Мо Янь

Тетушкин чудо-нож

Матушка, милая матушка! Матушка!

Выдай меня, за кого пожелаешь,

Но не выдавай за кузнеца:

У него под ногтями сажа,

На глазах — слезы.

Народная песня

До сих пор не могу понять, какой смысл таится в этой народной песне. «Выдай меня, за кого пожелаешь» — и за землероба, нищего-попрошайку, разбойника, убивающего людей и грабящего торговцев, — тоже можно выдать? Видимо, да. А вот за кузнеца нельзя. Дела у кузнецов в мелком производстве села, должно быть, идут получше, чем у обычных деревенских жителей: их ремесло не только позволяет получать более высокий экономический доход, чем у земледельцев, но и вызывает уважение со стороны последних. Если серьёзно смотреть на реальное положение в деревне, неизбежно возникает вопрос, почему та девица, которая пела эту песню, могла так страшиться кузнеца? Конечно, ниоткуда не следует, что она его боялась. «У него под ногтями сажа», — как будто, выйдя замуж за кузнеца, она перестала бы следить за гигиеной. «На глазах — слезы» — эта строка совсем непонятна. Вообще говоря, на глазах у мужчины — на глазах у любого мужчины, имеющего дело с металлом, — слезы выглядят очень даже лирично: они рождают игру воображения. Прослезившийся мужчина может вызвать у женщины жалость и даже любовь. Возможно, самая первая девица, затянувшая эту песню, именно потому и не желала связывать судьбу с кузнецом. С учетом всего сказанного, я и подумал, что за этой песенкой обязательно кроется какая-нибудь необыкновенная история с закрученным сюжетом.

И я, вооружившись методом дедукции, совершенно неожиданно для себя сочинил рассказ.

Хотелось бы верить, что у меня получилось всего лишь изначально лишенное смысла, написанное экспромтом, хоть сколько-нибудь складное произведение, предназначенное для детей.

Эту народную песню я слышал из уст нашей соседки, тетушки Сунь. Конечно, ее вполне можно было бы назвать детской песенкой. Тетушка Сунь запомнилась мне шапкой седых волос на голове. Мои родители звали ее «тетей», но мне она, на самом деле, по возрасту годилась в бабки. Мне непонятно, какая родственная связь существовала между нашими семьями несколько поколений назад, но тетушка Сунь в воспоминаниях о детстве всегда представлялась лицом значимым.

Я никогда не видел ее мужа. Но он, без всякого сомнения, когда-то у нее был, потому что она имела двоих сыновей. Мне не доводилось встречаться с ними, я лишь сталкивался с двумя дочками ее старшего сына и дочкой младшего. Все трое почти не отличались по возрасту и дружили со мной и моей старшей сестрой.

Семья тетушки Сунь жила в камышовой хижине из трех комнат, вокруг которой стояла низкая стена с цоколем, покрытым дикой травой; ворота отсутствовали. Позади хижины росла дюжина белых софор, в пору цветения их благоухание достигало нашего дома; а когда осыпались цветы, крыша тетушкина дома становилась белой. Бывало, я ел бутоны с этих софор — сладкие-сладкие, а если съесть много, то чуть терпкие. Однажды тетушка даже угостила нас кукурузной лапшой, сваренной на пару вперемежку с этими бутонами, — она получилась клейкой-клейкой и скользкой. Во дворе у тетушки стояло гранатовое дерево.

Когда оно расцветало, делалось огненно-красным и производило на меня яркое впечатление. На том гранате плоды почти не завязывались. Еще у основания ограды росло несколько десятков кустиков ириса — многолетнего травянистого растения с тонкими длинными листьями и сиреневыми или белыми цветочками. Пластичные листья их часто срезали, сушили и продавали мясникам на веревки для мяса.

