Приморская армия, преследуя противника и срывая попытки его арьергардов задержаться на промежуточных рубежах, на 14 апреля продвинулась вперед на 80 километров и к исходу дня вышла на рубеж Розенталь, Нейман, Ени-Сала. Левофланговые части армии на основной магистрали Феодосия — Алушта вынуждены преодолевать сильное сопротивление врага и заграждения на перевалах.

Далее в донесении указывалось, что западнее Судака и в районе Ускута нашей воздушной разведкой установлено большое скопление автотранспорта о живой силой, а также артиллерии и другой боевой техники противника. Для ликвидации этих колонн командующим армией генералом А. И. Еременко отдан приказ войскам к исходу 14 апреля передовыми частями корпусов стремительно выйти на рубеж Альма-Кермен, Бешуй, гора Черная, Гурзуф и отрезать тем самым пути отхода для врага. Главными же силами одновременно оседлать шоссе Симферополь — Алушта.

Авиация по-прежнему довольно удачно наносит бомбовые и штурмовые удары по отходящему противнику, тесно взаимодействуя с наземными войсками. В течение ночи и дня 14 апреля она будет громить с воздуха скопления противника на дороге вдоль побережья Черного моря, не давая ему возможности эвакуироваться водой.

В конце донесения говорилось о захвате большого количества пленных и разного рода трофеев.

Документ был тут же подписан К. Е. Ворошиловым. Копию его отправили и маршалу А. М. Василевскому.

* * *

Тем временем события на фронте разворачивались все стремительнее. 14 апреля наши войска заняли Бахчисарай, к середине следующего дня — Алушту, а к исходу — Гурзуф и Ялту. Вскоре были освобождены Алупка, Симеиз, Байдары.

15 апреля в Сарабузе Болгарском, куда с прошлой ночи начал. перебазирование штаб 4-го Украинского фронта, Климент Ефремович Ворошилов вместе с Александром Михайловичем Василевским, командующим фронтом Федором Ивановичем Толбухиным и другими военачальниками детально обговорили вопросы совместных действий войск на ближайшие дни. К. Е. Ворошилов и А. М. Василевский высказали предложение о целесообразности подчинения Отдельной Приморской армии 4-му Украинскому фронту, о чем было немедленно доложено Верховному. Это предложение И. В. Сталин утвердил. Так Приморская армия перестала быть отдельной.

Здесь же, в Сарабузе Болгарском, я впервые встретился с ближайшими помощниками маршала Василевского — Александром Артемовичем Кияницким, Алексеем Ивановичем Гриненко, Константином Ивановичем Храмцовским и Петром Георгиевичем Копыловым. Мы подружились. И пронесли эту дружбу через годы, работая бок о бок в центральном аппарате Министерства обороны и в послевоенное время.

А затем была поездка в Приморскую армию. Климент Ефремович по пути накоротке остановился в Гурзуфе.

— Кто из вас отдыхал здесь до войны? — спросил маршал, когда мы вошли в парк санатория Наркомата обороны. — Что здесь изменилось?

— В сентябре тридцать восьмого мне приходилось побывать здесь, товарищ маршал, — ответил я. — Ну а что изменилось… Все здания сохранились, но вот в парке нет многих памятников. Не видно и скульптуры у фонтана «Ночь».

— Тут был противотуберкулезный санаторий?

— Совершенно верно.

— И вы болели?

— К счастью, в санатории диагноз не подтвердился. А затемнение на легком, как объяснил врач, — результат голодного двадцать первого года. Все потом зарубцевалось.

— Ну вот и продолжайте здравствовать, товарищ Петров! — пожелал К. Е. Ворошилов. — Пусть никакие опасные диагнозы у вас и впредь не подтверждаются. Потому как и теперь и после войны дел у нас будет очень много. А для этого нужно крепкое здоровье.

Отдохнув, тронулись дальше. Нужно было засветло попасть в войска Приморской армии.

…Побывали в частях 11-го гвардейского стрелкового и 3-го горнострелкового корпусов. В тот же день Военный совет Приморской армии по согласованию с Климентом Ефремовичем представил Верховному Главнокомандующему итоговое боевое донесение за период с 11 по 16 апреля. В нем указывалось, что соединения армии во взаимодействии с войсками 4-го Украинского фронта полностью очистили Керченский полуостров и южную часть Крыма. II продолжают продвижение вперед, выдерживая небывалый темп — по 50–80 километров в сутки! Всего же за шесть дней наступления армия преодолела с исходного рубежа до Байдарских ворот расстояние 400 километров.

Но предстоят еще тяжелые бои за Севастополь, который фашисты, согласно данным разведки, будут оборонять упорно.

Байдары наши войска освободили к полудню 17 апреля. А во второй половине дня я вместе с полковником Л. М. Китаевым получил от К. Е. Ворошилова задание проверить продвижение передовых частей Приморской армии за Байдарскими воротами в направлении на Балаклаву, а также состояние подвоза в них боеприпасов.

К Байдарским воротам Степан Гаврилович Фомин вел нашу машину с неимоверным трудом. Всюду были завалы. Больше того, на крутых подъемах эмка, как правило, не тянула. И тогда, оставив в ней только водителя, мы с Леонидом Михайловичем принимались ее подталкивать.

Нагнали колонну артиллерии на конной тяге. Обошли ее, с трудом миновали очередной перевал. Зная, что где-то неподалеку должны быть передовые части 16-го стрелкового корпуса, двинулись напрямик, объезжая траншеи. И вдруг услышали крик: «Куда же вы, там наших нет!»

Предупреждение было не напрасным. Мы действительно попали на самый правый фланг 16-го стрелкового корпуса, а точнее, на стык между ним и 3-м горнострелковым. И на том участке, где нас вовремя остановили, наших частей и в самом деле не было. Они ушли вперед, завязав бой непосредственно за Балаклаву.

Был уже поздний вечер, когда мы окончательно разобрались в обстановке. Однако прежде чем вернуться на командный пункт армии и доложить оттуда К. Е. Ворошилову, решили заняться еще одним неотложным делом: ускорить продвижение транспортов с боеприпасами к сражающимся войскам.

Спускаясь с Байдарского перевала, наткнулись на обоз. Он стоял на месте. Возницы спали. В повозках — ящики со снарядами.

— Кто тут старший? — выйдя из машины, крикнул полковник Китаев. Подбежал капитан, козырнул ему.

— Почему обоз стоит? — спросил капитана Леонид Михайлович.

— Только что остановились, товарищ полковник. Измотались до изнеможения.

— Но на передовой снарядов не хватает, а вы здесь… Будите людей, вперед!

Капитан побежал вдоль обоза, крича на ходу:

— Подъем! А ну быстрее поворачивайтесь! Головные возницы, трогай! Не задерживайся!

Глубокой ночью вернулись в район Ялты, на КП Приморской армии. Оттуда и доложили обо всем увиденном Клименту Ефремовичу.

* * *

Еще двое суток К. Е. Ворошилов находился в войсках Приморской армии. Лично поработал в 11-м гвардейском, 3-м горнострелковом и 16-м стрелковом корпусах. Подтягивал их на уровень вырвавшихся вперед частей и соединений 51-й армии. И лишь когда они вплотную подошли к внешнему оборонительному рубежу противника у Севастополя, покинул армию, уехав в Сарабуз Болгарский.

Но не надолго. Утром 19 апреля К. Е. Ворошилов вновь совершил поездку в сражающиеся войска. Кстати, это была его последняя поездка на фронт. Ехали мы в Приморскую армию не по южному берегу, как всегда, а напрямик, через Бахчисарай.

В расположении частей 16-го стрелкового корпуса наши машины попали под довольно сильный налет вражеских штурмовиков. К счастью, никто из нас не пострадал.

Повторюсь: это были прощальные встречи Климента Ефремовича с бойцами и командирами Приморской армии на крымской земле. Ибо в связи с завершением возложенных на него заданий Ставки и, как потом выяснилось, с переходом на новую, военно-дипломатическую работу маршал отзывался в Москву.

А битва за Крым продолжалась и после нашего отъезда в столицу. Она закончилась 12 мая полным освобождением полуострова от немецко-фашистских захватчиков. 17-я немецкая армия была полностью разгромлена.

Героический подвиг воинов Красной Армии, освободивших крымскую землю от ненавистных оккупантов, был по достоинству оценен Коммунистической партией и Советским правительством. Столица нашей Родины пять раз салютовала доблестным бойцам и командирам 4-го Украинского фронта, Приморской армии, Черноморского флота и Азовской военной флотилии. Многие части и соединения, принимавшие участие в битве за Крым, были удостоены почетных наименований Перекопских, Сивашских, Керченских, Феодосийских, Симферопольских, Севастопольских. 126 воинов всех родов войск получили здесь высокое звание Героя Советского Союза.

Освобождение Крыма и Правобережной Украины от фашистских захватчиков имело большое военное, политическое и стратегическое значение. Враг потерял плацдармы, которые прикрывали его балканский стратегический фланг.

Глава восьмая. На военно-дипломатической работе

Итак, военно-дипломатическая работа. Вначале К. Е. Ворошилов утверждается председателем общей комиссии при Наркомате иностранных дел по вопросам перемирия. В ее состав в числе других вошли заместитель Наркома иностранных дел СССР И. М. Майский, Нарком просвещения РСФСР В. П. Потемкин, начальник Военной академии Генштаба Маршал Советского Союза Б. М. Шапошников, старший редактор редакции военно-исторической литературы Военного издательства Наркомата обороны генерал-лейтенант А. А. Игнатьев и член редколлегии газеты «Красная звезда» генерал-майор М. Р. Галактионов. Но в связи с резким увеличением объема работы и новых задач эта комиссия в том же составе вскоре преобразовывается в комиссию по вопросам перемирия с Германией.

Заранее скажу, что затем К. Е. Ворошилов становится еще и во главе комиссии по перемирию с Финляндией, Венгрией и Румынией.

Работа всех этих органов была весьма напряженной. Особенно во второй половине 1944 года. Говорю об этом, исходя из собственного опыта. Конечно, мне наряду с некоторыми другими работниками приходилось лишь исполнять указания старших начальников. Но тот поток документов, справочных материалов, который проходил через секретариат маршала и который приходилось сортировать и анализировать, позволяет и мне, пусть, как говорится, и со своей колокольни, судить о колоссальном труде наших руководителей, закладывавших юридические основы будущих межгосударственных отношений с пока еще воюющими сторонами.

Правда, деятельность комиссии в значительной мере облегчалась тем, что за ней стоял многоопытный Наркомат иностранных дел, который постоянно держал руку на пульсе жизни планеты, выдавал необходимые рекомендации. Сказывался и огромный жизненный опыт председателя К. Е. Ворошилова. Тем более что он уже не был новичком на военно-дипломатическом поприще. Еще в 1928 году вместе с Председателем ЦИК СССР М. И. Калининым он занимался делами, связанными с визитом в СССР главы афганского государства. В 1933 году возглавлял советскую правительственную делегацию, выезжавшую в Турцию, а в 1939-м участвовал в переговорах с представителями Англии и Франции с целью выработки совместных мер по сохранению мира и обузданию агрессоров, прежде всего фашистской Германии. И это не считая его участия в работе уже упоминавшихся выше Московской и Тегеранской конференций.

Следует сказать, что вырабатываемые комиссиями под председательством К. Е. Ворошилова документы, прежде чем попасть на стол для официального государственного одобрения, довольно долго согласовывались и уточнялись. По роду своей деятельности мне приходилось выполнять как раз ту часть подготовительной работы, которая была связана с этими уточнениями и поправками, вносимыми в проекты членами комиссии. Мне же приходилось докладывать им и предварительные варианты договоров.

Чаще всего доводилось бывать у маршала Б. М. Шапошникова на его подмосковной даче в Архангельском. Дело в том, что Борис Михайлович тогда болел и почти безвыездно находился на даче.

— Присаживайтесь, голубчик, — обычно встречал меня с улыбкой Б. М. Шапошников. — Докладывайте, что привезли сегодня?

— Новые проекты мирных договоров с Румынией и Венгрией.

— Какие в них внесены изменения?

— Более четко сформулированы положения о быстрейшей ликвидации фашистских и профашистских организаций в этих странах, — начинал докладывать я. — Поставлено условие о полном возвращении советских граждан на Родину.

Ответы на вопросы маршала меня не затрудняли, поскольку каждый вариант текста договора я знал едва ли не наизусть.

Затем Борис Михайлович сам читал документы, делал пометки на полях, добавляя вслух:

— Доложите, голубчик, Клименту Ефремовичу, что я согласен с изменениями. Но прошу, если это окажется приемлемым, учесть и мои небольшие поправочки. — Откладывал карандаш, вздыхал: — Нет, надо скорее ставить точку на войне. Однако эту точку, голубчик, можно поставить не только с помощью оружия, но и таких вот документов. Гуманных документов! Уверен, история именно так их оценит. А сейчас важно, чтобы договаривающиеся с нами стороны по достоинству оценили их. Очень важно! Этим мы сохраним жизнь многим миллионам людей. К его словам трудно было что-либо добавить.

С Борисом Михайловичем было легко и интересно разговаривать. Это был душевный, глубоко эрудированный и одаренный человек, подлинный патриот Родины.

Я знал многие факты из биографии Б. М. Шапошникова. За четыре года до первой мировой войны он окончил академию Генштаба. В семнадцатом революционно настроенные солдаты избрали его начальником Кавказской гренадерской дивизии, видя в нем честного, прекрасно относящегося к нижним чинам офицера. В мае восемнадцатого Б. М. Шапошников добровольно вступает в ряды Красной Армии, становится сначала помощником начальника оперативного управления штаба Высшего военного совета, а затем и начальником оперативного управления Полевого штаба РВС Республики.

В мирное время Борис Михайлович командовал войсками Ленинградского и Московского военных округов. В тридцатом году вступил в члены ВКП(б). В тридцать втором стал начальником и одновременно военным комиссаром Военной академии имени М: В. Фрунзе, пробыв перед этим несколько лет на должностях начальника штаба РККА и командующего войсками Приволжского военного округа.

С мая 1937 года Б. М. Шапошников — начальник Генерального штаба. С августа сорокового — заместитель Наркома обороны СССР. Во время Великой Отечественной войны Борис Михайлович был некоторое время начальником штаба Западного направления, после чего снова возглавил Генштаб.

С мая сорок второго и по июнь сорок третьего он — заместитель Наркома обороны, после чего — начальник Военной академии Генштаба.

Должен сказать, что Б. М. Шапошников до конца дней своих отдавал всего себя делу воспитания и обучения наших офицерских кадров, советских воинов.

