М. Делирий

Мрачный ангел

За окном таял день, последними усилиями пытаясь сдерживать оседающую на город темноту. По времени совпадало так, что, чем гуще становились сумерки, тем меньше оставалось красной жидкости в зелёной бутылке французского вина. Взгляд за окно улавливал лишь серые тона.

«Опять у меня в гостях моя Троица: тоска, одиночество и грусть», — подумал он, ощутив, как тоска обняла его. Он налил вина. Подойдя к окну, выпил и устремил свой взгляд в даль. А даль была действительно далью: он жил на двенадцатом этаже. Окна квартиры выходили на восток, и сейчас эта совокупность терзала душу.

Вдруг из глаз слёзы чуть ли не брызнули, устремившись по щекам двумя ручейками. Он на мгновение удивился, подумав: что же внесло последнюю лепту? «Ах, ну конечно — магнитофон». Играла кассета с классической музыкой, и, в данный момент, «Адажио» Альбинони. Смычок шёл по струнам, беря всё более и более высокие ноты, этой мукой сжимая душу. И она, как губка, наполненная влагой, начала испускать накопившуюся в ней ностальгию, одиночество, печаль и порождаемую этой троицей душевную боль, в виде прозрачных капелек. Плача он любовался пейзажем, простирающимся за его окнами.

Он полгода ждал эту квартиру. Точнее сказать квартиру в этом доме, с окнами на восток и на как можно более высоком этаже. Почему в этом доме и с окнами на восток? Прилегающий микрорайон, который простирался за его четырнадцатиэтажным «небоскрёбом» в восточном направлении состоял из группы пятиэтажных длинненьких домов и нескольких 8–9 этажных. Вдалеке имелся даже один 16-тиэтажный «великан».

Подобрано это место было не случайно. Оно напоминало новостройки 60-х годов его родного города. Пятиэтажки он представлял себе «хрущёвками»[1], а 8–9, как 9-14 этажные «точки»[2]. За почти восьмилетнее пребывание здесь, ему не доводилось жить в городах. Судьба бросала его всё это время по захолустьям: деревням, посёлкам, большим деревням имеющим статус города. Но вот оно свершилось, почти на рубеже восьмилетней даты.

Живя здесь первые месяцы, он находился в эйфории восторга, — от своего дома, города и вида из окна. Может быть это выглядит слишком сентиментально, но для него это была единственная отрада, какой-то, хоть и слабой концентрации бальзам на душу.

Он прожил с самого рождения тридцать один год в Ленинграде и от почти восьмилетнего пребывания здесь (в деревня(х), он устал, — устал от скуки, давящей тишины, от мёртвых вечерних улиц, от несметного количества мелких домиков, которые производили удручающее впечатление своей мёртвостью. Жизнь в этих «квартирах» была, но за ролладами, а снаружи… закрытые глаза этих домишек да угрюмо стоящие фонари вдоль узких кривых улиц. «Нельзя построить ни дома, ни гаража, ни даже крольчатника, чтобы архитектор не вмешался, надо вечно помнить про старые времена и про старый стиль, и некоторые конигенцы ведут себя так, словно люди и впрямь по сей день разгуливают с бородами и алебардами»[3]. Может это всё лишь оттого, что это Бавария? Но ему теперь казалось, что вся Германия продеревенщилась.

И если теперь он уловит где-то запах навоза, он сразу же вспомнит Германию. Да-да! Здесь, фермеры, этим так увлеклись, что кажется протушили этим тошнотворным ароматом всю страну.

«Как хочется съездить на родину, особенно в июне. Погулять во время белых ночей по набережной Кутузова вдоль Летнего сада и далее по Дворцовой вдоль Эрмитажа». Какая злая ирония. Как он мечтал о западе, живя там. По вечерам нежно светлеющий горизонт не давал покоя его душе, тянул в даль, туда… В этот миг ему вспомнилось, как ехал он однажды с ней (ждущей его по сей день) на машине её отца по Приморскому шоссе. На участке между посёлками Ольгино и Лисьим носом, железная дорога подходит вплотную к шоссе. В тот момент на путях стоял состав с несколькими красивыми ярко-синими финскими вагонами. Глядя на них, она сказала: «Давай заберёмся в какой-нибудь. Будем сидеть тихо, как мышки, и так уедем в Финляндию». Он почувствовал, как невидимая игла кольнула его под сердце. Воспоминания хлынули, — он продолжал их осветлять: какая красота ночью на берегу в Репино! В Финском заливе, вдали, огоньки кораблей, которые уходят, возможно, на Запад, — а там!..

