Ричард О. Фримен

Поющие кости. Тайны Д’Эрбле (сборник)

© Перевод. Н.С. Ломанова, 2015

© Перевод. Л.Г. Мордухович, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

Поющие кости

Перевод с английского Н.С. Ломановой

Предисловие

Особое построение первых четырех рассказов настоящего сборника, вероятно, удивит читателей и критиков. Поэтому требуется разъяснение подхода к изложению текста, которое я и предлагаю вашему вниманию.

В традиционных детективных историях все концентрируется вокруг главного вопроса – кто совершил преступление. Личность преступника не раскрывается до самого конца повествования, а его разоблачение становится кульминацией всей книги.

Мне всегда казался ошибочным подобный подход. В реальной жизни знание личности преступника чрезвычайно важно для выявления причин преступления. Однако в художественном произведении, где такие причины не рассматриваются, интерес читателя должен быть прежде всего сосредоточен на неожиданных последствиях самых заурядных поступков, тайных причинно-следственных связях и вычленении решающих улик из множества фактов, на первый взгляд не относящихся к делу. Читатель прежде всего задается вопросом «Как было раскрыто преступление?», а не «Кто его совершил?». Иными словами, пытливый читатель в большей степени интересуется процессом, а не конечным результатом.

Однотипность всех детективных историй, где читатель узнает истину лишь в финале, побудила меня задать себе вопрос: возможно ли написать детектив, где читатель становится свидетелем преступления и узнает факты, на которых потом строится следствие? Сохранится ли интрига, если читатель будет заранее обо всем осведомлен? Мне казалось, что это никак не повлияет на его интерес к произведению, и в качестве эксперимента, призванного проверить мою правоту, я написал рассказ «Дело Оскара Бродского», где повествование как бы перевернуто и читатель с самого начала находится в курсе происходящих событий, в то время как сыщик пребывает в полном неведении и вся интрига держится на неожиданном значении самых тривиальных обстоятельств.

Знатоки по обе стороны Атлантики, включая редактора «Пирсонс мэгэзин», встретили такой подход с энтузиазмом, предложив мне написать еще несколько подобных историй.

Я написал еще три и объединил их в одну книгу, добавив туда вполне традиционный рассказ, чтобы читатели могли оценить достоинства обоих способов повествования.

Моряки, вероятно, заметят, что я позволил себе вольность, заменив плавучий маяк на отмели Гедлер свайным, что не соответствует действительности. Я отмечаю данный факт, желая избежать лишней критики и избавить читателя от необходимости указывать на мою ошибку.

Часть I

Дело Оскара Бродского

Глава 1

Механизм преступления

О совести наговорили множество всякого вздора. С одной стороны, существует такое понятие, как угрызения совести (или «приступы раскаяния»); с другой – имеется так называемая сговорчивая совесть, причем считается, что человеческое счастье или несчастье можно описать этими двумя понятиями. Грань между ними не всегда бывает четкой: при особо неблагоприятных обстоятельствах самая несгибаемая совесть может дать слабину, а колеблющаяся совесть, наоборот, приобрести несвойственную ей твердость. Есть и такие везунчики, вообще не имеющие совести, что дает им неоспоримые преимущества перед простыми смертными.

Примером мог служить Сайлас Хиклер. Глядя в веселое круглое лицо, светившееся доброжелательностью и постоянно озаряемое улыбками, вряд ли кто-то заподозрил бы в нем преступника. И менее всего его почтенная набожная экономка, ежедневно наблюдающая, как он с самым добродушным видом насвистывает веселые мелодии и с отменным аппетитом поглощает все, что ему подают за столом.

И все же главным источником его скромного, но вполне приличного дохода были виртуозные кражи со взломом. Рискованное ремесло с непредсказуемым исходом, однако при разумном подходе и определенной умеренности его опасность можно свести до минимума. А Сайлас являлся человеком благоразумным. Работал всегда в одиночку и планировал свои вылазки самостоятельно. Сообщников избегал, так что в случае чего свидетельствовать против него было некому и никто не бежал в припадке мстительности с доносом в Скотленд-Ярд. В отличие от большинства преступников его нельзя упрекнуть ни в алчности, ни в расточительности. Знал меру и срывал свой куш не слишком часто, все заранее продумывал, совершал набеги втайне, а выручку благонамеренно вкладывал в хозяйство.