Тетушка Сунь любила покурить, и курила она трубку. Чаша ее трубки была сделана из латуни[1], чубук — из пятнистого бамбука, а загубник — из нефрита[2]. По ее словам, тот нефритовый загубник стоил дорого. Она говорила, что нефрит может спасать людей: например, если кто-то по неосторожности упадет с высоты и с ним случайно окажется нефрит, человек нисколько не поранится, только на камне появятся трещинки. Нефрит может сберечь своего подопечного только один раз. Когда тетушка Сунь разговаривала, она задними коренными зубами покусывала загубник. Так от нее узнал я еще об одной особенности нефрита.

Троих внучек тетушки звали Старшая Орхидея, Вторая Орхидея и Третья Орхидея — все они давно уже мамы.

В то время мы с сестрой нередко звали трех Орхидей в соседнюю деревню на спектакль. Их бабушка — тетушка Сунь — никогда не противилась и всегда охотно отпускала внучек с нами.

Я помню, в ее домике вечно царила темнота, на лежанке и полу обосновались черные ящики, что в них лежало — до сих пор не знаю. Вернее, тогда меня даже не интересовало содержимое этих ящиков. Однажды мы ходили в соседнюю деревню смотреть пьесу — называлась она то ли «Ло шань цзи», то ли «Лун фэн мянь»[3] — точно не помню. Когда мы вернулись, тетушка попросила нас рассказать ей о представлении. Мы наперебой бросились излагать увиденное, но у нас получалось как-то нескладно.

Тетушка Сунь выслушала наш рассказ, спокойно сжимая трубку в зубах, потом для нас, а может быть, и для себя, тихо пропела ту самую песню, героиня которой боялась выходить замуж за кузнеца. Когда она закончила петь, все мы засмеялись. Помню, моя сестра еще сказала: «Какой у тетушки красивый голос!»

Тетушка тоже смеялась.

Мне вспомнилась частушка, распространенная тогда среди деревенских ребятишек:

Из севера на юг пришли

Три Орхидеи Сунь:

Старшая Орхидея любит поплакать,

Вторая — покушать,

Третья — помолчать.

Частушка звучала типично по-детски. Но трудно сказать, детьми ли она слагалась, поскольку в ней точно подмечались особенности трех Орхидей. Разве могут дети иметь способности к такому обобщению? Одна из трех Орхидей по гороскопу была Лошадью, вторая — Козой, а третья — Обезьяной. Когда им стукнуло по десять с лишним лет, стало совершенно непонятно, кто из них старше, а кто младше. Все они выглядели привлекательно. Третья Орхидея казалась чуть красивее, но от природы не могла говорить. Вторая много ела и кончиком языка постоянно облизывала губы. Старшую Орхидею, несмотря на возрастное первенство, младшие сестры часто доводили до слез: она вела себя, как ребенок.

Из трех сестер мне больше всех нравилась плакса Старшая Орхидея. Вероятно, потому, что я тоже любил похныкать. Никаких симпатий я не испытывал лишь к Третьей Орхидее, но вовсе не из-за ее немоты, а оттого, что взрослые в шутку надо мной прочили ее мне в жены. Скажу честно, не по сердцу была она мне! Зачем мне немая?! Поначалу она приглянулась мне, но тогда я думал, что женитьба — дело в высшей степени дрянное. А может быть, возымел действие страх перед будущей взрослой жизнью.

Когда нам исполнилось лет по семнадцать-восемнадцать, мы вдруг начали отдаляться друг от друга; сестра иногда еще ходила к ним поиграть, а я — нет. Однажды я увидел, как тетушка Сунь разговаривала с отцом у нас во дворе, сердце мое запрыгало, и я подумал: уж точно тетушка Сунь сватает за меня одну из трех Орхидей. Каждая из них выглядела милашкой, но Третья Орхидея не могла говорить, а это как-никак серьезный недостаток, поэтому она мне не годилась. Вторая Орхидея отличалась острым язычком: когда начинала ругать кого-нибудь — словно отменно заточенным ножом споро резала овощи. В ней я тоже не усматривал великой ценности. А вот на Старшей Орхидее я бы женился. С длинной косой, с кротким и мягким характером она подходила мне больше других. В тот день отец пилил дрова и одновременно беседовал с тетушкой. Погода стояла теплая, опилки сияли желтизной, по лицу отца тек пот. Тетушка говорила с ним достаточно долго, а затем удалилась. И едва я вышел из дома, сразу почувствовал на себе какой-то особенный взгляд родителя.