Не могу умолчать и еще об одном члене нашей комиссии по перемирию. Речь пойдет о генерал-лейтенанте Алексее Алексеевиче Игнатьеве, авторе широко известной книги «Пятьдесят лет в строю».

Постоянное место работы А. А. Игнатьева стало тогда в секретариате К. Е. Ворошилова, то есть рядом с нами. И естественно, мы вскоре подружились, начали вести непринужденные разговоры, из которых многое узнали о его необычной судьбе.

Алексей Алексеевич, как оказалось, был потомственным дворянином, родился в Петербурге, в семье графа А. П. Игнатьева. Отец его занимал должности генерал-губернатора Восточной Сибири, Юго-Западного края, являлся членом государственного совета. В 1906 году пал от пули эсера-террориста.

Сам Алексей Алексеевич в свое время окончил пажеский корпус, офицерскую кавалерийскую школу, академию. После службы в частях и штабах армии был военным атташе России в Дании, Швеции, Норвегии и во Франции. Великую Октябрьскую социалистическую революцию встретил с пониманием. Но в Россию сразу не вернулся, с 1918 по 1924 год, по определению французского правительства, находился на положении «единственного представителя русского государства» по вопросам, связанным с ликвидацией военных заказов и русским государственным счетом во французском банке. Делал все от него зависящее, чтобы ценности и денежные средства, переведенные еще до революции царским правительством в счет военных заказов и государственных вкладов, вернулись в Советскую Россию. Вполне понятно, что эти его дела вызывали ярость со стороны белоэмигрантского отребья, он подвергался оскорблениям, шельмованию в прессе.

На Алексея Алексеевича было даже подготовлено покушение, что побудило Советское правительство (к тому времени Франция уже признала первую в мире Страну Советов) взять его под свою защиту. С этого времени А. А. Игнатьев находился на службе уже в советских учреждениях в Париже. По линии Наркомвнешторга работал в роли консультанта при торгпредстве СССР, представителем Советского торгового общества и уполномоченным Международной книги. В выполнении всех этих обязанностей ему помогало прекрасное знание французского, английского, немецкого, датского, норвежского и шведского языков.

В тридцать седьмом году А. А. Игнатьев с женой вернулся на родину. В Париже остались его престарелая мать и брат с сестрой. О последних Алексей Алексеевич отзывался далеко не лестно, ибо его брат был ярым монархистом, а сестра являлась членом белоэмигрантской организации «Русские соколы».

С матерью же Алексей Алексеевич до конца ее дней поддерживал самые тесные отношения, помогал ей деньгами.

Может показаться излишней такая детализация родословной и службы Алексея Алексеевича Игнатьева. Но делаю я это лишь только для того, чтобы показать всю сложность пережитого этим человеком времени, его непреклонное желание верой и правдой служить Советской власти. И генерал-лейтенант А. А. Игнатьев нашел свое место в защите ее интересов!

* * *

А война все дальше откатывалась на запад. Под ударами советских армий рушилась оборона немецко-фашистских войск и на территории Венгрии. 4 апреля 1945 года она была полностью освобождена от гитлеровских оккупантов.

Но война оставила после себя страшное наследие. В стране царила разруха, экономика была почти полностью парализована. Вот в таких условиях и начала свою деятельность в Венгрии Союзная контрольная комиссия, которую поручили возглавить К. Е. Ворошилову.

Вскоре мы перебазировались в Будапешт. И здесь К. Е. Ворошилов держал самую тесную связь с представителями союзных держав в СКК. Осуществлялась она, как правило, через группу офицеров, возглавляемую подполковником М. И. Черкасовым. Кардинальные же вопросы выносились на обсуждение непосредственно глав представительств.

Следует сказать, что Климент Ефремович координировал деятельность Союзной контрольной комиссии с присущей ему энергией, тактом и прозорливостью.

Перед 1 мая К. Е. Ворошилов был вызван в Москву для доклада И. В. Сталину о работе комиссии и решения ряда других государственных вопросов. С ним поехала часть офицеров секретариата, в том числе и я.

В Москве нас и застало известие о полной и безоговорочной капитуляции фашистской Германии. Конец войне! Самой кровопролитной и страшной войне в истории человечества!

Трудно передать словами, что творилось в те часы и дни на улицах столицы. Люди обнимались, смеялись, плакали от радости. Как же, победа! А к ней ведь мы шли целых 1418 огненных дней и ночей!

Потом мы стали очевидцами величественного Парада Победы. На него я взял с собой старшего сына Валентина, которому тогда было всего шесть лет. Поставил его впереди себя, сказал:

— Смотри, сынок, на самый светлый праздник! Смотри и запомни это на всю свою жизнь!

Сводные полки были построены на Красной площади так, как действовали когда-то фронты. На правом фланге — сводный полк Карельского фронта, Ленинградского, 1-го Прибалтийского, 3, 2 и 1-го Белорусских, затем 1, 4, 2 и 3-го Украинских фронтов. Далее — сводные полки Наркомата обороны СССР и Военно-Морского Флота, военных академий и училищ, войск Московского гарнизона.

Командовал парадом Маршал Советского Союза К. К. Рокоссовский. А принимал — Маршал Советского Союза Г. К. Жуков, в то время заместитель Верховного Главнокомандующего.

Парад замыкали бойцы, несшие 200 опущенных к брусчатке знамен и штандартов разгромленных фашистских частей и соединений. Вот они все разом сделали поворот, и под барабанную дробь к подножию Мавзолея, шелестя рваными полотнищами, полетели ненавистные символы с паучьими свастиками. Так история клеймила фашизм печатью позора.

На следующий день в газете «Правда» Леонид Леонов писал:

«Дорогие отроки, и девочки, и вы, совсем маленькие! Запоминайте этих грозных и очень добрых людей, избавивших вас от кнута и виселицы, от газа циклона и Печки со страшным красным глазком, от изуверских фашистских вивисекций и от горьких, всегда таких неслышных детских слез. Пусть в вашей невинной памяти навеки запишется этот день, полный всяческих благодеяний. Таких подарков детям не дарил еще никто. И если когда-нибудь усталость надломит ваше вдохновенье или грянут черные минуты, от которых мы, немножко постаревшие и смертные, не сможем оборонить вас на расстоянии веков, — вспомните этот день, и вам смешна станет временная невзгода. Вам будет так, как если бы вы раскрыли бесконечно святую книгу творческой муки, беззаветного героизма и бессонного труда. Эта книга называется — Великая Отечественная война».

А Союзная контрольная комиссия продолжала свою работу. Больше того, забот нам день ото дня все прибавлялось. Советское правительство и командование наших войск приняли решение об оказании помощи венгерскому населению. Совнарком СССР обязал командование 2-го и 3-го Украинских фронтов передать венграм несколько тысяч тонн продовольствия, оказать помощь местным крестьянам зерном и тягловой силой в период весеннего сева. А еще в феврале и марте 1945 года Советское правительство предоставило Венгрии заем в сумме 950 миллионов пенго, который затем был увеличен еще на 100 миллионов.

Положение венгерского населения действительно было бедственным. Немецко-фашистские войска, отступая, вывезли не только большую часть оборудования промышленных предприятий, продовольствия, но и весь золотой запас государства. Вот тут-то и проявился гуманизм Страны Советов, которая, едва выйдя из страшной и разрушительной войны, уже протягивала руку помощи другим странам и народам.

25 сентября 1945 года произошли еще более существенные изменения во взаимоотношениях между СССР и Венгрией. В соответствии с директивными указаниями К. Е. Ворошилов письменно уведомил премьер-министра временного национального правительства этой страны, что Советский Союз решил восстановить с ней дипломатические отношения и обменяться посланниками. От СССР таким чрезвычайным и полномочным посланником был назначен Г. М. Пушкин.

Несколько слов о Георгии Максимовиче. Это был талантливый, политически зрелый дипломат. Пользовался большим авторитетом не только у нас, работников СКК, но и у венгерских друзей. Прекрасно знал Венгрию, досконально изучил ее еще в довоенное время, работая здесь в советском посольстве.

О высокой эрудиции Георгия Максимовича свидетельствует хотя бы такой факт, что, подготавливая информацию о внутриполитическом положении в этой стране, он так четко и полно излагал суть дела, что Климент Ефремович подписывал этот документ почти без поправок.

В конце 1947 года Союзная контрольная комиссия закончила свою деятельность. Мы вернулись в Москву, где нас ждали новые дела. В частности, как заместитель Председателя СНК СССР К. Е. Ворошилов курировал еще и деятельность таких государственных учреждений, как министерства высшего образования, здравоохранения и кинематографии, комитеты по делам искусств, физкультуры и спорта, главное управление гидрометеослужбы, главное управление по делам полиграфической промышленности. Одновременно он являлся председателем Бюро по культуре при СНК СССР. Вполне естественно, что и мы, секретариат Климента Ефремовича, переключались на эти дела.

Глава девятая. По долгу памяти

В народе говорят, что намять — это тот же долг. Наш долг перед настоящим и будущим, перед современниками и грядущими поколениями. Именно по долгу памяти мне и хочется сейчас рассказать о Георгии Михайловиче Димитрове — мужественном борце, пламенном революционере, выдающемся деятеле международного коммунистического и рабочего движения, чье имя по высокому праву интернационализма принадлежит не только его стране, Болгарии, но и всему человечеству.

И берусь я за это дело еще вот почему. Мне посчастливилось неоднократно видеть и разговаривать с Георгием Михайловичем во время посещения им в Кремле советских партийных и государственных руководителей в период его работы Генеральным секретарем исполкома Коминтерна и одновременно — депутатом Верховного Совета СССР. Наконец, мы были с ним, что называется, соседями: жили вместе в Доме правительства на берегу Москвы-реки возле Каменного моста.

Немало интересного о Георгии Димитрове я слышал и от людей, близких к его семье. В частности, от Климента Ефремовича Ворошилова, с которым Георгий Михайлович иногда вечерами прогуливался.

И наконец, в тридцатые годы я и мои сверстники буквально зачитывались публикациями об этом неустрашимом человеке, одном из первых, кто на сфабрикованном Лейпцигском процессе на весь мир громил германский фашизм.

И черная сила вынуждена была отступить: суд оправдал Димитрова и других коммунистов, провокационно обвиненных в поджоге рейхстага в Берлине.

Но это — тридцатые годы. А в самом начале двадцатых…

…Кремль, кабинет В. И. Ленина. Книги на простенькой этажерке. Среди них — и французско-болгарский словарь. На титульном листе его — надпись:

«Нашему любимому учителю и незаменимому вождю всемирной пролетарской революции тов. Ленину от ЦК БК партии. За ЦК Г. Димитров. Москва, 5.III.1921 г.»

И оживает история. В 1921 году Георгий Димитров участвовал в работе III конгресса Коминтерна. Здесь-то впервые и произошла их встреча с В. И. Лениным.

Владимир Ильич долго и обстоятельно расспрашивал Георгия Михайловича об обстановке в Болгарии, о борьбе болгарских коммунистов. На прощание, как вспоминал сам Димитров, сказал:

«Желаю вашей партии и лично Вам наилучших успехов. Мы не сомневаемся, что ваша партия и болгарский народ являются верными друзьями нашей Советской Социалистической Республики».

И снова годы борьбы. В сентябре 1923 года Г. М. Димитров вместе с В. П. Коларовым возглавил на родине антифашистское вооруженное восстание. Но слишком неравными были силы: восстание потопили в крови, а самого Димитрова, эмигрировавшего за границу, фашистские власти Болгарии заочно приговорили к смертной казни.

Подчеркну: этот смертный приговор был первым, но не последним у Георгия Михайловича. В 1926 году, после процесса над руководством Болгарской компартии, — снова зловещее: к смертной казни. На уже упоминавшемся Лейпцигском процессе, где Георгий Димитров из подсудимого превратился в грозного судью над фашизмом, взбешенный Геринг тоже грозил Г. М. Димитрову расправой, едва только тот выйдет из зала суда.

Итак, трижды над его головой зависал дамоклов меч. Но, глубоко веря в неизбежную победу коммунизма, Г. М. Димитров даже в этих условиях восклицал в своей заключительной речи перед фашистскими судьями там, в Лейпциге:

«Мы, коммунисты, можем сейчас не менее решительно, чем старик Галилей, сказать: «И все-таки она вертится!»

Колесо истории вертится… Оно вертится и будет вертеться до окончательной победы коммунизма!»

* * *

Георгий Михайлович многие годы жил и работал затем в Советском Союзе. Климент Ефремович Ворошилов как-то рассказал нам о том, как встречала Москва Димитрова после судебного процесса над ним в Лейпциге.

27 февраля 1934 года московская радиовещательная станция имени Коминтерна разнесла по свету радостную весть о том, что мужественный болгарский революционер Георгий Димитров и его товарищи освобождены из фашистской тюрьмы. В тот же день на Центральном аэродроме советской столицы дорогих гостей встречали тысячи людей с букетами живых цветов. Казалось, и мороз, и февральская колючая метель отступили перед теплом и радушием москвичей. Радостные улыбки, возгласы приветствий. Бывших узников фашизма едва ли не на руках отнесли к поджидавшим их машинам.

Вот так их встречали повсюду. Работая над этими воспоминаниями в одном из архивов, я обнаружил номер газеты «Вечерняя Москва» за 2 марта 1934 года. В нем — материал о Георгии Димитрове и его товарищах. Нет, не репортаж об их встрече на Центральном аэродроме. Газета сообщала о том, как болгарские коммунисты были приняты на студии кинохроники. Вот выдержка из того репортажа:

«В павильоне кинохроники — аврал. Сквозь шумящую Москву автомобили мчали к Брянскому переулку трех солдат коммунизма, вырванных из вражеского плена. Они — Димитров, Танев, Попов — появятся теперь на звуковом советском экране…Три человека, прожившие год в казематной мгле, невольно жмурятся. Съемка пошла. «Мы теперь на свободе, в Советской стране, в нашей стране, — говорит Димитров, — в нашей собственной великой стране! Но многие и многие остались узниками немецкого фашизма. Среди них — Тельман. И освобождение их является долгом чести пролетариата всего мира. Да здравствует Советский Союз — самая большая гарантия победы пролетариата в других странах!»

