Тим Тарп

Захватывающее время

Посвящается тк

Глава 1

Сейчас около десяти утра, и я уже начинаю потихоньку прикладываться к бутылке. Вообще-то, я должен быть на алгебре, но на самом деле я неторопливо рулю к дому своей прекрасной толстушки Кэссиди. Она решила постричься, поэтому не пошла в школу, и мне нужно отвезти ее в парикмахерскую, так как предки отобрали у нее ключи от машины. В этом есть некая ирония, учитывая, что наказана она за то, что на прошлой неделе прогуливала вместе со мной.

Как бы то ни было, впереди у меня роскошное февральское утро, и я думаю, а кому нужна эта алгебра? Допустим, я попытаюсь исправить оценки к маю, к выпуску, ну и что? Я не из тех, кто еще в пятилетнем возрасте стопудово решил в какой колледж отправится, я даже не в курсе, когда там последний срок подачи заявлений. Кроме того, не похоже, чтобы родители парились по поводу моего образования. Они перестали следить за моими успехами после развода, а было это еще в доисторические времена. Как я понимаю, передо мной всегда открыты двери муниципального колледжа. Да и кто сказал, что я вообще должен идти в колледж? Какой в этом смысл?

Вокруг – сплошная красота. А вот в учебниках ее нет. И в уравнениях тоже. Возьмем, например, солнечный свет: теплый, но не слишком яркий. Солнце светит совсем не по-зимнему. Кстати, в январе и декабре погода зиму тоже не напоминала. Теперь холода не держатся дольше недели. Похоже те, кто говорят о глобальном потеплении, не врут. Взять хотя бы прошлое лето. Оно нас просто измочалило жарой, молотило, как боксер на ринге. Жара стояла испепеляющая. «Глобальное потепление не для худышек», – говорит Кэссиди.

Но сейчас, в феврале, солнечный свет абсолютно чист, и в его лучах цвета неба, веток и кирпичных стен становятся такими ясными и прозрачными, что смотреть на все это такое же удовольствие, как вдыхать свежий воздух. Все цвета втекают в легкие, проникают в кровь. И ты сам превращаешься в цвет.

Я предпочитаю пить виски разбавленным, поэтому сворачиваю в продуктовый магазинчик за большой бутылкой «7Up» и вижу у входа, возле телефона-автомата, мальчишку. Не маленькую копию своего стильного папаши, в брендовых шмотках и с модной стрижкой, как у чуваков в телерекламе. Такой вряд ли сообразил бы, как вести себя с девушкой, даже если бы ее преподнесли в коробке с инструкцией, как в «Операции» или «Монополии», но притворился бы, что знает. Обычного пацана, лет шести, в толстовке с капюшоном и в джинсах, с торчащими во все стороны волосами. Я сразу иду к этому пацану и говорю:

– Эй, чувак, тебе не кажется, что ты должен быть в школе?

А он:

– Одолжишь доллар?

Я ему:

– А зачем тебе доллар, дружище? Он:

– Куплю шоколадный батончик на завтрак. Это меня настораживает. Батончик на завтрак?

Мне становится жаль этого ребенка. Я предлагаю купить ему на завтрак буррито, и он соглашается, но при условии, что получит и батончик тоже. Мы выходим из магазина, и я оглядываюсь по сторонам, прикидывая, с какими еще трудностями ему придется столкнуться во время своих странствий по оживленным улицам. Мы живем в южном пригороде Оклахома-Сити, который сам по себе похож на отдельный город. Мегаполис так разросся, что не всегда можно определить, где кончается сам город и начинаются окраины, – так что у нас тут довольно оживленное дорожное движение.

– Слушай, – говорю я, а он слизывает желток, текущий по пальцам, – это опасный перекресток. Давай я подвезу тебя, куда тебе там надо? А то вдруг водила какого-нибудь грузовика не заметит тебя и раскатает по асфальту, как белку.

Пацан смотрит на меня, оценивая, и в этот момент действительно напоминает белку, которая решает, не юркнуть ли ей в дупло. Но я выгляжу вполне заслуживающим доверия. Я тоже не стильно одет: старые недорогие джинсы, поношенные кроссовки и зеленая толстовка с длинными рукавами и надписью «Ole!» на груди. Каштановые волосы так же торчат – они слишком короткие, чтобы их надо было тщательно причесывать, а маленькая щелочка между передними зубами придает мне добродушный вид. С ней я выгляжу дружелюбно, во всяком случае, мне так говорят. В общем, страх на людей я не навожу.

Короче, мальчишка решает воспользоваться шансом и залезает на пассажирское сиденье моего «Митсубиси». «Лансер» у меня почти год – серебристый, с черным салоном, не новый, но потрясный во всех отношениях.

– Меня зовут Саттер Кили, – говорю я. – А тебя?

– Уолтер, – отвечает он с набитым ртом. Уолтер. Круто. Никогда не встречал пацана по имени Уолтер. Какое-то стариковское имя. Но чтобы стать стариком, наверное, надо с чего-то начать.

– Итак, Уолтер, – говорю я, – во-первых, я хочу, чтобы ты знал: нельзя садиться в машину к незнакомцам.

– Знаю, – говорит. – Миссис Пекинпо рассказывала нам об Опасном Незнакомце.

– Это хорошо, – говорю я. – Всегда помни об этом.

А он заявляет:

– Да, только как узнать, кто опасен?

Это меня смешит. «Как узнать, кто опасен?» Ну что за пацан! Он не может понять, что человек может быть опасен только потому, что ты его не знаешь. Вероятно, в его представлении опасный незнакомец – это кто-то зловещий: мятая черная шляпа, черный плащ, шрам на щеке, длинные ногти, острые зубы. Хотя это вполне объяснимо: когда тебе шесть, ты знаешь не такое большое количество людей. Было бы дико, если бы человек стал с подозрением относится к девяносто девяти процентам населения.

Я принимаюсь разжевывать ему всю эту тему про незнакомцев, но он отвлекается и сосредоточивает свое внимание на том, как я доливаю виски в большую бутылку «7Up».

– Что это? – спрашивает он.

Я говорю ему, что это «Сигрэм V. O.», и он хочет знать, зачем я доливаю его в газировку. В его больших круглых глазах читается неподдельный интерес. Он действительно хочет знать. И что мне теперь, врать ему?

И я говорю:

– В общем, мне так нравится. Так виски мягче. У него появляется привкус дымка. Раньше я предпочитал бурбоны из южных штатов – «Джим Бим», «Джек Дэниелс». Но если собираешься неторопливо, со вкусом догоняться весь день, то для этого они резковаты. А еще, мне кажется, их могут унюхать в дыхании. Я пробовал «Южный комфорт»[1], но он слишком сладкий. Так что теперь я пью канадский виски. Хотя я могу смешать очень и очень клевый мартини.

– Что такое мартини? – спрашивает он, и я понимаю, что пора заканчивать с вопросами, иначе я все утро буду учить этого парня азам специальности бармена. Нет, он прикольный пацан, но меня ждет моя девушка, а она не самый терпеливый человек в мире.

– Послушай, – говорю я, – мне надо ехать. Куда тебя отвезти?

Он дожевывает последний кусок буррито, проглатывает и говорит:

– Во Флориду.

Я так сразу и не назову количество миль до Флориды. Мы в Оклахоме, и она от нас на расстоянии, как минимум, пяти штатов. Я объясняю ему это, и он говорит, чтобы я просто высадил его на границе города, а остальную часть пути он пойдет пешком. Абсолютно серьезно говорит.

– Я убежал из дома, – заявляет он.

Этот парень с каждой минутой нравится мне все больше. Сбежать из дома, чтобы добраться до Флориды! Я делаю глоток своего коктейля и начинаю представлять Флориду так же, как и он: гигантское оранжевое солнце опускается в синий – синее не бывает – океан, и пальмы почтительно склоняются перед ним.

– Слушай, – говорю я. – Уолтер. Позволь спросить, почему ты сбежал?

Он не сводит взгляда с приборной панели.

– Потому что мама заставила папу уехать, и теперь он живет во Флориде.

Я говорю:

– Вот черт. Сочувствую, чувак. У меня было то же самое, когда я был маленьким.

– И что ты делал?

– Ну, думаю, я тогда дико злился. Мама не хотела говорить, куда переехал папа. Я сбегать не стал, но в то же время поджег дерево на заднем дворе. Не знаю зачем. Хотя зрелище было офигительным.

Это подстегивает его энтузиазм.

– Серьезно, поджег дерево?

– Только не вздумай повторять, – говорю я ему. – За такие вещи можно здорово огрести. Ты же не хочешь, получить люлей от пожарных, правда?

– Нет, не хочу.

– Ну, а насчет побега – я тебя понимаю. Это клевое приключение: навестить отца, поплавать в океане, и все такое. Но, вот честно, я тебе не советую. Флорида слишком далеко. Если идти пешком, то где брать еду? Продуктовые магазины не стоят на каждом углу.

– Я мог бы охотиться.

– Ага, мог бы. У тебя есть пушка?

– Нет.

– А нож или спиннинг?

– У меня есть бейсбольная бита, но она дома.

– Вот и я о чем. Ты не готов. Мы должны вернуться и забрать твою биту.

– Но дома мама. Она думает, что я в школе.

– Все будет пучком. Я с ней поговорю. Объясню ситуацию.

– Объяснишь?

– Конечно.

Глава 2

Я уже пять минут как должен был быть у своей девушки, но на этот раз у меня есть уважительная причина для опоздания. Вряд ли Кэссиди – сама мисс Правозащитница – станет предъявлять мне претензии за то, что я вошел в положение мальчишки. Ведь я практически выполнял работу социальной службы. Я мог бы даже договориться с мамой Уолтера, чтобы она за меня поручилась.

К сожалению, Уолтер не помнит точно, где живет. Потому, что никогда не ходил домой пешком от продуктового магазина. Он знает только, что у одного из домов на углу его улицы стоит ржавый черный фургон без колес, поэтому мы ездим туда-сюда по району и ищем этот фургон.

Для шестилетки Уолтер очень интересный собеседник. У него есть теория, что Росомаха из «Людей Икс» – это тот самый мужик, который забирает мусор на их улице. А еще у них в школе был жирный рыжий пацан по имени Клейтон, которому нравилось ходить другим детям по ногам. А когда ему однажды надоело слушать вопли одноклассников, он для разнообразия наступил на ногу учительнице. В последний раз Уолтер видел Клейтона, когда миссис Пекинпо тащила его за руку по коридору, а он ехал за ней на заднице и скулил, как щенок.

– Точно, – говорю я. – Школа – это сплошные непонятности. Но помни одно: непонятное – это хорошо. Принимай непонятное, чувак. Получай от него удовольствие, потому что оно всегда рядом.

Я иллюстрирую свою точку зрения рассказом о Джереми Хольтце и огнетушителе. Я знал Джереми еще с начальных классов, он был классным парнем и приколистом. Но в средней школе, когда его брата убили в Ираке, он стал тусить с «плохими элементами». Не могу сказать, что я сам никогда не тусил с «плохими элементами», но я – это я, я тусуюсь со всеми.

В общем, Джереми изменился. У него появились прыщи, он стал доставать учителей. Однажды, когда он на уроке истории преувеличенно громко зевнул, мистер Кросс заявил, что этим он всего лишь демонстрирует свое отвратительное воспитание. Для Джереми это было чересчур. Ни слова не говоря, он вышел из класса. А через минуту вернулся с огнетушителем и с небрежным видом принялся поливать пеной всех вокруг. Устроил настоящую пургу. Досталось всем, даже тем, кто сидел в задних рядах. Когда мистер Кросс попытался остановить Джереми, тот направил струю и на него, говоря тем самым: «Вот вам, мистер Кросс. Вот вам, мать вашу, мое отвратительное воспитание».

– А вот меня старина Джереми не облил, – добавляю я. – Знаешь почему? – Он качает головой. – Потому что я принимаю непонятное.

* * *

Не знаю, сколько улиц мы объехали, но в итоге мы его находим, ржавый черный фургон без колес. Нет, этот район совсем не убогий, просто тут и шагу не ступишь, чтобы не наткнуться на чью-то развалюху без колес, стоящую на кирпичах на подъездной дорожке. Но у Уолтера вполне приличный дом: маленький одноэтажный коттедж с абсолютно пристойным «Фордом-эксплорером» перед дверью.

Мне приходится уговаривать его подняться на крыльцо вместе со мной, и он выглядит немного испуганным, когда я звоню в дверь. Мы ждем довольно долго, но, наконец, его мама открывает внутреннюю дверь. Выражение на ее лице такое, будто она ждет, что я сейчас буду продавать ей пылесос или агитировать за мормонизм. И она сексуальная, скажу я вам. И такая юная, что ее трудно воспринимать как МИЛФ[2].

Когда она видит сына, она распахивает наружную дверь и выдает ему старое доброе: «Почему вы не в школе, молодой человек?». Уолтер выглядит так, будто вот-вот разревется, поэтому я выступаю вперед и говорю:

– Прошу прощения, мэм, но Уолтер очень расстроен. Я нашел его возле продуктового магазина, и он сказал, что хочет отправиться во Флориду.

И тут я замечаю, что она изучает мою бутылку «7Up».

– Минуточку, – говорит она, внимательно меня рассматривая. – Ты, что, пил?

Я смотрю на свой «7Up», как на соучастника, выдавшего меня.

– Э-э, нет. Не пил.

– Да, пил. – Она отпускает внешнюю дверь, которая захлопывается позади нее, и принимает боевую стойку. – От тебя несет. Ты пил и при этом возил на машине моего мальчика.

– Вообще-то не об этом речь, – я пячусь. – Давайте сосредоточимся на Уолтере.

– Кто дал тебе право приходить сюда пьяным и указывать, что мне делать с моим сыном? Уолтер, иди в дом. – Пацан с жалким видом смотрит на меня. – Быстро, Уолтер!

Я говорю:

– Эй, не надо на него кричать. А она мне:

– Я сейчас полицию вызову.

Мне очень хочется как-нибудь отбить подачу, съязвить, что будь она действительно такая правильная, ее сыну не пришлось бы сбегать во Флориду. Но я не поддаюсь искушению. У меня не было проблем с полицией с тех пор, как я поджег дерево, и не позволю грубой, сексуальной двадцатипятилетней мамаше меня в них втянуть.

Вместо этого я говорю:

– А который час? – И смотрю на свое запястье, хотя на нем и нет часов. – Вы не скажете, который час? Я опаздываю в библейскую школу.

Она наблюдает за мной, пока я иду к машине, и мне ясно, что она старается запомнить номер. Не стоит сейчас слишком умничать, однако, я не могу подвести Уолтера. Это не в моем характере.

– Ваш сын страдает, – говорю я, открывая дверцу. – Он скучает по папе.

Она спускается с крыльца, ее лицо становится еще более грозным.

Я сажусь в машину, но не могу уехать просто так, опускаю стекло и говорю напоследок:

– Эй, на вашем месте я бы с дерева на заднем дворе глаз не спускал.

Глава 3

Ну вот, теперь я по-настоящему ужасно опаздываю к Кэссиди. Плохой, плохой Саттер! Теперь она будет смотреть на меня этим своим укоризненным взглядом, словно я испорченный ребенок, а не ее парень. Ну, ничего. Я не из тех, кто боится гнева своей девчонки. Да, она умеет очень болезненно и едко подколоть, когда злится, но я могу с этим справиться. Люблю, когда мне бросают вызов, это все равно что увернуться от града сюрикэнов[3] в твою сторону. К тому же, она того стоит.

У меня не было девушки лучше Кэссиди. Я встречаюсь с ней целых два месяца, дольше, чем с кем-либо еще. Она умная, и веселая, и необыкновенная, и может пить пиво залпом быстрее, чем большинство моих знакомых пацанов. Главное, она абсолютно прекрасна. Спецэффектна.

Если уж мы говорим о чистоте цвета, то Кэссиди – это «full HD»[4]. Скандинавская блондинка с глазами голубыми, как море во фьордах, с кожей, как ванильное мороженое, или как цветочный лепесток, или как сахарная глазурь – хотя она ни с чем не сравнится, у нее просто такая кожа. Правда, она слишком верит в астрологию, но мне на это наплевать. Это все девичьи забавы. Я воспринимаю ее увлечение так, словно у нее внутри вращаются разные созвездия и счастливые случаи.

Но что делает Кэссиди особенной, так это то, что она восхитительно, прекрасно толстая. И, поверьте, я говорю слово «толстая» не в отрицательном смысле. По сравнению с ней модели из модных журналов – просто высушенные скелеты. У нее безупречные пропорции. Как если бы все формы и изгибы Мерилин Монро накачали насосом размера на три. Когда я провожу пальцами по телу Кэссиди, я чувствую себя адмиралом Бэрдом[5] или Коронадо[6], исследующим неизведанные земли.

Однако она отказывается открывать. Но она дома. Я слышу музыку, громкую и рассерженную. Я опоздал на полчаса, и за это она будет мариновать меня под дверью. Потоптавшись на коврике минуты три, я возвращаюсь к машине за бутылкой виски и иду прямиком на задний двор. Сидя за столом в патио, я щедро доливаю виски в газировку и обдумываю свой следующий шаг. Теперь бутылка «7Up» полна почти под завязку, и после большого душевного глотка меня осеняет идея. Окно в ее спальне наверху наверняка приоткрыто – она там курит и выпускает дым в щелочку. Она хитрая, но не хитрее меня.

Забраться в окно Кэссиди, признаюсь, не просто. Я пробовал раз, но тогда чуть не разбился в лепешку, и из одежды на мне были только купальные плавки. К счастью, сейчас у меня есть виски, чтобы поддерживать равновесие.

На дерево – магнолию с низко растущими ветками – залезть несложно, а вот добраться с большой пластиковой бутылкой в зубах до качающейся вершины – задача потруднее. Потом я ползу по анорексичной ветке, стараясь сделать так, чтобы она согнулась под моим весом точно над крышей. В какой-то момент мне кажется, что я вот-вот шлепнусь пузом прямо в барбекюшницу.

Я благополучно добираюсь до крыши, но это еще не конец пути. Скаты ее задраны под диким углом. Я не очень шарю в геометрии, иначе попытался бы прикинуть его градус. На моих кроссовках резиновая подошва, так что я по-паучьи долезаю до окна целым и невредимым. Если бы не одна моя особенность: иногда я не могу вовремя остановиться. Мне всегда хочется сделать чуточку больше.

Я вынимаю изо рта бутылку, отвинчиваю пробку, чтобы сделать большой победный глоток, и тут – чтобы вы думали – все это выскальзывает у меня из рук. И катится вниз по серой черепице, а виски и «7Up» хлещут во все стороны.

Конечно, моя естественная реакция – поймать бутылку, поэтому я выпускаю из пальцев подоконник. В следующее мгновение я понимаю, что скольжу по крыше вниз, пытаясь ухватиться за что-нибудь, а хвататься-то и не за что. От падения вслед за бутылкой меня спасает водосточный желоб. Тут бы мне расслабиться, но оказывается, что желоб не в лучшем состоянии. Я не успеваю перевести дыхание, как он начинает скрипеть под моим весом. И поддается. Скрип переходит в треск, желоб соскакивает с креплений, и уже ничто не мешает мне круто пикировать вниз.

Роковой конец неизбежен. У меня перед глазами мелькает мой гроб. Я ничего не имел против красного. Или в клеточку. Может даже с отделкой из жатого бархата. Но тут, в последний момент, случается чудо: мне удается обхватить желоб руками, и я соскальзываю по нему в патио. Жесткое приземление на задницу отдается такой острой болью в копчике, что я прикусываю язык. Поднимая голову, я вижу Кэссиди, которая стоит за стеклянной дверью и таращится на меня с отвисшей челюстью и ужасом в глазах.

Однако такой ужас у нее вызывает не мое падение. Дверь резко отъезжает в сторону, и вот уже Кэссиди возвышается надо мной, руки в боки. На лице знакомая гримаса, без слов говорящая мне, что я последний идиот. Я говорю:

– Эй, это было случайно.

– Ты совсем с ума сошел? – вопит она. – Это так тупо, Саттер. Поверить не могу. Посмотри на желоб.

– А я тебя совсем не волную? Вдруг я сломал позвоночник или типа того?

– Жаль, но не сломал. – Она оглядывает крышу. – Что я теперь скажу родителям?

– Как обычно скажешь, что не знаешь, как это случилось. Они же не станут устраивать тебе перекрестный допрос.

– У тебя на все есть ответ, да? А сейчас-то ты что ты делаешь?

– А на что похоже? Поднимаю желоб.

– Оставь его в покое. Может, они решат, что его сдуло ветром.

Я бросаю желоб и поднимаю пустую бутылку.

– Глазам своим не верю, – говорит она, – там же был виски.

– И чуточку «7Up».

– Как я сразу не догадалась, – говорит она, косясь на бутылку на столе в патио. – Тебе не кажется, что пить в половине одиннадцатого – это слишком рано даже для тебя?

– Эй, я не пил. Я немножко тонизировался. Тем более, вчера вечером я не пил вообще, можно считать, что я просто поздно начал. Что если так на это посмотреть?

– Я из-за тебя пропустила стрижку. – Она разворачивается и идет в дом.

Я хватаю бутылку и бегу за ней.

– Я вообще не понимаю, зачем тебе стричься. У тебя слишком красивые волосы, чтобы их отрезать. Я люблю, как они развеваются у тебя за спиной, когда ты ходишь. И как они щекочут меня, когда ты сверху.

– Ты, Саттер, все о себе да о себе. А я хочу перемен. И мне не нужно твое одобрение. – Кэссиди садится на табурет у барной стойки, отделяющей кухню от гостиной. Она скрестила руки на груди и не хочет даже смотреть на меня. – Между прочим, в салоне не любят, когда клиент не приходит в назначенное время. Они теряют деньги. Но тебе, я уверена, плевать. Ты думаешь только о себе.

И вот он, подходящий момент, чтобы рассказать историю Уолтера. Под конец я успеваю смешать нам обоим выпивку, и она уже не держит руки скрещенными на груди. Она смягчается, но пока не прощает меня окончательно. Поэтому я ставлю стакан на стойку перед ней, а не даю сразу в руки: не хочу, чтобы у нее была возможность отказаться.

– Ладно, – говорит она. – Думаю, ты раз в жизни сделал доброе дело. Но все равно мог бы позвонить мне и предупредить, что опаздываешь.

– Мог бы, но я потерял свой мобильник.

– Опять? Это же третий раз за год.

– Они у меня не задерживаются. И, кроме того, тебе не кажется, что это как-то по-оруэлловски[7], – ходить по улицам с устройством, по которому в любой момент можно определить твое местонахождение? Мы должны восстать против мобильников. Ты будешь Троцким[8], а я Че[9].

– Ты опять в своем репертуаре, – говорит она. – Все время все высмеиваешь. Ты хоть раз бы сел и подумал, что значит – быть в отношениях? Ты понимаешь, что это подразумевает доверие и обязательства?

Ну вот, приехали. Очередная лекция. Я уверен: все, что говорит Кэссиди – правильно. У нее это все тщательно продумано и осознано настолько, что хоть сейчас пиши отличное эссе из пяти абзацев по английскому. Только я не могу сосредоточить на этом все свое внимание, когда она сидит рядом, вся такая, как сейчас.

Сейчас ее красота начинает атаковать меня, проникает под кожу, электризует кровь, рассыпает в животе искры возбуждения. Я делаю большой глоток виски, но не могу подавить эрекцию. Я говорю об этом только потому, что у меня есть теория, по которой эрекция – основная причина появления сексизма в истории человечества. В смысле, что абсолютно невозможно вникать в женские идеи, как бы глубоки и истинны они ни были, если у тебя стоит.

Именно поэтому мужчины считают женщин милыми, аппетитными пустышками. Хотя пустышки как раз не женщины. Это у парня разжижаются мозги, и он сидит и пялится на девчонку, плохо соображая, что она говорит, но считая, что та лепечет что-то милое. Она может объяснять хоть квантовую физику, а он будет слышать лишь кокетливо-жеманное сюсюканье.

Я знаю это, потому что со мной часто так случается. Вот и сейчас. Пока она выдает мне идеальное эссе на тему отношений, я думаю о том, как мне хочется наклониться к ней и поцеловать ее в шею, а потом стащить с нее свитер и зацеловать ее всю, от ключиц до пупка, так, чтобы там, где ее кожи касались мои губы, маленькие алые пятнышки расцветали красными розами на белом снегу.

– И если ты сможешь так сделать, – говорит она, – у нас, думаю, все получится. У нас будут отличные отношения. Вот такие дела, Саттер. Я говорю тебе это в последний раз. Как ты думаешь, у тебя получится?

Эх-эх. Проблема еще та. Откуда мне знать, получится или нет? Ведь она могла говорить о том, чтобы я наряжался в коктейльное платье и ходил на «шпильках». Но времени углубляться в свою теорию сексизма и эрекции у меня нет, поэтому я отвечаю:

– Ты же знаешь, Кэссиди, ради тебя я готов на все. Она прищуривается.

– Я знала, что ты скажешь, что готов на все ради меня.

– Ха, разве я ради тебя только что не залез на крышу двухэтажного дома? Я отбил себе задницу ради тебя. Да ради тебя я встану на голову и допью виски вверх ногами.

– Тебе не обязательно это делать. – Она смеется и делает глоток из своего стакана, и я понимаю, что она моя.

Я иду в гостиную, ставлю свой стакан на ковер и у спинки дивана делаю стойку. У меня слегка кружится голова, но это не мешает мне приставить стакан к губам и одним глотком допить виски. К сожалению, мне не удается удержаться, и я падаю, как небоскреб, взорванный, чтобы освободить место под строительство чего-нибудь покруче.

Кэссиди от души хохочет, и мне приятно смотреть на нее. Я бросаю на нее свой знаменитый взгляд из-под бровей, она делает глоток и говорит:

– Ты действительно самый настоящий идиот, но ты мой идиот.

– А ты – потрясающая женщина. – Я забираю у нее стакан, отпиваю и ставлю на барную стойку. Она разводит колени, чтобы я мог встать между ними, откинуть волосы с ее лица, скользнуть пальцами по ее плечам. – Твои глаза – это голубая вселенная, и я проваливаюсь в нее. Без парашюта. Он мне не нужен, потому что она бесконечна.

Она хватает меня за толстовку и притягивает к себе. А вот уже другое дело. Теперь и она падает в ту же пропасть.

Так и бывает: у парня размягчаются мозги, он начинает нести что попало, и девчонке хочется приласкать его. Он превращается в ее милого дурачка, который просто не может без нее обойтись. Она тает, и он тает, и на этом всему наступает конец.

Чтобы описать Кэссиди в постели, лучше всего подойдет слово «победительница». Если бы секс был включен в Олимпийскую программу, она точно завоевала бы золотую медаль. Стояла бы на верхней ступеньке пьедестала, прижимала руку к сердцу и плакала под национальный гимн. А после сидела бы в телестудии, и Боб Костас задавал бы ей вопросы насчет технического мастерства.

Я знаю, что я везунчик. Я знаю, что иметь с ней такие вот отношения – все равно что быть частью самых глубинных процессов космоса. Но по какой-то причине я чувствую, что у меня в груди образуется темная трещина. Почти незаметная, не толще волоса, но очень не хочется, чтобы она расширялась. Возможно, это все из-за ее ультиматума. «Вот такие дела. Я говорю тебе это в последний раз». Но что она хочет от меня?

Глупо сейчас переживать по этому поводу. Я лежу в объятиях своей толстой и прекрасной подруги на чистейших простынях. Рядом на тумбочке есть виски. Жизнь прекрасна. Забудем о неприятностях. Выпьем, и пусть время несет их туда, куда оно уносит все остальное.

Глава 4

Ладно, согласен, возможно, я действительно пью чуть-чуть больше, чем чуть-чуть, но я не считаю себя алкоголиком. Это не зависимость. Это просто хобби: старый, добрый способ веселиться. Однажды я сказал это Дженнифер Джоргенсон, чопорной и набожной однокласснице, и она ответила:

– А мне, чтобы развеселиться, алкоголь не нужен. Я ей на это сказал:

– А мне, чтобы развеселиться, не нужно кататься на американских горках, но я же катаюсь.

Это проблема номер один всяких программ типа «Школа против наркотиков и алкоголя», которые в вас впихивают, начиная с младших классов. Никто никогда не признается, что алкоголь или наркотик – это весело, поэтому все доверие к таким программам тут же испаряется. Каждый в школе – за исключением Дженнифер Джоргенсон, – считает все это фуфлом еще большим, чем силиконовые сиськи у жены телеевангелиста.

Я заполнял опросники в интернете, которые, якобы, должны определить алкоголик вы или нет. Вы пьете алкоголь по утрам, до завтрака? Вас раздражает, когда окружающие говорят вам, что вы пьете слишком много? Вы пьете в одиночку? И все типа того.

Во-первых, я, конечно, иногда пью по утрам, но не потому, что у меня есть такая потребность. Это мой способ внести разнообразие в жизнь. Я праздную начало нового дня, а если ты не можешь этого делать, тогда уж лучше завернуться в простыню, сложить на груди ручки и начать изучать крышку гроба. Изнутри.

Во-вторых, кого не выбесит, если его станут попрекать за выпивку? Допустим, ты выпьешь кружку пива, а мать унюхает и вместе с отчимом начнет игру в «плохой-хороший полицейский», только без хорошего, конечно. Это что, кому-то нравится?

И в-третьих, почему плохо пить в одиночку? Я же не какой-то там забулдыга, который в одно лицо пьет дешевый одеколон за автобусной остановкой. Иногда, если ты под домашним арестом и уже задолбался смотреть телик или играть в комп, пара банок коктейля может спасти от буйного помешательства. Или, например, у всех твоих друзей комендантский час по вечерам, и ты плетешься домой где, сидя на подоконнике с айподом, выпиваешь еще три или четыре банки пива перед сном. Что в этом плохого?

Все дело в том, что́ именно стоит за твоей выпивкой, понимаете? Если ты настроен страдать: «О, горе мне, моя девушка меня бросила, и Господь меня покинул», и заливаешься «Олд Гранд-дэд»[10] до такой степени, что голова не держится и подбородок прилип от груди, тогда да, ты алкоголик. Но это не мой случай. Я пью не для того, чтобы что-нибудь забыть, в чем-нибудь себя оправдать или убежать от чего-то. От чего мне бежать? Нет, все, что я делаю, когда выпиваю, наполнено созиданием. И не только расширяет мои горизонты, но и, между прочим, имеет просветительскую ценность. Когда я выпиваю, я словно вижу другие измерения этого мира. Я лучше понимаю своих друзей. Я глубже чувствую музыку и открываюсь ей. Я начинаю фонтанировать идеями, из меня экзотическим салютом сыплются слова, которые я никогда не знал. Когда я смотрю телик, я сам сочиняю диалоги, и они даже лучше тех, которые хотел написать сценарист. Я полон сострадания. Я весел. Я просто раздуваюсь от красоты господа и чувства юмора.

Правда в том, что я – пьянь господня.

Если вы не слышали, то это песня Джимми Баффетта, «Пьянь господня». Она о чуваке, который напивается так, что в нем просыпается любовь ко всему миру. Он чувствует нереальную гармонию с природой. И ничего не боится, даже самых опасных вещей вроде гигантского медведя Кадьяк[11], который преследует его в пьяных видениях.

Мой отец – мой настоящий отец, а не Гич, отчим-идиот, – любил Джимми Баффетта. Именно любил. «Маргаритавилль», «Субботний вечер в Ливингстоне», «Притяжению вопреки», «Мы с пьяницей знаем», «Почему б нам не выпить и не потрахаться» – мой отец заслушал эти записи до дыр. Я до сих пор ощущаю приятное тепло, когда слышу их.

С отцом я впервые попробовал алкоголь. Еще до развода родителей, то есть когда мне было не больше шести. Мы пошли на старый стадион к ярмарочной площади – новый, в Бриктауне, тогда еще не построили – на матч младшей бейсбольной лиги. Нас было четверо: я, отец и два его товарища, Ларри и Дон. Я все еще отлично помню этих мужиков. Веселые они были. Такие большие и шумные.

Мой отец тоже был большим – он строил дома. Красивым? Он был как Джордж Клуни, только со щелкой между передними зубами, такой же, как у меня сейчас. Хотя я тогда был совсем мелким, я чувствовал себя настоящим мужиком в обществе этих дядек. Они дразнили судью, глумились над командой противника, а игроков из команды Оклахома-Сити называли «ребятами». И в руках у них были высокие холодные банки с пивом.

Боже, как мне хотелось попробовать это пиво. Мне хотелось выпить, вскочить ногами на сиденье и заорать во всю мощь своих легких. И не важно было, что орать, мне просто хотелось, чтобы мой голос звучал вместе с голосами этих мужчин. В конце концов я так достал своего отца, что он дал мне хлебнуть из своей банки.

– Только один глоток, – сказал он, и Ларри с Доном запрокинули головы и захохотали. Но я им показал. Я залпом проглотил почти полбанки, прежде чем отец отобрал ее у меня.

Все они снова расхохотались, и Дон сказал:

– Ах, ты, засранец, Саттер. Самый настоящий засранец.

И отец добавил:

– Это точно. Абсолютно! Ты мой самый настоящий засранец.

Он похлопал меня по плечу, а я прижался к нему. Не скажу, что я захмелел, но на душе было тепло. Я любил тот стадион и всех, кто сидел на трибунах, любил старый добрый Оклахома-Сити, видневшийся вдали, его высокие здания, такие теплые и уютные в сумерках. Вырвало меня только на седьмой подаче.

В отличие от Дрю Бэрримор я не пристрастился к выпивке в начальных классах и не начал нюхать кокаин на дискотеках еще до того, как выросли волосы на лобке. Нет, до седьмого класса я выпивал понемножку да и после пил не каждый день.

В продуктовых магазинах Оклахомы продают слабенькое пиво крепостью три и два. Так что я делал: складывал бумажный магазинный пакет, засовывал его в штаны и шел в гастроном. Там я небрежно подходил к полкам с пивом и, когда никто не видел, быстренько вытаскивал пакет и совал в него упаковку из шести банок. Потом, с лучшим своим ангельским выражением на лице шествовал через центральный выход с пакетом под мышкой, притворяясь, будто только что рассчитался за «Графа Чокулу»[12] или «Фиг Ньютон»[13].

Для меня и моего лучшего друга, Рикки Мелинджера, это почти на месяц стало обычной практикой. Мы тырили из магазина упаковку, выпивали ее в бетонной дренажной канаве, а потом давали доберману погоняться за нами.

Доберман был огромной, уродливой собакой со свирепым взглядом. Он правил на трех участках. Как-то раз мы допивали пиво и, подняв головы, увидели его на кирпичной стене. Он сидел там и, как страшная гаргулья, наблюдал за нами. За долю секунды до того, как он спрыгнул, мы бросились бежать. Он без труда догнал нас. Я буквально ощутил его зубы на своих подошвах, прежде чем влез на забор. Это было круто.

После, разделавшись с пивом, мы всегда проходили мимо его владений, а он, с выпученными глазами, брызжа слюной, кидался на нас из ниоткуда. Позже я поспорил с Рикки на пять долларов, что он очканет зайти на участок добермана и дотронуться до кованой ограды вокруг бассейна. Рикки допил свое пиво и сказал:

– Гони деньги, чувак.

Это был цирк! Рикки добрался почти до середины двора, когда доберман вылетел на него из-за угла. Рикки подорвался с места и рванул к калитке, а лицо у него было, как у Маколея Калкина. Челюсти собаки клацали прямо у него за спиной. Он пытался перепрыгнуть через ограду, но зацепился за пики и повис. И тогда я увидел: доберман лаял и лязгал зубами у щиколоток Рикки, но так и не цапнул его. Он мог запросто оттяпать Рикки полноги, но не делал этого, потому что, как и мы, всего лишь развлекался, не более.

Это разрушило чары. Мы поняли, что старина доберман совсем не злобный, а он понял, что мы поняли. Мы продолжали пить пиво в дренажном желобе, только теперь пес сидел вместе с нами и позволял гладить себя по голове. Был сентябрь, сезон охоты той собаки. Наши родители не знали, где мы, да их это и не парило. Прекрасное было время.

Глава 5

Я познакомился с Рикки в четвертом классе, и с тех пор мы всегда вместе. Он германо-азиат. Предки его отца были немецкими иммигрантами, а матери – выходцами из Малайзии, из Куала-Лумпура, кажется. Отец Рикки, Карл, служил во флоте, в то время родители и познакомились. Если кто-то считал, что в этой семье большой суровый немец будет командовать маленькой и робкой азиаткой, то он ошибался. На самом деле его отец такой же рохля, как и сам Рикки, и еще, кажется, гей. Я не говорю ничего, что бы мне не рассказывал сам Рикки.

Его мама действительно маленькая – ростом не более пяти футов[14], – но вот робкой ее не назовешь. У нее высокий резкий голос, как у расстроенного банджо, и любой, кто проходит мимо их дома, обязательно слышит, как она пилит беднягу Карла за какую-нибудь мелочь, типа не выключал воду, пока чистил зубы. А когда она по-настоящему входит в раж, начитает верещать так, что невозможно понять ни слова.

Рикки больше похож на азиата, чем на немца, и девчонки считают его ужасно милым. Но он убедил себя в том, что с ним никто не хочет встречаться. Признаю, иногда девушки бывают с ним снисходительны, как, например, Кайла Путнам, которая как-то сказала, что ей хочется засунуть его в сумочку и там носить, но помимо таких есть еще куча других девчонок.

Главное, я в жизни не встречал такого приколиста, как он. А еще он очень умный парень. Может, по его оценкам этого и не скажешь, но они такие только потому, что он особо не утруждается. Если бы он учился по-настоящему, у него была бы твердая четверка. У него такой словарный запас, что мне надо выучивать из Интернета хотя бы по слову в день, чтобы за ним угнаться.

Я постоянно напоминаю ему о его многочисленных талантах, но разве он хоть раз взял на себя труд самоутвердиться и пригласить кого-нибудь на свидание? Нет. У него всегда находится какая-нибудь отговорка: то она слишком высокая, то слишком зациклена на себе, то расистка. Ладно, насчет расисток я понимаю, но хоть раз в жизни надо сказать себе: «Эй, это же старшая школа! Мне нужна подружка для практических занятий по девчонкам».

Ирония заключается в том, при всей его ситуации с девушками, он еще пытается давать мне советы насчет Кэссиди.

– Знаешь, чувак, – говорит он, – ты сам все портишь. В том смысле, что не трудно приехать вовремя и отвезти свою девушку на стрижку.

– Ну, с этим уже ничего не поделать. Фарш невозможно провернуть назад. Меня больше волнует то, что я не понял, что она от меня хочет ради того, чтобы спасти наши отношения.

– Ты что, совсем не слушал?

– Я думал о другом.

Рикки качает головой.

– Чувак, будь я на твоем месте, я бы впитывал в себя каждое слово. – Он абсолютно серьезен. Иногда я спрашиваю себя, а не влюблен ли он часом в Кэссиди.

– Нельзя впитывать каждое слово, – говорю я. – Их слишком много на конкретный момент времени. Можно понять только общий смысл сказанного.

Рикки открывает еще одну банку пива. Сегодня вечер пятницы, мы сидим на капоте моей машины на парковке, что на Двенадцатой улице.

– Если бы у меня была девушка, я бы вслушивался в ее слова, как в церкви, будто она читает проповедь, а я ее прихожанин.

– Да ты обкурился!

– Да ни фига. Просто я лучше всех в мире умею слушать.

В его словах огромная доля истины. Он действительно внимательно выслушивал меня, когда я нес свой бред.

– Так почему бы тебе не пригласить Алису Норман? Она ведь тебе нравится, да?

Он провожает взглядом проезжающий мимо «Мустанг», старую, но очень крутую тачку с откидной крышей, – такие были в моде лет тридцать назад.

– Нравится, наверное, но она же, похоже, почти помолвлена с Денвером Куигли.

– И что? Все равно пригласи ее. Девчонки – существа непостоянные. Они не расстаются с парнем, чтобы потом сидеть в одиночестве и ждать, когда кто-нибудь еще пригласит на свидание. Они держат его возле себя, пока не убедятся, что ими еще кто-то интересуется. Вот тогда прежний парень получает от ворот поворот, а новый – объятия и поцелуи. Поверь мне.

– Точно. Ты давно видел Куигли? Он же троглодит. Я только скажу Алисе пару слов, а он сделает из меня отбивную. Меня придется с асфальта соскребать.

– Это отговорки. – Я отпиваю пива и догоняюсь глотком «V.O.» – Знаешь что? Я от них устал. Вот. Сегодня знаменательный вечер. У тебя будет девушка.

– Да пошел ты.

– Нет, я серьезно. Думаешь, что можешь вечно быть третьим лишним у нас с Кэссиди? Это нелепо. Давай, лезь в машину.

– Зачем? Что у тебя на уме?

– Девушки, вот что. Они повсюду. – Я машу рукой в сторону Двенадцатой улицы. – Это вечер пятницы, чувак. На улице полно девчонок. Они в каждой машине, ну, не в каждой, через одну. Высокие, тощие, толстые, с большими сиськами, с маленькими, блондинки, брюнетки, рыжие, с огромными задницами, с крохотными, с ладошку, попками. И знаешь, чего они хотят? Парня, чувак! Вот чего. А теперь садись в машину.

– Сиськи и задницы, говоришь? Да ты настоящий романтик, Саттер. Романтичнее не бывает.

Пусть он и полон сарказма, но в машину он садится. Он знает, что старина Саттер всегда принимает близко к сердцу его проблемы.

Факт остается фактом, я действительно романтик. Я влюблен во всю женскую половину человечества. Жаль, что встречаться можно только с одной, но если таковы правила, я благодарен за ту, что у меня есть, и желаю того же своему лучшему другу.

Глава 6

Сегодня на Двенадцатой улице оживленно. Я не преувеличивал: девчонок там действительно тьма. Но я придирчив. В конце концов, мы ищем девушку для Рикки, парня, с которым мы в пятом классе играли в «Лигу справедливости». Тогда он прикрывал мне спину, а сейчас – я ему.

– Только не ставь меня в дурацкое положение, ладно? – просит он.

– А когда я ставил?

– Тебе все случаи перечислить? – Он достает косячок и чиркает зажигалкой.

– Чувак, ты что творишь? – Я ничего не имею против травки, но считаю, что она не способствует установлению хороших взаимоотношений.

– Не хочешь – не кури, – говорит он и глубоко затягивается.

– Полегче с этим, ладно? Я не хочу, чтобы ты отморозился и уплыл в неведомые земли, к чертям собачьим, когда у нас в тачке будет полно девчонок.

Он выдыхает клуб дыма.

– Не беспокойся. Я буду общителен и весел.

– Да, конечно. Не знаю правда, какой девушке понравится беседовать о превращении бога в объект купли-продажи или о чем ты там вещал в прошлую субботу?

– Вопрос был такой: что случилось бы, если бы вдруг обнаружилось реальное, физическое существование бога? В смысле, что, наверное, началась бы битва за исключительные права, дикая конкуренция между каналами: по кабельному его показывать или по спутниковому? Затем начались бы маркетинговые исследования. Запустили бы рекламу из серии: «Позвоните господу сегодня и целый месяц общайтесь с ним за $19,95. Звоните Отцу, Сыну и Святому духу – всего за $24,95!»

– Точно, – хмыкнув, говорю я. – А если ты не сможешь оплатить счет, они придут и отрежут тебе связь с господом.

– Видишь, чувак, – говорит Рикки, – это же интересная тема!

Я должен признать, что он прав.

– Но все-таки, то, что мы с тобой считаем интересным, не обязательно найдет отклик в женской душе.

– Да знаю. Ты что, думаешь, я мормон?

Нет времени обсуждать этот вопрос. По соседней полосе, медленно обгоняя нас, едет огромный внедорожник, полный девчонок. Я никого из них не узнаю, но блондинка на заднем сиденье быстро опускает стекло, на мгновение выставляет свои сиськи и начинает умирать от хохота.

У Рикки загораются глаза:

– Эй, ты это видел?

– Ага, видел. Показал ей большой палец.

– Не дай им уйти! Езжай за ними.

– Расслабься, чувак. Они не местные.

– И что?

– А то, мы можем ехать за ними хоть всю ночь, а они так и не остановятся. Знаешь, зачем такие девчонки показывают тебе сиськи? Они прутся от мысли, что у парней сразу на них встает. Тебе нужен кто-то более естественный.

– Она показалась мне вполне естественной.

– У нее ми-ми-мишная прическа.

– Я не смотрел на ее прическу.

Рикки чуток обижен на меня за то, что я не поехал за джипом, но это не серьезно. Я его знаю. Он хочет, чтоб мы ехали за ними только по одной причине: знает, что ничего не будет. Это просто притворство – никакого реального шанса ни склеить девчонку, ни получить отказ. Но он у меня так просто не отделается, не в этот раз.

Мы пару раз проезжаем Двенадцатую улицу из конца в конец, но нам не везет. Неожиданно сзади мне начинают мигать фарами – это маленькая золотистая «Камри» Тары Томсон. На светофоре Тара высовывается из окна и кричит, чтобы я съезжал на парковку перед зданием «Коноко». Многообещающая встреча. Я хорошо знаю Тару, мы вместе ходим на английский, – она не очень подходит для Рикки, а вот ее подружка, Бетани Маркс, – самое то.

Тара и Бетани почти всегда вместе. Они – средненькие: не суперсексуальные и не суперпопулярные, но и не какие-нибудь там замухрышки. Играют в софтбол. Тара – крашеная блондинка, невысокая и коренастая, но это ее не портит. Бетани – брюнетка, она стройнее и у нее обалденно длинные ноги, на фоне которых тело кажется непропорционально коротким. Зато сиськи шикарные. Ее единственный недостаток – то, что нос часто выглядит немного сальным. То, как она держится с Тарой напоминает мне нас с Рикки. Она поспокойнее, и рядом с общительной подругой ее почти не замечают, однако она заразительно смеется, и вообще, по чесноку, обе девчонки очень компанейские.

Я подъезжаю к ним со стороны Тары и опускаю стекло.

– Саттер, – говорит она, – ты-то мне и нужен. Знаешь, где можно достать пива?

– Пива? А разве у вас, девочки, не спортивный режим?

– У нас праздник. Мама наконец-то выпнула из дома моего отчима. – Обе хохочут.

Я предлагаю им припарковаться и говорю, что знаю, чем им помочь.

– Прошу ко мне в офис. – Я подвожу их к багажнику, поднимаю крышку и пред их взором предстают драгоценные залежи пива. Мы застелили багажник пленкой, насыпали на нее сухой лед, разложили банки с пивом в несколько рядов и сверху насыпали еще льда.

– Ну, парни, вы даете, – говорит Тара.

– Собрались прокатиться по Бриктауну, – поясняю я. Понятно, что мы никуда не собирались, но сейчас – все возможно. – Поехали с нами?

Бетани говорит:

– Мы едем к Мишель. Я ей говорю:

– Я готов праздновать изгнание чужого отчима, раз уж мама никак не выпнет моего.

Таре этих слов достаточно.

– Ну тогда не стой просто так. Открой мне пиво.

Я даю ей банку. Мне даже не приходится особо ухитряться, чтобы посадить Бетани вместе с Рикки на заднее сиденье, потому что Тара направляется прямиком к переднему. Не сложно догадаться, что Кэссиди не понравился бы такой расклад, увидь она нас, но Кэссиди сейчас в кино со своими подружками, и, к тому же, это все для того, чтобы свести Рикки с Бетани.

– Итак, вперед! – говорю я и завожу двигатель. – И к черту всех.

Глава 7

Бриктаун – это район развлечений в Оклахома-Сити. Назван так потому, что и здания, и даже улицы его из кирпича. Когда-то это были склады или что-то типа того. Сейчас здесь полно баров, ресторанов, концертных залов и спортивных арен, кофеен и многозальных кинотеатров, есть даже бейсбольный стадион. Можно покататься на речных трамвайчиках по каналу – он тянется между двумя рядами зданий, как река по дну каньона. Катание на трамвайчике не очень вдохновляет, но девчонкам это почему-то кажется романтичным. Теперь моя главная задача – придумать, как отправить Рикки и Бетани в плавание вдвоем, пока я выгуливаю Тару где-нибудь еще.

Я контролирую, чтобы по дороге у девчонок не кончалось пиво, и для начала мы просто катаемся мимо баров и ресторанов. Рикки ведет себя тихо. Он из тех, кто на первый взгляд кажется робким, но при более близком знакомстве превращается в самого настоящего приколиста. Рикки мастер пародировать кинозвезд, учителей, одноклассников. Я его на это подзуживаю, и вскоре девчонки начинают просто угорать от смеха. Он абсолютно точно копирует Денвера Куигли, и Бетани чуть ли не писается от хохота.

– А давайте прокатимся на трамвайчике? – говорю я так, словно эта идея только что пришла в мне голову.

Дважды повторять не приходится. Девочки обеими руками «за».

Парковка находится в дикой дали от канала, и мы идем пешком, по пути прикалываясь над прохожими, и ржем во все горло. На пристани я говорю Рикки, чтобы он купил билеты для себя и Бетани, а я возьму на себя и Тару. Но, когда мы подходим к окошку кассы, я выдаю:

– Ой, подожди. Я забыл бумажник в машине. Балбес Рикки предлагает одолжить мне денег, но я отказываюсь:

– Нет, чувак. Идите вдвоем. Мне что-то не нравится, что мой бумажник лежит в машине на темной парковке. Встретимся тут через полчаса.

Он с подозрением косится на меня, но деваться ему некуда: трамвайчик вот-вот отойдет от пристани. Бетани хочет, чтобы Тара пошла с ними, но я хватаю ее за руку и говорю:

– Нет, ты со мной. Не хочу в одиночестве пилить до парковки.

Мы желаем им приятного путешествия, и трамвайчик отплывает. Они хорошо смотрятся вместе, даже несмотря на то, что Бетани на целых три дюйма выше Рикки. Когда трамвайчик отходит довольно далеко, я предлагаю Таре купить мороженого, и она восклицает:

– Думала, ты забыл бумажник в машине. На что я говорю:

– Только что вспомнил, что переложил его в другой карман.

Она оглядывает меня и усмехается.

– А ты коварный.

– Я не коварный. Я Купидон собственной персоной. Из них получается милая парочка, тебе не кажется?

– Ага, – говорит она, – кажется.

Мы идем за мороженым, но по дороге передумываем и решаем зайти в бар. Нам отказывают в четырех местах, и я решаю, что нам ничего не остается, как вернуться к машине, взять по паре пива и выпить в Ботаническом саду.

– А там не страшно ночью? – спрашивает Тара.

– Ты же со мной, – говорю я.

Я складываю банки в пластиковый пакет, и мы идем в сад. Здесь просто красота. И погода замечательная, как раз для легкой куртки. Сверху на нас смотрят городские огни, вес пива, оттягивающий руку, наполняет душу удовлетворением, как будто обещает кучу всяких приятностей впереди.

Единственный недостаток в Ботаническом саду – то, что вечером здесь можно напороться на бомжа. Мы и напарываемся. Тара вцепляется мне в руку и прячется мне за спину. Однако этот тип выглядит совсем не страшным. Одет он типично: вытертая бейсболка, грязные, давно не стиранные, штаны и куртка из секонд-хенда. Его лицо будто сделано из кожи старой кетчерской перчатки.

Я протягиваю ему пятерку, и он, благодарный до ужаса, приподнимает бейсболку и смотрит на меня, как на юного лорда. После того как он уковылял прочь, Тара заявляет, что она против того, чтобы давать бродягам деньги.

– Он купит на них бутылку, – добавляет она.

– Ну и пусть.

– Тогда дал бы ему пива.

– Шутишь? У нас всего по две банки на нос. Пусть сам себе покупает.

* * *

Дорожки Ботанического сада вьются между рощицами из деревьев разных видов, пересекают речки и пруды. В одном конце стоит Хрустальный мост, который вообще-то не мост, а большая циллиндрическая оранжерея для экзотических растений. Там даже есть одно из тех больших вонючих растений, которое цветет раз в три года и воняет, как разлагающийся труп. Мне еще не приходилось бывать в саду вечером, но, когда с тобой рядом девушка, нужно держаться так, будто ты здесь завсегдатай – не для того, чтобы произвести впечатление, а чтобы она просто чувствовала себя в безопасности.

Короче, мы прогуливаемся по дорожкам, пьем пиво и болтаем, и Тара рассказывает о своей матери и об отчиме, Кервине.

– Кервин? – спрашиваю я. – То есть его на самом деле зовут Кервин?

Она говорит:

– Представляешь, да?

Сначала история кажется забавной. Кервин тот еще тип. Во-первых, он страшный лентяй, бреется только два раза в неделю, вечно сидит перед теликом в нижнем белье и круглосуточно смотрит канал «Еда». Он разбрасывает свои носки по спальне и пердит при подругах матери. А еще он прославился тем, что ест обеды-полуфабрикаты, пока сидит в сортире и откладывает личинку.

– Ну, не знаю, – говорю я. – Мне он нравится.

– Он бы тебе не понравился, если бы ты жил с ним. – Она отпивает из банки.

– Мой отчим – чертов робот.

– Сначала Кервин был не так уж плох. Наверное, тогда он мне даже нравился. Они с мамой поженились, когда мне было лет девять, и я думала, как классно, что он такой неряха. Бывало, мы лежим все в кровати – мама, он, моя младшая сестренка и я – и он рассказывает нам всякие истории, а потом командует: «Прячьтесь под одеяло! Я собираюсь испортить воздух». Мы прятались под одеяло, и он пукал. Это выводило маму из себя, а мы с сестрой хохотали, будто это была офигеть какая шутка. Наверное, когда я была маленькой, он казался мне лучшим парнем на свете. Если не принимать во внимание его пердеж, он всегда смешил маму. Мы были очень счастливы.

Рядом с Хрустальным мостом есть небольшой амфитеатр, обращенный к эстраде в центре пруда. Мы спускаемся на несколько рядов и садимся там.

– А что было дальше? – спрашиваю я. – Один пук оказался лишним?

Она смеется.

– Более чем один. – Она замолкает, глядя на пустую сцену. – Все дело в болеутоляющих.

– В болеутоляющих? Типа «Викодина» или чего-то в этом роде?

– Хуже. «Оксиконтин».

– Жесть.

– Знаю. Сначала он принимал «Лоритаб». У него болела шея после автоаварии. Теперь у него в комоде лежит носок, набитый «Оксиконтином», а он думает, что мы с мамой об этом не знаем. И дело сейчас совсем не в боли.

– Ну, – говорю я, – боль бывает разная, не только физическая.

– Наверное. Но он совсем не умеет себя ограничивать. Слишком много ест, слишком много пьет, слишком много пердит. Он слишком часто принимает «Оксиконтин», а потом бродит по дому, что-то неразборчиво бормочет под нос и лезет с обнимашками и поцелуями.

– Хочешь сказать, что он по-настоящему хотел поцеловать тебя? С языком и прочее?

Она брезгливо морщится.

– Фу, нет. Кажется, он думает, что мне все еще девять, и пытается поцеловать в щечку, или начинает в шутку бороться, как когда я была маленькой.

– Может, он любит тебя?

– Я тебя умоляю. Он ходячая проблема. Не держится ни на одной работе. Напивается до потери пульса. На мамин день рождения встал пораньше, чтобы приготовить ей завтрак, и чуть не сжег весь дом. Вот это и стало последней каплей.

– Жалко.

– Ничто не вечно, – говорит она, и ее голос дает трещину. – Ты думаешь, что все так и будет дальше продолжаться. Думаешь: «Вот то, за что можно держаться», но все это неизбежно куда-то исчезает.

Очевидно, она не настолько счастлива от того, что ее мать и отчим расходятся, какой хочет казаться. Она привязана к этому старому пердуну, только отказывается себе в этом признаваться.

– Вот поэтому я никогда не выйду замуж, – говорит она. – Какой в этом смысл?

Огромная слеза выкатывается из уголка ее глаза. Не думаю, что она пьяна настолько, чтобы впасть в плаксивость, хотя, возможно, для того, чтобы эмоции вырвались наружу, много и не надо.

Мне хочется утешить ее. Хочется сказать: «На свете есть много постоянного. Ты встретишь отличного парня – такого, который не будет все время пердеть, – и вы поженитесь и будете жить вечно», только я сам не верю в эту сказку.

Поэтому я говорю:

– Ты права. Ничто не вечно. И держаться не за что. Нет ничего. Но в этом ничего страшного. Это даже хорошо. Это как смерть стариков. Они должны умирать, чтобы освободить пространство младенцам. Ты же не хочешь, чтобы мир переполнился одними стариками, правда? Представь: дороги будут забиты машинами, двадцатилетними четырехдверными «Бьюиками-Лесабрами», с древними, высохшими водилами за рулем, которые тащатся со скоростью три мили в час и, путая педали тормоза и газа, въезжают в зеркальные витрины аптек. – Она смеется, но в ее смехе слышится грусть. – Ведь ты же не захочешь, чтобы такое длилось вечно, – продолжаю я. – Взять хотя бы моих предков. Если бы они все еще были женаты, мой отец – настоящий отец – до сих пор обитал бы в крохотной халабуде на две спальни, в которой мы тогда жили. Он продолжал бы, обливаясь потом, ремонтировать деревянные развалюхи. Зато теперь он, можно сказать, более чем успешен. Видишь вон то здание «Чейз», самое высокое? – Она кивает и отпивает пива. – У моего отца офис на самом верху. Видишь вон то освещенное окно в центре? Это его кабинет, он там полуночничает.

– Ого, – говорит она. – Ты там был?

– Естественно, был. Тысячи раз. Оттуда видно далеко, аж до Нормана.

– Давай прямо сейчас пойдем туда?

– Нет, сейчас нельзя. Он слишком занят. Я сам должен заранее договариваться о встрече.

– Чем он занимается?

– Крупными финансовыми операциями. Заключает одну сделку за другой.

Мы оба сидим и смотрим на этот свет в верхнем этаже самого высокого здания Оклахома-Сити. Холодает, из темноты доносятся какие-то звуки. Тара сжимает мою руку.

– Что это?

– Ничего, – отвечаю я.

Но я и сам чувствую себя ужасно уязвимым, как будто некое зло действительно подкрадывается к нам: орда пускающих слюни зомби или что-нибудь похуже, чему я даже не могу придумать названия.

– Может, пора возвращаться? – говорит она.

– Точно, пора.

Глава 8

Мы опаздываем, но Рикки даже не думает на нас злиться. Они с Бетани сидят плечом к плечу на скамейке у воды и хихикают, как пара первоклашек на кукольном спектакле, и им обоим плевать, вернемся мы или нет.

На обратном пути Бетани болтает больше, чем обычно – я никогда не слышал, чтобы она так много говорила. Она взахлеб рассказывает, как здорово Рикки комментировал их путешествие, и что это было как на аттракционах в Диснейленде, и какие интересные истории он сочинял об окружающих. Она хохотала так, что ее чуть не вырвало. Еще бы, сочинять истории о людях для нас с Рикки – обычное дело, правда, кое-что из рассказанного он стырил у меня, но это не беда. Мой план сработал идеально. У Саттермена опять все получилось. Я так горд собой, что даже не обращаю внимания на то, что за нами по Двенадцатой улице неотрывно следует какая-то машина.