Раньше Сайлас занимался торговлей бриллиантами, да и сейчас иногда совершал небольшие сделки. Его подозревали в нелегальной торговле бриллиантами в обход «Де Бирс», а кое-какие нескромные дилеры даже позволяли себе шепотком произносить зловещее словосочетание «скупка краденого». Но Сайлас, благодушно улыбаясь, продолжал гнуть свою линию. Он проявлял разумную осторожность, а его клиенты в Амстердаме были не слишком любопытны.

Таким являлся Сайлас Хиклер. Прогуливаясь по своему саду в сумраке октябрьского вечера, он выглядел типичным представителем среднего класса, скромным, но вполне преуспевающим. На нем был дорожный костюм, который он обычно надевал, совершая свои маленькие путешествия на континент. Во внутреннем кармане жилета лежал пакетик с бриллиантами, купленными в Саутгемптоне вполне легально, но без неуместных вопросов. Другой, гораздо более ценный, спрятан в каблуке правого ботинка. На диване в гостиной стоял собранный саквояж. Через полтора часа Сайлас должен был сесть в поезд и пересечь на пароме Ла-Манш, а пока он коротал время, бродя по увядающему саду и размышляя, куда вложить деньги от предстоящей сделки. Его экономка уехала в Велхэм за покупками и вернется не раньше одиннадцати. Он был один и немного скучал.

Сайлас уже собирался закончить прогулку и вернуться в дом, когда уловил звук шагов по грунтовой дороге, проходящей за его садом. Он остановился и прислушался. Поблизости не было никакого жилья, и дорога терялась на пустыре за домом. Какой-то посетитель? Вряд ли. К Сайласу Хиклеру редко наведывались гости. Шаги приближались, все громче отдаваясь на твердой каменистой тропе.

Сайлас подошел к калитке и с любопытством выглянул наружу. Отблеск от зажженной сигареты на мгновение высветил мужское лицо. Затем из темноты выступила смутная фигура и, приблизившись к калитке, остановилась. Незнакомец вынул изо рта сигарету и, выпустив облачко дыма, спросил:

– Скажите, эта дорога выведет меня к станции Бедхэм?

– Нет, но там дальше есть тропинка, по которой вы пройдете к станции.

– Тропинка, – проворчал незнакомец. – Я уже по ним находился. Пошел по дороге в Кэтли, чтобы добраться до станции, а потом какой-то осел подсказал мне короткий путь, и в результате я уже полчаса плутаю в темноте. К тому же я плохо вижу.

– А вы на какой поезд?

– Семь пятьдесят восемь.

– Мне тоже на него, но я собираюсь выходить только через час. До станции всего три четверти мили. Если хотите, можете зайти, тогда мы отправимся вместе, и вы уж точно не заблудитесь.

– Вы очень любезны, – поблагодарил незнакомец, взглянув через очки на темный дом. – Но… я думаю…

– Уж лучше здесь ждать, чем на станции, – радушно заявил Сайлас, широко распахивая калитку.

Чуть поколебавшись, незнакомец вошел и, отбросив сигарету, последовал за хозяином к дому.

В гостиной было темно, и лишь у стены чуть светился догорающий камин. Сайлас поднес спичку к газовой лампе, свисавшей с потолка. Заплясавшее пламя осветило комнату, и мужчины с любопытством оглядели друг друга.

«Бродский, ей-богу, он! – пронеслось в голове у Хиклера. – Не узнал меня, да и немудрено – после стольких-то лет, да и подслеповат старик».

– Присаживайтесь, сэр, – произнес он. – Может, подкрепимся, чтобы скоротать время?

Пробормотав что-то в знак согласия, Бродский положил на стул серую фетровую шляпу, поставил саквояж на край стола и, прислонив к нему зонт, опустился в небольшое кресло.