От шеренги операторов отделяются два человека. Они проходят под световым водопадом юпитеров. Да это же укротители стратосферы — широкоплечий взволнованный Прокофьев и весело улыбающийся Годунов! Две руки встречаются над столом; рукопожатие, долгое и крепкое, как объятие, и пионер стратоплавания дружеским поцелуем приветствует Димитрова…»

Тюрьмы, эмиграция и другие лишения уже давно подтачивали здоровье Георгия Михайловича. Ему требовалось серьезное и длительное лечение. Но прошло немногим более года после его приезда в Москву с Лейпцигского процесса, как мир снова услышал голос этого мужественного борца с фашизмом.

…Июль 1935 года. Москва встречает новых гостей. На Моховой, в Охотном ряду, на Пушкинской, у гостиниц «Метрополь» и «Националь» в густом людском потоке то и дело можно заметить иностранцев. В одиночку и группами. Они обмениваются дружескими приветствиями с москвичами, слышится разноязычная речь и неизменное русское «Товарищ!». Это звучит как пролетарский пароль.

А произносящие это слово — посланцы 65 коммунистических партий мира и целого ряда международных организаций, прибывшие на VII конгресс Коммунистического Интернационала.

Вот на этом-то конгрессе с основным докладом и выступил Георгий Димитров. В своей страстной речи он с классовых позиций охарактеризовал фашизм как открыто террористическую диктатуру наиболее реакционных, шовинистических элементов, ставленников промышленного и финансового капитала. А германский фашизм, по его же определению, — это ударный кулак международной контрреволюции, главный поджигатель империалистической войны, готовящий крестовый поход против Советского Союза — великого отечества трудящихся всего мира.

Да, над миром все плотнее сгущались тучи войны. Прогрессивное человечество еще жило под впечатлением закончившегося VII конгресса Коминтерна, когда в республиканской Испании был выплеснут в эфир пароль франкистских мятежников «Над всей Испанией безоблачное небо», означавший начало похода против законно избранного правительства этой страны.

Черный бунт франкистов едва ли не сразу перерос в открытую интервенцию немецких и итальянских фашистов. Но одновременно огнем и мечом был проверен и призыв к единству антифашистских сил, прозвучавший на VII конгрессе Коминтерна. На помощь республиканцам из многих стран мира прибыли добровольцы, в том числе и советские, чтобы на испанской земле выполнить свой интернациональный долг, остановить фашизм.

Эта была первая проба сил миролюбивого человечества в борьбе с самым мрачным исчадием империализма. К сожалению, в испанских событиях верх одержал фашизм. Люди моего поколения с болью в сердце читали известия о том, что мятежники вместе с гитлеровцами и чернорубашечниками Муссолини теснят не имеющие боевого опыта, плохо вооруженные отряды республиканцев. Кровь закипала в жилах от возмущения, когда нам показывали кадры кинохроники, на которых были запечатлены пылающий Мадрид и Барселона, десятки тысяч беженцев, бредущих с жалким скарбом по пыльным дорогам. А над ними то и дело появлялись воздушные стервятники с черно-белыми крестами…

В период испанских событий Георгий Димитров, возглавлявший Исполком Коминтерна, делал все от него зависящее, чтобы оказать действенную помощь республиканским патриотам, организовать в их поддержку мировое общественное мнение. Поэтому далеко не случайно один из отрядов интернационалистов взял на свое знамя именно его имя.

А затем — Великая Отечественная война. И снова Георгий Михайлович, как Генеральный секретарь Исполкома Коминтерна, — в первых рядах борьбы против фашизма. Он призывает коммунистов, все прогрессивные силы оккупированных гитлеровцами стран Европы возглавить национально-освободительные антифашистские движения, сам ведет неустанную борьбу за их организацию. Так, в 1942 году Димитров выступил инициатором создания и руководителем Отечественного фронта Болгарии, сыгравшего важную роль в мобилизации народных масс на борьбу против фашистских оккупантов и в победе революции 9 сентября 1944 года.

Но, оставаясь убежденным интернационалистом, Георгий Михайлович отдавал все силы, знания и опыт борьбе за свободу и независимость своей, как он выражался, второй родины — Союза Советских Социалистических Республик. И эта родина высоко оценила его заслуги: в 1945 году Георгий Димитров Указом Президиума Верховного Совета СССР был награжден орденом Ленина.

6 ноября этого же года Георгий Михайлович возвращается в Болгарию. С его именем связаны провозглашение 15 сентября 1946 года Народной Республики Болгарии и принятие 4 декабря 1947 года народно-демократической конституции.

Но болезнь давала о себе знать все сильнее. Димитров снова приезжает в СССР на длительное лечение…

2 июля 1949 года — скорбный день. После тяжелой и продолжительной болезни в санатории «Барвиха», в Подмосковье, оборвалась жизнь пламенного революционера, коммуниста-ленинца Георгия Михайловича Димитрова.

…Колонный зал Дома Союзов. Бесконечный людской поток в немой тишине. С Георгием Димитровым, дорогим и близким для каждого советского человека, прощался и стар, и млад.

А затем — вызов к К. Е. Ворошилову, которому было поручено возглавить советскую правительственную делегацию на похоронах Георгия Михайловича Димитрова.

На столе у Климента Ефремовича — план-расписание движения траурного поезда. Он познакомил с ним нас, объявил, что я и Л. А. Щербаков должны быть готовы к выезду вместе с ним в Болгарию, чтобы проводить в последний путь Георгия Михайловича Димитрова.

23 часа 20 минут. В почетный караул у гроба покойного встают Генеральный секретарь ЦК ВКП(б), Председатель Совета Министров СССР И. В. Сталин, члены Политбюро ЦК ВКП(б) К. Е. Ворошилов, А. И. Микоян, другие руководители Коммунистической партии и Советского правительства. А людской поток все течет и течет…

Затем многотысячная процессия движется к Белорусскому вокзалу. Там уже под парами — специальный поезд.

В поезд входят руководители Болгарской Коммунистической партии и болгарского правительства, жена Георгия Михайловича — Роза Димитрова. Вместе с ними — советская правительственная делегация, а также делегации Москвы и Ленинграда.

На перроне выстроен почетный караул. Приспущены государственные флаги Советского Союза и Народной Республики Болгарии. Звучит мелодия траурного марша. Поезд медленно отходит от Белорусского вокзала. На локомотиве и на одном из вагонов — портреты Г. М. Димитрова, обрамленные живыми цветами. Тревожные гудки пароходов встречают поезд, когда он подходит по окружной к Москве-реке. Эхо прощания продолжает катиться по стране…

В 9 часов 10 минут поезд уже в Киеве. На вокзале людей — яблоку негде упасть. Проститься с верным другом Советского Союза пришли и секретари, члены ЦК КП(б) Украины, правительства Украинской ССР.

После траурного митинга к нам присоединяется еще и делегация Украины.

5 июля на пограничной станции Унгены траурный поезд встречают болгарская и румынская правительственные делегации, члены правительства Молдавской ССР, представители партийных, советских и общественных организаций, делегации от предприятий, колхозов и совхозов. Снова траурный митинг.

С глубокой скорбью встретила наш поезд и столица Румынии — Бухарест. Доктор Петру Гроза от имени своего правительства говорил на траурном митинге о том, что народы всего мира потеряли в лице Георгия Димитрова одного из крупнейших организаторов и руководителей антифашистского движения, непримиримого борца против империализма, борца за мир и социализм, великого друга румынского народа. Соболезнование болгарскому народу от имени Компартии Румынии и всех трудящихся республики выразила затем и Анна Паукер.

Последние почести Димитрову отдали также труженики порта Рамадан, города Джурджу, других населенных пунктов Румынии. А при паромной переправе поезда через Дунай окрестности вновь огласились гудками пароходов, заводов и фабрик двух соседних братских стран.

И вот она, болгарская земля. Вот ее люди, которых так горячо любил Георгий Михайлович Димитров. Ведь даже под угрозой смерти в заключительном слове на Лейпцигском процессе он смело бросил в лицо озверевшим нацистам и их судьям:

«Меня не только всячески поносила печать — это для меня безразлично, — но в связи со мной и болгарский народ называли «диким» и «варварским», меня называли «темным балканским субъектом», «диким болгарином», и этого я не могу обойти молчанием. Верно, что болгарский фашизм является диким и варварским. Но болгарский рабочий класс и крестьянство, болгарская народная интеллигенция отнюдь не дикари и не варвары. Дикари и варвары в Болгарии — это только фашисты. Но я спрашиваю вас, в какой стране фашисты не варвары и не дикари? Болгарский же народ всеми силами и со всем упорством боролся против иноземного ига. Поэтому я протестую против нападок на болгарский народ. У меня нет основания стыдиться того, что я болгарин. Я горжусь тем, что я сын болгарского рабочего класса!»

…Поезд приблизился к пограничному болгарскому городу Русе. В знак народной печали перед траурным вагоном загораются два факела. А на привокзальной площади — людское море. Как нам потом сообщили, собралось более 100 тысяч человек, хотя само население города Русе в ту пору насчитывало не более 60 тысяч. Люди прибыли сюда со всех концов страны. На автомашинах, на лодках по Дунаю. А кто и пешком, за десятки километров.

Тысячи людей опустились на колени, склонили головы, прощаясь со своим вождем, другом, единомышленником.

От такого — даже мурашки по коже.

А с восходом солнца 6 июля начался последний путь Георгия Михайловича Димитрова по родной земле. По обеим сторонам железнодорожного полотна — сплошная людская стена. И повсюду красные розы в соседстве с черным крепом.

На всех остановках к членам советских делегаций подходили болгарские друзья, чтобы пожать руки, по-братски поделиться своим чувством скорби. Одновременно высказывали слова вечной любви к советскому народу.

Помнится, на железнодорожной станции Ясен, что неподалеку от города Плевена, к Клименту Ефремовичу Ворошилову подошел пожилой болгарский крестьянин. Сказал, что его дед вместе с русскими воевал против турок.

— И в эту войну мы знали и верили, что от фашистов нас освободят только русские, советские братушки, — закончил крестьянин. — Так оно и случилось. Спасибо вам за это!

Климент Ефремович Ворошилов крепко обнял и расцеловал болгарского крестьянина. Спросил, кто он и откуда. Оказалось, что это Матвей Кныч из селения Божурица. Ему уже 69 лет, и пришел он к траурному поезду за 20 километров. Был в пути почти всю ночь…

7 июля. В здании Великого Народного собрания — гулкая тишина, хотя вот уже с 8 часов утра людская река течет через зал. Через тот самый зал, куда еще в 1913 году Георгий Димитров впервые вошел как депутат парламента от рабочего класса и его политического авангарда — партии БРСДП (тесных социалистов). В 1919 году эта партия была переименована в Болгарскую коммунистическую партию.

Людской поток кажется нескончаемым. Вот попрощаться с Георгием Димитровым с земным поклоном подходит седой как лунь 95-летний житель Софии Крыстя Попов. Он участник освобождения Болгарии от турецкого владычества. Вместе с русскими героями Шипки Попов ходил тогда в лихие атаки на озверелых янычар, проливал кровь за свободу и честь своей отчизны. И вот сейчас, прощаясь с Георгием Димитровым, седой ветеран на весь зал сказал:

— Спасибо тебе, солдат! За жизнь твою спасибо! Семьдесят шесть часов подряд, днем и ночью, люди прощались с верным сыном Болгарии. Более 350 тысяч человек прошло через зал Великого Народного собрания, свыше полутора тысяч венков было возложено ими к гробу Георгия Димитрова.

Да, безмерно глубоко было горе болгарского народа. Но он не остался одинок, ибо видел рядом с собой надежного и верного друга — великий Советский Союз, который в эти скорбные дни представляли мы, его посланцы. Потому-то к К. Е. Ворошилову, главе советской правительственной делегации, шли и шли люди. Подходили, чтобы поговорить, а то и просто пожать руку. И Климент Ефремович, человек большой души и исключительной сердечности, находил слова поддержки, ободрял собеседников в постигшей их беде.

10 июля состоялись похороны Георгия Михайловича Димитрова на площади 9 Сентября. Здесь ему был воздвигнут величественный мавзолей. Затем перед этим мавзолеем под революционный гимн «Вы жертвою пали…», исполняемый трехтысячным хором, снова прошли сотни тысяч людей.

В своей речи на траурном митинге глава советской правительственной делегации К. Е. Ворошилов, в частности, сказал:

— Мы прощаемся с Георгием Михайловичем Димитровым — выдающимся деятелем международного коммунистического и рабочего движения, учеником и последователем Маркса, Энгельса, Ленина, искренним другом Советского Союза. Прощаемся с пламенным и бесстрашным борцом за мир, демократию и социализм. Трудящиеся всего мира будут вечно хранить в своих сердцах его яркий и благородный образ. Память о нем бессмертна!

…И снова — дробный перестук вагонных колес. Мы возвращаемся в Москву.

Этим разделом по существу и заканчиваются мои воспоминания о Клименте Ефремовиче Ворошилове, в аппарате которого мне посчастливилось поработать немало лет. Хочу только добавить, что не только мы, но и все советские люди любили и уважали Климента Ефремовича за человечность, глубину знаний, широту жизненного кругозора. В этой связи приведу оценку самобытного таланта К. Е. Ворошилова, данную Генеральным секретарем ЦК КПСС, Председателем Президиума Верховного Совета СССР Леонидом Ильичом Брежневым в книге «Целина».

«…Климент Ефремович Ворошилов, — писал Леонид Ильич, — принадлежал к числу тех деятелей, которые умели обстоятельно разбираться в необходимости или преждевременности тех или иных крупных государственных мероприятий. Он выступил за целину, а потом, приезжая в Казахстан и видя бескрайние пшеничные нивы, с радостью говорил мне — Как хорошо, что мы пошли сюда! На этих просторах вызревает помощь и белорусскому, и смоленскому, и вологодскому мужику. Притом действительно скорая помощь. Ей-ей, хоть рисуй на машинах с целинным зерном желтый крест — под цвет этой пшеницы… Крепко она нас выручит, крепко!».[17]

В лице Климента Ефремовича мы все видели и легендарного полководца, и видного государственного, партийного деятеля, и военного дипломата, и человека высокой культуры. И я счастлив, что партия доверила мне в течение целого ряда лет проходить замечательную школу общения с ним, верным сыном нашей социалистической Родины.

Глава десятая. В годы мирные

В октябре 1950 года я был переведен на службу в Генеральный штаб. К тому времени заканчивалась и моя заочная учеба в академии. Правда, теперь уже в военно-юридической.

Здесь хочу снова отвлечься, чтобы в который уже раз сказать доброе слово о К. Е. Ворошилове. Он очень высоко ценил тех людей, которые совмещали нелегкую армейскую службу с заочной учебой. Стремился во всем помогать им. Оказывал большую помощь и мне. В частности, распорядился, чтобы Л. А. Щербаков и Б. С. Сахаров всю юридическую литературу, поступающую на его имя, тут же передавали мне. Вполне понятно, что все это сыграло немалую роль в благополучном завершении мною академической программы.