Мы только добрались до машины Тары, а Рикки и Бетани ведут себя как пара. Хотя и не похоже, что на парковке Рикки обнимет ее и осчастливит долгим, мокрым поцелуем. Ну хоть не облажался напоследок.

– Все было круто, – говорит он, – давайте как-нибудь сгоняем еще куда-нибудь.

– Это было бы замечательно, – говорит Бетани, сияя.

– В следующую пятницу было б зашибенно, – добавляю я.

Друг еще нуждается в моей помощи, чтобы скрепить сделку.

– В пятницу идеально, – говорит Бетани. – Встретимся в школе.

– О, он до этого тебе еще позвонит, – говорю я, и на этот раз Рикки быстро подхватывает:

– Да, я тебе позвоню.

Она мило и робко улыбается ему и говорит:

– Хорошо, – и ныряет в тарину «Камри».

Позади, футах в пятнадцати, остановилась та самая машина, что ехала за нами по Двенадцатой, но я все еще не обращаю на нее особого внимания. Я по-дружески обнимаю Тару и говорю, что у ее мамы, надеюсь, все будет в порядке. А в следующее мгновение, к моему изумлению, она обхватывает меня руками, сдавливает, как тюбик с зубной пастой, и прижимается щекой к моей груди.

– Я так рада, что мы случайно встретились, – говорит она. – Спасибо за пиво и за то, что выслушал все мои эти дурацкие проблемы, дал мне совет, ну и вообще.

Я глажу ее по волосам и говорю:

– Всегда пожалуйста.

Именно в этот момент позади меня хлопает дверца той тачки. Я поворачиваюсь и вижу – не поверите – Кэссиди. Оказывается, все это время за нами ехала машина ее подружки Кендры.

– Привет, Саттер, – говорит Кэссиди, причем совсем не дружелюбно.

– Привет, – отвечаю я, выпутываясь из объятий Тары. – Ну как, вам понравился фильм? Было весело?

Она стоит передо мной, скрестив руки на груди.

– Да, но не так весело, как тебе.

– Хм, да. Мы тут угостили девочек пивом. Сейчас, когда Бетани рядом, я не могу рассказать ей о своем плане свести Рикки с какой-нибудь девчонкой. На лице Кэссиди появляется тот самый взгляд.

– Ага, ясно. Я видела, как вы тут обжимались.

– Ничего такого не было. Тарина мать выпнула из дома ее отчима, и они праздновали это событие, и…

Кэссиди поднимает руку, заставляя меня замолчать.

– Ничего не хочу слышать. Я просила тебя только об одном: всего лишь брать в расчет мои чувства, когда ты что-то делаешь. Хотя бы один раз поставить чувства другого человека выше своих. Это все, о чем я просила. О такой мелочи. Но ты даже не вспомнил об этом. Ты на такое просто не способен.

Ага. Так вот, значит, чего она от меня хотела!

– Конечно, способен, – говорю я. – Я способен на такое. – Вообще-то, я не уверен, что способен, но сейчас, когда я в курсе, чего она от меня хочет, я полон решимости попробовать.

Только она не верит.

– Поздно, Саттер. – Она открывает дверцу машины. – Ты безнадежен.

– Вовсе нет, – говорю я. – Я не безнадежен. Она садится в машину, хлопает дверью и поднимает стекло.

– Что с ней такое? – спрашивает у меня из-за спины Тара.

– Большие надежды, – отвечаю я. – Я не оправдал ее ожидания.

Глава 9

У меня нормальная работа. Вы ведь знаете, что такое нормальная работа, да? Это работа, которую вы ненавидите время от времени, а не постоянно. Я складываю рубашки в магазине «Элегантная мужская одежда» мистера Леона на Истерне. Вообще-то я складываю рубашки, чтобы чем-то себя занять. На самом деле, я продавец, но покупателей в магазине очень мало. Кто сейчас пойдет к мистеру Леону, когда можно поехать в большой торговый центр? Прошлым летом у нас было четыре магазина, сейчас осталось только два. Когда магазин мистера Леона перестанет приносить прибыль и обанкротится – вопрос времени. Умрет и исчезнет с лица Земли. Как забегаловка «Тако», которая когда-то находилась по соседству.

Но отсутствие покупателей – это не то, что я ненавижу в своей работе. Честно, меня даже бросает в дрожь при мысли, что в любой момент может зазвенеть дверной колокольчик. Ага, у нас над дверью до сих пор висит колокольчик.

У мистера Леона два типа покупателей: старики, которым нравится одеваться в то, что лет десять назад вышло из моды, и молодые, едва за двадцать, менеджеры по продажам. Самое забавное, что мурашки у меня бегают именно от этих молодых парней.

Однажды я смотрел документальный фильм о каком-то племени дикарей, что живет в южно-американской сельве. Они были такими крутыми. У них не было никакой одежды, кроме крохотного лоскутка, прикрывающего их «хозяйство» – кстати, и у женщин тоже, – свободные и дикие, они бродили по лесу, плели корзины, стреляли в туканов из духовых трубок – в общем, все в таком роде. Но тут к ним стала подкрадываться цивилизация, и вы узнаете, что, оказывается, теперь они носят футболки и старомодные полиэстеровые рубашки, напоминая маленьких пьянчужек. Видишь это, и сердце кровью обливается.

Это племя мне и напоминают молодые парни. Еще недавно они были подростками, свободными и дикими, бешено гоняли на своих великах, прыгали по лестницам на скейтах, ныряли с утесов в озеро Тенкиллер. Теперь они приходят в магазин мистера Леона в своей рабочей одежде – в костюмах, – но их тела еще не обросли мясом настолько, чтобы заполнить костюм целиком: брючины обвиваются вокруг тощих щиколоток, воротники рубашек торчат на три дюйма от шеи, пиджаки топорщатся на спинах. Их волосы уложены муссом, кожа вокруг носа и рта обсыпана прыщами от стресса, потому что они теперь работают на настоящей работе и сами оплачивают свои счета.

И знаете что? Это печалит меня гораздо больше, чем те чуваки из джунглей, потому что я знаю, этот мир поджидает и меня. Я уже должен надевать слаксы, накрахмаленные рубашки и галстуки на работу. Реальный мир надвигается, вгрызается в меня, как бульдозер – в тот тропический лес.

Зато я умею продавать. Если бы я захотел, я бы легко уболтал девять из десяти этих салаг купить какой-нибудь из наших старомодных, прямо из семидесятых, пастельных выходных костюмов. Мода возвращается, сказал бы я им. В нем вы похожи на Берта Рейнольдса, не хватает только усов.

Но это не то, чем я хочу заниматься. Не хочу целыми днями впаривать людям ненужное барахло. Если бы нашлось нечто, во что я смог бы поверить – какой-нибудь абсолютно новый продукт, сохраняющий озоновый слой, или что-то в этом роде, – из меня получился бы чертовски клевый продавец.

Но магазин мистера Леона – это все, что у меня есть в данный момент. На эту работу меня устроил мой отчим, Гич. Так-то я хотел работать в психушке, но туда очень трудно устроиться, а Гич страшно гордился своими связями в деловом мире и вообще не хотел меня слушать.

– Я работал продавцом с четырнадцати, – хвастается он. – А собственное дело по поставкам сантехнического оборудования открыл в тридцать пять.

Сантехническое оборудование. Большое дело!

Складывание рубашек, тем не менее, дает мне достаточно наличных, чтобы платить за машину и при этом еще остается приличная сумма на развлечения. Да и сама работа не так уж плоха. Просто нужно найти в ней положительную сторону, именно так я всегда говорю.

Например, мой менеджер, Боб Льюис, отличный мужик. И я люблю его всем сердцем. У него есть мечта, причем не одна. Он постоянно рассказывает, как разбогатеет. В зависимости от дня недели, он то начинает серию мотивационных семинаров для младенцев, то пишет киносценарий о космических динозаврах, то изобретает диету, которая состоит из мороженого с грецким орехом и рыбных палочек.

У него куча идей по поводу открытия тематического ресторана, вроде тех, что специализируются на типичных блюдах разных штатов: «У Эла» на Аляске, «У Вилли» в Висконсине, «У Иды» в Айдахо (думаю, там не подают ничего, кроме картошки). Мне больше всего нравится ресторан в виде миниатюрного поля для гольфа. У каждой лунки можно попробовать различные блюда, а цена зависит от количества набранных очков. Я прямо вижу, как до восемнадцатой лунки добираются наевшиеся от пуза клиенты.

Мне не надоедают его истории. И я даже подбиваю его на то, чтобы он их рассказывал. Но я знаю, что ни одна его идея никогда не станет реальностью. Почему? Потому что на самом деле он не горит желанием разбогатеть. Ему просто нравится мечтать. А вот что действительно имеет для него значение, так это его семья: неуклюжая маленькая жена и двое неуклюжих маленьких детишек. Ради них он готов на все. На них он тратит все свои силы.

Его жену не назвать красавицей в общепринятом смысле слова, но она прекрасна. Ее появление в магазине – это просто восторг: она сияет, он сияет, и я, наверное, тоже сияю, глядя на них. То же касается и его ребятишек, Келси и Джейка. Им пять и семь, и они с нетерпением ждут, когда папа начнет подбрасывать их к потолку и кружить. Келси он называет Фасолинкой, а Джейка – Картошинкой. Каждый раз, когда они уходят из магазина, я спрашиваю:

– Боб, почему ты не усыновишь меня?

Поскольку Боб лучший в мире муж и отец, он, я думаю, мог бы дать мне полезный совет, как разрулить ситуацию с Кэссиди. Скоро вечер, и за последние два часа порог нашего магазина не переступил ни один покупатель, поэтому мы сидим с газировкой из торгового автомата и болтаем. Боб, как обычно, одет в накрахмаленную голубую рубашку, на которой выступают темные пятна пота. У него внешность человека, который отличался атлетическим телосложением – до того, пока не начал питаться приготовленными женой стейками из куриной грудки.

Естественно, я плеснул капельку виски в свою банку «7Up», но Боб об этом ничего не знает. Раньше он не возражал, если я разбавлял алкоголем свои напитки, правда, с условием, чтобы я делал это к концу рабочего дня. Но, думаю, какой-нибудь старикашка-покупатель унюхал мой выхлоп и нажаловался. Поэтому теперь я делаю это тайком, чтобы не ставить Боба в неловкое положение.

– Думаю, я тут мало что могу поделать, – я рассказываю ему о Кэссиди. – Она приняла решение – c’est la vie[15].

– Не сдавайся так легко, – говорит он.

– Почему не сдаваться? Есть ведь и другие девушки. Я уже присматриваюсь к Уитни Стоув. Светло-каштановые волосы, голубые глаза, обалденные длинные ноги. Правда, немного высокомерная, потому что она звезда в театральной студии. Но это потому, что ее никто не приглашает на свидания – перед ней все робеют. Только не я. Буду двигать в этом направлении и ни разу не оглянусь назад.

Боб качает головой.

– Это ты так говоришь, но я спорю на сотню баксов, что на душе у тебя совсем другое. Признай. Ты хочешь вернуть Кэссиди. Она особенная. Сказать по правде, я считал, что только она способна перевести твой рычаг с нейтралки.

– О чем ты говоришь? Какая нейтралка? Я всегда на овердрайве.

– Ага, так и есть. Ты хотя бы пытался поговорить с ней?

– Естественно. Я все ей объяснил. Трубку она не брала, так что я в тот же вечер отправил ей длинное сообщение, очень подробное, а потом все то же самое написал ей на «мыло». И не получил ничего в ответ. Ничего. Ноль. Большой жирный ноль. А в школе она проходит мимо меня, будто я человек-невидимка.

– Ты пытался ее догнать?

– Нет, я же не щенок.

– Ты извинился?

– Вообще-то нет. Просто объяснил, что хотел помочь Рикки. Кстати, мой план отлично сработал, в пятницу он встречается с Бетани. Как я думаю, я не должен ни за что извиняться. Это просто недопонимание.

Боб машет на меня рукой.

– Это дело десятое. Извиняться не больно. Мне плевать, она сделала что-то, что тебе не нравится, или не она – вперед извиняться. Это самопожертвование. Этим ты показываешь, что любишь ее.

– Ага, – говорю я, – а потом она нацепит на меня поводок.

– Ты должен перестать думать об этом в таком ключе. Пусть тебя не волнует, у кого в отношениях вся власть. Если ты сделаешь ее счастливой, тогда вся власть будет у тебя.

– Хм, – говорю я. – А вот в этом ключе я никогда не думал.

У Боба и в самом деле много здравых идей. Не знаю, как бы он справился с мотивированием младенцев, но своими советами он здорово помог бы страдающим от безнадежной любви подросткам.

– Мой совет, – говорит он, – сегодня же иди к ней. Только не звони и не отправляй эсэмэс. И не пиши по почте. Приди к ней собственной персоной. Какие у нее любимые цветы?

– Не знаю.

Он укоризненно качает головой.

– Тогда принеси несколько розочек. Скажи ей, что был неправ. Только не обещай, что такого больше никогда не повторится. Лучше скажи, что много думал над тем, что она чувствовала, когда увидела, как та девочка тебя обнимает. Таким образом ты дашь ей возможность заговорить о своих чувствах. Ты все выслушаешь, предельно внимательно. Так она поймет, что ее чувства важны для тебя. Ведь это все, чего она пыталась добиться.

– Черт побери, Боб, – говорю я. – Круто ты придумал. Действительно круто. Тебе бы на шоу Опры. Не, кроме шуток…

– Я подумывал о том, чтобы написать книгу на эту тему, – говорит он. – Только сначала надо бы получить докторскую степень по отношениям между людьми.

Глава 10

Добрый старина Боб. Для парня, у которого из ушей растут пучки волос, он, кажется, слишком хорошо разбирается в женских чувствах. Жаль, что я не могу взять его с собой, чтобы он выступал для меня в роли Сирано де Бержерака.

Понимаете, у меня проблема с тем, чтобы следовать правилу Кэссиди ставить ее чувства выше своих. И совсем не потому, что я не хочу это делать, просто я плохо представляю, что творится у девчонки внутри после того, как она становится моей подругой. Что до обычных девушек, то я могу читать их, как инструкцию к тостеру. Но стоит мне начать с ними встречаться, они словно захлопывают инструкцию у меня перед носом. И конец тостам.

Взять хотя бы Кимберли Кернс, девушку, которая была у меня до Кэссиди. Пока у нас был букетно-конфетный период и мы узнавали друг друга, она считала меня самым забавным парнем в мире. Я работал под гангста-рэпера, ей ужасно нравился этот стиль:

Я велик, я прекрасен,

Я отъявленный злодей,

Я настоящий подстрекатель,

Я по кайфу навигатор.

Слушай меня, я серьезно,

Я доведу тебя до оргазма,

Я мастер-проникатель,

Я король-сношатель,

Вверх-вниз, вверх-вниз,

Я султан любви,

Да-да, султан любви,

Да-да, султан любви.

Она валялась от хохота. Но через два месяца я не успевал и слова сказать, как слышал, что я грубый, либо незрелый, либо еще какой-то в этом роде. То она говорила мне, что я ни на кого не похож, а потом вдруг решила изменить меня в соответствии со своими идеями, сделать из меня того парня, каким, по ее мнению, я должен быть. Почему ты не можешь обсуждать серьезные вещи? Почему ты не носишь костюмные рубашки? Почему ты так много времени проводишь со своими друзьями? Она даже намекала на то, что мне надо подлиннее отрастить волосы и сделать мелирование. Представляете? Я – и с высветленными прядями!

До Кимберли была Лиза Креспо, а до нее – Анджела Дайаз, а до нее – Шоуни Браун, а еще раньше – в средних классах – Морган Макдональд, и Менди Стэнсберри, и Кейтлин Кейси. Все они были уверенными в себе, ходили с гордо поднятой головой и смотрели на всех свысока, но я всегда разочаровывал их по двум причинам:

Потому что я не производил должного впечатления на их друзей – не знаю, что со мной было не так, это выше моего понимания.

И потому – и это озадачивало еще больше – что они ожидали, что я переключусь на другую передачу, на ту, на которую мой любовный автомобиль переключиться просто не мог.

Когда Лиза бросила меня, она сказала, что у нее было ощущение, будто у нас так и не сложилось настоящих отношений.

– О чем ты говоришь? – спросил я. – Мы встречались почти каждую субботу. Ты рассчитывала, что я сделаю тебе предложение, или еще на что-то типа того? Ради бога, нам всего шестнадцать.

– Я говорю не о браке, – сказала она, надув губки.

– А о чем же?

Она скрестила руки на груди.

– Если ты не понимаешь, то я не могу тебе объяснить.

Господи. А как хорошо все начиналось.

Сейчас, вспоминая своих бывших девчонок, я смотрю на них, как смотрят из окна на клумбу с прекрасными цветами. Они красивы, но прикоснуться к ним нельзя.

У меня нет ни сожалений, ни горечи. Мне просто интересно, черт побери, что в те дни происходило у них в мозгах, у них в душе, по мере того, как мы становились все ближе и ближе. Почему им вдруг понадобился другой Саттер, не тот, с которым у них все начиналось? Почему сейчас у меня с ними отличные отношения, и нам весело, если мы случайно пересекаемся? Почему я так нравлюсь девчонкам, но они никогда в меня не влюбляются?

Все эти мысли приходят мне в голову, когда я после работы еду к Кэссиди. Я твердо намерен попросить прощения, как и советовал Боб. Я не уверен, получится ли у меня так же, как и у Боба, ведь нет никаких гарантий, даже если у него этот прием и прокатывал. И я уже уверяю себя в том, что ничего страшного не случится – ничто не вечно. Кроме того, есть Уитни Стоув, звезда сцены с сексуальными ногами. Да, она высокомерна, но со мной она, наконец, расслабится. У меня есть свои методы, хотя бы для начального этапа.

По дороге я останавливаюсь у любимого винного магазина, чтобы пополнить запасы перед столь важным делом. Парень за прилавком похож на главаря «Ангелов ада»[16], но мы с ним кореша. Он никогда не спрашивает удостоверение личности и говорит, что я напоминаю его давно пропавшего сына. И все же, чем ближе я подъезжаю к дому Кэссиди, тем больше бабочек начинает порхать у меня в желудке, и справиться с ними не помогают даже две порции чистого виски.

В половине девятого я въезжаю на ее улицу, и на мне те же самые рубашка и слаксы, в которых я хожу на работу к мистеру Леону. Кажется, ее родителям я больше нравлюсь в галстуке. Они обманываются, думая, будто я чего-то в жизни добьюсь, так что, возможно, сегодня мой вид убедит их, что меня можно впустить в дом – на тот случай, если Кэссиди поставила условие меня не впускать.

Дверь открывает ее мама, что хорошо. Мне проще иметь дело с мамами, чем с папами. Ну, я имею в виду мам других людей, а не свою собственную.

Мое появление, похоже, удивляет ее, и это означает, что Кэссиди уже сообщила ей о том, что мы расстались. Она держится со мной холодно, но это меня не останавливает:

– Здрасьте, миссис Рой, как поживаете? – Я веду себя как ни в чем не бывало, будто ничего не случилось и я просто зашел к Кэссиди, как приходил к ней последние полгода.

На ее губах появляется фальшивая улыбка, и она отвечает:

– Все замечательно, Саттер. Не ожидала тебя увидеть.

– Правда? Ну, ладно. Я пришел поговорить с Кэссиди, может, позвать ее погулять и выпить колы.

– Сожалею, но Кэссиди нет дома. – И ни слова о нашем расставании.

Я уверен, что на самом деле ей хочется сказать: «Знаешь что, мальчик с “удавкой” на шее? Кэссиди сейчас в своей комнате, но она не хочет тебя видеть, так что шел бы ты отсюда куда подальше в своих дурацких слаксах». Это родители. Они все такие. Никогда прямо не скажут ничего подобного даже несмотря на то, что все знают, о чем они думают.

Но я тоже умею играть в эти игры.

– Вот как? – И оглядываю подъездную дорожку. – А я смотрю, ее машина здесь. Может, она дома, а вы не заметили, как она приехала?

– Нет, я точно знаю, что она еще не вернулась. За ней заехала Кендра. – И тут она поджимает нижнюю губу. Очевидно, она не должна была выдавать столь важную информацию, но уже поздно. Поэтому я говорю:

– Ладно, передайте ей, что я приезжал, до свидания. Мне пора домой.

Но я уверен – если миссис Рой действительно такая умная, какой я ее считаю, – она знает, что домой я не поеду.

Глава 11

Тачки Кендры у дома нет, но от ее мамы гораздо больше пользы. Она рассказывает мне, что девочки поехали к Морган Макдональд на встречу христианских студентов-спортсменов. С Морган я встречался в средних классах, но это было ужасно давно, и теперь между нами нет ничего, кроме чисто приятельских отношений. Но самое удивительное, что Кэссиди отправилась на собрание религиозных спортсменов. Ведь она и не религиозна, и не спортсменка. По сути, она всегда глумилась над верующими, спортсменами и иже с ними.

Иже. Нравится мне это слово.

Морган живет на севере, и к тому времени, как я добираюсь до ее дома, я успеваю накидаться виски так, что бабочки у меня в животе больше не порхают. Зато, похоже, в желудке полно ржавых болтов, и они громыхают там, как в пустой консервной банке.

Вверх и вниз по улице, на которой проходит это собрание, стоит столько тачек, что можно подумать, как будто тут раздают купоны на бесплатный выход из преисподней. Только не надо думать, что это полезное, нравственное и пристойное мероприятие. Чтобы сюда попасть, не надо даже быть спортсменом. Нет. Девяносто девять процентов тех, кто посещает такие собрания, приходит сюда ради одной простой цели: замутить с кем-нибудь. И этим объясняется тяжесть громыхающих у меня в желудке болтов. С кем собирается мутить Кэссиди?

Я паркуюсь в конце длинной вереницы машин и иду к дому Морган, придумывая, что сказать Кэссиди, когда мы с ней увидимся. Начать нужно с какой-нибудь цветастой шутки, типа: «Никогда бы не подумал, что встречу тебя в таком месте. Ты приехала сюда с Иисусом, или он сегодня опять на осле?». А потом, когда она улыбнется, я сразу же начну просить прощения: «Я был неправ, – скажу я. – Я не подумал. Но ты же знаешь меня, думать – не моя специальность. Я идиот, но я – влюбленный идиот. Мне нужен наставник, чтобы направлять меня. Кто-нибудь вроде тебя».

Впереди, в свете уличного фонаря, я вижу пару. Судя по росту, парень – это Маркус Уэст, баскетбольный конь, но вот девушка так плотно прижимается к нему, что я не могу разобрать, кто это, вижу только ее короткую стрижку.

«Так, – говорю я себе, – у Маркуса новая подружка. Значит, ЛаШонда Уильямс свободна. Она всегда мне нравилась». Однако, как только эта мысль появляется у меня в голове, я тут же выпихиваю ее прочь. Я здесь не для того, чтобы искать себе новых девчонок.

Я подхожу поближе, и тут парочка поворачивается, Маркус наклоняется и целует свою девушку. Теперь у меня появляется возможность рассмотреть ее, в частности, ее попку, и я безошибочно определяю, кому она принадлежит. Это огромная, аппетитная, сногсшибательная попка Кэссиди. Болты в моем желудке превращаются в ржавые молоты.

Очень многие при виде габаритов Маркуса Уэста тут же повернули бы назад, но только не я.

– Ага, – говорю я, останавливаясь на безопасном от них расстоянии. – Вижу, дух Иисуса снизошел на вас обоих.

Кэссиди резко оборачивается.

– Что ты здесь делаешь?

– О, да ты подстриглась.

Ее рука взлетает к волосам и тут же падает.

– Решила, что сейчас самое подходящее время для перемен.

Я киваю и с видом гуру стиля тру подбородок.

– Потрясающе, черт побери. Маркус делает шаг в мою сторону.

– Саттер, ты пьян или как?

Я одаряю его широченной улыбкой.

– Если «пьян» равняется А, а «как» – Б, тогда можно сказать, что ответ абсолютно точно не Б.

Он выгибает бровь, но не от злости, как это ни странно, а с сочувствием.

– Слушай, друг, я знаю, что сейчас у тебя не лучшие времена. Давай, я отвезу тебя домой.

– Смотрите-ка! Маркус Уэст почтил своим вниманием недостойных. – Я изо всех сил стараюсь произносить слова внятно.

Кэссиди бормочет:

– О, боже, Саттер… – но я поднимаю вверх палец, давая ей понять, что моя речь еще не окончена.

– И его благодать падет на нас, как проклятье – на нечестивых. И благодать его, мальчики и девочки, подобно облатке, распадается на крохи.

Маркус подходит и тянется к моей руке.

– Чувак, пойдем к моей машине. Я отстраняюсь.

– Ваше преосвященство, в этом нет нужды. Я беспристрастный индивидуум, который отлично понимает значение фразы «поматросили и бросили». Так что теперь я желаю вам доброй ночи. – Я кланяюсь, стараясь не потерять равновесие. – А еще я желаю вам безграничного семейного счастья, сам же я, обретая свободу, вступаю на долгий и трудный путь поиска своей идеальной половины.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, а Маркус говорит:

– Саттер, слушай… Однако Кэссиди обрывает его:

– Пусть идет. В трезвом состоянии он даже не знает, как водить.

– Спасибо за вотум доверия, – не оборачиваясь, говорю я ей. – Ты самая знающая на свете женщина – разбираешься во всем, кроме любви. – Это было бы замечательной заключительной репликой, если бы я не споткнулся о сваленные в кучу мусорные мешки и не облил брюки своим фирменным коктейлем.

Глава 12

Еще один прекрасный день. Погода просто невероятная. Это, похоже, означает, что лето опять будет ужасным, но сейчас я не парюсь по этому поводу. Я никогда не рвался заглянуть в будущее. Я восхищаюсь теми, кому это интересно, но меня это никогда не привлекало.

Мы с Рикки сидим на капоте моей машины на парковке у реки в центре города. Я предлагаю ему хлебнуть из фляжки, но он отказывается и говорит, что еще слишком рано. Слишком рано? Да уже два часа дня. Пятница! Но я не из тех, кто давит на других, заставляя их делать то, что им не хочется. Я живу сам и даю жить другим.

Я быстро делаю глоток и говорю:

– Смотри, отсюда видно здание «Чейз». Вон там, на вершине…

– Да, знаю. Наверху офис твоего папы.

– Интересно, что он там наворотил сегодня.

– Знаешь, – говорит Рикки, – я бы поехал с тобой сегодня, если б я мог.

– Знаю, что поехал бы. Без проблем. Мне самому ужасно не хочется ехать к сестре одному. Меня начинает тошнить от ее муженька и его товарищей.

Слишком самовлюбленные, думают, будто все, кто не с ними – подонки. Я, между прочим, не вижу ничего криминального в том, чтобы быть подонком. Просто терпеть не могу тех, кто считает, что это плохо.

– Но я не могу пропустить свидание с Бетани. Она уже все распланировала.

– Ничего страшного.

– Кроме того, я думал, что ты позовешь с собой Уитни Стоув.

– Я позвал.

– Позвал!? А почему мне не сказал?

– Да потому что с ней ничего не вышло. Она сказала, что пустоголовые любители вечеринок ее не интересуют.

– Так и сказала?

– Ага.

– Ну и лажа!

– Не знаю.

– Ты не пустоголовый любитель вечеринок, чувак. Любой, кто такое говорит, ничего о тебе не знает. Просто они никогда не слышали наши полуночные беседы, это точно.

– Но ты же знаешь Уитни: она же артистка.

– Не понимаю, почему ты не пригласил Тару. Ей бы очень хотелось с тобой встречаться. Так Бетани говорит. Кроме того, я видел, как она смотрела на тебя, когда мы ехали из Бриктауна.

– Я не могу встречаться с Тарой.

– Конечно можешь. Сам подумай. Они с Бетани… в общем, близкие подруги. Мы могли бы ходить на двойные свидания. Устраивали бы пикники у озера: гамбургеры, выпивка, немного травки. Было бы опупительно.

– Не сомневаюсь, – говорю я, мысленно рисуя эту сцену. – Но этому не бывать. Я не смогу встречаться с Тарой. Никогда. Если я это сделаю, Кэссиди станет думать, что была права. Она скажет: «Взгляните на этого козла. Пытался меня убедить, что у них с Тарой ничего нет, а теперь они сидят под деревом и кормят друг друга жареной картошкой».

Мои слова вызывают у Рикки смех.

– Знаешь что? – говорит он. – Мне все еще не верится, что она всерьез запала на Маркуса Уэста. Я вообще не могу представить их вместе. Она всегда издевалась над спортсменами.

– Ха, зато я могу. – Я делаю еще один глоток из фляжки. – Ты хорошо знаешь Кэссиди и ее любовь к «Гринпису», и к «Среде обитания для человечества»[17], и к гей-парадам, и ко всему в таком роде. А теперь возьми Маркуса, который практически вся Армия спасения в одном лице. Он постоянно чем-то занят: раздает обеды бездомным на День благодарения, работает с детьми из «Специальной Олимпиады»[18], возвращает на правильный путь малолетних преступников. Надо отдать ему должное. Он не из тех, над кем можно издеваться.

– Да, – соглашается Рикки. – А еще у него огромное «хозяйство».

– Что?

– Ну, говорят, что у черных парней член огромный, как у слона.

– Фигня. Я не верю в подобные расистские стереотипы.

– Я тоже, – говорит он. – Но трудно не думать об этом.

Я смотрю на него и качаю головой.

– Пока ты об этом не заговорил, мне было легко не думать.

– Прости, друг.

Я делаю большой глоток.

– Классная ситуация получается. Плохо, что я должен ехать к сестре, теперь меня весь вечер будет мучить нарисованная тобой картина.

– Вот, – говорит Рикки. Он вытаскивает из кармана куртки толстый косяк. – Возьми с собой. Эта штука довольно крепкая. Поможет скоротать вечерок.

Глава 13

Я работаю с трех до восьми, а сегодня мне впервые не хочется уходить. Я готов остаться даже после закрытия. Часов до десяти буду проводить инвентаризацию, займусь еще чем-нибудь, лишь бы не идти на суаре к моей сестре. К сожалению, около семи Боб отводит меня в сторону и говорит, что будет лучше, если я уйду пораньше.

Я отвечаю:

– Нет. Я могу понадобиться, вдруг придут покупатели, а ты тут один.

А он мне:

– Слушай, я знаю, что ты уже принял на грудь, а мы не можем допустить, чтобы какой-нибудь покупатель опять нажаловался в головной офис. Понимаешь?

Я начинаю уверять его, что не пил ни капли, только я не могу врать Бобу, поэтому я говорю, что прополощу рот и пожую жвачку. Но он не соглашается.

– За час до закрытия я справлюсь один, – говорит он. – Иди домой и ложись спать пораньше. Я не сержусь на тебя, Саттер, я знаю, что ты хороший парень. И я знаю, что у тебя была тяжелая неделя из-за неприятностей с Кэссиди.

– Ой, – говорю, – я уже и забыл о ней. Поверь мне, у меня нет проблем с девушками. Я свободный человек. Я только щелкну пальцем и у меня сразу будет новая девчонка.

– Конечно, – говорит он. – Только в магазине мужской одежды ты ее не найдешь. Так что иди домой. Я справлюсь. Обсудим все завтра.

Идти прямиком домой – не вариант. Мама тут же погонит меня к Холли. Мне ничего не остается, как купить по дороге большую бутылку «7Up», поболтаться по улицам какое-то время, а затем неторопясь выдвигаться в сторону дома сестры. Чтобы прийти к ней как можно позже и как можно меньше времени сидеть в обществе ее муженька, Кевина, пока она будет мастерить салат. Я, знаете ли, очень позитивный человек – и принимаю непонятное, – но с этой парочкой я поневоле становлюсь немножко циником, а сегодня я в таком настроении, когда цинизма становится чуть больше, чем немножко.

Холли и Кевин живут в престижном районе на севере Оклахома-Сити, на их улице много больших старинных особняков, и их обитатели – всякие руководители выше среднего. Для справки: Кевин произносит свое имя не так, как обычные люди. Он произносит его Кивин. Он какая-то крупная шишка в энергетической компании. Они отлично ладят, особенно, если учесть, что Холли всего двадцать пять, а Кевин лет на пятнадцать старше, и уже был женат. Холли говорит, что фото его бывшей следовало бы поместить на плакат о вреде пластической хирургии. Раньше Холли работала в компании Кевина, была помощником по общим вопросам при каком-то начальнике, так что вполне очевидно, она высоко взлетела по карьерной лестнице.

Я бы не удивился, если бы выяснилось, что моя мама любит Кевина даже больше, чем сама Холли. Кстати, ей пришлось выдумать какой-то нескладный предлог, что она не может пригласить маму на ужин потому, что его родителей там не будет. Уверен, что своим предкам он наплел то же самое про нашу маму. Зачем они решили пригласить меня – понятия не имею, но маму это точно задело.

По ее мнению, Кевин – многообещающий юноша. Что бы он ни делал – все правильно. В каком-то смысле она, вероятно, чувствует себя причастной к тому, что Холли нарыла себе такой алмаз в пятьдесят каратов, то есть Кевина. Как-никак, у мамы с Гичем получилось почти так же. Она начинала в должности его секретарши и, думаю, очень живо представила себя в его большом двухэтажном доме. Эта картина так сильно завладела ее сознанием, что глядь – Гич уже разводится, а мама раскатывает вместе с ним на его зеленом «Кадиллаке».

Но даже со всеми его деньгами, Гич просто горсть стразов по сравнению с состоятельным обитателем престижного севера и обладателем стрижки за шестьдесят баксов, каковым является Кевин. Вы бы видели, с каким видом мама сидит возле их бассейна в сияющих золотых босоножках. Такое впечатление, будто она особа королевских кровей. А окунать напедикюренный палец в тот маленький бассейнчик, который Гич соорудил у нас на заднем дворе, она категорически отказывается.

Из-за разницы в восемь лет мы с Холли никогда не были особенно близки. Она не раз говорила мне, что она стала поводом для того, чтобы родители поженились, а я – чтобы развелись. Она говорила, что, если бы у них был только один ребенок, у них бы не было тех денежных проблем, из-за которых они столько ссорились. Да и наплевать! Она просто мстила мне за то, что я всегда прикалывался над ее сиськами, крохотными как орех. Но это было до пластики по увеличению, естественно.

В общем, я вот о чем: подозреваю, что сегодня я ей для чего-то понадобился. Холли, она, как мама. Обе хотят, чтобы я поддерживал связи, видите ли. «Все дело в том, с кем ты знаком», – любит повторять Холли. Только она не объясняет, какое именно дело, а я не спрашиваю. Кто-то может решить, что она просто пытается помочь мне подняться выше, но моя теория заключается в том, что на самом деле она хочет превратить меня в своего рода аксессуар к своему жизненному стилю. В многообещающего младшего братика, которым можно хвастаться перед своими многообещающими друзьями.

Среди автомобилей, стоящих перед ее домом, я узнаю только маленькую красную спортивную машинку. Она принадлежит приятелю Кевина, Джеффу, который владеет «Бумер Импортс» с офисом в Нормане, в миле от Университета Оклахомы. Теперь все ясно. Они хотят, чтобы я поступил в «альма-матер» Кевина и одновременно продавал красные автомобили с откидывающимся верхом разведенным мужикам среднего возраста, одержимым несбыточной мечтой превратиться в плейбоев.

В доме сестрица одаривает меня поцелуем в воздух – кажется, она считает, что так принято приветствовать друг друга в высшем обществе, – и ведет в гостиную, где все уже удобно расположились на диванах и в креслах с напитками в руках. Мне она, естественно, выпить не предлагает, но именно поэтому я и прихватил с собой «7Up».

Кроме Джеффа и его жены, присутствует еще человек пять, которых я не знаю и имена которых забываю сразу же, как только сестра представляет нас друг другу. Всех, кроме имени девушки – дочки Джеффа, как оказывается. Она, похоже, моего возраста, и у нее потрясающие рыжие волосы, я таких в жизни не видел. Ее зовут Ханна, и одного взгляда на ее нежную, как сахарная глазурь, кожу достаточно, чтобы у меня закипела кровь.

Возможно ли, спрашиваю я себя, чтобы Холли подумывала не только об устройстве меня на работу?

Если бы не Ханна, я бы поддался искушению помахать всем ручкой и усесться где-нибудь в уголке, однако сейчас я прохожу мимо всех гостей, обмениваясь рукопожатиями, и наконец добираюсь до конца дивана. Я задерживаю ее руку в своей чуть дольше, чем положено.

– Где я был всю твою жизнь? – говорю я, открывая в сияющей улыбке милую щелочку между передними зубами.

Она ничего не говорит в ответ, смущается, а потом поднимает на меня глаза, и я тону в их бездонной зеленой глубине.

Глава 14

В таких ситуациях приходиться сохранять хладнокровие. Нельзя просто втиснуться рядом с девчонкой и тут же начать к ней клеиться. Поэтому я сначала беру с блюда кусочек какого-то навороченного сыра, на который потратилась Холли, и сажусь на табурет возле барной стойки. Изредка бросая взгляды на Ханну, я делаю вид, будто меня интересует беседа.

Мужчины ведут беседы типа:

– Ну, ты ездил на Тахо[19]? Как поиграли в гольф?

– О, это была фантастика! У женщин тема другая:

– Ты заглядывала в тот маленький антикварный, что недавно открылся на углу Кущерайской и Райскокущской?

– Нет, а что там?

– О, это просто фантастика!

Я даю себе слово, что никогда не буду устраивать вечеринку вроде этой, сколько бы лет мне не стукнуло. И что, после окончания колледжа – именно это называется дружбой? Едва ли этих людей можно назвать друзьями, во всяком случае, в том смысле, который вкладывался в это слово во времена моего детства.

Наверное, все меняется, когда человек выходит в большой мир, и каждый день, в отличие от однообразной рутины школьных лет, приносит ему новый опыт. Но у этих людей нет понятных только им шуток и интересных только им давних историй и теорий о том, как работает вселенная, и многого другого. Между ними нет глубоких связей. Они почти не знают друг друга.

Какое-то время я тренирую свои экстрасенсорные способности, подзывая Ханну к столику с навороченным сыром, чтобы, наконец, заговорить с ней. Но совсем скоро выясняется, что талантов в этой области у меня совершенно нет: она продолжает сидеть на своем месте, прямая как палка, с руками, сложенными на коленях, и губами, застывшими в вежливой улыбке. Обычно мне редко бывает скучно – так уж у меня устроены мозги, – но сейчас, на этой вечеринке, меня начинает охватывать паника. Мне кажется, что если в ближайшее время ничего интересного не произойдет, я рухну с табурета и растекусь по полу. И тут я вспоминаю о косяке, который дал мне Рикки. Он мог бы придать вечеру некоторую остроту.

Ванная на втором этаже – та, что примыкает к спальне Холли и Кевина, – выглядит идеальным местом для того, чтобы там пыхнуть, но что я вижу, когда поднимаюсь туда? Прямо на огромном комоде стоит высокая бутылка скотча «Макаллан» тридцатилетней выдержки. Тридцатилетней! Вот вам весь Кевин. Он обожает пускать пыль в глаза, выставляя напоказ брендовые штучки, однако у него нет желания распивать эту трехсотдолларовую бутылку на столь малозначительной вечеринке. Конечно, ведь его босса-то здесь нет.

Я сам никогда не был любителем скотча, но мой «7Up» уже начинает казаться мне малость жидковатым. Ну и вообще, какова вероятность, что мне когда-нибудь доведется попробовать нечто подобное? Я как-то читал в одной статье в интернете, что шестидесятилетняя бутылка «Макаллана» продается за тридцать восемь тысяч долларов! И что из того, что эта еще не открыта? Я же не вылакаю полбутылки сразу.

Хотелось бы открыть ее так, чтобы Кевин ничего не заметил. И вот с этим проблема. Даже если я со всей осторожностью сниму печать, мне надо будет очень постараться вернуть ее на место. Я изучаю бутылку под разными углами, верчу ее туда-сюда, даже скребу печать ногтем, но безрезультатно.

В конце концов я решаю покурить, надеясь, что травка наведет меня на мысль. После пары глубоких затяжек голова начинает работать, и меня осеняет гениальная идея: можно отбить горлышко бутылки о раковину, выпить всю бутылку, не забывая при этом глотать стекло. А потом, когда меня начнет рвать, я выблюю целую батарею идеальных миниатюрных бутылочек скотча!

Вот поэтому я не курю столько, сколько Рикки – у меня слишком бурная фантазия, для нее достаточно одной-двух затяжек.

Нарисованная воображением картина веселит меня, и я едва сдерживаю смех. И тут у меня в голове появляется новая: Кевин входит в ванную, я размахиваю перед ним «розочкой», как ковбой во время драки в салуне в каком-нибудь старом вестерне. На этот раз я не могу удержаться и ржу во все горло.

Ступенька на лестнице скрипит. Кто-то приближается. Наверное, Кевин – испугался, что я доберусь до его трехсотдолларовой бутылки. Вот же параноик. Не доверяет родному брату своей жены.

– Саттер? – Это и в самом деле Кевин. – Эй, ты здесь? Может, спустишься вниз и немного поболтаешь с Ханной?

Он идет в мою сторону. Я понимаю, что сейчас, когда я под кайфом, самое естественное – это юркнуть в гардеробную. Любой на моем месте поступил бы так же, говорю я себе. Стоя между костюмами и спортивными куртками, я наблюдаю за ним в щелочку между стенкой и раздвижной дверью. Он ищет меня, будто я отошедший от дел вор-форточник, который вновь принялся за старое.

Он смотрит на комод. Черт, думаю, я не поставил бутылку на место, прежде чем спрятаться.

– Саттер? – зовет он, оглядываясь. Я говорил, что его волосы похожи на парик? Это не парик, но они действительно выглядят как парик. Он направляется к ванной. – Ты не видел мою бутылку «Макаллана»?

Я качаю головой. Неужели он действительно думает, что я поднялся сюда, чтобы спереть его скотч? Мне хочется незаметно спуститься вниз, выскользнуть через заднюю дверь и больше никогда не появляться в их чертовом доме.

Одна проблема: у меня в пальцах все еще тлеет косячок Рикки. И знаете, что происходит дальше? Огонек оказывается слишком близко к полиэтиленовому чехлу, в котором тысячедолларовый костюм Кевина прибыл из химчистки, и вся эта штука моментально вспыхивает. Превращается в огненный шар из «Войны миров». Мне ничего не остается, как выскочить из гардеробной и покатиться по ковру, чтобы сбить огонь, на случай, если я тоже горю. Ведь именно так советуют поступать на пожарных учениях в начальной школе.

Если вы думаете, что Кевин обеспокоился, загорелся я или нет, значит, вы не представляете, каков он, Кевин. Нет, он думает только о том, чтобы погасить огонь на своем драгоценном костюме, и принимается колотить по нему подушкой. Вот черт. В этом весь Кевин: куча сшитых кусков ткани заботит его больше, чем человеческая жизнь.

В результате гибнет только один костюм. Остальные, скорее всего, лишь пропитались запахом горящего полиэтилена, но в химчистке с этой проблемой справятся без труда. Но Кевин все равно в ярости набрасывается на меня. И понятно, что прибывшая Холли тоже становится на его сторону. Я в жизни не видел ничего хуже: сначала взбесился он, а потом она стала вопить как резаная, – прям-таки сериал на женском кабельном канале. Все это даже хуже, чем тот скандал, который мне устроили мама и Гич, когда я без спросу взял их машину и въехал в мусоровоз.

– Саттер, почему ты так себя ведешь? – орет Холли. – Почему нельзя вести себя, как нормальные люди? Когда же ты очнешься?

Конец их благопристойному ужину, приправленному великосветским этикетом.

– Послушайте, – говорю я. – Кому-нибудь из вас приходило в голову, что я чуть не сгорел? Чуть не превратился в груду пепла вместе с этим костюмом?

– А кто в этом виноват? – говорит Холли, по ее щекам текут слезы, смешанные с тушью.

– А что у тебя в руке? Моя бутылка «Макаллана»? – спрашивает Кевин.

– Ага, – отвечаю я, протягивая ему бутылку. – Не беспокойся, я ее не открывал. Просто рассматривал.

Они с Холли снова набрасываются на меня, но я прерываю их:

– Я извиняюсь. Это все, что я могу сказать. Это вышло случайно. Давайте я просто уйду, и вы не будете тратить остаток вечера и свои глотки на то, чтобы орать на меня?

С этими словами я выхожу из комнаты, оставляя их наедине с их воплями. Гости внизу едва не сворачивают шеи, разглядывая меня, когда я прохожу мимо. На мгновение я останавливаюсь и смотрю на Ханну, пытаясь телепатически уговорить ее уйти со мной, но она отвечает мне полным ужаса взглядом, как будто я Человек-волк или Кожаное лицо.

– Всем спокойной ночи, – говорю я, весело салютуя Ханне. – Непредвиденные обстоятельства вынуждают меня покинуть ваше общество и нажраться в сиську.

Глава 15

– Почему никто не любит меня? – кричу я, проносясь по улицам в тачке. – У меня красивая машина. У меня большой член. Почему никто не любит меня?

Если вам кажется, что все это ужасно трогательно, уточняю: это сарказм. На самом деле это слова одного чувака, с которым мы однажды летом работали на погрузке оборудования для сантехнической фирмы Гича. Его звали Даррел. Мы сидели на пандусе, обливаясь по́том под жаркими лучами солнца. Дело было сразу после того, как женушка Даррела дала ему от ворот поворот, и он недоумевал: «Почему никто не любит меня? У меня красивая машина. У меня большой член. Почему никто не любит меня?»

Он говорил это абсолютно серьезно. Мне было и жалко его, и хотелось смеяться одновременно. Мне кажется, каждый должен время от времени попробовать это выкрикнуть. Здорово бодрит.

Через пару кварталов я вдруг понимаю, что справа надо мной возвышается здание «Чейз». Через две минуты я могу быть у входа, а толку-то? Поэтому я заезжаю на наземную парковку и сижу в машине, глядя на черные окна на самом верху. Глотнув виски, я говорю:

– Как оно, пап? Хочешь сорвать большой куш? Заработать миллион? Хочешь показать маме, как сильно она ошибалась? Заставить ее умолять тебя вернуться после всех этих лет?

Я делаю еще один глоток.

– Спускайся, пап! – кричу я в лобовое стекло. – Спускайся на землю, черт побери!

Но нет смысла здесь задерживаться. Глупо бродить вокруг здания, мокнуть и мерзнуть. Сегодня пятница. Я свободен, полон сил, и это прекрасно. Впереди у меня целая ночь. Забудем о погибшем в огне костюме Кевина и о зеленых глазах Ханны. Забудем о Кэссиди и о магазине мистера Леона, об алгебре и вообще о завтрашнем дне. Я возьму эту ночь и вскрою, вгрызусь в самую сердцевину, съем мякоть и выброшу объеденную кожуру.

В Бриктауне я паркуюсь около бейсбольного стадиона, слоняюсь по улицам, догоняясь тем, что осталось во фляжке, и пялюсь на всех красивых девчонок. Я останавливаюсь на углу поболтать с чуваком, который всегда играет здесь на причудливой китайской гитаре. Чтобы помочь его бизнесу, я призываю прохожих бросить ему пару лишних монет. Из меня получается отличный зазывала, такой же, как те, что работают на главной ярмарке штата, но чувак отказывается оценить мои усилия по достоинству, поэтому я двигаю дальше.

Я захожу в бары, но меня выставляют оттуда. К счастью, я наконец, я нахожу один, где у входа нет вышибалы. В зале многолюдно, посетители – сплошь перспективная и многообещающая молодежь. Я проскальзываю внутрь, чтобы обдумать свой следующий шаг. Здесь классно. Жду, не дождусь, когда мне исполнится двадцать один. Я все вечера стану просиживать в барах.

За столиком у стены сидит группка девчонок, вероятно, студентки, две блондинки и три брюнетки, все красивые, но по-разному, как пирожные-ассорти. Да, говорю я себе, господь заботится обо мне. Господь не позволит мне утонуть.

Сначала девушки смотрят на меня подозрительно, но я улыбаюсь им и принимаюсь рассказывать о том, как свалился с крыши Кэссиди. Они смеются и приглашают подсесть к ним. Мы знакомимся, и оказывается, что они действительно учатся в Университете Оклахомы. Я мог бы соврать и сказать, что я тоже студент, но я слишком раскрепощен, чтобы врать. Тем более, они приходят в восторг от того, что я, школьник, в одиночку отправился по барам, чтобы залить разрыв с подружкой.

Они угощают меня своим пивом и хохочут над моими историями. Их глаза горят, их волосы красиво переливаются. Я влюблен в каждую из них одновременно. Две целуют меня в щеки, одна гладит по голове. На мгновение меня захватывает мысль о том, как я вместе с ними пойду в общагу, и мы, голые и веселые, будем вместе кувыркаться на круглой кровати с красной шелковой простыней. Все будет, как в «Разбушевавшихся красотках», только с моим участием.

Конечно мы никуда не идем. Они планируют отправиться по барам, но меня с собой не приглашают. По очереди прощаясь со мной, они треплют меня по щекам и даже щиплют за задницу, но все это как-то по-сестрински. Вот так, догадываюсь я, чувствовал себя Рикки в обществе девчонок до того, как я свел его с Бетани.

Однако моя ночь не заканчивается. Я бреду вдоль канала, потом иду к синеплексу в надежде встретить каких-нибудь знакомых. Там ничего интересного, поэтому я возвращаюсь на парковку, но не могу вспомнить, на каком этаже оставил свою машину. Я не переживаю из-за этого, потому что поиски машины дают мне шанс встретить новых людей. К тому же я знаю, что рано или поздно господь приведет меня к моей тачке, потому что я пьянь господня. Единственная проблема в том, что моя фляжка сильно полегчала.

Естественно, господь не оставляет меня. Откуда-то, будто по волшебству, появляется моя машина, а в пяти минутах езды, на федеральной трассе, полно супермаркетов и парковок для дальнобойщиков, где полно пива крепостью три и два. Моя задача – найти такую точку, где не спрашивают документы, или уговорить кого-нибудь купить мне пива.

По одной из парковок для дальнобойщиков слоняется девица в микроскопической юбке. Она видит меня и призывно улыбается. На вид ей двадцать пять или около того, и она довольно симпатичная, только зубы плохие. До меня доходит, что она – метамфетаминовая шлюха.

Меня это устраивает. Я ни к кому не отношусь с презрением, разве что к тем, кто много о себе думает, а таких самих можно только пожалеть. Мы весело болтаем, у нее отличное чувство юмора, за словом в карман она не лезет. Зовут ее Аква – во всяком случае, она себя так называет – и, хотя она и хочет «повеселиться» со мной, у нее еще хватает мозгов сообразить, что можно заработать десятку, купив мне упаковку из двенадцати банок.

– Заезжай как-нибудь, Саттер, – говорит она, протягивая мне пиво. – Я сделаю тебе специальную скидку.

Я целую кончики пальцев и касаюсь ее щеки: «Дай знать, если захочешь пойти на настоящее свидание, я сразу приеду».

Возможно, уже поздно начинать с большой упаковки, но я никуда не спешу, тем более домой. Холли по-любому уже позвонила маме и рассказала, какое я полнейшее дерьмо. Но переживать из-за этого я буду завтра. А сейчас меня ждет куча мест, где я хотел бы побывать, и громкая музыка.

Не знаю, как долго я колесил по окрестностям, но в какой-то момент я обнаруживаю, что еду по незнакомому району, боковые стекла опущены и холодный ветер хлопает полами моей куртки. Сначала дома выглядят неплохо, но чем дальше, тем обшарпаннее они становятся. И вот я оказываюсь в окружении кривобоких домишек, построенных как будто из фанеры. Заваленные крыши, террасы из голого бетона, чахлые деревья, лысые лужайки. Тут и там на заросших сорняками клумбах валяются трехколесные велосипеды или выцветшие пластмассовые педальные лошадки. В этих непрочных коробках ютятся семьи – когда-то и моя семья жила в такой же.

Вот этих людей я понимаю. Этих людей я люблю.

– Вы прекрасны! – кричу я, и мой голос улетает вместе с ветром. – Вы праведники!

Неожиданно что-то заставляет меня резко свернуть на обочину и понестись по пустым лужайкам.

– Долой короля! – ору я. – Долой чертова короля!

И это последнее, что я помню, прежде чем просыпаюсь под мертвым деревом и взглядом склонившейся надо мной светловолосой голубоглазой девушки.

Глава 16

Она отшатывается, удивленная тем, что я шевелюсь.

– Ты жив, – говорит она. – Я думала, ты умер. Я ей:

– Я думаю, что не умер. – Только в этот момент я ни в чем не уверен. – Где я, черт возьми?

– Во дворе, – отвечает она. – Ты знаешь кого-то, кто здесь живет?

Я сажусь и смотрю на уродливый розовый кирпичный домишко со встроенным в окно кондиционером.

– Нет, впервые вижу.

– Ты попал в аварию?

– Понятия не имею. А что? Где моя машина?

– Не одна из вон тех?

Она указывает в сторону улицы, где у обочины стоят две машины, а на противоположной – ржавый белый пикап. Двигатель у пикапа работает, и я догадываюсь, что машина – девчонкина.

– Нет, у меня «Митсубиси», – отвечаю я. – Господи, я, наверное, заснул.

Я озираюсь по сторонам и пытаюсь собраться с мыслями. Над нами нависает вяз, и сквозь его голые ветки смотрит луна. В центре неухоженной лужайки стоит стул, в траве, в паре футов от него, валяются две пустые пивные банки. Я смутно вспоминаю, что сидел на этом стуле, но не помню, как оказался здесь.

– Значит, – говорит она, – ты не знаешь, где оставил свою машину?

– Дай подумать, – прошу я, но моя голова еще не готова думать. – Нет, не знаю. Я не помню, где она. Может, я оставил ее дома и сюда пришел пешком?

Она качает головой.

– Нет. Сомневаюсь, что ты живешь где-то поблизости, Саттер.

Моему изумлению нет предела.

– Откуда ты знаешь, как меня зовут? Мы где-то с тобой встречались, да?

– Мы учимся в одной школе, – отвечает она, причем совершенно нормальным тоном, а не тем, в котором слышится, что я идиот. У нее добрый голос, добрые глаза. Она смотрит на меня, как на птичку со сломанным крылом.

– Мы вместе сидим на каких-то предметах? – спрашиваю я.

– В этом году нет. А в средних классах сидели. Ты меня не вспомнишь.

Выясняется, что ее зовут Эйми Файнки. И она права, я действительно не могу вспомнить ее, хотя и делаю вид, что вспоминаю. По ее словам, сейчас пять утра, и она оказалась здесь в такую рань потому, что это ее «газетный» маршрут.

– Вообще-то это наш с мамой маршрут, – поясняет она, – но мама со своим бойфрендом вчера вечером отправилась в Шони, в индейское казино. Думаю, они там задержались допоздна и решили переночевать в мотеле. Они иногда так делают.

«Газетный» маршрут наводит меня на мысль. Так как Эйми все равно садиться за руль, она могла бы взять меня с собой. Наверняка моя тачка где-то поблизости. Если учесть то состояние, в котором я был вчера, вряд ли я мог уйти слишком далеко от нее.

Моя идея кажется ей el fabuloso[20]. Обычно пикап по «газетному» маршруту ведет ее мама, а она просто бросает газеты в окно. Если я смогу почувствовать правильный угол броска, то из меня, как она считает, получится классный разносчик газет.

В багажнике белого пикапа лежат три пачки развернутых газет, свернутыми же, хрустящими, как чипсы, он забит до самого верха.

– И какой длины этот твой «газетный» маршрут? – спрашиваю я, когда мы отъезжаем от обочины.

– Практически вся эта часть города, – отвечает она.

– Господи, – говорю, – я и не знал, что доставка газет такой большой бизнес. Ты, наверное, гребешь огромные деньжищи.

– Не я, мама. И из них она дает мне на расходы.

– Как-то не очень справедливо звучит.

– Разве?

– Ну да. Если ты делаешь половину работы, то и получать должна пятьдесят процентов. А, может, и больше, так как ты работаешь за нее, пока она ездит спускать деньги в индейское казино.

– Ну и пусть, – говорит она. – Зато она оплачивает большую часть счетов.

– Большую часть?

– Ну, иногда и мне приходиться вкладываться.

– Уверен, она знала, что ты на это поведешься. Мы едем по улицам со скоростью престарелого водителя, так как Эйми приходится показывать мне, в какие дома забрасывать газеты. Я сразу же приступаю к процессу. Это движение рукой от груди вперед, примерно такое же, когда бросаешь «фрисби». К концу квартала у меня уже получается забрасывать газеты на двор, почти до крыльца. Да я создан для этой работы.

У меня все еще слегка кружится голова, но мозги постепенно прочищаются, и это совсем не радует. Меня начинает допекать мысль о том, что мама и Гич скажут на то, что я не ночевал дома. Предугадать не трудно: Гич пригрозит старой доброй военной школой. Вероятно, он записал свою угрозу на чипе и вставил его себе в тупую робо-башку.

Мама выступит со старым репертуаром, на тему, «Что подумали бы соседи, если бы увидели, как я в такое время брожу по улице». Мне только интересно, а ей-то что? Она соседей терпеть не может. Но это не имеет значения. Больше всего на свете ее волнует, что подумают люди. Как-то так получается, что я все время ставлю ее в неловкое положение. Наверное, я унаследовал это качество от папы.

А вообще я не понимаю, почему я должен кому-то что-то объяснять. Почему мне нельзя делать то, что я делаю? Это же так круто – выйти из дома ранним-ранним утром, когда солнце только поднимается над горизонтом. И с особой остротой ощутить силу жизни. Когда тебе открываются тайны, о которых скучные спящие люди даже не подозревают. В отличие от них, ты бодр и остро осознаешь свое существование именно в этот момент – между тем, что было, и тем, что будет. Уверен, все это чувствовал папа. Может, и мама раз или два. Гич? Нет. Роботы не представляют, что значит на самом деле быть живым, и никогда не узнают.

Глава 17

Через три улицы у нас заканчиваются свернутые газеты, а моя машина так и не находится. Эйми останавливается и переносит из багажника в салон пачку развернутых газет, и мы готовим их к доставке. Она показывает мне, как их надо сначала сложить, потом скрутить, потом скрепить резинкой. Она работает так быстро, что я не успеваю за ней. У нее волшебные руки. Честное слово, она ухитряется сложить три газеты, пока я вожусь с одной.

– Сколько таких штук ты свернула за свою жизнь? – спрашиваю я, когда она бросает очередную трубочку на пол к моим ногам.

– Не знаю. – Ее руки продолжают работать. – Такое ощущение, что сотню миллионов.

Я спрашиваю, есть ли у ее мамы какая-нибудь другая работа, она отвечает «нет», доставка газет – это ее единственное занятие. Выясняется, что бойфренд ее мамы – инвалид, у него повреждена спина. Он получает пенсию и торгует всякими вещами на «Ибэй». Когда не сидит перед телевизором в трениках. Из уст множества других людей этот рассказ звучал бы грустно, но только не от Эйми. Она рассказывает об этом с нежностью, как о человеке с неизлечимой болезнью.