– Как насчет печенья? – предложил Хиклер, ставя на стол бутылку виски, сифон и свои лучшие хрустальные стаканы.

– Благодарю вас, не откажусь. Учитывая предстоящую поездку и после всех этих блужданий…

– Да, – согласился Сайлас. – Не дело пускаться в дорогу на голодный желудок. Вы не возражаете против овсяного печенья? Ничего другого у меня нет.

Бродский поспешил уверить, что очень любит овсяное печенье, и в подтверждение своих слов стал с аппетитом его поглощать, предварительно плеснув себе изрядную порцию виски. Ел он сосредоточенно и с увлечением, размеренно пережевывая каждую порцию, что никак не способствовало взаимной беседе, так что говорить пришлось в основном Сайласу, который первый раз в жизни почувствовал себя неуверенно. Было бы вполне естественным побеседовать о предстоящей поездке и ее целях, но именно этого Хиклер старался избежать. Он прекрасно знал, куда и зачем едет его гость, а интуиция подсказывала, что эту осведомленность лучше не показывать.

Бродский, известный торговец бриллиантами, вел свой бизнес с размахом. Скупал необработанные алмазы и считался в этой области большим знатоком. Особую слабость питал к камням необычной формы и размеров. Собрав очередную партию, сам отвозил ее в Амстердам и контролировал огранку. Будучи в курсе его дел, Хиклер ни минуты не сомневался, что Бродский едет в очередной вояж и в его потрепанной одежде спрятан бумажный пакетик с алмазами, стоивший несколько тысяч фунтов.

Бродский продолжал монотонно жевать, не вступая в беседу. Хиклер, сидевший напротив, говорил с нервозной оживленностью, не спуская с гостя приветливого взгляда. Ведь он сам специализировался на драгоценных камнях, прежде всего на бриллиантах. Столового серебра избегал – оно было слишком громоздким, к золоту, за исключением монет, прикасался редко, главным предметом его промысла являлись камни, которые без труда умещались в каблуке ботинка и могли быть реализованы без особых проблем. И вот теперь перед ним сидел человек, спрятавший в кармане пакетик, стоимость которого была не меньше дюжины его собственных уловов. Сколько же за него можно выручить? Хиклер взял себя в руки и быстро, хотя и несколько отвлеченно, заговорил. В голове у него бурлил поток мыслей, никак не связанных с его словесными рассуждениями.

– По вечерам стало холодать, – заметил он.

– Да, – кивнул Бродский и продолжил медленно двигать челюстями, громко дыша через нос.

«Тысяч пять по меньшей мере, – размышлял Хиклер. – А может, и все десять».

Он заерзал на стуле и попытался сосредоточиться на чем-то другом. Его рассудок повел себя довольно странно, и он с неудовольствием отметил это новое для себя состояние.

– Вы не интересуетесь садоводством? – спросил Сайлас.

Помимо бриллиантов и собственных доходов он имел еще одну слабость – фуксии.

Бродский издал слабый смешок.

– Разве что бываю на Хаттон-Гарден[1]… – Чуть запнувшись, добавил: – Я ведь живу в Лондоне.

От Сайласа не укрылась эта короткая заминка, и он с легкостью объяснил ее. Человек, везущий с собой целое состояние не совсем легального свойства, должен быть осторожен в высказываниях.

– Да, подобное занятие не для лондонца, – рассеянно обронил он, занявшись мысленными подсчетами.

Предположим, камни потянут на пять тысяч фунтов. Какой недельный доход они могут обеспечить? Его последние объекты принесли ему по двести пятьдесят фунтов каждый, и эти средства позволяли получать по десять шиллингов и шесть пенсов недельного дохода. При таком проценте пять тысяч фунтов равнозначны двадцати объектам с таким же недельным доходом, значит, десять фунтов в неделю – один фунт десять шиллингов в день – пятьсот двадцать фунтов в год – в общем, хватит на обеспеченную жизнь. А если сложить с тем, что он уже имеет, получается и вовсе солидный капиталец. С таким доходом он может кинуть свои инструменты в реку и всю оставшуюся жизнь прожить в комфорте, ничем при этом не рискуя.