И вот он здесь, на Западе. Ну и что? Что?! Запад, это, как миф о загробной жизни.[4] Возможно, он слишком нежен, и наверняка бы не бросился в пучину странствий, если б знал, как будут в последствии мучить его ностальгия, одиночество, грусть. Он ведь комнатное растение; он не служил в армии; он даже ни разу не переночевал под открытым небом. А тут такое: пошёл в чужестранствие пионером! Да… опять воспоминания: маленькая дюссельдорфская гостиница и крохотный трёхугольный номер. Туристическая виза на три дня, — был третий день. Воспоминания явственно воспроизвели те последние моменты: ринутся на вокзал, со скоростью метеора или… или… или…остаться здесь?… Скоро должен отойти последний поезд, с которым можно успеть в Киль до отхода его «Анны Карениной»[5] в Ленинград. Решиться!.. Судьбоносная минута! Но как всегда в последний момент клинит сознание… это же не низкий порог переступить, это решиться на… мысли скомкались.

Следующий кадр, выхваченный из пепла воспоминаний — боль, судорога в области груди и шеи, кусание подушки чтобы не завыть, не закричать и взгляд на часы… Что ждёт здесь? Здесь у него ни родственников, ни знакомых, ни малейшего понятия о законах. Что толкнуло его — нужда, которой тогда у него не было, или романтика, душа лягушки путешественницы? И вот беспощадное время двумя тонкими стрелками показало, что поезд ушёл… два жгучих ручейка побежали по щекам, и точно Инкуб[6] завис над ним страх.

Германия с самого начала отвергала его, но с помощью бюрократии он смог задержаться здесь на четыре года, и за это время, правда уже в последний момент, друзья, которых он успел здесь приобрести, нашли ему жену. Брак был, конечно же, фиктивным и стоил ему немалых денег. Девушка, согласившаяся дать ему вид на жительство, была добра, и, понимая его положение, и его финансовую пустоту, дала согласие на получение денег в рассрочку. Прошло четыре года: имеется постоянный вид на жительство, а из-за различных нюансов выплачено «жене» сумма в полтора раза большая. И хоть размер выплат намного превышал договорной, он всё равно чувствовал за собой некоторую вину: его «жена», получая эти деньги частями, по сути их не видела.

Но помимо выплат за вид на жительство, он периодически отправлял деньги в Россию своим близким, а так же обставил квартиру, приобрёл аудио и видео аппаратуру, мощный компьютер, большой лимузин, напичканный электрическим комфортом… Ну и что? Что?!!!..

Включённая программа многократного повтора на кассетной деке, в очередной раз начинает при помощи Альбинони издеваться над его душой. Как больно. И новая волна слёз сорвалась вниз. Он закусил губу, что б не зареветь навзрыд, не сорваться в штопор истерики. Но почему?! Почему?!..

Бросить всё и вернуться домой? Домой?… Он часто замечал в своих рассуждениях, что когда муссировал российские воспоминания, то говорил «у нас в России», а если воспоминания касались его последних лет, то фигурировали обозначения вроде «у меня здесь в Германии». Это от того, считал он, что, скорее всего он, здесь, временный жилец. Он вернётся, наверняка вернётся, думалось ему, вот только перестанет точить чувство обиды за столь много впустую затраченных усилий, потерянного времени и выброшенных средств.

Букет ностальгических и мрачных мыслей чернел, начиная поблёскивать оттенками злобы.

В такой момент выключить бы грустную музыку, включить что-нибудь весёлое. Нет, нет! Он не знает точно, почему он терзает себя. По всей видимости, он нашёл в этом способ душевной разрядки: сбрасывает таким образом накапливающуюся постоянно в нём «статическую» ностальгию, как одноимённое электричество. Какого же чёрта нужно устраивать издевательства над самим собой?! Да, есть люди и их очень много, которые этого его состояния не понимают; в особенности русские немцы, которые прибыли на «историческую» родину. Родившись там, в Бог знает каком поколении, они вдруг здесь на «родине!» А вот если б здесь, на «исторической», было бы хуже, чем там? Нужна была б им их «историческая»? А сколько форсу в них — «мы немцы» произносят они и задирают носы. Некоторые стыдятся русского языка, не хотят обучать ему своих детей. Если такие вот «немцы» услышат в транспорте или магазине русскую речь, — краснеют — притом, что сами знают немецкий через пень колода, и у них самих просто на лбу написано — «казахский колхоз».