Мы рассказываем друг дружке еще по паре историй о своих предках. Из ее слов я делаю вывод, что ее мама одержима азартными играми: индейскими казино, лотереями, бинго – в общем, всем, где можно быстро сорвать куш. Только она практически ничего не выигрывает. Она не удачливее броненосца, пересекающего шестиполосную скоростную трассу. Однако Эйми не осуждает ее. Потеря денег, выделенных на оплату газа, для нее просто жизненный факт. Вероятно, она думает, что такое бывает у всех.

Я рассказываю о маме и Гиче и об офисе моего настоящего отца на вершине здания «Чейз». В подробности я не вдаюсь, хотя чувствую, что Эйми можно рассказать что угодно, и она не станет осуждать меня. Ее голос останется ровным и мягким, как подушка, на которую кладешь голову после трудного дня.

Она миленькая, в ботанском смысле слова. Ну, вы знаете этот типаж: очки съехали на кончик носа, кожа бледная из-за постоянного сидения дома, рот слегка приоткрыт, как у всех ботанов, когда заложен нос. Однако у нее пухлые губы, изящные брови и красивая, тонкая шея. Она не скандинавская блондинка, как Кэссиди: ее волосы сероватые и прямые. А еще у нее нет голубых, как воды фьордов, глаз – они у нее светлее, цвета воды в общественном бассейне. И все же в ней есть нечто, что вызывает у меня настоятельное желание сделать ей что-нибудь. Не с ней. А именно для нее.

– Знаешь что? – говорю я. – Если мы найдем мою машину, я все равно помогу тебе закончить твой маршрут.

– Ты не обязан этого делать, – говорит она, но по ее глазам я вижу, что мое предложение ее обрадовало.

– Знаю, что не обязан, – говорю я. – Я просто так хочу.

Заготовив большую партию газет, мы снова трогаемся в путь. Моей машины нигде не видно, но чем дальше мы продвигаемся, тем слаженнее работаем. Я называю ее Капитаном и предлагаю ей называть меня Спецагентом Угрозой. Вместо того, чтобы скучными «сюда» или «тут» указывать мне, в какой дом бросать газету, она, по моему настоянию, кричит: «Пуск торпеды, спецагент Угроза, пуск торпеды!» Через какое-то время мы уже едем по улицам на пределе разрешенной скорости, и я ни разу не промахиваюсь.

– Знаешь, – говорит она. – Мне кажется, сегодня я впервые получаю удовольствие от этой работы.

– Мы отличная команда.

– Думаешь? – Ее взгляд полон надежды.

– Уверен.

И вдруг неожиданно возникает моя машина: стоит поперек чьей-то лужайки. Причем это лужайка одного из клиентов Эйми.

– Господи, – говорю я. – Не верится, что я шел пешком отсюда. Ведь это, наверное, полторы мили.

– А что она делает во дворе? – спрашивает Эйми.

В моей голове быстро проносится воспоминание о том, как я несусь по лужайкам и ору во все горло.

– Не знаю, – отвечаю я. – Наверное, тут самое безопасное место, чтобы оставить машину. Но лучше бы забрать ее до того, как проснутся хозяева или мимо проедут копы.

Оказывается, что в баке кончился бензин, и это для меня огромное облегчение. Мне было бы не по себе от мысли, что я бросил ее здесь без веских причин.

В теории убрать машину с лужайки легко, а вот на практике это не так-то просто. Эйми садится за руль, а я принимаюсь толкать сзади. Проблема в том, что земля на лужайке рыхлая, поэтому я напрягаюсь изо всех сил. К тому моменту, когда нам удается дотолкать тачку до обочины, я чувствую себя полностью измотанным.

– Нужно где-то раздобыть горючки, – говорю я, когда Эйми вылезает с водительского сиденья.

Она говорит:

– И в самом деле, – и смотрит на мою машину, как на надоедливого человека, испортившего хорошее настроение. – Тут, в паре кварталов, есть магазин. Я подвезу тебя.

– А как же оставшаяся часть твоего маршрута?

– С этим все в порядке. Закончу сама. Думаю, тебе нужно скорее вернуться домой.

Но я тверд:

– Ни за что, Капитан. Я сказал, что помогу тебе, и Спецагент Угроза отвечает за свои слова. Как поняли меня?

Ее глаза снова загораются.

– Отлично.

– Нет, ты должна сказать: «Прием подтверждаю». Скажи: «Прием подтверждаю, отбой».

Она смотрит вниз, светлые ресницы скрывают от меня ее глаза.

– Прием подтверждаю, – говорит она, – отбой. Еще час уходит у нас на то, чтобы разбросать все газеты, и все это время я пытаюсь поддерживать в ней бодрый дух, но к концу маршрута мы оба немного сникаем, потому что знаем: время истекает. Она должна вернуться в свой пустой дом, а я – к гневу мамы и Гича.

По дороге мы заезжаем в магазин за парой галлонов топлива, и я покупаю нам пончики и напиток из клубники и гуавы. Залив бензин в мою машину, мы стоим на улице, и выражение на лице Эйми такое, будто мы расстаемся после первого свидания, и она гадает, поцелую я ее на прощание или нет.

– Знаешь, Эйми Файнки? – говорю я. – У меня была жуткая ночь, до того, как ты пришла и нашла меня.

Она, судя по виду, хочет что-то сказать, но не может подобрать нужных слов. Поэтому я продолжаю:

– Где ты обычно обедаешь по понедельникам? Она отвечает:

– В кафетерии. – Понятно. Где еще может обедать энергичный ботаник?

Я говорю:

– Ууу, это неправильно.

– Разве? – говорит она.

Вижу, что она чувствует себя так, будто брякнула глупость, поэтому объясняю:

– Я в том смысле, что неправильно не то, что ты там обедаешь. Я имею в виду, что кормят там стремно. Я бы каждый день ел в кафетерии, если бы еда там была получше.

– По понедельникам у них пицца, – говорит она.

– Да? – удивляюсь так, будто это главная новость года. – Я большой спец по пиццам. А давай встретимся у южного входа, вместе съедим пиццу и оживим в памяти наши подвиги на почве доставки газет?

– Ты серьезно? – Она смотрит на меня так, словно я ее разыгрываю.

– Буду там сразу после алгебры.

– Я тоже, – говорит она. – То есть, не после алгебры, а после матанализа, ой, нет, после французского. Я совсем запуталась.

Я протягиваю ей руку.

– Пожелай мне удачного возвращения домой. Удача мне понадобится.

– Удачи, – говорит она, причем настолько искренне, что мне хочется верить в то, что ее пожелание поможет.

Глава 18

Почему я называю своего отчима Гичем? Все просто. Его настоящее имя Гарт Исли, и поэтому я, понятно, стал называть его Гисли, потом это сократилось до Гист, потом – до Гичи и в конечном счете стало Гичем. Что идеально ему подходит, это очень похоже на то, как он выглядит: Ги-и-ич почти как дри-и-ищ.

Он появился, когда мне было восемь, и поверьте, я был не в восторге, когда мы к нему переехали. Холли же считала это событие самым радостным в своей жизни. Как будто она совсем не скучала по папе. Она была счастлива, что теперь у нее есть бассейн на заднем дворе и можно пригласить в гости всех самых популярных школьных выскочек, которые до этого относились к ней с пренебрежением.

Мама изменилась после того, как они с Гичем поженились. Стала тратить огромные деньги на прически и косметику. Она остригла волосы. Выбросила джинсы и стала одеваться по гламурным журналам. Думаю, она никогда не испытывала к Гичу сильных чувств. Я не видел, чтобы она сидела, прильнув к нему на диване, или ерошила ему остатки волос, или игриво щипала его за тощую задницу, или танцевала с ним на залитом лунным светом патио под Джимми Баффета. Все это исчезло после того, как она выпнула из дома папу.

Этим утром она обязательно примет сторону Гича. И они выступят против меня единым фронтом. К счастью, у меня от большой упаковки, купленной ночью, еще осталась парочка банок. Пиво теплое, но ничего страшного. Я же пью его не для того, чтобы освежиться.

Когда я добрался до дома, солнце уже встало. Длинный у меня получился день или два – не знаю, как считать. Осталось ополоснуть рот зубным эликсиром, который я держу в бардачке. Вероятность, что мне удастся просочиться в дом незаметно, стремится к нулю, но я все равно попытаюсь. Тихо, как вор-домушник, я открываю парадную дверь, беззвучно закрываю ее за собой и поднимаюсь наверх так, что не скрипнет ни одна половица. Моя комната, сулящая мне безопасность, находится в конце длинного коридора, но я благополучно добираюсь до нее. И как только я начинаю стаскивать ботинки, дверь моей комнаты распахивается настежь.

Первой начинает мама.

– Где вы были, мистер? И даже не пытайся убедить меня, что ты ночевал у друга. Мы уже всех обзвонили, в том числе и больницы между нашим домой и домом твоей сестры.

Несмотря на розовую пижаму, она выглядит как разъяренный питбуль. Хорошо, что она предупредила меня об обзвоне друзей – ведь именно на эту линию защиты я настраивался. Ладно, не страшно. Что-нибудь близкое к правде сработает даже лучше.

– Я катался по городу, – говорю я. – Было поздно, и у меня кончился бензин, поэтому…

– Звонила твоя сестра. – Мама делает паузу, чтобы я проникся всем трагизмом ситуации. Я понимаю, что лучше молчать до тех пор, пока не станет ясно, какие конкретно обвинения против меня выдвигаются.

Она продолжает:

– Я в растерянности, Саттер. Как мне поступить с человеком, который сначала пытался украсть у своего зятя дорогую бутылку виски, а потом едва не сжигает дом сестры, тот самый, на который она столько лет горбатилась?

Горбатилась? Не знаю, откуда мама это взяла. Хотя если считать, что увеличение сисек – а ведь именно благодаря им Холли вышла за Кевина и теперь живет в его большом доме – это тяжкий труд, тогда да. Понятно, что сейчас не время упоминать об этом, так что мне остается одно: с максимальной убедительностью заявить, что бутылку я не крал.

Однако меня никто не слушает. Гич выдает любимое:

– Я скажу, что делать с таким человеком: отдать в военную школу!

На этот раз ему не требуется много времени, чтобы завести старую пластинку. Обычно же проходит несколько раундов, прежде чем он начинает стращать меня военной школой.

– Нужно, чтобы он понял, что такое дисциплина, – продолжает он, говоря обо мне в третьем лице, как будто я не сижу перед ним. – Нужно, чтобы он понял ценность чужой собственности. Опытный, жесткий сержант-строевик вобьет в него все эти важные понятия.

– С каких это пор строевики начали заботиться о частной собственности левых людей? – интересуюсь я. – Я думал, они заточены только под то, чтобы максимально разрушать индивидуальность. На лбу Гича взбухает вена.

– Не умничай мне тут, молокосос. Я не потерплю таких высказываний в своем доме. – Он поворачивается к маме. – Это еще одно, что вобьют в него в военной школе, – уважение к авторитетам.

Не так просто увидеть авторитетную фигуру в маленьком, лысом, красномордом типе с очочками, но сейчас об этом лучше и не заикаться. Его угрозы про военную школу давно протухли – это просто громкие слова. Мама никогда не поддержит его намерений. Вообще-то, идет война, и она не позволит отправить своего единственного сына в Багдад.

Во всяком случае, раньше я так считал.

– Так что, тебе этого нужно, Саттер? – спрашивает она, не удосуживаясь дождаться ответа. – Я начинаю думать, что да. Ты можешь закончить семестр в военной академии под Талсой, а потом сразу пройти основной курс боевой подготовки. Может, путешествие за океан приведет тебя в нужную форму.

Она говорит так, будто сама на сто процентов в этом уверена. Она настолько разозлена, что готова бросить меня под бомбы сумасшедших террористов-смертников. Хотя, думаю, тут нечему удивляться, если вспомнить, как она разделалась с моим папой.

А вот кто удивлен, так это Гич. Он не ожидал столь мощной поддержки с ее стороны.

– Хм, да, – говорит он. – Ясно. Военная академия. Она тебя исправит. В понедельник утром первым делом узнаю цены.

Ну вот и все. Из «военной угрозы» ничего не выйдет. Как только Гич заговаривает о ценах на что-то, значит, всему конец. Несмотря на все его сантехнические деньги, он самый настоящий мистер Жмот.

И все же я лишен ключей от машины и посажен под домашний арест на неопределенный срок. Плюс я должен ежемесячно выплачивать Кевину по полтиннику, пока не рассчитаюсь за костюм. То есть, я на целых два года попадаю в долговую кабалу. Ладно, с костюмом все ясно, но по поводу ключей я пытаюсь спорить, аргументируя тем, что именно я плачу за машину.

Их это волнует? Нет. Они платят страховку, говорят они. Мне предлагается найти кого-нибудь, кто будет подвозить меня до школы – альтернативой является позорный школьный автобус. Хорошо, что они все же признают, что мне нужно каким-то образом добираться до работы после школы, а потом возвращаться домой. А так как они оба работают днем, им все-таки приходится отдать мне ключи.

– Знаешь, Саттер, – говорит мама, – тебе придется долго трудиться, чтобы восстановить наше доверие.

– Простите, – говорю я. – Я постараюсь исправиться.

Я сожалею, что вынудил ее обзванивать моих друзей и больницы, но я знаю свою маму. Доверие ко мне стоит в конце списка ее приоритетов. Один поход в салон красоты на будущей неделе – и она забудет обо всем.

Глава 19

Итак, у меня был плохой день. Но я не допущу, чтобы он надолго испортил мне настроение. Я даже не собираюсь думать о нем. Ездить в школу с Рикки – не самое жесткое наказание в мире. И что может помешать моей свободе днем, когда мамы и Гича нет дома? Понятно, они пугают, что будут звонить и контролировать меня, но я поверю в это, только когда это произойдет.

– Здорово, поджигатель, – говорит Рикки, когда я утром в понедельник сажусь в его машину. – Сколько еще костюмов за штуку баксов спалил?

– Очень смешно, мистер Травокур. Между прочим, ничего не произошло бы, если бы ты не снабдил меня тем косяком.

Он смеется.

– Точно. Это был мой план, и ты отлично его выполнил.

Как я уже говорил, о прошлой ночи я не желаю даже думать, поэтому перевожу разговор на их свидание с Бетани. Естественно, мы уже обсудили его по телефону, но мне кажется, что он не прочь углубиться в эту тему снова.

– Точно тебе говорю, чувак, – заявляет он, – она – та самая девушка. Все было идеально. За исключением того, что мне пришлось одолжить у нее пару баксов, но она отнеслась к этому спокойно. Кто мог подумать, что обед и кино будут стоить так дорого?

– Да практически каждый, кто хоть раз ходил на настоящее свидание.

Он отмахивается от меня.

– Самое лучшее было то, что мы разговаривали почти обо всем. Причем это была не тупая болтовня. Мы даже серьезно поговорили на тему религии.

– Хорошо целуется?

– Великолепно.

– С языком?

– О, со своим языком она могла бы выиграть соревнования штата.

Это так заманчиво – поставить себе в заслугу то, что я свел его с Чудо-женщиной, только я сделал это не для того, чтобы почивать на лаврах. Поэтому я перехожу к следующему вопросу: где мы сегодня обедаем.

Он молчит.

– В чем дело?

– Понимаешь, чувак, я не могу пойти с тобой сегодня. Мы с Бетани договорились пообедать вместе.

– И вы не можете взять меня с собой?

– Для наших отношений еще слишком рано брать с собой друзей.

– Наверное, – ограничиваюсь я, но при этом вспоминаю, как он все время навязывался третьим лишним к нам с Кэссиди.

– Кроме того, – продолжает он, – ты сам говорил, что обедаешь с этой… как ее там… с девушкой с «газетного» маршрута.

– Ах, да. Эйми. Совсем забыл о ней. Спасибо, что напомнил, чувак. Не хотелось бы подставлять ее. Она такая… ну, не знаю… наивная, что ли, милая, в общем, не знаю.

Рикки отводит взгляд от дороги и целую секунду изучает меня.

– Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь, да?

– Что?

– Завязываешь новые отношения. Судя по тому, что ты мне рассказывал, у вас с этой Эйми нет ничего общего. Ты бросаешься от Кэссиди на первую встречную. Честно, не могу представить, чтобы ты встречался с этой девушкой. Она же полная противоположность Кэссиди.

– Чувак, – говорю я, – ты дико ошибаешься. Во-первых, она не полная противоположность Кэссиди. Полная противоположность была бы кареглазой брюнеткой. А во-вторых, у меня нет никакого желания встречаться с Эйми. Никакого.

– Тогда зачем ты собираешься с ней обедать?

– Для моральной поддержки. Эйми нуждается в ней. Ее семейство полностью ее затюкало. По глазам вижу. Кажется, она не считает себя хоть сколько-то значимой личностью, чтобы как-то побороться за себя.

– И что, ты собираешься переделывать ее, как в том фильме, где из скучной ботанки делают сексапильную телочку?

– Нет. Речь вообще не о том, чтобы превратить ее в сексапильную телочку. Она никогда такой не станет. У нее образ мышления другой – нет внутреннего положительного заряда. Это видно по ее походке – неуклюжей, косолапой. А настоящая сексапильная телочка и стоит, и ходит по-другому: плечи расправлены, сиськи вперед, попка виляет. Чтобы быть сексапильной, девочка должна осознавать, что сексапильна. Это, скажем так, результат долгих тренировок. Сначала девчонки из ее окружения лезут из кожи вон, чтобы с ней дружить. Потом из-за нее начинают драться мальчишки и бегают за ней, как щенки. А затем, лет в двенадцать, она осознает, что даже у взрослых мужиков глаза вылезают на лоб, когда она проходит мимо. Поверь мне, с Эйми можно снять очки, сделать ей пышную прическу, нарядить в микроскопическую красную юбочку, но она все равно будет ходить скукожившись. А взгляд у нее будет таким, словно весь мир готовится ударить ее по лицу.

– Так что ты собираешься делать, спасать ее душу?

– Может быть. Кто знает?

Глава 20

Многие согласятся, что алгебра с мистером Астером – ака.[21] мистер Жопастер, – это скучнейший урок на свете, но моя теория состоит в том, что скука – удел скучных людей, не наделенных воображением. Конечно, если бы я вслушивался в монотонный бубнеж мистера Жопастера, мне бы тоже стало скучно, но я на такое не способен.

Одно из моих занятий – мотоджет. Мотоджет – это что-то вроде откормленного серебристого горного велосипеда, только он умеет летать, у него есть крутые пулеметы и пусковые ракетные установки. Когда тебе нужно прибавить скорости, достаточно дать тяги на сопла, и вррруууумм! Тебя уже нет.

Вся видеоигра у меня в голове, и вместо того чтобы сидеть на алгебре, я спасаю вселенную или, на крайняк, свою школу. Не знаю, сколько раз я спасал Кэссиди от террористов, гангстеров и злобных военных диктаторов. Естественно, время от времени я терплю крушение, причем каждый раз очень зрелищное: мотоджет пикирует на фоне вечернего неба, задевает водонапорную башню, сносит прожекторы на футбольном стадионе и кубарем катится по полю на глазах у всех учеников.

Он замирает возле ворот, и рыдающие девчонки со всех ног бегут туда, где я лежу искалеченной, тлеющей кучкой. С ними бежит даже мама. «Не беспокойтесь, – говорю я им, когда оседает пыль вокруг моего переломанного тела. – Со мной все в порядке. Все замечательно!»

Сегодня миссия моего мотоджета постоянно прерывается мыслями об Эйми. Я не могу поверить в то, что почти забыл о нашей встрече за обедом. И сейчас, вместо мотоджета, я в голове прокручиваю фильм о том, как Эйми в одиночестве стоит у дверей кафетерия, смотрит на часы, вглядывается в лица прохожих, а меня все нет.

Саттер, говорю я себе, ты не можешь подвести эту девушку.

Наконец алгебра заканчивается. Я запихиваю все в рюкзак и направляюсь к двери, рассчитывая сразу же двигать к кафетерию, чтобы Эйми не пришлось ждать ни секунды. Но сделать это не так-то просто, потому что меня окликает мистер Жопастер и требует, чтобы я подошел к его столу. Сбежать я не успеваю.

– Присаживайтесь, – говорит он, указывая на парту, которая стоит перед учительским столом. – Мистер Кили, вы, кажется, в очередной раз не сдали домашнее задание на понедельник?

– У меня были ужасные выходные, – говорю я ему, а он мне:

– У вас, кажется, всегда ужасные выходные. – Мистеру Жопастеру постоянно все кажется. Он никогда ничего не утверждает.

К сожалению, вместо того чтобы орать на меня, он решает, что сейчас самое подходящее время проверить, как я усвоил сегодняшний материал. Наверное, не стоит упоминать, что я не очень хорошо отвечаю на его вопросы. Ему кажется, что я плохо слушал его объяснения. Я смотрю на часы, все еще надеясь, что успею к кафетерию одновременно с Эйми.

Однако мистер Жопастер не останавливается. Теперь он распространяется на тему о том, как он заинтересован в моем образовании и что моя неудача на выпускных экзаменах станет и его неудачей. Ему кажется, что я должен иметь хотя бы базовое представление о том, чему он учит меня на своих уроках, если я рассчитываю поступить в колледж.

Я от всей души соглашаюсь с ним. Я действительно собираюсь готовиться, объясняю я. Действительно собираюсь грызть гранит науки до конца семестра. Если кто-то думает, что мистеру Жопастеру этого достаточно, то он ошибается. Мистер Жопастер дает мне задачу, чтобы я попробовал свои силы и лишний раз убедился в том, как плохо я знаю его предмет. Выясняется, что знаю я его даже хуже.

Он смотрит на меня поверх очков. Выражение на его лице такое, будто он цокает языком, только без звукового сопровождения.

– Позвольте, мистер Кили, я покажу вам, как ее решить, – говорит он. – Смотрите внимательно.

Я только что не рычу в ответ. Я прямо вижу, как Эйми в одиночестве стоит у двери кафетерия. И слышу, как она говорит самой себе: «Так и знала, что он не придет. Ничего удивительного, ко мне все так относятся».

– Вот так она решается, мистер Кили, – говорит мистер Жопастер. – Для вас в этом есть какой-то смысл?

– Да, сэр, – отвечаю я. – Конечно, есть. Для меня в этом огромный смысл.

Когда я, наконец, выбираюсь из класса, я уже опаздываю на пятнадцать минут, поэтому сразу перехожу на бег. Мисс Жирафшеева высовывается из окна класса истории, но я уже слишком далеко, чтобы до меня можно было докричаться. Друзья – вернее, квази-друзья – бросают мне вслед «Куда летишь, Саттер?» и «На пожар или на тусу?». Но у меня нет времени отвечать на их шутки.

Когда я добегаю до кафетерия, я не верю своим глазам. Эйми, в одиночестве, стоит у двери. И ждет. В самом деле ждет! До чего же стойкая девчонка! Она непоколебимо верит в Саттермена!

Я перехожу с бега на шаг.

– Эй, ты здесь, – говорю я, учащенно дыша. – Извини, что опоздал.

– Все в порядке, – говорит она, и я спрашиваю себя, сколько раз за свою жизнь она говорила это тем, кто подводил ее.

– Нет, – говорю я. – Не в порядке. Но я ничего не мог поделать.

Глава 21

Мы идем за пиццей, и я рассказываю ей о ситуации с мистером Жопастером. Оказывается, он тоже вел у нее алгебру, но это было давно, целую вечность назад, потому что сейчас у нее вместо алгебры углубленный матанализ.

– Для тебя алгебра, наверное, была вообще семечки?

– Вроде того, – отвечает она. У нее мягкий голос. Если бы он был едой, то наверняка зефиром.

– Может, поднатаскаешь меня?

– Ладно, – соглашается она, и на ее лице появляется едва заметная полуулыбка, как будто она надеется, что с ней случится что-то хорошее, но не до конца верит в это.

Естественно, кафетерий не пользуется популярностью – в том смысле, что я здесь не обедаю, – поэтому мы без труда находим свободный столик. Вообще, это заведение для меня такая же тайна, как параллельная вселенная, где обитают ученики моей же школы, о существовании которых я не подозревал.

Можно подумать, что нам с Эйми не о чем говорить, но это не так, я умею вести беседы с кем угодно. Чтобы облегчить ей задачу и избавить от поисков темы для разговора, я принимаюсь рассказывать одну историю. Это моя любимая, о том, как мы с Рикки прошлым летом путешествовали на байдарках по реке Таскоджи.

Мы не знатоки гребли и больше внимания уделяли веселью, чем навигации, так что постоянно переворачивались. Один раз мы перевернулись на участке с очень сильным течением. Байдарка, крутясь вокруг своей оси, стала стремительно от нас удаляться. А мы с Рикки бросились к походному холодильнику. Спасти пиво любой ценой! Таковы наши принципы. К счастью, лодку вскоре прибило к берегу, и все было пучком.

– Ребята, да вы сумасшедшие, – говорит Эйми, но по ней видно, и она сама не прочь иногда позволять себе такие безумства.

– Это еще не сумасшествие, – говорю я. – Самое большое безумство – это когда мы прыгали с моста.

– Вы прыгали с моста?

– Конечно. Причем не с какого-то там маленького и захудаленького. С огромного моста, который поддерживает большая арочная конструкция. От вершины центральной арки до воды была, наверное, целая миля. Мост был настолько высокий, на нем нужно было следить, чтобы тебя не задел низко летящий самолет. Другие парни прыгали с него, вот мы и решились. Почему бы не попробовать? К тому моменту мы уже хорошенько размялись пивком.

Она смотрит на меня расширившимися глазами с таким восхищением, будто перед ней сидит апостол, един во всех двенадцати лицах.

– В общем, мы полезли на этот мост. – Я бросаю взгляд в потолок, намекая на то, как высоко мы забрались. – Но дело в том, что чем выше ты лезешь, тем чаще задаешь себе вопрос, а действительно ли это хорошая идея. Почему-то сверху вся конструкция кажется гораздо выше, чем когда ты смотришь на нее снизу. Но что делать? Раз уж ты залез наверх, вниз уже нельзя, иначе будешь выглядеть слабаком. Она понимающе кивает, хотя я сомневаюсь, что девчонки в полной мере осознают всю многогранность статуса «слабак».

– В общем, я, как Человек-паук, добрался до самого верха и сел, обдуваемый всеми ветрами. Вид оттуда открывается офигительный. Пока не смотришь вниз. Ну, а я, естественно, посмотрел. Но я уже говорил, обратного пути у меня не было. Поэтому я делаю глубокий-глубокий вдох, – все это я показываю, – и прыгаю.

– Вниз головой?

– Шутишь? Я что, больной? Нет, ногами, конечно. И знаешь что? На пути вниз я обнаружил, что у человека, пока он в свободном падении, есть огромное количество времени, чтобы подумать. Ну вот, и мне пришла в голову мысль: а что, если под мостом будет проплывать лодка? Ведь я грохнусь на нее и сломаю кому-нибудь шею. Понимаешь, я бы смирился, если бы убился сам, но никогда не простил бы себе, если бы я случайно убил кого-то еще.

– Это было бы ужасно, – говорит она. Я опять бросаю взгляд в потолок.

– Ну вот, лечу я, смотрю вниз, и мне кажется, что вода стремительно приближается ко мне, а потом бам-м! я ударяюсь об ее поверхность. – Я хлопаю в ладоши, и она вздрагивает. – А теперь, – говорю я, – заострим внимание на одной детали. Когда кто-то ныряет с высоты, он должен помнить, что в момент удара о воду ноги нужно держать вместе.

В противном случае будет очень больно. Я знаю это по опыту. – Ее лицо искажается, словно от боли. Она лучший слушатель в мире. – Там, наверху, я также не учел того, что, прыгая с такой большой высоты, человек уходит в воду очень глубоко. И даже не подумал набрать в легкие побольше воздуха, прежде чем сигануть с моста. И вот, прикинь, я оказываюсь под водой, по ощущению, на целых десять минут. Глаза выдавливаются из орбит, я гребу изо всех сил, а над головой только серая толща воды. Перед глазами мелькает заголовок в газете: «ПРИДУРОЧНЫЙ ПОДРОСТОК ПОГИБАЕТ, ПРЫГНУВ С МОСТА ЧЕРЕЗ ТАСКОДЖИ». И тут я вижу бледный круг света и понимаю, что осталось чуть-чуть. Я выныриваю, и мои легкие наполняются сладчайшим кислородом. Спасен! – откидываюсь на спинку стула. – До берега я доплыл уже почти полностью трезвый. И тут с моста прыгает Рикки, стрелой летит вниз. Я ору: «Держи ноги вместе!» Но он меня не слышит, и шлеп! – Я опять хлопаю в ладоши. – Как бы то ни было, мы оба остались живы и имеем возможность рассказывать о своих приключениях, однако я не уверен, сможем ли мы иметь детей.

На лице Эйми появляется широченная улыбка – я такой в жизни не видел.

– Ну и ну, – говорит она. – Никогда не слышала ничего более удивительного.

Глава 22

– Итак, – говорю я, беря кусок пиццы. – А у тебя что? Есть по-настоящему интересная история?

Она на мгновение задумывается.

– Ну, я помню, как мы с тобой в средней школе сидели на английском, а миссис Кэмп куда-то вызвали, и когда она ушла, ты встал перед классом и прочитал целую лекцию о символизме в старом фильме «Тупой и еще тупее». Мы ржали, как сумасшедшие, но миссис Кэмп была очень недовольна, когда вернулась.

– Ага, – говорю я, – «Тупой и еще тупее» один из моих любимых фильмов.

– А еще я один раз видела, как ты ехал, стоя на капоте машины, и когда она наехала на бордюр, ты улетел в кусты. Я подумала: «Ой, боже мой, он умер!» Но ты тут же вскочил и опять прыгнул на машину. Ты помнишь это?

– Так, смутно. – Мне льстит, что она помнит такие вещи, но я не собирался слушать истории о себе. – Ну, а про тебя у тебя истории есть?

Она морщит носик.

– Я скучная.

– Не ерунди. Только представь: ты здесь единственный человек, который в пять утра объезжает окрестности, причем даже в те дни, когда у тебя уроки. Я считаю, это очень круто. Она улыбается.

– Ну, думаю, на моем «газетном» маршруте случались интересные вещи. Один раз… не знаю, могу я рассказывать об этом или нет.

– Мне ты можешь рассказать все.

– Это немного неприличная история – говорит она. – Мне тогда было двенадцать.

Я качаю головой, как бы сокрушаясь, что ее мать, словно рабовладелец, отправляла малого ребенка на полный опасностей «газетный» маршрут.

– В то время, – продолжает она, – маме еще помогала моя старшая сестра, так что мама выдавала мне сумку, и я разносила газеты пешком по нашему району, а они с Эмбит объезжали другие районы. Мама стала разрешать мне изредка садиться за руль, только когда мне исполнилось четырнадцать. В общем, однажды я шла по улице и, вроде как грезила наяву – ты, думаю, сказал бы, что я спала на ходу, – и вдруг из-за живой изгороди выходит дядька. Абсолютно голый!

– Господи. И что ты сделала?

– Бросила сумку и побежала. Я, наверное, пробежала четыре квартала, прежде чем увидела нашу машину. Я остановилась посредине проезжей части и стала махать руками, и мама подъехала и забрала меня.

– Она вызвала полицию?

– Хм, вообще-то нет. – Она опускает взгляд на остывшую пиццу. – Она велела мне вернуться, подобрать сумку и разнести оставшиеся газеты.

Я не верю своим ушам. Вот это мамаша!

– Спорю, что тебе было ужасно страшно, ведь ты знала, что где-то поблизости бродит голый маньяк.

– Да, – кивает она. – Мне все время казалось, что он выслеживает меня. Потом я видела его, он вышел из другого дома, одетый, но просто сел в машину и уехал. На «Лексусе». Мне тогда это показалось странным.

– В следующий раз, когда такое случится, не слушай свою маму и не возвращайся.

– В следующий раз? Думаешь, это может повториться?

– Ну, возможно, но не в точности.

Я готовлюсь разъяснить ей свои теории о существовании непонятностей в повседневной жизни, но меня прерывают. Какая-то девчонка – насколько я помню, я никогда ее не видел прежде, – подлетает к нам и говорит Эйми:

– Ага, он наконец-то соизволил прийти, да? Эйми втягивает голову в плечи.

– Привет, Кристал.

Я по-джентльменски встаю и протягиваю руку.

– Меня зовут Саттер Кили. Рад познакомиться. Она словно не замечает моей руки.

– Я знаю, кто ты.

– Это Кристал Криттенбринк, – говорит Эйми. А Кристал сообщает:

– Мы дружим со второго класса.

Каким-то образом ей удается произнести это с таким высокомерием, как будто я просто пылинка в сложной схеме их прекрасной дружбы. Я хорошо знаю таких – всю жизнь родители баловали ее и твердили, что она особенная и неповторимая, что другой такой девицы-красавицы на свете не сыскать, и ей никогда не приходило в голову, что не все человечество разделяет эту точку зрения.

Суть в том, что она совсем некрасивая толстуха. В отличие от Кэссиди с ее пышными аппетитными формами, Кристал Криттенбринк – нечто аморфное, как рыба-капля. Голова у нее большая, а личико микроскопическое, а рот размером с маленькую монетку. Но все это было бы ничего, если бы не унылые каштановые волосы, собранные в причудливый хвост, который торчит прямо из макушки. Наверняка она каждый день смотрится в зеркало и считает, что ее внешний вид – вершина стиля.

Но она подружка Эйми, и я приглашаю ее присесть. Она же общается только к Эйми:

– Шевелись. Через пять минут собрание.

– О, что за собрание? – спрашиваю я, пытаясь изобразить некое подобие вежливого интереса.

Кристал бросает:

– Французского клуба. Тебя это не касается.

– Ты иди, Кристал, – говорит Эйми. – Я чуть опоздаю.

– Не будь дурой, – говорит Кристал. – Все собрание-то на пять-десять минут.

На лице Эйми мелькает обида, но она, судя по всему, уже привыкла к тому, что Кристал называет ее дурой.

– Ты права, – говорит она и поворачивается ко мне: – Кажется, мне пора идти. Я совсем забыла об этом собрании. Извини.

– Но ты не доела пиццу.

– Она может взять ее с собой, – говорит Кристал.

– Да, думаю, я возьму ее с собой.

– Не забудь, что ты обещала натаскать меня по алгебре.

На лицо Эйми возвращается улыбка, но тут встревает Кристал:

– Пустая трата времени.

Я игнорирую ее и не отвожу взгляд от Эйми.

– Дай мне свой номер.

– Мой номер?

– Да, номер твоего телефона.

– Домашнего?

– Ага. Или мобильного. – Кажется, у нее трудности с тем, чтобы понять суть моей просьбы. Вероятно, никто из парней никогда не просил у нее номер телефона.

– Тогда домашнего. У меня нет мобильного. Она принимается рыться в рюкзаке в поисках клочка бумажки, а Кристал подгоняет ее со словами:

– Брось это, пошли.

Эйми быстро записывает свой номер и протягивает мне листок. Под номером нарисована улыбающаяся рожица.

– Я позвоню тебе, и мы договоримся о времени, – говорю я. – Когда ты будешь дома?

– Кто знает? – говорит Кристал, в буквальном смысле утаскивая Эйми за собой. – Думаешь, ей больше нечего делать, как сидеть дома и ждать твоего звонка?

Глава 23

Удивительно, моя мама в самом деле звонит в два часа, проверяя, дома ли я и соблюдаю ли условия заключения. Она очень сурова со мной, называет «мистером» и обращается на «вы». Не знаю, почему считается, что обращение «мистер» и на «вы» подчеркивает серьезность ситуации, тем не менее, это довольно распространенная тактика среди взрослых.

На этот раз я вынужден отдать должное своей маме. Она действительно твердо стоит на своих позициях. И снова заводит речь о военной академии. Признаю, я поступил хреново, когда поджег костюм Кевина. Только сделал-то я это нечаянно, без злого умысла.

Все время разговора Рикки нежится в шезлонге в пяти футах от меня. Когда я кладу трубку, он спрашивает:

– Слушай, чувак, а твои предки действительно считают, что ты купишься на этот бред про военную академию? Ведь у тебя выпускные через три месяца. Даже если бы они впихнут тебя туда на три месяца, что это даст?

– Согласен. Это бессмысленно. Думаю, это просто их способ дать мне понять, как низко, по их мнению, я пал.

Я иду к барной стойке. Сегодня у меня выходной в магазине, поэтому сейчас самое подходящее время, чтобы намешать целый кувшин крепкого мартини.

– Вот что я тебе скажу, – говорит Рикки. – Им не приходит в голову, что по какой-то дикой случайности ты попадешь в действующую армию, тебя отправят в Ирак, и ты подорвешься, как брат Джереми Хольтца?

– Не знаю. Им нравится изображать из себя патриотов. Возможно, они обрадовались бы, если бы я подорвался – это стало бы лучшим событием в их жизни. Они бы многие годы хвастались этим. Вырезали бы из газет свои фотки, на которых они притворяются убитыми горем и рыдают над моим накрытым флагом гробом.

Рикки на это:

– Представляю. Типа это настоящий патриотизм. Такие люди считают, что если ты хочешь мира, значит, ты – антиамериканский, антимилитаристский мусор. На мой же взгляд, самая промилитаристская позиция – это когда ты хочешь, чтобы перестали убивать американцев. Я вырос среди военных – мой отец, дядьки. Я не хочу, чтобы они даже уезжали из города без веской на то причины. Эта чертова война меня просто бесит. Знаешь, что это такое?

– Трясина?

– О, еще какая! Гнилое болото, клоака. А на поверхности плавает дерьмо размером с тумбочку. Политики не думают, что мы, современная молодежь – не что иное, как магниты для фугасных мин, участвующие в их сфабрикованном вторжении? Мой отец служил во флоте, и я тоже был не прочь послужить, но теперь уже не хочу. Везде правят вампиры, старина. Злобные атомные вампиры. И их предводитель – древний, круглоголовый кровосос по имени Генералиссимус Хал И. Бартон[22]. Иисусе! Думаешь, я сражаюсь в атомной войне с вампирами? Ни фига. Я бы лучше записался в протестное движение. Но где оно? Ни одного нет. Как будто всем лень. Или у всех просто промыты мозги.

– Слушай, – говорю я, – чертов ты хиппи, ты бы перестал на эту тему распространяться. Может, по приказу Генералиссимуса Хэла весь дом утыкан «жучками»? Ты и опомниться не успеешь, как мы окажемся в какой-нибудь тюряге на Кубе, в цепях, прикованные к полу и без надежды на адвоката.

– Эх, все это было бы смешно, если бы не было слишком реальным.

* * *

Смешав мартини, я предлагаю Рикки стаканчик, но он отказывается.

– Слежу за талией, – с сарказмом говорит он. Я вожу стаканом у него перед носом.

– Да ладно тебе. Ты же знаешь, что хочешь.

– Не, чувачок. Я завязываю.

– О, клево. Мне больше достанется. – Я сажусь и включаю телик.

– Это мое новое решение, – говорит Рикки. – Никаких вечеринок по будням.

– А что с травкой?

– Я и с ней завязываю. Я секунду изучаю его.

– Послушай себя, – говорю я. – Ты же был королем укурков. Одно свидание, выходные на созвоне, обед в понедельник – и Бетани уже тебя полностью переделала.

– Бетани тут ни при чем. Я просто устал от всего этого. Это старо, каменный век. Мне хочется чего-то нового.

Я поднимаю свой стакан и рассматриваю его на свет.

– Идеальный мартини никогда не старится.

– Я серьезно, – говорит Рикки. – Помню, мне было года четыре или типа того, мы с отцом ходили в банк. Сейчас вестибюль банка – это самое скучное место в мире после почты, а тогда там было безумно интересно. У них там был маленький фонтанчик в центре. И я не верил своим глазам. Бассейн с водой – и в помещении! Я подзывал отца, показывал ему все это, а он говорил: «Ага, фонтан». Как будто в этом не было ничего особенного.

Но тогда для меня это был не просто бассейн с водой – там были монетки. И я говорил отцу: «Пап, смотри, там деньги!» А он отвечал: «Да, люди бросают монетки в фонтан и загадывают желания». Желания! В моих глазах он стал еще лучше. Оказывается, это волшебный фонтан! Я был в благоговейном восторге! А папа заполняет заявление на депозит и не подозревает, как удивителен мир вокруг.

– Да, – говорю я, – у меня был такой момент с мамой и дохлой коровой на обочине.

– И что дальше? – восклицает Рикки. – Тебе исполняется одиннадцать или двенадцать, и все это теряет для тебя новизну. Из тебя напрочь выбивают способность видеть волшебство, но ты не хочешь, чтобы мир был таким. Ты хочешь, чтобы волшебство оставалось, не теряло свою прелесть. Поэтому, когда ты пьешь или куришь косячок, у тебя появляется ощущение, будто то восприятие, что было в детстве, возвращается.

– Волшебство нужно любить, – говорю я. – Не значит ли это, что ты все-таки хочешь поддать?

– Не, чувак. Я к тому, что и выпивка приедается. У нее, как и у всего остального, есть моральный износ. Так работает наша система. Это гигантская игра, построенная на злоупотреблении доверием, мошенничество. Что-то устаревает, и ты вынужден покупать новое, оно тоже устаревает, и так до бесконечности. Все наше общество – это полигон для наркоманов.

– Вы так считаете, профессор? – Мне нравится провоцировать его на то, чтобы он развивал свои теории.

– Естественно, чувак. Спорю на миллион баксов, что кто-то уже изобрел вечный двигатель, но атомные вампиры уничтожили его. То же самое с тканями, которые никогда не изнашиваются.

– Ага, – вторю ему я, – спорим, у них есть метки для гольфа, которые никогда не ломаются, и деревья, на которых растут «хот-доги».

– Можешь прикалываться сколько угодно, – говорит Рикки, – но не исключено, что ты прав.

– Я буду скучать, когда ты перестанешь курить травку и задвигать теории вроде этой.

Он усмехается.

– Мне не нужно обкуриваться, чтобы толкать теории. Все и так перед глазами, достаточно посмотреть MTV. – Он указывает на телевизор. На экране мускулистые парнями в плавках и девчонки в бикини вертятся под какой-то попсовый отстой.

– Они даже наши тела превратили в товар. Животы, сиськи, ягодицы, грудные мышцы. И ты должен покупать новые тренажеры, или книги о новых диетах, или еще что-то в таком роде. Ты вынужден обращаться к пластическому хирургу, который подрежет тебе отвисший живот или отсосет жир из задницы.

– Угу, – киваю я. – Непонятно все это, чувак. Смирись с непонятностями.

Но он ни в какую:

– Я не собираюсь мириться с этим бредом. Разве ты не понимаешь, о чем я? Они превращают нас в товар. За этим стоят те же самые атомные вампиры. Они подсылают своих приспешников, чтобы те гипнотизировали тебя поп-певцами-тире-стриптизерами, или новейшей видеоигрой, или новейшей моделью мобильника, или новейшим бумбара-бумбастером в кино. А потом, когда они вводят тебя в гипнотическое состояние, они заманивают тебя в свой огромный мегаэлектрический замок.

– Мегаэлектрический замок? Круто!

– Нет, это не круто. Потому что, когда ты попадаешь туда, они пропускают тебя через специальную машину, похожую на томограф, которая называется душеизъятелем, и когда ты выползаешь из нее с другого конца, ты представляешь собой не что иное, как товар.

– И как называется этот товар?

– Опустошенность, чувак, вот как он называется. И всю оставшуюся жизнь они будут продавать и перепродавать тебя до тех пор, пока в последний раз не упакуют в ящик и не зароют в землю.

– Ого, – говорю я. – Ты точно ни разу не дунул сегодня?

– Точно, ни одной затяжки. – Он устало качает головой. – Мне нужны перемены, точно говорю. Я сыт по горло атомными вампирами. Я не хочу быть их товаром. Не хочу быть святыми дарами для их святой троицы. Ты знаешь, что такое – их святая троица?

– Пиво, вино и виски? Он машет рукой.

– Ни фига подобного. Святая троица атомных вампиров – это бог секса, бог денег и бог власти. Бог секса платит дань богу денег, а бог денег – богу власти. Бог власти все рушит. Остальные вроде и ничего, когда они сами по себе, а вот бог власти – самая настоящая сволочь. Именно он направляет своих слуг, чтобы те гипнотизировали нас Новинками. Все это не волшебство. Это суррогат волшебства. Это отстой. Нет, я не говорю, что больше не хочу веселиться и получать удовольствие. Я просто хочу найти что-нибудь такое, что могло бы сойти на замену.

Я молчу, чтобы убедиться в том, что он закончил, потом салютую ему своим стаканом.

– Аминь, брат Рикки! Это была потрясающая проповедь.

– Так это правда или нет?

– Абсолютная правда. Нам всем хочется чего-нибудь, что вдохновляет. – Я не говорю ему о том, что одно дело хотеть чего-то, и совсем другое – верить в то, что желаемое можно получить.

– Отлично. – Он салютует мне воображаемым стаканом. – Еще раз подтверди свое согласие со мной, брат Саттер!

– Аминь, брат Рикки, аминь!

– Аллилуйя, брат, аллилуйя!

Мы оба уже хохочем. Я делаю большой глоток мартини и говорю:

– С завтрашнего дня я присоединяюсь к тебе, вот что. Ни капли алко до выходных. А в выходные мы устроим большую попойку.

– Ты ж вроде наказан?

– Когда это меня останавливало? У меня в спальне, между прочим, есть окно.

Он ничего на это не говорит, но потом выясняется, что в пятницу он идет на какой-то концерт с Бетани, а в субботу обедает с ней и ее родителями.

– Обед с ее родителями? – я не верю своим ушам. – Плохи дела, чувак. Процесс твоей переделки идет опережающими темпами.

Он пожимает плечами.

– Я просто хочу быть с ней точно так же, как ты хотел быть с Кэссиди.

– Да, но я не хотел проводить с ней все выходные каждую неделю.

– А почему ты не пригласил на свидание эту девушку с «газетного» маршрута? Ты же все равно сегодня собираешься звонить ей, не так ли?

– Эй, я говорил тебе: я не собираюсь с ней встречаться. Позволь мне повторить: она не та девушка, с которой я хотел бы заниматься сексом. Ни сейчас, ни в обозримом будущем. Я не буду заниматься с ней сексом в машине. Я не буду заниматься с ней сексом в сортире. Я не буду заниматься с ней сексом в баре. Я не буду заниматься с ней сексом в амбаре. Я вообще нигде не буду заниматься с ней сексом.

– Ох, ясно, я забыл. Ты же собираешься спасать ее душу. Аллилуйя брату Саттеру с его комплексом мессианства.

– С чем-чем?

– С комплексом мессианства. Это значит, что ты считаешь, будто должен ходить по свету и спасать всех.

– Не всех. Только одну девчонку.

– Аллилуйя, брат!

Глава 24

Иногда у меня бывают проблемы со сном. Это странно: я чувствую себя очень уставшим, но все равно лежу без сна, смотрю в темноту, и в мой мозг, как дохлые пеликаны, валятся всевозможные идеи. Сегодня, например, я размышляю над утратившим свежесть предложением Гича насчет военной школы и задаюсь вопросом, а может, это и не такая уж страшная мысль.

Может, мне стоило бы поступить туда лет в четырнадцать или пятнадцать, оттрубить там год – ежедневные марш-броски по десять миль, преодоление полосы препятствий, лазанье под колючей проволокой с деревянной винтовкой. Потом вернуться домой – мускулистым, лощеным, крепким, как военный барабан. А как еще, по идее, можно дать понять обществу, что ты уже не ребенок?

Помню, в школе я читал о ритуалах посвящения у первобытных племен. Один состоял в том, чтобы завести ребенка в дикую местность, бросить его там без оружия и снаряжения и предоставить ему шанс самому выбираться к людям. Он должен был питаться тем, что найдет, и разводить костер с помощью камней и палочек. Он мог умереть от голода, или его мог сожрать горный лев, но все это являлось частью испытания. Считалось, что по возвращению он становился мужчиной. И не только – они верили, что в этом испытании он находит своего Духа-наставника. Вот вам и разговоры о непонятностях.

В наше же время взрослые уже ничего не делают с детьми: они лишь бросают их в доме с кухней, полной картофельных чипсов и газировки. А в спальне у детей есть собственный телик, игрухи на приставке и интернет. И чего, в таком случае, взрослые ждут от детей? Большого и толстого «А мне плевать»?

В наше время ребенок вынужден сам искать собственное посвящение, или вести свою личную войну, потому что в пользу войн, которые навязывают атомные вампиры, верится с трудом. Все так, как говорит Рикки: каждый раз, когда они выдумывают что-то новое, становится только хуже.

Если бы все зависело от меня, все было бы по-другому. Вам не пришлось бы идти в военную школу, или бродить по диким дебрям, или сражаться на войне. Вместо этого вы бы вступали в то, что я назвал бы Подростковым корпусом. Это было бы примерно то же самое, что и Корпус мира, но только для подростков. Например, в ваши обязанности входило бы наполнять песком мешки для тех, кто строит дамбу во время урагана, или сажать деревья там, где вырубили лес, или помогать медикам, оказывающим помощь населению в глухих горных районах южных штатов, и так далее. Вы бы работали так целый год, а потом, по возвращении, получали бы право на то, чтобы голосовать, покупать выпивку, и на все прочее. Вы бы становились взрослыми.

Я почти полностью прорабатываю все детали своего плана к тому моменту, когда меня, наконец, одолевает сон.

К сожалению, к утру от моего энтузиазма не остается и следа. Я уже опоздал со своим планом. Если бы я был мечтателем, как Боб Льюис, я бы загорелся идеей стать политиком и основать Подростковый корпус для следующих поколений, но, как я уже говорил, я, скорее, человек сегодняшнего дня. И в настоящий момент мне предстоит претворить в жизнь план помощи самому себе: пойти к Эйми и позаниматься с ней алгеброй.

Я думаю, что, позволяя ей помогать мне, я тем самым помогаю ей. Она обретает уверенность в себе, а я – удовлетворение от того, что вселил уверенность в того, кто нуждается в этом сильнее, чем поп-звезда – в лечении в наркоклинике. Возможно, мира это не изменит, но для нас двоих выигрыш будет обоюдным.

Проблема в том, что официально я наказан, поэтому я вынужден утром, за завтраком, довести эти планы до сведения мамы. По утрам она обычно избегает разговоров со мной, ограничиваясь чем-нибудь вроде «возьми сам», но когда я рассказываю ей предложение Эйми, она засыпает меня градом вопросов. Мне кажется, она пытается понять, что она такое, эта Эйми.

Но меня не проведешь. На самом деле она хочет выяснить, из какого Эйми круга и есть ли у нее «связи». Если бы «связи» имелись, мама, я уверен, без проблем разрешила бы мне пойти к ней. Но так как выясняется, что мать Эйми по статусу всего лишь королева «газетного» маршрута и звезда индейского казино, у моей, естественно, возникает подозрение, что я преследую тайные низкие мотивы.

– Откуда мне знать, – говорит она, – что это не просто твое желание сбежать из дома, несмотря на наказание?

Я отвечаю:

– Если ты мне не веришь, то позвони ей сама и спроси.

А она на это:

– Потому что, насколько я понимаю, тебе очень хочется сбежать на свидание с этой финтифлюшкой, и она скажет мне все, о чем ты ее попросишь.

– Поверь, – говорю я, – я не собираюсь приглашать ее на свидания.

Почему все автоматически подозревают любовные отношения?

Мама все еще не уверена, и я предлагаю позвонить мистеру Астеру и спросить у него, нужны мне дополнительные занятия по алгебре или нет. Этим я и добиваюсь своей цели. Она ему никогда не позвонит. Я отлично знаю, что она изо всех сил старается держаться подальше от моей учебы. Наверное, у нее в детстве случилась какая-то неприятность в школе, если она так сильно боится учителей.

В общем, мы заключаем сделку. Я все еще не могу ездить на машине в школу, зато после мне разрешается ездить к Эйми. А Гич будет каждый вечер проверять расход бензина, чтобы убедиться, что я не катался по окрестностям. Как будто я не смогу, если надо, заправиться. Господи.

Глава 25

На пути к Эйми я полон благих намерений, но признаюсь сам себе, что эта девчонка станет для меня трудной задачей. Судя по тому, как с ней обращаются родители и лучшая подруга, она абсолютно безвольный человек, и характера в ней меньше, чем в Кенни Хойле.

Бедолага Кенни. Он напоминал мне Золушку во плоти. Он жил на нашей улице с отчимом и тремя единоутробными братьями. Его мама покончила с собой. Его единоутробные братья были самыми настоящими отморозками. Они ломали дорожные знаки, дышали клеем или занимались еще чем-то криминальным. А тощий восьмилетний Кенни мыл окна, выдергивал сорняки или косил траву на сорокоградусной жаре, толкая гигантскую газонокосилку вверх по крутому склону. Правда, поблизости не было феи-крестной, которая превратила бы Кенни в прекрасного принца. Единственное, что я мог, – это время от времени помогать ему косить из опасения, что косилка наедет на него и превратит в фарш для гамбургера.

Дом Эйми, несмотря на мои ожидания, оказывается не убогой лачугой, а почти таким же коттеджем, как тот, в котором мы жили до эры Гича. Это маленький кирпичный кубик, с покрытой серой дранкой крышей, давно нуждающейся в замене, и неухоженным крохотным садиком, в котором нет ни деревьев, ни кустов, ни цветочных клумб, и вообще ничего. В моем старом доме была хотя бы разросшаяся живая изгородь и одно привитое плодовое дерево, на которое я любил лазить. Здесь же нет ничего, за что мог бы зацепиться взгляд.

После глотка виски и отправленным вдогонку освежителем для полости рта я поднимаюсь на тесное крылечко и легонько отстукиваю на дверном полотне нечто в джазовом стиле. С той стороны раздается ноющий голос: «Эйми! Твой бойфренд пришел!» Вслед за этим звучат слова Эйми: «Прошу тебя, Шейн, не ставь меня в неловкое положение, ладно?»

Спустя секунду щелкает замок, и дверь открывается.

– Саттер, – говорит она с осторожной улыбкой. – Ты пришел.

– Точно вовремя.

В ней что-то изменилось. Я не сразу догадываюсь, что она накрасила губы. Обычно она вообще не красится, и должен признать, что с помадой она тоже краше не стала.

Внутри ее дом напоминает самый настоящий свинарник. На спинках кресла и потертого дивана навалена одежда, журнальный столик заставлен пустыми коробками от еды, по полу разбросаны доисторические видеокассеты. И в центре всего этого восседает ее младший брат; дергаясь и суча ногами, он увлеченно истребляет пучеглазых, как насекомые, и зубастых, как акула, пришельцев на древней «Плейстейшен».

– Хм, это мой младший брат Шейн, – говорит Эйми. – Ему одиннадцать.

– Привет, Шейн.

Он даже не потрудился повернуться ко мне.

– Мама сказала, что ты должна сходить в магазин и купить большую бутылку «Доктора Пеппера», – говорит он, продолжая давить на кнопки.

– Схожу позже, – говорит ему Эйми, но он на это:

– Лучше сходи сейчас. Рэнди может попросить газировки в любой момент.

– Ничего страшного, – говорит она. – В холодильнике еще немного осталось.

– Я только повторяю то, что сказала мама.

– Знаешь, Шейн. – Я останавливаюсь возле дивана. – Ты мог бы сходить сам. В конце квартала есть клевый магазин.

Шейн отвечает тем, что выпускает струю малиновой слюны.

Эйми нервно смеется и бросает на меня извиняющийся взгляд, как бы говоря: «Все мальчишки такие».

В другой ситуации я бы обидно и язвительно осадил малолетку, что, кстати, у меня отлично получается, но Эйми это никак не поможет, поэтому я говорю:

– С гостями так себя не ведут, молодой человек. Он мне на это выдает:

– Ты гость моей вонючей сестрички, а не мой. Лицо Эйми становится пунцовым, краснеют даже мочки ушей. Ей это идет и смотрится лучше, чем губная помада.

– Давай заниматься, пойдем ко мне в комнату, – говорит она, указывая рукой в сторону холла.

– Только после вас, мисс, – говорю я. Она, похоже, для разнообразия с удовольствием принимает джентльменское обращение.

– Ведите себя потише, – кричит вслед Шейн. – Рэнди пытается поспать.

Рэнди, как выясняется, – это бойфренд ее мамы, тот самый инвалид-пенсионер.

– Не беспокойся, – говорит Эйми. – Один раз Шейн запустил в ванной бутылочную ракету, а Рэнди даже не проснулся.

После бардака в гостиной и холле я прихожу в благоговейный восторг, когда Эйми открывает дверь в свою комнату. Я чувствую себя, как Дороти из «Волшебника из страны Оз», когда она открывает дверь и впервые видит землю Оз, только все вокруг преобразуется не из черно-белого в цветное, а из полнейшего разгрома в идеальный, почти хирургический порядок.

Добро пожаловать в мир Эйми.

Гигантская карта на стене такая ровная, будто Эйми отгладила ее утюгом; то же самое относится и к большому изображению Млечного пути, и к карандашным рисункам на противоположной стене. На дешевом, словно с гаражной распродажи, письменном столе стоит компьютер, такой же древний, как и их видеомагнитофон, но все – от ручек до блокнотов и керамических кошечек – расставлено и разложено в совершенном порядке. На дешевом комоде ни пылинки. Но самое сильное впечатление на меня производят книги.

У одной стены стоит пластмассовый сборный стеллаж, и на каждой полке ровными рядами выстроились книги в бумажных обложках. И хотя места на стеллаже уже не хватает, и Эйми пришлось сложить штук сто возле стены, получившиеся стопки выглядят так же нарядно и аккуратно.

– А ты правда очень любишь читать, – говорю я, с восхищением глядя на стопки.

– Здесь в основном научная фантастика. – Она ласково смотрит на книги. – Есть мистика, а еще у меня есть старая классика типа «Грозового перевала» и «Джейн Эйр».

Я беру книжку, которая называется «Андроиды с НОК[23] 3031». На обложке женщина-андроид с каким-то чуваком прыгает с низко летящего космического корабля, а в нее целятся розовые лазерные лучи.

– Кажется, что-то интересное, – говорю я, а сам думаю: «Ого, Эйми, научная фантастика? Честное слово, зачем же ты так стараешься быть такой ботанкой? Что будет дальше, анимэ?»

– Мне нравится думать о космосе, – извиняющимся тоном говорит она.

– Космос – это круто.

– Я хочу когда-нибудь пойти работать в НАСА. – Она говорит нерешительно, как будто боится, что я посчитаю ее амбиции глупыми.

– Было б круто, – говорю я. – Я правда считаю, что тебе надо туда пойти.

– Да, – говорит она и загорается, ее глаза снова блестят. – Я поработала бы там лет пять, скопила бы денег, а потом купила бы коневодческое ранчо и жила бы там.

– Не представляю, что может быть лучше. Наверное, поэтому у тебя все стены увешаны рисунками лошадей. – Я подхожу и внимательно рассматриваю картинки. Вообще-то, ее лошади больше похожи на собак, но говорить об этом не стоит. Я уверен, что для нее сами эти рисунки значат гораздо больше, чем то, как они выглядят.

– А тут, верхом, это ты, да?

– Ну, нет. Это коммандер Аманда Галлико из «Ярких планет».

Сейчас она стоит рядом со мной, и я знаю, что этот рисунок она видит иначе, чем я.

– И кто она?

– Она командует Ковчегом Никсо 451. Они выбрались из Темной галактики и ищут путь к Ярким планетам.