Хиклер с беспокойством посмотрел на гостя и быстро отвел взгляд: в нем шевельнулось чувство, которое он безошибочно угадал. Нет, это надо пресечь в зародыше. Совершать насилие он всегда считал неблагоразумным. Был, конечно, один случай с полицейским в Вейбридже, но непредвиденный и неизбежный, и тот констебль сам напросился. Да, еще камердинер в Эпсоме, но этот старый идиот зачем-то завопил что есть мочи, и все произошло спонтанно, конечно, он очень жалеет о случившемся прискорбном происшествии. Но намеренное убийство с целью ограбления? На такое способен лишь сумасшедший.

Однако если уж решаться на безумный шаг, то более подходящего случая не придумаешь. Жирный кусок наживы, пустой дом вдали от проезжей дороги и соседей, позднее время, темнота – но ведь придется избавляться от тела. Спрятать труп – всегда проблема. Со стороны пустоши раздался гудок лондонского экспресса, и мысли Хиклера потекли в другом направлении. Подчиняясь им, он пристально посмотрел на Бродского, с отсутствующим видом потягивающего виски. С трудом отведя глаза, Хиклер резко вскочил со стула и, покосившись на каминные часы, вытянул руки над догорающим огнем камина. Ему вдруг захотелось поскорее покинуть дом. Почувствовав легкую дрожь, хотя ему было жарко, Хиклер посмотрел на дверь.

– Сквозит, – заявил он, вздрогнув. – Наверное, дверь плохо закрыта.

Пройдя через комнату, Хиклер широко распахнул дверь и выглянул в темный сад. Ему вдруг захотелось оказаться поскорее на дороге и прогнать безумные мысли, упорно донимавшие его сознание.

– Наверное, нам пора, – произнес он, тоскливо посмотрев в темное беззвездное небо.

Приподнявшись со стула, Бродский обвел глазами комнату.

– Ваши часы идут точно?

Сайлас кивнул.

– Сколько нам идти до станции?

– Минут двадцать пять – тридцать, – ответил Сайлас, невольно увеличив расстояние.

– Ну, так у нас в запасе более часа. Лучше посидим здесь. Не вижу смысла выходить раньше времени.

– Вы правы.

Сайлас немного постоял на пороге, зачарованно глядя в темноту. Потом осторожно закрыл дверь и повернул ключ в замке. Опустившись в кресло, он попытался продолжить беседу с безучастным Бродским, но слова застревали в горле. Его бросало в жар, мозг судорожно работал, в ушах тихо звенело. Он стал рассматривать своего гостя с каким-то новым, зловещим интересом, усилием воли отводил глаза, но затем снова бросал устрашающий взгляд на ушедшего в себя мужчину. В его голове мрачной чередой мелькали догадки, как бы воспользовался обстоятельствами настоящий преступник – кровавый и безжалостный, – и он невольно ставил себя на его место. Из разрозненных фрагментов складывалась картина воображаемого убийства с четко разработанной последовательностью действий.

Хиклер тяжело поднялся со стула. Сидеть напротив человека со столь драгоценным грузом было просто невыносимо. Порыв, столь удививший и напугавший его, все больше выходил из-под контроля. Оставшись в комнате, он уже не сможет побороть его, и тогда… Сайлас весь сжался от ужасной мысли, но руки у него так и чесались завладеть бриллиантами. Ведь, невзирая на свою умеренность в наживе, он оставался преступником по натуре. Хищником. Его добыча всегда была краденой или взятой силой. И любые неохраняемые ценности пробуждали в нем хищнические инстинкты и страсть непременно завладеть ими. Нежелание упустить бриллианты захватило его целиком и лишило способности сопротивляться. Однако Хиклер предпринял еще одну попытку предотвратить неизбежное. Он решил не общаться с Бродским до выхода из дома.

– Прошу меня извинить, но я хочу обуть другие ботинки. Погода может измениться, а в промокшей обуви путешествовать не слишком комфортно.

– Да, и к тому же опасно для здоровья, – заметил Бродский.