На следующий день, когда я изучал выскочившие на лице алые прыщики, отец сказал мне: «Ты херней голову не забивай!»

Его слова будто обдали меня холодной водой изнутри, мне стало стыдно и неловко.

Прошло еще несколько лет, Старшая Орхидея выскочила замуж, а следом за ней и Вторая, и Третья тоже перебрались в чужие семьи.

А теперь в моей памяти всплыла история о кузнецах.

Канун уборки пшеницы — прекраснейший сезон в нашей Дунбэйской волости уезда Гаоми-сянь[4]. Он приходится на конец весны и начало лета: тогда в воздухе перемешиваются сильный аромат цветов софор со слабым благоуханием цветущей пшеницы, теплый южный ветерок и приятные лучи солнца, кваканье лягушек и пение птиц. Это период течки у животных и время, когда ребятня высыпает из домов и резвится. Каждый год в эту пору на улицах нашей деревни появлялись три кузнеца.

Кузнецы приходили из уезда Чжанцю-сянь[5], принося с собой нездешний акцент. Хотя их выговор отличался от нашего, мы могли понимать друг друга, не прилагая усилий. Горнило ставили у забора Лаованя: там находился пустырь, где собирались члены первой производственной бригады в ожидании распоряжений. На пустыре еще торчал каменный каток, никогда не остававшийся без работы: «вшик-вшик-вшук-вшук» — днями напролет мололся сушеный сладкий картофель, основной продукт питания крестьян. У забора росла ива, на ветке которой висел колокол, — маленький чугунный колокол — под его звон собирали участников первой производственной бригады. Для установки кузнечного горна это место подходило лучше всего.

Среди троих кузнецов главным считался старый мастер по фамилии Хань, и величали его не иначе как Старый Хань. Молотобоец тоже носил фамилию Хань; он приходился мастеру племянником, называли его, соответственно, Младший Хань. Третий — приземистый толстячок по прозвищу Лаосань с неизвестно какой фамилией — выполнял обязанности раздувателя мехов и, по совместительству, помощника молотобойца. Старый Хань был рослым и худощавым, с длинной шеей и лицом, усеянным глубокими и многочисленными морщинами, с плешиной на голове и вечно слезящимися глазами. Младший Хань тоже отличался высоким ростом, но сложение имел гораздо более крепкое, чем дядя. Когда я создавал свой рассказ о кователях железа, в моем сознании много раз всплывал образ Младшего Ханя, и можно сказать, что прототипом молодого кузнеца — героя упомянутого рассказа — являлся именно он.

Если говорить по чести, тогда на селе жили довольно бедно. Хотя, помнится мне, в то время я ощущал больший оптимизм, чем сейчас. Не ел досыта, одевался плохо, но в жизни находил порядочно интереса и перспектив. Теперь же, сытый и разодетый, я и вправду сделался мертвецом, человеком, разочарованным в обстоятельствах и вечно стонущим. Между тем в прошлом любая занимательная работа могла стать для меня средством от ожирения.