И вот я уже возглавляю секретариат начальника Генерального штаба генерала армии Сергея Матвеевича Штеменко. Прямо скажу, что опыт работы, приобретенный в правительственном аппарате, позволил мне сравнительно быстро освоиться и с новыми служебными обязанностями.

Однако служба в Генштабе имела и свои особые, присущие лишь ей условия и требования. В то время американский империализм как раз развязал агрессию в Корее, все более нарастал шквал «холодной войны». Нужна была особая бдительность, неустанная забота о дальнейшем повышении боевой готовности наших Вооруженных Сил. И эта забота, что вполне понятно, в первую очередь ложилась на Генеральный штаб, отражалась на всей его деятельности.

Словом, ритм работы в Генштабе был очень напряженным. В том числе и у нас в секретариате. Нередко случалось так, что министр Маршал Советского Союза А. М. Василевский и начальник Генерального штаба генерал армии С. М. Штеменко вызывались поздней ночью в Кремль и находились там на совещании у Генерального секретаря ЦК ВКП(б), Председателя Совета Министров СССР И. В. Сталина до четырех-пяти часов утра. Затем следовал короткий перерыв на отдых, после чего, с 10.00, снова начинался многотрудный рабочий день.

Каждому понятно, насколько важны здесь были высокая организованность и четкость в работе. И пример этой четкости и организованности подавал сам Сергей Матвеевич Штеменко. Его распоряжения всегда отличались ясностью и конкретностью. Бывало, уходишь от него, получив задачу, и полностью осознаешь, что и как тебе надо сделать, к какому сроку.

Отмечу одновременно, что генерал армии С. М. Штеменко был довольно строг в отношении тех людей, которые не отличались особой исполнительностью. Но строгую служебную и партийную требовательность сочетал с вниманием и заботой о человеке.

Кстати сказать, Сергей Матвеевич сам прошел хорошую школу выучки в Генштабе, придя сюда еще в 1940 году на должность помощника начальника отдела Оперативного управления.

Но особенно ярко организаторский талант С. М. Штеменко проявился в годы Великой Отечественной войны. И сужу я об этом не только по прочитанному о нем в книгах, но его личным мемуарам, но и по праву очевидца. Не раз приходилось слышать высокую оценку его способностей и от К. Е. Ворошилова.

Сказанное мной «по праву очевидца» — не оговорка. Несколько позднее мне довелось работать под руководством Сергея Матвеевича в Группе советских войск в Германии, затем в пору, когда он занимал должность начальника Штаба Объединенных Вооруженных Сил стран Варшавского Договора. И всегда я не переставал удивляться его титаническому труду, разносторонним знаниям, богатому жизненному опыту.

Однако вернусь к более раннему времени своего повествования. Что касается моей службы в послевоенную пору, в частности в пятидесятые годы, то замечу, что тогда нередко проводились различного рода оргмероприятия, следствием которых были частые переназначения. Так, с середины пятьдесят третьего года я оказался одним из помощников заместителя начальника Генштаба генерала армии Героя Советского Союза Михаила Сергеевича Малинина.

Стиль работы М. С. Малинина был несколько отличным от стиля С. М. Штеменко. Помнится, едва ли не в первый день моего заступления на новую должность он пригласил меня к себе и предложил:

— Присаживайтесь, товарищ Петров. Давайте-ка вместе продумаем весь перечень вопросов, которые нам следует разрешить при поездке в загранкомандировку.

И так бывало неоднократно. Он считался с мнением собеседника, доверял людям. А там, где это было необходимо, тактично поправлял.

Или еще один случай. Как-то Михаил Сергеевич вызвал меня к себе и, протянув телеграмму, попросил разобраться в указанном в ней происшествии и доложить, следует ли предавать суду военного трибунала сержанта, совершившего проступок.

— Мне как военному юристу многое непонятно в содержании телеграммы, — сказал я, прочитав ее. — Позвольте, товарищ генерал армии, взять ее с собой, более внимательно ознакомиться с другими документами, согласовать все с Главной военной прокуратурой, а уж затем доложить вам свое мнение?

— Хорошо, — согласился М. С. Малинин, — поработайте.

Разбираясь с проступком, который совершил сержант П., я пришел к выводу, что судить сержанта не за что. Необходимая самооборона, примененная им, была правомерной. Так и доложил М. С. Малинину. Конечно, всесторонне обосновав свой вывод. Михаил Сергеевич согласился со мной.

В сентябре 1953 года на должность заместителя начальника Генерального штаба пришел генерал армии Г. К. Маландин. Кстати, мой земляк, уроженец города Нолинска, что в Кировской области. Я был назначен к нему офицером для особых поручений.

Германа Капитоновича мы уже знали. Это был очень образованный, обаятельный человек. В этом лично я снова и снова убеждался, поработав с ним не только в Генштабе, но затем и в Главном штабе Сухопутных войск, где он позднее был его начальником — первым заместителем главнокомандующего Сухопутными войсками. Не раз генерал армии Г. К. Маландин брал меня с собой на войсковые и командно-штабные учения, в частности в Прикарпатский и Ленинградский военные округа. И везде я видел его спокойным и уравновешенным, но и в меру строгим, когда того требовала обстановка. Мы, его подчиненные, знали, что, несмотря на эту строгость, наше личное достоинство все же никогда не будет унижено. Герман Капитонович всегда умел вовремя остановиться.

Однажды после войсковых учений в Прикарпатском военном округе Г. К. Маландин приказал мне:

— Михаил Иванович, узнайте, скоро ли будет готов проект разбора учений?

— Минут через сорок, товарищ генерал армии, — доложил я.

— Как будет готов, заходите ко мне со всей группой.

После просмотра отпечатанного машинистками материала Герман Капитонович заметил, что проект разбора получился в основе своей неплохой. Но кое-что все-таки надо подправить. Указал места. И мы, его помощники, начали снова вчитываться в каждый пункт доклада, проверяя и себя, так ли учтены указания Г. К. Маландина.

И тут хочу подчеркнуть, что когда Герман Капитонович замечал, что мы в чем-то с ним не согласны, то давал возможность высказаться, доказать свою правоту. И нередко соглашался с нашими доводами, изменял прежнее решение. Стоит ли говорить, что это был прекрасный стиль работы?

Летом 1956 года Г. К. Маландина сменил генерал армии М. М. Попов. Тот самый Маркиан Михайлович Попов, с которым мне еще в сорок первом приходилось неоднократно встречаться на фронте под Ленинградом.

Это был талантливый генерал и очень душевный человек. К сожалению, моя служба под его началом оказалась в Главном штабе Сухопутных войск недолгой: не прошло и года, как меня перевели на новую должность.

В апреле 1957 года я был назначен на должность начальника секретариата Министра обороны СССР Маршала Советского Союза Г. К. Жукова. Перед назначением Георгий Константинович задал мне один-единственный вопрос. Как это ни странно, касающийся моего семейного положения. Спросил:

— Сколько у вас детей, полковник Петров?

— Трое, товарищ Маршал Советского Союза.

Стало ясно, что все остальное обо мне Георгий Константинович уже знает.

— Принимайте обязанности, — приказал министр. И добавил: — Кроме руководства секретариатом будете лично готовить предложения по письмам, поступающим в мой адрес, докладывать о них.

Так началась моя служба теперь уже под началом Г. К. Жукова.

Георгин Константинович, как известно, был довольно строгим, волевым человеком. Не терпел лжи и приукрашивания фактов. Наряду с решением вопросов государственной важности много внимания уделял и письмам воинов, трудящихся, всегда требовал четких докладов и конкретных предложений по ним.

Позднее, уже находясь на заслуженном отдыхе, Георгий Константинович неоднократно звонил к нам в секретариат, справлялся о подготовке его личного архива. Все необходимые материалы были тщательно подобраны и вручены ему. Маршал сердечно поблагодарил за проделанную работу. Архивные документы, несомненно, помогли ему в написании широко известной книги «Воспоминания и размышления».

В конце октября 1957 года Г. К. Жукова на посту Министра обороны сменил Маршал Советского Союза Родион Яковлевич Малиновский. Секретариат остался в прежнем составе.

Пятидесятые годы, как известно, характеризовались бурным развитием научно-технической революции, быстрым ростом экономического и научно-технического потенциала нашей страны. А это внесло коренные изменения и в военное дело, прежде всего в развитие и совершенствование ракетно-ядерного оружия. В декабре 1959 года ЦК КПСС и Советское правительство приняли решение о создании нового вида Вооруженных Сил — Ракетных войск стратегического назначения. Это явилось принципиально новым шагом в военном строительстве, обеспечивающим дальнейшее повышение оборонной мощи СССР и стран социалистического содружества.

А вскоре мы стали свидетелями события поистине всемирно-исторического. 12 апреля 1961 года впервые в мире советский гражданин Юрий Алексеевич Гагарин совершил полет в космос на корабле «Восток». Он облетел земной шар за 1 час 48 минут. Родион Яковлевич, помнится, довольно подробно интересовался ходом полета первого советского человека в космосе. Занятый до предела служебными заботами, он тем не менее периодически спрашивал меня: ну как, мол, там Гагарин, еще не приземлился? И тогда я принимался звонить в Академию наук СССР, пробивался по загруженной линии связи даже до Байконура…

Попутно замечу, что в этот период была проведена целая серия полетов в космос. Среди них — суточный полет космонавта Г. С. Титова на корабле «Восток-2», первый групповой полет космонавтов А. Г. Николаева и П. Р. Поповича на кораблях «Восток-3» и «Восток-4», полет космонавта В. Ф. Быковского на корабле «Восток-5» и тут же полет первой женщины-космонавта В. В. Терешковой на корабле «Восток-6». Затем последовал полет космонавтов В. М. Комарова, К. П. Феоктистова и Б. Б. Егорова на новом, уже трехместном, корабле «Восход», А 18 марта 1965 года был совершен выход в открытый космос А. А. Леоновым из корабля «Восход-2», пилотируемого П. И. Беляевым.

Мне неоднократно приходилось встречаться с героями космоса на приемах, которые устраивались для них в Министерстве обороны СССР. Последняя, например, встреча с Ю. А. Гагариным произошла у Маршала Советского Союза И. И. Якубовского 27 января 1968 года. На ней присутствовали генерал-полковник авиации Н. П. Каманин, а также космонавты П. Р. Попович, В. Ф. Быковский, А. А. Леонов и П. И. Беляев. Иван Игнатьевич Якубовский живо интересовался у первопроходцев Вселенной, как выглядит из космоса наша планета, от души смеялся над их рассказами о том, как нелегко, непривычно им было подчас выполнять самые обиходные операции там, в обстановке невесомости.

23 января 1963 года меня вызвал к себе Министр обороны. Спросил:

— Товарищ Петров, вы — прокурор?

— Военный юрист.

— Хорошо, принимайте дела. Вы будете временно работать у меня генералом для особых поручений, одновременно оставаясь и начальником секретариата. Вопросы есть?

Ну какие тут могут быть вопросы!

* * *

Сразу на двух должностях я находился более трех месяцев. Но 7 мая 1963 года, пригласив меня на очередной доклад, Родион Яковлевич в конце вдруг сказал:

— Изучал я вас по работе, товарищ Петров. Вы мне подходите. Передайте свое личное дело в Главное управление кадров товарищу Гусаковскому. С сегодняшнего дня вы уже не начальник секретариата, а генерал для особых поручений. Пусть готовят проект приказа и доложат на подпись. На этом посту вы будете своеобразным ситом, ясно? — добавил после паузы министр. — Я не должен отвлекаться на мелкие дела. И ваша цель — уберечь меня от них.

Генерал для особых поручений! Но я-то еще полковник…

Вскоре все встало на свои места. Не прошло и года после утверждения меня в новой должности, как Родион Яковлевич вызвал меня и, улыбаясь, сказал:

— Ну вот, все и пришло в соответствие. Поздравляю вас, товарищ Петров, с присвоением звания генерал-майора. Знаменательный у вас жизненный путь! От лесосплавщика до генерала! Такое возможно только в нашей, Советской стране!

Сердечно поблагодарив министра за оказанное мне высокое доверие, я пригласил его вместе с супругой Раисой Яковлевной на семейный ужин. Родион Яковлевич принял приглашение и вечером уже был у меня.

Когда все сели за стол, Р. Я. Малиновский неожиданно спрашивает:

— А есть ли у вас черствый хлеб? Отвечаю, что есть.

— А отварная горячая картошка будет? — продолжал маршал.

— Обязательно будет.

— Ну тогда хорошо. Значит, все предусмотрено. Как раз по моему здоровью…

На другой день рано утром я уже был на службе. По звонку министра являюсь к нему в кабинет.

— А разве вы не отдыхаете, товарищ Петров? — удивленно поднял брови Родион Яковлевич. — Ведь у вас вчера был такой знаменательный день! Можно было бы и не приходить сегодня на службу.

— Я в полной готовности выполнять свои обязанности, товарищ маршал! — ответил я.

— Ну что ж, хорошо. Тогда будем работать.

* * *

«От лесосплавщика до генерала». Эти слова, сказанные Родионом Яковлевичем, возбудили воспоминания, как бы вернули те уже далекие, но в то же время такие близкие сердцу годы комсомольской молодости. Вспомнилось, как мы, комсомолия тридцатых, несмотря на многие лишения и невзгоды, подчас отказывая себе в «самом необходимом, принимали непосредственное участие в строительстве новой жизни.

Да, тогда советские люди с небывалым трудовым энтузиазмом создавали под руководством партии первые форпосты социалистической индустрии, закладывали основы колхозной жизни, осуществляли культурные преобразования в стране. И на всем этом гигантском фронте строительства социализма комсомольцы всегда были на переднем крае, на линии огня. Первыми шли добровольцами на самые трудные, но необходимые Родине стройки: Днепрогэс, Магнитку, Турксиб, Комсомольск-на-Амуре и Березники, Харьковский, Челябинский и Сталинградский тракторные гиганты, Горьковский и Московский автозаводы. Шли в рабфаки, техникумы и вузы, в военные училища. Овладевали знаниями и техникой, чтобы как можно быстрее превратить свою страну в могущественную и неприступную для врагов державу.

Комсомольцы моего поколения помнят и хлебные пайки, и нехватку одежды, и обуви, и жилья. И все-таки они были одержимы романтикой созидания, искренне радовались каждой трудовой победе.