Сайлас прошел в кухню, где стояли его прогулочные ботинки на толстой подошве, тщательно отмытые и начищенные до блеска. Он не собирался переобуваться для поездки, поскольку бриллианты спрятаны в каблуках ботинок, которые были сейчас на нем. Но он все-таки сменит ботинки, а потом передумает – это поможет как-то скоротать время. Сайлас глубоко вздохнул. Покинув гостиную, он почувствовал облегчение. Возможно, если он посидит в кухне, искушение исчезнет. Бродский отправится на станцию, возможность будет упущена, опасность минует… но вот бриллианты…

Медленно расшнуровав ботинки, Хиклер поднял голову. Бродский сидел за столом спиной к кухонной двери. Он перестал жевать и сосредоточенно свертывал папиросу. Сайлас тяжело задышал и, скинув ботинок, сидел неподвижно, упершись взглядом в спину Бродского. Он расшнуровал второй ботинок, стянул его с ноги и положил на пол.

Скрутив папиросу, Бродский зализал бумагу, убрал кисет и, смахнув с колен крошки табака, стал шарить по карманам в поисках спичек. Внезапно Сайлас поднялся со стула и медленно двинулся по коридору в гостиную. Он крался, как кот, беззвучно дыша через полураскрытый рот, пока не оказался на пороге комнаты. Лицо раскраснелось, широко раскрытые глаза ярко блестели в свете лампы, в ушах стучала кровь.

Бродский чиркнул спичкой, прикурил и, задув спичку, бросил ее в камин. Опустив коробок в карман, стал с наслаждением курить. Сайлас медленно и бесшумно вошел в гостиную и по-кошачьи подобрался к стулу, на котором сидел Бродский, причем так близко, что ему пришлось отвернуться, чтобы тот не уловил его дыхания. Полминуты Хиклер стоял неподвижно, словно символическая фигура смерти, устремившая ужасный взгляд в макушку ничего не подозревавшего торговца бриллиантами. Сайлас быстро и беззвучно дышал, а его пальцы медленно двигались, словно щупальцы гигантской гидры. Потом так же бесшумно он попятился к двери и, развернувшись, удалился на кухню.

Там он перевел дух. Цель оказалась близка. Жизнь Бродского висела на волоске. Все оказалось очень просто. Если бы в руках у него было что-то тяжелое, например молоток или камень… Неожиданно Хиклер заметил металлический стержень, оставленный рабочими, строившими новую теплицу. Это был обрезок чугунной стойки длиной около фута и толщиной три четверти дюйма. Если бы минуту назад у него в руках оказалась эта штуковина…

Он поднял обрезок, взвесил его в руке и поднес к голове. Серьезное орудие и к тому же бесшумное. Вполне годится для его замысла. Нет, лучше положить его на место.

Но Сайлас этого не сделал. Подойдя к двери, он снова посмотрел на Бродского. Тот по-прежнему сидел к нему спиной, периодически выпуская дым.

Вдруг в Хиклере произошла разительная перемена. Его лицо побагровело, приобрело свирепое выражение, вены на шее вздулись. Вынув часы, он посмотрел на время и быстро убрал их в карман. После чего бесшумными шагами двинулся в гостиную.

Остановившись за стулом, на котором сидела жертва, он занес руку с обрезком над ее головой. Услышав легкий шорох, Бродский оглянулся как раз в тот момент, когда металлический стержень со свистом рассекал воздух. Цель сместилась, и убийца промахнулся, лишь слегка задев голову жертвы. Слабо вскрикнув, Бродский вскочил со стула и схватил нападавшего за руку. Животный страх, казалось, придавал ему силы. Началась отчаянная борьба – мужчины, сцепившиеся в смертельной схватке, неуклюже топтались на полу, раскачиваясь и напирая друг на друга. Стул перевернулся, пустой стакан слетел на пол и вместе с очками Бродского был раздавлен ногами дерущихся. Бродский снова закричал – громко, жалобно и пронзительно, чем поверг Сайласа в немалый испуг: а вдруг его услышит какой-нибудь случайный прохожий. Собрав все силы, он опрокинул свою жертву на стол и, схватив угол скатерти, запихнул его Бродскому в рот, открытый для очередного вопля. Целых две минуты оба оставались неподвижными, напоминая зловещую аллегорическую скульптуру. Когда подергивания жертвы прекратились, Сайлас ослабил хватку, и бездыханное тело съехало на пол.