Он здесь не на…, он здесь чужестранец. И, то ли потому, что он понял: все люди есть люди, или от нервного или душевного истощения, или от раздражающих его, доходящих до абсурда законов, он стал нервозен или смел, — гоняет местных и неместных. Работая в сфере обслуживания, приходится иметь за день столько случаев контакта с немцами и ненемцами, что он не делает различий. Если кто-то перебарщивает со своей тупостью, то это выводит его из себя; но только если перебарщивает, — потому как тупость здесь заложена почти в каждом. Большинство здесь — маразматики, отупевшие или даже деградировавшие от средне-хорошей жизни. А если жизнь здесь была бы очень хорошей, — что было бы с их мозгами тогда? Они сейчас уже думают лишь о собственном доме: как бы его построить или заиметь. А те, у кого он уже есть (а их тут хоть отбавляй) думают лишь о том, что бы по дому сделать. Если у кого-то случится неприятность: треснет штукатурка на каменном заборе, то всё внимание туда. Будут куплены специальные инструменты, будет неделю отбиваться штукатурка, потом неделю штукатурится всё заново, и неделю красится. Разве ж хозяин собственного дома возьмёт в руки книгу, пойдёт в музей или театр!? Что вы! Что вы! У него же трещина в штукатурке на заборе! А когда он с ней разделается, то начнёт искать что-нибудь: водосток пора красить, траву надо стричь или окна лишний раз помыть. Всё что угодно, но лишь бы не работать головой. Воистину — дурная голова рукам покоя не даёт.

Разрушился созданный им в Союзе крутой, величественно-райский образ Западной Германии. Это же — деревня, болото!!! Запад всегда ассоциировался у живущих там, где-то на востоке с образом свободы, с почти что земным раем. И вот он — «рай» — удушливый смрад дебильных законов, правил, предписаний, параграфов, и дополнений к ним.

А если о свободе, то, какая свобода?! Шагу нельзя сделать в сторону, если нет каких-то законодательных установок на эту тему. Негласный закон: что не запрещено — то разрешено не для Германии. Здесь помимо отсутствия запрещения, должно быть и официальное разрешение. Или вот взять торговлю: если ты имеешь свой магазин и хочешь торговать без выходных — нельзя! В субботу лишь до 16-ти часов, а в воскресенье вообще запрещено! А хотя бы то, что в многоквартирном доме в ночное время разрешено пользоваться душем не более получаса! И ограничения элементарных физических свобод, можно перечислять до бесконечности. Единственное, что пока ещё не сожрано узкими рамками — это скорость на автобанах для легковых машин и мотоциклов. Западная Германия, свобода, — иллюзия, не более!

А эти чёртовы церкви, натыканные на каждом углу, и начиная с шести утра и до позднего вечера долбящие, как молотом по голове, каждый час и каждый день! Трудно найти в городе место, куда бы ни достигал более или менее сильный колокольный звон.

Он выпил ещё, закончив бутылку. Но, захотев сменить тему, он, вдруг, зацепил за хвост, одну удаляющуюся мысль: что у людей, которые считают, что они здесь дома, видимо вообще отсутствует понятие Родина. Прибыв сюда, — они дома. Завтра, если случится эмигрировать, например, в Америку, — она станет их домом. Хамелеоны! Простонав, он принялся за вторую литровую бутылку.

Выпив один за другим два стакана, он почувствовал набежавшую волну творческого зуда, который был поражён стрелой бессильной злобы. Надо как можно сильнее выжать губку-душу. Может потом на дольше душевного равновесия хватит. Он схватил дрожащей рукой ручку и излил на бумагу свой порыв, назвав его «Белый стих».

Мне ещё не сто лет.

Я, довольно молод ещё,

А жить почему-то устал —

Умереть не страшно.

Ностальгия по юности за горло взяла:

Находит последнее время всё чаще,

И пиками набегающих волн зовёт,

Шепча: давай, усталость и муки, — всё прочь.