Моя комсомольская юность началась, как уже говорилось, на Кировщине.

В члены ВЛКСМ был принят Е 1931 году малмыжской районной организацией. В ту пору мне едва лишь исполнилось четырнадцать лет. И сейчас помню: это был один из счастливейших дней в моей жизни! С получением комсомольского билета почувствовал себя намного взрослее, способным на самостоятельные шаги в жизни.

Кстати сказать, в то время я уже начал делать эти самые самостоятельные шаги. Так, с октября тридцатого до конца тридцать второго мне довелось учиться на 1-м воднотранспортном отделении Малмыжского леспромуча. Причем не только учиться, но и работать.

Каждый из нас, помнится, стремился как можно лучше закончить теоретическую часть учебы. А уже затем включиться в практическую деятельность — в лесозаготовки, сплав.

Мы прекрасно понимали, что это очень нужное дело. Что страна ждет от нас как можно больше строительного леса, поскольку его в огромных количествах требовали новостройки первой пятилетки. И работали, что называется, не покладая рук. Представьте только: мы, еще подростки, выполняли подчас по две, а то и по три дневные нормы!

Как-то уже весной 1931 года нам предстояло сплавить огромный (емкостью до 24 тысяч кубометров) плот в один из нижневолжских городов. Это был не совсем обычный сплав. Мы знали, что лесопильные заводы в Саратове, Сталинграде и Астрахани из-за отсутствия леса не работают. И вот, понимая всю сложность создавшегося там положения, многие комсомольские бригады бассейна рек Вятки и Камы, в том числе и наша, взяли на себя обязательство как можно быстрее и без потерь доставить плоты к месту назначения.

Наша бригада, в составе которой были Григорий Кожевников, Николай Колесников, Николай Лермонтов, Иван Ветлужских, Федор Шабалин, я и другие ребята, вызвала на соревнование комсомольский коллектив «Беляны», огромной баржи, доставлявшей лесной полуфабрикат с Камы в Сталинград.

Думаю, что далеко не все представляют себе, что такое транзитный плот. Это огромная махина, длиной до 500 и шириной 42,5 метра. Посадка в воде такого плота — 2,5 метра. А при той технике лесосплава, которая существовала в начале тридцатых годов, требовались и большая физическая сила, и смекалка.

Правда, труд лесосплавщика по достоинству и оценивался. Не случайно же нам, плотогонам, назначался такой же продовольственный паек, как и шахтерам.

Работа наша была еще и опасной. Подчас не обходилось и без жертв. И все-таки на тяготы и лишения мы не сетовали, хотя увечья, а тем более гибель наших сверстников переживали очень тяжко.

На этот раз у нас все обошлось благополучно. Под руководством довольно опытного лоцмана Василия Никитича Тимшина мы первыми дали лес саратовским заводам, опередив ребят с баржи «Беляны». Никогда не забуду, с каким радушием встретили нас рабочие с этих заводов! Все дни кормили бесплатными обедами, что в те годы было лучшим подарком.

Но вскоре наша радость была омрачена известием о том, что десять товарищей из соревнующейся с нами комсомольской бригады погибли или получили увечья…

Мы присутствовали на похоронах четырех ребят с баржи «Беляны». В последний путь их провожала и вся комсомольская организация города Саратова.

Несколько слов о Саратове. Я тогда прибыл туда уже не в первый раз. Еще отец мой, Иван Исакович Петров, лоцман лесосплава, частенько брал меня, мальчишку, с собой на сплав до различных городов Поволжья, в том числе и до Саратова. Отсюда же и мой дед, Исак Петрович Петров, не раз отправлялся еще в царское время за тысячу с лишним верст пешком домой, на вятские земли. Да, таков был тогда «транспорт» сплавщиков, дававших своим хозяевам-лесопромышленникам немалые доходы, получая взамен лишь гроши да горькое похмелье после выкаченной на артель бочки спиртного.

На втором году обучения в леспромуче мне некоторое время довелось исполнять обязанности инструктора-стажера во 2-й воднотранспортной группе. Причем поработал я как на лесозаготовках, так и на весеннем сплаве леса.

Летом 1932 года — новое назначение. На этот раз заведующим плотом, который снялся с якорей на Сокольском рейде (устье реки Вятки) и за буксирным пароходом «Семипалатинск» взял курс на Астрахань. Рабочая бригада была полностью комсомольской, все из Малмыжского леспромуча.

При сплаве этого плота произошел такой случай. В устье реки Камы мы были вынуждены сделать непредвиденную остановку. Пароход, доставивший наш плот сюда, ушел обратно на Сокольский рейд. Стали ждать прихода «Семипалатинска». Вскоре запас продуктов у нас кончился, а очередной продпункт не так-то уж и близко, в городе Тетюши, что в 60 километрах от нашей стоянки. И вот, потеряв надежду на скорый приход «Семипалатинска», мы решили втроем отправиться на пристань Тетюши.

На следующий день, получив хлеб и другие продукты, на попутном пароходе стали возвращаться обратно. И вдруг с удивлением видим… идущий за буксиром наш плот! Выходит, мы разминемся с ним, а тем временем ребята из бригады уже вторые сутки без пищи. Что делать?

Думать особо некогда, принимаю решение: с одним мешком хлеба поднимаюсь на верхнюю палубу, на капитанский мостик. Быстро объясняю капитану парохода создавшуюся ситуацию и прошу его сбавить ход. Тот соглашается. И вот, когда мимо нас начинают проплывать жилые домишки плота, с трехпалубного парохода в их сторону летят двенадцатикилограммовые караваи хлеба. Все они падают в воду. Пассажиры, находящиеся на палубах, удивлены. Даже разгневаны. Надо же — мальчишка кидается таким богатством! Но ребята из бригады, вскочив в лодки, уже подбирают плавающие караваи.

Пароход тем временем набирает скорость. Единственное, что еще успеваю крикнуть в рупор плотовщикам, чтобы они подали лодки к пароходной пристани Ульяновска. Все остальное им и так ясно.

Кстати, когда мы позднее вернулись на плот, товарищи сердечно благодарили нас за находчивость и смекалку, проявленные в хлебной «операции».

Любой рейс лесосплава имеет свои особенности. Но тот, о котором я только что рассказал, для меня особенно памятен. Длился он сорок суток, был очень трудным. Мы боролись со штормами и ураганными ветрами (и на реках бывает такое), вели авральные работы не только днем, но и в ночной мгле.

И все-таки все трудности переносились нами мужественно и стойко, каждый без паники делал то, что было ему поручено. Больше того, в тихие вечера, когда Волга успокаивалась, над водой летела песня. Ее выводили наши молодые и задорные голоса.

Когда плот был все-таки доставлен в Астрахань, комсомольцы-сплавщики отбыли домой, в Малмыж. Все, кроме меня. Мне же начальником астраханского агентства Волжтранслесосплава Симаковым, но согласованию с директором Малмыжского леспромуча Жаровских и главным специалистом училища Заболотских, был поручен сбор унесенного с Астраханского рейда при штормовой погоде леса и сдача его по акту Икрянинскому камышитовому заводу и Мумринскому рыбному промыслу.

Задача выпала, прямо скажем, не из легких. Район сбора леса — от Астрахани и до Каспийского моря. А это — десятки речных рукавов, кругом — густой камыш и отмели, бригада рабочих малочисленна. Из транспортных средств — всего один малосильный катеришка.

Но с поручением я все-таки справился. На этом и закончилась моя учебная практика. А вскоре состоялся и выпуск.

По выпуску из леспромуча я был направлен в Малмыжскую лесосплавную контору, которая назначила меня на Каракульскую лесопристань в качестве десятника-бракера. Это дело для меня не было новым, ибо по данной специальности я получил вполне приличную практику еще в училище. И потому, наверное, вскоре пришло новое назначение — на должность старшего десятника на реке Шабанке, на молевой лесосплав.

Для меня изменилась и норма продпайка: стал теперь получать не ученическую, а настоящую лесосплавную.

Работа на молевом лесосплаве была тяжелой, но интересной. Вначале надо было поднакопить в реке воды, а уже затем, через двое-трое суток, поднимать шлюзы и с этим водным валом сплавлять лес.

На работу, как правило, выходили в 4 часа утра, а заканчивали всегда поздно вечером.

На порученном мне нижнем участке реки Шабанки, протяженностью 25 километров, в иные дни работало до 700 лесосплавщиков. Коллектив на первый взгляд большой. Однако в основном это была не очень-то опытная молодежь. Но правильный подбор бригадиров и умелая расстановка сил приносили успех делу.

В то время существовала промежуточная операция на молевых реках, так называемая «салобойка». В общем это не такое уж и сложное дело — просто сплотка леса по окончании молевого сплава в челенья (мелкие плотики), которые, в свою очередь, связывались между собой в ленту и доставлялись катерами к месту погрузки транзитных плотов.

Но салобоечная погрузка осуществлялась в крайне тяжелых условиях — в ледяной воде, и только бывалыми грузчиками. Учитывая все это, каждому грузчику сало-боек полагалось тогда по чарке водки. Бесплатно. Это дело было узаконенным. Даже мы, комсомольцы, яростно боровшиеся в те годы с «зеленым змием», в данной ситуации помалкивали. Тут был особый случай.

Работа любого лесосплавщика, его перемещения зависят, как правило, от времени года. Так было и у меня. В зимнее время я находился на приемке леса на пристани Каракульская, а весной — на молевом лесосплаве реки Шабанки. Летом работал старшим десятником лесопристани Армянская, где приходилось этот шабанский лес вязать в плоты и отправлять по Вятке, Каме и Волге. Осенью же меня назначили заведующим лесопристанью Носок.

Здесь уже была самостоятельная, очень ответственная работа. Мы связывали лес в плоты в зимних условиях. Трудились не покладая рук, иногда даже и по ночам. Торопились к весеннему лесосплаву заготовить плотов как можно больше.

И здесь, хотя бы для разрядки, хочется рассказать об одном, назовем его курьезным, случае.

В числе небольшого коллектива лесопристани Носок работал известный не только на Вятке, но и на Каме и Волге лоцман Иван Кузьмич Зайцев. В то время ему уже перевалило за шестьдесят, тогда как мне недавно исполнилось всего лишь семнадцать лет. Но Иван Кузьмич по-прежнему был полон сил и энергии. Крепка оказалась в нем бурлацкая закалка, да и профессиональной мудрости было не занимать.

А еще мы знали И. К. Зайцева как большого шутника.

Как-то я не удержался, спросил его:

— Иван Кузьмич, а правду говорят сплавщики, будто в прошлые годы вы, будучи плотовым лоцманом, послали с Нижней Волги своей супруге в село Русский Турек телеграмму, в которой сообщили, что плывете по Волге и на прогоне от Винновки до Ермачихи ни капли спиртного в рот не брали? И будто ваша жена, донельзя обрадованная таким сообщением, даже молебен отслужила?

Иван Кузьмич хмыкнул, кивнул согласно:

— Все именно так и было. По молодости шутковал все. Вот и в том разе… Правда, жена не знала, что расстояние-то от Винновки до Ермачихи всего четыре километра, а плот проходит его не более чем за час.

Что ж, без шуток тоже нельзя. Они помогают жить и работать.

Лесосплавщик часто меняет место своей работы. Только, бывало, обвыкнет, подружится с коллективом, а подходит сезон — и наступает пора расставания.

То же самое произошло со мной и на лесопристани Носок. Весной 1934 года, по окончании здесь работ, я был переведен на должность линейного агента на реке Вятке. И выехал в район Мари-Малмыжа.

Здесь основная моя обязанность состояла в том, чтобы без задержек проводить плоты через перекаты на трудном участке реки.

Помню, при одной из таких операций к нашему плоту неожиданно подошел и пришвартовался катер. Оказалось, что на нем прибыл прокурор Малмыжского района. Подойдя ко мне, он предупредил, что с верховьев Вятки идет буксирный пароход и тянет за собой баржу с хлебом. А поэтому, дескать, он не уйдет с плота до тех пор, пока не будет освобожден фарватер реки. Короче: если до подхода этого каравана я не освобожу русло реки, в результате чего может произойти авария с баржей, на которой находится такой ценный груз, как хлеб, то я буду тут же арестован и предан суду.

Вот это положеньице! Иду к ребятам, объясняю ситуацию.

Конечно же, не столько угроза прокурора, сколько наша сознательность и дружная работа явились результатом того, что мы своевременно сняли севший на мель плот и освободили фарватер реки для буксира и баржи с хлебом. Ведь это — хлеб!

Но беспокойство за эти проклятые перекаты, пока через них шли плоты, не прекращалось и позднее. Ведь они должны были быть свободными и для прохода судов с нефтью, керосином, наконец, и пассажирских пароходов. И мы работали подчас целыми сутками, отличая день от ночи лишь по рассветам да закатам.

К осени 1934 года мне пришлось расстаться с работой и на этом участке реки. Ибо Малмыжская лесосплавная контора вручила мне путевку на учебу в Поволжский лесотехнический институт, расположенный в городе Йошкар-Ола. Так закончились мои работа и комсомольские дела в близком и дорогом моему сердцу Малмыже, на водных и лесных просторах, прилегающих к нему.

В заключение должен сказать, что ничего героического в нашей работе вроде бы и не было. Трудились. Работали, как и все, согласно разуму, совести и чести. Правда, на какие бы участки нас ни посылал комсомол, мы ясно понимали, что это нужно Родине, что государству сейчас нелегко. Значит, наша задача — максимально помогать ему. И с присущими комсомолии энтузиазмом и энергией мы и выполняли ее.

Ну а в начале тридцать шестого началась моя военная служба. Как уже говорилось, в Ярославском военно-хозяйственном училище, куда я был послан по комсомольской путевке.

…Все это невольно припомнилось, когда маршал Р. Я. Малиновский сказал мне о двух вехах в моей жизни: от лесосплавщика — до генерала. И ведь верно он тогда подчеркнул: такое возможно только в нашей Советской стране.

* * *

А теперь — снова о Р. Я. Малиновском. Как о человеке и министре.

Маршал М. В. Захаров как-то писал о Родионе Яковлевиче:

«Пользуясь правом человека, лично знавшего Малиновского, хорошо знакомого с его деятельностью, я подчеркнул бы здесь, что Родион Яковлевич был настоящим марксистом-ленинцем и в решении сложных проблем военного строительства опирался на законы материалистической диалектики, на данные марксистско-ленинской науки. Он был логичен и последователен во всем. Глубоко понимая роль науки и техники в современной войне, он верно определял направление их развития и использования в интересах повышения боевой мощи армии и флота, настойчиво добивался осуществления принятых решений».