Все было кончено. Так или иначе, но дело было сделано. Сайлас выпрямился, тяжело дыша и вытирая пот со лба. Взглянув на часы, он увидел, что они показывают без одной минуты семь. Значит, все это заняло не больше трех минут. У него оставался час, чтобы замести следы. В семь двадцать должен был пройти товарный поезд, а до железной дороги было не больше трехсот ярдов. И все же не стоило терять время. Хиклер снова обрел самообладание и был озабочен лишь тем, что кто-то мог услышать крики Бродского. Остальное не составляло труда.

Он наклонился и, осторожно вытащив ткань из плотно сжатых зубов Бродского, стал тщательно обыскивать его карманы. Вскоре он нашел то, что искал, и, вытащив бумажный пакетик, внутри которого перекатывались твердые крупицы, искренне поздравил себя, ничуть не сожалея о содеянном.

Потом Хиклер деловито приступил к уборке, не забывая поглядывать на часы. Несколько капель крови упало на скатерть, на ковре под головой убитого тоже темнело кровавое пятно. Сайлас принес из кухни воду, щеточку для ногтей, сухую тряпку и стал затирать пятна на скатерти, не забыв при этом и о крышке стола. Смыв пятно с ковра, он подложил под голову убитого лист бумаги, чтобы больше не испачкать ворс. Разгладив скатерть, поднял стул, положил раздавленные очки на стол, потом поднял с пола растоптанную сигарету и швырнул ее под каминную решетку. Осколки стекла от разбившегося стакана и очков Бродского он тщательно смел в совок, затем высыпал их на лист бумаги и тщательно рассортировал. Вынув стекло от очков, Сайлас положил его на отдельный лист бумаги, а все остальное свалил обратно в совок и, торопливо надев ботинки, отнес его в мусорную кучу за домом.

Пора было идти на станцию. Торопливо отрезав кусок шпагата от мотка, Сайлас, связав саквояж и зонтик, повесил их на плечо убитого. Потом завернул осколки очков в бумагу и засунул вместе с оправой в карман. Подняв тело, Сайлас перекинул его через плечо – Бродский был маленьким и щуплым и вряд ли весил больше девяти стоунов. Вполне посильная ноша для крупного, атлетически сложенного мужчины, каким был Хиклер.

Снаружи была кромешная темнота. Выглянув из задней калитки на пустырь, отделявший его дом от железной дороги, Сайлас убедился, что дальше двадцати футов ничего не разглядишь. Прислушавшись и не услышав ни звука, он вышел, тихо закрыл за собой калитку и быстро устремился к железной дороге. К сожалению, его передвижение было не столь бесшумным, как он рассчитывал.

Торфяная земля заглушала его шаги, однако покачивающиеся саквояж и зонт стучали друг о друга и затрудняли передвижение.

До путей было всего триста ярдов. Обычно Сайлас добирался до них за три-четыре минуты, но сейчас мешала его ноша и частые остановки, чтобы прислушаться. До ограды, отделявшей пути от пустыря, он добрался за шесть минут. Там остановился и вновь прислушался, настороженно вглядываясь в темноту. Но вокруг не было ни души. Раздавшийся вдали свист паровоза заставил его поторопиться. Перевалив труп через ограду, дотащил его до ближайшего крутого поворота.

Там он положил тело ничком, так чтобы шея оказалась на ближнем рельсе. Вынув складной нож, Сайлас перерезал узел на шпагате и освободил саквояж и зонт. Бросив их на полотно рядом с телом, он аккуратно спрятал шпагат в карман, не заметив, что небольшой обрывок от узла упал на землю.