Герои моей юности почти все ушли,

Мир мой опустел — скучно в нём.

Всё труднее и труднее жить,

Всё сложнее ставит задачи быт.

Как только представишь, что

Нужно тянуть лямку столько лет,

Жить с чуждым тебе поколением,

Задумываешься: не покинуть ли физическую оболочку…

Вовнутрь вплёскивается ещё один стаканчик вина, как дополнительный ковш воды на камни в парилке. И, то ли это было уже достижение предельного рубежа, то ли выпитое наконец-то стало «усваиваться», — но он почувствовал неожиданно ворвавшийся в него жар и окутавшую его духоту. Порывистым движением он подошёл к балконной двери и открыл её.

Прохлада ударила в лицо — увиденное в сознание. Сковал паралич. На балконе стоял человек. Он стоял, не шевелясь, смотря отрешённо грустными глазами. Через мгновение хозяин квартиры отпрянул в глубь комнаты, лишившись дара речи. Незнакомец тоже молчал.

Первые отблески понимания донесли до захмелевшего рассудка реакцию на цвет. Человек на балконе был одет во что-то светлое. Может быть в белый костюм. Чарующие и раздражающие, нежащие и терзающие, плывущие и разрывающие, усыпляющие и издевающиеся чувства, смешавшись, вспыхнули и взорвались, обрызгав сознание каплями понимания: «Сосед забрался со своего балкона, что слева. Что-то у них, видимо, случилось. Хотя… это практически невозможно. Тогда, он спустился с верхнего… Какого верхнего? Надо мной нет балкона. По-че-му он молчит? Он вторгся ко мне, и, первое, с чего он должен начать, так это с извинений. Последнее, что остаётся предположить, — он поднялся с нижнего. Возможно, возможно, что это возможно. Но почему он молчит? Да, но почему молчу я? Я — это понятно — растерялся. Но он?! Его молчание, это — наглость!»

— Э-э-э-э… — протянул хозяин.

— Не думай, — я не сосед, и я не забрался: сбоку, сверху или снизу, — заговорил гость. — Услышав вконец отчаянный крик твоей души, я пришёл, — пришёл помочь тебе. Я — Мрачный ангел.

Возникла пауза. Оба молчали, глядя друг на друга. Вскоре шёпот хозяина нарушил её.

— Не понимаю… Ангел?… Мрачный ангел?… Почему?

— Почему мрачный? Потому мрачный, что являюсь в самые мрачные минуты для человеческой души и помогаю…

— Э-э… для души?

— Да. Твоя душа буквально несколько минут назад разрывалась, кричала и взывала. Когда страдание твоего рассудка и одновременно души дошло до апогея, я услышал, и по долгу моего предназначения пришёл, пришёл чтобы помочь твоей душе.

— Душе… почему душе? Мне? Моя душа — это я.

— Ты или не ты… я пришёл помочь душе.

— Моей?

— Твоей?… Хм. Это звучит для меня несколько странно.

— Почему?

Вместо ответа ангел развёл как бы в растерянности руками и обвёл глазами балкон.

— Ах, конечно! Заходите, — спохватился хозяин.

Мрачный ангел переступил порог лишь на шаг и замер, сомкнув внизу руки. Хозяин обители путался в мыслях, не зная, что с его стороны надо предпринять.

— Ты удивлён моим удивлением? — заговорил гость. — Я уже привык к тому, что физические тела считают души своими душами.

— Не понимаю.

— Понимаешь. Просто тормозишь свою мысль. Так, ты согласен с тем, что видишь меня?

— И да, и нет.

— Думаешь, что много выпил и всё это тебе лишь кажется. Как вы там навыдумывали: галлюцинации, онейроид, делирий. А если это явь?

— Вы дали мне хорошую подсказку! Я — пьян!

— Хочешь в это верить?

— Но я действительно пьян!

— Наивное дитя или хитрый лис. Пытаешься спровоцировать меня на подробные объяснения.