На ее рисунках коммандер Аманда Галлико кажется непропорционально крупной по сравнению с лошадьми, во всяком случае, ее тело. Оно накачано, как у супергероини, но голова маловата, и я остаюсь при мнении, что лицом она смахивает на Эйми без очков.

– Наверное, она ужасно тебе нравится, – говорю я.

– Ага, – отвечает она в той манере, в которой всегда выражает согласие: неуверенно и одновременно с надеждой. – Я бы сказала, что она мой герой.

Это уж совсем душераздирающе. В смысле, что со своими героями я расстался, когда перешел в пятый класс. Этой девочке нужна помощь, причем срочно.

Поэтому я говорю:

– Знаешь что? Ты станешь моим личным героем, если поможешь подтянуть алгебру. Где мы будем заниматься?

Я понимаю, что в моих словах, возможно, прозвучал сексуальный подтекст, потому что мы оба сразу посмотрели на аккуратно застланную пледом узкую кровать. Это единственный предмет мебели в комнате, на котором могут разместиться два человека. В ответ она издает нечто нечленораздельное, и я заявляю:

– Что касается меня, то я обычно делаю домашку на полу, где можно свободно разложиться.

Эта идея ей нравится, и мы устраиваемся на полу. Едва мы приступаем к занятиям, она сразу становится намного уверенней. Только эта уверенность мягкая. Добрая. Ведь она могла бы вести себя надменно или высмеивать меня за мой математический кретинизм, однако она ничем не намекает на свое превосходство. Ей этого не надо. Здесь, в своем царстве книг, она и так уверена в себе. И знаете что? Если бы я умел слушать, она, не сомневаюсь, смогла бы разъяснить мне кое-что из того, к чему мистер Жопастер даже не приближался.

Глава 26

Когда мы заканчиваем мою домашнюю работу – вернее, когда она заканчивает мою домашнюю работу, – Эйми принимается объяснять мне другие основы предмета, необходимые мне для успешного окончания семестра. Это замечательно, но моего внимания на все не хватает, поэтому я решаю переключить разговор на другую тему.

– Знаешь, – говорю я, откидываясь на спинку ее кровати и оглядывая книжные полки. – Если учесть, как много ты читаешь, тебе следовало бы попробовать самой написать книгу.

Она секунду изучающе смотрит на меня, как бы прикидывая, шучу я над ней или нет.

– Я серьезно, – говорю я. – Спорю, что ты могла бы написать такой фантастический роман, который продавался бы миллионом экземпляров.

Она откладывает ручку и тихо говорит:

– Не знаю насчет миллиона экземпляров, но роман я действительно пишу. Я уже написала около двухсот страниц, а к концу должно набраться около шестиста.

Я ору:

– Господи, шестьсот страниц?!

– Ага, – отвечает она. Я начинаю замечать, что ее «ага» состоят как бы из двух частей: «а» обозначает «да», а «га» – «но я не уверена, что из этого что-нибудь получится».

– Круто. А о чем он? – спрашиваю я, хотя и подозреваю, что открываю банку, полную скуки.

Она отвечает:

– Тебе правда интересно? Я на это:

– Ага. – Уверенно.

Она принимается излагать краткое содержание, но сюжет оказывается довольно запутанным. И, что удивительно, совсем не скучным. Суть его в том, что девочку-подростка, едущую по «газетному» маршруту, световой луч перебрасывает на борт космического корабля, и команда – состоящая из представителей расы разумных лошадей – нанимает ее для того, чтобы она довела корабль до их родной планеты. Главная интрига сюжета в том, что родной планетой оказывается Земля в будущем, где сосуществуют разумные лошади и люди, и выясняется, что девочка – которая на самом деле является настоящей землянкой – все это время жила среди чужаков на планете Шлепшляп.

Пока она рассказывает, меня вдруг осеняет: вот как она спасается. Она убегает в свою идеально убранную комнатку и исчезает в далеких галактиках. Спорю, что у нее такая же история и со школьными занятиями, потому что, насколько я могу судить, в этом она тоже не чувствует особой поддержки от семейства.

Ее брат, ее мать и Рэнди, безработный бойфренд мамаши, – все они коренные шлепшляпляне. Они никогда не поймут ее. А ее лучшая подруга, Кристал Криттенбринк, – настоящая заучка, которая обращается с ней как с работницей шлепшляпской фабрики ботанов. Эта комната для Эйми – космическая капсула, а она сама – галактическая путешественница, которая побеждает во всех сражениях на своем пути. Или почти во всех. Когда она подбирается к концу своей истории, из соседней комнаты раздается скрипучий голос:

– Эйми! Эй, Эйми! Принеси мне «Доктор Пеппер», чтоб тебя!

Это Рэнди. Он проснулся и хочет, чтобы его обслужили. Эйми сразу же ссутуливается.

– Сейчас вернусь.

Через пару минут тишину опять разрывает голос Рэнди:

– Что это такое? Ты же знаешь, что я люблю пить из высокого синего стакана! А это просто наперсток!

Если Эйми и говорит что-то в ответ, я ее не слышу, голос же Рэнди звучит громко и четко:

– Так иди и принеси еще. Чем ты занималась весь день?

Эйми заглядывает ко мне и говорит, что ей очень жаль, но нужно бежать в «Севен-Илевен[24]». Ей, похоже, даже в голову не приходит мысль, что я мог бы подбросить ее. Когда я предлагаю свои услуги, она отвечает:

– Ты не обязан. Это моя вина. Мне надо было сходить сразу после школы.

Я на это:

– О чем ты говоришь? Да съездить туда-обратно займет полторы минуты. Конечно, я тебя подвезу.

Мое предложение немного поднимает ей дух, однако вся та уверенность, что чувствовалась в ней раньше, уменьшается до размеров планктона. А после того как мы покупаем «Доктор Пеппер», становится еще хуже. Она смотрит через лобовое стекло на свое крыльцо, и на ее лице появляется такое выражение, будто ее космический корабль только что потерпел крушение, и она снова оказалась на Шлепшляпе.

Поэтому в следующее мгновение я ловлю себя на том, что говорю:

– Знаешь, в эту субботу будет вечеринка. Считаю, что ты должна пойти со мной.

Все это получается рефлекторно. Я вынужден был так поступить. Что еще мне оставалось? Разве я мог допустить, чтобы она вернулась в этот дом ни с чем?

Реакция истинно в ее духе: удивление.

– Я?

– Ага, – отвечаю я. – Ты и я. А она:

– Вечеринка? – Как будто я говорил на монгольском или на шлепшляпском.

– Да, вечеринка. В субботу вечером. Ты и я. Я заеду за тобой около половины девятого. Что скажешь?

– Хм, ладно?

– Это ответ или вопрос?

– Нет, – отвечает она. – Я в том смысле, что да, пойду. – И на этот раз ее «да» четкое и уверенное.

– Вот и хорошо. Повеселимся.

Она идет к своему дому с высоко поднятой головой и литровой бутылкой «Доктора Пеппера» в руке, а я ужасно доволен собой. Мера была радикальной, но вынужденной. И я совсем не пригласил ее на свидание или типа того. Я просто понял, что вечеринка пойдет ей на пользу. Я знаю, что и мне она пойдет на пользу.

Глава 27

Вечер пятницы, а я наказан. Естественно, я мог бы запросто свалить из дома. Вылезти в мое окно на втором этаже гораздо проще, чем забраться в окно к Кэссиди, и что-то я не помню, когда в последний раз мама или Гич вечером заявлялись с визитом в мою комнату. Кажется, они боятся застать меня за удушением одноглазого змея под онлайн-порнушку. На чем, уверен, многократно попадался Гич в дико скучные годы своего взросления, когда порнуха представляла собой что-то, что прятали под матрас.

Но дело в том, что завтра вечером мне придется сбегать на вечеринку, и поэтому я решаю, что пятничный вечер в уединении моей комнаты будет приятным разнообразием. В конце концов, у меня есть телевизор, компьютер, телефон и музыка, не говоря уже о моем синем походном холодильнике для «7Up» и виски. По сути, я полностью готов к такому вечеру.

Первый пункт на повестке дня – немного зарядиться Дином Мартином для настроения. Лучшей увертюры к общению с коричневой бутылкой нет. Дино – это Человек с большой буквы. У меня внушительная коллекция его записей: «Ко всем любовь со временем приходит», «Ты никто, пока тебя никто не любит», «Люби меня, люби меня», «Я – просто любитель старого вина» и моя главная песня, «Разве любовь не безумие». Она такая приятная, плавная.

Да, я уже говорил, что ненавижу всю одежду, которую должен носить и продавать в магазине мистера Леона, но, если бы я мог постоянно носить смокинг, как Дино, я бы из него не вылезал. Это было бы данью моде тех лет. Из всей «Крысиной стаи»[25] Дино был самым крутым. В те времена, когда хиппи еще не изменили мир, в «Крысиную стаю» входили трое ультра-обходительных певцов-плейбоев: Дин, Фрэнк Синатра и Сэмми Дэвис-младший. Эти ребята знали, как надо веселиться. Они не оставили камня на камне от Лас-Вегаса.

Я смотрел биографию Дино по ящику, и там одна женщина говорила: «Фрэнк Синатра считал себя богом. Дин знал, что он бог». Что на это скажешь? у чувака был свой стиль. Еще они говорили, что в стакане, которым он размахивал, когда пел, был не виски, а яблочный сок, но я никогда в это не верил.

И вот, вечер пятницы, и я размахиваю собственным стаканом с виски (не с яблочным соком) и тихо подпеваю Дино, а на экране телевизора плавно колышется волшебная грудь Дженнифер Лав Хьюит. Я мог бы размышлять о тысяче вещей, но почему-то мне в голову лезут мысли о коммандере Аманде Галлико.

Так как она герой Эйми, я решаю, что должен зайти в интернет и тщательно изучить бесстрашного коммандера, чтобы нам было о чем поговорить в субботу вечером. Это, видите ли, является частью моего грандиозного плана по переделке внутреннего мира Эйми. Она должна осознать, что ее мечты важны. Причем, я не кривлю душой. Космические путешествия, суперразумные лошади, работа в НАСА, покупка большого ранчо – мечтами подобного рода можно только восхищаться.

Когда-то у меня тоже были мечты. Я никогда не увлекался научной фантастикой, зато всегда любил бейсбол, и в детстве, да и сейчас часто представлял себя Рокки Рамиресом, непревзойденным НЦИ[26]высшей лиги. Роккинатор не был реальным бейсболистом. Я сам его придумал – центрального принимающего со сверхспособностями. Например, он мог бегать по полю со скоростью сто миль в час и даже летать, если в этом возникала необходимость. К тому же он играл битой весом более четырехсот килограммов. Мне ни разу не приходило в голову, что высшая лига, скорее всего, запретила бы ему играть, несмотря на то, что он, в отличие от всех остальных, не принимал стероиды.

Но моей самой заветной мечтой было, чтобы родители снова сошлись. Мои фантазии были настолько живыми, что иногда я даже вставал, заглядывал в ванную и проверял, нет ли там папиных вещей. Потом мы переехали к Гичу, и мое сердце разбивалось в лепешку, когда я видел его дурацкие полосатые рубашки и дешевые слаксы там, где должны были бы висеть джинсовые куртки и «Ливайсы» моего отца.

Со временем мечты подобного рода изнашиваются точно так же, как любимая футболка. Наступает день, когда они превращаются в лохмотья, и тебе ничего не остается, как выбросить их на помойку. И все же, я ничего не могу с собой поделать и время от времени оглядываюсь назад, вспоминая, как мы жили.

Летний вечер, мы все вместе на заднем дворе. Мне не больше трех-четырех лет, и папа берет меня за руки и кружит. Когда он ставит меня на землю, меня еще некоторое время пошатывает. Мне это ужасно нравилось.

А один раз мы построили крепость из садовых стульев и скамеек, а потом забрались внутрь, и папа рассказывал мне истории про оборотней. Мама сидела, прижавшись к нему и смотрела на него так, будто он был самим мистером Великолепным. В моих воспоминаниях о тех днях всегда стоит лето. Когда же в голову прокрадываются холодные воспоминания – воспоминания о ссорах, – значит, пора двигаться дальше.

Глава 28

Коммандер Аманда Галлико не представляет сложности для Гугла. Вас бы удивило количество сайтов о ней. Я вот никогда раньше о ней не слышал, а кто-то прекрасно ее знает. Прежде чем зайти на фанатские сайты, я исследую более формальные: книжных магазинов, автора, журналов по научной фантастике и даже Википедию. Чем больше я читаю, тем больше мне нравится эта космическая чикса.

Ну, конечно, она отважная, и у нее пышная грудь и все такое, но она, ко всему прочему, еще и философ. Согласно Википедии, она верит, что человечество затрачивает слишком много энергии в погоне за властью. Что человечество ошибается, считая, будто власть над другими и лидерство – это одно и то же.

Читая, я почти слышу голос Эйми, которая разъясняет все это своим мягким, как зефир, голосом. Мы оба несемся через киберпространство, и она рассказывает, почему, согласно коммандеру Аманде, стремление к власти не так широко распространено, как стремление к благополучию. Женщины, видишь ли, глубоко внутри понимают это. Вскармливание и воспитание детей – их естественная задача. Они видели, как неограниченная власть превращает диктаторов-кретинов – типа Гитлера, Ролио Блю из Темной галактики – в бесноватых, льющих слезы параноиков, когда ощущение благополучия улетучивается через иллюминатор старого космического корабля.

С другой стороны, истинный лидер, такой как коммандер Аманда, не ищет власти над другими. Вместо этого она ведет людей за собой к большему и большему процветанию, причем и в душевном, и в бытовом плане. Поэтому она не превращается в такого же безвольного кретиноида, как Ролио Блю. Она вбирает больше и больше внутренней силы и становится все прекраснее и прекраснее от книги к книге, пока ищет систему Ярких планет, где она собирается построить новое сверхразвитое общество наподобие огромной счастливой семьи.

Если хотите знать мое мнение, все это слишком сложно. Жаль, что у меня нет косячка, а то бы я пыхнул разок, чтобы разобраться в этом всем. Возможно, я бы смог почти поверить в то, что Аманда Галлико есть где-то там и спешит сюда, чтобы спасти меня и Землю от наших собственных Ролио Блю.

Я понятия не имею, сколько виски я выпил и как долго серфил по сайтам фанов, изучал форумы и блоги. В интернете, как в киберпространстве, не существует времени. Ощущение такое, будто все физическое испаряется, и остается только твое сознание и различные сайты, плавающие в пустоте.

Почему-то все это очень каким-то образом делает меня ближе с Эйми. Я знаю, что ее сознание тысячи раз посещало эти сайты. Она вдоль и поперек исследовала Темную галактику и систему Ярких планет. Я чувствую ее присутствие здесь – самое настоящее, но ненавязчивое присутствие, – и она, как коммандер Аманда Галлико, ищет местечко для процветания.

Неожиданно рокочущий голос возвращает меня к самому себе:

– У вас новое письмо!

На секунду меня охватывает ощущение, будто кто-то вмешался в нечто очень интимное. Однако я говорю себе: вот было бы странно, если бы письмо было от Эйми. Только оно не от Эйми. Оно от Кэссиди.

Мне даже страшно читать его. У меня нет желания выслушивать гневные вопли от девчонки, которая больше даже не моя девушка. После долгой паузы я открываю его, и оказывается, что оно – вы не поверите – полная противоположность ругани. Кэссиди – сама сентиментальность, она якобы скучает по тем дням, когда мы были вместе, по той безудержной страсти, по непосредственности наших отношений. Она хочет, чтобы мы снова стали друзьями.

Ага, как же. Друзьями.

Не надо звать на помощь «CSI Oklahoma»[27], чтобы узнать, что происходит. Маркус Уэст – мистер Совершенство – своим занудством выедает ей мозг. Мы все знаем, каким скучным может быть совершенство. Гарантирую, он никогда не прогуливает уроки. Всегда делает только то, что запланировал на неделю вперед. Вы никогда не увидите, чтобы Маркус Уэст падал с ее крыши в середине учебного дня. Этот тип даже не пьет. Какое с ним веселье?

Я абсолютно уверен, что Кэссиди намекает на нечто большее, чем дружба. Но Саттермена не проведешь, он тверд в своих решениях. С достойной Дина Мартина небрежностью я быстро пишу в ответ, что дружба – это хорошо. Да, я всегда рад еще одному доброму другу. Но искушение оказывается сильнее меня. Я не удерживаюсь и в конце делаю коротенькую приписку о том, что завтра вечером у озера устраивается вечеринка. Я приду. Будет весело. Дешевое пиво.

Мой палец на мгновение, наверное, на микросекунду, замирает над мышью, прежде чем я нажимаю на кнопку «отправить».

Глава 29

Вечером на берегу озера ужасно холодно. В этом вся Оклахома. Сначала теплый февраль, потом наступает март, и все вокруг сковывает мороз. Но для Эйми в ее куртке холод – ерунда. В этом огромном фиолетовом пуховике-чудовище она напоминает гигантский бильярдный шар. Наверное, она единственная из всех моих знакомых девушек, что еще не научилась приносить в жертву моде свой физический комфорт. Она опять накрасила губы, но от этого бильярдный шар не стал сексапильнее.

Эта девчонка все усложняет. Как, скажите на милость, мне знакомить ее с каким-нибудь парнем, если она не выполняет то, что от нее требуется?

А ведь именно в этом и состоит мой план. Ей нужно общение еще с кем-то, кроме Кристал Криттенбринк. Ей нужен парень, кто-нибудь вроде меня, но только не я. Коди Дэннис, например. Коди еще тот приколист, но он не сильно продвинут в вопросах секса. А Эйми меньше всего нужно, чтобы к ней клеился какой-нибудь похотливый сопляк.

Одна проблема: Коди еще более неопытен, чем Рикки, когда дело доходит до ухаживания за дамой. Поэтому я решаю взять на себя этап светской беседы и руководить им до тех пор, пока они не проникнутся друг к другу теплыми чувствами. Потом, после того как появится Кэссиди, я отойду в сторонку, и – вуаля! – во вселенной воцарится прежний порядок.

Компания здесь клевая, как я и ожидал. Кто-то устроил костер из старого матраса – откуда только взялось это старье, – и все подбрасывают в него сухие ветки. Огонь вместе со звездами отражается в водах озера. В воздухе приятно пахнет дымом.

Пришли уже, наверное, человек двадцать. Кто-то поставил бочонок на один из бетонных столов для пикника, рядом с ним уже вовсю извивается Джеральд, танцевальный маньяк. Клянусь, он двигается так, будто у него нет костей.

– Видишь кого-нибудь из знакомых? – спрашиваю я у Эйми.

Она смотрит по сторонам.

– Хм, я знаю многих, но лично с ними не знакома.

– Вот и познакомишься. – Я хочу дружески похлопать ее по плечу, но на пути моей руки оказывается гигантский пуховик.

Но, во-первых, мы направляемся к бочонку. По дороге меня окликают, жмут мне руку. Слева и справа слышится: «Эй, Саттер, ты куда? А кто будет пить на спор?» Кто-то спрашивает, не планирую ли я пить, стоя на голове, но я веду себя так, будто впервые слышу об этом. Еще один парень кричит:

– Саттер, дружище, ты будешь сегодня прыгать через костер?

Я машу ему:

– Я отпрыгался, больше на эти грабли не наступаю. Трое ребят в очереди у бочонка поворачиваются и салютуют мне. Наверное, я из тех людей, которым всегда рады на любой вечеринке.

Я берусь за кран, и почему-то меня совсем не удивляет заявление Эйми о том, что она не пьет. Я говорю ей, что это не страшно, и ей достаточно лишь держать в руке стакан с пивом и делать вид, будто ей весело. После этих слов я одним глотком осушаю свой стакан и наливаю себе добавки. Все это для того, чтобы начать вечер в нужной кондиции.

Плохая новость – Коди Дэнниса нигде нет, и я не могу познакомить его с Эйми. Новость еще хуже – здесь Джейсон Дойл.

– Привет, Саттермен, – говорит он с наигранным подобострастием, хотя его подобострастие не наигранное, а самое что ни на есть настоящее. – Думаю, раз ты здесь, вечеринку можно официально считать открытой.

– Наверное.

Он оглядывает Эйми, оценивает ее пуховик.

– Саттер, ты бы придерживал этот воздушный шар, а то он улетит куда-нибудь.

К счастью, до Эйми не доходит смысл шутки.

– Спасибо, Джейсон, – говорю я, – что остановился поболтать. Будь осторожен, смотри, как бы постельные клопы тебя не закусали.

Он хватает меня за руку.

– Эй, ты куда, приятель? Зачем такая спешка? Может, ты нас познакомишь?

А теперь позвольте объяснить: Джейсон Дойл – последний, кого я буду знакомить с Эйми. Этот тип сама похоть. Для него добыча – все, на чем есть лифчик и трусики. Проверено. Все, на чем есть хотя бы спортивный бюстгальтер и трусики. Этой осенью один из его лучших друзей – Айк Такер – застал его, когда тот заигрывал с его тринадцатилетней сестрой. Ладно, никто не отрицает, что у нее есть тело, но ей же тринадцать! Не стоит говорить, что Айк надрал ему задницу. Конкретнее: разбил ему голову будильником. Потом Джейсону накладывали швы, штук сто. Хотя они все равно остались друзьями.

Дело в том, что я по выражению на лице Джейсона понимаю, что он уже задается вопросом, а что там, под огромной фиолетовой курткой? Есть ли там пышные грудки, аппетитная попка? Все это для него тайна, и он готов провести детективное расследование, чтобы раскрыть ее.

– Эй, смотри, – говорю я, глядя ему за спину, – вон Алиса Норман, сегодня она отлично выглядит. Ее красный свитер – это что-то.

Джейсон оглядывается на Алису, которая хохочет в компании своих друзей. На ней нет бесформенной пухлой куртки.

– Класс, – говорит Джейсон. – Но какого черта? Там, где она, рядом всегда болтается Денвер Куигли.

– На это раз нет, – говорю я. – Разве ты не слышал? Они разбежались. Она вышвырнула его, как замороженное дерьмо из летящего «Боинга». И сейчас она в поиске.

– Точно?

– Точно.

Он затыкается и оценивает ситуацию. Против красного свитера устоять невозможно.

– Я вас позже догоню. Горю желанием поздравить ее с правильным решением.

– Давай, беги, – говорю я.

На самом деле Алиса не рассталась с Куигли, и он может появиться здесь в любой момент. Думаете, меня мучают угрызения совести? Ни капельки. Такому козлу, как Джейсон Дойл, никогда не повредит фонарь под глазом.

Глава 30

Эйми немного нервничает. И я замечаю, что она все же делает глоток пива. Она кривится, как будто влила в себя пинту хлорки, однако начало положено. Я пытаюсь успокоить ее, рассказывая истории обо всех присутствующих, но у меня это плохо получается, потому что то и дело кто-нибудь подходит потрепаться, включая и трех моих бывших девчонок. Проблема в том, что я не люблю греть скамью запасных на вечеринках. Для Саттермена не существует боковых линий. Мне нравится быть в гуще событий.

Эйми же не знает правил игры, более того, она вообще не умеет играть. Я пытаюсь разговорить ее, но без особого успеха. Не помогает даже подошедшая к нам Шоуни Браун – она была моей девушкой, когда мы учились в средних классах. Шоуни очень эмоциональная и шумная. Ее разговор всегда сопровождает преувеличенная мимика и жесты, и сейчас наше с ней общение напоминает разговор двух итальянских гангстеров. Мы так прикалываемся. Но Эйми с каждой секундой все больше и больше съеживается, исчезая в своей огромной фиолетовой куртке.

И вот, наконец, со всей прелестью своего щенячьего взгляда заявляется Коди Дэннис.

Я тут же хватаю его и знакомлю с Эйми. Он оглядывает куртку, но остроумия не проявляет. Да он вообще практически ничего не говорит. Теперь только от моих историй зависит, чтобы холод нашего общения не превратился в сибирский мороз. Я говорю и говорю – рассказываю об одной вечеринке в доме Пэкстона, о другой – в «Ла Квинта инн» и еще об одной, очень-очень клевой, – у озера Тенкиллер прошлым летом – но мой запас историй про вечеринки исчерпывается, и я, по счастливой случайности, перехожу на идеальную тему: мое онлайновое изучение книг о коммандере Аманде Галлико и Ярких планетах.

И в тот же момент в глазах Эйми вспыхивает яркий огонек. Она знает все сайты, на которых я побывал, и принимается допытываться у меня, что я обо всем этом думаю. Это удивительно, но я запомнил довольно много и произвожу на нее неизгладимое впечатление довольно развернутым изложением философских взглядов, на которых в своих путешествиях основывается коммандер Аманда.

– Внутреннее процветание, – говорю я. – В этом вся фишка. Нам нужно дорасти до Ярких планет. К черту власть. К черту порабощение мира. Нам это не нужно. Ни при каких условиях. Нам нужно расти дикими и свободными, как люцерна или что-то типа того.

Эйми уже полна энтузиазма.

– Ты должен прочитать книги. Ты прямо как Зостер. Он единственный понимает коммандера Галлико. В третьей книге они вместе оказываются в тюрьме в Шукшушских пещерах и, сбежав, попадают в подземный мир Мармота – именно оттуда я почерпнула свою идею о ранчо, которое я хочу когда-нибудь купить. Я дам тебе книжку. Начинать лучше всего с нее.

– Добро, – говорю я.

Со мной что-то происходит, когда я вижу ее маленькое белое личико с горящими глазами на фоне фиолетовой куртки. Как будто пивной хмель перебрасывает меня на абсолютно новый уровень. Я почти забываю о том, что рядом стоит Коди, не говоря уже о самой идее, ради которой я зазвал его к нам.

– Прости, Коди. – я хлопаю его по спине. – Я не хотел оставлять тебя одного здесь, в другой галактике. Случайно получилось.

Но Коди, судя по выражению на его лице, совсем не скучно.

– Нет, чувак, – говорит он, – все здорово. Я люблю фантастику. А вы читали повести о Солнечном тельце Лоуренса Блэка? Это целая серия, с иллюстрациями.

Я отвечаю:

– Нет, я не читал. Эйми, понятно, читала:

– Да, мне нравится «Солнечный телец».

Они принимаются увлеченно обсуждать, и на этот раз за бортом оказываюсь я. Я понимаю, что должен бы радоваться. Ведь именно для этого я вытащил Эйми на вечеринку. Но почему-то я чувствую, как в мою нетельцовую галактику задувает холод.

Эйми смеется, когда Коди рассказывает о ламе с ракетным двигателем, и он протягивает ладонь и касается ее руки, спрятанной в фиолетовом рукаве. Она немного наклоняется к нему, ее лицо сияет. Глупо, но мне хочется встать между ними, может, даже увести ее куда-нибудь. И в этот момент по другую сторону бочонка появляется Кэссиди. Она прекрасна, как толстая богиня, и меня переносит в новую, сверкающую и теплую галактику, которая находится очень далеко от Солнечных тельцов и ракетных лам.

Глава 31

Я говорю Эйми и Коди, что скоро вернусь, но они даже не реагируют. Кэссиди стоит под голыми ветвями дуба. Она все еще не видит меня, но я знаю, что ищет взглядом. Тут из темноты появляется Маркус Уэст и обнимает ее за плечи. У вас бывало такое, что вы видите человека, машущего рукой, думаете, это он вам, поднимаете руку, чтобы помахать в ответ, и понимаете, что машут не вам, и делаете вид, будто хотите почесать затылок? Вот и я себя так почувствовал. Только вместо того чтобы чесать затылок, я резко сворачиваю к бочонку.

Мне так или иначе нужно наполнить свой стакан. На вечеринках, вроде этой, моя порция всегда требует долива. Дешевое пиво крепостью три и два. Я залпом выпиваю стакан и наполняю его снова. Сейчас Кэссиди и Маркус треплются с другим баскетболистом и его девчонкой. Ну и что, говорю я себе. Ничего не мешает мне подойти к ним. Естественно, не надо было рассчитывать, что Кэссиди появится без Маркуса. Сегодня не тот вечер, когда мы с ней снова сойдемся. Сегодня тот вечер, когда она поймет, что наше воссоединение неизбежно.

– Эй, ребята, как оно? – говорю я, подходя ним. – В чем дело, почему никто из вас не берет пива?

– Я не пью, – говорит Маркус. – А у тебя, как я вижу, целых два стакана.

– Это на тот случай, если кто-то захочет выпить. – И смотрю прямо на Кэссиди.

– Конечно, – говорит она. – Спасибо. Никаких язвительных комментариев насчет меня и пива. А вот пара, с которой они болтают, – Деррик и Шеннон – реагирует по-другому. Они смотрят на меня, как на знаменитого душителя, который заявился на похороны своей последней жертвы с букетом увядших роз.

Но я совсем не хочу неприятностей, особенно таких, которые идут в комплекте с криками и мордобоем. Я просто хочу пообщаться, дать выход своим естественным позитивным вибрациям, может, раз или два вставить кодовое словечко, понятное только мне и Кэссиди. Громкие заявления мне делать надобности нет, как и выпендриваться, или гарцевать на белом коне. Мне достаточно дать волю своему внутреннему миру, и волн, которые разойдутся от Саттермена, будет достаточно, чтобы Кэссиди поняла, что она потеряла.

Десять минут разговора – и все уже хохочут, даже Деррик и Шеннон. Их веселит история о том, как в начальных классах я устроил собачьи бега со шнауцером и пуделем, и продавал билеты. Имейте в виду, в моем обществе не соскучишься. Я отлично понимаю, что делаю. Я веселый парень. Я распространяю позитив на всех и вся.

Я уже дорассказал историю почти до конца, как слышу у себя за спиной голос:

– И что смешного?

Это Денвер Куигли. Высокий, с жесткими светлыми волосами и тяжелым скошенным, как у неандертальца, лбом. Я никогда не мог понять, что Алиса Норман нашла в нем: даже если не обращать внимания на его внешность, он ненамного интереснее десяти фунтов асфальта.

Поэтому я смотрю ему в глаза и отвечаю:

– Шнауцеры. А он:

– Что?

– Шнауцеры. Это смешно. Смешное слово, тебе не кажется?

На его лице появляется тупое, раздраженное выражение.

– Да ну тебя, Саттер. Кто-нибудь видел Алису?

– Конечно, – отвечаю я. – Я видел, как она гуляла вдоль озера с Джейсоном Дойлом.

Его глаза загораются злостью.

– С Дойлом? – Он сплевывает фамилию, как прокисшее молоко.

– Они просто болтали по-дружески, – говорю я, на что он заявляет:

– Ну, может, мне придется по-дружески вышибить ему мозги.

Он уходит в толпу, а Маркус спешит за ним со словами:

– Эй, Денвер, я уверен, там ничего такого. Притормози.

Деррик и Шеннон тоже выдвигаются в его сторону, и Маркус оборачивается и велит Кэссиди стоять на месте и ждать его.

После их ухода она едва не испепеляет меня взглядом.

– Что у тебя на уме?

– У меня? Ничего.

– У Джейсона Дойла с Алисой действительно ничего нет?

– Не знаю, все может быть. Кажется, он решил, что она вышвырнула Куигли, как замороженное дерьмо из летящего «Боинга».

– И ты его не переубедил?

– Ты расстроилась бы, если бы переубедил? Она улыбается.

– Вообще-то нет. Джейсон свое заслужил.

– Я делаю все, что могу, во имя справедливости. Хочешь еще пива?

– Конечно.

* * *

Мы остаемся вдвоем с Кэссиди, так, как и должно быть. Подходим к бочонку, я рассказываю ей, как хорошо все складывается у Рикки и Бетани. Она рада за Рикки и вынуждена признать, что я хорошо поступил, когда свел их вместе.

– Значит, теперь ты мне веришь, что я гулял с Тарой Томсон только для того, чтобы помочь Рикки?

Это смелый вопрос, если учесть остроту темы, но иногда приходится открывать люк и прыгать. Она секунду смотрит на меня, потом кивает.

– Да, – говорит она. – Верю. Только сомневаюсь, что ты делал все это из альтруизма. Тара очень даже симпатичная.

– Ну, давай посмотрим, кого бы я выбрал. – Я выставляю перед собой руки, изображая весы. Рука с пивом – это Кэссиди. – Вот это симпатичная Тара. – Я слегка, как бы под весом симпатичности Тары, опускаю внизу руку без пива. – А здесь – до безумия красивая ты. – Моя рука с пивом падает вниз. – Думаю, все совершенно очевидно, не так ли?

Она морщит носик и качает головой.

– Не улыбайся так. Ты знаешь, что твои улыбки делают со мной.

– О, я неотразим. – Я растягиваю губы еще шире и добавляю улыбке лучезарности. – Ничего не могу с этим поделать.

В этот момент в толпе начинают орать. Похоже, что кто-то очень сильно разозлился.

– Ого, – говорю я. – Кажется, Куигли нашел Джейсона.

Шум драки сопровождается еще одним гневным выкриком, и вся толпа устремляется туда. Мы с Кэссиди находим местечко, откуда все хорошо видно. И правда, Куигли молотит кого-то, но совсем не Джейсона. Я не узнаю парня. Наверное, какой-нибудь несчастный из другой школы, который не знает, как опасно заигрывать с Алисой Норман.

Но если на линии кулака Куигли находится не Джейсон, то где же он, спрашиваю я себя. Вон Алиса в своем красном свитере, вон Деррик, который пытается оттащить Куигли, и Маркус, который вклинивается между Куигли и жертвой троглодита. Все вокруг смеются, или охают, или подбадривают дерущихся, однако Джейсона среди них нет. И Эйми тоже.

Кэссиди видит, как Куигли вырывается из крепкой хватки Деррика, и кричит:

– Маркус, берегись! – Но поздно. Куигли наносит удар, промахивается, и его кулак врезается Маркусу в ухо.

Кэссиди не унимается:

– Тащи его, Деррик, тащи его, – и рвется сквозь толпу. Сейчас опасность уже миновала: Деррик и Маркус удерживают Куигли, а другого парня оттаскивают его кореша. Кэссиди подбегает к Маркусу и осторожно дотрагивается до его спины – наверное, дает ему понять, что она рядом и поддерживает его.

Вот такого развития событий я не предвидел. Не рассчитывал, что удар в ухо, полученный во время геройствования, заставит Кэссиди позабыть о веселых тридцать минутах в моем обществе, и сосредоточить свое внимание на Маркусе. Получается, что мой план обернулся против меня же.

У меня над ухом раздается голос:

– Думаю, ты ошибался насчет Джейсона Дойла. – Рядом со мной стоит Шеннон. – Похоже, он присмотрел себе другой объект для флирта.

– Где? – вскрикиваю я, и она указывает в дальний угол поляны, вдали от драки. Там под большим дубом стоит Джейсон, и его губы находятся меньше чем в дюйме от уха Эйми Файнки.

Глава 32

Что ж, возможно, то, что я собираюсь предпринять, не столь же рискованно, как вмешательство Маркуса в драку, затеянную Денвером Куигли, но разве это менее благородно? Сомневаюсь. Ставки, полагаю, даже выше. Я знаю, что на уме у Джейсона. Он думает: «Я хочу надкусить эту гигантскую виноградину и отпробовать сладчайшего нектара». Плохо то, что Кэссиди не знает, против чего я выступаю в данном случае.

– Эй, а где Коди? – говорю я, подходя к Джейсону, который в этот момент наклоняется над Эйми и вдыхает запах ее волос.

– Ушел. – Джейсон сохраняет самообладание. – Наверное, не выдержал конкуренции.

На лице Эйми такое выражение, будто она слезла с экстремальной карусели и ее вот-вот вырвет.

– Что случилось? – спрашиваю я у нее. – Ты еще пила?

Она не успевает ответить, потому что встревает Джейсон:

– Я принес ей стаканчик. – Он хитро ухмыляется. – Ей нужно было немного расслабиться. В плане общения, я имею в виду.

Я беру ее за подбородок, поднимаю ей голову и заставляю ее посмотреть на меня.

– Ты в порядке?

Она пытается улыбнуться.

– Ага, – отвечает она. Это «ага» опять из двух частей: да/нет. – Я не привыкла к алкоголю.

– Ты ошибался насчет Алисы и Куигли, – говорит Джейсон. – Они не разбежались. Кажется, какой-то бедолага уже это выяснил. – Он презрительно хмыкает. Он знает, что я его разыграл, я в этом уверен.

Поэтому я говорю:

– Вот поэтому я и пришел сюда. Их разняли. И Куигли не удовлетворен. Он спрашивает, кто болтал с Алисой до того, как он пришел. Записывает имена, между прочим.

Ухмылка мгновенно исчезает с рожи Джейсона.

– Подожди минутку. Я всего лишь спросил у нее, правда ли, что они разбежались. Она ответила «нет», и я пошел своей дорогой.

– Это круто, – с сочувствием говорю я. – Уверен, Куигли все поймет. Ты же его знаешь.

Теперь уже Джейсон выглядит так, будто его сейчас стошнит.

– Угу, знаю. Черт. – Он косится на Эйми, оглядывает ее бледное маленькое личико, губы в помаде, гигантскую фиолетовую куртку. – Между прочим, мне пора идти. Увидимся в школе.

– Эй, Джейсон, – окликаю я его, когда он быстрым шагом уходит прочь, – я бы на твоем месте шел к машине обходным путем.

Он отмахивается, но можете не сомневаться: он будет держать как можно большую дистанцию между собой и Денвером Куигли.

Эйми пытается выдавить из себя неуклюжую версию улыбки, как бы говорящей: «Ну вот, мы и остались вдвоем», но я, если честно, не знаю, что с ней делать. Я спас ее от секс-маньячных притязаний Джейсона Дойла, а с Коди Дэннисом ничего не вышло. Что в остатке?

Тусовка уже пришла в себя после драки, и я вижу Кэссиди, она стоит в стороне от группы спортсменов. И смотрит прямо на меня. Что происходит в ее женских мозгах, для меня загадка, но когда к ней подходит Маркус и обнимает за талию, она благосклонно отвечает на его ласку. И при этом смотрит прямо на меня, поэтому я делаю единственное, что приходит в голову в тот момент: обнимаю за плечи упакованную в пухлую куртку Эйми.

– Давай пройдемся вдоль озера, – говорю я, не отрывая взгляда от Кэссиди. – Вечеринка уже тихо загибается.

– Серьезно? А на других по-другому?

– Нет, везде одинаково.

Вдоль одной стороны озера тянется тропинка, и на пути к ней я беру у Шоуни клубничный кулер[28], – не для себя, естественно, а для Эйми. Она, судя по всему, не будет возражать против такого напитка.

– Ой, как вкусно, – говорит она после первого глотка. И делает глоток побольше. – Мне нравится.

Мы гуляем под большой, толстой, почти полной луной, снова говорим о коммандере Аманде Галлико и Зостере, о подземном мире Мармота, об Адиниде, прекрасной сирене второй луны с планеты Кош. Я даже подумываю действительно прочитать некоторые из этих книжек. Не исключено, что мне понравится. Читаю-то я много, но, в основном, то, что пишут в интернете, в блогах, в социальных сетях, журналах и так далее.

Обожаю читать в онлайне биографии. Дина Мартина, Сократа, Жанны д’Арк, Распутина, Хэнка Аарона[29], Альберта Швейцера. И, естественно, знаменитостей с тремя именами: Эдгара Аллана По, Ли Харви Освальда и Дженнифер Лав Хьюит. Жизнь людей очень интересна. Книги кажутся мне немного старомодными, но я могу читать и по-старомодному, если написано хорошо.

Допив свое пиво, я достаю из кармана куртки фляжку.

– Слушай, а если бы тебе предложили отправиться в путешествие по этой планете – я имею в виду настоящее путешествие с приключениями, – что бы ты выбрала?

Она отпивает коктейля.

– Наверное, что-нибудь, что было бы связано с лошадьми. Когда-нибудь я отправлюсь верхом в горы, например, в Сангре де Кристо[30] в Нью-Мексико.

– Я там никогда не был.

– Я тоже. Я просто видела эти горы в книге.

– Это круто, – говорю я, хотя мне трудно представить, как бледный «книжный червь» в кожаных ковбойских штанах и стетсоне едет верхом по горной местности. – И что, ты поедешь туда одна?

– Нет, кто-нибудь обязательно поедет со мной.

– Кто? Кто-нибудь вроде Зостера?

– Может быть. – Она опускает взгляд вниз. – Вот ты, например. Поедешь? Какие приключения тебе нравятся?

– Ну, для меня каждый день приключение. Я не из тех, кто строит планы на далекое будущее. Но я подумывал о том, чтобы отправиться к Амазонке. Я приехал бы туда и стал бы бороться против корпораций, уничтожающих тропические леса, изгоняющих аборигенов из их райских кущ и превращающих их в алкашей. Вот на такое приключение я согласен.

– Это было бы интересно, – говорит она, но у меня складывается ощущение, что она надеялась, что я ухвачусь за идею с лошадьми, поэтому я говорю:

– А ты хоть раз думала о том, чтобы поехать верхом по тропическому лесу? Ну, я в том смысле, что тебе бы вряд ли понравилось ходить пешком, подставляя ноги под укусы экзотических тарантулов. А вот загрузить лошадей на лодку, и потом верхом проехать по тропам древних инков – вот что было бы клево.

Моя идея вдохновляет ее.

– И правда, отличная мысль. Спорим, что там есть горы, где еще никто не бывал, с потрясающими видами.

– Да, там, наверно, открываются потрясные виды. Кто знает, а вдруг там еще остались спрятанные от чужих глаз долины, где все еще живут птеродактили?

– Да, – говорит она, – вот это было бы приключение.

Мы идем дальше, и наши плечи соприкасаются, и она смотрит на меня, улыбаясь.

* * *

Чуть дальше по берегу есть пирс с навесом, с которого обычно удят рыбу, так что мы сворачиваем на него и усаживаемся на парапете лицом к воде. Яркие звезды отражаются сверкающими крестиками на черной глади озера. Эйми почти допила свою бутылку. Я жалею, что не прихватил для нее еще парочку. Когда она допивает кулер, я беру у нее пустую тару и бросаю ее в урну в двадцати футах от нас. Бутылка громко бьется о металл, и я объявляю:

– Мяч заброшен из зоны трехочковых бросков! В качестве награды я делаю глоток из фляги, и Эйми, как это ни удивительно, просит дать ей попробовать.

– Ты уверена? Эта штука довольно крепкая.

– Я сделаю только маленький глоточек. Хочу знать, на что это похоже.

Она берет фляжку, делает глоток, причем совсем не маленький, и вдруг заходится в кашле, судорожно хватает ртом воздух и выпучивает глаза. Я шлепаю ее по спине, но из-за пухлой куртки от этого нет никакого толку. Наконец, она приходит в себя и говорит:

– Ну и ну, должно быть, попало не в то горло.

– Я предупреждал, что это крепкая штука.

– В следующий раз буду осторожнее.

– В следующий раз? Нет, мне это нравится! Да ты с жирафа упала, ну-ка, быстро залезай обратно.

– Дай мне пару минуток. – В ее глазах блестят слезы, но она улыбается, и эта улыбка совсем не похожа на то жалкое подобие, что я видел на ее лице раньше. Она, черт побери, от души веселится.

Мы сидим и молча смотрим на озеро.

– А знаешь, – говорит она, – есть еще кое-что, что бы я хотела сделать. Это не приключение, это вообще ничего особенное, но для меня имеет огромное значение.

– И что?

Она переводит взгляд на фляжку.

– Можно мне еще немного?

– Еще?

Она кивает. На этот раз она делает маленький глоток. Убедившись, что никаких последствий нет, она делает глоток побольше.

– Очень даже ничего, – говорит она. – Все внутри обжигает, но ничего.

– Ага, хорошая штука. – Я тоже отпиваю из фляжки. – Итак, что это за дело, которое для тебя так важно?

– Ну, я об этом никому не рассказывала, даже своей подруге Кристал. В общем, я очень-очень хочу жить со своей сестрой в Сент-Луисе и поступить в тот колледж, где учится она – в Университет Вашингтона. Это великий университет.

Я спрашиваю себя, почему это такой большой секрет. На первый взгляд, абсолютно нормальное желание.

– Не вижу причин, почему бы у тебя не получилось. У тебя вполне приличный аттестат.

– Дело не в аттестате, за я него не волнуюсь. Дело в моей семье. Мама говорит, что я должна остаться здесь и помогать ей с газетами, счетами и всем прочим. Здоровье у нее не такое, как прежде, сердце пошаливает. Через пару лет на мое место сможет заступить брат, а до этих пор мне придется учиться в муниципальном колледже.

– Ты что, шутишь, да? – я таращусь на нее, изумленный тем, что она говорит, но она продолжает смотреть на черную воду. – Это тебя, такую гениальную, с выдающимися способностями, мама заставляет поступать в муниципальный колледж? Это недопустимо. Ты должна ехать в Сент-Луис к своей сестре tour de suite[31].

Она принимается объяснять положение дел. У ее сестры, Эмбит, был страшный скандал с матерью из-за ее желания поступить в колледж, и теперь они почти не разговаривают. Эмбит получает стипендию, но все равно должна работать полный день, чтобы было на что жить. Так что мать изо дня в день рассказывает Эйми жалостливые истории о том, как погибнет семья, если она перестанет работать на «газетном» маршруте.

А еще есть Кристал Криттенбринк, которая собирается поступать в Университет Оклахомы. Университет всего в двадцати милях отсюда, и она рассчитывает на то, что Эйми будет рядом и останется ее лучшей – и, вероятно, единственной, – подругой.

Я не выдерживаю:

– Ну и ну, все эти люди хорошо тебя обработали!

– В каком смысле?

– Они, знаешь ли, почему-то считают, что ты Атлант, который должен держать на своих плечах весь мир. Но ты не Атлант. Ты такая, как есть. У тебя есть собственные проблемы, которые надо решать. Вот что тебе надо делать. Но сначала глотни виски, чуть-чуть, маленький глоточек.

– Зачем?

– Доверься мне.

– Ладно. – Она берет фляжку и отпивает. – Ого, жжется.

– А теперь повторяй за мной: «Слезай с моей шеи, ты, проклятая Кристал Криттенбринк».

– Что?

– Просто повтори.

Она повторяет, но произносит фразу мягко, без «проклятой». Меня это не устраивает.

– Нет, – говорю я ей. – Ты должна произнести это искренне, так, словно на самом деле так думаешь, и обязательно с «проклятой». Ругательные слова на сто процентов необходимы для таких высказываний.

– Может, мне лучше еще выпить?

Я подаю ей фляжку, она делает довольно большой глоток и еще одну попытку. На этот раз в ее голосе присутствуют некоторые эмоции, но я понимаю, что в плане ругательных слов с ней нужно еще работать. Поэтому я велю ей повторить фразу, только громче, и сам подаю пример, крича во весь голос:

– Слезай с моей шеи, ты, проклятая Кристал Криттенбринк!

Она повторяет, но я требую: «Громче», и она по-настоящему кричит. Я понимаю, что ей от этого становится хорошо, потому что она выкрикивает фразу еще раз, уже без моих понуканий, и ее слова фейерверком разлетаются над озером и вспыхивают яркими огоньками.

– Слезай с моей шеи, ты, проклятая Кристал Криттенбринк!

– Слезай с моей шеи, ты, чертов Рэнди!

– Мама, слезай с моих проклятой и чертовой шеи! Можно в буквальном смысле увидеть, как все мерзкие червяки сомнений, устроившие гнездышко у нее в животе, вылетают вслед за каждым громким криком. Мы кричим все громче и громче, пока не начинаем хохотать, да так, что едва не валимся в воду. Я впервые вижу, чтобы она так хохотала. На это стоит посмотреть, это такое же чудо, как Эйфелева башня или как самая большая на свете луговая собачка.

– Хорошо, правда?

– Нет, – отвечает она, – здорово!

– А теперь нужно сделать еще кое-что. Выкричать еще одного человека.

– Кого?

– Парня, который разбил тебе сердце.

– Какого парня?

– Как, ты хочешь сказать, что еще ни один парень не разбивал тебе сердце, да?

Она смотрит вдаль и постукивает пальцами по коленке.

– Да ладно, – говорю я. – Не может быть, чтобы у тебя до семнадцати лет не было хотя бы захудаленького романа.

Проходит несколько мгновений, прежде чем она отвечает.

– Если честно, то у меня ни с кем не было отношений.

– Ну, я не о глубоких, сложных отношениях. Я имею в виду какого-нибудь чувака, с которым ты гуляла.

Она опускает взгляд на свои руки.

– Мальчики никогда меня так не воспринимали.

– О чем ты говоришь?

– Парни не видят во мне предмет своего внимания, понимаешь? Не считают меня красивой и вообще.

Это жестоко. Я в том смысле, что ослепительной красавицей ее не назовешь, но она и не горгулья.

– Ты с ума сошла? – спрашиваю я. – Разве ты не заметила, как Коди Дэннис и Джейсон Дойл увивались вокруг тебя?

– Ничего они не увивались.

– Увивались. Ты очень милая. Смотри: у тебя тонкие изящные бровки, пухлые губки. Ты сексуальна.

– Ну, конечно. – Эта девчонка категорически отказывается встречаться со мной взглядом. – Ты говоришь все это только потому, что ты хороший.

– Я? Хороший? Ты шутишь? Никакой я не хороший. Я просто говорю серьезно. Если бы я говорил несерьезно, разве я сделал бы вот так?

Я поворачиваю ее к себе и целую. Совсем не по-братски, это не вежливый чмок хорошего парня, а самый настоящий глубокий французский поцелуй со всеми полагающимися к нему приправами.

– Фух! – выдыхает она, когда я отстраняюсь.

– Ты офигенно права, фух. – Чтобы убедиться в том, что она все правильно поняла, я снова целую ее. А что еще мне остается? Так и позволить девчонке сидеть под луной на парапете и думать, что ей суждено прожить одинокой до конца дней?

Глава 33

Похмелье – хитрая штука. Оно похоже на розыгрыш. Никогда не знаешь, как оно по тебе долбанет. Обычно мне даже нравилось похмелье. У меня не болела голова, меня не тошнило, и вообще не было никаких неприятных последствий. Вместо этого я чувствовал себя очищенным. Обновленным. Если тусовка была действительно не детской, на следующий день я ощущал радость спасения, как Робинзон Крузо после кораблекрушения, выброшенный на берег нового дня и готовый к новым приключениям.

Потом, правда, у похмелья наступал период плохого настроения. Это прямая противоположностью радости обновления – неопределенное, непонятное чувство вины. Наверное, это просто химическая реакция, осечка мозга, короткое замыкание в цепи. Или, возможно, все это происходит от того, что ты не можешь вспомнить, что ты вытворял накануне.

Например, я плохо представляю, каким образом мне удалось пробраться в дом так, что мама с Гичем даже не узнали, что я уходил. Обычно это объясняют тем, что бог бережет свою пьянь господню в его восторженном опьянении, но потом человек начинает задаваться вопросом, что еще он учудил прошлым вечером, что говорил, что делал, с кем был. И полдня проходит в ощущении, что ты антихрист, хотя на самом деле ты никому не причинил вреда.

Вот такое похмелье бывает у меня после вечеринок. Я говорю: «Доброе утро», но происходит это после полудня, когда я просыпаюсь. Почему-то, как только я открываю глаза, меня тут же охватывает беспокойство за Эйми. Это нелепо. Я же ничего не делал, только пытался вселить уверенность в девчонку. Ей понравилось целоваться. Это без сомнения. По правде говоря, я тоже получил удовольствие. Я бы обязательно поцеловал бы ее на прощание, когда довел до дома, но мне пришлось придерживать ей волосы, когда она перевесилась через перила крыльца и ее рвало.

Однако то, что было между тем моментом, когда мы ушли с пирса, и нашим прощанием, я вижу как в тумане. Я все пытаюсь вспомнить, о чем мы говорили по дороге домой, но моя память очень похожа на сломанные часы, когда берешься их чинить, но находишь не все детали. Я знаю, что мы говорили о том, чтобы что-то сделать вместе, но что именно, я не помню. Меня не покидает неприятное ощущение, что я пообещал повести ее на бал выпускников, но я допускаю, что все это проделки похмелья. Зачем мне ей такое обещать? До бала еще далеко, и к этому времени мы наверняка снова будем с Кэссиди.

Тут на поверхность выныривает еще одно воспоминание, и на этот раз я абсолютно уверен, что все это было. Я обещал, что сегодня утром помогу ей развезти газеты. И действительно собирался. Я искренне хотел встать в три ночи и приехать к ее дому с большим термосом, полным растворимого кофе. Очевидно, я не поставил будильник. Это была обычная ошибка. Такое может случиться с каждым. И все же мысли, что она сидела на холодном крыльце и ждала, достаточно, чтобы антихрист поганой метлой вогнал меня в состояние глубочайшей депрессии.

Лучший способ справиться с таким похмельем – это принять душ, проглотить хорошую порцию протеинов, опрокинуть в себя стопку виски и пойти к Рикки. Ничто не возвращает в нормальное состояние действеннее, чем общество близкого друга. При том, что мамы с Гичем дома нет, проблем с тем, чтобы уйти, возникнуть не должно.

Однако события разворачиваются совсем не так, как я ожидаю, причем в довольно неожиданном ключе. Когда я звоню Рикки, его мама говорит, что он еще не вернулся из церкви, куда пошел с Бетани. Это новость сшибает меня с ног. Рикки в церкви? Куда катится мир?

К счастью, он перезванивает мне через час, и я уговариваю его поехать в торговый центр и заняться нашим обычным делом: наблюдать за людьми. О церкви я не упоминаю. Пока. По дороге в торговый центр я замечаю, что он не курит свой косяк. Когда я спрашиваю его об этом, он говорит, что травки у него нет.

– Кончилась? Как такое могло случиться?

– Я говорил тебе, чувак, я завязываю. Какой смысл постоянно ловить кайф? Это больше не котируется. И не приветствуется.

– Думаю, это только один этот взгляд на вопрос. – Я уже начинаю жалеть о том, что свел его с Бетани.

– Кроме того, это немного утомительно – под кайфом идти в кино, смотреть на афишу и гадать, что это: время начала сеанса или цена за билеты.

Я отлично помню, как один раз стоял и думал: «Десять пятнадцать? Что это за цена такая: десять долларов и пятнадцать центов?». Это напрягает.

– Ага, один раз я заправлялся и думал, что цена – это количество галлонов. Я даже поспорил с кассиром. Было прикольно.

– Но это не значит, что я не смогу раздобыть косяк, если ты хочешь укуриться.

– Тогда все в порядке. Ты же знаешь меня: я курю, только когда выпью. Кроме того, у меня с похмелья в голове творится что-то странное.

– Вечер прошел зря?

– Я бы не сказал, что зря. Просто оказывал моральную поддержку слишком активно.

Глава 34

В торговом центре мы берем пару латте и устраиваемся у эскалатора. Одна проблема: мне кажется, что все таращатся на меня, вместо того чтобы смотреть по сторонам. На самом деле никто не таращится, это просто ползучая паранойя, к которой я все не привыкну. Так иногда бывает, если мало выпьешь, прежде чем закурить какой-нибудь сногсшибательный косячок. Кажется, что все вокруг нормальные – бигли или таксы, а я сам нечто большое и шерстяное, что-то среднее между ньюфаундлендом и шетлендским пони. Я буквально слышу, как они думают: «Что этот чертов шетфаундлендский пони делает здесь с латте?»

Рикки замечает:

– Что-то сегодня толпа какая-то скучная. А я в ответ:

– Это потому, что ты не под кайфом. У меня-то есть что выпить.

– Я думал, ты завязываешь.

– Откуда у тебя такие мысли?

– От тебя. Мы говорили об этом. Ты сказал, что завязываешь с выпивкой до выходных.

– Сегодня воскресенье, друг. Это все еще выходные.

– Ты понимаешь, что я имею в виду. Перестань утрировать. Во всем должна быть умеренность.

– Умеренность? Да что с тобой? Траву не куришь, по воскресеньям ходишь в церковь. Послушай, мы же родились, чтобы быть детьми джунглей. Мы родились, чтобы кочевать по дебрям в набедренных повязках с духовыми трубками и ножами в руках. А теперь посмотри на себя. Я не удивлюсь, если ты будешь называть себя дьякон Рикки и примешься стращать меня геенной огненной. А я буду говорить: «Я знал этого чувака в те времена, когда он считал, что цель религии – превратить нас в зомби».

Он качает головой.

– Слушай, а на кой мне духовая трубка? Что мне с ней делать? Добывать с ее помощью бургеры в «Макдональдсе»? Как бы то ни было, я хожу в церковь, потому что туда ходит она.

– Смотрите, мальчики и девочки, пред нами лицемер!

– Да пошел ты, Саттер. Я не лицемер.

Но я не даю ему так просто сорваться с крючка:

– Да, это опять «Рассвет мертвецов» с Рикки в роли главного зомби, ковыляющего по торговому центру. Представь, что тот тип, на эскалаторе – это ты: в сандалиях, в носках, с поясным кошельком и с ребенком на поводке.

Рикки смеется, несмотря на то, что мое ехидство нацелено на него.

– Чувак, – говорит он, – ты не понимаешь, о чем говоришь. Во-первых, я не имею ничего против религии. Я не стану утверждать, что не верю ни в какого бога. Просто весь это треп про святость достает меня. Кроме того, я не стремлюсь к тому, чтобы быть спасенным. Я хожу с ней только потому, что так делают все, у кого есть отношения. Понимаешь? Ты устраиваешься на третьей скамье от начала и сидишь там и думаешь, до какого же отчаяния доведены все эти люди, если им так хочется, чтобы что-то любило их. Они готовы верить любым фокусам. Но твоей девчонке это нравится, а она нравится тебе, поэтому ты и ходишь. Это называется компромиссом. Единственный способ добиться того, чтобы что-то в этом мире продлилось долго, – это работать над ним.

– Верно. И тогда это будет длиться вечно. – Я полон сарказма. – Но разве не ты придерживался теории о моральном износе?

– Это не значит, что я должен просто сдаться. Отношения строятся по-другому.

– Послушай себя. Ты общаешься со своей девушкой всего две недели и уже считаешь себя гуру в любви.

– Ну, я хотя бы не разбегаюсь со своей девушкой. Я откидываюсь на спинку дивана.

– Это удар ниже пояса.

– Извини, но если ты хочешь вернуть Кэссиди, тебе, понимаешь ли, нужно что-то изменить.

– Ты знаешь с мое, а я ничего. – Я рассказываю ему об электронном письме Кэссиди и о нашем коротком общении на вчерашней тусовке. – Все же очевидно, правда? Она испытывает настоятельную потребность в Саттермене.

– Думаешь? Ну, а как же тогда получается, что Шеннон Уильямс, когда мы встретили ее в церкви, сказала, что Кэссиди ушла с Маркусом и что она видела, как ты потащился в лес с какой-то девочкой в огромной фиолетовой куртке – это, как я понимаю, была Эйми Файнки?

– Ха, с кем ушла Кэссиди, не имеет значения. Главное, с кем она останется, и можешь делать ставки, что к концу следующей недели это буду я.

– А Эйми Файнки ты используешь для того, чтобы заставить ее ревновать, да?

– Нет конечно. Я уже объяснял все, что связано с Эйми.

– Ах, да, ты спасаешь ее от пропасти. Но позволь мне спросить тебя о следующем: что будет, когда она влюбится в тебя?

– Влюбится? – я делаю глоток латте. Кофе слегка горчит. – Поверь мне, эта девчонка ни за что не влюбится в такого типа, как я.