Тогда мы съедали по несколько сладких картофелин, сгрызали по паре соленых редисок и бежали к сигнальному колоколу первой бригады смотреть, как кузнецы куют железо. Кузнецы вставали поздно утром; мы наблюдали за их работой, как правило, в середине дня, впрочем, иногда и вечером. В ту пору полдень радовал теплом, на солнце мы снимали ватинные подкладки курток и расслаблялись. В переулке собаки устраивали свадьбы, а мы сидели у земляной ограды и грелись на солнце. Пчелы из улика семьи Чжана Третьего хлопотливо собирали с цветков софор пыльцу, превращали ее в мед. Жена Чжана Третьего болела проказой, много лет она пряталась дома и не показывалась наружу — это выглядело загадочным и вызывало страх. Чжан Третий — скотник первой производственной бригады — был худеньким старичком, любившим вычурно изъясняться и шутками заставлять собеседников хвататься за бока. Его сын Чжан Дали дружил с моим старшим братом. Высокий и коренастый, со смуглой кожей, он походил на эдакую темную ходячую пагоду. Я благоговел перед ним. Я и представить себе не мог, как прокаженная женщина могла родить такого силача-сына. Чжан Дали унаследовал от отца манеру шутить. Большинство мальчишек деревни охотно ходили с ним пасти коров или косить траву. Под его началом мы воровали бахчу и китайские финики, ловили рыбу, купались, дрались и творили еще кое-какие пакостные делишки. Например, копали на дорогах волчьи ямы, разбрасывали по хлопковому полю чуть присыпанные землей мины-какашки, срывали уроки в начальной школе, вытаскивая учительницу на улицу и стягивая с нее штаны… И это лишь малая часть наших подвигов. Отец сурово наставлял меня и брата, запрещая нам водиться с Чжан Дали. Он говорил: «Если вас не пугает опасность заразиться проказой, то как же вы не убоитесь случая совершить с ним преступление и попасть в тюрьму?» Слова отца наводили на нас панический страх, но мы все равно продолжали общаться с Дали. Когда Чжан брал нас с собой косить траву, он всегда давал нам «питательные вещества». Мы жарили и ели зерна пшеницы: молодые колосья опаляли на огне, счищали шелуху и ели полусырую, богатую белым соком и приятную на вкус мякину. Если пшеницы не находилось, то лакомились жареной кукурузой, печеным сладким картофелем, бобами — все равно они принадлежали производственной бригаде, и не есть их мог только глупец; налопавшись же, мы существенно экономили семейный продпаек[6]. В ту пору, когда на полях и в самом деле тырить было нечего, мы ловили саранчу либо рыбу, жарили и ели — в любом случае, собираясь на поле косить траву с Чжан Дали, мы всегда могли придумать, как заглушить урчание в наших маленьких желудках. На поясе Дали всегда висела коробочка с обернутыми в промасленную бумагу спичками. Однажды спички отсырели, тогда он добыл огонь трением соломы о подошву туфли и приготовил еду из соевых бобов. Мне кажется, относительно неплохой физической формой в отрочестве мы, как ни крути, обязаны тем многочисленным «пикникам», которые организовывал Чжан. Каждый день Дали рассказывал нам занимательные истории про нечисть, про разбойников и про святых. Рассказывал он с такой силой убеждения, будто собственными глазами наблюдал придуманное. Чжан Дали всегда с радостью помогал другим. В детстве был хиловат, иногда даже накошенной травы на спину взвалить не мог, сжимал зубы от натуги. Вот Чжан Дали однажды мне и брякнул: «Не пойдет, не пойдет! Этой травки даже курице на подстилку в гнезде не хватит, я могу ее на письке домой отнести». Пацаны постарше тут же принялись его подзуживать, ввертывать: «Не верим! Не верим! Чжан выпендривается!» Раззадоренному Дали идти на попятную явно не хотелось, и он изрек: «Мальчики! Сегодня папаша Чжан блеснет умением, расширит вам кругозор!» Высказавшись, он и в самом деле снял штаны, возбудил своего темного товарища, сделав его прямым, как металлический стержень, напрягся и повесил на него мою корзину с травой. Очень жаль, но у Дали ничего не получилось. Он сжал кулаки и завопил от позора, а мы покатились со смеху. Однако Дали, не собираясь признавать поражения, мигом заявил: «Вчера ночью я обкончался, поэтому запалу не хватило. Через пару деньков попробую еще разок». Тогда я еще не понимал, что значит «обкончался», и сразу же пристал к Чжану с вопросом. Дали усмехнулся и начал было: «Это…» Но брат прикрикнул на меня: «Не спрашивай, о чем попало!» Я возмутился: «Хотел узнать побольше, чего тут страшного?» А Чжан сказал: «Не спрашивай, не спрашивай. Пройдет несколько лет, и сам докопаешься».