Прекрасная, объективная характеристика!

Как человек, много лет находившийся рядом с Р. Я. Малиновским, добавлю, что характерным для стиля его работы было то, что он всегда брался за главные звенья, решал кардинальные вопросы, всячески поощряя при этом инициативу подчиненных, не обременяя их мелочной опекой. Но, доверяя людям, одновременно и жестко контролировал исполнение своих заданий, приказов. Весьма требовательным Родион Яковлевич был, в частности, к командующим войсками военных округов, тщательно следил за ростом их знаний в области военного искусства. На моей памяти немало командно-штабных учений, просто тренировок и летучек, которые проводил лично Министр обороны. И командующие, привлекаемые на них, шли как на самый строгий экзамен, прекрасно зная, что компромисса в оценке знаний Родион Яковлевич ни за что не допустит. А потому и готовились к этому испытанию особенно тщательно.

О дальновидности, проницательности и мудрости Маршала Советского Союза Р. Я. Малиновского до сих пор вспоминают многие военачальники, генералы и офицеры. Выступая перед любой аудиторией, он четко определял ее особенности и соответственно адресовался к ней, излагая свои мысли доходчиво и интересно, нередко обращаясь и к образным народным выражениям.

Маршала отличали также смелость и принципиальность в постановке новых проблем. Причем, выдвигая их, он как бы одновременно советовался со своими слушателями, вовлекая и их в коллективные раздумья.

Родион Яковлевич обладал широким кругозором, многообразием и глубиной интересов. Хорошо помню, как много он читал, не жалея на это своего свободного времени. Книги по военным вопросам, политическая и художественная литература, учебники по высшей математике и истории были его постоянными спутниками.

Известно выражение: шахматы — гимнастика ума. И они были серьезным увлечением Р. Я. Малиновского. Несмотря на большую занятость, он нашел даже возможность откликнуться на предложение журнала «Шахматы» поделиться мыслями об этой игре.

Маршал всячески поощрял людей, увлекающихся аналитическими способами исследований. Откровенно скажу, что мне доставило большое удовольствие вручить от имени Министра обороны, с его дарственной надписью, комплект шахмат в оригинальном исполнении Ноне Гаприндашвили. И она была сердечно благодарна ему за этот знак внимания.

Надо сказать, что Родион Яковлевич очень заботливо относился к спортсменам, справедливо считая их своеобразными выразителями культуры и мощи народа, его армии.

Исключительное трудолюбие и удивительная работоспособность маршала покоряли всех нас, его окружавших. Поэтому я нисколько не удивлен, что, несмотря на огромную загруженность, он все-таки сумел написать интереснейшую автобиографическую книгу «Солдаты России», получившую большую популярность у военных и гражданских читателей.

И еще. Очень спокойный по характеру, уравновешенный и рассудительный, Р. Я. Малиновский всегда тактично относился к подчиненным, не любил суетливых, грубых людей. Имея их в виду, он обычно говорил, что мелкие реки, дескать, всегда шумливы.

Был справедлив в оценках людей и их поступков.

* * *

В этой связи мне вспоминается высказывание товарища Л. И. Брежнева в его книге «Малая земля»: «Если даже человек ошибся, никто не вправе оскорбить его окриком. Мне глубоко отвратительна пусть не распространенная, но еще кое у кого сохранившаяся привычка повышать голос на людей. Ни хозяйственный, ни партийный руководитель не должен забывать, что его подчиненные — это подчиненные только по службе, что служат они не директору или заведующему, а делу партии и государства. И в этом отношении все равны. Те, кто позволяет себе отступать от этой незыблемой для нашего строя истины, безнадежно компрометируют себя, роняют свой авторитет».[18]

Родион Яковлевич тоже неукоснительно соблюдал известный закон педагогики: как можно больше требовательности к человеку, как можно больше уважения к нему.

Многим известны благородные черты маршала Р. Я. Малиновского — внимательность и чуткость к людям. Он живо интересовался жизнью и боевой деятельностью войск, глубоко изучал политические и деловые качества руководящего состава Министерства обороны, групп войск, военных округов и целого ряда дивизий, находившихся на особо важных участках или в приграничных районах. Для изучения дел на местах, для знакомств с людьми Родион Яковлевич нередко выезжал в соединения и части, проверял их боевую выучку на полевых занятиях, стараясь при этом составить личное, самое объективное мнение о каждом из интересовавших его командиров. Но одновременно внимательно прислушивался и к характеристике того или иного генерала, офицера, которая давалась их непосредственными начальниками.

Родион Яковлевич, даже говоря о каком-либо недостатке того или иного командира, всегда выражал это в сдержанном тоне, стараясь по-отцовски убедить человека в необходимости избавиться от изъянов. На моей памяти вышло несколько приказов и директив маршала, которые обращали внимание руководящего состава на овладение ленинским стилем работы, требовали критически определять ее результаты, быть скромными в оценке личных заслуг, дорожить трудом воинского коллектива, во главе которого стоит конкретный генерал или офицер, создавать в нем здоровую нравственную атмосферу, где бы людям легко дышалось и хорошо работалось.

Маршал Р. Я. Малиновский с особой теплотой относился к участникам Великой Отечественной войны и их семьям. Многие сотни писем, приходящих от них, он рассматривал лично, а затем поручал детально разобраться в просьбах ветеранов и, если это было необходимо, оказать реальную помощь.

В этой связи приведу несколько примеров. Правда, нехорошо, конечно, начинать такие рассказы с безымянного лица. Но что поделаешь, если сам факт остался в памяти, а фамилию человека выветрило время.

…Осенью 1962 года к Министру обороны обратилась одна гражданка, приехавшая в Москву из Калининской области, с просьбой предоставить ей с дочерью хотя бы небольшую комнату. В своем письме она писала, что ее дом в деревне уже пришел в ветхость, жить негде. И ехать тоже некуда, кроме как к дочери в Москву. Женщина сообщала, что пятеро ее сыновей погибли в Великую Отечественную войну, а дочь работает на одной из столичных строек по трудовому договору, согласно которому ей только через три года должны будут предоставить жилплощадь. Но поскольку трехгодичный срок еще не истек, дочь проживает в общежитии. Сюда-то и перебралась пока мать. Солдатская мать!

Ознакомившись с этим письмом, Р. Я. Малиновский приказал мне переслать его местным органам власти для принятия мер. Вскоре мы получили от них, к сожалению, неутешительный ответ. Доложили его Р. Я. Малиновскому. Помнится, возмущенный, он тут же поручил начальнику административно-хозяйственного управления генералу Г. М. Савоненкову предоставить семье жилплощадь из фонда Министерства обороны. Так и поступили.

Нельзя было без волнения видеть седую женщину со слезами радости на глазах, которая выражала слова самой искренней благодарности в адрес маршала.

…В начале марта 1963 года заместитель начальника приемной Министра обороны полковник Д. И. Ольхов принес мне письмо от инвалида Великой Отечественной войны первой группы Н. Ф. Субботина. Жалоб ветеран не высказывал, но просил, если это возможно, помочь ему в приобретении телевизора.

Письмо фронтовика я тут же доложил Родиону Яковлевичу. И он дал соответствующее указание начальнику Центрального финансового управления Министерства обороны генерал-полковнику интендантской службы В. П. Дутову. Вот текст этого указания:

«Тов. Дутову В. Н.Учитывая тяжелые материально-бытовые условия инвалида Великой Отечественной войны I группы Субботина Н. Ф. и прикованность его к постели, прошу, в порядке исключения, приобрести для него… телевизор и вручить его через военного комиссара г. Минеральные Воды, а также выдать Субботину Н. Ф. единовременное пособие в размере 100 рублей. Надо бы ему пенсию добавить. Р. Малиновский, 4 марта 1963 г.».

Вскоре мы получили новое письмо от Субботина. Он сообщал Родиону Яковлевичу, что ему поставили на квартире телевизор. Это ли не бесценный подарок человеку, который вот уже 19 лет прикован к постели!

А разве можно забыть отеческую, исключительно трогательную заботу Р. Я. Малиновского о семье Кузнецовых, совершившей подвиг в годы Великой Отечественной войны!

…В декабре 1941 года танковая бригада М. Е. Катукова наступала вдоль Волоколамского шоссе. На 85-м километре ее передовой отряд, ворвавшись в село Ново-Петровское, вынужден был задержаться, так как мост через речку Маглушу гитлеровцы предварительно взорвали. И тогда на выручку к танкистам пришла жительница села Александра Григорьевна Кузнецова, со своим малолетним сынишкой Петей.

— Стойте, стойте! — закричала она, подбегая. — Не идите в обход, там мины! Делайте переправу из бревен, что на моем дворе, а заодно и дом разбирайте. Ничего, мы и у. соседей перезимуем. А вам иначе не перебраться…

Дрогнуло сердце у комбрига. Но все-таки пришлось кое-что и от дома взять. А вскоре танки пошли через реку по скрепленному настилу.

Сын Александры Григорьевны, Петя, тем временем проводил боевые машины через минное поле. Вот опасный участок миновал один танк, другой, третий… Но очередной из них все же задел гусеницей мину. Грохнул взрыв. Петю контузило. Ему тут же была оказана помощь. Мальчик выжил, но остался инвалидом…

Комиссар полка из танковой бригады Яков Яковлевич Комлов вручил тогда патриотке Кузнецовой документ, подтверждавший подвиг матери и сына.

И вот спустя много лет Я. Я. Комлов вновь в Ново-Петровском. Решил посмотреть, как живет Александра Григорьевна с Петей и дочерьми. Думал увидеть их в новом доме, но, увы, застал в старом, покосившемся.

После возвращения в Краснодар бывший комиссар написал о мало кому известном подвиге семьи патриотов в газету «Известия». Прочитал этот материал и маршал Р. Я. Малиновский. И тут же поручил начальнику Генерального штаба и начальнику Главного управления кадров Министерства обороны СССР подготовить представление к награждению А. Г. Кузнецовой и ее сына Петра.

А 29 августа 1965 года Родион Яковлевич Малиновский пригласил меня к себе в кабинет и сказал:

— Надо было бы еще какой-нибудь памятный подарок преподнести Кузнецовым. Подумайте над этим и доложите.

Уже 30 августа по поручению Родиона Яковлевича офицеры Министерства обороны СССР вручили Александре Григорьевне оренбургский пуховый платок, а Петру Ивановичу — ценный подарок.

Через несколько дней мы с удовлетворением прочитали Указ Президиума Верховного Совета СССР, которым за патриотические действия, проявленные в годы Великой Отечественной войны, Александра Григорьевна Кузнецова и ее сын Петр Иванович; Кузнецов награждались орденами Отечественной войны I степени.

Затем Маршал Советского Союза Р. Я. Малиновский приказал своему заместителю по строительству и расквартированию войск генерал-лейтенанту А. Н. Комаровскому построить дом для семьи Кузнецовых, обставить его мебелью, приобрести телевизор, радиофицировать. И когда Александра Григорьевна стала подниматься на ступеньки крыльца своего нового дома, то не выдержала, заплакала от счастья.

Ключи от этого дома семье Кузнецовых вручал прославленный танкист, дважды Герой Советского Союза, маршал бронетанковых войск Михаил Ефимович Катуков, бригада которого в тот декабрьский день 1941 года переправлялась через реку Маглушу.

На доме советских патриотов и по сей день висит памятная доска с надписью:

«Кузнецовым Александре Григорьевне и Петру Ивановичу за подвиг, совершенный в годы Великой Отечественной войны».

Приведу еще один пример заботы Родиона Яковлевича Малиновского о семьях фронтовиков.

В августе 1965 года нами было получено письмо от Марии Корнеевны Щербань из села Мелекино, Володарского района, Донецкой области.

«Прошу Вас, — писала женщина, — обратить внимание на мое положение и помочь мне. У меня на фронтах Отечественной войны погибло пять сыновей и шестой — внук, воспитанник. Щербань Яков Иванович, 1903 года рождения, погиб под Мелитополем в 1943 году. Женат, трое детей. Щербань Николай Иванович, 1905 года рождения, погиб под Полтавой в 1941 году. Женат, четверо детей. Щербань Федор Иванович, 1912 года рождения, погиб под Брянском в 1941 году. Женат, четверо детей. Щербань Григорий Иванович, 1914 года рождения, погиб на море в 1943 году. Женат, один ребенок. Щербань Иван Иванович, 1916 года рождения, погиб под Каховкой в 1944 году. Женат, один ребенок. Щербань Иван Федорович, воспитанник с 6-месячного возраста. Служил в г. Слуцке, с 1941 по 1945 год был на фронте. Демобилизовался после войны. Получила телеграмму: «Встречайте», а погиб при крушении поезда. Есть у меня еще три дочери. Старшей 70 лет, колхозница, муж погиб на фронте, пятеро детей. Другой — Анне, 65 лет, муж умер, трое детей, колхозница. И третья дочь — Клавдия, с которой я живу, 47 лет, имеет троих детей…Я рождения 1876 года, 89 лет мне, получаю пенсию; лишь за сына Григория, у которого была на иждивении. Прошу не отказать в моей просьбе. Прилагаю справку из военкомата».

В первую очередь Р. Я. Малиновский распорядился оказать единовременную материальную помощь Марии Корнеевне. А затем возбудил ходатайство о назначении ей персональной пенсии. Вот этот документ:

«Председателю комиссии по установлению персональных пенсий при Совете Министров Украинской ССР тов. Бутенко Г. П….Мне известны случаи по РСФСР, когда родителям, потерявшим на фронте нескольких детей, назначались, в порядке исключения, персональные пенсии. Считаю, что в данном случае следовало бы пойти по этому пути. Прошу вас рассмотреть на комиссии вопрос о назначении гражданке Щербань М. К. персональной пенсии и о принятом решении поставить меня в известность. Одновременно сообщаю, что мною дано указание выдать гражданке Щербань М. К. единовременное пособие. Р. Малиновский».

В тот же день Р. Я. Малиновский направил письмо и М. К. Щербань.

А 16 ноября пришел ответ от заместителя управляющего делами Совета Министров УССР Г. Яремчука, в котором сообщалось, что Марии Корнеевне Щербань назначена персональная пенсия.

Да, никто не забыт и ничто не забыто! Не забыты были и многие тысячи советских воинов, получившие ранения на фронтах Великой Отечественной войны, но в свое время из-за госпитальных перемещений не отмеченные правительственными наградами. По заданию Р. Я. Малиновского во всех военкоматах была проведена огромная и сложная работа по выявлению таких бойцов, командиров и политработников. И к 20-й годовщине победы советского народа над фашистской Германией все они были представлены к правительственным наградам. Немало писем от бывших фронтовиков поступило тогда в приемную Министра обороны с выражением благодарности в адрес ЦК нашей партии и правительства за заботу о защитниках Родины.