Глава 35

В последующие несколько дней в школе я не то чтобы избегаю встреч с Эйми, я просто не сворачиваю со своих обычных маршрутов, чтобы не натолкнуться на нее. Как-никак, у нас с ней нет общих предметов и все такое прочее. С Кэссиди же, так уж получается, я сталкиваюсь часто: на парковке, на парадном крыльце, возле женского туалета. Пару раз она оказывается с Маркусом, поэтому нормально поговорить у нас не получается, мы ограничиваемся смешками, легкими прикосновениям то к руке, то к спине, и все.

К четвергу нам абсолютно комфортно в пространстве друг друга. У нас почти интим.

– Слушай, – говорит она, – а сегодня ты работаешь?

– Нет, Боб сократил мой график до трех дней в неделю.

– Ты все еще наказан?

– Наверное, нет. У мамы и Гича, по сути, нет желания долго отслеживать меня.

– Вот и хорошо, потому что мне надо поехать за покупками, и я не возражаю против компании. Хочешь со мной?

– Может быть, раз уж ты выкручиваешь мне руки. Она хватает меня за запястье – крепко, – и я принимаюсь голосить:

– Ладно-ладно, тетя, я сдаюсь.

– Заезжай за мной в два, – говорит она. – Не опаздывай.

В общем, я решаю последовать совету Рикки, хотя бы отчасти. Он говорит, что мне нужно измениться, чтобы вернуть Кэссиди, ну, вот я и изменюсь. Я даю себе торжественное обещание приехать за Кэссиди вовремя, и что вы думаете? Приезжаю.

Она выглядит очень соблазнительно. Белый свитер с «косами», голубые джинсы, сапоги, золотые серьги в виде колец. Девчонка знает, как правильно себя подать, причем чтобы никто не подумал, будто от нее потребовалась масса усилий. Мы обходим несколько магазинов: «Олд Нейви», «Гэп», местную лавочку под названием «Лола Вонг», но там нет тех колготок, которые она хочет купить Кендре в подарок на день рождения.

Должен признаться, что раньше, когда я возил Кэссиди по магазинам, я большую часть времени ждал ее в машине. Я в том смысле, что я не понимаю женскую одержимость шоппингом. Что до меня, то я просто прихожу в магазин, покупаю то, что хочу, и ухожу. Девчонки же действуют по-другому. Они словно ведут следствие. Все улики тщательно изучены. Они даже готовы брать с собой набор криминалиста.

Я – новый, терпеливый Саттер. Я захожу с ней в каждый магазин, разглядываю каждую вещь, киваю и издаю звуки, свидетельствующие, что я слушаю: всякие «гм», «угу», «о». Я даже позволяю ей приложить колготки к моей талии, чтобы она увидела, как они будут смотреться. Как будто у нас с Кендрой похожее телосложение! Для меня все колготки одинаковые, но ни одни не соответствуют тем параметрам, которые нужны Кэссиди. К счастью, я захватил с собой фляжку.

Между прочим, это хорошо, что нам приходится обходить так много магазинов. Мне хочется, чтобы этот день не кончался. У нас есть масса времени, чтобы изредка прикладываться к фляжке и постараться преодолеть неловкий компромисс, когда бывшие влюбленные пытаются изображать из себя добрых друзей. К тому моменту, когда мы выходим из «Лолы Вонг», мы уже веселимся вовсю, игриво толкаемся, хохочем буквально над каждой фразой – только что не держимся за руки.

Она говорит: к черту магазины, она может купить подарок Кендре и позже, поэтому я под завязку заливаюсь бензином, чтобы поехать кататься. Причем неважно куда. Спешить нам некуда. Вся вторая половина дня в нашем полном распоряжении.

Я перевожу разговор на те времена, когда мы были вместе, на вечеринки, на концерты, на дом с привидениями в Хэллоуин. Со всем этим у нас связана масса смешных историй. Одно воспоминание особенно сильно трогает ее за душу: прошлый август, мы под дождем сидим на крыше моего дома и наблюдаем, как на западе беснуются молнии. Мы понимаем, что это опасно, но нам плевать.

– Да, было здорово, – говорит она, и ее глаза загораются. – Дождь так приятно холодил кожу. И молнии распарывали все небо – красивее, чем на шоу фейерверков. Наверное, мы очень рисковали, не знаю, но я чувствовала разлившееся в воздухе напряжение, как будто электричество текло по венам.

– Это действительно было опасно, – говорю я. – Но в ту ночь мы были защищены от молний. На нас было наложено заклятие.

– Это точно. На нас было заклятие. – Она секунду молчит. – Не знаю, сколько раз я чувствовала себя так, как тогда. По пальцам можно пересчитать. И всегда только с тобой.

Я улыбаюсь ей улыбкой прежнего Саттера.

– Ну, ты же знаешь меня – Удивительного Саттера, мастера-престидижитатора.

– Да, ты и в самом деле такой. – Она улыбается и смотрит вперед через лобовое стекло. – Ты несешь с собой волшебство. Я и сейчас так же себя чувствую. Такое ощущение, будто нас ничто не может коснуться, будто все в мире – проблемы, ответственность, обязанности – просто исчезло. Как будто мы в нашей собственной вселенной. Я буду скучать по этому всему, если мы этого лишимся.

Я кладу руку ей на шею и ласково сжимаю.

– Тебе не надо ни по чему скучать. У тебя все есть прямо сейчас. Ни тревог, ни страхов, только длинный вечер четверга, принимающий нас в свои нежные объятия.

Она наклоняется ко мне и трется щекой о мое плечо.

– Верно, – говорит она. – Нет ничего, кроме сейчас. Я ни о чем не хочу думать, только об этом. Это правильно? Мы могли бы заняться этим?

Я трусь щекой о ее макушку и отвечаю:

– Эй, это же я, Саттер. Конечно, могли бы.

К тому времени, когда мы добираемся до моего дома, мы успеваем разделаться с фляжкой и принимаемся полировать виски пивом, правда, выпиваем мы совсем немного. Не знаю, сколько раз мы занимались этим на диване в гостиной, но сейчас удовольствие, которое я испытываю, целуя Кэссиди, обретает особую сладость. Ее руки снуют под моей рубашкой, как маленькие норки, мои делают то же под ее свитером. Каждый раз, едва я заговариваю, она закрывает мне рот поцелуем.

Это сложное испытание – подниматься наверх, целуясь, и одновременно снимая одежду, но вы же знаете: если надо что-то сделать, ты это сделаешь. Мы устраиваемся на моей кровати. Меня распирает от радости. Такое ощущение, будто из моей груди сейчас вырвется сноп яркого света. Она никогда не была так красива, может быть, только в первый раз.

– Тебе известно, что я испытываю к тебе, – говорю я, а она в ответ:

– Молчи.

И тут начинает происходить странное. Ее руки замирают, тело напрягается. Я все еще целую ее, но она не отвечает на мои поцелуи. Впечатление примерно такое же, как когда кричишь в каньоне и ждешь эха, а его нет.

Я спрашиваю:

– В чем дело?

– Ни в чем. Продолжай.

– В каком смысле продолжай?

– Просто продолжай и делай, что полагается. – Она лежит абсолютно неподвижно. Ее глаза закрыты, и электричество, которое окутывало ее, куда-то исчезло.

Я приподнимаюсь на одном локте и внимательно смотрю на нее.

– Я не могу, когда ты такая.

Естественно, часть меня знает, что физически я смогу сделать то, что полагается, но от этого не будет никакого удовольствия. Все волшебство секса в том, что ты хочешь, чтобы другой человек хотел тебя. Я в том смысле, что именно это отличает нас от животных. Это и то, что мы стрижем волосы.

– Ты думаешь о Маркусе или еще о чем-то? – Мне противно упоминать другого парня, когда я лежу в кровати с обнаженной девушкой, но это тот самый вопрос, который приходится задавать.

Она только сильнее зажмуривается.

– Ты что, влюблена в него?

– Сейчас я не хочу говорить о нем. – Ее нижняя губа дрожит.

– На мой вопрос достаточно ответить «да» или «нет». О подробностях я не спрашиваю.

– Не знаю. – У нее из глаз текут слезы. – Может быть. У меня сейчас, как бы… это… все перепуталось.

– А как же я? Как же сегодняшний день?

– Вот из-за этого я и запуталась. – Она замолкает и шмыгает носом. Похоже, меня ждут самые настоящие рыдания с покраснением лица и частыми всхлипами. – Сегодня все было просто замечательно. Честное слово.

– Но?

– Но, понимаешь ли, это только один день.

– Будут и другие.

– Знаю. Поверь мне, я так веселюсь только с тобой, но я не могу постоянно веселиться. У жизни есть и серьезная сторона.

– Эй, но я же серьезен. Я на сто процентов серьезен в отношении твоих слов о несерьезности. Иначе и быть не может.

– Я знаю. – Уголки ее рта лишь слегка приподнимаются вверх. – Но с Маркусом совсем по-другому… у него есть план. Он не просто говорит о том, что хочет изменить мир, он все делает для этого. Только иногда бывает перебор. Он уже распланировал, как будут развиваться наши отношения, как я поеду с ним в колледж в Нью-Мексико, как через год мы станем жить вместе, а потом, сразу после получения дипломов, поженимся.

– Поженитесь? Он уже говорит о женитьбе? После всего… сколько?.. двух недель? Неужели это тип не знает значения фразы «в дрожь бросает»?

– А иногда он вынуждает меня чувствовать себя так, будто мы в ответе за всех бездомных, бедных, голодающих и угнетенных в нашем городе. Ты же знаешь меня. Все это тоже меня волнует. Ты же миллион раз слышал, как я говорила об этом. Но я не могу думать о них постоянно. Иногда мне нужно освободиться от проблем, забыть обо всем и просто жить здесь и сейчас.

– Конечно, нужно. И всем остальным тоже. Если постоянно переживать из-за этого, можно однажды заработать себе аневризму. И у тебя из ушей будет хлестать кровь. Врачи на каталке повезут тебя в реанимацию, крича на бегу «быстрее» и «синий код»[32]. Ты этого хочешь?

– Нет, не хочу. Но я и не хочу таких четвергов. Я не хочу краткосрочных моментов. Я хочу всей жизни.

– Кэссиди, разве ты не знаешь, что жизнь и состоит из таких четвергов. Ты проживаешь их один за другим, а остальное улаживается само собой.

Она открывает глаза и тепло улыбается мне. В ее взгляде любовь, но не такая, от которой захватывает дух.

– Жаль, что на самом деле все не так, – говорит она. – Ты не представляешь, до какой степени мне хочется, чтобы было именно так.

– Так и может быть. Ты только поверь.

– Наверное, в этом вся проблема, – говорит она. – Я слишком реалистична.

Я вижу, куда это все ведет, причем совсем не туда, где «они жили счастливо и умерли в один день». И лучшее для меня сейчас – это отвлечь ее. И как можно быстрее отвлечься самому.

– Ничего страшного. – Я целую ее в лоб и хлопаю по плечу. – Тогда мы с тобой просто будем друзьями. Ты будешь приходить ко мне, когда почувствуешь потребность в веселье. А настоящую жизнь можешь вести с Маркусом.

Она поднимает руку и гладит меня по щеке. Слезы омывают ее улыбку.

– Ты самый настоящий волшебник, Саттер. И мне бы очень хотелось, чтобы этого было достаточно. Честное слово, хотелось бы.

Я хочу сказать ей, что этого действительно достаточно. Я хочу поклясться ей всеми святыми, что этого будет достаточно. Но на сегодня все волшебство уже закончилось.

Глава 36

В пятницу вечером я напиваюсь с Джереми Хольтцем и Джеем Праттом и крушу все вокруг. Так, по мелочи. Всякие фигурки на газоне, купальни для птиц, цветочные вазоны. Вообще-то крушат ребята, а я разделываюсь с парой кустов. И чувствую себя прекрасно.

На вечер субботы назначена тусовка в мотеле. Примерно раз в месяц кто-нибудь арендует два соседних номера в местном мотеле для празднования дня рождения. В эту субботу гуляет Кортни Лейн, подруга Бетани. Они вместе играют в софтбол. Я близко с ней не знаком, но меня пригласил Рикки, так что я иду с ним и Бетани. Наконец-то. А то я уже стал думать, что он не хочет подпускать меня к ней. Конечно, не исключено, что он просто пожалел меня после того, как я рассказал, что произошло с Кэссиди в четверг.

Лично я всегда считал Кортни скучной, но так как вечеринка устраивается в одном из лучших мотелей недалеко от аэропорта, есть шанс, что будет весело. Заодно я получу возможность изучить Рикки и Бетани как пару.

По дороге к мотелю они изо всех сил стараются втянуть меня в беседу, но это длится минут пять. Затем Бетани начинает рассказывать о том, как родители пристраивают дополнительную комнату к дому и как они собираются отделать ее в раннефранцузском стиле, и так далее. Это одна из тех скучнейших тем, которые так нравится обсуждать девчонкам и от которых у парней стекленеют глаза.

Однако, как это ни смешно, Рикки с энтузиазмом подхватывает эту тему. Он описывает, как отделал бы собственный дом и какой мебелью обставил, Бетани рассказывает о своих идеях. Я не верю своим ушам. Такое впечатление, будто они практикуются перед покупкой своего общего дома.

На мой взгляд, Рикки совершает большую ошибку, типичную для всех «новобранцев». Как только девчонка начинает говорить о будущем, я обычно сразу меняю тему. Я не веду разговоров о домах, свадьбах, карьерах или детях. Такие темы опасны, как зыбучий песок. Ты и не заметишь, как они тебя поглотят.

Один раз, когда я встречался с Кимберли Кернс, она оседлала тему: «А какой дом ты хотел бы иметь». Я ответил, что хотел бы жить в шалаше на дереве. Почему-то она взбесилась от этого, как будто я чем-то ее оскорбил. Ерунда какая-то. Неужели вы никогда не видели те потрясные деревни в кронах деревьях, которые строят в Коста-Рике?

Как бы то ни было, Рикки и Бетани полностью забыли о моем существовании. Они «обходят» каждую комнату своего воображаемого дома и описывают каждую деталь, от гобеленов до подстаканников. В качестве лучшего друга Рикки я решаю, что лучше будет отвлечь их, пока они не добрались до детской.

– А что это у вас такое? – врываюсь я в их разговор, имея в виду завернутую в яркую бумагу коробку, которая стоит на сиденье рядом со мной.

Рикки отвечает, что это подарок для Кортни, и я спрашиваю:

– А разве мы должны были приходить с подарком? Бетани отвечает:

– Это день рождения, между прочим.

– Ага, – говорю я, – но обычно дни рождения в мотеле устраиваются для того, чтобы хорошенько оттянуться.

– Ну, – говорит Бетани, – а этот – чтобы повеселиться.

– А в чем разница? – спрашиваю я.

– Не переживай, – говорит Рикки. – Уверен, подарки принесут не все. Ты можешь в качестве подарка внести плату за куверт[33].

– Что? Плата за куверт? Подарок? Да здесь что, собрались одни олигархи?

Рикки смеется, но Бетани остается серьезной. Все это очень странно. Почему я должен платить за куверт? Я пришел со своим виски.

Я вынужден признать, что этот мотель повыше классом, чем те, где обычно устраиваются подобные тусовки. В нем есть клуб, бассейн, тренажерный зал и крытый дворик со столиками, помещения для пинг-понга и аркадных автоматов. И номера в нем шикарные. И просторнее обычных.

К сожалению, вечеринка совсем скучная и лишена всякой энергетики. Когда мы приезжаем, то видим шестерых гостей, которые сидят и просто беседуют. Из крохотного магнитофончика льется какая-то невнятная мелодия, причем так тихо, что ее почти не слышно. Подарки сложены в углу, на столе стоит жирный белый торт из «Уолл-марта». Один переносной холодильник забит пивом, другой – колой.

Это ж надо, а – колой!

Хорошо, что я прихватил с собой свою верную фляжку.

С самого начала становится ясно, что с Рикки мне не пообщаться. Они с Бетани поглощены друг другом. Они разговаривают, глядя глаза в глаза и склонившись друг к другу. Они даже держат друг друга за обе руки. Еще пара минут, и они начнут называть друг друга «зайкой».

Это публичная демонстрация своих чувств большая проблема для меня из-за недемократичности. Вот сидит пара, и она правит в своей собственной вселенной, куда больше никто не допускается. Моя же вселенная значительно обширнее. Если я наедине с девчонкой, тогда все по-другому, а так я как бы приглашаю: «Все сюда, заходите! Приводите с собой братьев и сестер, берите собак». У есть меня место для всех. А мой ближайший друг, по сути, строит забор, чтобы отгородиться от остальных.

Прибывают новые гости, причем парами. В основном, девчонки из команды по софтболу со своими парнями. Тара Томпсон приходит одна, и становится совершенно очевидно, что готовится подстава. Скорее всего, Рикки позвал меня с собой, чтобы свести с ней. Конечно, Тара мне нравится. Она классная. Я бы встречался с ней, если бы не фиаско с Кэссиди. Но именно это и бесит меня. Ведь Рикки все отлично знает. Я говорил ему, что никогда не буду встречаться с ней. А он все равно устраивает против меня заговоры.

Мне не только скучно на этой вечеринке, я еще и в затруднительном положении. Я стою с парнями, которые обсуждают – подумать только! – теннис, а Тара сидит напротив рядом с Кортни и каждые пятнадцать секунд стреляет в меня глазами. Мне ничего не остается, как надолго приникнуть к своей фляжке.

Ладно, я могу с ней поговорить. Как-никак, она здесь самый интересный человек. Но тем самым я введу ее в заблуждение. Когда мы с ней сидели в ботаническом саду, все было замечательно. У меня на тот момент была девчонка. Я был окружен силовым полем, которое отталкивало романтические ожидания на мой счет. Мы с Тарой могли говорить на любые темы. Мы с ней могли даже обниматься. Но мы все равно оставались друзьями.

Я прохожу в соседний номер. Там мне не так неуютно, но скучно там так же. Все сидят кружком, а одна девчонка – ее зовут Тейлор, а фамилию не помню, – играет на гитаре и поет современные христианские гимны. Никому, кажется, не приходит в голову мысль, что это странный выбор для вечеринки с пивом. Меня же это вполне устраивает. Даже Иисус должен изредка веселиться.

В общем, скука смертная.

Естественно, у меня возникает потребность всколыхнуть это болото. Поэтому, когда песня заканчивается, я встаю на стул и говорю:

– Тейлор, это было потрясающе. – Я аплодирую ей. – А теперь попробую я. Тейлор, ты сможешь аккомпанировать мне?

Я выдаю экспромт про Саттера Кили в карибском стиле:

«Слушайте Саттера Кили,

Слушайте Саттермана,

Он мастер шпили-вили,

Он герой романа».

– А теперь танцевать! Все танцуют со мной! – я принимаюсь, словно в экстазе, двигать бедрами.

«Танцуем вместе румбу,

Танцуем танец грязный,

И жаждет халам-бунду

В штанах мой друг-проказник

Да, да, да,

В штанах мой друг-проказник».

Думаете, кто-то проникается моим настроением и поет вместе со мной? Фиг. Со всех сторон слышится: «Хватит, Саттер. Нам хочется послушать Тейлор, у нее настоящая музыка» и «Разве ты не в вытрезвителе?»

Рикки и Бетани стоят в дверном проеме. Рикки усмехается, а Бетани смотрит на меня, как на пуделя, который только что навалил кучку на ковер.

– Эй, – говорю я, – я всего лишь хочу быть полезным. Я не собирался портить вам похороны.

Я спрыгиваю со стула, подхожу к Рикки и говорю:

– Если решишь покинуть этот мавзолей, присоединяйся ко мне, я буду внизу, в аркадных играх.

Глава 37

Я не большой мастер аркад, но они все лучше, чем эта вечеринка. В ресторане я покупаю «7Up» и направляюсь в атриум. Внезапно я слышу, как какая-то девчонка кричит:

– Эй, Кармайн!

Через вестибюль с тремя подругами идет Шоуни Браун, моя давняя подружка из тех времен, когда я сходил с ума по брюнеткам с карими глазами. Кармайн – так меня зовут в придуманных нами самими сценках из жизни итальянских мафиози. По сути, мы оба Кармайны, поэтому я кричу в ответ:

– Йо-хо-хо, Кармайн, как дела?

Она что-то говорит своим спутницам, и те идут дальше к лифтам, а она – ко мне. У нее очень сексуальная походка.

– У меня все брависсимо, Кармайн. А ты что здесь делаешь? – спрашивает она на ломаном английском.

– Ничего. Просто хочу оказаться подальше от тех зануд наверху и их недоделанной вечеринки, – на таком же английском отвечаю я. – Ты знаешь, о чем я?

– О, да, я как раз туда иду. Что, все так плохо?

– Даже не думай.

– Нет, это ты даже не думай.

– О, ты рвешь мне яйца.

– Нет, это ты рвешь мне яйца.

Мы могли бы продолжать так и дальше, но мы уже лопаемся от хохота.

– Ну, а если серьезно? – говорит она, отсмеявшись. – Вечеринка действительно недоделанная?

– Помнишь ту тусу у Хитер Саймонс? Когда вдруг выяснилось, что ее родители дома?

– Аж до такой степени?

– Может, не до такой, но все равно плохо.

– Вот черт. А я рассчитывала выпить и повеселиться. Что у тебя в чашке, виски и «Севен»?

– Естественно. Хочешь глотнуть?

– А как же. – Она отпивает и возвращает мне чашку.

Я объясняю ей, что наверху – только слабое пиво, и предлагаю ей купить себе свой «7Up», который я готов подкрепить капелькой своего «Сигрэма».

– В атриуме есть стол для пинг-понга. Сыграем партию?

Она лукаво смотрит на меня.

– Ты же знаешь, что я надеру тебе задницу, как в старые добрые времена.

– Не получится, – говорю я ей. – Я сейчас на стероидах. У меня голова выросла на шесть размеров.

Она смеется.

– Все равно надеру.

Выясняется, что Шоуни согласилась пойти к Кортни на день рождения только потому, что ее лучшие подружки думали, будто здесь можно подцепить крутых парней. Это для меня новость, потому что последние полгода Шоуни встречалась с типом по имени Дэн Одетт. Я спрашиваю, куда он делся, и она отвечает:

– Он достал меня. Жуткий собственник.

– Вот так всегда бывает с опасными плохими мальчиками.

– Почему ты не предупредил меня, когда я стала встречаться с ним?

– А это что-то изменило бы?

– Не, наверное, нет.

– Думаю, мы с тобой – пара одиночек, ищущих развлечений. Прикольно, правда?

– Значит, ты не скучаешь по Кэссиди?

– Все это в прошлом.

– Только не забывай напоминать себе об этом.

Мы покупаем ей «7Up», как следует разбавляем газировку виски, а потом идем в атриум. Она не шутила насчет пинг-понга. Из трех партий я не выигрываю ни одной. Эта девчонка всегда классно играла в настольный теннис, сколько бы ни выпила. Однако проигрыш не расстраивает меня. Я не из тех мачо, которые считают унижением проиграть девушке. Ради прикола я предлагаю пойти в тренажерный зал, где я мог бы реабилитироваться, поднимая тяжести, и она с азартом хватается за идею.

И говорит:

– Дашь мне фору в десять фунтов?

– Смеешься? Я дам тебе фору в пятьдесят фунтов и все равно выиграю. – Что, естественно, является преувеличением. Шоуни не из слабачек.

В тренажерном зале вполне мило. Мы оказываемся единственными ненормальными, решившими провести здесь субботний вечер. Штанги и гирь у них нет, зато есть беговые дорожки и велотренажеры. Ну и пусть. У меня полно других идей.

Я сажусь на один из велотренажеров и говорю:

– Как насчет гонки? Она улыбается.

– А давай.

Это ужасно весело. Сидя рядышком, мы бешено крутим педали, как дуэт Лэнсов Армстронгов[34]. И оба комментируем гонку. Естественно, я побеждаю в своих комментариях, а она – в своих. Однако езда на велосипеде – даже на прикованном к месту – это серьезное испытание после виски. Во всяком случае, для меня. Едва я изображаю, как пересекаю финишную прямую, моя нога срывается с педали, я опрокидываюсь на пол и попутно бьюсь головой о руль. И не просто опрокидываюсь, а почти лечу и больно ударяюсь.

Шоуни хохочет. Я сижу на полу, ощупывая лоб и проверяя, нет ли крови, а она аж рыдает от смеха.

Я говорю:

– Эй, я ранен, – на что она заявляет:

– Извини, но ты просто не видишь себя. – Продолжая хохотать, она слезает с велосипеда, чтобы помочь мне.

– А знаешь, – говорит она, – вот это мне всегда и нравилось в тебе. Нет такой ситуации, которая поставила бы тебя в тупик.

Я говорю:

– Замешательство – пустая трата времени. Кстати, где джакузи? Мне необходима джакузи. Я ранен.

Новенькая сияющая джакузи с теплой водой – идеальное средство для лечения всех болезней. Именно то, что нужно.

– Неужели ты туда полезешь, а? – спрашивает Шоуни.

– Конечно, полезу.

– Гонишь.

– Да ладно тебе, – говорю я ей. – Обязательно полезу. И ты со мной.

– Ни за что, – отвечает она. – Ты не заставишь меня раздеться.

Я, как в былые времена, смотрю на нее, многозначительно изогнув одну бровь.

– А кто говорил, что нужно раздеться?

И я залезаю в джакузи полностью одетый и принимаю расслабленную позу, а вокруг меня бурлит теплая водичка.

– Ты псих, – говорит Шоуни.

– Ага, но поэтому тебе и нравился.

– Это правда.

– Итак, мисс Королева пинг-понга, что вы предпочтете: проверить, какова тут вода, или присоединиться к лузерам?

– Тебе, Саттер, меня не превзойти. Ты знаешь это. – И она – чего и следовало ожидать – залезает в ванну и садится рядом со мной. – Как твой лоб?

– Ничего. Для смертельного ранения. Она секунду изучает мой лоб.

– Ой, да это всего лишь красное пятно. Давай я полечу его волшебной водой. – Она проводит по моему лбу мокрыми пальцами. Мне очень приятно, я чувствую себя значительно лучше, чем тогда, когда крушил кусты с Джереми Хольтцем.

– Так хорошо?

– Замечательно.

Она приваливается к моему плечу.

– Знаешь что, Саттер? Ты мой самый любимый бывший парень.

Я смотрю в ее темно-карие глаза и начинаю таять. Шоуни из тех девчонок, которые на первый взгляд кажутся невзрачными – большой нос и все такое прочее, – но стоит с ней заговорить, как ее глаза начинают ярко светиться каким-то невероятным светом, они словно искрятся весельем, и ты думаешь: «Ого, да она красавица!». К тому же она выдающаяся личность.

– Нам с тобой было весело, – говорю я. – Помнишь тот концерт «Пылающих губ»[35]?

– Гонишь? Да я ничего интереснее в жизни не видала.

Мы обмениваемся воспоминаниями о шоу: толпа в дурацких маскарадных костюмах – Санта-Клаусов, пасхальных кроликов и хэллоуинских скелетов; световое шоу; воздушные шары с конфетти; лучшая во все времена группа и Уэйн Койн, в огромном шаре идущий по поднятым рукам зрителей. А главное – это осознание сопричастности, восторг от той дикой красоты. Мы ощущали себя самой музыкой, парящей в галактике.

– Было так круто, когда ты отправился в серфинг по толпе, – говорит Шоуни. – Но потом ты куда-то пропал на полчаса.

– Ага, а потом я снова появился, когда вы припарковались у озера. Помнишь?

– Конечно. Я глазам своим не поверила.

– И вот все повторяется: мы с тобой одиночки.

– Да. Все повторяется.

Нежась в теплой воде и теплых воспоминаниях, мы смотрим друг другу в глаза и – голову даю на отсечение – думаем об одном и том же. Я тянусь к ней, она закрывает глаза и приоткрывает рот, приглашая меня к поцелую. Поцелуй получается сладким, с привкусом клубничного блеска для губ. Я, слегка касаясь, провожу пальцами по ее шее, и тут происходит нечто: она принимается хихикать прямо мне в рот.

Я отстраняюсь, и ее хихиканье превращается в хохот, смешинка перескакивает на меня, и я тоже начинаю хохотать. Она права. Это смешно. Смешно целоваться с тем, с кем ты постоянно играешь в итальянских мафиози.

Она крепко сжимает мне руку.

– Кармайн, ты классный. Я целую ее в макушку.

– Нет, Кармайн, это ты классный.

Мы еще некоторое время сидим ванне, наслаждаясь обществом друг друга. Потом я говорю:

– Значит, ты думаешь, что у Кэссиди с Маркусом это надолго?

– Кажется, ты говорил, что это все в прошлом?

– Говорил. Мне просто интересно, долго ли они продержатся, вот и все.

– А знаешь что? – говорит она. – Я бы не стала тратить время на такие размышления. Нам обоим нужно найти кого-то совершенно нового.

– Ну, у тебя с этим проблем не будет. За исключением одной: парней, достойных тебя, нет.

– Ага, конечно.

– Нет, я серьезно. Ты веселая, ты личность, в тебе много душевных сил. Разве есть парень, который сравнится с тобой?

– Ты прав. – Она смеется. – Зато я могу дать какому-нибудь из них шанс.

– Что с нами случилось? Мы с тобой так здорово ладим. Почему мы не вместе?

– Ой, ты же не хочешь пройти через все это еще раз, правда?

– Мне просто интересно. Я оказался в полной заднице, снова без девушки. Было бы полезно просто для интереса понять, что с нами произошло. Что изменилось?

Она на минуту задумывается.

– Вряд ли что-то изменилось. Такие вещи не меняются. Мы просто остаемся такими же, как были тогда, понимаешь?

– Не очень.

– Мы всегда были больше друзьями, чем парой. Даже занимаясь сексом, мы придуривались, как друзья.

– А разве было плохо?

– Нет, было хорошо. Было весело. Я знаю, девчонки постоянно ноют, что хотят иметь парня, который стал бы для них лучшим другом, но где-то в глубине души мы хотим чего-то большего.

– Большего? Ясно, в этом все дело. На этом «большем» я и зависаю.

– Ты рано или поздно справишься с этой проблемой. Тебе просто нужно найти девушку, которая поможет тебе ее преодолеть. Полную противоположность Кэссиди.

– Я пытался. Я пригласил на свидание Уитни Стоув.

– Гонишь! – Она отстраняется и смотрит мне в лицо. – Ты пригласил Уитни Стоув?

– Ну, мне это казалось хорошей идеей. У нее шикарные ноги.

– Но она из тех, у которых весь день распланирован по секундам. Как тебе удалось влезть в ее график? Она бы тебя водила на поводке, как собачку.

– Да, думаю, идея была идиотской.

– Подожди. Ты обязательно встретишь кого-нибудь. Встретишь совершенно неожиданно, и ты будешь нужен этому человеку именно таким, какой ты есть.

– Ты так считаешь?

– Уверена. Кроме того, ты и сам нуждаешься в ком-то, кого можно было бы хоть изредка обыгрывать в пинг-понг.

– Кармайн, ты рвешь мне яйца.

– Нет, это ты рвешь мне яйца.

– Забудь об этом.

– Нет, это ты забудь об этом.

Уверен, многие уже устали бы от этих итальянских мафиози, но только не мы.

– Итак, – говорю я. – Как ты думаешь, Кармайн, а не стоит ли нам вернуться на вечеринку и всколыхнуть это стоячее болото нашими мокрыми вечерними туалетами?

Она под водой пожимает мне коленку.

– Отличная идея, Кармайн.

– О-ля-ля!

Глава 38

Не везет, так не везет. Последний на этот день урок окончен, я уже на парковке, в двух рядах от своей машины, сулящей безопасность, и тут появляется Кристал Криттенбринк и движется прямо на меня. Что мне делать, бежать от нее? Это будет слишком странно даже для меня.

– Саттер Кили, я хочу поговорить с тобой. – Ее маленькие черные глазки превращаются в щелочки, а крохотный, с монетку, ротик сжимается до размеров булавочной головки. У нее на блузке причудливый меховой воротник, очевидно, из лося. – Я хочу знать, кем ты себя считаешь?

– Хм, королем Мексики?

Она останавливается в дюйме от меня.

– Эйми рассказала мне о твоей маленькой вечеринке у озера.

– Ага, было весело.

– И как ты избегаешь ее.

– Я никого не избегаю. Меня на семьдесят два часа приковала к постели слоновья болезнь.

– Даже не думай превращать все это в шутку.

– Послушай, я ничего не превращаю в шутку. Я никого не избегаю. Кроме того, это не твое дело, так что слезай с моей шеи.

– Ха, так я и знала.

– Что знала?

– Я объясняла Эйми, как ей следует себя вести с тобой, и она сказала мне то же самое – чтобы я слезала с ее шеи. Я сразу поняла, что она этого от тебя нахваталась.

– Так и сказала? Умничка моя. – Вынужден признать, что меня охватывает чувство гордости за то, что Эйми воспользовалась моим советом, как противостоять людям.

Но Кристал не унимается:

– Нет, не умничка. Эйми не подлая. Она милая девушка и не нуждается в том, чтобы ты шарился вокруг нее, как гиена, а потом, не получив, что хотел, тайком бежал прочь.

– Как гиена? Кажется, ты пересмотрела «Энимал плэнет».

– Не знаю, как еще это можно назвать. Прошло почти две недели с той дурацкой вечеринки, а ты хоть раз позвонил ей, позвал на обед? Нет. Ты даже ни разу не поговорил с ней.

– И что? Разве я Повелитель времени? Я не отвечаю за то, как оно идет. Главная проблема Эйми в том, что ты командуешь ею, как будто она твой личный робот. Но я-то не твой робот.

С этими словами я ухожу прочь, причем иду к машине кратчайшим путем. Я уверен, что она стоит на месте и сравнивает меня с каким-нибудь еще обитателем африканских саванн, однако я ее не слышу.

В тот же вечер на работе, пока я вожу шваброй по плиточному полу, слова Кристал четко и ясно звучат у меня в голове. Наверняка она ревнует, ей завидно, что Эйми пользуется мужским вниманием. Однако, как мне ни противно признавать это, в ее словах есть смысл. Я забросил свой проект с Эйми. Ведь изначально идея состояла в том, чтобы вселить в нее уверенность в себе, заставить ее ощутить вкус независимости, а сейчас же она, вероятно, часами сидит и слушает, как Кристал обзывает ее дурой за то, что она пошла со мной на вечеринку.

Если честно, то я скучаю по Эйми. В ней есть что-то притягательное. Оно не большое и дерзкое. Оно маленькое и прохладное, как первый глоток пива в жаркий день. Если бы я последовал совету Шоуни и стал бы искать полную противоположность Кэссиди, я первым делом обратил бы внимание на Эйми Файнки. Она кардинально отличается от Кэссиди, это точно. Одна мысль о том, чтобы встречаться с ней, вызывает у меня смех. Если Шоуни сочла нелепостью то, что я пригласил Уитни Стоув, как она отреагирует на мои свидания с Эйми Файнки?

Но, говорю я себе, мне же будет не в лом приехать к ней после работы, нанести дружеский визит, застать ее врасплох до того, как у нее появится возможность намазать губы помадой. Мы немного побродим по окрестностям. Я ее никуда не буду приглашать, ничего такого. Она просто будет еще одной моей девушкой-другом. И вообще, свидания с ней – это совсем за пределами моего долга.

Вот так я себя убеждаю.

Я подъезжаю к ее дому и вижу, что фургон Файнки припаркован на дорожке, а в самом доме горят все огни. Однако дверь мне открывают не сразу, и открывает младший брат Эйми. Едва увидев меня, он поворачивает голову почти на сто восемьдесят градусов, диким криком зовет сестру и исчезает, а я так и остаюсь стоять на крыльце.

Эйми кричит откуда-то из глубин дома, спрашивая, чего ему надо, и тот отвечает:

– Твой парень пришел! Она ему на это:

– Кто?

– Не знаю, как его зовут. Тот парень, что приходил пару недель назад.

– О, господи, скажи ему, чтобы подождал минутку, я сейчас.

– Сама и говори, – орет Шейн, а потом слышится еще один голос, вероятно, их матери:

– Не вынуждай его ждать на крыльце. Пригласи в дом.

– Заходи! – вопит Шейн.

Децибелы зашкаливают. Кто бы мог подумать, что Эйми в родстве с этой орущей компанией? Открывшееся мне зрелище впечатляет. Мамаша и Рэнди, ее бойфренд, пенсионер-предприниматель с «Ибэй», оба развалились на диване, а ноги закинули на журнальный столик. У мамаши тело похоже на яйцо с воткнутыми в него палочками-ручками и палочками-ножками. Довершает все старомодная стрижка-маллет. Ее ненаглядный Рэнди – это морж в свитере, который ему мал. На его выпирающем брюхе балансирует миска с «Какао Паффс».

– Ты смотришь «Место преступления»? – спрашивает мамаша Файнки, глядя на меня с подозрением, будто я не в себе, если пришел повидаться с ее дочерью. – У нас тринадцать серий в записи. Вот эта серия классная. Запутанная и с приключениями.

– Даже показали отрубленную голову, – встревает Шейн, и я на это говорю:

– Ну, ты, видимо, из тех, кому нравиться смотреть, как отрубают головы. Потом, может, покажут, как кого-нибудь разделывают. Это будет что-то.

Рэнди ничего не говорит, но страдальческим взглядом дает понять, что болтовня мешает ему сосредоточиться на фильме.

Я продолжаю развивать тему ужасов с расчлененкой, но на меня уже никто не обращает внимания.

Наконец из дальней комнаты появляется Эйми. На ней очень милый белый свитер из «Уолл-Марта» – в таком обычно дома не ходят, – а ее волосы все еще наэлектризованы после высокоскоростного расчесывания. К счастью, помады на губах нет.

– Саттер, – говорит она, – не ожидала, что ты придешь.

– Ну, последнее время я был сильно занят, готовился к большому родео с аллигаторами.

– Серьезно, а разве бывает родео с аллигаторами?

– Нет. – Этой девчонке срочно требуется налаживать работу департамента юмора. – Просто в последние несколько дней у меня было много дел. А сегодня я вышел с работы и подумал: «В общем, так: мне плевать, что я занят, но я хочу увидеться с Эйми!»

– Эй! – кричит Рэнди. – Мы тут, между прочим, смотрим кино.

– Нам очень хочется поговорить с твоим другом, – заявляет мамаша, – но давай дождемся окончания серии. Осталось несколько минут.

Во взгляде Эйми отражается самый настоящий ужас. Она, вероятно, опасается, что мамашин перекрестный допрос заставит меня со всех ног бежать к машине и больше никогда не возвращаться. Но раз уж я пришел к ней, я не уйду.

И вот мы стоим под свисающим с кашпо пластиковым растением, и тишину комнаты нарушают только разговоры следственной группы. Проходит пять минут. Все уже, кажется, забыли обо мне, кроме Эйми. Я улыбаюсь ей. Она пожимает плечами. Наконец я предлагаю:

– Давай выпьем колы и съедим чипсов или типа того?

Она отвечает:

– Э-э, давай, сейчас схожу за курткой. Вспомнив пухлое фиолетовое чудище, я говорю, что сейчас слишком тепло для куртки. Она сообщает маме, куда и за чем мы идем, а та лишь кивает. Уверен: скажи Эйми, что мы собираемся колесить по округе и убивать всех и каждого, реакция была бы такой же.

Неважно. Из меня вышел бы отличный матадор: я отвертелся от мамашиного допроса и, что еще лучше, от необходимости придумывать, что сказать Рэнди, этому моржу в потном свитере. В «Митсубиси» меня ждет свобода, а вместе с ней и большая бутылка «7Up».

Глава 39

Эйми спрашивает, куда мы пойдем, и я предлагаю посетить заведение под названием «Марвинз Дайнер». Предлагаю вовсе не потому, что стесняюсь показываться в обществе Эйми и знаю, что кафе Марвина, в отличие от «Соника», не пользуется большой популярностью у школьников. Просто я не в том настроении, чтобы выслушивать остроты всяких козлов, вроде Джейсона Дойла.

Кафе расположено на юго-западной окраине города под радиовышками. Их красные огоньки видны за много миль.

– Знаешь, о чем они мне напоминают? – спрашиваю я у Эйми. – О том месте, где работает папа – здании «Чейз» в центре. Спорим, они примерно такой же высоты. Мой папа работает на верхнем этаже. Он большой начальник.

– Я помню, как ты мне рассказывал об этом. Но знаешь, мне всегда казалось, что там наверху то ли ресторан, то ли клуб.

– Ну, да. Там действительно супер-пупер крутой клуб на самом верху. Я же говорю о верхнем этаже офисов. Там-то и проворачиваются все крупные сделки.

У Марвина мы садимся в угловую кабинку. Это одно из моих любимых кафе. После того как мы с семьей перестали ужинать вместе, я, поверьте, изучил практически все заведения общепита в городе. У Марвина никого не интересует, кто ты такой. Это было бы идеальным местом встреч для тех, кто изменяет своим супругам, будь эта забегаловка уровнем повыше. Мы заказываем большую порцию жареной картошки-чили и две «7Up». В полумраке зала я без труда сдабриваю газировку виски.

Эйми делает глоток и восклицает:

– Ого, крепко! А я спрашиваю:

– Заказать еще газировки?

– Нет. – У нее на глазах выступают слезы. – Все в порядке. Просто замечательно.

Главная прелесть «Марвина» в том, что здесь есть музыкальный автомат с полной подборкой песен Дина Мартина. Я ставлю несколько песен, и мы тихо беседуем. Чтобы придать динамики нашему разговору, я начинаю придумывать истории про других посетителей кафе: про официантку, про чувака, что сидит за стойкой у кассы (очень может быть, что это и есть Марвин), про тоскующего в одиночестве коммивояжера и, самое интересное, про страшную пару в кабинке напротив.

Я объясняю Эйми, как я пришел к выводу, что их отношения исчерпали себя. Они по правде люто ненавидят друг друга, но вынуждены быть вместе, потому что прикончили ее бывшего муженька ради его трехсотдолларовой страховки. И теперь, когда она злится, она хлещет его по лопаткам автомобильным «дворником», а он такая тряпка, что не дает ей сдачи и поэтому медленно травит ее, подсыпая ей в утреннюю овсянку содержимое кошачьего лотка.

Вместо того чтобы посмеяться над этим, Эйми говорит:

– Мне кажется, ты не очень высокого мнения о браке, да?

– Тут дело не в браке, – возражаю я, – а в том, что семейная жизнь – это навсегда. Это понятие никак не укладывается у меня в голове.

– У меня укладывается.

– Серьезно? Но ведь брак твоих родителей распался?

Она ставит на стол стакан и смотрит на одинокого коммивояжера.

– Мой папа умер.

– Прости.

– Все в порядке. Это было очень давно.

– А что случилось? – Иногда моя тактичность берет отпуск. Сегодня она отправилась, должно быть, в Кувейт или куда подальше.

– Мой отец был действительно хорошим человеком. Очень любил животных, защищал их права. А еще он был очень умным. Ради удовольствия читал книги по физике, Аристотеля и все такое прочее. Любил Ван Гога. Он часто читал мне вслух, и я думала, что лучше этого нет ничего в мире. Но у него была одна проблема.

Она замолкает, и я говорю:

– Мне ты можешь рассказать. Я никогда никого не осуждаю.

Она принимается нервно накручивать прядь волос на указательный палец, но потом все же продолжает:

– В общем, дело в том, что он пристрастился нюхать бензин. Он держал канистры в сарае за нашим старым домом.

Я думаю: «О, господи, этот чувак подорвал себя!» Я представляю, как он, надышавшись бензином, прикуривает сигарету и – кабум! Но оказывается, что все было не так.

Выясняется, что пары бензина поражают сосуды головного мозга, и однажды Эмбит, старшая сестра Эйми, пришла домой и обнаружила его лежащим у двери сарая, холодного, как черенок от лопаты. Аневризма.

Я говорю:

– Господи, какая жестокая смерть. Я видел такое по телику. Я имею в виду не бензин, а аневризму.

– Да. – Она делает большой глоток из своего стакана и на этот раз даже не морщится. – Но у меня, когда я выйду замуж, все будет по-другому. Я все обдумала. И ты должен обдумать. Нельзя начинать что-то вслепую.

Я знаю, что вести разговоры о семейной жизни с девчонками нельзя, но сейчас я хочу как можно дальше отодвинуть от нас эту историю с нюханьем бензина и умершим отцом, поэтому прошу ее рассказать мне, каково ее видение брака.

– Ну, когда я выйду замуж, мы будем жить на ранчо.

– Ясно. А ты будешь работать в НАСА.

– Верно. – Она улыбается, радуясь, что я запомнил это.

– А твой парень тоже будет работать в НАСА, астронавтом или бухгалтером?

– О, боже, нет. У нас не обязательно будут общие интересы. Я вообще не верю в то, что муж и жена должны быть похожи. Думаю, значительно лучше, когда они дополняют друг друга. Если они будут жить в разных измерениях, они смогут изменять друг друга.

– Крутая идея.

Этот потенциальный муж представляется мне помесью Питера Паркера из «Человека-паука» и Хана Соло из «Звездных воин», хорошо сдобренной романтикой древних умерших поэтов.

Ранчо – это тоже нечто невероятное, как страна чудес на какой-нибудь фантастической планете. Пурпурные закаты, голубые колокольчики, желтые нарциссы, оранжевая морковь, кристально-чистый ручей, вьющийся по долине, большая красная силосная башня размером с космический корабль. И лошади. Табуны лошадей – рыжих, вороных, аппалузов, пегих – что скачут повсюду и никогда не устают.

Все это выглядит мечтой девятилетней девочки, но что я могу сделать, сказать ей, что все это невыполнимо? Может, сказать: «Послушай, на свете не существует ни летающих тарелок, ни марсиан, ни Санта-Клаусов, и шанс, что ты когда-нибудь приземлишься на ранчо или под бок к такому мужу, равен нулю»? Я не люблю рушить мечты. Реальный мир и без меня справится с этим.

Кроме того, не важно, насколько все это реально. Мечты никогда не сбываются. Они не что иное, как спасательные круги, за которые хватается тонущий. Жизнь – это океан, и все в нем цепляются за какую-нибудь мечту и так плывут дальше. Я плыву сам, по-собачьи, а вот у Эйми спасательный круг – это красота. Мне это нравится. Это понравилось бы каждому, кто бы только мог увидеть, как светится ее лицо, когда она изо всех сил цепляется за свою мечту.

Глава 40

Кажется, мы только пришли, а кафе уже закрывается. Мы покупаем парочку бутылок «7Up» на дорогу и, когда подходим к машине, Эйми разрешает мне разбавить ее газировку виски. Никому из нас не хочется домой, но мы не знаем, куда можно податься вечером буднего дня. К тому же для подростков существует комендантский час, и мы не можем это игнорировать.

Так что мы паркуемся перед ее домом, болтаем и пьем. Свет в доме сейчас выключен. Я рассказываю ей историю про развод родителей, и про появление Гича, и про пластику груди, которую сделала себе моя сестрица, и про Кевина, который называет себя Кивином. Я впервые вижу, чтобы меня так внимательно слушали. Как будто я разливаю редкое и очень дорогое вино, и она следит, чтобы ни одна капля не упала мимо ее бокала.

Кэссиди никогда так не делала. Она всегда слушала меня с легкой усмешкой на лице и изогнутой бровью, как будто считала, что все, что я говорю, присказка, а интересное – впереди.

Наконец в моем повествовании наступает перерыв, который может представлять опасность в разговоре с девчонкой.

– Кстати, – говорит Эйми, и вид у нее такой, будто она собирается впервые в жизни прыгнуть в воду с утеса, – ты говорил серьезно, когда мы ехали домой с той вечеринки на прошлой неделе?

Ого!

– Не знаю, – отвечаю я. – Мы говорили о многом, а я был немножечко пьян. Сказать честно, я плохо помню, что говорил.

– Так что-то ты помнишь?

– Не все. Но я уверен, что говорил серьезно, что бы ни говорил. Я всегда честен, когда пьян.

Она делает глоток виски.

– Ты помнишь, как приглашал меня на бал выпускников?

– А, это. Конечно. Это я помню. Смеешься что ли? О таком я бы не забыл.

Пауза, а потом она выдает:

– Значит, ты все еще хочешь пойти? Я в том смысле, что мы были пьяны и все такое, так что, если ты не хочешь, я пойму.

Она не смотрит на меня. Ее спасательный круг уплыл, и она барахтается в океане.

– Да, – отвечаю я. – О чем ты говоришь? Естественно, хочу. Я бы не приглашал тебя, если бы не хотел.

– Серьезно? – Когда она поворачивается ко мне, и я вижу робкую улыбку на ее лице, у меня исчезают любые сомнения.

– Конечно. Иди сюда. – Я кладу руку ей на плечи и наклоняюсь, чтобы поцеловать. Я настроен на короткий поцелуй – на чмок, – чтобы показать ей, что я не шучу насчет бала, но она готова к большему.

Я не знаю. Я испытываю странные ощущения, когда она прижимается ко мне. Ужасно доверчиво.

Как будто во мне есть что-то важное, без чего она не сможет жить.

Я снимаю с нее очки, кладу их на приборную панель и в следующее мгновение обнаруживаю, что мои руки сами лезут к ней под свитер, гладят ее по спине. Она вздыхает, когда я целую ее в шею, а когда я кончиком языка провожу по ее уху, по ее телу пробегает волна трепета.

Она отстраняется, и я жду, что сейчас она скажет мне, что я слишком спешу, но говорит она совсем другое.

– Саттер… – Она не решается поднять свой взгляд выше моего подбородка.

– В чем дело?

– Ни в чем. Просто я хотела спросить: это значит, что теперь мы пара?

Вопрос застает меня врасплох.

– А ты как думаешь? – спрашиваю я, чтобы выиграть время. Ведь это именно то, чего я всячески избегал.

– Не знаю, – отвечает она. – У меня никогда раньше не было парня.

– Ну, а теперь есть. – Слова слетают с моего языка легко, как будто я целый месяц готовился их сказать, но что я могу поделать? Девчонке нужно услышать их, и, если честно, мне очень приятно их произносить.

– Серьезно? Ты хочешь, чтобы я была… твоей настоящей девушкой?

Я мог бы пошутить насчет фальшивых девушек, надувных кукол с пластиковыми волосами и приоткрытыми ртами, но сейчас не время.

– Именно. Моей на сто процентов настоящей аутентичной девушкой. Если сама захочешь.

– Да, – отвечает она, – хочу. – И приникает к моим губам. Несомненно, я мог бы снять с нее джинсы и сделать с ней все здесь и сейчас, но это было бы неправильно, во всяком случае, с Эйми.

Кроме того, когда я поворачиваюсь, чтобы сесть поудобнее, я случайно задеваю клаксон, и через пять секунд в доме загорается свет. Спустя еще десять на крыльце появляется ее мамаша и стоит руки в боки.

Эйми отбрасывает выбившуюся прядь волос. Она напоминает мне девочку, пробудившуюся от чудесного сна.

– Завтра пообедаем? – спрашивает она.

– Я буду на месте.

Глава 41

И знаете что? На следующий день я действительно на месте. Минута в минуту. И в пятницу вечером я появляюсь на свидании вовремя. И в субботу днем я приезжаю в назначенное время, чтобы ехать в кино. Естественно, Рикки лишается дара речи от такого развития событий.

– Послушай, чувак, – говорит он, – что ты делаешь? Я предупреждал, что эта девчонка на тебя западет. У тебя нет силы воли? Ты что, не мог устоять, сказать, что ты ей только друг, или благодетель, или еще что-нибудь?

– Эй, а тебе не приходило в голову, что она, возможно, нравится мне?

– Нет.

– Ну, значит, ты ее не разглядел. Ее можно разглядеть только после того, как немного поговоришь с ней. У нее чистое сердце. Кроме того, я просто даю ей возможность приобрести кое-какой опыт в общении с парнями. В том смысле, что максимум через месяц она устанет от меня и решит, что ей гораздо лучше с каким-нибудь первым тромбоном в школьном оркестре.

– А если не устанет?

– Это же я. Ты знаешь хоть одну девчонку, которая не устала бы от общения со мной?

Он качает головой.

– Вынужден признать, что в этом есть смысл. Хотя, кто знает, может, она хорошо повлияет на тебя.

– Ага, как же.

Я вообще не понимаю, чем Рикки недоволен. В последнее время после его знакомства с Бетани, мы вообще редко видимся. После той недоделанной вечеринки в мотеле он меня никуда с собой не берет. Естественно, у меня есть другие приятели, и последние две недели я разграничиваю свое общение: пятницы провожу с Эйми, а по субботам тусуюсь с Коди Дэннисом и Броуди Муром. Я даже пустился в загул с шайкой Джереми Хольтца, но вынужден был покинуть сцену, когда им вздумалось устроить налет на Епископальную церковь.

После этого я задался вопросом, а почему я вместо этого не встретился с Эйми. Я даже представил, как гуляю с ней в выходные по вечерам. Очень интересно наблюдать, как она учится быть непринужденной. Дело в том, что она гораздо глубже, чем все эти научно-фантастические книжки, НАСА и коневодческое ранчо. Между прочим, у нас даже есть кое-что общее.

Во-первых, старая музыка нам обоим нравится больше, чем тот мусор, что крутят на радио. Я верный поклонник Дина Мартина, а Эйми нравится музыка хиппи шестидесятых. У нее есть весь саунд-трек к фильму «Вудсток». Она напевает мне песню шестидесятых под названием «Куда исчезли все цветы», и, хотя ее голос слабоват, она закрывает глаза и пропускает мелодию прямо через сердце. А такое нужно ценить. Две с половиной минуты я чувствую себя практически настоящим хиппи.

Она очень отличается от других девчонок, с которыми я встречался. Она не устает от моих историй и шуток и не рассчитывает, что я научусь читать ее мысли. Она не требует, чтобы я лучше одевался, или подкрашивал пряди волос, или становился серьезным. Я для нее не стильный аксессуар. Я для нее жизненная необходимость. Тот, кто открывает ее кокон. Она не стремиться изменить меня, ей нужно, чтобы я изменил ее. Во всяком случае, до тех пор, пока крылья ее маленьких бабочек не окрепнут для полета.

А еще кто бы мог подумать, что этот очкарик ростом пять футов и три дюйма может так бухать. Выясняется, что виски – это не ее, зато она может запросто высосать огромное количество кулера. Я беру инициативу на себя и покупаю ей бутылку водки «Грей гуз» с лимоном и смешиваю ее с яблочно-клюквенным соком, на что она восклицает:

– Ого! Это нечто! Ничего вкуснее не пила!

Как-то во второй половине дня мы заходим в гастроном, предварительно приняв немалую дозу на грудь, и кого, как вы думаете, там видим? Кристал Криттенбринк! Мы бродим по отделу «мусорной» еды, в каньоне из шоколадных батончиков и кокосовых шариков, и Кристал говорит:

– Эйми, разве ты не видела табличку на входной двери? Сюда запрещено приходить с домашними животными.

Естественно, она имеет в виду меня. Это старая шутка, и я не настроен обращать на нее внимание, но тут Эйми заявляет:

– Ах, Кристал, разве тебя не предупреждали, что если ты съешь еще одну коробку «Динь-дон»[36], твоя жирная задница треснет?

Ну, это не самый оригинальный вариант подкола, но все равно его следует считать серьезным достижением для Эйми.

– Ты пьяна? – спрашивает Кристал, оправившись от изумления – надо же, маленькая робкая Эйми дала ей отпор.

– Да, я выпимши, – гордо отвечает та. – И мое опьянение прекрасно.

Кристал впивается в меня взглядом.

– Потрясающе. Ты, наверное, горд собой. Если ты продолжишь в том же духе, ты, наверное, превратишь ее в такую же непроходимую идиотку, как и ты сам.

Она резко поворачивается и шагает прочь, а Эйми начинает хохотать.

– Смотри, как у нее задница ходит ходуном. Колебания не меньше восьми баллов по шкале Рихтера. А может, и все девять по модифицированной шкале Меркалли.

Она хватает меня за руку, приваливается ко мне и едва не складывается пополам от хохота. Я хохочу вместе с ней, но, если честно, мне немного жаль Кристал. Больно смотреть, как кто-то теряет друга. Она ошибается, считая, будто я хочу изменить Эйми. Если бы я пытался изменить ее, я бы уговорил ее сменить очки на контактные линзы или отказаться от этих футболок с лошадиными мордами.

И еще: я точно не заставлял ее напиваться. Что я могу сделать, если ей нравится? Что тут плохого?

Глава 42

То, что я встречаюсь с Эйми, не значит, что я не могу общаться с другими девчонками. На переменах в коридоре я не таясь болтаю с Анджелой Диас, или с Мэнди Стэнсберри, или еще с кем-нибудь. И, естественно, продолжается наша мафиозная эпопея с Шоуни. В этом ничего такого нет. Мы друзья.

Эйми относится к этому спокойно, но я не уверен, что она сохранила бы хладнокровие, если бы узнала, что по четвергам я общаюсь с Кэссиди. В наших посиделках нет ничего особенного, но я вынужден признать, что у нас с ней более сложные отношения, чем у меня были с другими девчонками. Старое чувство все еще теплится где-то в глубине.

Так как мы с Кэссиди не идем дальше разговоров, можно предположить, что я расскажу об этом Эйми, но я решаю, что ее уверенность в себе пока не готова к такой новости. Нам нет смысла ссориться из-за пустяка. Думаю, и Кэссиди ничего не рассказала Маркусу, но в общении с девчонками основываться на предположениях нельзя.

В одну из пятниц после уроков я выхожу из школы, и тут меня окликает Деррик Рэнсом.

– Эй, Саттер, тебя ищет Маркус.

– Маркус? И зачем я ему?

– Пусть он сам скажет.

Мне не нравится выражение на лице Деррика. Уж слишком оно радостное, такое, что почти злорадное.

– Ну, – говорю я и не останавливаясь иду к парковке, – ему придется потрудиться, чтобы найти меня.

– Почему?

– А я вчера уехал в Лихтенштейн.

Обычно я не размышляю над тем, что зло может сцапать меня своими черными скрюченными лапами, но в тот день на работе я не могу не думать о Маркусе. Неужели он все же узнал, как мы с Кэссиди пили в четверг? Или, что еще хуже, неужели у Кэссиди хватило ума рассказать ему о том разе, когда у нас едва не дошло до секса? Оба варианта Саттермену не сулят ничего хорошего.

Я видел, что происходит, когда ревность отравляет душу. Сразу вспоминается Денвер Куигли. Ему достаточно увидеть, как Алиса Норман болтает с каким-нибудь чуваком, и он уже надирает тому задницу. До Алисы, когда мы были в средних классах, он едва не прикончил Кертиса Филдса за прогулку с Дон Уомсли по Двенадцатой улице. А ведь Куигли не встречался с Дон и недели. Я имею в виду, эта девчонка выбрасывала парней, как использованные тампоны. В этом весь Куигли, он накидывается, как разъяренная горилла, даже на тех, кто недавно был ему другом.

Складывая рубашки, я в голове прокручиваю фильм, в котором я играю главную роль Саттера Дикаря Кили, чемпиона мира по кикбоксингу. В этом фильме я пружинисто двигаюсь по рингу, уворачиваясь от ударов, и с быстротой гепарда наношу Маркусу жестокий удар в челюсть – кииииии-я!