Паровоз пыхтел и громыхал уже совсем близко. Сайлас быстро достал из кармана оправу от очков и пакетик с осколками. Очки он бросил рядом с головой убитого, а осколки, предварительно высыпанные на ладонь, разбросал вокруг оправы. Он успел как раз вовремя. Шум поезда становился все ближе. Сайласа так и подмывало остаться и посмотреть на финал, который превратит убийство в несчастный случай или самоубийство. Но это было небезопасно. Лучше убраться подальше, пока его кто-нибудь не увидел. Он торопливо перелез через ограду и поспешил через пустырь к своему дому.

Хиклер был уже у калитки, когда шум, донесшийся с путей, заставил его застыть. Он услышал длинный свисток, визг тормозов и грохот сталкивающихся вагонов. Стук колес сменился свистом вырывающегося из трубы пара.

Поезд остановился!

На секунду Сайлас замер, у него перехватило дыхание и отвисла нижняя челюсть. Но потом он быстро подбежал к калитке и, проскользнув внутрь, тихо опустил щеколду. Он был не на шутку озабочен. Что там могло произойти? Ясно, что машинист увидел тело. Но что там делается сейчас? А вдруг к нему придут? Сайлас вошел в кухню и прислушался – в любую минуту могли постучать в дверь, – потом вернулся в гостиную и осмотрелся по сторонам. Там царил полный порядок, но на полу лежал железный обрезок, который он бросил во время драки. Сайлас поднял его и поднес к лампе. Крови на нем не было, только прилипла пара волосков. Рассеянно вытерев обрезок о скатерть, Сайлас отнес его на задний двор и бросил через забор в крапиву. Ничего криминального в этой железяке не было, просто она вызывала у него зловещие воспоминания. Пора было идти на станцию. Рановато, конечно, ведь еще только двадцать пять минут восьмого, но Хиклер не хотел, чтобы его застали дома. Шляпа и саквояж с пристегнутым зонтом лежали на диване. Хиклер надел шляпу, подхватил саквояж и направился к двери, но быстро вернулся, чтобы загасить лампу. Когда он поднял руку, чтобы прикрутить горелку, взгляд его случайно упал на стул, где лежала серая фетровая шляпа Бродского. Сайлас похолодел, на лбу выступил холодный пот. Еще одно мгновение, и он бы, загасив лампу, ушел… Рванувшись к стулу, он схватил шляпу и заглянул внутрь. На подкладке была четкая надпись: «Оскар Бродский». Одной этой шляпы достаточно, чтобы отправить его на виселицу. А что, если с обыском нагрянут сейчас?

При одной этой мысли у Хиклера подкосились ноги, но, несмотря на панику, он действовал хладнокровно. Сбегав на кухню, принес щепки для растопки и бросил их в камин на еще горячие угли, прикрыв скомканным листком из-под головы Бродского. На бумаге он заметил крошечное пятнышко крови, которое укрылось от его взора раньше. Взяв кочергу, Хиклер затолкал листок под щепки и, чиркнув восковой спичкой, поджег их. Когда пламя разгорелось, он искромсал шляпу складным ножом и стал бросать клочки в огонь.

Сердце у него колотилось, руки тряслись от страха разоблачения. Куски шляпы горели неохотно, спекаясь в обугленную массу, которая тлела, сильно дымясь. К тому же они источали тошнотворный запах, так что Сайласу пришлось открыть кухонное окно (входную дверь он отворять побоялся). Подбрасывая клочки в огонь, он продолжал тревожно ловить каждый звук, страшась услышать роковой стук в дверь.

Время подгоняло. Уже без двадцати одной минуты восемь! Через пару минут пора выходить, иначе он опоздает на поезд. Хиклер бросил в огонь поля шляпы и побежал наверх, чтобы открыть там окно – кухонное придется перед уходом закрыть. Когда он вернулся, поля уже съежились, превратившись в черную бесформенную массу, которая пузырилась и шипела, испуская едкий жирный дым. Без девятнадцати минут восемь! Больше медлить нельзя. Хиклер взял кочергу, тщательно разделил что осталось от шляпы и смешал с тлеющими углями. Теперь решетка выглядела как обычно. Сайлас постоянно сжигал в камине письма и другой мусор, так что его экономка вряд ли что-нибудь заподозрит. Тем более что угли успеют превратиться в золу еще до ее прихода, а металлической фурнитуры на шляпе не было.