Как-то Чжан Дали поведал нам историю о чудо-ноже, которая произвела на меня глубочайшее впечатление. По его словам, настоящий чудо-нож мягок, как длинная макаронина, его можно обернуть вокруг пояса, будто ремень для брюк. Также он вещал, что тем ножом человека можно убить, не пролив крови, режет он, как бритва, лезвие его округлое, словно перышко лука.

Пиком славы Дали стали состязания по физкультуре, проводившиеся на первомайских праздниках того года, когда я уже пошел в школу. В нашей деревне была полная начальная школа — в ней преподавали несколько замечательных физруков. Каждый год на Первомай они устраивали спортивные мероприятия. Учителя и ученики школ из окрестных деревень с удовольствием принимали в них участие. В программу состязаний входило много пунктов: баскетбол, настольный теннис, бег, прыжки в длину, в высоту. В день соревнований по прыжкам в высоту жители деревни собрались вокруг школьной спортивной площадки позевать. Без Чжана Дали тоже не обошлось: он стоял рядом с моим старшим братом, непрерывно шумел и зубоскалил. Брат к тому времени уже очутился вне стен школы. Несколько мужчин-преподавателей одолели полутораметровую планку, а более высокую взять не могли. Вот прыгнул учитель Чжан, налетел на бамбуковую перекладину и ухнул в яму с песком. Следом бросился учитель Чэнь — зацепил планку бедром и тоже оказался в яме. Учитель Ли сказал: «Хватит! Это предел. Рекорд нашей школы побит». Но учитель Чэнь не смирился, укрепил планку на отметке сто шестьдесят сантиметров и попросил позволения прыгнуть еще раз. Он принялся с усердием разминать поясницу и ноги. В этот момент из толпы зрителей выбрался Чжан Дали, прошелся размашистым шагом, высоко задирая длинные ноги, с криком «Э-эх!» ринулся к перекладине, небрежно прыгнул и, легко перемахнув через нее, мягко сел на песок. Вскочил, отряхнул зад, глянул на педагогов и ехидно заметил: «Вы даром свои пампушки жрали. Прыгаете хуже меня, хоть я и сижу на картошке». Крестьяне вокруг громко заржали, ученики тоже прыснули. Наши преподаватели сильно смутились, лица их пошли красными пятнами. Мой классный руководитель Чжан Дагэ, обучавшийся у-шу в уездной секции и каждый будний день ходивший на берег реки тренироваться, со сжатыми кулаками приблизился к Дали. Сельчане вдруг сообразили, что ситуация сложилась критическая, и тут же несколько стариков поспешно принялись удерживать и отговаривать преподавателя: «Учитель Чжан! Учитель Чжан! Не подражайте этому неотесанному мальчишке». Учитель Чжан, размахивая руками, растолкал дедов по сторонам. Мне и впрямь стало страшно за Дали, за брата — тоже, поскольку именно учитель Чжан потурил его из школы, а брат стоял около приятеля, словно они заварили эту кашу вместе. Видимо, Дали слегка заволновался, поскольку лицо его цветом стало похоже на заходящее солнце. Учитель Чжан саданул забияку кулаком в грудь — тот охнул и опустил голову. Однако, не успел педагог нанести удар вторым кулаком, как Дали врезал ему в пах, согнул дугой, подхватил снизу, развернулся и бросил назад через плечо. Учитель грохнулся на землю лицом вверх: посадка, очевидно, случилась не мягкой. Сельчане тут же окружили их и оттащили Дали в сторону. Этот случай всколыхнул всю деревню. Наш заводила завоевал большой авторитет у жителей, и с той поры его включили в ряды взрослых работников, а с нами, пацанами, он водиться перестал. Но мое уважение к нему с каждым днем продолжало расти — так остается и по сей день. Много еще забавных историй о Чжан Дали хотелось бы помянуть в рассказе: например, о том, как он возглавлял звено в бригаде, или как он женился, или нечто иное в том же духе…

Мы нередко сидели под чугунным колоколом первой бригады, глазели, как кузнецы куют железо и слушали байки Чжана Третьего. Помню, однажды тот побранил женку Лаованя за скупердяйство и, глядя ей в лицо, бросил: «Хорошенько промой говно вашей семейки — может, зерна риса увидишь или что еще». Жена Лаованя обругала его в ответ: «Чжан Третий, чтоб ты подох дурной смертью!» Задира парировал: «Я помру, кто тебя лапать будет?» Чжан Третий часто повторял, что народ нынче слабенький пошел. Несколько десятков лет назад, заявил как-то раз наш острослов, он своими глазами видел: один человек на плече переносил каток для обрушки зерна весом в несколько сот цзиней[7] и пристраивал его на разветвление дерева.