В том же юбилейном году партия и Советское правительство по достоинству оценили подвиг городов-героев Москвы, Ленинграда, Волгограда, Киева, Севастополя и Одессы в годы Великой Отечественной войны. 8 мая был подписан Указ Президиума Верховного Совета СССР о вручении им медали «Золотая Звезда». Брестской крепости этим же Указом присваивалось почетное наименование «Крепость-Герой».

С особым волнением вчитывался я в слова:

«За выдающиеся заслуги перед Родиной, мужество и героизм, проявленные трудящимися города Ленинграда в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками в тяжелых условиях длительной вражеской блокады, и в ознаменование 20-летия победы советского народа в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. вручить городу-герою Ленинграду, ранее награжденному за эти заслуги орденом Ленина, медаль «Золотая Звезда».

Нахлынули воспоминания. Ведь именно у стен города на Неве мною было получено боевое крещение, здесь я познал цену фронтовому братству и товарищеской взаимовыручки. Захотелось хотя бы на день, даже на час попасть в Ленинград, пройтись по его проспектам. Но как вырвешься, когда работы — непочатый край…

Но вскоре мое желание все-таки сбылось. 8 июля 1965 года меня и старшего адъютанта подполковника В. В. Попова вызвал Министр обороны и дал указание готовиться во второй половине дня к вылету вместе с ним в Ленинград.

Сборы были недолгими. После обеда едем на аэродром. По прибытии узнаем, что этим же рейсом в Ленинград, для вручения городу высшей награды Родины, летит товарищ Л. И. Брежнев, Первый секретарь ЦК КПСС.

9 июля — день подготовки к знаменательному событию. И все-таки во второй половине дня я попросил у Министра обороны разрешения отлучиться на несколько часов, чтобы встретиться со своим бывшим помощником в личном аппарате главнокомандующего Северо-Западным направлением К. Е. Ворошилова В. А. Андреевым. Такое разрешение было получено.

Исключительно сердечно, по-дружески прошла моя встреча с Вениамином Андреевичем Андреевым. Вспомнили годы войны, которую Вениамин Андреевич закончил командиром мотострелкового батальона в Кантемировской танковом корпусе. Он был награжден тремя орденами Красного Знамени, орденами Суворова III степени и Отечественной войны I степени. Шесть раз ранен и восемь — Контужен.

К сожалению, это была наша последняя встреча… Вечером 10 июля 1965 года в Академическом театре оперы и балета имени С. М. Кирова состоялось торжественное вручение городу-герою Ленинграду высшей награды Родины. В своей речи Леонид Ильич Брежнев, в частности, сказал:

«История знает немало примеров героической обороны крепостей и городов… Но легенды седой старины и трагические страницы не столь далекого прошлого бледнеют перед той несравненной эпопеей человеческого мужества, стойкости и самоотверженного патриотизма, какой была героическая 900-дневная оборона осажденного Ленинграда в годы Великой Отечественной войны.

Это был один из самых выдающихся, самых потрясающих массовых подвигов народа и армии во всей истории войн на земле. Мужество ленинградцев, доблесть защитников города Ленина навсегда сохранятся в благодарной памяти нынешнего и грядущих поколений советских людей.

900 дней и ночей продолжалась титаническая битва на Неве. 900 дней и ночей сбирала смерть свою зловещую дань среди жителей Ленинграда — детей, женщин, стариков. Сотни тысяч жителей города погибли от голода, обстрелов и бомбежек. Мир не знал подобных масштабов истребления мирного городского населения, такой глубины человеческих страданий и лишений, которые выпали на долю ленинградцев. Нельзя без содрогания и гнева вспоминать все это!..

Сегодня мы склоняем головы перед светлой памятью героев обороны Ленинграда, отдавших свою жизнь за Родину, за счастье народа, за коммунизм… Советский народ не забудет их никогда».

А я в те дни мысленно сравнивал блокадный Ленинград с тем, каким он стал сейчас, в 1965 году. Город Великого Октября похорошел, преобразился. Появились новые жилые кварталы, промышленные предприятия. И все это было воздвигнуто дерзанием и волей не только самих ленинградцев, но и всего советского народа.

Но закончились торжества в Ленинграде, и мы снова вернулись в Москву. Опять знакомая работа, но всегда непредвиденные тревоги и волнения.

А работы было, как всегда, — непочатый край. Выматывались подчас основательно. Но стоило взглянуть на Родиона Яковлевича Малиновского, собранного, казалось, никогда не знавшего усталости человека, как тут же становилось стыдно за свою минутную слабость.

Следует сказать, что на заседаниях Коллегии Министерства обороны, на разборах учений, в приказах, журнальных и газетных статьях Родион Яковлевич всегда указывал на необходимость высочайшей требовательности к самому себе. Он часто говорил, что сейчас, когда на вооружении армии находится ракетно-ядерное оружие, когда существует постоянная угроза нападения агрессора, предусматривающая немедленные ответные действия, офицерам, генералам и адмиралам необходима особая четкость в работе, особая деловитость.

Именно деловитость, а не беспочвенное прожектерство, фантазерство и субъективизм, подчеркивал министр, является важнейшим критерием серьезности, зрелости военачальника, который должен принимать научно обоснованные и соответствующие конкретным условиям решения. И тут же добавлял: деловитость предполагает отличное знание положений и требований уставов, наставлений и неукоснительное их исполнение, высокие организаторские способности каждого на своем посту, единство слова и дела.

В своих приказах и директивах Родион Яковлевич требовал постоянного укрепления воинской дисциплины. Ибо без нее, без осуществления полного единоначалия на партийной основе армия потеряла бы свою мобильность, гибкость, а значит, и боеспособность. Но при этом он указывал на то, что единоначалие и требовательность должны исключать произвол и попрание человеческого достоинства подчиненных.

Маршал всегда подчеркивал, что политическое, социальное лицо военнослужащего определяют прежде всего идейность, партийность, коммунистическая сознательность, верность революционным и коммунистическим идеалам. Чем выше коммунистическая идейность, неоднократно замечал он, тем с большей отдачей, с большим пониманием трудится офицер, тем целеустремленнее, сильнее его влияние на коллектив. Такой человек не поддастся унынию, не растеряется даже в самой трудной обстановке, не смалодушничает. Он всегда готов к подвигу сам и сумеет увлечь на него своим примером других.

Тем, кто встречался с Р. Я. Малиновским впервые, казалось, что он строгий, неразговорчивый и даже суховатый человек. Но стоило им встретиться с ним вторично, неважно, получать ли от него задания или докладывать об их исполнении, присутствовать ли при его беседах с солдатами и матросами, командирами и политработниками, как они убеждались в обратном. Перед ними представал человек исключительно сердечный и душевный.

Родион Яковлевич любил повторять, что сердечность и душевность не менее важны, чем строгость и твердость командира. Уважительное отношение к людям наряду с требовательностью, подчеркивал он, позволяет найти пути к сердцу солдата, воспитать в нем готовность идти, как говорится, в огонь и в воду за своим командиром. Маршал всегда ценил в человеке скромность, самокритичность, считал, что достоинство офицера состоит прежде всего в том, чтобы он не кичился своими заслугами и званием, а скромно, уверенно трудился, без трескотни и шума, воодушевляя других. И не раз можно было слышать от Родиона Яковлевича: чтобы воодушевлять, зажигать других, надо самому гореть.

Родион Яковлевич был весьма прозорлив в вопросах воспитания, подготовки и расстановки кадров. Он глубоко изучал деловые качества офицеров и генералов, и за теми, в ком видел перспективных работников, наблюдал особо, неотрывно, растил их, смело доверяя со временем высокие посты в Вооруженных Силах. Свидетельств этому можно было бы привести немало, однако я ограничусь лишь некоторыми.

Так, будучи на Дальнем Востоке, Родион Яковлевич Малиновский как-то поручил разработку одного важного оперативного задания военному инженеру, участнику Великой Отечественной войны, подполковнику Николаю Васильевичу Огаркову. И тот отлично справился с поставленной задачей. Выполненные им последующие работы также получили наивысшую оценку главкома и привели его к выводу, что Н. В. Огарков не только прекрасный инженер, но и способный оператор, подающий большие надежды.

С этого все и началось. В 1948 году Николай Васильевич был назначен начальником отдела Оперативного управления штаба главкома войсками Дальнего Востока, затем заместителем начальника и начальником управления — заместителем начальника штаба Дальневосточного военного округа. Через четыре года Р. Я. Малиновский подписал новую, еще более блестящую аттестацию на своего питомца.

После окончания Военной академии Генерального штаба Н. В. Огарков командовал дивизией, был начальником штаба — заместителем (с июля 1963 года первый заместитель) командующего войсками Белорусского военного округа, а затем — командующим войсками Приволжского военного округа.

Назначая на эти посты человека большой эрудиции и культуры, в то же время и очень скромного, Родион Яковлевич не сомневался в том, что и в дальнейшем его высокие качества будут оценены по достоинству. Предвидение Р. Я. Малиновского сбылось. В январе 1977 года партия и правительство доверили Маршалу Советского Союза Николаю Васильевичу Огаркову высокий пост начальника Генерального штаба Вооруженных Сил — первого заместителя Министра обороны СССР. Он удостоен звания Героя Советского Союза.

Родион Яковлевич Малиновский высоко ценил боевые качества и другого офицера — Николая Григорьевича Лященко, который в 1942 году командовал стрелковым полком, а затем 106-й стрелковой дивизией на Южном фронте под Сталинградом. Воевал с гитлеровцами умело, не раз благополучно выводил подразделения и части из окружения, чтобы затем опять вступить в тяжелые бои с противником. Был награжден многими боевыми ордена ми. В апреле 1942 года на его аттестации появилось такое заключение:

«Тов. Лященко Н. Г. заслуживает присвоения ему звания полковника во внеочередном порядке. Командующий Южным фронтом генерал-лейтенант Р. Малиновский».

После войны Н. Г. Лященко командовал войсками Приволжского, Туркестанского и Среднеазиатского военных округов. Стал генералом армии. С ноября 1977 года он — военный инспектор-советник Группы генеральных инспекторов Министерства обороны СССР.

Наряду с решением вопросов государственной важности Родион Яковлевич не упускал из виду и такие, которые на первый взгляд могли показаться мелкими, не стоящими внимания министра. Например, вопрос о производстве партии наручных часов «Командирские».

Маршалу доложили, что изготовление этой партии может взять на себя Чистопольский завод. Родион Яковлевич тут же вызвал меня и поручил связаться с руководством названного предприятия, попросить его директора или главного конструктора зайти к нам, в Министерство обороны, когда они будут в Москве по своим делам.

Я связался, передал просьбу Р. Я. Малиновского. Товарищи с Чистопольского часового завода обещали вскоре быть.

Долго ждать не пришлось. Буквально на третий или четвертый день к Родиону Яковлевичу явились главный конструктор и начальник производственного отдела завода.

— Сможете ли вы организовать у себя производство командирских часов? — поздоровавшись и предложив сесть, спросил у них маршал.

— Разумеется, Родион Яковлевич, — подтвердили представители завода. — Но каковы будут требования к ним?

— Часы должны быть, как вы сами понимаете, высокого качества, точного хода. Чтобы командир или политработник мог пользоваться ими в любых условиях погоды, скажем, при дожде, при сильной запыленности. Следует продумать и противоударное средство…

— Требования не из легких, — ответили чистопольцы. — Но мы все-таки постараемся дать армии надежные часы. Правда, может, не сразу все получится так, как хотелось бы, но будем доводить их до совершенства.

— Вот и договорились. Успехов вам! — на прощание пожелал часовщикам Р. Я. Малиновский.

Сейчас уже можно сказать, что чистопольцы слово свое сдержали. Часы получились прекрасными. В связи с 30-лотием победы советского народа над фашистской Германией ветераны Великой Отечественной войны были награждены памятными подарками. В том числе и часами «Командирские». А 8723 Героя Советского Союза и кавалера ордена Славы трех степеней получили их в позолоченном корпусе с дарственной надписью.

Вот таким был Родион Яковлевич Малиновский. В своей заботе о людях он вникал буквально в каждую деталь, мелочь.

Но так же педантичен был в вопросах дисциплины, исполнительности.

Однажды июльским утром 1965 года на Внуковском аэродроме собрались заместители Министра обороны главный маршал авиации К. А. Вершинин, генералы армии П. Ф. Батицкий и В. А. Пеньковский. Они провожали Родиона Яковлевича в одну из очередных его командировок в войска. Отлет был назначен на 9 часов. Но…

— Времени уже двадцать минут десятого, а министра все нет. Видимо, что-то такое случилось, ведь Родион Яковлевич очень аккуратен, — сказал Валентин Антонович Пеньковский.

Но вот и знакомая машина. Маршал Р. Я. Малиновский со всеми поздоровался, а затем остановился около меня и сказал:

— Накажите адъютанта и водителя. А за что, они вам сами доложат.

Выяснилось, что те прозевали поворот на шоссе, хотя отлично знали его, и увезли министра несколько в сторону. Пришлось за эту халатность объявить обоим по выговору.

Прошло около года после того случая, когда министр спросил:

— А вы еще не сняли взыскание с адъютанта и водителя?

— Нет, — отвечаю.

— Снимите. Теперь лишних разворотов больше не делаем, — улыбнулся Родион Яковлевич.

Родион Яковлевич всегда заботливо следил за состоянием, здоровьем людей, с которыми имел дело. Так, на одном из учений в Группе советских войск в Германии, которое проводил Р. Я. Малиновский, он обратил внимание на плохой вид начальника химических войск Советской Армии генерал-лейтенанта Н. С. Данилова.

— Вы что, заболели?

— Да, потерял аппетит, товарищ министр, — отвечал генерал.

И тут кто-то из окружающих добавил, что Данилов уже третьи сутки почти ничего не ест.

— Вам немедленно нужно госпитализироваться, товарищ Данилов, — резюмировал маршал.

По прибытии в Москву Р. Я. Малиновский буквально на следующий же день поинтересовался, отправлен ли в госпиталь Н. С. Данилов. Мне пришлось доложить, что вместо госпиталя Данилов просит разрешения поехать на родину, повидаться с тяжело больной матерью.