Но это не помогает. Я никогда в жизни не ходил на занятия по кикбоксингу, а Маркус такой высокий, что мне придется напрягаться изо всех сил, чтобы нанести удар куда-нибудь повыше пряжки ремня.

Всего этого достаточно, чтобы привести в уныние даже меня, а я никогда не унываю. Этим я всегда гордился. Носил это качество, как почетную медаль Конгресса. Но в последнее время… не знаю… не понятно это… та же темная трещина, что появилась у меня, когда Кэссиди рассказала мне, чего она хочет от меня, а я не обратил на ее слова внимания, иногда доползает и до желудка. Только сейчас я скорее чувствую себя так, будто проспал, когда высшая сущность рассказывала мне, что я должен делать со своей жизнью, а сейчас уже поздно спрашивать, о чем была речь.

Время от времени над дверью звякает колокольчик, и я каждый раз резко поворачиваю голову – ничего не могу с собой поделать, – чтобы посмотреть, кто пришел. После третьего раза Боб спрашивает, не жду ли я кого, и я говорю ему правду ему и разъясняю ситуацию.

– Значит, я плохой, если захотел погулять с моей бывшей девушкой? – спрашиваю я. – Неужели мне за это полагается в глаз?

Боб задумывается на секунду. Вам бы он понравился. Он относится к людям так, словно их жизнь что-то значит, словно человек стоит того, чтобы ради него напрячь извилины.

– Нет, – отвечает он. – Ты, Саттер, не плохой. Ты хороший парень. Но ты плохо уяснил для себя понятие последствий.

Я вынужден признать, что он прав. Но я и носил это всегда как почетную медаль Конгресса.

После половины восьмого колокольчик перестает звонить – еще один долгий вечер, – однако перед самым закрытием на парковку заезжает машина. Фары выключаются, но из нее никто не выходит. Что это за машина, не «Таурус» ли Маркуса, я из магазина определить не могу.

В восемь мы запираем двери и выключаем свет. Машина все еще там. Обычно я ухожу первым, а Боб остается, чтобы заполнить кое-какие бумаги, но сегодня я никуда не спешу.

Боб говорит:

– Если хочешь, я выйду с тобой.

Этот вариант не для меня, он, скорее, для первоклашек. Однако было бы неплохо, если ли бы он понаблюдал из окна, чтобы успеть предотвратить неприятности до того, как Маркус начнет размахивать кулаками.

– Ладно, – говорит он. – Шаркни ногой, если тебе понадобится, чтобы я вышел. Если все в порядке, просто помаши рукой.

Глава 43

Ничего не происходит, пока я иду к своей машине. Но когда подхожу – вот он, Маркус, выцарапывается из своего «Тауруса».

– Эй, Саттер, на пару слов.

– Э-э, конечно, только у меня мало времени. Через тридцать секунд я должен быть на большом полицейском банкете. Если опоздаю, за мной пришлют машину.

Ни тени улыбки.

Чтобы слегка разрядить атмосферу, я с беспечным видом приваливаюсь к боку машины. Маркус не следует моему примеру, он возвышается надо мной, на несколько опасных дюймов вторгаясь в мое личное пространство.

– Что у вас с Кэссиди? – Маркус не любит ходить вокруг да около.

– В каком смысле?

Я думаю: «Черт, мы с Кэссиди даже не дошли до секса, а у меня уже проблемы».

– Я слышал, ты у меня за спиной встречался с ней по четвергам.

Выяснять, откуда он это узнал, – сейчас это плохая тактика, поэтому я говорю:

– Ага, мы просто гуляем. Мы же друзья, знаешь ли.

– Знаю. Мне только интересно, насколько близкие.

Боб все еще стоит у окна, но я пока не разобрался в ситуации, чтобы подать ему какой-то сигнал – ногой или рукой.

Я смотрю Маркусу прямо в глаза.

– Мы с ней добрые друзья, чувак. Наша дружба крепка. И то, что у нас с ней нет отношений, ничего не меняет.

Он отводит глаза, и мне вдруг открывается истина. Он приехал сюда не для того, чтобы прикончить меня. Он здесь, потому что ему больно. Неуверенность в себе поразила могущественного Маркуса Уэста в самое сердце. Неожиданно вся ревность улетучивается, и я понимаю, что сейчас ситуацией владею я. Я могу либо вонзить нож поглубже ему в сердце, либо вытащить его. Я в своем репертуаре: выбираю второе.

– Послушай, Маркус, мы с Кэссиди всегда будем дружить. Тут такое дело: мы с ней друзья, но встречаюсь я с другой.

– Да, но все знают, что ты бросил бы Эйми Файнки, если бы мог вернуться к Кэссиди.

– Может, кто-то так и думает, – говорю я, немало раздосадованный, – но все это потому, что они не знают Эйми. Она моя девушка, а Кэссиди твоя. Дело закрыто.

– Не знаю. – Его голос – приятный баритон – дрожит. Я не верю своим глазам: он вот-вот расплачется.

– Именно так и обстоят дела, – уверяю я его. Разве можно раздражаться на того, кто так жалобно смотрит тебе в лицо? – Послушай, между мной и Кэссиди ничего нет, мы просто приятно проводим время вместе, выпускаем пар. – Ясно, я не упомянул о том, что мы с тоской вспоминаем былые дни.

Маркус смотрит на свои руки, нервно теребя ключи от машины.

– В этом-то и проблема. Зачем ей другой парень, чтобы приятно провести время? Почему не со мной? Я хочу быть тем, с кем ей весело.

Я поворачиваюсь к Бобу и машу ему рукой.

– Послушай, Маркус, ты и в самом деле можешь быть этим парнем. Ну, в том смысле, что нет причины, почему она не может хорошо проводить время и с тобой, и со мной, с нами обоими, но по-разному.

Он качает головой.

– Нет, чувак, я знаю себя, от меня мало веселья. А ей оно нужно, я это понял по тому, как она говорит о тебе. Только я не знаю, как развеселить ее. Я не умею шутить, как ты.

Все это слишком не понятно. Маркус всегда казался таким выдержанным и хладнокровным. А сейчас он бичует себя из-за того, что не умеет веселить. Видите, что делает с человеком любовь?

Я говорю:

– Эй, ты же Маркус Уэст. Ты же крутой, у тебя авторитет. Ты созидатель. Ты не лелеешь мечты, ты воплощаешь их в жизнь. Если бы целое поколение было бы таким, как ты, возможно, мы бы и в самом деле изменили мир.

– Но это был бы скучный мир.

– Ты не скучный, Маркус. Ты интересный человек. У тебя есть свое мнение, у тебя есть цель и все такое. И я вижу, что ты сходишь с ума по Кэссиди, верно?

– Верно, чувак. Я правда схожу по ней с ума.

Мое сердце кровоточит от жалости к этому парню, но стараюсь я ради Кэссиди. Если она расстанется с Маркусом, то может получиться так, что она найдет нечто похуже.

– Послушай, Маркус. – Я бы похлопал его по плечу, но уж слишком он высокий. – Позволь дать тебе совет. Главное, что она на тебя запала. Она сама мне сказала, так что можешь верить, на сто процентов.

– Сама тебе сказала?

– Именно. – Знаете, признавать это больнее, чем я думал, но все это ради высшей цели. – И еще одно. – Меня понесло. – Твои цели ей близки. Раньше она мне душу выматывала всем этим. Но может, тебе стоит слегка притормозить в спасении мира? В том смысле, что наш мир прогнил насквозь со своими войнами, лагерями пыток, взрывами домов и прочим дерьмом, и одних размышлений над этим достаточно, чтобы загнуться от тоски.

– Но моя цель не в этом. – Я впервые вижу столь убежденного человека. Я вообще редко встречал хоть в чем-то убежденных людей среди тех, кому было больше девяти. – Никому в одиночку не под силу изменить мир. Я просто стараюсь вносить свой вклад. Я перенял эту идею от мамы, от моего брата и от той церкви, куда мы ходим. Понимаешь, достаточно начать с какой-то мелочи в собственном мире, и оттуда это само будет распространяться. Вот в этом и состоит моя цель.

– Ну, для таких, как Кэссиди, кто больше привык говорить на эту тему, чем по-настоящему заниматься этим, это, возможно, перебор.

– Я думал, ей нравится. Хотя она не обязана делать то же, что и я. Сказать по правде, я и сам иногда устаю. Все это сильно давит на меня. Временами мне кажется, что во мне вот-вот лопнет натянутая струна, но я не считаю это веской причиной, чтобы бросать свое дело.

– Ну, так скажи ей об этом. Не изображай из себя мачо, который отказывается делиться со своей девушкой проблемами. Сядь с ней рядышком и поговори, изложи все как есть. И еще: не планируй все на далекое будущее – пусть все идет своим чередом. К тому же, можно время от времени позволять себе выпить пива или даже виски – это не повредит.

– Я не пью.

– Это просто совет.

Он секунду изучающе смотрит на меня.

– Знаешь, Саттер, я благодарен тебе за этот разговор. Это великодушно с твоей стороны. Наверное, я, как некоторые другие парни, считал тебя клоуном, но ты совсем не такой. Даже близко не стоишь.

– Эй, минутку. Кто это считает меня клоуном?

– Это так, к слову. В тебе есть гораздо больше, чем можно подумать, ты просто не показываешь этого. У тебя есть душа, друг.

– О, да, еще как есть. У меня душа огромная, как пропасть.

– Знаешь, что? Спорим, ты сам мог бы менять мир, если бы приложил к этому мозги.

– Предоставляю эту миссию тебе. У тебя все под контролем. – Я протягиваю руку, и он с радостью жмет ее. Он снова прежний Маркус Уэст.

– Почему бы тебе не поехать к Кэссиди? – спрашиваю я. – Уверен, она была бы рада тебя видеть.

Он улыбается.

– Наверное, я так и сделаю. Еще раз спасибо. Ты отличный парень.

Он подходит к «Таурусу» и, складываясь, садится в машину. В окне снова появляется Боб. Нет, он правда, классный парень! Я еще раз машу ему, давая понять, что все в порядке. На сегодня пронесло.

По дороге домой я поневоле прокручиваю в голове разговор. Тут двух мнений быть не может: я вручил ему ключи от Кэссиди. Во всяком случае, месяца на два. Такой срок я даю их отношениям, прежде чем они рухнут под тяжестью безграничной искренности Маркуса.

Глава 44

Эйми все еще не устает от меня, и я не могу сказать, что это плохо. Мне и в самом деле нравится встречаться с ней. Она поддерживает любые мои затеи. Проблема в том, что теперь, когда тайна о наших четверговых встречах с Кэссиди вылезла наружу, я должен объясниться с Эйми до того, как ей кто-нибудь настучит на меня. Кристал Криттенбринк будет только счастлива пересказать ей эту новость.

Обед кажется мне самым подходящим моментом, чтобы заговорить на эту тему. Гораздо легче удержать ссору под контролем в переполненном «Макдональдсе», чем когда мы наедине дома. Естественно, Эйми никогда не давала мне повода думать, что она из тех, кто любит закатывать истерики, но я все равно настороже: никогда не знаешь, что может случиться.

Оказывается, я самый настоящий гений. Я начинаю с того, что рассказываю о нашем разговоре с Маркусом, как я убедил его в том, что Кэссиди к нему неравнодушна. Потом я как бы между прочим замечаю, что Кэссиди очень хорошо отзывалась о ней, когда мы по четвергам встречались с ней, чтобы выпить. И ведь это правда: Кэссиди действительно говорила, что Эйми – абсолютная лапочка. Однако «четверги» не ускользают от вниманий Эйми.

– А я думала, что по четвергам ты работаешь, – говорит она.

– Раньше работал, сейчас – нет. Никогда, знаешь ли, не помешает подкрепиться перед следующим рабочим днем.

Она смотрит на свой бургер.

– И куда вы с ней ходите пить?

– Никуда. Мы, в основном, болтаемся в патио.

– У нее дома?

– Ага. Между прочим, мы обсуждали двойное свидание – ты, я, Кэссиди и Маркус. – Может, это и не совсем правда, но это вполне можно было бы организовать, и это возвращает разговор на безопасную почву. – Как насчет этого? Тебе не кажется, что оно того стоит?

– Хм, конечно, было бы здорово.

– Ну и замечательно. Хочешь моей картошки?

– Давай.

И на этом все. Ни обвинений, ни слез, ни сцен. Все спокойно. Пока.

Естественно, эмоций могло бы быть больше, если бы мы уже переспали, но я мудро уклонился от этого, чтобы не усугублять ситуацию, когда настанет конец. Ограничился старыми добрыми поцелуями с объятиями. Думаю, мы никогда не зайдем настолько далеко, так как постоянно существует угроза, что в любую минуту нас могут застукать: либо ее мамаша зайдет, либо этот морж Рэнди.

Видите ли, я согласен с тем, что говорит Кэссиди: стоит тебе переспать с кем-то, и ты уже связан с этим человеком астральной нитью. Я не спец в вопросах астрала, но в этом точно что-то есть. И я не хочу, чтобы Эйми запуталась в этих липких нитях, когда придет время сказать Саттермену «адьес».

Это нелегко. Я считал до миллиона, перечислял президентов и мысленно пересматривал «Тупой и еще тупее», чтобы не давать воли желаниям, когда мы с Эйми обнимались и целовались. Да, я говорил Рикки, что из нее никогда не получится сексапильная девчонка, но тело-то не лжет. Голова лжет, а тело нет. Об этом свидетельствует мой член, который никак не опускается, пока я еду от нее домой.

Однако главное мое испытание еще впереди. Всего через пару дней после нашего разговора о Кэссиди в «Макдональдсе» Эйми сообщает, что ее младший брат ночует у приятеля, а мама с Рэнди на всю ночь едут в индейское казино, и сшибает меня с ног вопросом: не хочу ли я переночевать у нее, чтобы на следующее утро помочь ей развезти газеты.

Возможно, то, что Эйми высказала свое предложение именно сейчас, простое совпадение, но я не могу не задаться вопросом, а не хочет ли она перевести наши отношения на постельный уровень, как было у нас с Кэссиди? Естественно, то, что мы проведем ночь вместе, еще не значит, что у нас обязательно будет секс, но вот избежать его будет значительно труднее. Хотя вы меня знаете – я всегда готов к испытаниям.

* * *

Знаменательная ночь приближается, и я выдаю маме обычное вранье, что переночую у Рикки. Затем я загружаюсь видео, пиццей, чипсами, сальсой, «Твинкис», виски, «7Up», водкой и клюквенно-яблочным соком. Когда я появляюсь у Эйми, у нее, естественно, тихо играет музыка шестидесятых, горят расставленные по гостиной свечи, поэтому я приступаю к испытанию десятой степени сложности: готовлю ужин.

У нас на выбор три фильма: две комедии и одна мрачная фантастика. Ничего романтического. И абсолютно никакой обнаженки. Мы начинаем с фантастики, и это к лучшему, потому что Эйми объясняет мне суть и у нас нет возможности перевести разговор на отношения. А в этом то и кроется главная опасность, когда ты позволяешь втянуть себя в разговор на тему «А что с нами будет дальше?».

Самое странное, что мне интересен и фильм, и ее комментарии, особенно после того, как она выпивает пару порций водки и принимается выдавать едкие критические замечания. Это один их фильмов о прогнившем обществе ближайшего будущего, где правит тоталитаризм. Одна половина героев похожа на беженцев из панк-рок клуба семидесятых, другая – на космических нацистов. Одна баба без ума от лысой чиксы.

Эйми говорит, что тема проста: прощай индивидуальность, прощай уникальность. Наступает бездушное, однообразное будущее, и семена уже посеяны. Она прочитала тысячу историй на эту тему и просмотрела кучу фильмов. Именно этого и боятся люди, говорит она, потому что считают, что это как смерть, которая окончательно лишает человека индивидуальности.

– Ты тоже думаешь, что смерть именно такая? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает она. – Я думаю, что когда мы умираем, мы не лишаемся индивидуальности, наоборот, наша индивидуальность становится значительно больше. Такой же большой, как вселенная.

– Лучшая новость за целый день, – говорю я, и мы чокаемся и пьем за наши огромные, как вселенная, индивидуальности.

Среди героев из панк-рок клуба есть маленькая девочка с отцом. Кажется, актер, который играет отца, когда-то был суперпопулярным. Грустно смотреть, как кинозвезды стареют. Но это единственный элемент фильма, который кажется Эйми незатасканным. Когда фильм заканчивается, она признается, что этот герой напомнил ей собственного отца, потому что папа с дочкой отлично понимали друг друга, но больше никто их не понимал.

Именно отец привил ей любовь к музыке шестидесятых. Он даже пел для нее. Он еще и читал ей вслух, даже когда она выросла и научилась читать сама. Ему нравился писатель по имени Курт Воннегут и еще один по имени Айзек Азимов. Естественно, они писали в жанре научной фантастики. По вечерам он читал ей по одной главе и объяснял философию, которая стояла за содержанием.

– Он обычно ставил маленькую красную пепельницу на подоконник и выдыхал сигаретный дым в окно, чтобы на меня не попадало. А еще у него была старая, заношенная бейсболка с вензелем «СентЛуис Кардиналс», которую он всегда сдвигал назад, а иногда он так хохотал над прочитанным, что даже не мог читать дальше.

– Мне он нравится, – сказал я.

– Он был мечтателем.

– Это верно. Я люблю слушать, когда люди рассказывают про свои мечты. У моего папы вряд ли была мечта. Он был, как я: для таких парней, как мы, каждая секунда – греза.

– Наверное, он был очень амбициозным, если в конечном счете стал работать на вершине здания «Чейз» и заключать все эти сделки.

– Что?

– Ну, разве не ты говорил мне, что он работает в здании «Чейз»?

– Ах, да, правильно. Я, наверное, отвлекся, вспоминая, каким он был. Да, с ним было весело. Сейчас он превратился в трудоголика.

Она придвигается поближе и кладет руку мне на ногу.

– Может, как-нибудь сходим к нему? Я бы с радостью познакомилась с ним. Как-никак, ты уже знаком с моим семейством, а я с твоим – нет.

– Обязательно.

– Когда?

– Не знаю. Как-нибудь.

– А завтра? Надеюсь, его не надо заранее предупреждать?

– Насчет завтра вряд ли. – Я таращусь в телевизор, хотя фильм давно кончился. – Кроме того, он наверняка засидится в офисе до поздней ночи.

– В воскресенье вечером?

– Я же говорил тебе: он трудоголик.

– Ну, а что если… нагрянуть к нему в офис, сделать сюрприз. Принесем ему остатки пиццы.

– Не лучшая идея.

– Мне всегда хотелось посмотреть на город с высоты этих зданий.

– Черт подери. – Я отодвигаюсь от нее и смотрю ей прямо в лицо. – Да заткнешься ты или нет? Что ты заладила: пошли в гости к твоему отцу, пошли в гости? Не будет этого, ясно?

Она краснеет и съеживается, как будто я ее ударил. Но честное слово, эта девчонка не знает, когда надо остановиться.

– Извини, – говорит она дрожащим голосом.

– Ты все не унималась и не унималась. Пристала, как банный лист. Я не люблю, когда меня достают, знаешь ли.

– Знаю, знаю, это было глупо с моей стороны. Не понимаю, что на меня нашло.

Клянусь, у нее такой вид, будто ей хочется съежиться до размеров микроба и забиться в щель между диванными подушками.

– Эй, – я хлопаю ее по коленке. – Все не так плохо. Вспылил немного, делов-то.

– Нет, я все понимаю. Я веду себя как мама, а я говорила, что никогда не буду вести себя, как она. Но я считаю, что когда твоя семья разваливается, ты тоже портишься. – И она уже шмыгает носом.

– Ничего ты не портишься. Иди сюда. – Я обнимаю ее. – Просто я, понимаешь ли, очень болезненно отношусь к тому, что папа больше времени проводит на работе, чем со мной.

– Прости меня. – Она вытирает слезы о мое плечо. – Я такая дура, что сразу не сообразила.

Эта девчонка все никак не может остановиться со своими извинениями, поэтому я делаю то, что должен. Я целую ее. Целую и целую до тех пор, пока ее слезы не высыхают, и к этому моменту мы уже лежим на диване, а наши руки лезут под одежду друг друга.

– Я так счастлива, что мы встретились, – говорит она мне, а я ей:

– Я тоже, – и слова растворяются в новых поцелуях.

Глава 45

Я целую ее губы, глаза, брови, лоб, уши, шею и даже грудь через ткань ее майки. Мы перекатываемся то на одну сторону, то на другую. Сначала я наверху, потом она, потом мы лежим на боку, а диван такой узкий, что она едва не скатывается на пол. Я крепко хватаю ее и говорю:

– Не бойся, я не дам тебе упасть. А она тихо предлагает:

– Пойдем в мою комнату. Там кровать пошире.

– Конечно, пошли, – отвечаю я, готовя себя к тому, чтобы прокручивать в голове экранную версию «Тупого и еще тупее», считать до миллиона и даже представить во всех деталях процесс препарирования лягушки. В общем, ко всему, что может помешать мне зайти слишком далеко с Эйми. Я в том смысле, что если она расплакалась из-за того, что я велел ей заткнуться, что будет, если ей придется бросить того, кто стал ее первым мужчиной.

Странно лежать на ее кровати посреди всех этих фантастических романов и рисунков, изображающих коммандера Аманду Галлико верхом на лошади. Сначала кажется, что эта комната совсем не располагает к сексу, но на самом деле это не так. Наоборот, в ней царит мега-интимная атмосфера, как будто мы одни в нашей маленькой, причудливой космической капсуле, летящей сквозь вселенную.

– Как же ты мне нравишься, – говорит Эйми между поцелуями. Я уверен: ей хочется сказать «люблю», причем не потому, что она на самом деле любит меня, а потому, что ей хочется сказать именно это. Конечно, она не может. Ведь первым это должен сказать я.

– Ты ужасно, просто ужасно мне нравишься.

– Ты потрясающая, – говорю я. – Ты замечательная.

– Снимем одежду? – предлагает она.

Что мне делать? Ответить «нет»? Ну нет такого интересного фильма, такого большого числа и такой уродливой препарированной лягушки, которые могли бы помешать всему этому.

– Конечно, давай. – Мои губы так близко к ее губам, что кажется, что слова падают в нее, как пенсы – в колодец желаний.

Это всегда самая неловкая стадия. Мне снимать с нее одежду? Ей – с меня? Или каждому раздеваться самостоятельно? Я в том смысле, что кому охота возиться с чужими носками? В общем, мы делаем и так, и эдак.

Я вынужден отказаться от всего, что говорил насчет отсутствия сексапильности у этой девочки. Без дурацких маек с лошадиными мордами и третьесортных мешковатых джинсов ее тело выглядит сказочно. Я говорю не о пышных формах. Главное ее достоинство – это кожа, чистая, гладкая. Она кажется алебастровой в тусклом свете цифровых часов.

– Нагота… На тебе она потрясающе смотрится, – говорю я ей.

Ее руки действуют уверенно, без робости и застенчивости, мои – тоже. Мы с неимоверной скоростью движемся вперед, когда она вдруг садится и говорит:

– Подожди здесь. Я сейчас вернусь.

«Вот черт!» – думаю я. Она что, сдурела? Довела меня до точки невозврата и слиняла? Но она возвращается в комнату и запрыгивает на кровать, в руке у нее презерватив, который она достала из маминой тумбочки.

– От греха подальше, – говорит она. Эта девочка позаботилась обо всем.

Кэссиди всегда нравилось быть сверху, и я это обожал, но с Эйми я решаю использовать старомодную позу. В следующий раз будем извращаться. Сейчас я должен помочь ей распрощаться с невинностью. Я думаю, что это даже к лучшему, что мы делаем это. Она приобретет некоторый опыт с парнем, который уважает ее интересы. Никаких мучений. Только положительные эмоции.

В какой-то момент я смотрю на ее лицо. Ее глаза закрыты, губы что-то неслышно шепчут, на лице какое-то возвышенное выражение, как у молящегося святого. Неожиданно я чувствую, что скорлупа, под которой пряталась моя собственная чистота, начинает отлетать слой за слоем. И чем быстрее мы движемся вперед, тем больше слоев сгорает, и, наконец, наступает волшебный момент, когда остаюсь истинный я, чистый, как ее тело, сияющее и прекрасное.

Глава 46

Мы долго лежим и молчим, и я глажу ее.

– Ты чудо, – говорит она. – Мы как будто слились в единое целое.

Я целую ее в лоб и говорю:

– Спасибо. Наверное, легко показаться чудом тому, для кого это первый раз. – Она ничего на это не говорит, поэтому я спрашиваю: – Ведь для тебя это в первый раз, да? – Ответа нет. – Эйми?

Все же она отвечает:

– Не совсем.

– В каком смысле? Кажется, ты говорила, что у тебя никогда не было парня.

Она опять колеблется, ее глаза закрыты, губы сжаты. Удивительно: мое нутро пронзают странные отрицательные разряды, пока я жду ответа. Похоже, я и в самом деле боюсь того, что она скажет.

– Я не хочу, чтобы ты ненавидел меня. Я целую ее в лоб.

– Этого не случится. Тебя невозможно ненавидеть.

– Обещаешь?

– Вот тебе крест. Клянусь всеми святыми.

– Не надо шутить.

– А я серьезен. Обещаю, что не возненавижу тебя. Она тяжело вздыхает.

– Это произошло случайно, – говорит она. – То есть я ничего не планировала.

– Это ясно. Я никогда ничего не планирую.

– Дело в том, что мы было четырнадцать, и я не знала, что бывает между мальчиком и девочкой, а у нас ночевал сын Рэнди.

– Господи, сын этого моржа Рэнди?

– Да, – извиняющимся тоном тихо говорит она. – Мама постелила ему на диване, и вскоре после того, как все легли, он пришел ко мне и спросил, можно ли ему спать со мной. Он сказал, что диван слишком узкий и у него от него болит спина.

– Боже, это же полнейшая лажа!

– И я решила, что ничего страшного в этом нет. Ведь мы с ним почти родственники. И вот он залезает под одеяло и прижимается ко мне. Он говорит мне, как ему уютно в моей кровати и какое у меня теплое тело, потом начинает рассказывать, что весь ужин наблюдал за мной и любовался, как я ем.

– Он сказал, что ему понравилось, как ты ешь?

– Да. Я лежала на спине, и он положил руку мне на живот, а носом стал тереться о волосы и говорить, какая я красивая. Я просто закрыла глаза и пыталась успокоить бешено бьющееся сердце, но ничего не получалось. Раньше никто мною не интересовался, и мне казалось, что я на самом деле ему интересна.

– Не сомневаюсь в этом. Он сморщилась.

– Нет, я его не интересовала. В том смысле, что как человек. Он делал все это только ради одного. А я не сообразила. Действительно, чем четырнадцатилетняя девчонка может заинтересовать двадцатилетнего парня?

– Да ну на! Ему было двадцать? Вот извращенец!

– Ну, а мне тогда казалось, что взрослый парень увидел во мне то, что не могут разглядеть мальчишки из школы. Что вообще никто не может разглядеть. Он, в общем, уверял, что любит меня, а я не слышала этих слов с тех пор, как умер папа. Ощущение было потрясающим, я чувствовала себя Спящей красавицей, которая пробудилась от поцелуя. Но я не знала, что делать, поэтому просто лежала и позволяла ему все делать самому. Когда я заплакала, он рукой зажал мне рот. Потом, когда все закончилось, он вернулся на диван, а за завтраком даже не взглянул на меня. С тех пор он больше никогда к нам не приезжал. Думаю, сейчас он живет в Колорадо.

– Этот тип – подонок из подонков. Не верится, что после этого твоя мать продолжает жить с Рэнди.

– Я ей ничего не рассказала.

– Что? Зря. Это же изнасилование несовершеннолетней, и по закону за него грозит срок.

– Я вообще никому не рассказывала.

– Даже Кристал Криттенбринк?

– Да. Только тебе.

Мы оба лежим и молчим. Я не знаю, что говорить после такого признания. Через некоторое время я чувствую, как по моему плечу текут слезы.

– Не плачь, – говорю я ей.

– Я, наверное, тебе противна, – говорит она.

– Ничего ты мне не противна. Почему ты так решила?

– Тебе даже не хочется разговаривать со мной. Я глажу ее по голове.

– Я размышляю. Есть нечто, что я тебе не рассказывал, да и никому тоже. Но ты, как и я, должна пообещать, что не возненавидишь меня. – Она обещает. – Помнишь, я говорил, что мой отец работает на верхнем этаже «Чейза»?

– Ага.

– Ну вот, я врал. Я с младших классов всем вру насчет этого. Даже Рикки. Правда в том, что я не знаю, где мой отец. После того как мама вышибла его, он просто исчез. И я стал воображать, будто он превратился в крупного бизнесмена. Я так увлекся, что почти сам поверил в это, так что, возможно, это не полная ложь, а только наполовину.

– И от него больше не было никаких вестей?

– Давным-давно я получил открытку на день рождения – думаю, что от него. В сущности, моя мама вышвырнула его прочь, а теперь она бы с радостью вышвырнула меня. Но так уж устроен мир. Все в нем расходный материал.

Она обнимает меня за талию и кладет голову мне на грудь.

– Не переживай, – говорит, – я никогда не вышвырну тебя.

Глава 47

У девчонок неправильное представление о том, как у парней складываются отношения друг с другом. Похоже, они думают, будто мы только делаем, что говорим о спорте и порнухе, рассказываем пошлые анекдоты и хвастаемся своими подвигами на сексуальном фронте. Или врем о своих победах. Да, действительно, часть из этого правда, но если у тебя есть лучший друг, от него у тебя нет тайн. С ним ты можешь открыть все двери. Ну, может, кроме одной. Я никому не могу рассказать историю об Эйми и сыне моржа Рэнди.

Когда я рассказываю Рикки о том, что переспал с Эйми, я, поверьте, ни капельки не хвастаюсь. Хвастовство – это удел тех, у кого плохо стоит. Однако меня ждет разочарование: Рикки воспринимает мой рассказ совсем не так, как раньше.

– Эй, чувак, – говорит он, – кажется, ты уверял меня, что до этого у вас с ней не дойдет. Я думал, ты не будешь настолько углублять ваши отношения. Значит, ты теперь трахаешь ее?

– Все совсем не так, – возражаю я. – Это не трах.

– Серьезно? Ну, я расскажу, как все это видится мне. Такое впечатление, что ты из тех кидал, которые охотятся на слабых. Из таких, которые обещают столетней слепой бабке перекрыть крышу, а потом сваливают с деньгами. Ты такой же. Снял сливки с этой девчонки – и ищи ветра в поле. Это подло, чувак.

Я говорю, что все совсем не так. Я рассказываю ему о чистоте, как она напоминала святую за молитвой, а он отвечает:

– Да-да, конечно. Тебе просто хочется верить, что она именно так и выглядела. Это игра твоего воображения, и ты сам веришь, будто все было чисто и невинно.

– И что? Разве мы не нуждаемся хоть в капельке чистоты? Ведь я именно об этом, о единении душ.

– Точно, – говорит он. – Преподобный Саттер Кили, человек, способный спасти душу любого, кроме себя самого.

– Думай, что хочешь.

Я спрашиваю себя, в чем причина его непонимания, не в том ли, что с Бетани у них до постели еще не дошло? Если так, то я бы этому не удивился. Он, вероятно, еще на ранней стадии, когда держатся за ручки. Что плохо, если хотите знать мое мнение. Если ты вынужден по воскресеньям ходить с девчонкой в церковь, то было бы логично ложиться с ней в постель в субботу вечером.

А вот что меня по-настоящему удивляет, так это то, как воспринимает новость Кэссиди. Мы встречаемся в наш обычный четверг – Маркус и Эйми, кажется, спокойно относятся к нашим с ней встречам, во всяком случае, они так говорят, – и я в этот замечательный день пытаюсь изложить ей свою теорию чистоты. Я опасался, что она порубит меня в капусту за то, что я воспользовался благосклонностью Эйми, но ее реакция совершенно иная. Она говорит:

– Знаешь, я восхищаюсь тобой, ты молодец, что встречаешься с Эйми.

– Восхищаешься? Странное какое-то слово.

– Нет, я имею в виду вот что: сначала я думала, что ты потянулся к ней от отчаяния, но сейчас вижу, что это не так. В прошлом году мы с ней вместе сидели на французском. Она робкая и все такое, но очень основательная. Признаться, меня удивило то, что ты разглядел все это в ней, однако, чем больше я об этом думаю, тем сильнее убеждаюсь, что в этом есть смысл. Вы отлично подходите друг другу.

– Что значит: она основательная, но ты сомневалась, что я разгляжу это? Ты сомневалась, что я тоже могу быть основательным?

– Нет, ты знаешь, что дело не в этом. Я просто думала, что ты не увидишь всего этого в девушке, которая ходит в куртке, похожей на большой фиолетовый мяч.

– Ну, сейчас эта куртка в шкафу.

– Ну, ты же понимаешь, о чем я. Девочка, которая не слишком искушена в плане внешности.

Возможно, под этим «не слишком искушена» она не имеет в виду ничего плохого, но почему-то я чувствую себя морально обязанным перед Эйми и машинально принимаюсь защищать ее «белую, как алебастр» кожу.

Кэссиди смотрит куда-то в сторону, такое впечатление, будто у нее вдруг появилась необходимость изучить купальню для птиц.

– Что ж, хорошо, – говорит она, но мне кажется, что она не горит желанием узнавать подробности моей сексуальной жизни с Эйми в той же степени, что и я – ее с Маркусом. – Дело в том, что я рада, что вы вместе. Она подходит тебе.

Да что такое с людьми? Почему все думают, будто я нуждаюсь в чьем-то благотворном влиянии?

– Кто знает? – Она лукаво улыбается мне. – Может, ты и добьешься чего-нибудь.

– Эй. – я подмигиваю ей. – я уже многого добился. Я абсолютное чудо из чудес.

Она хохочет.

И это странно. Прямо у меня на глазах наши отношения переживают некую сюрреалистическую метаморфозу. Прежние наши чувства друг к другу еще не исчезли, но продолжают все быстрее и быстрее улетучиваться. Все нормально, говорю я себе. Я сейчас с Эйми. Кэссиди – просто еще одна моя бывшая. Все нормально. Возможно, она своего рода новая, мутировавшая, невиданная разновидность друга, но все равно она только друг.

И это хорошо, говорю я себе. Это действительно очень хорошо. Мы можем обсуждать что угодно, не опасаясь нарваться на мины-ловушки, подстерегающие парня и девушку, которые состоят в отношениях. Да, говорю я себе, все это здорово.

Но почему-то после расставания с ней в тот день на меня накатывает большая и толстая потребность нажраться в хлам.

Глава 48

Итак, бал выпускников приближается, несется на меня с огромной скоростью, слепя дальним светом. Но я спокоен. У меня есть план. Я представляю идеальную копию смокинга Дина Мартина и длинный белый лимузин. Естественно, мне нужно с кем-то разделить расходы на него, поэтому я иду прямиком к Рикки.

– Извини, друг, – говорит он. – Не получится. Бетани уже все организовала, мы делим лимузин с Тарой и Брайаном Раушем.

– С Раушем? Вы едете в лимузине с Раушем?

– Да, он пригласил на бал Тару, а ты знаешь, как близки Бетани и Тара. Видишь ли, на месте Рауша мог бы быть ты, если бы встречался с Тарой, как я тебе и советовал.

– Ну, а если взять удлиненный лимузин, тогда поместятся все три пары, запросто.

Он морщится.

– Что?

– Да, но, хм, дело в том, что Бетани не особо расположена к тебе.

– Ко мне? А что она имеет против меня? Кажется, ты только что говорил, что я бы тоже ехал в этом лимузине, если бы встречался с Тарой.

– Это так. Именно, что если бы встречался. А так, думаю, она считает, что ты немного, хм, буйный на ее вкус.

– Буйный? Я не буйный. Я веселый.

– Ладно. Тогда она считает, что ты слишком веселый на ее вкус.

Вот так. Не ехать мне в лимузине вместе с Рикки. Что происходит с преданностью в этом мире? Ведь кто, как не я, свел вместе Рикки и Бетани?

Однако я не из тех, кто легко сдается, поэтому я подкатываю с этой идеей к Коди Дэннису, но он, естественно, так напуган, что даже не собирается никого приглашать на бал. Действительно, ему даже страшно попросить меня пригласить девчонку для него.

И тут я нахожу поистине сказочное решение. А почему бы не воплотить в жизнь идею о двойном свидании с Кэссиди и Маркусом? Им наверняка не повредит искра веселья. Но эта идея требует очень деликатного подхода. Да, у Маркуса и Кэссиди все в порядке, я воспринимаю их как друзей, однако это не означает, что Маркус будет на седьмом небе от счастья, если я вместе с ними потащусь на бал. Нет, чтобы они смогли увидеть мою идею во всей красе, нужно сначала заронить в их мозги мысль о двойном свидании и всем вместе сходить в кино. Когда они убедятся, что вчетвером нам весело, решить дело с балом будет как раз плюнуть.

Кэссиди считает идею с кино гениальной, и Маркус соглашается с ней, но нельзя сказать, что энтузиазм бьет из него фонтаном. Итак, сегодня суббота, мы идем в ресторан, а потом – смотреть «Влюбленный глупец» в синеплексе в Бриктауне. На мой взгляд, все супер-пупер, если не считать того, что после фильма у Эйми из сумочки случайно выпадает и разбивается бутылка водки. Мне это кажется смешным, но не у всех чувство юмора развито так же хорошо. Маркус с подозрением смотрит на нас. Именно с подозрением.

На следующий день я звоню Кэссиди – она на мобильном, потому что вместе с Маркусом развозит готовые обеды пожилым лежачим больным, – и излагаю ей идею с балом, а в ответ получаю, что об аренде лимузина они уже договорились с приятелями Маркуса и их девушками.

Я говорю:

– Нам же было так весело вместе. Из нас получается великолепная четверка.

А она заявляет:

– Извини, но у нас уже все распланировано. А чего ты ожидал, Саттер? Бал в следующие выходные. Все уже все решили. Думаю, сейчас ты не найдешь даже свободный лимузин, все уже расхватали.

– Ну, думаю, это означает, что мне пора заказывать смокинг.

– Что? Ты еще не заказал смокинг?

– Я хотел подождать до дня бала.

– Саттер, ты бы не тянул с подготовкой ради Эйми. Для любой девочки бал выпускников – это большое событие.

– Не беспокойся, – беспечно говорю я. – Все круто. Звезды выстроились в нужном порядке и сулят фантасказочное времяпрепровождение. А мне остается дождаться, когда все встанет на свои места.

Глава 49

Все и в самом деле встает на свои места. По большей части. Проблем с поисками идеального смокинга Дина Мартина не возникло. Стоимость аренды лимузина для меня одного оказалась слишком высокой. А что, если мне взять свою машину? Думаете, я попрошу у Гича его «Кадиллак»? Ни фига. Нет, сойдет и «Митсубиси».

Осталось одно: Эйми должна придумать, как ей откосить от «газетного» маршрута на следующее утро после бала. Она просит меня быть рядом, когда она будет говорить с мамой, но я отвечаю:

– Ни за что. Ты должна сделать все сама. Ты должна научиться противостоять ей. А как еще, по-твоему, тебе удастся вырваться от нее и уехать учиться в Сент-Луис?

Честно говоря, я не знаю, как ей удалось так долго продержаться на этой работе. По вечерам мы тусуемся допоздна, а по утрам она встает, чтобы развезти газеты. Я горел желанием помочь ей не только в тот раз, когда остался у нее ночевать. Много раз я собирался поехать с ней, но постоянно забывал поставить будильник, а такое может случиться с каждым. Нельзя осуждать меня за это.

В общем, за несколько дней до бала она приходит ко мне домой после школы вся такая радостная и возбужденная. У нее получилось. Она поговорила начистоту со своей мамашей.

– Я сказала ей, что это мой бал, что такое бывает только раз в жизни и что я не хочу портить себе веселье тем, что мне нужно рано вставать на «газетный» маршрут.

– Я горжусь тобой!

– Да я сама собой горжусь!

Она бросается мне на шею, и мы, празднуя, выпиваем только что смешенный мною мартини и отправляемся в кровать. После поздравительного секса мы лежим, держа в руках по стакану мартини, и она рассказывает мне во всех подробностях, как зашла в комнату, как выключила телевизор, как детально обрисовала мамаше и Рэнди свой план и как те смотрели на нее, разинув рты.

Когда ее мать попыталась вякнуть, что в тот вечер они с Рэнди собираются в казино, Эйми обрушила на них заранее заготовленные факты. За последний год она более тридцати раз в одиночку развозила газеты и ни разу не попросила отгула. Следовательно, она собирается взять себе отгул сейчас, а потом еще один, на церемонию вручения аттестатов, и двух мнений тут быть не может.

Естественно, она не рассказала маме, что мы собираемся снять номер в мотеле. Вместо этого она сообщила, что после бала намечено много мероприятий до самого рассвета, и все они проводятся под надзором и на деньги школы. И это правда, только на такие мероприятия ходят одни лузеры и непроходимые тупицы. Нет надобности говорить о том, что в отношении лазертага я не стал занимать позицию «поживем-увидим». Я четко сказал, что впустую тратить на него время мы не будем.

– Я же не соврала, – говорит она. – Я просто сказала, что деньги на мероприятия выделяет школа. Я же не говорила, что мы на них пойдем.

– Все прекрасно, – уверяю я ее. И искренне горжусь ею. – Ты моя героиня. Ты могла бы приходить ко мне и время от времени строить мою маму по некоторым вопросам.

Она секунду молчит, а потом выдает:

– Может, пора и тебе дать отпор своей маме?

– О чем ты говоришь? Моей маме плевать, если я уйду на всю ночь. Она едва ли заметит, если я целую неделю не буду ночевать дома.

– Я имею в виду не это. Я в том смысле, что тебе стоило бы поговорить с ней насчет отца. Ты хоть раз спрашивал, что у них на самом деле произошло?

– А мне и спрашивать не надо было. Она постоянно впаривала мне сказку о том, какой он подлец и дрянь.

– Может, тебе стоит спросить у него?

– А как мне у него спросить? Сесть в лифт и подняться на вершину «Чейза»? Ах, да. Он же там не работает.

– Тогда спроси у мамы, где он. Тебе пора поговорить с ним и выяснить, что он думает об этой истории. Я бы пошла с тобой.

Да, это классно, что Эйми такая напористая, но мне это уже начинает действовать на нервы.

– Господи, Эйми, откуда такой горячий интерес к моему отцу?

– Видишь ли, дело в том, что я потеряла отца и не успела сказать ему все, что хотела.

– Послушай, я рад, что ты отбрила свою мамашу. Это здорово. Но это не означает, что ты можешь решать мои проблемы с родителями.

– И все же тебе было бы полезно хотя бы поговорить с ним.

– Нет, я знаю, от чего будет польза. От большой и толстой вечеринки. – Я сажусь и беру со стула свои трусы. – Впереди нас ждет бал. Все решения отыскиваются в краю ночной тусовки.

Глава 50

Мои смокинг, кушак и красный платок для нагрудного кармашка абсолютно в стиле Дино. Дверь открывает мамаша Эйми, ее маллет подсвечен мерцанием телика.

– Ну, ты прямо-таки самый настоящий джентльмен, – говорит она, поворачивается и орет: – Эйми, здесь твой мальчик!

Эйми не сразу выходит, поэтому я неловко топчусь в гостиной, переглядываясь с мамашей и моржом Рэнди.

Когда Эйми появляется, я понимаю, что она специально, для большего эффекта, отложила свой выход. Не сомневайтесь, она почти месяц крутилась пред зеркалом, оттачивая каждую деталь туалета, но Эйми есть Эйми – вкус не ее конек.

Естественно, ее губы опять намазаны помадой, и даже на веки наложены тени. Надо всем этим – я имею в виду, буквально, – возвышается укладка, слегка кривоватая, в стиле Пизанской башни. Платье у нее желтоватое, и этот цвет плохо сочетается с тоном ее кожи. Ткань, шелковистая по фактуре, красиво облегает ее изящные бедра, но вырез у платья слишком высокий, и не видно ложбинки на груди.

Весь ансамбль производит на меня такое впечатление, что мне хочется сграбастать ее в охапку, прижать к себе, нежно гладить и говорить, что она самая красивая во всей галактике. И не переживай из-за колкостей Джейсона Дойла, хочу сказать я. Только она плохо представляет, почему эти колкости посыплются на нее, едва она переступит порог бального зала.

Мы обмениваемся бутоньеркой и букетиком для корсажа, ее мамаша пару раз щелкает нас одноразовым фотоаппаратом, и мы уходим. Я знаю, что все сейчас завалятся в шикарные рестораны типа «Мэнтел» или «Никз эт зе топ», но мы с Эйми не «все».

– Итак, – говорит она, – в чем сюрприз? Куда мы идем ужинать?

– Подожди, увидишь.

Через несколько минут в поле зрения появляются огни радиобашни, и Эйми спрашивает:

– Мы едем к «Марвину»?

– Ответ верный! – объявляю я тоном ведущего игрового шоу. – Приз в студию! Вы выиграли новый холодильник и фарфоровую собачку!

– А тебе не кажется, что мы одеты не для такого заведения?

– Не имеет значения. Для нас это историческое место – это место нашего первого свидания.

– А мне казалось, что наше первое свидание было на вечеринке у озера.

– Я имею в виду свидание за столом и за едой.

– Да мы съели-то всего по порции чили.

– Какая разница? Тебе не нравится моя идея?

– Нет, дело не в этом.

– Понимаешь, для меня это место особенное. Это наше место.

– Серьезно? Наше место?

– Конечно.

– Ну, тогда все замечательно, – говорит она, улыбаясь.

Я рассчитываю, что «У Марвина» все придут в полнейший восторг от нашего появления в парадном прикиде, но парень за стойкой – сам Марвин или нет – смотрит на нас, как на больных на голову.

– Мы идем на бал выпускников, – говорю я, – и решили, что ваше заведение – лучшее для такого особого случая.

– Серьезно? – равнодушно говорит парень и смотрит на Эйми: – И вы с этим согласились?

– Конечно, – отвечает она. – Это наше место. Парень склоняет голову набок.

– Ладно. Постарайтесь не закапать платье чили. Мы занимаем нашу любимую кабинку. Подошедшая официантка проявляет больше энтузиазма:

– Вы такие красивые, – говорит она. – Мы хотим приготовить вам что-нибудь особенное. Как насчет куриного стейка?

– А можно подать его с картошкой «чили»?

– С чем угодно, дорогуша.

Мы делаем заказ, и официантка исчезает на кухне, а я достаю из кармана коробочку, обернутую красно-зеленой бумагой и перевязанную ярко-красной лентой. Это остатки от рождественской упаковки, но выглядит нарядно.

– Вот. – Я протягиваю сверток Эйми. – Хотел сделать тебе подарок в честь сегодняшнего вечера.

Ее глаза загораются, она чуть ли не гладит коробку.

– Зачем? Совсем не стоило…

– Знаю. Просто захотелось.

Она очень осторожно отклеивает полоски скотча, как будто не хочет рвать бумагу, чтобы сохранить ее как сувенир. Наконец она снимает крышку с коробки и заглядывает внутрь.

– Это фляжка, – говорит она.

– Да, фляжка. Такая же, как у меня. Она ставит коробку на стол.

– Мне нравится.

– И заметь, она полная.

Все офигительно. Мы смешиваем и пьем свои напитки, из музыкального автомата звучит Дин Мартин, а куриный стейк с картошкой «чили» просто тает во рту. Официантка для большей романтики ставит на наш столик зажженную свечку. Если у Эйми и были какие-то сомнения на счет заведения Марвина, к нашему уходу они наверняка исчезли.

Наша следующая остановка – Ремингтон-Парк, где и должен состояться бал. Да, это ипподром, но у них там есть шикарный зал для крутых банкетов. Само здание похоже на дворец, все залито золотистым светом, с крыши свисают колышущиеся на ветру флажки. Еще там есть роскошная лестница под красным навесом, и когда поднимаешься по ней, то кажется, что ты на церемонии вручения «Оскара». Класс.

Внутри, в банкетном зале, вокруг столов с белыми скатертями, стоят стулья с мягкими сиденьями. Столы стоят рядами на пяти разных подиумах. Вдоль одной стены – огромные окна, можно сказать, что вся стена стеклянная, они выходят на беговые дорожки, которые сейчас освещены. Естественно, никаких скачек сегодня нет, но зрелище действительно великолепное: коричневые дорожки, залитые светом, который отражается в глади двух прудов на северной оконечности поля.

Нужно отдать должное оргкомитету: место выбрано с толком, только вот убранство зала в стиле «Положись на Ритц»[37] наводит на мысль, что гости будут одеты в стиле двадцатых годов: в затейливых шляпках, с тросточками и в диадемах, а над ними будут сиять звезды и светить луна. Все это жуть. Да, мы шикуем. Мы – недоделанные короли и королевы. Это наша ночь!

Мы с Эйми немного опаздываем, так как я пару раз пропускаю нужный поворот, однако Кэссиди, к счастью, занимает для нас места за своим столиком. Рикки сидит в другом конце зала в компании друзей Бетани и Тары. О чем ему говорить с этими людьми, ума не приложу. Судя по его натянутой улыбке, он тоже плохо себе это представляет.

Пунш отлично ложится на «Грей гуз», выпитый Эйми, а вот с моим виски не сочетается, поэтому я время от времени, когда появляется возможность, подкрепляюсь из фляжки. Я ничего не имею против, но ведь сегодня особый случай, это наша ночь. Неужели они не могли подать хотя бы пару бутылок «7Up»?

Еще я думал, что будет живая музыка, но вместо этого наняли диджея. Этот идиот считает себя верхом элегантности. Заломленная набок шляпа. Темные очочки в круглой оправе. Эй, дружище, мы в помещении, и на дворе ночь. Зачем тебе темные очки? Он выдает белую местную оклахомскую версию хипа Западного побережья, а подборка песен у него такая же, как та, которую изо дня в день крутят на радио и от которой уже тошнит. Но ничего страшного.

Я прихватил свое секретное оружие – «Лучшее Дина Мартина». Я просто жду момента, когда можно будет добраться до микшерского пульта.

Несмотря на чудовищную музыку, на танцполе тесно, и через некоторое время, выслушав несколько моих историй, которыми я веселю стол, Кэссиди и Маркус присоединяются к толпе. Маркус неотразим в безупречном белом смокинге с черной рубашкой и галстуком, но на танцполе он, с негнущимися ногами и бестолково мотающейся головой, напоминает дергающегося журавля. Кэссиди же – наверное, вы решили, что у нее все будет трястись, – двигается с грацией кошки.

Я знаю, что пришел сюда с Эйми – и я рад, что пришел с ней, – но разве можно не любоваться Кэссиди? На ней роскошное бирюзовое платье в облипку, оно подчеркивает сногсшибательность ее форм. Бирюзовый цвет оттеняет ее красоту: глаза, что блестят как бриллианты, и кожу, гладкую и белую, как парное молоко. Эйми все время приходится поправлять постоянно сваливающиеся с плеч бретельки платья, а у Кэссиди платье вообще без бретелек, и ложбинка на груди настолько хороша, что невольно начинаешь восхищаться совершенством анатомической инженерии.

– Она клево танцует, – говорит Эйми.

– Что?

– Кэссиди. Она клево танцует.

– А, да, наверное. Я не обратил внимания. Когда песня заканчивается, Кэссиди идет к столу и ведет за руку Маркуса.

– А вы почему не танцуете? – спрашивает она у меня.

– Ты же знаешь, я ненавижу такую музыку.

– Ну и что? Я ее тоже ненавижу. Но разве не ты всегда говорил: «Принимай непонятное»? Плюнь на все и получай удовольствие.

В ее словах есть логика. Я не из тех, кто переживает из-за недостаточно модной музыки. Я такой, как есть. Кроме того, я прекрасно двигаюсь.

– Пошли. – Я хватаю Эйми за руку, как только начинает играть еще одна жуткая мелодия. – Я дико ненавижу эту песню. Оторвемся на полную!

Однако моя рука сталкивается с неожиданным сопротивлением.

– Не знаю, – говорит Эйми. – Я неважно танцую.

– Эй, я тебя поведу, со мной любая будет классно танцевать.

– Может, позже. – Она берет свою чашку, как бы говоря: «Мне надо еще немного выпить, прежде чем ты вытащишь меня танцевать».

С другой стороны меня за руку хватает Кэссиди.

– Ты не против, если я заберу его на один танец, а?

– Хм, конечно, – отвечает Эйми. – Это даже хорошо.

На танцполе мы поначалу чувствуем себя немного неловко. Мы с Кэссиди никогда не танцевали как друзья.

– В общем, – она повышает голос, чтобы перекричать музыку, – Эйми выглядит мило.

– Ага.

– Ты тоже отлично выглядишь.

– А ты выглядишь потрясающе. Кэссиди улыбается и смотрит в сторону.

Я чувствую себя свободнее. Нет смысла отрицать тот факт, что между нами еще есть какая-то искра.

Я кручу ее, затем мы сходимся, расходимся и снова сходимся, а потом вместе движемся дальше так же плавно, как и всегда. Только один раз я делаю слишком размашистый шаг и случайно толкаю Деррика Рэнсона.

Он бросает:

– Эй, Саттер, смотри, куда прешь. Я ему на это:

– Все дело в танцполе. Он слишком мал для моего сказочно сложного танца.

– Ага, как же.

Одна песня заканчивается и начинается другая, медленная.

– Еще один танец? – предлагает Кэссиди.

– Конечно. С радостью.

Давно я не держал ее вот так. У нее слишком много того, за что можно подержаться. Тепло ее тела буквально ошеломляет меня. Духи ее пахнут так же, как она выглядит – белым, бирюзовым и золотистым. Сейчас неподходящее время и место, чтобы возбуждаться, но отыграла всего половина мелодии, а моя оборона с каждым мгновением тает.

– Надеюсь, Эйми не возражает, что мы танцуем медленный танец, – говорит Кэссиди.

– А из-за чего тут возражать?

– Ну, не знаю. Я бы возражала на ее месте.

– А как насчет Маркуса? Думаешь, он воспринимает это спокойно?

– Уж лучше бы он воспринял это спокойно.

– Тебе легко говорить.

– Ну, и как дела у вас с Эйми? – Сейчас ее губы у самого моего уха.

– Зашибок.

– Ведь ты с ней хорошо обращаешься, да?

– В вопросах рыцарства сэр Галахад – ничто по сравнению со мной.

Она смеется, и я шеей чувствую ее дыхание.

– Я заметила, как она достала фляжку и ливанула оттуда в пунш. Надеюсь, ты не делаешь из нее алкоголичку?

Я отстраняюсь и смотрю ей в глаза.

– Что за дела? Ты хочешь танцевать со мной или читать мне морали?

Она прижимается щекой к моей щеке.

– Танцевать, – отвечает она.

Когда музыка стихает, она гладит меня по щеке, и мы идем к столу. Похоже, Маркус даже не смотрел на нас. Он увлечен разговором с Дэриусом Картером и Джимми Макманусом. Эйми сидит, отвернувшись в другую сторону, и на ее лице то самое напряженное выражение, которое появляется у людей, когда они хотят продемонстрировать свое безразличие к тому, что их оставили одних посреди толпы.

Я целую ее в щеку и спрашиваю, как поживает ее фляжка.

– У меня еще немного осталось.

– Немного? – Я пробую ее пунш. – Ого. Да это высокооктановый алкоголь. – Я делаю еще один глоток. – Неплохо. Очень даже неплохо.

Вокруг нас продолжается бал. Это прекрасный этап в жизни, тот самый, когда ты ощущаешь свою связь со всем и вся. У меня множество воспоминаний, связанных с людьми вокруг. У меня множество забавных историй, которые я могу рассказать про этих ребят. Иногда мне достаточно представить их лица, и я уже начинаю угорать.

А еще у меня есть мои бывшие. Они выглядят потрясающе, все до одной. После Кэссиди, Шоуни, наверное, самая красивая: красное платье отлично сочетается с ее черными волосами, загаром и горящими глазами. Приятно видеть ее счастливой. Я немного забеспокоился, когда узнал, что она начала встречаться с Джереми Хольтцем, но у них, похоже, все нормально. Я не ожидал, что Джереми соизволит появиться на балу, однако он здесь, и я впервые вижу, чтобы он так много улыбался.

Все это близкие мне люди. Мы, разодетые в пух и прах, прославляем наши общие узы – юность. Вот что такое бал выпускников – день Святого Патрика для юных. Только мы не произносим тосты в честь трилистника и не гоняемся за змеями как в Ирландии. Мы пьем за хлорофилл, возрождающийся в наших телах, впитывающий энергию вселенной. Никто никогда не чувствовал себя таким юным, как мы сейчас. Мы – поколение тех, кто быстрее света.

Наконец звучит еще одна медленная мелодия, и на этот раз Эйми не сопротивляется. Она буквально распластывается по моей груди, и мы покачивается под музыку. Обнимая ее, я чувствую себя совсем по-другому, чем с Кэссиди. Кэссиди привносит красоту в мою жизнь снаружи. Эйми же поднимает красоту откуда-то из глубин моей души.

– Я не умею танцевать, как Кэссиди, – говорит она.

– Да, зато умеешь, как Эйми. И это круто.

Глава 51

Наконец наступает та часть бала, в которой я не вижу никакого смысла: выборы короля и королевы. На мой взгляд, мы все короли и королевы. Зачем рушить наше единство, возвышая каких-то двоих над остальными?

Чтобы избежать участия в этом мероприятии, я увожу Эйми гулять. Ипподром – это известное место, и его стоит обследовать, особенно такой фанатке лошадей, как она. Стены украшают фотографии призовых рысаков и жокейские цвета, в фойе стоит великолепная скульптура лошади. В этом здании есть еще клубы, рестораны и казино, но сейчас они все закрыты. Однако чувствуется, как по коридорам бродят призраки игроков. Я пару раз был на скачках и сейчас объясняю Эйми, как работает эта система.

– Я, наверное, проиграла бы все деньги, – говорит она.

– Ничего страшного. Это просто часть цены за вход сюда. Я не разбираюсь в лошадях, но это не имеет значения. Я выбираю одну с самым звучным именем – типа Денежный мешок или Пряничный денди – и ставлю на нее. Я, знаешь, считаю, что имя может оказать поддержку.

– А что, если бы какую-то лошадь звали Кэссиди?

– В каком смысле? Кэссиди – не безнадежное имя.

– Ты поставил бы на нее?

– Почему ты задаешь такой вопрос?

– Дело в том, знаешь ли, что я видела, как вы с ней танцевали медленный танец.

– Эй, это она пригласила меня, а не наоборот. Да и ты сказала, что все в порядке.

– Но ты должен был бы понять, что ничего не в порядке.

О-о-о. Приехали! Вот мы и добрались до стадии «ты должен был прочитать мои мысли».

– А откуда я мог это знать? – спрашиваю я. – Ты должна говорить мне такие вещи. ЭСВ[38], видишь ли, не относится к моим многочисленным талантам.

Мы выходим наружу, где луна и огромные звезды освещают тщательно и красиво обустроенную территорию. Какое-то время мы молчим. Наконец я нарушаю тишину:

– Послушай, ведь я с тобой. Кэссиди с Маркусом. Мы с ней добрые друзья. Что мне сделать, чтобы у тебя появилось хоть чуть-чуть веры в Саттермена?