— Мне кажется, что это сон. Но, этот сон наяву — это делирий. — Что такое делирий? — он подошёл к своей библиотеке и взял энциклопедический словарь. «Делирий — вид помрачнения сознания; проявляется ложной ориентировкой в окружающем, сценоподобными зрительными, реже слуховыми галлюцинациями, яркими бредовыми представлениями, двигательным возбуждением. После делирия отмечается частичная амнезия»…

— Я понимаю, ты мне не веришь. Да, ты оказался твердолобым, и я должен снизойти до доказательств. Но я должен помочь тебе, — и ангел задумался. Хозяин же стал сверлить его глазами, рассуждая при этом: «Пришёл этот тип неизвестно откуда, ко мне, и ещё отзывается обо мне не лестным образом. А я ведь его не звал. И ангелом себя называет. Для большей достоверности вырядился как!»

Пришелец был блондин с умеренно длинными волосами, достигавшими длинны немногим ниже плеч. Лицо худое, чуть вытянутое. Глаза, — ну какие глаза? — просто грустные. Был он среднего роста, одет в белый, до земли, балахон. Обуви не видно (да и бывает ли у ангелов обувь?) крыльев тоже видно не было. Движения его были чарующе-плавными. Но в лице ангела было что-то странное, пугающее.

— Как в тебя поверить? — изрёк хозяин квартиры.

— Да… душа попала к непростому человеку.

— Вы — странный гость, говорите непонятно, — я пугаюсь.

— Не надо, ни пугаться, ни теряться в догадках. Ты видишь меня?

— Да.

— Видишь ли ты меня отчётливо?

— Абсолютно.

— Повтори!

— Я вижу вас явно! Могу сказать — абсолютно, точно.

— Если ты меня видишь абсолютно, то — смотри!

Тип, облачённый в белое, вышел на балкон, взобрался на парапет и шагнул за его пределы… Хозяин квартиры вздрогнул. Но пришелец остался на уровне балкона, не сорвался в падение. Этот поступок незнакомца произвёл удар по сознанию хозяина, как ослепительная вспышка.

— Да! Но кто ты всё же?

— Я — мрачный ангел, — изрёк спокойно и уверенно гость.

— Как бы там ни было, но, я сомневаюсь, — прошептал душевный страдалец, вновь подойдя к своей библиотеке. Жестоко нажав на память, взял «Толкование сновидений» Фрейда и нашёл искомое:

«Существуют два психопатологических синдрома, которые сходные в своих проявлениях со сновидениями: онейроид (онейрос-сон) и делирий. Онейроидные переживания чрезвычайно масштабны, обнаруживают особое сходство с сюжетами мифов, сопровождаются восторженно-экстатическим эмоциональным состоянием. Внешне они скорее напоминают «сны наяву», фантазии. Большее структурное сходство со сновидениями обнаруживают делириозные переживания. Как делирию, так и онейроиду предшествуют нарушения сна вплоть до полной бессонницы в течение нескольких дней. Это в особенности касается белой горячки — алкогольного делирия. Иногда перед развитием психоза у больных отмечаются устрашающие сновидения».

Хозяин закончил чтение и спросил:

— Вам теперь ясно, гость мой? Вы — галлюцинация, говоря простым языком.

— Но… — растерялся гость — твоя душа просила, и, раз уж я пришёл…

— Вы говорите так, как будто пришли меня казнить! Мне кажется, что я доказал вам: ваше существование здесь, сейчас, это плод помрачения моего сознания. Не так ли?

У гостя моргнули глаза, на лбу проступили складки. Рот же не выразил никаких даже чуть заметных эмоций. От этого повеяло явно не человеческим. Рот был строг и мрачен, улыбка была не возможна.

— Я пришёл помочь, — сухо повторил ангел.

— И как же? Объясните, пожалуйста, сомнительная личность.

— Выпей, чтобы в твоей голове стало немного посветлей.

— Вторая бутылка подошла к концу, и больше у меня нет.

— Ты ошибаешься, как, впрочем, и во многом другом. Пойди в кладовку, там стоит литровая бутылка красного вина.

Удивлённый хозяин ринулся в кладовую и вскоре вернулся с находкой. Он был озадачен: пытался вспомнить, не он ли сам её там припрятал. Но эти попытки ни к чему не привели и подтолкнули мысли к тому, что это маленькое чудо и что гость не галлюцинация.

Открыв бутылку, человек наполнил два стаканчика вином.

— О, спасибо, я не пью, — возразил ангел, — тяжёлые субстанции мне не приемлемы.