— Передайте, — приказал министр, — что выезд ему разрешается. Но по возвращении чтобы немедленно ложился в госпиталь на обследование и лечение.

Что и было сделано.

Мне хорошо памятно и еще одно. Как-то председатель Центрального месткома профсоюза госучреждений Министерства обороны СССР Л. В. Костенко обратилась к Родиону Яковлевичу с просьбой о выделении рабочими служащим дополнительной жилой площади и мест в госпиталях. Маршал незамедлительно принял Л. В. Костенко, терпеливо выслушал ее и приказал выделить целевым назначением для рабочих и служащих две тысячи квадратных метров жилплощади, а также пять процентов коечной сети в госпиталях.

Об этом и сегодня с большой теплотой вспоминают и Лидия Васильевна Костенко, и многие другие рабочие и служащие Министерства обороны.

Не могу не рассказать и о том, с каким вниманием и заботой относился Родион Яковлевич Малиновский к нашей молодежи, к вопросам воспитания ее на героических подвигах старшего поколения. Он, выросший без отца, в постоянной нужде и скитаниях, прекрасно понимал все значение напутственного слова умудренного жизненным опытом товарища. Поэтому-то и ни одно письмо или обращение пионеров, комсомольцев, красных следопытов никогда не оставалось у него без ответа.

А такие письма к Р. Я. Малиновскому как к полководцу, крупному военному деятелю, прославленному герою Великой Отечественной войны приходили часто. Приведу лишь некоторые из них.

Вот письмо от красных следопытов 7-го класса «Б» школы № 90 города Ростова-на-Дону. Они писали Родиону Яковлевичу:

«…Вы были командующим 2-й гвардейской армией, освобождали наш город. Убедительно просим Вас прислать для нашей комнаты боевой славы воспоминания тех военных лет».

Министр обороны послал в школу такой ответ:

«Дорогие друзья! Мне хочется поблагодарить вас за письмо, в котором рассказывается о делах красных следопытов вашего класса по сбору материалов, отражающих боевые действия Красной Армии по освобождению Ростовской области. Красная Армия, развернув наступление на широком фронте, в начале февраля 1943 года подошла к Ростову. В это время я был в должности командующего Южным фронтом, а в командование 2-й гвардейской армией вступил генерал Крейзер Яков Григорьевич. Гитлеровское командование пыталось любой ценой сохранить за собой район Ростова, но замыслы врага были сорваны согласованными ударами войск Южного фронта севернее и южнее Ростова. Первым ворвался в Ростов и захватил вокзал 3-й стрелковый батальон 159-й отдельной стрелковой бригады, которым командовал старший лейтенант Мадоян Гукас Карапетович. В боях за Ростов советские воины проявили массовый героизм и отвагу…»

В заключение Родион Яковлевич пожелал ребятам больших успехов в учебе, благородной работе по сбору материалов об освобождении родного края. Призвал их стать достойными продолжателями героических и трудовых подвигов старшего поколения.

В переписке с молодежью Р. Я. Малиновский всегда исходил из того, что ее воспитание на славных революционных, трудовых и боевых традициях нашего народа — важнейшая задача для всех работников идеологического фронта, всех командиров и политработников. Каждое слово, обращенное к юному поколению, должно учить его преданности великим идеям коммунизма, любви к своей многонациональной Родине, готовности в любую минуту встать на защиту завоеваний Октября.

Известно, что войска 2-го Украинского фронта, которым также командовал в свое время Маршал Советского Союза Р. Я. Малиновский, освобождали от немецко-фашистских оккупантов территории Венгрии и Чехословакии. Поэтому нетрудно понять, что молодежь этих стран тоже писала ему, интересуясь подробностями освободительной миссии Советских Вооруженных Сил. Например, пионеры отряда имени Ференца Ракоци из венгерского города Сольнок просили Родиона Яковлевича:

«…Очень хотелось бы получить от Вас, товарищ министр, небольшое письмо с рассказом об освобождении нашей родины, и особенно нашего города и области».

Р. Я. Малиновский, несмотря на громадную занятость, нашел возможность ответить и на это письмо. Он сообщил, что от души рад тому, что ребята так старательно изучают революционное и боевое прошлое венгерского народа. «Знание истории своей страны, борьбы трудящихся за освобождение от гнета капиталистов и помещиков, — писал министр, — поможет лучше оценить завоевания народной власти».

Далее Родион Яковлевич рассказал, что бои за освобождение Венгрии от немецко-фашистских захватчиков и их хортистских прислужников было очень тяжелым. Гитлеровцы пытались любой ценой задержать наступление советских войск. Вдоль реки Тисы они создали сильную оборону, чтобы не допустить выхода советских войск к Будапешту. Многие города на этом рубеже они превратили в опорные пункты. Но особенно сильно гитлеровцы укрепили подступы к Сольноку, через который проходил кратчайший путь к Будапешту.

И все-таки никакие преграды не могли уже остановить советских воинов. Вдохновленные благородной целью освобождения народов Европы от фашистского ига, они гнали врага все дальше и дальше, на запад.

4 ноября 1944 года войска Красной Армии освободили и город Сольнок. «Кстати, — сообщал Родион Яковлевич, — советское командование не хотело бомбардировать его, это даже не входило в наши оперативные планы. Но когда краснозвездные воины вошли в Сольнок, то увидели, что станция и весь железнодорожный узел были разрушены американской авиацией. Грустно было смотреть на это: почему-то американцы старались бомбить и разрушать города именно тогда, когда они вот-вот должны были быть освобождены Красной Армией».

Припомнились мне и корреспонденции из Чехословакии. Дети писали, что 9 мая их страна ежегодно празднует день освобождения ее Красной Армией от немецко-фашистского ига. На одно из таких посланий Родион Яковлевич ответил:

«Сердечно благодарю вас за письмо и высказанные в нем чувства любви к советским людям и к бойцам нашей армии. Воины Вооруженных Сил СССР высоко ценят дружбу с трудящимися братской Чехословакии. Эта дружба скреплена кровью, пролитой сынами Советского Союза и Чехословакии в борьбе за освобождение вашей Родины от фашистского ига. Вы, пионеры, родились и растете в счастливое время, в то время, когда на земле уверенно побеждают идеи коммунизма, идеи мира и дружбы между народами. Сегодня, как никогда, крепки братские узы, тысячами нитей связывающие народы великого и могучего лагеря социализма…»

Здесь приведена лишь мизерная часть из той большой переписки, которая велась Родионом Яковлевичем Малиновским с пионерами, комсомольцами, школьниками не только нашей страны, но и других социалистических стран. Вне всякого сомнения, многие сотни письменных напутствий маршала и его личные беседы с молодыми наследниками славы фронтовиков сыграли большую воспитательную роль, помогли детям понять все величие подвига советского народа и его Вооруженных Сил, совершенного в годы Великой Отечественной войны.

В сентябре 1966 года Родион Яковлевич почувствовал себя плохо и решил поехать на родоновые ванны в Цхалтубо. Но прежде, с неделю, проходил лечение на дому. Ежедневно по долгу службы я навещал его на подмосковной даче, докладывая соответствующие документы, по которым он принимал решение.

…По возвращении из Цхалтубо Родион Яковлевич утром 4 ноября позвонил мне с квартиры и сообщил, что на службе не будет, неважно себя чувствует. На его вопрос, готовы ли речь на параде войск на Красной площади и праздничный приказ, я ответил утвердительно.

На следующий день маршал, рассмотрев наиболее важные дела, подписал поздравительные письма руководителям партии и правительства, министрам, военачальникам и другим товарищам в связи с 49-й годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции.

Кто смотрел парад войск 7 ноября 1966 года на Красной площади, конечно, видел, как тяжело поднимался на трибуну Мавзолея В. И. Ленина Маршал Советского Союза Р. Я. Малиновский. Но разве же можно было подумать, что это последний для него парад!

После праздника маршал опять позвонил с квартиры и снова сообщил о своем недомогании, о том, что ожидает врачей, поинтересовался новостями. Я доложил ему об откликах зарубежной печати на парад советских войск на Красной площади, назвал ряд документов, подготовленных на подпись Генеральным штабом. Родион Яковлевич попросил приехать с ними к нему на квартиру во второй половине дня.

Спрашивать о состоянии здоровья, когда видишь маршала в постели, просто бестактно. И я промолчал. А Р. Я. Малиновский, не поднимаясь, прочитал телеграммы, документы и попросил подождать его в рабочем кабинете.

Вскоре он вошел туда и с большим напряжением сел в кресло. В течение получаса снова рассматривал наиболее важные материалы. Подписал. Чтобы больше не утомлять маршала, я тут же уехал.

В феврале навещать Министра обороны можно было лишь 2–3 раза в неделю. И докладывать проекты только неотложных приказов, проекты отдельных статей, на публикование которых уже было дано согласие. Например, в журнале «Советский воин».

Но Родион Яковлевич попросил приносить еще и ответные письма детям. Последнее такое письмо он подписал 21 марта 1967 года. Это был его ответ учащимся 9 класса «А» Мало-Белозерской средней школы Запорожской области.

«Дорогие юные друзья! — обращался в нем Министр обороны. — Сердечно благодарю вас за присланные мне альбом и письмо, в которых вы так любовно рассказываете о своей большой и благородной работе по восстановлению боевой истории родных мест, посвященной славному юбилею — 50-летию Советской власти. От всего сердца желаю вам, дорогие друзья, крепкого здоровья, большого счастья, отличного окончания учебного года и успехов в проводимой вами военно-патриотической работе. Посылаю вам на память подарок — альбом «Москва». С весенним приветом. Маршал Советского Союза Р. Малиновский».

Весьма символично, что одним из последних документов, подписанных министром, было письмо к детям, юным патриотам Страны Советов. Думается, что его можно рассматривать как завещание бойца ленинской партии, прошедшего большой героический путь от солдата до маршала, им, нашему будущему.

Вместо заключения

Советские люди, а молодежь особенно, всегда очень живо интересуются как становлением, так и последующим развитием нашего государства. Волнуют их трудовые и боевые подвиги соотечественников, славные традиции нашей партии, народа, Вооруженных Сил. И одним из путей познания этого бесценного богатства, воспитания у подрастающего поколения чувства патриотизма и социалистического интернационализма является знакомство с отечественной историей, частью которой по праву называют мемуары ветеранов войны и труда. Это их правдивое слово помогает зримо воспроизвести многие незабываемые события, образы их участников и творцов, события, отдаленные от нас подчас годами и десятилетиями.

Мои воспоминания родились как ответ на просьбу работников Малмыжского райкома ВЛКСМ Кировской области рассказать о своей трудовой и военной юности. И я взялся за перо.

Исписывая страницу за страницей, вначале будто вновь вернулся в далекие уже тридцатые годы. Вспомнилась работа на лесозаготовках, сплав плотов по Вятке, Каме и Волге. Нелегкое, но славное было то время! Неделями, случалось, спали в неотапливаемых помещениях. Даже зимой. А на лесосеке — и вовсе во времянках, так называемых чадовках. Зябко, неуютно. Однако никто не роптал. Понимали: и в семье нередко случаются материальные затруднения. А уж в масштабе страны, когда строительство новой жизни приобрело такой колоссальный размах, и подавно неизбежны и нехватка продуктов, и одежды, и удобного жилья.

С 1936 года началась моя армейская служба. Став офицером, долгое время служил под началом таких известных и прославленных полководцев и государственных деятелей, как Маршалы Советского Союза Климент Ефремович Ворошилов, Родион Яковлевич Малиновский. Поэтому в своих воспоминаниях я как мог показал беззаветный, многогранный труд этих славных сыновей партии и советского народа, новыми штрихами дополнил их образы, столь дорогие каждому из нас.

Немало в книге и страниц, посвященных героизму советских воинов в яростной схватке с фашизмом. Поднята тема заботы о фронтовиках, ветеранах Великой Отечественной войны, отстоявших свободу и независимость нашей Родины.

В заключение хочу сказать, что этот мой труд я посвящаю своим первым учителям и наставникам, командирам и начальникам. Выражаю сердечную признательность Коммунистической партии Советского Союза, Ленинскому комсомолу, давшим мне путевку в большую и плодотворную жизнь во имя Отечества. Буду счастлив, если страницы этих воспоминаний помогут молодым читателям в воспитании благородных качеств Гражданина, Патриота и Интернационалиста.

Иллюстрации

Примечания

1

Центральный архив Министерства обороны СССР (далее — ЦАМО СССР), ф. 132, оп. 2642, д. 213, л. 6.

2

ЦАМО СССР, ф. 132, оп. 2642, д. 213, л. 14.

3

ЦАМО СССР, ф. 132, оп. 2642, д. 213, л. 25.

4

Центральный архив ВЛКСМ, ф. 1, оп. 3, д. 284.

5

ЦАМО СССР, оп. 725167, д. 408, л. 105.

6

ЦАМО СССР, ф. 217, оп. 201174, д. 8, л. 36.

7

ЦАМО СССР, ф. 217, оп. 1217, д. 450, л. 13.

8

ЦАМО СССР, ф. 309, оп. 4073, д. 171, л. 83.

9

ЦАМО СССР, ф. 217, оп. 205358, д. 18, л. 34.

10

ЦАМО СССР, ф. 217, оп. 1227, д. 63, л. 195–197.

11

ЦАМО СССР, ф. 217, оп. 1227, д. 56, л. 56.

12

Согласно директиве Ставки от 28 февраля 1943 г. 2-я ударная армия была передана в состав Ленинградского фронта, а по директиве от 7 марта 1943 г. вновь возвращена на Волховский фронт.

13

ЦАМО СССР, ф. 217, оп, 1227, д. 63, л. 199–200.

14

ЦАМО СССР, ф. 288, оп. 9929, д. 11, л. 11–12.

15

ЦАМО СССР, ф. 288, оп. 9929, д. 11, л. 298–299.

16

ЦАМО СССР, ф. 288, оп. 0929, д. 11, л. 312.

17

Брежнев Л. И. Целина, М., 1979, с. 32.

18

Брежнев Л. И. Малая земля, М., 1981, с. 26

Content

В дни войны и мира
Петров Михаил Иванович

Глава первая. Неожиданное назначение

Глава вторая. Северо-Западное направление

Глава третья. Готовятся стратегические резервы

Глава четвертая. «Вы идете на опасное дело, на подвиг…»

Глава пятая. Снова в Ленинграде

Глава шестая. Вслед за огненным валом

Глава седьмая. В Крыму

Глава восьмая. На военно-дипломатической работе

Глава девятая. По долгу памяти

Глава десятая. В годы мирные

Вместо заключения

Иллюстрации

Примечания