Мы садимся на каменную скамью, она смотрит на идеальный сад, разбитый перед нами, и говорит:

– Я тут долго думала и поняла, что ты мог бы сделать.

– И что же? Я сделаю что угодно.

– Вот ты постоянно твердишь мне, что мне нужно противостоять моей маме, уйти с «газетного» маршрута и переехать в Сент-Луис к сестре. В общем, думаю, я и в самом деле так сделаю. За последнее время у меня немного снизился балл, но ничего страшного.

Уже поздно подавать заявление на осень, поэтому год я могу проучиться в муниципальном колледже. Я уже поговорила с Эмбит, и она сказала, что поможет мне получить работу в том самом книжном, где она работает помощником менеджера.

– Работа в книжном? Это просто идеально.

– Действительно. Если не считать работу в НАСА, то такое место тоже было моей мечтой.

– И ты сама будешь распоряжаться своими деньгами.

– Знаю!

Не понимаю. Ведь это именно то, к чему я подталкивал ее с самого начала, но сейчас, когда она заговорила об этом как о чем-то решенном, у меня вдруг возникает сожаление по поводу того, что она уезжает. Естественно, сказать ей об этом я не могу. Ей надо уезжать.

– Здорово, – говорю я, выдавливая из себя улыбку. – Ничего лучше не придумаешь. Нынешняя ситуация тебя просто душит. Это неприемлемо. А Сент Луис будет для тебя muy fantastic[39]. Если хочешь, чтобы я помог тебе переехать, не волнуйся. Я в твоем распоряжении.

– Я думала совсем не об этом. – Она набирает в грудь побольше воздуха. – Я надеялась, что ты скажешь, что поедешь со мной.

– Поеду туда?

– Ты тоже мог бы поступить в муниципальный колледж, мы бы оба работали и могли бы вместе снимать квартиру.

Без преувеличения, я ожидал совсем не этого. Да, я привязался к Эйми сильнее, чем мог себе представить, но вы же меня знаете. Я стойко придерживаюсь идеи, что нужно всеми силами избегать разговоров о будущем. Конечно, я иногда думал о том, что рано или поздно придется зажить одним домом с какой-нибудь девушкой и, возможно, даже жениться, но все это больше напоминало мечты малыша о том, как он однажды станет капитаном дальнего плавания. Я имею в виду, что подобные мысли никогда не приобретали реальных очертаний. И тут Эйми наносит удар, и ощущение такое, будто тебя со всей дури огрели по лицу мороженой камбалой. Поэтому я говорю:

– Ого. Жить вместе, да?

– Сестра сказала, что я могу жить у нее, но если бы ты поехал со мной, мы могли бы снять квартиру в том же доме, где она живет. Там не так дорого.

– Ты уже все распланировала.

– Я не хочу оставаться здесь даже на лето. Я хочу уехать сразу после вручения аттестатов.

– До торжественной церемонии осталось всего ничего.

Она смотрит на свои руки.

– Ты не хочешь ехать? Ну, я в том смысле, что ты все время твердишь мне, что я должна оторваться от мамы и уехать, только я не хочу ехать без тебя.

– Да, но жить вместе? Это слишком. Если учесть, какой грандиозной неудачей обернулась совместная жизнь моих родителей, я думаю, это не очень хорошая идея.

– А может, и хорошая? – Она хватает меня за руку и наконец-то смотрит мне в глаза. – Может, это как раз то, что тебе нужно, чтобы пережить последствия от неудачи твоих родителей.

– Ой, да я все уже давно пережил.

– Разве? – Она крепче сжимает мою руку. – Тогда почему ты так раздражаешься, стоит мне заговорить о твоем отце? Ты всегда закрываешься, когда я заговариваю о том, чтобы найти его. Но я действительно считаю, что тебе это необходимо – найти его и поговорить с ним. Если ты будешь знать, что произошло на самом деле, ты сможешь сделать так, чтобы с нами такого не случилось.

– Ты так думаешь? – Должен признать, что тема моего отца все еще раздражает меня, но я не могу показывать это сейчас, когда она корит меня именно за это.

– Да, я думаю именно так. – Больше никаких двусмысленных «ага». Теперь в ее тоне слышится только уверенность. – Я думаю, что попытаться стоит – ради того, чтобы мы были вместе.

– А что, если я узнаю нечто ужасное, например, что он серийный убийца или ведущий игрового шоу? Ты не откажешься от мысли, чтобы я поехал с тобой в Сент-Луис?

– Не откажусь, что бы ни случилось. Вопрос в другом: хочешь ли ты сам ехать со мной?

Конечно, мне следует поступить так, как советовал Рикки: набраться смелости и ответить ей «нет». Нет, я ни за что не стану искать своего отца и ни за что не поеду с ней в Сент-Луис. Что, в конце концов, у нас с ней ничего не получится. Но Рикки не сидит здесь и не смотрит в полные мольбы бледно-голубые глаза.

Поэтому я обнимаю ее за плечи, притягиваю к себе и говорю:

– Да, хочу. Из этого может выйти что-то стоящее. Ты абсолютно права. Жить вместе – это прекрасно. Это лучшая идея в истории вселенной.

Глава 52

Мы возвращаемся, и я чувствую, что настроение в банкетном зале изменилось. А может, все дело в том, что я перехожу на следующую ступень опьянения, на этап временного затишья, спускаюсь в долину, лежащую между пиками. Пики же – это то, как жизнь текла в последнее время. Она состояла практически из одних пиков, но на любом долгом пути горные вершины обязательно сменяются ровной долиной.

Я оглядываю зал, и на меня накатывает грусть, горькая радость, в которой горечи все же больше. Красота дурацкого убранства истрепалась и стала жалкой. Блеск померк. В атмосфере повисло разочарование. Улыбки кажутся фальшивыми, как картонные полумесяцы.

Мне в голову вдруг приходит мысль: мы все – стебельки травы на одной и той же лужайке. Мы выросли вместе, плечом к плечу, под одним и тем же солнцем, нас поливал один и тот же дождь. Но вы же знаете, что происходит с травинками? Как только наступает их лучшее время, кто-то обязательно их срезает.

Многих ребят уже нет в зале, они отправились праздновать дальше. Кэссиди и Маркуса нигде не видно. Не видно и Рикки. Но на танцполе еще немало народу, и это, наверное, самое плохое. Что в этой стремной музыке такого, что заставляет людей отрывать задницы от стульев? Она похожа на гул душеизъятеля атомных вампиров. А люди все равно танцуют, извиваются и смеются, даже изображают чувственные жесты, которые подсмотрели в телевизоре. Зак Уолдроп изображает из себя танцующего комика – это из-за того, что он плохо чувствует ритм. Мэнди Стэнсберри, моя старинная подружка из далекого дикого детства, крутит попой так, будто она юная знаменитейшая поп-дива. Или юная порно-дива? Хотя какая разница?

Мы больше не Поколение, которое быстрее света. Мы даже не новое Поколение Некст. Мы Дети, которым суждено скоро состариться, и мы собрались здесь, чтобы спрятаться от прошлого и будущего. Мы знаем, что происходит: будущее маячит впереди, как черные кованые ворота, а прошлое гонится за нами, как злобный доберман, только этот доберман будет бежать без остановки.

Но это ничего. Прочь страхи. Саттер Кили – ветеран жизни «под газом». Я отлично знаю все этапы, как знаю названия летних месяцев. И сейчас единственное, что я могу сделать, – это пересечь долину к следующей ступени, к этапу «клади на все и отжигай».

Когда диджей уходит на перерыв, я легонько пихаю локтем Эйми и говорю:

– Знаешь, бал потихоньку распадается в пыль. Нужна серьезная личность, которая обратила бы этот процесс вспять, и только мне это по силам.

Без дальнейших объяснений я врываюсь в кабинку диджея, горя желанием наполнить вселенную музыкой Дина Марина.

Но есть проблема: оборудование довольно сложное, а я уже принял немало, поэтому я отказываюсь от изначальной миссии и приступаю к новой, улучшенной. Теперь Саттермен самолично исполнит хиты Дина.

Я постукиваю по микрофону.

– Прошу внимания! Кто-то в центре зала кричит:

– Ого! Саттер!

– Я хочу немного поднять вам настроение. – Я произношу это мягко и задушевно, типично микрофонным голосом. – Добавить немного шику нашему вечеру. Капельку стиля.

Я начинаю с «Ты никто, пока тебя никто не любит», подражая низкому голосу Дина. Я щурюсь, как Дин, и размахиваю своей чашкой, как он.

– Ой! – восклицает кто-то за одним из столиков.

К сожалению, все слова я не помню, поэтому через несколько строчек перескакиваю на «Разве от любви не сносит крышу?». Но получается гениально. Идеальное смешение. Эти две песни емко описывают состояние мира. По сути, это не просто песни. Это откровения. Неожиданно бал теряет свою поверхностность и мелодраматичность и обретает глубину.

Однако всегда находится кто-то, кто не догоняет. Например, мистер Жопастер.

Он здесь в качестве гестаповца, охраняющего порядок на балу, и готов схватить любого, кто хоть на миллиметр свернет с пути пресности. Я опять возвращаюсь к «Ты никто, пока тебя никто не любит», и когда я замолкаю на секунду, мистер Жопастер вцепляется мне в руку.

– Все, хватит, мистер Кили. Вам пора возвращаться к своему столу.

– Но сейчас будет самое главное, – совершенно искренне говорю ему я. – Дино говорил, что это госпел[40].

– Садись на место! – кричит кто-то из зала, вероятно, тот, кто главной темой вечера выбрал «Положись на Ритц».

– Заглохни, – говорю я глубоким микрофонным голосом.

– Хватит, – повторяет мистер Жопастер и тянет меня за руку.

– Но послушайте, мистер Жопастер, – говорю я все тем же голосом, – это же последний вечер нашей юности! Или вы уже забыли, как это?

Должен отметить, что все это – и «мистер Жопастер», и остальное – произносится в микрофон. По залу прокатываются смешки, которые сопровождает парочка возгласов «Садись на место», а у мистера Астера глаза вылезают на лоб.

– Все, баста, – говорит он. – Ваш бал окончен. Клянусь, он так разъярен, что у него вот-вот вспыхнут волосы. Но я не унимаюсь:

– Вот и ладушки. Этот труп давно пора отправить в морг.

– Вон, мистер Кили. Я не буду повторять дважды. Я с достоинством иду к столику, чтобы забрать Эйми. Ну да, кто-то выкрикивает: «Иди домой, козлина», но кому какое дело до этого? Те, кто «догоняет», все равно на моей стороне.

– Так держать, Саттер! – восклицают они. – Встретимся после, чувак!

Эйми совсем не расстроена, что мы рано уходим. К тому моменту, когда я подхожу к столику, она уже успевает собрать свои вещи. Едва мы выходим в прохладную ночь, мы оба делаем по большому глотку из фляжек. Да, новый этап буквально вламывается в нашу жизнь.

Глава 53

Есть много мест, где можно продолжить веселье, но большинство моих друзей соберется в доме лучшей подруги Кэссиди, Кендры. Вечеринка, должно быть, продлится всю ночь, поэтому у нас масса времени, чтобы заехать в мотель. План такой: переодеться, наполнить фляжки и двинуться дальше, но у Эйми, кажется, что-то другое на уме.

Я не успеваю надеть джинсы, как она в одних колготках выходит из ванной, подходит ко мне и целует в грудь.

– Хватит с нас тусовок, – говорит она.

– Но ведь сегодня праздничная ночь. Она проводит пальцем по моему животу.

– Мы может сделать ее особенной прямо здесь.

Эта девчонка совсем «зеленая». Она ничего не понимает в этапах кайфовой жизни. Я целую ее долго и страстно, потом отстраняюсь.

– Мы можем сделать ее особенной после тусовки. А теперь поехали, одевайся. Мы же хотим быть там, когда начнут открывать шампанское?

– А разве нам обязательно ехать туда, где будет Кэссиди?

– Неужели ты все еще беспокоишься из-за нее, а? Послушай, она же мой друг. Ты должна привыкнуть к тому, что она рядом. Перестань. Постарайся хоть немного доверять Саттермену. Лучшая часть ночи только начинается.

– Серьезно?

– Серьезно. Одевайся.

Этот этап жизни действительно сказочный. Мы не просто веселимся, мы кутим. Мир открыт перед тобой, и все принадлежит тебе здесь и сейчас. Вы, наверное, слышали такое выражение: «Все хорошее когда-нибудь кончается». Так вот, этот этап жизни сейчас не собирается заканчиваться. Он говорит: «Я не закончусь никогда. Я несокрушим. Моя сказка будет длиться вечно». И ты, естественно, веришь в это. К черту завтра. К черту проблемы и барьеры. Ничего не имеет значения, кроме Прекрасного сейчас.

Не все могут пройти до конца этот этап. Для этого нужна практика и самоотверженность. Это как учиться на пилота – нужно сначала налетать определенное количество миль, прежде чем тебя пустят в самостоятельный полет.

И поверьте мне, к тому моменту, когда мы подъезжаем к дому Кендры, я уже стремительно набираю высоту. Вокруг толпа, а я рассказываю анекдоты, вместе с Шоуни Браун изображаю итальянского мафиози, пью шампанское, стоя на голове – в общем, веселюсь по полной. Кто-то подбивает меня взобраться на журнальный столик и спеть что-нибудь из Дино, и, честное слово, меня не надо долго уговаривать. Все так и должно быть на настоящей вечеринке. Поблизости нет взрослых, чтобы угомонить нас. Родители Кендры – настоящие гении. Они отдали в ее распоряжение дом и сказали: «Мы тебе доверяем, доченька, но смотри, чтобы никто не лез в бассейн».

Вот так. Нам повезло!

Единственный минус – нет Рикки. Он обещал приехать, и где же он? Насколько я знаю, он сейчас с Бетани играет в оплаченный школой лазертаг. Кэссиди здесь, понятно, с Маркусом, и я время от времени ловлю на себе ее взгляды, она улыбается мне своей улыбкой Моны Лизы и качает головой. Я знаю, что она думает: «Почему я променяла такого божественного весельчака на холодного и серьезного мистера Скалу, который на кухне рассуждает о политике?»

Что я могу на это сказать? Все ошибаются.

В какой-то момент я теряю из виду Эйми. В последний раз я видел ее сидящей на краю дивана со стаканом в руке и натянутой улыбкой. Значит, она встала и начала веселиться. И я радуюсь этому. Я и в самом деле собираюсь проведать ее, выяснить, не вешает ли ей лапшу на уши какой-нибудь сквернослов типа Кортни Скиннера или, что еще хуже, Джейсона Дойла, но меня отвлекают.

Едва я начинаю искать ее, меня за руку хватает Броуди Мур и принимается шепотом излагать мне на ухо свое предложение.

– Бассейн манит, – говорит он. – Просто нужно, чтобы кто-то первым прыгнул в него.

Броуди отлично знает, что я горю желанием исполнить свой долг и стать этим первым.

– Вперед, в патио, – говорю я. – Шевели копытами, и к черту всех.

Когда мы с Броуди добираемся до бассейна, нас сопровождает уже целая толпа. Я поднимаю руки, и все кричат:

– Ны-ряй, Сат-тер! Ны-ряй, Сат-тер!

Трамплин расположен слишком низко, чтобы получился тот самый эффектный прыжок, которого требует ситуация, поэтому я с помощью двух чуваков забираюсь на крышу купальной кабинки, стоящей с той стороны, где у бассейна наибольшая глубина. Кабинка достаточно далеко от края, я делаю пару шагов назад, чтобы разбежаться, и это только добавляет веселья. Крики становятся громче:

– Ны-ряй, Сат-тер! Ны-ряй, Сат-тер!

У меня в голове мелькает мысль, что я могу поскользнуться и разбить голову о край бассейна, но если постоянно переживать из-за мелких помех, вряд ли чего-нибудь достигнешь. Так что, отбросив все сомнения, я разбегаюсь в три длинных шага и взлетаю – полностью одетый – втягиваю в грудь воздух, группируюсь и, делая почти полный оборот, вхожу в воду. Когда я выныриваю, все вокруг аплодируют и гикают. Кто-то в первых рядах весь мокрый от брызг, но мне на это плевать.

– Марко! – кричу я.

– Поло[41]! – кричит в ответ Броуди, прежде чем пушечным ядром влететь в воду на глубокой стороне.

После этого вход открыт всем. В бассейне, наверное, уже человек двадцать, и ребят, и девчонок, некоторые даже в своих бальных нарядах. Вода бурлит, все топят друг друга, у девчонок блузки и платья красиво облепляют груди. Воздух звенит от криков и смеха. Я наблюдаю за всем этим с бортика, болтая в воде ногами в ботинках, носках и брюках, и улыбаюсь непревзойденной по широте улыбкой, достойной книги рекордов Гиннеса, и наслаждаюсь своим грандиозным поступком. Я даже не слышу, как меня окликает Кэссиди, и замечаю ее только тогда, когда она подходит вплотную.

Глава 54

– Саттер, тебе нужно пройти в дом.

Я поднимаю голову и вижу ее позади себя. Она стоит надо мной, и свет фонарей отражается в ее волосах. Она прекрасна.

– Я не могу идти внутрь. Я мокрый.

– Я дам тебе полотенце.

– Зачем такая срочность? – Я встаю и вместе с ней иду к двери.

– Дело в Эйми. Ей плохо. Келси нашла ее на полу в ванной. Ее вырвало в раковину.

– Боже. Наверное, она зря ела ту картошку «чили» у Марвина.

– Может, виновата выпивка?

– Послушай, у меня идея. Почему бы тебе не привести ее сюда? Может, если она немного поплавает, ей станет лучше.

– Поплавает?! Саттер, она не в состоянии плавать. Она камнем пойдет ко дну.

– Я буду рядом. Я не дам ей утонуть.

– Ага, так же рядом, как ты был с ней весь вечер? Да ты и минуты не провел рядом с ней.

– А ты-то что так переживаешь из-за этого? Разве тебе было мало того, что ты учила меня, как быть твоим парнем, когда мы были вместе? Теперь же ты учишь меня, как быть парнем другой девушки?

– Дело не во мне и не в тебе. – Она останавливается передо мной и кладет руки мне на плечи, так, будто собирается хорошенько встряхнуть. – Ты знаешь, что ты мне не безразличен, что так будет всегда, но сейчас…

У нее нет шанса договорить. Ее обрывают. Мы стоим в патио примерно в десяти ярдах от двери, когда из дома выходит Эйми. Ее пошатывает, но она идет к нам с решительным видом.

– Ему плевать, безразлична ты к нему или нет, – говорит она на пятьдесят децибел громче, чем обычно. – Ты не его парень. То есть, не его девушка. То есть… в общем, ты меня поняла.

– Эйми, – говорит Кэссиди, – я просто пыталась уговорить его пойти внутрь и помочь тебе.

Но Эйми уже не остановить:

– Знаю, чего ты пыталась. – Она очень бледна, ее лицо белее, чем обычно. Вся помада стерлась. Щека измазана рвотой. – Ты весь вечер пыталась добиться этого. Чуть не трахнула его на танцполе.

– Никого она не трахала, – говорю я, удивленный. В смысле, конечно, я учил Эйми кое-каким ругательствам и всяким пошлостям на всякий случай, но кто бы мог подумать, что слово «трахнуть» так легко слетит с ее языка?

– Это был всего лишь дружеский танец, – говорю я и хочу взять ее за руку, но она отпихивает меня и делает шаг к Кэссиди.

– Больше не смей приближаться к нему. Я не желаю тебя видеть, – говорит она. – Жирная сука.

Я не успеваю опомниться, как она дает Кэссиди пощечину. Удар настолько сильный, что Эйми не удерживается на ногах и падает на стеклянный садовый столик. Стекло разлетается на множество острых, как бритва, осколков.

И вот передо мной две девчонки: одна с красной отметиной на щеке, другая лежит на битом стекле. К какой я должен подойти? Не знаю, как это характеризует меня, но я бросаюсь к Эйми.

Я приподнимаю ей голову.

– Сесть можешь? Ты порезалась?

– Я жутко выгляжу, да? – спрашивает она. – Наверняка, жутко.

– Давай, я усажу тебя на стул.

Я сажаю ее на стул и проверяю, нет ли порезов. Нахожу лишь царапину на плече, ничего страшного.

– Похоже, ты в порядке, – говорю я, а она утыкается лицом в мою мокрую рубашку и говорит:

– Нет, я не в порядке. Я такая дура. Меня вырвало в ванной. У меня есть блевотина в волосах?

– Нет, твои волосы пахнут очень приятно, – отвечаю я, но на самом деле fragrance de vomit[42] слишком удушающий.

Позади меня вопит Кендра:

– Саттер Кили! Когда мне рассказали, что тут произошло, я сразу поняла, что без тебя не обошлось! Надеюсь, ты догадываешься, что тебе придется заплатить за стол?

– Прекрасно, – говорю я, спокойно и с достоинством. – Пришли мне счет.

Однако ей этого мало:

– Я требую, чтобы ты убрался отсюда вместе со своей налакавшейся девкой. Немедленно! – Она, как самая настоящая мамаша, прямо-таки кипит от праведного гнева.

– С какой стати мы должны уходить? Я же сказал, что заплачу за этот дурацкий стол.

– С какой стати вам уходить? – Она оглядывает стол и бассейн с видом страхового агента, заявившегося после урагана Катрина. – Есть парочка причин. Первое: из-за тебя все залезли в бассейн, хотя я говорила, что этого делать нельзя. А теперь еще твоя мисс Бухич устроила идиотскую сцену, без всякой причины ударила мою лучшую подругу и разбила стол за две сотни баксов.

– Эй, ведь это же вечеринка. Всякое случается.

– Нет, Саттер. Вечеринка – для развлечения. А ты не умеешь развлекаться, как нормальные люди.

– Я? Ты шутишь? Взгляни на тех, кто в бассейне. Думаешь, они не веселятся? Что, по-твоему, им запомнится на всю жизнь: чинная игра в лото за обеденным столом или веселое купание в бассейне?

Прежде чем Кендра успевает что-нибудь ответить, ко мне подходит Кэссиди и берет за руку.

– Саттер. – Она смотрит мне прямо в глаза, и на лице у нее серьезнейшее выражение. Я знаю, когда она так смотрит. В ее взгляде нет ни презрения, ни осуждения – ничего такого, – она просто дает мне понять, что сейчас не до шуток. – Надо отвезти Эйми домой. Вряд ли ей приятно оставаться здесь.

И она, конечно, права. Эйми сидит на стуле, вся бледная, с таким видом, будто ее сейчас снова вырвет. Вряд ли ей хотелось бы, чтобы люди запомнили ее такой, да и мне не хочется, чтобы они запомнили ее такой.

– Обычно она так себя не ведет, – говорю я. – Она не привыкла к таким тусовкам. Думаю, ей нужно немножечко попрактиковаться.

Кэссиди хлопает меня по спине.

– Вези ее домой.

Эйми сильно клонится вперед, кажется, что она вот-вот упадет со стула, но она не падает, вместо этого ее тошнит прямо на пол патио.

– Господи, – говорит кто-то. – Да это просто рвотный автомат.

Я опускаюсь рядом с ней на колени и отвожу в сторону ее волосы.

– Пошли, малышка, – тихо говорю я. – Пора уезжать. Все будет хорошо. Все будет замечательно.

Глава 55

В общем, несмотря на двухдневное похмелье, бал имел потрясающий успех. Уже после него люди подходили ко мне и поздравляли с великолепным попурри из Дина Мартина и хвалили почти идеальный прыжок в бассейн Кендры.

Отрицательным фактором стало то, что некоторые идиоты прозвали Эйми Рвот-а-реной. Ребята типа Чада Ламмеля проходят по коридору и кричат мне: «Эй, Саттер, а где Рвот-а-рена?» или «А Рвот-а-рена больше никакую мебель не покрушила?». Эйми рассказывает, что на английском, когда она садится на свое место, кто-то из ребят обязательно говорит: «Эй, Рвот-а-рена, не сломай парту».

– Ничего страшного, – говорю я ей. – Пошли его куда подальше. Посмотрим, что он скажет, когда ты поступишь на работу в НАСА, а он будет прозябать на птицефабрике и ради заработка резать курям бошки.

Однако Эйми уже не так увлечена идеей с НАСА. Сейчас ее больше заботит, как нам найти моего отца и переехать в Сент-Луис. Она воспринимает эти две задачи как одно целое. Я надеялся, что все это пьяная болтовня, но просчитался. Она уже предупредила сестру о нашем приезде.

Однажды мы встречаемся в «Микки Д», чтобы пообедать, и она первым делом спрашивает:

– Ты поговорил с мамой о том, где разыскать твоего отца? – Причем она спрашивает об этом второй день подряд.

– Нет, я решил, что вместо мамы лучше поговорю с сестрой. Только вот мне нужно найти правильный подход. У нас с ней не все так просто.

– Жду не дождусь, когда увижусь с ним, – говорит она. – Думаю, для тебя это будет величайшим событием. Только у нас не так много времени. Эмбит ждет нас сразу после вручения аттестатов.

– Не беспокойся. Я сказал, что сделаю, а ты знаешь меня: я делаю то, что говорю.

Естественно, истина в том – несмотря на мои чувства к Эйми, – что я все еще жду, когда она даст мне от ворот поворот. Признаков масса. Как и все мои другие девчонки, она начинает искать во мне нечто большее, чего, кажется, во мне нет – чего бы это ни было.

Но если она собирается порвать со мной до отъезда в Сент-Луис, то время поджимает. По сути, после бала школу можно считать оконченной. Мы только делаем вид, что учимся, а на самом деле просто ждем экзаменов.

К сожалению, для некоторых из нас экзамены могут быть отложены. Я не рассказывал Эйми, но мистер Жопастер всерьез взъелся на меня. По его словам, ему кажется, что я должен написать тест как минимум на тройку, чтобы сдать экзамен.

– А если не напишете, – говорит он весь такой непреклонный и важный, – то нам с вами, молодой человек, кажется, предстоит встреча на летних курсах.

Шел бы он со своими курсами.

Конечно, я мог бы попросить Эйми делать за меня домашнюю работу, но я не хочу, чтобы она подумала, будто я общаюсь с ней только из-за этого.

Я все же говорю себе, что позвоню Холли и спрошу ее об отце. Возможно, отъезд в Сент-Луис не так уж реален, но вот идея найти моего отца захватила меня. Я и в самом деле мог бы поговорить с ним о многом. Это был бы настоящий разговор воссоединившихся мужчин Кили. Я даже могу представить, как мы вместе пойдем на бейсбольный матч. На этот раз я взял бы с собой собственную большую банку холодного пива.

Придумать отмазку, чтобы не звонить Холли, несложно, особенно после того, как она не простила мне сожженный костюм, однако сегодня у меня для этого есть вполне законный повод. Боб, мой менеджер из магазина одежды, попросил меня прийти на работу на пару часов пораньше. Так что не могу же я начать важный разговор о давно пропавшем отце, а потом сказать: «Знаешь, Холли, я попозже тебе перезвоню. Мне надо работать».

В магазине мистера Леона я завожу разговор на эту тему с Бобом, но он, кажется, чем-то расстроен и не помогает мне своими мудрыми советами. Потом, уже ближе к концу смены, я узнаю, в чем дело. Он зовет меня в свой кабинет и предлагает присесть.

– Саттер, – говорит он, кладя руки на край стола. – Знаешь, зачем я попросил тебя сегодня прийти пораньше? – Не давая мне возможности ответить, он продолжает: – Ведь у нас нет никакого завала. Фактически, у нас больше нет и работы. В этом-то и проблема. В головном офисе об этом знают, и мне сказали, чтобы через неделю я сократил общее количество рабочих часов. Вот я и захотел, чтобы ты поработал лишнее время, пока мы не начали сокращения.

– А сколько часов тебе нужно сократить? – спрашиваю я. – Я работаю только три дня в неделю меньше чем по восемь часов. Я-то надеялся, что летом смогу работать пять дней в неделю.

Думаю, вы видите, в какую сторону движутся мои мысли: я собираюсь жить здесь, а не в Сент-Луисе.

Боб опускает взгляд на свои руки и большими пальцами трет край стола.

– Я был бы рад дать тебе эти пять дней, Саттер. Поверь мне. Но дело в том, что так решил головной офис. И мне нужно оставить только одного продавца. Мы оба знаем, что ты нравишься мне, да и большинству покупателей тоже, так что, если бы все решал я, остался бы именно ты.

– Это прекрасно, Боб. Ты не пожалеешь.

– Подожди секунду, Саттер. Это не все. Я много размышлял над этим и решил: я могу позволить тебе остаться только при одном условии. Если ты пообещаешь мне – на все сто процентов, – что ты больше никогда не выйдешь на работу поддатым. Я говорю абсолютно серьезно. В противном случае у меня не будет иного выбора, как уволить тебя.

Боб смотрит мне прямо в глаза. У него на лице выражение глубочайшей грусти, как будто все, что он услышит от меня, правду или ложь, так или иначе расстроит его. И я, естественно, не могу соврать ему. Ведь он Боб Льюис. Он слишком добрый парень.

– В общем, Боб, – говорю я, – ты ставишь меня в тупик. Ты знаешь, что я не могу пообещать тебе это. Я бы очень хотел, но не могу.

Еще одно долгое мгновение он продолжает пристально смотреть мне в глаза, потом кивает.

– Я ценю твою честность, Саттер. Будь я твоим отцом, я бы прочитал тебе нотацию насчет того, что ты делаешь со своей жизнью, но это не мое дело.

Я пожимаю ему руку.

– Боб, если бы ты был моим отцом, ты, вероятно, не стал бы читать мне нотации. Мне было здорово работать с тобой.

– У нас есть еще две недели, чтобы поработать вместе. – Клянусь, у него такой вид, будто он вот-вот заплачет. – А потом, если ты все же решишь ступить на правильный путь, мы сядем здесь и посмотрим, какие возможности у нас есть.

– Можешь рассчитывать на это.

После этого разговора я чувствую себя довольно неловко, поэтому ухожу домой сразу после смены, вместо того чтобы поболтать с Бобом, пока он подсчитывает деньги в кассе. Конечно, мне неприятно, что меня уволили, но я чувствовал бы себя значительно хуже, если бы соврал. Если честно, я ужасно горжусь собой, и когда я выхожу из магазина, воздух кажется мне особенно сладким. До тех пор, пока я не замечаю машину Маркуса рядом с моей.

Глава 56

Моя первая мысль: «Ну, что еще?» Меня только что турнули с работы, а у Маркуса снова ревность взыграла?

Но когда я подхожу к машине, оттуда вылезает не он. А Кэссиди. Я спрашиваю ее, в чем дело, и она отвечает:

– Мы просто хотим поговорить с тобой. Я ей на это:

– Кто – мы?

– Маркус, Рикки и я.

Выражение ее лица абсолютно серьезно, и я задаюсь вопросом, что еще такого я натворил. Роясь в памяти, я не могу найти ничего. Если не считать увольнения, я вел себя как по-настоящему честный гражданин.

Я сажусь рядом с Рикки на заднее сиденье, Кэссиди и Маркус сидят впереди. Все смотрят на меня, и я спрашиваю:

– Что происходит? Что я натворил? Они переглядываются, и Рикки начинает.

– Ты ничего не натворил, – говорит он. – Как раз напротив, мы хотим, чтобы ты кое-что сделал.

Я по очереди вглядываюсь в каждое лицо. Все они серьезны, поэтому я говорю:

– О, господи, неужели опять та же песнь: «Нас тревожит, что ты много пьешь»?

– Нет, старина, – качает головой Рикки. – Скорее, песнь об Эйми Файнки.

Для меня это пусть и небольшое, но облегчение. Мне было бы противно, если б люди, с которыми я кутил и тусовался, отчитывали меня с энтузиазмом школьного наставника.

– Послушайте, – говорю я, – я уже сказал, что заплачу за тот чертов столик.

– Чувак, нас волнует совсем не столик. А сама Эйми.

Я перевожу взгляд на Кэссиди. И почти тону в ее голубых глазах.

– Ладно тебе, Кэссиди, – говорю я, – ты же знаешь, что Эйми ничего не имела в виду, когда сказала все это на вечеринке. Она просто была немного не в себе. Она до сих пор сожалеет, что ударила тебя.

– Знаю, – говорит Кэссиди. – Она уже извинилась передо мной. Как раз это меня не волнует.

– Тогда из-за чего весь этот кипиш?

После долгого и напряженного молчания Рикки говорит:

– Мы просто считаем, что у вас ничего не получится.

– У кого?

– У тебя и Эйми, чувак. Ваши отношения не идут вам на пользу.

– Ах, вот как? Ну, а позвольте спросить, с каких это пор вы имеете право указывать, с кем мне иметь отношения, а с кем – нет? На себя бы посмотрели. Вот ты, мистер Одна-подруга-на-всю-жизнь, вот ты, красотка, что бросила меня из-за того, что я хотел помочь своему другу познакомиться с девушкой, а еще у нас есть тип, который украл у меня девушку. Прошу прощения, но мне до задницы, что вы думаете о моих отношениях.

– Эй, подожди минутку, – говорит Маркус. – Я не крал у тебя девушку.

– Точно. Просто взял попользоваться, как книгу в библиотеке?

– Нет, – отвечает Кэссиди. – Он имеет в виду, что я сама пригласила его на свидание – после того как мы с тобой расстались.

– Класс. Вот здорово. И когда же, спустя пятнадцать минут? Что ж, теперь мне все ясно как белый день. Все это дает тебе право портить мои отношения со всеми девушками, что у меня появятся. Эх, жаль я не прочитал то, что было написано мелким шрифтом.

– Подожди, чувак. – Рикки выпрямляется и садится на край сиденья. – Хватит выкобениваться. Речь идет об Эйми. О том, что происходит с ней. Мы все знаем, насколько бессмысленно уговаривать тебя бросить пить, а вот для нее это перебор, раньше я никогда не видел, чтобы она пила. А сейчас она пьет запоями.

– Вот это правильно – ты действительно никогда не видел, чтобы она пила. Знаешь почему? Потому что ее не приглашали на вечеринки. У нее не было друзей, кроме одной коровы, которая обращалась с ней, как с собакой.

– А сейчас она хлещет водку в кинотеатре, – говорит Маркус. – Она создана не для такой жизни.

– Да? А для какой же? Сидеть в уголке и не высовываться? Такую жизнь для нее ты видишь? Я вижу в ней гораздо больше, чем вы. Я вижу человека, у которого мечты грандиознее, чем все ваши вместе взятые. Я вижу человека, который научился отстаивать себя. До того как она стала встречаться со мной, она позволяла всем вытирать о себя ноги, словно была плащом Уолтера Рели[43].

– А вот я вижу другое, – говорит Рикки. – Я вижу человека, которого в школе обзывают Рвот-а-реной. Чувак, ты мнишь себя спасителем Эйми? Не обольщайся. Ты просто делаешь вид, будто спасаешь других людей, а на самом деле не хочешь разбираться с собственными проблемами.

– Да? А с какими проблемами мне нужно разбираться? С такими самодовольными лицемерами, как ты?

– Притормози на секунду, – говорит Кэссиди. Это скорее мольба, чем требование. – Давайте не будем ссориться. Ребята, как насчет того, чтобы дать нам с Саттером поговорить наедине?

Они соглашаются и собираются вылезти из машины, но Кэссиди решает, что будет лучше, если вылезем мы с ней. Я обеими руками «за». В машине слишком душно.

Мы бок о бок приваливаемся к моей тачке.

– Какая замечательная ночь, – говорит Кэссиди, а я говорю:

– Бывали и получше.

– Это моя идея, – говорил она. – Так что не вини ребят. Может, все это глупость, но я знаю, что ты желаешь Эйми только лучшего.

– Только ты считаешь, что я не могу быть этим лучшим для нее, да?

– Нет, я считаю, что можешь, если постараешься. Но в настоящий момент ты для нее не лучшее.

– Значит, ты со всей своей всевидящей мудростью заявляешь, что я должен порвать с ней.

– Я ничего не заявляю. Просто советую. Вот и все.

– Из-за того, что я превращаю ее в такую же пьянь, как я?

– Ты неправильно ставишь вопрос. Она не такая, как ты, Саттер. Ей не надо тусоваться и пить с кучей народу. Кроме того, ты сам знаешь, что надолго тебя не хватит.

– Почему ты так решила?

– Сколько мы с тобой встречались? Восемь месяцев? И все это время ты ясно давал понять, что у тебя нет долгосрочных планов.

– Но я вообще не строю долгосрочные планы.

– Знаю. Вот об этом я и говорю. Я знала, что ты вообще не собираешься оставаться верным нашим отношениям. То же самое ожидает и Эйми. Так что я хочу сказать тебе только одно: ты окажешь ей огромную услугу, если расстанешься с ней до того, как она окажется втянутой в то, из чего не сможет выбраться.

Какое-то время я стою и смотрю, как ветер гонит по парковке обертку от бургера. Есть нечто, чего Кэссиди и остальные не знают и что я не могу рассказать им – история об Эйми и сыне моржа Рэнди. Даже если бы я захотел, разве я мог бы бросить девушку после того, как узнал о гнилом скелете, спрятанном в ее прошлом?

Поэтому я говорю:

– Знаешь, Кэссиди, если ты обладаешь такими энциклопедическими знаниями обо мне и моих отношениях, значит, тебе известно, что мне нет надобности рвать с ней. Она сама это сделает, когда будет готова. Она устанет от меня, как устала ты.

– Неужели ты не понимаешь? Эта девочка любит тебя. Она не порвет с тобой, во всяком случае, пока не случится нечто действительно плохое.

– Ой, да ладно тебе. Конечно, я ей нравлюсь, но она не любит меня.

– Ты в своем репертуаре. Я не знаю, что произошло, но по какой-то причине ты отказываешься верить, что кто-то может любить тебя. Твоя мама, твоя сестра. Я. Если ты не веришь, что тебя любят, как же ты сможешь отбросить маску «О, все так сказочно», которой ты постоянно прикрываешься, и решиться на длительные отношения?

– Это не маска. И, кстати, твоя любовь была совершенно очевидна, если судить по той легкости, с которой ты отшила меня.

– Думаешь, мне было легко? Думаешь, я не плакала? Я и сейчас иногда плачу. Но мне нужно было жить дальше, да и тебе тоже. И Эйми. Мне тяжело смотреть на все это потому, что ты стал для нее целым миром. Она не видит жизни без тебя. Только я не могу представить, как вы движетесь в одном направлении. А ты можешь?

– Ага. Могу. Фактически мы вместе движемся в Сент-Луис после получения аттестатов. – Ладно, согласен, мой ответ был рефлекторным, но я не собираюсь оставаться здесь и позволять Кэссиди предсказывать мне мое будущее. – У нас все решено. Там живет ее сестра, и она уже ищет для нас жилье. Мы оба собираемся найти работу и поступить в колледж. Я только что подал Бобу заявление об увольнении, отработаю две недели и уйду. Она берет меня за руку.

– Неужели ты серьезно?

– А ты подожди, и сама увидишь. – Я выдергиваю руку и открываю дверцу машины. – Передай Рикки и Маркусу, что меня тошнит от них. Увидимся в школе.

Глава 57

Сейчас только полдень, а Холли вырядилась в шелковую золотистую блузку, черные брюки-гаучо и босоножки с ремешками, которые обвивают ей щиколотки. Можно подумать, что она собралась в ресторан со своими распальцованными подружками, а не встречает своего непредсказуемого братца-отщепенца. Но, думаю, так как мы редко с ней видимся, ей захотелось превратить нашу встречу в событие.

Мы выходим на террасу. Может, Холли решила, если мы останемся внутри, я опять что-нибудь подожгу? На столе стоит блюдо с фруктами и графин с холодным чаем, который, естественно, не представляет для меня интереса, потому что у меня с собой большая бутылка «7Up».

Мы садимся за стол, и она спрашивает:

– Как тебе наш ландшафтный дизайн? – и не дожидается ответа. – В начале у нас были страшные проблемы с людьми, которых мы наняли, но потом, видишь ли, я четко разъяснила, чего хочу от них и к какому сроку все должно быть сделано, и предупредила, что если мне не понравится, я найму других. Они ворчали, но делали. Мне кажется, получилось великолепно.

– Просто фантастика, – насмешливо говорю я. Я уверен, что она оттягивает разговор об отце, но я не в том настроении, чтобы тратить время на светскую болтовню.

Однако она не унимается.

– Кевин хотел, чтобы посадили яблоню, но я заняла твердую позицию и сказала ему, что это непрактично. Кроме того, мне вообще не нравится, как выглядят яблони.

– Угу, – произношу я, оглядывая сад. – Яблони не в тренде. А теперь, как я сказал тебе по телефону, я хотел бы поговорить об отце.

Мгновенно, словно ее, как телевизор, переключили пультом, она превращается из гостеприимной хозяйки в штанах-гаучо в старшую сестру.

– Ох, Саттер, не понимаю, зачем тебе ворошить это осиное гнездо.

– Осиное гнездо? Ладно тебе, Холли, отец – это не осиное гнездо. Он был отличным парнем. Помнишь, как он в палатке на заднем дворе рассказывал нам сказки?

– Он их рассказывал, в основном, тебе. А я к тому времени уже выросла из сказок в вонючей старой палатке.

– Ну, а помнишь те каникулы, когда мы поехали в Мексику? Папа немного говорил по-испански, и он заставлял нас подходить к людям и задавать вопросы типа «Как найти музей пряжек для ремней?» или «Почему в мороженом нет артишоков?». Весело было. И мы привезли оттуда классных мексиканских марионеток.

– Те вопросы смущали и ставили людей в тупик.

– Разве? Людям они казались забавными. Мы им нравились.

– Им нравился ты, потому что ты был маленьким и миленьким.

– Но мужчинам нравилась ты. Местные мачо воспринимали тебя как маленькую горячую мучачу.

Она улыбается.

– Думаешь?

– Знаю. Я видел, как они смотрели тебе вслед. – Я не считаю нужным упоминать, что одним из этих «мачо» был тощий коротышка лет пятидесяти, и зубов у него было меньше, чем шрамов от юношеских угрей. Но я знаю, что у Холли все же сохранились теплые воспоминания об отце. И я должен вытащить их из нее.

– У папы было одно потрясающее качество, – говорю я. – Для него не существовало незнакомых людей.

– Это точно. – Холли отпивает холодного чая. – Он умел заводить знакомства. Возможно, это были не самые подходящие личности, но умел делать так, что с ним люди становились лучше. Пусть и ненадолго. – Неожиданно ее лицо становится мечтательным. – Помню, когда я была маленькой, еще до твоего рождения, мы с ним играли в «Кошелек или жизнь». Мы играли только вдвоем. Я была одета, как принцесса, в длинное, серебристое платье с блестками, на голове диадема. Папа сказал мне, что я самая красивая девочка на свете. Он сказал, что я на целый вечер становлюсь самой настоящей принцессой и теперь могу делать все, что захочу, и любое мое желание исполнится.

– Да, папа был таким, – говорю я. – Он мог быть волшебником.

– Мне казалось, что он знает всех там, куда мы приходили, он заговаривал с чужими детьми на улице, и рядом с ним я действительно чувствовала себя особенной. Я думала: «Я принцесса, а мой папа – король Америки». Один раз мы сидели под деревом и ели конфеты – он очень любил батончики «Миндальная радость», – и он рассказывал мне, что чудовища в Хэллоуин нас не достанут, потому что мы окружены волшебной аурой, которая превращает их в пыль, стоит им к ней прикоснуться.

– Точно! Он и мне это рассказывал.

– А потом я рассказала ему мое самое заветное желание. Я хотела, чтобы однажды мы все вместе поселились в огромном белом замке. Я ему в деталях расписала замок: плющ на стенах, золотая мебель с красной бархатной обивкой, русские борзые. Или какие-то другие собаки, но обязательно большие. И знаешь, что он мне на это сказал?

– Что?

– Он сказал: «Ты же принцесса, а желания принцессы всегда сбываются».

– В этом весь папа. Позитивный взгляд на мир. Но неужели ты и в самом деле рассчитывала получить большой белый замок, а?

– Какое-то время, понятно, рассчитывала. – Мечтательная улыбка исчезла. – Потом я хотела лишь, чтобы мы просто жили вместе. Мне бы и этого хватило.

– Да, мне тоже. – Неожиданно я ощутил небывалую близость с Холли.

– Вот поэтому, Саттер, мне никогда не хотелось разговаривать с тобой о нем. Не потому, что он жестоко разрушил наши надежды, а потому, что я не хочу, чтобы ты становился таким, как он.

– Но, может, он не виноват в том, что не смог сдержать обещание? Ведь орала и ругалась-то мама, и это она его выгнала.

Холли морщится – она всегда так делает, когда считает, что я сказал глупость.

– Между прочим, он давал ей немало поводов, чтобы орать и ругаться. Ты был слишком мал, чтобы понять, что происходит, но мне она многое доверяла. В те времена мы с ней были почти как сестры. Она рассказала мне, как однажды подошла к его машине – припаркованной прямо перед нашим крыльцом – и увидела его на соседке, которая жила через два дома. Вот таким он был, и для меня этого достаточно.

Близость, возникшая было между нами, улетучивается.

Я говорю:

– Откуда ты знаешь, что это правда? Наверняка он стал таким из-за нее. Она поливает его грязью при любой возможности. Ее послушать, получается, что он Усама бен Ладен или еще какой-нибудь злодей. Поэтому мне бы очень хотелось узнать, что он может сказать по этому поводу.

– Зачем? Чтобы он врал тебе, как врал маме? Как врал нам? Помнишь, когда он уезжал от нас, он усадил нас на террасе и сказал, чтобы мы не переживали, что он будет жить на другом конце городе и мы сможем звонить ему в любое время, если он нам понадобится? Ну, и где он?

– Именно это я и хочу знать.

– Мое мнение…

– Я знаю твое мнение. Но вот мое мнение: настало время, чтобы я нашел его. Я хочу поговорить с ним по-настоящему. Человек хочет общаться со своим отцом, а не с отчимом-роботом. Я пытался выяснить у мамы, где он, но она в ответ несет какую-то ересь. У меня с ней не такие отношения, как у тебя. Она считает тебя своим главным достижением.

– Ты шутишь? Она тебя считает своим золотым мальчиком.

– Золотым мальчиком? Да она перестала так думать с тех пор, как мне исполнилось шесть. Теперь я скорее сломанная игрушка или нечто, что она спешит сбыть на гаражной распродаже. Вот поэтому-то я и здесь. Мне нужно, чтобы ты поговорила с ней и узнала, где папа. Ведь вы с ней близки. Она расскажет тебе.

– Ты тоже мог бы сблизиться с ней, Саттер. И со мной тоже. Но ты ведешь себя так, будто мы тебе не нужны.

– Я же пришел к тебе, правда? И прошу тебя выяснить у мамы один важный для меня вопрос.

Она смотрит в сторону дома.

– Она не хочет говорить о нем. И я не осуждаю ее за это. Как может быть иначе? Он же почти конченный лузер.

– Почти – это еще не конченный. Это вроде как предпоследний. Типа предпоследней недели перед окончанием учебного года.

– Называй как хочешь. Я говорю лишь о том, что в отношении мамы папа – не более, чем плохое воспоминание, и я не хочу быть тем человеком, который вынудит ее снова вернуться в прошлое.

– Ладно, ты наверняка права. Наверняка то, что случилось до того, как у нас появился большой дом с бассейном, – это все плохие воспоминания для мамы. Но что ты скажешь насчет такой мелочи, как просто поговорить с ней ради меня? Это ты можешь? Ты постоянно тюкаешь меня, указывая, что я должен делать. Хоть раз помоги мне в том, что я считаю важным для себя.

Она сидит и молча смотрит на блюдо с фруктами.

– Давай, – говорю я. – Ты прямо сейчас можешь позвонить ей на работу. Скажи, будто Кевину захотелось о чем-то поговорить с ним. Это сработает. Она любит Кевина.

Холли открывает рот, чтобы что-то сказать, потом прикусывает губу с таким видом, будто решает в голове сложнейшую математическую задачу. Наконец она говорит:

– Не стоит ей звонить.

– Почему?

Она все еще не сводит взгляда с фруктов.

– Потому что я и так знаю, где он.

– Что?

И тут она смотрит на меня.

– Я знаю, где он. В Форт-Уорте, в Техасе. Он звонит маме примерно два раза в год, пьяный, и просит ее вернуться к нему. Как будто это возможно.

– И тебе мама об этом рассказывает, а мне нет?

– Ты осуждаешь ее? Ты всем своим поведением даешь ей понять, что в их разводе виновата она. Наверное, она боится, что ты сбежишь к нему или учудишь еще что-нибудь в этом роде.

– Ага, как же. – Я встаю и забираю со стола свою бутылку «7Up». – А может, она просто не хочет, чтобы я узнал правду. Но у нее не получится вечно держать это под контролем. Я твердо намерен найти его. И мне плевать, если ради этого мне придется ехать в Форт-Уорт.

Глава 58

До Форт-Уорта всего три с половиной часа езды на юг, может, даже меньше, если гнать, как мне нравится. Серо и облачно, но меня это не угнетает. Когда ты несешься по магистрали со скоростью почти сто тридцать, когда ты далеко от школы, работы и родителей, ты не можешь не радоваться свободе. А еще мое приподнятое настроение объясняется тем, что я после стольких лет наконец-то увижусь с отцом. Эйми предвкушает встречу с таким же нетерпением, что и я, даже несмотря на то, что мы пропускаем церемонию вручения аттестатов.

Да, мы пропускаем торжественные мероприятия в школе. Отец сам предложил встретиться в эту пятницу, когда я говорил с ним по телефону. Он же не знал, что церемония состоится тем же вечером. Я уверен: если бы я сказал ему об этом, он с радостью назвал бы другую дату, но какой в этом смысл? Ведь мне аттестат все равно не дадут. Мистер Жопастер выполнил свою угрозу. Мне предстоит все лето ходить на курсы.

Очевидно, что и маму Эйми ситуация совсем не обрадовала. Не знаю, как Эйми объяснила ей наш отъезд, но главное, что ее мамашу в принципе не радует мое присутствие. Плохое влияние и все такое. Но ничего страшного. Я и не ожидал иного от женщины, которая теряет контроль над своей дочерью. А именно это и происходит. Эйми уже набралась опыта в том, как отстаивать свои интересы, и стала практически мастером этого дела. Естественно, ей в этом помогает пара глотков водки.

Что до моей мамы, я просто сказал ей, что торжества перенесены на следующие выходные, и она даже не потрудилась проверить. Потом у меня будет время, чтобы объяснить ей ситуацию с летними курсами. Я не рассказал ей, что еду к папе, и попросил Холли не говорить. Мне не нужно, чтобы мама выела мне мозг лекцией о том, какой он плохой и что я от одного разговора с ним заражусь такими же непотребствами.

А вот то, что Эйми пропускает церемонию, меня расстраивает. Она долгие годы усердно трудилась ради хорошего аттестата. Хотя какой прикол в церемонии? Нужно ли ей стоять на сцене в длинной шеренге тех, кто ее практически не знает? Кроме того, если бы она узнала, что я не получаю аттестат, то для нее все было бы испорчено.

У нас играет музыка, а мимо проносятся пейзажи – низко висящие облака, пастбища, горная гряда Арбакл на юге Оклахомы. Эйми перекусывает и запивает еду газировкой. Никакого алкоголя. Ну, может, мы и хлопнем немного перед встречей с отцом, но на этом все.

– Ты нервничаешь? – спрашивает Эйми, и я отвечаю:

– Наверное. Это будет странно – увидеться с ним, но ты знаешь мою политику на этот счет.

– Принимай непонятности?

– Стопудово.

– Спорю, твоему отцу надолго хватит впечатлений, – говорит она, протягивая мне открытый пакетик с вафельными рожками.

Я загребаю горсть и говорю:

– Он очень обрадовался, когда я позвонил. Это всегда было в его духе – воспринимать жизнь восторженно. Помню, однажды мы с ним поехали за продуктами, и он на парковке сдавал задом и задел чужую машину. Он ни капельки не расстроился. Напротив, он увидел в этом возможность подружиться с новым человеком. Он зашел в магазин, попросил по громкой связи позвать хозяйку машины, дал ей информацию по своей страховке, и вскоре они – ты не поверишь – уже весело болтали и хохотали во все горло. Можно было подумать, что он подарил ей выигрышный лотерейный билет, а не ударил ее машину.

– Мне не терпится увидеться с ним.

– Ему с тобой тоже.

Нет, я по телефону не рассказывал о ней отцу, ведь когда говоришь с отцом впервые за десять лет, вряд ли можно рассказать о своей жизни в мельчайших подробностях.

Между прочим, разговор был хорошим. Сначала, когда я сказал свое имя, он пришел в замешательство – как будто думал, что я все еще маленький ребенок, а не восемнадцатилетний парень, практически взрослый человек. Но потом он свыкся с этой мыслью, и мы отлично поговорили, не без неловкости, но в позитивном ключе.

Он спросил о маме и Холли и не сказал о них ни одного дурного слова. Она даже вспомнил, что я когда-то играл в младшей бейсбольной лиге, и спросил, не бросил ли я спорт. Пришлось признаться, что я ушел из юношеской лиги, потому что у меня появились другие интересы, но мне все равно было приятно, что он помнит, каким хорошим, несмотря на свой юный возраст, принимающим игроком я был.

Он так и не сказал, где работает и как оказался в Форт-Уорте, но, кажется, он вполне доволен жизнью. Все еще ходит на бейсбольные матчи. Не женился. Все еще рассказывает анекдоты, хотя сейчас, когда он смеется, у него начинается приступ кашля. Я не спросил у него, что на самом деле произошло между ним и мамой. В Форт-Уорте у нас для этого будет куча времени.

Мы с Эйми приезжаем в Форт-Уорт к обеду. Несколько раз свернув не туда, мы, наконец, находим папин дуплекс. Дом не старый – ему, может, лет десять, – но выглядит он ненадежным, будто не может устоять под напором техасских ветров. Трава на газоне давно не стрижена, кусты не ухожены, но что тут особенного? Возможно, у папы много других, более полезных дел, чем благоустраивать участок перед домом.

– Думаю, мне нужно глотнуть водки, – говорит Эйми, а я ей на это:

– Передайте мне виски, доктор.

Мы подкрепляемся несколькими глотками чистого алкоголя, а потом ополаскиваем рты зубным эликсиром.

– Итак, – говорю я, – сейчас или никогда.

Я звоню в дверь два или три раза, но нам не открывают. Решив, что звонок сломан, я стучу, но дверь открывается раз на пятый. На пороге стоит папа, только, как мне кажется, он здорово уменьшился. Он ненамного выше меня, его волнистые волосы подернуты сединой и давно не стрижены. Он одет в сильно потертые голубые джинсы и нечто вроде гавайской рубашки, только вместо цветов на ней катящиеся десятицентовики. Он все еще красив, но его красота изношенная, мятая.

– Ну, привет, дружище, – говорит он, полный прежней харизмы. – Чем я могу тебе помочь?

В первое мгновение я думаю, что он дурачится, но оказывается, что нет.

– Это я, – говорю я ему, – Саттер. – Он смотрит на меня так, будто ждет от меня продолжения. – Твой сын.

– Саттер! Конечно же! Ну, старина, рад тебя видеть. Я забыл, что ты приезжаешь. Ну, как дела? – Его рукопожатие твердое и теплое. – А кто эта юная леди? – Он протягивает руку Эйми.

Я представляю ее. Она смущенно прячет лицо, когда он говорит, что принял ее за восходящую голливудскую звезду.

– Ты весь в своего отца, – говорит он. – У тебя безупречный вкус в выборе дамы.

Интересно, где и с какими дамами он развил свой безупречный вкус. Наверняка он имеет в виду не маму.

Оказывается, он уже договорился о встрече со своей подругой в заведении под названием «У Ларри». Он думал, будто я приезжаю в следующие выходные. В иной ситуации я списал бы все на свою ошибку, но сейчас я уверен, что мы договаривались на сегодня. Но что толку спорить? Мы здесь, и он счастлив, что мы присоединимся к нему и его девушке.

Он считает, что нам лучше ехать на двух машинах, поэтому мы с Эйми загружаемся в мою «Митсубиси», а он садится в свой старый, потрепанный «Вагонеер». Настроение шикарное. Только меня не покидают опасения, что будет немного сложно – в присутствии его подруги – обсуждать тему их с мамой развода.

– Еще глоток виски, доктор? – спрашивает Эйми, когда мы трогаемся с места.

– И как можно скорее, – отвечаю я.

Глава 59

«У Ларри» – это и коптильня, и бар в десяти минутах от дуплекса. Внешне заведение похоже на сарай, но, как говорится, лучшие ребрышки подают в худших местах. Папа, судя по всему, здесь завсегдатай. В баре сейчас человек пятнадцать, и все они, кажется, знают его. Они в восторге от знакомства с его сыном. А техасским женщинам, как выясняется, очень нравиться щипать тебя за щеку.

Но его даму наше присутствие совсем не радует. Она выходит из туалета как раз в тот момент, когда мы заканчиваем собирать богатый урожай добрых пожеланий от посетителей, и возмущенно заявляет, что она тут уже полчаса и ее тошнит от того, как он к ней относится. Кто-то может подумать, что сейчас атмосфера накалится, но я-то знаю, что ничего подобного не случится. Отец просто включает свою широченную улыбку и говорит ей, что его задержали гости.

– Познакомься с моим сыном, вот этим потрясающим парнем, Саттером Кили. – Он театральным жестом указывает на меня. – Саттер, познакомься, это миссис Гейтс.

Миссис Гейтс мгновенно преображается, ее лицо сияет.

– Твой сын? А почему ты не сказал мне, что он должен приехать?

Она делает шаг ко мне, небрежно обнимает меня и чмокает в щеку. Кажется, что она уже немного датая. Вполне возможно, думаю я, что она мне понравится.

Конечно, она не самая красивая на свете сорокапятилетняя тетка, но она весьма своеобразна: восхитительные накладные ресницы, кило теней на веках, все дополнено жирной подводкой, и венчает всю эту прелесть типично техасская объемная прическа. Правда, картину портит неровный пробор, который тянется между отросшими седыми корнями и поэтому сильно выделяется на фоне выкрашенных в черный волос. У нее фигура, как у статуэтки, она невысокая, но в молодости вполне могла бы потягаться с мисс Вселенной. Только сейчас эта ожившая статуэтка превращается в изначальный кусок мрамора. Становится крепкой, солидной. Я бы не хотел врезаться в такую на своей «Митсубиси».

Мы садимся за круглый стол рядом с задней стенкой, и отец заказывает барбекю и пару кувшинов пива. Еда великолепная, порции огромные, и много соуса, остро-сладкого, такого, как я люблю. Но самое главное, что никто, кажется, не возражает против того, что мы с Эйми тоже пьем пиво. Оно ледяное, как Рождественское утро – наконец-то мы с отцом вместе пьем пиво!

Он откидывается на спинку стула, закуривает сигарету и принимается травить анекдоты и всякие истории. Смеются все, в том числе и хиппи, одетые в древнем стиле «кантри-энд-вестерн», за соседним столиком. Больше всего мне нравится история о том, как в те времена, когда у них с мамой все было хорошо, мы ездили на какое-то маленькое озеро. На небольшом пляже был пирс, горка, парочка мостков и спасатель. Папа сначала пытался научить меня плавать, но потом решил выпендриться и показать всем, как он умеет нырять. Он велел мне сидеть на месте и никуда не рыпаться. Я, естественно, был в своем репертуаре: как только он повернулся ко мне спиной, я усвистел на поиски развлечений.