Пристально посмотрев на пришельца, хозяин квартиры выпил один за другим два стакана и, помолчав немного, спросил:

— А… как ты… помогаешь?

— Наконец-то вопрос по существу, — тихо произнёс гость и мягко прикрыл веки. — Вон там вдалеке, видишь светящийся замок? — спросил ангел и простёр рукой в даль, в которой, среди равнин черноты явно виднелся некий светящийся остров. Хозяину этот остров показался Луной. Стушевавшись от собственной догадки, он поспешил подумать в угоду странному гостю, но, всё же продолжая метаться между согласием и сомнением. Вглядевшись в гипнотически пленяющую чёрноту, заметил, как множество малюсеньких светлых точек весело подмигивают ему.

— Всё ещё сомневаешься?

— Ну… как сказать….

— Веришь ли ты своим глазам?

— Своим? Конечно, а как иначе?

— Видишь ли ты, что я парю в воздухе?

— Да.

— Не кажется ли тебе это неким чудом?

— Нет. Да, — ответил растерянно хозяин и водрузил этим маленькую паузу, при которой глаза Мрачного ангела слегка подёрнула улыбка.

— Выпей и доверься мне. Я помогу… и осуществляться твои самые фундаментальные мечты. Ты же считаешь себя писателем, а тебя не признают. Горстку твоих знакомых мы не учтём, как субъективное. За свой интеллектуальный труд, который далеко не каждому по плечу, ты ничего не получаешь: ни морального удовлетворения, ни материального. Почти всё, что у тебя есть, куплено в кредит. Долги и атрибуты обывательской жизни, заставляют тебя работать ради хлеба насущного, работать на разрушающей твою душу и сознание работе. Успеха нет. Водоворот житейских невзгод засасывает тебя всё глубже: долги растут и не только финансовые. Страх исходящий от тёмного горизонта будущего острым лезвием ножа водит по истончавшим до тончайшего нитям нервов. Этот страх порождает множество побочных синдромов, которые, как могильные черви копошатся в твоём мозгу, проедая рассудок. Сердце твоё, получая лишь жалобные, терзающие, разрушающие психику равновесия сигналы, тоже не безгранично в оплакивании душевных потерь. К этому добавляется ностальгия, одиночество, печаль. Вся эта свора хищников держится на последней ниточке и в любую секунду может сорваться и растерзать твой рассудок. Если нападение будет слишком агрессивным, то, возможно нарушение потоков импульсов координирующих работу твоего тела и… наступит смерть.

— То, что ты сейчас говорил, — факт, — грустно согласился хозяин.

— Я могу облегчить твоё сознание, разгрузив его. И тогда… ты полетишь, и твои писательские идеи будут настолько неординарны и сильны, что это сразу принесёт тебе успех. Понимаешь? Успех!

— Но…

— Пойдём со мной. Мы совершим маленькое путешествие туда в замок. Это не Луна, ты ошибаешься. Луна ушла уже на запад и отсюда её увидеть нельзя. Пойдём в светящийся замок. Там я проведу лечение души быстро и основательно. После сеанса моей терапии успех тебе гарантирован. Твои рассказы привлекут внимание читателей. Будет бум! Творческой личности требуется спрос, популярность, и это у тебя будет! Ведь ты, как мне кажется, не отпетый материалист. Ты можешь согласиться с тем, что это чудо. Я прихожу далеко не к каждому. Воспользуйся этим и потом… когда тебя постигнет успех, никому обо мне не рассказывай. Причины твоего резкого изменения должны остаться тайной.

— Рассказываешь ты весьма заманчивые вещи. Как тут не поддаться соблазну. Может быть, и вправду это тот редчайший, необъяснимый случай который бывает только раз в жизни, — изрёк хозяин и налил себе вина. Мрачный ангел молча следил за тем, как писатель накачивался алкоголем и казалось мысленно пил с ним.

— А как мы пойдём туда, я, как ты, летать не умею.

— Конечно, ты летать, как я, не можешь, но если ты один. Я для того здесь, чтобы тебя перенести туда, а потом обратно. Главное, не бойся и думай о том, как заела тебя эта жизнь, я имею в виду жизнь на обывательском уровне, жизнь маленького человечка, и что после сегодняшней ночи ты изменишься, и изменится твоя жизнь. Ты же не какой-нибудь филистёр…

— Ты меня убедил, идём, — произнёс писатель с напряжённостью в голосе, и с висков его покатились капельки. Он жадно выпил два стаканчика вина и с уверенностью, на крупицу перебарывавшей сомнение вышел на балкон. Ангел его не торопил, боясь сбить с настроенной ноты.