Тогда начальником первой бригады значился гнусавый Ван Кэ — по его собственным словам, бывший солдат-доброволец — чуть что, он стягивал с себя кожаный ремень и не на шутку лупил кого-нибудь. Однажды он отодрал Вторую Орхидею за то, что она стянула у бригады редиску. Тетушка Сунь, семеня ножками, подошла к Ван Кэ вплотную и выдала: «Бригадир Ван, осторожнее! Руку вывихнешь!»

Но все же вернемся к кузнецам. Огонь в горниле пылал ярко, спины Лаосаня и Младшего Ханя блестели, а выпуклые груди их украшали защитные фартуки из промасленной ткани[8] со множеством черных дырочек, прожженных искрами. Руки Лаосаня и Младшего Ханя играли мускулами — сила в глаза бросалась сразу. Старый же Хань носил халат из древней грубой ткани; он сутулился и временами покашливал. Пшеница на полях уже созревала; крестьяне на ковку присылали главным образом серпы, мотыги и лопаты. Если требовалось сделать новый инструмент, приходилось нести из дома свой металл; впрочем, если инвентарь просили всего лишь подновить — железо в равной степени перекочевывало из рук заказчика в руки мастера. Я помню лишь один случай, когда некий местный старик пришел с просьбой добавить к древнему топору небольшую толику железа. Старый Хань вынул светлый брусок и произнес: «Уважаемый брат, я наращу тебе стали лучшей закалки, чтобы топор твой служил долго!»

Чжан Третий раздобыл у снабженца немного железа и попросил выковать ему двуручный нож для нарезки бобового жмыха. Жмых разделывают длинными полосками, хорошенько кипятят, затем поят его отваром лошадей и мулов, чтобы они набирали вес. Круглые лепешки жмыха удерживают между ногами и, схватившись обеими руками за нож, с тихим характерным звуком разрезают на части.

По вечерам смотреть на ковку было интереснее, чем днем. Алый огонь отражался на лицах кузнецов, как на золотых ликах святых в буддийском храме. Старый Хань держал клещи и непрерывно переворачивал в печи железо — оно накалялось, делалось мягким, сверкающим ослепительно на огненном фоне. Лаосань с шумным звуком «пах-пах-пах» раздувал мехи. Когда железо накалялось достаточно, Старый Хань вынимал его, клал на наковальню и сначала обстукивал молоточком, высекая снопы белых искр. Младший Хань уже стоял сбоку, опираясь на огромный восемнадцатифунтовый молот. Тот молот я не раз пытался приподнять — безуспешно, слишком тяжел. Рукоятка молота была сделана из гибкого дерева, и, когда молот поднимали, он покачивался. Чтобы замахнуться молотом с такой рукояткой, нужно приобрести определенную сноровку. Младший Хань ловил сигнал дяди, расставлял ноги, заносил молот и ухал по железу. Молот он поднимал выше головы, затем с силой и свистом опускал, издавая не слишком громкий вскрик. Металл, словно комок теста, удлинялся и плющился. Младший Хань работал молотом ловко, будто с закрытыми глазами — «дин-дин-дан-дан». Зрелище завораживало. Когда куешь железо, необходимо, чтобы тело было крепким; работа у кузнецов утомительная. Но они мало потеют. Знающий абсолютно все Чжан Третий говаривал: «Кузнец, который потеет, — неважный кузнец». Лаосань изредка бросал ручку мехов и тоже стучал, но мастерство его не отличалось высоким классом, особенно если сравнивать с Младшим Ханем.