В общем папа совершил свой показательный прыжок и вернулся, но меня не нашел. Он тут же впал с панику, решив, что его ненаглядный мальчик свалился с пирса и утонул. Он ринулся к спасателю, но тот лишь побродил по мелководью с зажатым в зубах свистком и с дурацким тропическим шлемом на голове.

Это умора – то, как папа рассказывает все это. Он рассказывает в лицах, даже встает и изображает сначала идиота-спасателя, как тот прилагает героические усилия, потом меня, как я появляюсь, с невинным видом завязывая тесемки своих плавок после посещения передвижного туалета. Все просто умирают от хохота, все, кроме миссис Гейтс.

Она расчувствовалась, в ее глазах стоят слезы, кончик одной накладной ресницы отклеился и болтается. У нее на подбородке засыхает огромная капля соуса, но никто не скажет ей вытереть ее, и она бормочет:

– У тебя змчательные дети. Чесслово, змчательные. – Очевидно, она считает, что Эйми моя сестра.

Я же счастлив до безумия, потому что я отлично помню тот случай. Только папа не рассказывает самое интересное – то, как он схватил меня, прижал к себе и стал говорить, чтобы я больше никогда не убегал, потому что я мог утонуть, и что бы он тогда делал без своего чудесного сыночка? С тех пор я ношу это воспоминание с собой, как счастливую монетку.

Потом следуют и другие истории из прошлого, и все они образны и теплы, как Тихий океан. Когда я напоминаю отцу, как он летними вечерами на заднем дворе любил слушать песни Джимми Баффетта, его улыбка становится тоскующей.

– Да, Саттер, прекрасное было время, – говорит он, и я спрашиваю себя, а не звучат ли в его голосе слабые нотки сожаления. Однако его улыбка опять становится сияющей. – А знаешь что? Здесь в музыкальном автомате тоже есть Джимми Баффетт. Мы можем прослушать весь CD.

Запустив музыкальный автомат, он возвращается к столу и тянет руки к миссис Гейтс.

– Ты надела свои танцевальные туфельки? – говорит он, лукаво глядя на нее, и миссис Гейтс отвечает:

– А как же, приятель?

– Давай, Саттер, – говорит мне отец. – Посмотрим, получится ли у вас с Эйми перетанцевать нас, старичков.

Сейчас, когда звучит правильная музыка, со мной мало кто может сравниться, но папа и миссис Гейтс танцуют техасский свинг, который совсем не в ритме звучащей музыки и совсем не мой конек. Но меня это не останавливает ни на секунду. Я готов танцевать под что угодно.

И, как это ни удивительно, Эйми тоже. Кто эта девчонка, думаю я. Куда делась та, которую на балу мне пришлось силой тащить на танцпол? Похоже, только то, что я серьезно отнесся к ее предложению найти моего отца, подстегнуло ее самооценку до небывалых высот.

И вот мы вчетвером танцуем на крохотном пятачке. Мы с Эйми подпрыгиваем и дергаемся, демонстрируя плохую координацию, а папа и миссис Гейтс кружатся, как шестеренки в часах. Миссис Гейтс совсем бухая, однако это ей не мешает.

Сжалившись над нами, они решают дать нам урок. На следующую мелодию мы меняемся партнерами, и Эйми в паре с отцом начинает крутиться так, будто она только что вернулась с «Гранд ол опри»[44]. Я же едва не бросаю миссис Гейтс на колени какому-то чуваку с ременной пряжкой величиной с сырное блюдо. Миссис Гейтс это не смущает.

– Ты змчательно танцуш, – говорит она мне. – Змчательно.

Звучит медленная мелодия, и миссис Гейтс прижимает меня к своей внушительной груди и сует руки в задние карманы моих джинсов. Отец тоже прижимает к себе Эйми и плавно ведет ее по границе танцпола. Мы с ней обмениваемся озадаченными улыбками, но я точно знаю, что мой отец ей нравится.

Я обещаю себе, что не буду спрашивать у отца, что произошло между ним и мамой. Гораздо лучше отдаться на волю ласкового бриза и посмотреть, куда он тебя принесет. Не надо торопить события. Сегодня день воссоединения, а не разгадывания тайн.

Но когда мы возвращаемся за стол, чтобы освежиться пивом, Эйми набирается смелости и задает вопрос, который выворачивает всю нашу вечеринку наизнанку. Ее нельзя винить за то, что случилось потом. Вопрос, который она задала, был вполне разумным. Она не могла знать, что, сидя в уютном заведении Ларри, она поджигает запал у шутихи.

Глава 60

– Мистер Кили, – говорит она, разрумянившись от своих героических подвигов на танцполе, – а чем вы занимались с тех пор, как уехали из Оклахомы?

Видите? Абсолютно невинный вопрос задан из благих намерений.

Отец начинает немного расплывчато.

– Много путешествовал, – говорит он. – Везде побывал. Наверное, я всегда был неугомонным. – Затем в его глазах появляется блеск, и становится ясно, что у него всплыли приятные воспоминания. – Одним из моих любимых мест был Ки-Уэст, Флорида. Ох, ребята, вы бы видели, какие там закаты! Как будто огромный шар мороженого, облитого сливочным маслом со жженым сахаром, плавает в клубничной мякоти и медленно тает в океан. Тогда время текло по-другому, медленнее, что ли, спокойнее. Останься я там, я бы сейчас был лет на пять моложе. – Он смеется, но мне кажется, что он сам верит в это.

– А почему вы уехали? – спрашивает Эйми. Весь вечер она внимательно слушала каждое его слово, будто ждала, что он случайно откроет ей смысл жизни.

– Почему уехал? – Он делает глоток пива. – Знаешь, это хороший вопрос. Думаю, все сводится к старой американской дилемме – к зарплате. Или отсутствию таковой. Властьимущие рассчитывают, что ты будешь получать ее, если захочешь есть, пить и иметь жилье. Это одиннадцатая заповедь. И ты оплатишь долги своевременно. – Он допивает свое пиво и наливает себе еще. – Но, уверен, Саттеру интересно, почему я уехал не из Ки-Уэста, а из Оклахомы. Я прав? – Он смотрит на меня, выгнув бровь. Я признаюсь, что такой вопрос приходил мне в голову.

– И это справедливый вопрос, – говорит он. – Без всяких сомнений. Позволь мне начать вот с чего: я действительно хотел жить там ради тебя и Холли. Ты не представляешь, как мне этого хотелось. Вы двое были для меня важнее всего на свете. Но, как оказалось, я не был скроен для семейной жизни. Во всяком случае, в общепринятом смысле. Твоя мама тоже так считала. Наши с ней отношения пошли вразнос, и исправить их могло, кажется, одно: если меня не будет рядом. Хотя бы какое-то время. Иногда проблема состоит в том, что ты и не замечаешь, как «некоторое время» превращается в вечность.

Меня такой ответ не устраивает, но я не даю ему возможности отравлять мне душу. Пока.

– Так что произошло у вас с твоей женой? – встревает миссис Гейтс. Ее вмешательство удивляет меня. По тому, как она сидела, уставившись в скатерть, я решил, что она уже в отключке.

– Старая история, – говорит он. – Непримиримые противоречия. Дело в том, что она всегда хотела какого-то будущего, а не мог дать ей никакого.

– Ха! – восклицает миссис Гейтс. Она откидывает голову, но ее голова, как у китайского болванчика, тут же падает вниз. – По моему опыту, непримиримые противоречия означают, что у мужа и жены несогласие только в одном: она считает, что изменять нельзя, а он – что можно!

Отец спокойно говорит на это:

– Для мужчин всегда тайна, что думают женщины. И тут у меня с языка слетают, будто сами по себе, слова:

– Мама говорила нам, что ты ей изменял. – Мне странно слышать эти слова из собственных уст, но они произнесены, и я вынужден продолжать. – Она все время пыталась свалить всю вину на тебя. Только я никогда ей не верил. Я считал, что она делает это для того, чтобы перетянуть нас на свою сторону.

Секунду отец водит пальцем по краю пивной кружки, размышляя.

– Ну? – говорит миссис Гейтс. – Изменял? Не поднимая глаз, отец отвечает:

– Может быть. Немножко.

Думаю, это как раз тот случай, когда тайное стало явным и ты уже не можешь лгать. Понимаю, это звучит по-идиотски, но я все еще пытаюсь убедить себя в том, что это мама с ним плохо обращалась, и поэтому ему пришлось искать утешения на стороне.

– Проклятье! – восклицает миссис Гейтс. – Вот ответ в типично мужском духе! Как можно изменять немножко?

Отец снова надевает улыбку, только она уже не настоящая.

– Ты знаешь, как это бывает, – говорит он. – Идешь куда-нибудь выпить и приятно провести время, а потом одно цепляется за другое. Эти девицы ничего не значат. Некоторые из них потом не даже запоминаются.

– Некоторые? – говорю я. – А сколько их было? У отца такой вид, будто он и в самом деле мысленно пытается пересчитать их, но сдается.

– У меня не было при себе счетчика.

– Все. С меня достаточно того, что я услышала. – Миссис Гейтс хлопает ладонью по столу. – Не знала, что связалась с серийным насильником!

– О, черт. – Отец сконфуженно смотрит на меня. – Опять она преувеличивает. Я надеялся, что сегодня мы обойдемся без таких вещей.

Миссис Гейтс наклоняется вперед.

– Я не вещь.

– Я сказал совсем другое, что ты иногда… скажем… все излишне драматизируешь.

– Я не дра… дра… драмазирую. А чего ты ожидал от меня? Что я буду спокойно сидеть и слушать, как ты трахал баб, которых даже не любил?

– Эй, я не говорил, что не любил их. Я любил их всех, даже тех, с кем был всего сорок пять минут.

– Ого! Сорок пять минут, да? Тогда скажи мне, когда закончатся мои сорок пять минут?

Отец склоняет голову набок.

– Откуда мне знать? Я же не ношу часы. Даже я понимаю, что такое говорить не надо. Нарисованные брови миссис Гейтс взлетают вверх так быстро, что кажется, будто они сорвутся с ее лба и улетят.

– Теперь я услышала все! Ты – подлый кобель. Ты заставил меня поверить, что я нужна тебе, и я ради тебя бросила мужа и двоих детей.

– Детей? Да твоим детям уже за двадцать! Кроме того, я никогда не просил, чтобы ты кого-то бросала.

Она краснеет до корней крашеных волос.

– По-твоему, можно вот так выбросить меня, как старую, обглоданную кость? Ну, сейчас ты узнаешь, что я думаю об этом. – Она берет блюдо с отборными жареными ребрышками и швыряет их в отца.

Десятицентовики на его рубашке скрываются под потеками соуса.

– Какого черта! – восклицает он, глядя на темные пятна.

Это могло бы стать звездным часом миссис Гейтс, и она могла бы с триумфом покинуть сцену, но она еще не закончила:

– Посмотрим, понравишься ли ты дамочкам в таком виде. – Она взмахивает рукой, и пивная кружка летит на плиточный пол и разбивается на мелкие осколки.

Отец говорит:

– Господи, да успокойся ты, – но тут подходит хозяин заведения и заявляет:

– Черт побери, Томми, – Томми – так зовут моего отца, – я же просил тебя не приводить сюда эту психопатку, когда она напьется. Быстро уводи ее, пока она тут все не переломала.

– Но ко мне приехал сын, – говорит отец.

– Плевать. Люди приходят сюда отдохнуть, а не смотреть на все это дерьмо.

– Да я за любые деньги тут не останусь, – заявляет миссис Гейтс. Она вскакивает и тут же валится на стол, и кружка отца падает на пол вслед за ее.

– Угомонись, – говорит ей отец. Он встает, бросает на стол двадцатку и говорит: – Саттер, расплатись по счету. Я ей помогу.

Я отвечаю:

– Конечно. – Естественно, двадцатки мало, чтобы рассчитаться за ребрышки и пиво, поэтому нам с Эйми приходится добавлять свои деньги. Наконец все вопросы улажены, и мы уходим из заведения.

Моросит дождик, и фонарь на дальнем конце парковки освещает орущую миссис Гейтс:

– Пошел прочь, ты, козел в волчьей шкуре!

– Прекрати, – говорит ей отец. – Успокойся. Ты все неправильно поняла.

Однако совершенно очевидно, что миссис Гейтс успокаиваться не намерена. Вместо этого она берет свою огромную, как шар для боулинга, сумку за длинный ремешок и, размахнувшись, бьет отца по лицу.

– Не смей мне указывать! – кричит она и снова замахивается сумкой.

Отец пригибается, закрываясь руками, но миссис Гейтс, свирепая, как средневековый воин, бьет его сумкой снова и снова.

– И больше не смей просить у меня взаймы, – орет она и – бум! – сумка врезается в отцовское плечо. – Ты отдашь мне все, что задолжал, до последнего цента! И не думай, что тебе удастся увильнуть. Что, решил захапать мои денежки и сбежать? Не получится! – Бум, бум, бум.

Наконец отец хватает ее за руки и прижимает к своей машине. Она тяжело дышит и бормочет:

– Никчемный сукин сын. Ты хоть понимаешь, какой ты? Никчемный.

Я предлагаю отцу загрузить ее в мою машину и отвезти домой, но отец качает головой:

– Спасибо, Саттер, но лучше я отвезу ее сам. И поговорю с ней наедине.

– Нам ехать за тобой?

– Нет, не надо. Езжайте к моему дому. Встретимся там через полчаса.

– А ее машину ты оставишь здесь?

– С ней ничего не случится. – Он улыбается так, будто ничего не произошло.

– Ты точно приедешь домой через полчаса?

– Точно, минута в минуту.

Глава 61

Полчаса. Час. Полтора. Отца нет. Моросящий дождь превращается в ливень, который стучит по крыше машины. Лобовое стекло заливают потоки воды.

– Думаю, он не приедет, – говорю я и делаю большой глоток своей смеси из виски и «7Up».

– Плохо, что у тебя нет номера его мобильного.

– А это все равно ничего бы не дало. У меня нет мобильного.

– Ты же недавно купил новый.

– Я его потерял.

Сверкает молния, и гром гремит так близко, что кажется, будто небо раскалывается прямо над машиной.

– Да-а, дело дрянь, – говорю я. – Наверное, нам надо выдвигаться домой.

– Не обязательно. Ведь мы можем ждать, сколько ты захочешь.

– Какой в этом смысл? Папа все такой же. Ушел и не попрощался. – Я завожу двигатель и уезжаю, даже не бросив прощальный взгляд на дуплекс.

Некоторое время мы молчим. Я даже не включаю музыку. Тишину нарушают гром и шелест дворников по стеклу. К этому моменту я уже успеваю осмыслить свою долгожданную встречу с отцом. Полнейший крах. Как я понимаю, он действительно изменял маме. И она могла не по-детски так разозлиться. Однако его, судя по всему, не волнует никто, кроме него самого. Господи, он даже забыл о моем приезде. А этот бред насчет того, как ему хотелось быть рядом со мной и Холли? Он что, потерял счет времени? Если ты на самом деле любишь своих детей, счет времени ты никогда не потеряешь.

А теперь он морочит голову этой ненормальной миссис Гейтс. Разве его заботит то, что он разрушил ее семью и вынудил ее детей возненавидеть мать? Нет. Он не понимает, что такое семья. Если бы понимал, он не оставил бы меня сидеть в машине под дождем возле его задрипанного дуплекса после того, как я проделал долгий путь, чтобы увидеться с ним. Думаю, мои сорок пять минут, те, что он отводит на любовь, закончились давным-давно.

Все эти годы я всячески оправдывал его. Обосновывал их развод тем, что мама выгнала его. И что она виновата в том, что он не вернулся и даже ни разу не приехал. Он был отличным парнем, убеждал я себя. Есть хотя бы один родитель, которому я не безразличен – мой классный отец-волшебник.

Ага, как же.

Никто его не выгонял. Он сам был рад сбежать от нас. Вероятно, он наделал кучу долгов и удрал, а маме пришлось расплачиваться. Самой или с помощью Гича. Неудивительно, что она не выносит меня. Я слишком сильно напоминаю ей папашу.

И вот это самое ужасное. Возможно, я действительно похож на него. Вполне возможно, мне суждено закончить свой путь в том же Лузербурге, что и он.

Сзади гудит какая-то машина. Наверное, «Митсубиси» на шесть дюймов заехала на соседний ряд, а тип сзади вообразил себя дорожным инспектором.

– Да пошел ты, козел, – говорю я. На дороге куча других нарушителей, кроме меня: те, кто болтает по телефону, красится, ищет на полу затерявшийся CD.

Если я и обладаю определенным умением водить машину, то когда я «под градусом», я превращаюсь в великолепного водителя. Моя история в дорожной инспекции абсолютно чиста. В тот мусоровоз я въехал на маминой машине, да и прав у меня тогда еще не было. Полицию никто не вызывал. Я в том смысле, что я не езжу со стопкой штрафов в бардачке. Так что этот козел может катиться куда подальше со своими гудками. У него есть дела поважнее, чем я.

Наконец, когда мы выезжаем на федеральную трассу в северной части города, Эйми предпринимает попытку развеселить меня и начинает рассказывать, как ей понравился мой отец и как плохо, что миссис Гейтс все испортила.

– Не понимаю, как можно взбеситься из-за похождений твоего отца, когда она сама изменяла своему мужу.

Я говорю:

– Наверное, потому, что все люди – отстой.

Я не в том настроении, чтобы реагировать на эту утешающую болтовню. Сейчас у меня ненормально темный этап жизни. Темнее, чем темный, как будто господь покинул свою пьянь.

– Не все отстой, – говорит Эйми. – Ведь ты – нет.

– Ты уверена? Ты видела, что за тип мой отец: большой, жирный лжец и мошенник. Он из тех, кто сбрасывает с себя семью, как змея – кожу. Ты уверена, что я не пойду по той же дорожке? Говорят, яблоко от яблони недалеко падает. Ты действительно хочешь ехать в Сент-Луис с таким змеинояблочным подонком, как я?

– Ты не змея и не яблоко. Ты – не твой отец. Думаю, это хорошо, что ты узнал правду. Теперь ты можешь поучиться на его ошибках. Если ты не хочешь быть таким, как он, так не будь. У нас всегда есть выбор.

– А что выбирать? Какое-нибудь прекрасное завтра? Ты слышала, что говорил отец. Маме хотелось будущего, а он не мог ей его дать. У меня его тоже нет. Это как врожденный порок. Мальчик родился без будущего.

– Это неправда, Саттер. У тебя масса вариантов.

– Нет, нет у меня вариантов. Я видел это во сне. Один и тот же сон повторяется и повторяется. Мы с Рикки играем в ту же игру, в которую играли в детстве, с соседской собакой, большим черным доберманом. Только в сне у нас не получается подружиться с ним так же, как мы подружились в детстве. Ничего не получается. Наоборот, он разевает огромную пасть и одним махом заглатывает Рикки, и я остаюсь с ним один на один. И этот пес рычит и щелкает зубами, и преследует меня, а я бегу от него в канаве, пока не врезаюсь в бетонную стену. Спасения нет. И тогда я просыпаюсь. Все это слишком жестоко для моего подсознания. Это сезон собачьей охоты, только слишком жестокий сезон. Такова жизнь. Вот. Ты бежишь и бежишь, а перед тобой стена, и огромная черная собака хватает тебя за задницу.

Она кладет руку мне на бедро.

– Сейчас тебе все видится в черном цвете. Но ты должен помнить, что есть надежда.

– Надежда? Ты гонишь? Есть то, что я заучил назубок: надежда – это лишнее. А вот что вместо нее, я еще не выяснил. А пока сойдет и выпивка.

Я делаю глоток виски с газировкой, но удовольствия мне это не приносит. Ничего не помогает. Я – затемнение на рентгенограмме грудного отдела вселенной.

Эйми говорит:

– Знаешь, мне кажется, твой отец задержался, потому что ему пришлось что-то сделать для миссис Гейтс. Наверное, у нее проблемы с психикой. Я уверена, что он хотел вернуться и побыть с нами. Если бы не она, мы бы провели с ним весь вечер.

– Ага, как же. А если бы он не изменял маме и не сбежал от меня и Холли, мы бы все еще были семьей, и все было бы замечательно, и я был бы старостой класса в воскресной школе, и мы с тобой на серебряных жеребцах летели бы к Плутону.

Она молчит. Возможно, я зря обрушил на нее весь этот сарказм, но я не чувствую вины, потому у меня на душе погано так, что дальше просто некуда.

Наконец она говорит:

– Я понимаю, что сейчас все это выглядит ужасно, но родители тоже люди. Они не всегда знают, что делать. И это не значит, что они не любят тебя.

– Отстать от меня со своим психоанализом, доктор Фрейд-младший.

Мои слова ее не обескураживают.

– А если и не любят, это не значит, что ты должен сдаться. Просто нужно заставлять любовь работать, где можно. Как это делаю я, потому что я люблю тебя. Можешь не сомневаться в этом. Люблю.

– Прекрати, Эйми, все это звучит, как в мыльной опере. Ты меня не любишь. Можешь убеждать себя в чем угодно, но это не любовь. Это больше похоже на благодарность, обостренную выпивкой. Ты просто счастлива, что кто-то проявил интерес к тебе и увидел в тебе нечто большее, чем куклу для секса на одну ночь.

Она скрещивает руки на груди.

– Не говори так, Саттер. Не пытайся пачкать наши отношения такой грязью.

Но меня несет.

– Разве ты еще не поняла? Нет никакого коммандера Аманды Галлико. Нет никаких Ярких планет. Никому не сдалось внутреннее процветание. У нас есть только Святая троица атомных вампиров: бог секса, бог денег и бог власти. Бог доброй души давным-давно умер от голода.

Она кладет руки на колени.

– Но мы можем все изменить. Я качаю головой.

– Слишком многое надо менять. И это слишком тяжело, слишком много острых углов и прочего дерьма.

– Нет, все не так. Тебе так кажется сейчас, потому что ты боишься, но боятся все.

Я бросаю на нее мрачный взгляд.

– Боюсь? Чего? Я ничего не боюсь, черт побери. Я прыгал с моста высотой в тысячу футов.

– Ты понимаешь, что я имею в виду. Ты… осторожно!

– Что?

– Ты заехал на соседний ряд.

Глава 62

Опять мне сигналят, только на этот раз на клаксон жмет водила фуры с прицепом. Я резко кручу руль вправо, но «Митсубиси» начинает дико вилять на скользкой от дождя дороге. Фура – цистерна со сжиженным газом – несется рядом с нами, и кажется, что нас вот-вот затянет под ее брюхо. Эйми, не пристегнутая, пытается сжаться в комочек на полу, а у меня перед глазами мелькает газетный заголовок: «ЮНЫЙ БАЛБЕС ПОГИБАЕТ В ГОРЯЩЕЙ МАШИНЕ, ЛИШАЯ СВОЮ ДЕВУШКУ СВЕТЛОГО БУДУЩЕГО».

Фура всего в паре дюймов от нас. Столкновение неизбежно, но в последний момент моя машина виляет в противоположную сторону. Теперь на нашем пути бетонные столбики справа. Нам удается проскочить мимо ближайшего, и автомобиль наконец подчиняется управлению. Мы останавливаемся на пропитанной водой и поросшей травой обочине.

Эйми выглядывает из-под приборной панели, глаза у нее расширены, губы дрожат.

– Господи! – Это единственное, на что у меня хватает сил.

– Все нормально, – говорит она. – Ты в порядке?

Я не верю своим глазам. По идее, эта девочка должна была бы отхлестать меня по щекам.

– Нет, не в порядке, – отвечаю я. – Сама не видишь? Я совсем не в порядке. Я в полнейшем дерьме.

Она вылезает из-под щитка и бросается мне на шею.

– Я так рада, что никто не пострадал.

– Ты совсем больная? – я отдираю ее от себя. – Да я едва не убил нас, а ты обнимаешь меня? Тебе нужно держаться от меня подальше, бежать от меня со всех ног.

– Нет, не нужно, – говорит она, плача. – Я хочу быть рядом с тобой, помочь тебе наладить свою жизнь.

– Ни хрена себе! Ну, тогда я уйду от тебя. – Я распахиваю дверцу и вылезаю на обочину. По плечам тут же начинают барабанить капли дождя, острые, как ногти. – Езжай дальше сама, – кричу я в салон. – Так ты будешь в большей безопасности.

Но она, естественно, никуда не едет. Вместо этого она выходит из машины и семенит за мной по обочине, уговаривая вернуться. А я иду вперед, почти бегу. Мне кажется, что я иду настолько быстро, что даже могу убежать от себя.

– Саттер! – кричит она. – Остановись! Прости меня!

Невероятно. Она просит прощения? За что? Я поворачиваюсь, чтобы прогнать ее к машине, но уже ничего не могу поделать. Прямо позади нее я вижу два снопа света от фар. Я успеваю выкрикнуть: «Эйми!», прежде чем она спотыкается и ее заносит влево, на дорогу. На секунду фары ослепляют меня, потом я слышу страшный удар, и в следующее мгновение понимаю, что Эйми катится через обочину в кювет.

Я бегу к ней, и вся кожа горит огнем. Дождь заливает мне глаза, я ничего не вижу. В желудке ощущение, будто какой-то дикий зверь пытается выбраться оттуда, процарапывая путь к свободе по пищеводу, разрывая горло.

– Что я наделал? Что я наделал? – повторяю я, но не знаю, говорю я это вслух или нет.

Эйми лежит в траве, ее волосы намокли, щека испачкана грязью. Или это кровь? Я падаю на колени рядом с ней.

– Эйми, господи, Эйми, какой же я идиот, Эйми.

– Саттер. – Глаза она не открывает. – Кажется, меня сбила машина.

– Я знаю, солнышко, знаю. – Где-то я слышал, что нельзя двигать человека, сбитого машиной, потому что можно повредить позвоночник, поэтому я просто стою на коленях рядом с ней и боюсь прикоснуться к ее лицу. – Не бойся, я сейчас вызову помощь, – говорю я ей. Но я, полнейший идиот, потерял свой мобильник, и у меня нет возможности вызвать «скорую».

Она открывает глаза и пытается сесть.

– Не надо, – говорю я, – тебе нельзя двигаться.

– Все в порядке. – Она приваливается к моей груди. – Думаю, со мной все в порядке. Мне только руку задело.

Приглядевшись, я понимаю, что на ее щеке все же грязь, и ласково стираю ее.

– Ты поможешь мне дойти до машины? – спрашивает она. – Мы все промокли.

– Конечно, маленькая моя, конечно, помогу. – Я беру ее под руку и пытаюсь поднять ее, но она морщится и просит меня подождать.

– В чем дело?

– Рука. Кажется, она сломана.

– Сильно болит?

На дороге кто-то кричит:

– Господи, она жива?

Это парень и девушка, старше нас года на два, студенты колледжа, судя по виду. Парень говорит:

– Она вдруг появилась перед нами. Я ничего не мог поделать.

– Ее задело боковым зеркалом, – говорит девушка. Она держит над головой раскрытый журнал, чтобы дождь не намочил ей волосы, только это вообще не помогает. – Зеркало вдребезги. Она шла прямо по дороге.

– Простите, – говорит Эйми. Парень тут же:

– О, не беспокойтесь на этот счет. Надеюсь, с вами все в порядке?

– Все замечательно, – говорит Эйми, но я говорю:

– Думаю, у нее рука сломана.

– Ей повезло, что не хуже, – говорит девушка. – Чем вы тут занимались?

Я хочу заявить ей, что это не ее дело, но Эйми перебивает меня:

– Мы кое-что искали. У нас кое-что из машины выпало.

Парень спрашивает, надо ли подвезти нас до больницы, но я отвечаю ему, что мы сами справимся. Парень, кажется, доволен таким поворотом событий, и его подружка говорит:

– Надо быть поосторожнее.

Я помогаю Эйми встать. Все конечности у нее, на первый взгляд, работают нормально, кроме левой руки, но ран на руке нет, кости не торчат наружу. Парень идет за нами и открывает пассажирскую дверь моей машины для Эйми. Его подружка уже спешит к их машине.

– Ты уверен, что сможешь вести? – спрашивает он у меня после того, как мы бережно усаживаем Эйми.

– Справимся, – отвечаю я. – Плевать, если придется ехать со скоростью десять миль. Я не допущу, чтобы с ней еще что-то случилось.

Я сажусь за руль и говорю Эйми, что отвезу ее в «скорую», но она отказывается. Она боится, что медики вызовут полицию, тогда мне несдобровать, и позвонят ее родителям, тогда плохо будет ей.

– Я могу подождать до завтра и сходить к врачу. А пока что-нибудь придумаю для мамы.

– А тебе не больно?

– Немного.

– Тогда все. Я тебя везу в «скорую».

– Нет, Саттер, не везешь. – Она баюкает сломанную руку, но в ее глазах вместо боли отражается решимость. – Я же сказала: схожу к врачу завтра. Я не хочу, чтобы что-то помешало нам уехать в Сент-Луис.

– Ты уверена?

– Уверена.

Эйми мокрая и грязная, но я никогда никого не любил сильнее, чем ее сейчас. И я понимаю, что мне придется отказаться от нее.

Глава 63

Рикки запихивает футболки в рюкзак – он едет в Галвестон с Бетани и ее родителями. Он планирует попробовать себя в серфинге и, естественно, прокатить свою возлюбленную на катере по Мексиканскому заливу.

– Итак, – говорит он, складывая очередную футболку, – получается, что твой отец связался с полусумасшедшей.

– Думаю, никаких «полу-» тут нет.

– Ну, вероятно, этого и следует ожидать, когда тебе сорок с хвостиком, а ты все ищешь себе подружку.

Я понимаю, что это камень в мой огород. Намек на длинный список моих побед на девичьем фронте, но ничего страшного – я это заслужил.

Он сует футболку в рюкзак.

– Но вот что я до сих пор не могу понять, так это то, что ты заставил меня поверить в эту историю про отца – большого босса, работающего на вершине здания «Чейз». Ты же кормил меня ею много лет.

– Я не виноват, что ты такой легковерный. Разве у тебя хоть раз возник вопрос, почему ты его никогда не видел?

– Ну, я ж не знаком с такими шишками. Я решил, что он весь в своих больших делах.

– Ладно. Это была дурацкая история. Но стоит ее один раз рассказать, и она просто прилипает к тебе.

– Наверное.

Я понимаю, что он страшно разочаровался во мне, и не осуждаю его за это. Но в юности трудно сразу попросить прощения. Обычно подростки ищут какие-то другие пути для примирения, поэтому я говорю:

– Знаешь, вся эта ситуация с отцом и то, что случилось с Эйми, – все это заставляет меня думать, что ты был прав.

– Чувак, я всегда прав. И ты это знаешь.

– Я в плане выпивки. Возможно, удовольствия будет больше, если пить только по выходным.

– Если у тебя получится.

– Что ты имеешь в виду?

– Ничего. Мне просто интересно, у кого больше контроля над ситуацией – у тебя или у виски.

– Я всегда все держу под контролем. Ты же знаешь меня, я музыкант-виртуоз. А виски – это моя скрипка за миллион долларов.

– Точно. – Он застегивает «молнию» на рюкзаке. – Послушай, мне пора к Бетани. Если мы не увидимся до моего отъезда, жди от меня открытки. Или, может, я пришлю тебе на электронную почту фотки, как я объезжаю волны.

Вот так: он идет своей дорогой, а я своей. В былые времена мы бы насмерть поссорились из-за истории с моим папашей, а потом, когда выяснилась бы вся правда – помирились. Сейчас же он ограничивается «Пока. До встречи».

Что ж, деваться некуда. Мне все равно скоро ехать к Эйми. Сегодня вечером мы с ней ужинаем «У Марвина». Я все откладывал, но тянуть больше нельзя. Настало время для Серьезного Разговора.

Для семейства Файнки я превратился из полузлодея в самого настоящего героя. Похоже, Эйми рассказала своей маме, что у нас на шоссе спустилось колесо и что она помогала мне ставить запаску, но тут какую-то машину занесло на мокром асфальте, и она раскатала бы ее в лепешку, если бы я, рискуя своей жизнью, не отпихнул ее в сторону. Ее слегка задело боковым зеркалом, объяснила она, и она даже не поняла, что рука сломана, пока на следующее утро не проснулась от сильной боли.

Так что теперь я чувствую себя очень странно, когда прихожу в ее дом и все, в том числе и морж Рэнди, лучезарно улыбаются мне, как будто я сам Джеймс Бонд. Если честно, я и в самом деле ощущаю себя двойным агентом, который мошенническим образом внедряется в их ряды. Не из-за образа героя, а из-за того, что я хочу сказать Эйми.

«У Марвина» ничего не изменилось: все тот же полумрак, все так же мало посетителей, на музыкальном автомате все так же можно поставить Дина Мартина. Думаю, единственное отличие состоит в том, что в моем «7UP» нет виски. Пусть Рикки и не верит в меня, но я действительно не пил после нашей поездки в Форт-Уорт целых пять дней.

У Эйми все нормально, несмотря на то что ее рука в гипсе, и я не представляю, как она умудряется одеваться. К счастью, она правша, поэтому с вилкой она обращается запросто. Правда, она заказывает только то, для чего не требуется нож.

Когда я впервые увидел гипс, я спросил, сможет ли она поехать в Сент-Луис, но она сказала, что ей ничто не помешает. Я спросил, сможет ли она приступить к работе в книжном, и она ответила, что да, конечно. Она будет стоять за кассовым аппаратом и помогать покупателям находить то, что они ищут.

– Ты представь, – сказала она, – ведь это гораздо проще, чем складывать газеты.

– Наверное, ты права, – сказал я.

– Права-права. – Она рассмеялась. – Я невероятно права.

Как бы то ни было, Эйми видит в нашем походе к Марвину своего рода церемонию прощания с жизнью в Оклахоме. И это действительно прощальная церемония, только с другим.

Этот разговор не из тех, что можно начинать с места в карьер. Подходить к нему нужно медленно, поэтому я начинаю с ответа на вопрос, тактично заданный Эйми: звонил ли мой отец, чтобы хоть как-то объясниться?

– Насколько я знаю, нет. А если и звонил, то нарвался на маму, а уж она наверняка мне не рассказала бы.

– А вдруг он беспокоится или мучается угрызениями совести? Ты мог бы сам ему позвонить.

– Вряд ли.

– Ты рассказывал маме и сестре, что ездил к нему?

– Нет. Мама, наверное, изошла бы ядом, если бы узнала, что я ездил к отцу. Холли спрашивала, но я сказал, что на пока отложил поездку. Не хочу слышать от нее «я же говорила». Плохо, что отец оказался таким. Я не хочу видеть, как они будут этому радоваться. Уверен, они считают, что мне передались его чертовы гены. И я не хочу, чтобы они знали, что я это знаю. В общем, все, хватит о моей так называемой семье. Это меня угнетает.

– Ладно. – Она здоровой рукой сжимает мою руку. – Я буду твоей семьей.

Глава 64

Отказ от выпивки, судя по всему, ни капли не расстроил Эйми. Она, кажется, даже испытывает некоторое облегчение. Однако она сохранила уверенность в себе, и мне приятно видеть ее такой. Она даже проявляет инициативу и рассказывает собственные истории. Раньше, чтобы она расслабилась, ей нужно было выпить порции четыре, сейчас же она абсолютно раскована.

Сегодня она рассказывает еще одну историю, случившуюся на «газетном» маршруте, хорошую историю, о том, как она повстречалась с крутыми девчонками. Я узнаю ее тактику: с помощью этой истории заставить меня забыть о том, что у меня нет настоящей семьи.

Ей было четырнадцать – в этом возрасте ее «газетный» маршрут был пешим, – когда она случайно столкнулась с двумя пятнадцатилетними девахами, одетыми во все черное и с кучей цепей. Подводки на их веках было больше, чем у Клеопатры. Они тусовались всю ночь и до сих пор, очевидно, были под кайфом – надышались очистителя для дренажных труб, насколько знала Эйми.

Начали они примерно так:

– Зацени-ка, это же Красная шапочка. А что у тебя в сумке, гостинец для бабушки?

Все это не предвещало ничего хорошего. Эйми представила, как они срывают с ее плеча сумку и разбрасывают газеты по улице. Именно это и случилось бы, если бы она не нашла идеальный ответ.

– А вы видели то НЛО, что недавно приземлялось здесь?

Девицы ей на это:

– НЛО? Какой НЛО? Ты обкурилась? У тебя совсем шифер поехал?

Но Эйми принимается во всех подробностях описывать, как выглядел корабль: мигающие алые огни, корпус, по форме похожий на банан, таинственные звуки, будто доносящиеся из музыкальной шкатулки – чуждая землянам музыка.

Неожиданно девицы полностью переменились. Они посмотрели в небо, жестокость на их лицах сменилось живейшим интересом. А Эйми продолжала. Этот НЛО видят здесь не в первый раз, сказала она. Об этом даже сообщали в новостях. Люди, ставшие свидетелями приземления, утверждают, что корабль благоприятно повлиял на них.

– Все дело в музыке, – объяснила Эйми. – Благодаря ей люди чувствуют себя умными, счастливыми и красивыми.

Девицы сразу стали ее лучшими подругами. Они помогли ей разнести газеты в надежде увидеть НЛО, услышать музыку и обрести новую, красивую сущность.

– Гениальное вранье, – говорю я. Она улыбается своим воспоминаниям.

– Когда я все это рассказывала, это не казалось мне ложью. А потом, примерно через неделю, я встретила их в пиццерии «Маленький Цезарь». Они даже не заговорили со мной. Но непонятно было другое: они больше не были крутыми, они выглядели ужасно жалкими, крохотными и потерянными.

– Наверное, они нуждались в каком-нибудь НЛО, чтобы верить в него.

– Точно. Вот мне повезло, мой НЛО ко мне прилетел.

– Разве?

– Конечно. Это ты.

– Я?

– Посмотри, как сильно я изменилась за последние пару месяцев.

– Да уж, вижу. – Не удержавшись, я бросаю взгляд на огромную гипсовую повязку на ее руке. Она настолько огромна, что Эйми наверняка трудно проходить в дверь.

– А сейчас мы собираемся в Сент-Луис. И мы ведь поедем туда. До встречи с тобой у меня бы не хватило мужества сказать маме, что я собираюсь уехать.

– Ну, у меня такое чувство, что Сент-Луис превратится для тебя в Яркую планету. Понимаешь? И ты станешь коммандером Амандой Галлико.

– Кажется, ты говорил, что Ярких планет не существует.

– Ах, это? Я был в плохом настроении. Теперь все в порядке. – Я делаю глоток газировки. На вкус она странная – без виски же. – Дело в том, что я давно хотел поговорить с тобой о Сент-Луисе.

– Я знаю, тебя все еще беспокоит, что мы будем жить в маленькой квартирке у моей сестры, но это всего на пару недель. Она уже договорилась насчет моей работы, и я уверена, что и ты найдешь хорошее место. Только не говори об этом моей маме. Она еще не знает, что ты тоже будешь с нами жить. Она считает, что ты просто поможешь мне с переездом.

– Нет, меня беспокоит совсем другое. – Моя рука тянется к стакану с «7UP», но это просто рефлекс. Обычная газировка ничего не меняет. – Видишь ли, есть кое-что, о чем я тебе не рассказывал. Это, в определенном смысле, усложняет ситуацию.

Она все еще улыбается, и я вдруг понимаю, что она пьяна, но не от алкоголя, а от своих надежд. Мне очень не хочется отрезвлять ее, но она больше не нуждается во мне. Она в силах самостоятельно воплотить свои мечты в жизнь.

– Ну, ты же знаешь, что я никогда не был силен в алгебре? В общем, мистер Жопастер лишил меня каникул. Я пытался убедить его, что я буду учить алгебру в колледже, но он, думаю, решил преподать мне урок за то, что я считал его занудой.

Ее улыбка гаснет.

– Это значит, что школу ты не закончил?

– Типа того. – Я делаю глоток, но это, естественно, не помогает. – Если я хочу получить аттестат, мне все лето придется ходить в школу.

– Летние курсы, – произносит она, и в ее бледно-голубых глазах отражается разочарование.

– Да. Они начинаются недели через две.

– Не переживай, – говорит она неестественно бодрым голосом. – Ты сможешь заниматься алгеброй в Сент-Луисе.

– Нет, я узнавал. Я должен заниматься в той школе, где мне выдадут аттестат. – Ладно, на самом деле я ничего не узнавал, но мои слова звучат вполне логично.

Однако она не сдается:

– Ну, это означает только то, что я останусь с тобой и помогу тебе. Мы можем поехать в Сент-Луис в конце лета. Так у нас будет больше времени, чтобы все распланировать и подготовиться.

– Нет, не пойдет. Твоя сестра ждет тебя уже в эти выходные, и она договорилась насчет твоей работы. Единственный разумный выход – это если ты поедешь первой, а я останусь здесь, похожу на летние курсы, поработаю на Гича на погрузке и накоплю денег.

Она хватает меня за руку.

– Я не хочу ехать без тебя. Я пропаду.

Я смотрю ей прямо в глаза и шлю ей потоки уверенности.

– Ты? Пропадешь? Шутишь? Ты крутая. Ты добьешься того, чего всегда хотела.

Естественно, я думаю и о том, что она встретит отличного парня, прекрасного ученого и наездника, который будет воспринимать ее как сказочную планету, полную удивительных чудес. Но я знаю, что прямо сейчас она со всем этим не согласится.

Она говорит:

– Я хочу всего добиваться вместе с тобой. А я ей в ответ:

– Знаю, но взгляни на это с другой стороны. Какой из меня организатор? Никакой, правда? Если ты поедешь туда первой, то сама все уладишь и распланируешь. Я буду очень тебе благодарен, если ты сделаешь это за меня.

Она задумывается над этим, и к ней возвращается оптимизм. Теперь у нее есть миссия, нечто, что она может для кого-то сделать. У нее нет недостатка в идеях. Она все там разузнает и выяснит, где есть магазины мужской одежды, чтобы я смог сразу приступить к работе, когда приеду. Она говорит:

– Как только я накоплю немного денег, я тут же сниму для нас квартиру и начну покупать мебель и всякие штуки. А стены я могу расписать сама.

– Чудесно, – говорю я. – Но, может, тебе не стоит торопиться с арендой квартиры? Я в том смысле, что да, ты все распланируешь, но я то тоже должен поучаствовать. Ты сделаешь мне огромное одолжение, если дождешься, когда я пришлю тебе денег, а уже потом будешь снимать квартиру и покупать всякую всячину. Не лишай меня возможности внести свою лепту, ладно?

Она улыбается и пожимает мне руку.

– Ладно. Наверное, я смогу сделать тебе это одолжение.

Если я предаю ее, поступая вот так, пусть. Я – предатель. Просто иногда приходится выбирать между честностью и добротой, а я всегда выбираю доброту. Кроме того, я считаю, что она должна уехать из города до того, как я расскажу ей всю правду, иначе никуда она не поедет.

Я подожду месячишко, пока она обоснуется в Сент-Луисе, втянется в работу и начнет новую жизнь. А потом напишу ей длинное электронное письмо. Пока не знаю, что я в нем скажу, но главная мысль его будет в том, что я к ней не приеду.

Видите, у меня есть будущее, которое я могу ей дать. Только это будущее будет без меня.

Я привожу ее домой, но мне трудно расстаться с ней. Да, огромный гипс мешает мне обнять ее, и я никак не могу нацеловаться. Мы никогда раньше не занимались сексом в машине трезвыми – или с ее гипсом, – а вот сейчас я к нему готов, не потому, что у меня стоит, а потому, что мне хочется, чтобы в последний раз она подольше побыла со мной.

Однако она остужает мой пыл. Она чмокает меня в нос и в лоб и говорит, что потом у нас будет куча времени, чтобы заниматься любовью.

– Мама может выйти и застукать нас, – говорит она. – Но вот в Сент-Луисе в нашем распоряжении будет любая комната нашей квартиры.

Я целую ее долгим-долгим поцелуем. И мы прощаемся.

Глава 65

Чего тогда хотела от меня Кэссиди? Чтобы я хоть раз подумал о чьих-то чувствах, а не только о своих? Интересно, что бы она сказала на этот счет, если бы увидела меня сегодня с Эйми? Я всегда подозревал, что она считает, будто я не умею любить. Ей пришлось бы признать, что умею.

Она говорила и другое, что-то про то, что я не верю, будто кто-то меня любит. Ты никогда не верил, что я люблю тебя, сказала она. Естественно, я бы верил – если бы меня любили. Только знать это наверняка невозможно.

Проезжая по Двенадцатой улице, я решаю позвонить ей по своему новенькому мобильному, который я скоро обязательно посею, и выяснить, что конкретно она имела в виду. Ей, наверное, будет интересно узнать об Эйми, как у нее дела, не говоря уже о моей новой политике в отношении алкоголя – пить только по выходным.

Она не сразу берет трубку. Похоже, они с Маркусом едут по шоссе. Они в Нью-Мексико, направляются в Альбукерке, где Маркус будет играть в баскетбол и специализироваться в государственном управлении – в общем, в чем-то таком непонятном.

– О, Саттер, – восклицает она, – здесь так красиво! Опускаются сумерки, и столовые горы окрашиваются в потрясающие цвета, я таких в жизни не видела. Как только мы въехали в Нью-Мексико, я сразу сказала: «Ого, теперь я понимаю, почему эти края называют Очарованной землей». Пейзажи тут просто неземные, божественные.

– Наверное, тебе будет клево время от времени приезжать туда.

Она отвечает:

– О, я подумываю о другом. Я уже решила. Я переезжаю сюда и буду здесь учиться. Маркус и раньше хотел, чтобы я переехала, но я все сомневалась, а вот сейчас решила. Завтра мы собираемся осмотреть кампус, но я уже видела фотки и прямо влюбилась в него.

– Но ты же давно настроилась на поступление в Университет Оклахомы.

– Настроилась, но я вправе передумать, если мне так хочется.

– Кажется, сейчас уже поздно подавать заявление в другой вуз.

– Нет, не поздно. Последний срок пятнадцатого июня. Я проверяла.

– А что твои родители?

– Они поддержали меня, когда я решила съездить сюда и осмотреться. Ты же знаешь, они всегда надеялись, что я буду учиться за пределами штата и смогу посмотреть мир. Кроме того, они просто обожают Маркуса.

Неудивительно. Уверен, ее предки считают Маркуса просто прорывом по сравнению со мной. Конечно, вслух я об этом не говорю.

– А цены? – спрашиваю я. – Разве учеба в другом штате не стоит в разы выше?

– Пойду работать! Ради исполнения своего желания стоит браться за любое дело.

– Это я уже слышал.

– У меня такое ощущение, Саттер, будто передо мной открывается новая жизнь.

– Что ж, круто, – говорю я. – Это круто. Какой смысл спорить? Я должен радоваться за нее. Мы же друзья, как-никак.

– Кстати, а зачем ты звонишь? Секунду я вспоминаю, зачем я звоню.

– Просто так, – отвечаю я. – Мы ж давно не общались.

Обсуждать практически нечего. Она говорит мне, что пришлет ссылки на колледж, фотографии и все такое прочее по электронке. А когда вернется, устроит мне самую настоящую экскурсию.

Я говорю:

– Круто. Круто. – Почему-то мой словарный запас оскудел, в нем осталось одно слово: «круто».

В следующую секунду она отключается и исчезает в очарованной ночи Нью-Мексико. И вот ее нет. Эйми тоже скоро не будет. И меня внезапно, совершенно неожиданно, охватывает дикая, невероятная тоска.

Глава 66

Да, я обещал, что буду пить только по выходным, но ведь сейчас лето. Так что какая разница будний это день или выходной, если нет занятий? Если я буду выпивать раза два в неделю, все должно идти чики-поки. К сожалению, в какой-то не самый благоразумный момент я выливаю содержимое своей верной фляжки в канаву. Это, однако, не проблема. Магазин, где продают мой любимый «Сигрэм», всего в двух шагах от дома, да и «7UP» можно купить за углом, только на этот раз я отправляюсь на поиски гигантской порции.

Улицы родного города выглядят уже дружелюбнее. Справа и слева мне сигналят машины. Ночь тепла, девчонки ездят с опущенными стеклами, и ветер играет их длинными волосами. Вот было бы здорово, если бы одна из них на мгновение показала мне сиськи! «Лето принадлежит Саттермену, – сказал бы я ей. – Хочешь со мной?»

Кстати, об очаровании. Надо забыть о том, чтобы трудиться ради того, что потом разваливается на куски. Надо открыть путь волшебству. Вот как я говорю. Пусть придет волшебство и до краев заполнит ту маленькую черную трещину, что образовалась за грудиной. У коммандера Аманды Галлико есть ее космический корабль, а у меня – моя бутылка виски. Мы оба на пути к одной и той же планете.

Я не знаю, как долго я слоняюсь по городу, когда набредаю на этот бар под названием «Гавайский бриз». Здание напоминает крохотный нежно-голубой кубик из выщербленных шлакоблоков с пальмами по бокам. На гравийной парковке четыре машины. Мне давно хотелось зайти сюда, чтобы посмотреть, как там внутри. Вряд ли хуже, чем у Ларри в Форт-Уорте. Я наверняка полностью соответствую этому заведению, кроме одного: у меня нет ни пистолета, ни ножа-выкидухи.

Естественно, я немного молод для того, чтобы покупать выпивку, но я же ничего не теряю? Внутри у барной стойки сидит одна пьяная и помятая личность, два беглых заключенных играют в бильярд. Бармен похож на обкуренного Буффало Билла в гавайской рубашке.

Помятая личность ничего не делает, только таращится в стену за стойкой, остальные же смотрят на меня, как бы спрашивая: «Что это за прохвост и что он делает в нашем святилище?» Обкуренный Буффало Билл уже готовится прогнать меня ко всем чертям, но я заговариваю первым.

– Сэр, – говорю я, одаривая его своей знаменитой улыбкой со щелочкой, – меня зовут Саттер Кили, мне восемнадцать, и у меня разбито сердце, потому что все мои любовные связи оборвались. Я отчаянно нуждаюсь в виски и «7Up».

В одно кратчайшее мгновение хмурая физиономия обкуренного Буффало Билла озаряется желтозубой улыбкой.

– Ха! В жизни ничего лучше не слышал! – Он бросает взгляд на сбежавших зэков. – Что думаете, ребята? У малыша кровоточит сердце. Должен ли я смешать ему коктейль?

Тот из них, что покрупней, говорит:

– Черт, да. Угости старика Саттера выпивкой. Я тоже страдал от разбитого сердца.

Помятая личность ничего не комментирует, только поворачивает ко мне свою одутловатую рожу и подвывает:

– Ууууу-аааа!

– Порция виски и «7Up», – объявляет Буффало Билл.

Некоторое время спустя я ловлю себя на том, что покупаю одну порцию за другой. Чтобы нарушить напряженное молчание, я выбираю на музыкальном автомате все песни Джимми Баффетта и принимаюсь рассказывать истории. О Кэссиди, об Эйми и о давно пропавшем отце. Все увлеченно слушают. Они тоже проходили через все это, только давным-давно.

– Я не прав, что так поступил с Эйми? – спрашиваю я у ребят, и заключенный, что пониже, в бандане, говорит:

– Нет, прав, Саттер. Ты герой.

– Это точно, – говорит обкуренный Буффало Билл, а помятая личность выдает:

– Ууууу-аааа!

Я нравлюсь ребятам из «Гавайского бриза». Я – талисман, приносящий им счастье. Видели бы вы, как горят их глаза, когда я рассказываю историю о фиаско на вечеринке и о том, как я сжег тысячедолларовый костюм Кевина-Кивина.

– Проклятье, – говорит зэк побольше. – Кевин. Ты должен ненавидеть его.

– Сассер, – выдыхает помятая личность, это ее первая попытка произнести слово. – Ты король. Самый настоящий. Ты веруешь, Сассер? Ты похож на верующего.

Странный вопрос, если учесть обстоятельства, но я отвечаю:

– Естественно, верующий. Я – пьянь господня. Он медленно кивает.

– Ууууу-аааа! – В следующее мгновение он хватает меня за руку и впивается в меня затуманенным, полным тоски взглядом. – У тебя впереди целая жизнь, – говорит он.

– И у тебя, – говорю я, стараясь держать руку так, чтобы он не свалился.

– Нет, – говорит он. – Все мои друзья мертвы, жизнь окончена.

– Твои друзья не мертвы, – говорю я. – Мы твои друзья.

– Ууууу-аааа!

К тому моменту, как доигрывает последняя песня Джимми Баффетта, мы уже отрываемся на полную. Мрачная атмосфера улетучивается из «Гавайского бриза». Я объявляю, что мне пора идти, но никто не хочет меня отпускать.

– Извините, парни, – говорю я. – Ночь зовет. Снаружи, на парковке сияет фонарь. Я чувствую себя так, будто стою на поверхности Луны. С нарисованными пальмами на заднем фоне. Ночь прекрасна. Меня переполняет восторг от мысли, что я спас души ребят из «Гавайского бриза». Может, Маркус ошибался? Может, один человек способен спасти мир? Спорим, я смог бы? Смог бы спасти целый мир – на одну ночь.

И что может Кэссиди знать о том, что я чувствую? Конечно, я могу чувствовать себя любимым. Я раскидываю руки и открываюсь ветру. Я люблю вселенную, и вселенная любит меня. Это два взаимосвязанных явления: желание любить и желание быть любимым. Все остальное – чистый идиотизм – шикарные модные наряды, зеленые, как у Гича, «Кадиллаки», стрижки за шестьдесят долларов, попса, слабоумные знаменитости, вышедшие из реабилитационных клиник, что самое главное, – атомные вампиры с их душеизъятелями и задрапированными флагом гробами.

Я прощаюсь со всем этим. Прощай, мистер Жопастер. Красная смерть[45] алгебре и таким, как Гич и Кивин. Прощайте, мамин взятый напрокат загар и купленные по кредитной карте сиськи сестры. Прощай, отец, во второй и в последний раз. Прощайте, приступы мрачного настроения и похмелья, разводы и кошмары Форт-Уорта. Прощайте, школа, и Боб Льюис, и Рикки, мой когда-то близкий и верный друг. Прощайте, будущее и прошлое, и, что самое главное, Эйми и Кэссиди, и все остальные девчонки, которые приходили в мою жизнь и уходили из нее, приходили и уходили.

Прощайте. Прощайте. Я больше не чувствую вас. Ночь слишком прекрасна, чтобы моя душа могла вместить ее. Я иду, раскинув руки, в свете большой и толстой луны. Ростки героически пробивают трещины на тротуаре, и в свете, падающем из «Гавайского бриза», битое стекло в канаве вспыхивает всеми цветами радуги. Прощайте, говорю я, прощайте, и постепенно, шаг за шагом растворяюсь в самом сердце своего прекрасного сейчас.

Примечания

1

Сорт ликера. – Прим. ред.

2

Mother I’d like to f**k – Мама, которую хочется трахнуть. – Прим. пер.

3

Сюрикэн – метательное оружие в виде звезды с заостренными краями. – Прим. ред.

4

full HD – цифровое видео высокой четкости. – Прим. ред.

5

Ричард Бэрд (1888–1957) – американский полярный исследователь. – Прим. пер.

6

Франсиско Васкес де Коронадо (1510–1554) – первый европеец, посетивший юго-запад США и открывший Скалистые горы и Большой каньон. – Прим. пер.

7

Дж. Оруэлл (1903–1950) – британский писатель, автор романа-антиутопии «1984». – Прим. ред.

8

Троцкий Лев Давидович (1879–1940) – революционный деятель XX века, идеолог троцкизма. – Прим. ред.

9

Эрнесто Че Гевара (1928–1967) – латиноамериканский революционер, команданте Кубинской революции и кубинский государственный деятель. – Прим. ред.

10

Сорт бурбона. – Прим. ред.

11

Подвид бурых медведей, обитающий на острове Кадьяк у южного побережья Аляски, самый крупный хищник в мире. – Прим. пер.

12

Персонаж, изображенный на упаковке кукурузных хлопьев. – Прим. пер.

13

Рожки с инжирным джемом. – Прим. пер.

14

5 футов – 152,5 см. – Прим. ред.

15

Такова жизнь (франц.). – Прим. ред.

16

Один из крупнейших в мире мотоклубов. – Прим. пер.

17

Некоммерческая организация, занимающаяся строительством простого и доступного жилья для бедных и бездомных во всем мире. – Прим. пер.

18

Международная организация, занимающаяся проведением спортивных мероприятий для лиц с умственными отклонениями. – Прим. пер.

19

Озеро в районе горного хребта Сьерра-Невада. – Прим. пер.

20

Восхитительный, замечательный. (исп.) – Прим. пер.

21

Ака – сокр. от англ. Also known as – Также известный, как… – Прим. ред.

22

Halliburton (Халибартон) – американская нефте– и газодобывающая компания, не раз подверглась критике общества за чрезмерные связи с правительством США. – Прим. ред.

23

«Новый общий каталог» – в любительской астрономии каталог объектов далекого космоса. – Прим. пер.

24

Супермаркет, принадлежащий крупной сети круглосуточных магазинов. – Прим. ред.

25

Сообщество, в которое входили Дин Мартин, Фрэнк Синатра и Сэмми Дэвис. – Прим. пер.

26

Наиболее ценный игрок. – Прим. пер.

27

CSI (сокр. от crime scene investigation) – букв. осмотр места преступления. Популярный телесериал о работе криминалистов, где действие происходит в разных городах США. – Прим. пер.

28

Коктейль, который делается из фруктового пюре, белого вина и содовой. – Прим. пер.

29

Американский бейсболист. – Прим. пер.

30

Горный хребет в южной части Скалистых гор. – Прим. пер.

31

Немедленно (франц.).

32

Экстренная реанимация пациента. – Прим. пер.

33

Плата за куверт – фиксированная сумма, прибавляемая к счету клиента баром или рестораном, предлагающем дополнительные услуги или развлечения (например, живую музыку). – Прим. ред.

34

Лэнс Армстронг – американский велогонщик, 7 раз первым пришедший к финишу в гонке «Тур де Франс». – Прим. ред.

35

Музыкальная группа из Оклахома-Сити. – Прим. ред.

36

Шоколадные пирожные. – Прим. пер.

37

«Положись на Ритц» – одноименные песня и фильм времен Великой депрессии, ставшие символом баснословного шика. – Прим. ред.

38

Экстрасенсорное восприятие. – Прим. пер.

39

Полная фантастика (исп.).

40

Госпел – жанр религиозных песен афроамериканцев, постепенно ставший эстрадной манерой исполнения. – Прим. пер.

41

«Марко Поло» – игра в бассейне с правилами, похожими на жмурки. – Прим. ред.

42

Запах блевотины (франц.).

43

Уолтер Рели – английский государственный деятель, поэт и писатель, историк, фаворит королевы Елизаветы I. Легенда гласит, что он бросил под ноги Елизаветы I свой плащ, чтобы королева смогла перейти через лужу. – Прим. ред.

44

Одна из старейших американских радиопередач в виде концерта в прямом эфире с участием звезд кантри. – Прим. пер.

45

Отсылка к рассказу Э.А. По «Маска Красной смерти». – Прим. ред.

Content

Тим Тарп
Захватывающее время

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Примечания