— Как долго будет длиться моё путешествие к тебе, в общем?

— Ну… как сказать? Мне трудно точно определить, мы ангелы далеки от чувства времени. Это будет протекать как сон. Ты можешь сказать, как долго длился, виденный тобой сон? Вот и я не могу, но скажу, что это не долго. Всё завершится пока будет ещё темно, намного раньше рассвета. Пойдём. Кто не рискует, тот не пьёт шампанского, кажется так у вас принято говорить.

— Да, у нас говорят так. Но откуда ты всё знаешь, даже наши поговорки?

— Я просто телепатирую, — ответил тихо ангел.

— Значит, больше чем знаю я, ты знать не можешь?

— Нет, это не так. Ты же не первый кому я помогаю.

— А ты будешь меня как-то держать или я…

— Конечно же, я буду тебя держать за руку и вести в пространстве. Дай мне руку, и пойдём. Вниз не смотри, чтобы не было страшно.

Писатель протянул правую руку и взял кисть левой руки ангела. Рука была неосязаема на ощупь, лишь почувствовался холод. Смутившись лишь на секунду, он взобрался на парапет балкона и, выпрямившись, застыл, глядя ввысь на светящийся замок.

— Ну что, пошли? — спросил тихо ангел.

Набрав воздуха, как будто собираясь погрузиться под воду, писатель выдохнул: «Пошли», — и шагнул в пропасть.

Сердце зашлось от ускорения, засвистел в ушах ветер, изображение окружающего вытянулось, смазалось, окрасившись в красное, и… погасло. Паря в воздухе Мрачный ангел спокойно смотрел вниз. Ожидание длилось недолго, секунды три. И вот он услышал глухой удар о землю. В звуке страшного удара человеческого тела об асфальт он уловил, с только ему присущей особенностью, несколько нот слившихся в особый аккорд. Это созвучие, напоминающее хлопок перегорающей лампочки, было звуком, который он очень любил, — звуком расколовшегося черепа.

«Он даже не закричал, — подумал ангел. — Теперь тебя, дорогой писатель, не будет мучить всё то, что тянуло соки души. Я освободил её… и тебя».

Когда последнее эхо удара стихло в ночной тишине, Мрачный ангел замер, напряжённо вслушиваясь в эфир.

— О! — произнёс он, подняв указательный палец правой руки вверх. — Что я слышу? Кто-то ещё просит моей помощи и не далеко от этих мест, всего километров… триста или четыреста. Для меня это разницы не имеет. А что приятно осознать, так это то, какая сегодня богатая ночь может быть, если, конечно, удастся уговорить нового кандидата. Интересно, кто он? Недавно я помог одному певцу, правда, он ушёл не сразу, а через несколько дней в больнице. Осечка вышла оттого, что квартира его была лишь на третьем этаже. Сегодняшний писатель ушёл хорошо, в одно мгновение. Его душа даже не сразу поняла, что с ней случилось. И этот новенький… — ангел вновь напряжённо прислушался. Да, непременно нуждается в моей помощи. Полечу…

И никто не заметил, как лёгкая дымка в форме человека, трансформировалась в маленькое облачко, которое, чуть повисев над крышей дома, с двенадцатого этажа которого только что выбросился человек, растаяло, устремившись незаметной струйкой на помощь ещё одному страдающему.

М. Делирий

Примечания

1

Многоквартирные пятиэтажные дома. Начало строительства в СССР при Н.С. Хрущёве.

2

Однолестничный высотный жилой дом.

3

Ф. Дюрренматт. Рассказ «Остановка в небольшом городке». Название городка Кониген.

4

И. Ильф и Е. Петров. Роман «Золотой телёнок».

5

Паром, курсировавший между Ленинградом-Петербургом и Килем. (Германия).

6

Злой дух, который, согласно средневековым верованиям, вступал в любовную связь с женщинами во время их сна, и чьему посещению приписывалось рождение ведьм и колдунов.

Content

М. Делирий
Мрачный ангел

Примечания