Процесс закаливания окутан тайной — я уже описывал его в своем рассказе «Красная редька». По мнению критика Ли То, проработавшего, если верить ему на слово, полжизни термообработчиком, изображение закалки в моем рассказе неточно. Я писал, что при закаливании важна температура воды, и это является одним из главных секретов. Молодой кузнец, дабы тайком перенять искусство учителя, опускает ладонь в приготовленную для действа воду, за что наставник обжигает его руки о горячую наковальню. После такой экзекуции молодой кузнец отделяется от учителя, но умение его уже столь велико, что старому мастеру приходится собирать пожитки и перебираться в другие края. «Не было такой мистики», — говорил Ли То.

Чжан Третий рассказывал нам не менее загадочную историю. Когда-то, втолковывал он, один китайский подмастерье научился у старого японского кузнеца ковать офицерские сабли, но не выведал способа закаливания. И сабли у него получались не такие острые, как у японца. Однажды, когда учитель проводил закалку, подмастерье сунул руку в бадью с водой, чтобы определить температуру. Так тот старый японский черт отсек ему руку прямо в воде. Эту историю я и рассказал Ли То, но он посчитал ее народным вымыслом.

В момент закаливания вода сильно нагревается и издает шипение. Если делают нож для овощей, после закалки необходимо обточить его лезвие на камне. За эту работу отвечал Младший Хань. Он укладывал большой продолговатый точильный камень на высокую добротную скамью из дерева, крепил нож к деревянной скобе, затем, широко расставив ноги, наклонял корпус и поливал камень водой. Следом — «вжик-вжик» — и наточенный нож сверкал подобно драгоценному камню. Если кто спрашивал: «А он острый?» — Младший Хань, не говоря ни слова, доставал палку толщиной с запястье, помещал ее на скамейку и с одного маха разрубал на две части. «Ну что, острый?» — задавал он встречный вопрос.

Дедушка объяснял, что ножи наши кузнецы изготавливали все ж таки не очень острые, с обычной закалкой, а палки разрубались потому, что силы у Младшего Ханя было не занимать.

В тот день мы смотрели, как Младший Хань у горна месил тесто для пампушек из кукурузной муки. Ковал он отлично, а вот пампушки делал ужасно: громадными ручищами вылепливал похожие на коровий помет лепешки и приклеивал их к черной сковороде с плоским дном. Кузнецы питались дважды в день, за раз они втроем съедали пампушек на пять цзиней муки. Аппетит немалый! Иногда они покупали по несколько цзиней мяса с салом, варили и ели: бело-красное мясо после варки на черном угле казалось особенно нежным, издавало приятнейший аромат, заставляя наблюдателей глотать слюнки.

Вторая Орхидея говорила, что, когда вырастет, обязательно станет женой кузнеца, будет есть желтые кукурузные пампушки и жирное мясо. Мы спрашивали: «А разве твоя бабка не поет: „Выдай меня, за кого пожелаешь, // Но не выдавай за кузнеца“?» Вторая Орхидея отвечала: «Песня — это одно, а замужество — совсем другое».

Какое-то время Старшая и Вторая Орхидеи тоже пристрастились наблюдать за работой кузнецов: приходили даже тогда, когда мы с сестрой не появлялись. Впоследствии я слышал, как Старшая Орхидея сочинила, будто это тетушка Сунь велела им выяснить, каково мастерство пришлых кузнецов. Орхидеи, едва возвращались, тут же начинали расхваливать особые вкусовые качества кукурузных пампушек. Их всегда клянчила Вторая Орхидея. Люди вокруг называли эту девчушку обжорой, но Младший Хань великодушно улыбался, обжигаясь, клал большую пампушку на лист подсолнуха и подавал Второй Орхидее. Вторая Орхидея еще болтала, что у него на груди черные волосы, — болтала и хихикала.

Восьмого апреля произошел забавный случай. В тот день была ярмарка — прямо на нашей улице, — народу собралось много, вокруг горна царило небывалое оживление.

Пришла, согнув спину, и тетушка Сунь — в застиранном и накрахмаленном белом халате с косыми полами, с гладко расчесанными седыми волосами, собранными в узел на затылке, где красовался еще и цветок астры. Она походила на старую обольстительницу или колдунью. Глядя на нее, народ улыбался. А она — нет; лицо ее сохраняло серьезность и строгость. Три Орхидеи в новых халатах, словно три телохранителя, ступали за ней следом. Чжан Третий тут же поинтересовался: «Тетушка Сунь! Что с тобой сегодня? Уж не бес ли в тебя вселился?» А я спросил трех Орхидей: «Чего это вы так?..» Но они безмолвствовали. Третья Орхидея, немая и глухая, молчала по природе своей; Вторая не ладила со мной — ее неразговорчивость тоже понятна; но Старшая отчего не ответила? Да угости я ее в тот вечер куском сахара — она мне и попку пощупать дала бы. Естественно, я рассердился.

Они подошли к горну — и кузнецы сразу же оставили работу. Подача воздуха, раздувавшего пламя, прекратилась, огонь ослаб, пошел густой черный дым.

Тетушка Сунь холодно задала вопрос:

— Мастер, можешь сделать нож?

Старый Хань спросил:

— А какой тебе нужен?

Тетушка Сунь достала из-за пазухи длинный четырехгранный брусок серого железа и вручила ему. Старый Хань принял брусок, повертел, внимательно изучая, повторил хмуро:

— Так какой же тебе выковать нож?

Тетушка Сунь, будто полоску шелковой ткани, извлекла из- за пояса сверкающий клинок и протянула Старому Ханю, но тот не посмел принять. Кузнец почтительно вернул Сунь ее железный брусок и, кланяясь, заговорил:

— Старая госпожа, ведь я всего лишь простой кузнец. Зарабатываю на пампушки изготовлением лопат да крюков. Пожалуйста, простите меня…

Тетушка Сунь ободом согнула нож, обвила им талию, взяла железо, сунула за пазуху и промолвила:

— Неужто хорошие кузнецы все извелись?

Сказав так, она развернулась и пошла прочь. Три Орхидеи поплелись за ней следом.

Тетушка Сунь ковыляла по дороге, низко наклонившись и покачиваясь на маленьких ножках, — казалось, ее могло сбить одним порывом ветра. Три же внучки ее в лучах полуденного солнца действительно напоминали три цветка орхидеи — высокие, стройные, источающие нежный аромат.

А кузнецы в тот же вечер собрали вещи и уехали. Больше они не появлялись.

Прошло несколько лет. Тетушка Сунь скончалась, три Орхидеи повыскакивали замуж. На Третьей Орхидее — немой — женился Чжан Дали, хотя в возрасте они не совпадали прилично. Куда делся тот чудо-нож, долго не знал никто. Чжан Третий утверждал, что тетушке принадлежал бирманский нож, убивающий людей, не проливая крови, и режущий остро, как бритва, — обыкновенные кузнецы такой сделать никак не могли.

Я как-то прослышал, что нож стал приданым Третьей Орхидеи. Она забрала его с собой, несколько лет хранила как драгоценность, но потом его извлекли на свет божий и стали использовать на кухне: им то мясо рубили, то овощи резали. По словам сына Чжан Дали и Третьей Орхидеи, нож этот хотя и был острым, но обладал исключительной легкостью и пластичностью, и для работы почти не годился, не то что самый обычный кухонный нож за две монетки.

Примечания

1

Латунь — сплав меди с цинком.

2

Нефрит — минерал, ценный поделочный камень.

3

Названия представлений традиционного китайского театра.

4

Названия волости и уезда в восточной части провинции Шаньдун на востоке Китая.

5

Уезд на западе провинции Шаньдун.

6

Подразумевается продовольственное вознаграждение, которое давалось работникам села за труд.

7

Цзинь — мера веса, равная 0,5 кг.

8

Ткань, пропитанная особым (тунговым) наслом в противопожарных целях.

Content

Мо Янь
Тетушкин чудо-нож

Примечания