Хиклер взял саквояж, еще раз осмотрел гостиную, загасил лампу и, открыв дверь, чуть задержался на пороге. Потом запер замок, опустил в карман ключ (у экономки был свой) и поспешил на станцию.

Он успел как раз вовремя и, купив билет, вышел на перрон. Поезд еще не подошел, но на перроне было необычно оживленно. Пассажиры, сбившиеся на конце платформы, смотрели на пути, и когда Хиклер с боязливым и мучительным любопытством подошел к ним, из темноты появились двое мужчин с носилками, покрытыми брезентом. Пассажиры расступились, чтобы дать им пройти, бросая любопытные взгляды на скрытое под грубым покровом тело, а когда его внесли в павильон, сосредоточили все свое внимание на носильщике, который следовал чуть поодаль с саквояжем и зонтом в руках.

Внезапно один из пассажиров бросился к нему с криком:

– Это его зонт?

– Да, сэр, – подтвердил носильщик, останавливаясь и протягивая тому зонтик для осмотра.

– О боже! – воскликнул пассажир и резко повернулся к стоящему рядом высокому мужчине. – Могу поклясться, что это зонт Бродского. Вы помните его?

Высокий джентльмен кивнул, и пассажир снова обратился к носильщику:

– Я узнаю этот зонт. Он принадлежит джентльмену по фамилии Бродский. Если вы заглянете внутрь его шляпы, то увидите это имя. Он всегда помечал свои шляпы.

– Шляпу пока не нашли, – сообщил носильщик. – Но вот идет начальник станции, он как раз оттуда.

Подождав, пока его начальник подойдет, носильщик доложил:

– Вот этот джентльмен, сэр, узнал зонт.

– Так вы узнали его, сэр? Может быть, пройдете в павильон и опознаете тело? – предложил начальник станции.

– А оно очень изуродовано? – срывающимся голосом спросил пассажир.

– Изрядно. По нему проехал паровоз и шесть вагонов, пока они сумели остановить поезд. Голову снесло начисто.

– Ужас! Ужас! – У пассажира перехватило дыхание. – Если не возражаете, я лучше воздержусь. Вряд ли это так уж необходимо, как вы думаете, доктор?

– Крайне необходимо, – возразил высокий джентльмен. – Раннее опознание очень важно.

– Ну, раз так нужно…

Пассажир неохотно последовал за начальником станции, и в тот же момент раздался звон колокола, возвещающий о прибытии поезда. Сайлас вместе с другими отъезжающими подошел к краю платформы. Через несколько секунд бледный перепуганный пассажир выскочил из павильона и бросился к своему высокому приятелю.

– Это он! – задыхаясь, воскликнул он. – Старина Бродский! Бедняга. Вот кошмар! Мы должны были здесь встретиться, чтобы вместе ехать в Амстердам.

– А он что-нибудь вез с собой? – спросил высокий, и Сайлас насторожился.

– Да, какие-то камни у него были, но я не знаю сколько. Его секретарь наверняка в курсе. Кстати, доктор, не сможете ли взять шефство над этим делом? Чтобы знать наверняка, это несчастный случай или… ну, все может быть. Мы с ним старые друзья и земляки – оба из Варшавы. Мне бы хотелось, чтобы вы немного поучаствовали в расследовании.

– Согласен. Я постараюсь убедиться, что все именно так, как кажется на первый взгляд, а потом представлю отчет. Вас это устроит?

– Да. Вы очень великодушны, доктор. А вот и поезд. Надеюсь, я не слишком расстроил ваши планы?

– Ничуть. В Уормингтоне нас ждут не раньше полудня, и я надеюсь, что до этого мы успеем кое в чем разобраться.

Сайлас пристально посмотрел на высокого джентльмена, который собирался сыграть с ним шахматную партию ценою в жизнь. Умное лицо, проницательный взгляд, хладнокровный и решительный вид. Да, это грозный противник. Войдя в вагон, Сайлас с неудовольствием подумал о шляпе Бродского, втайне надеясь, что других промахов он не совершил.

Глава 2

Механизм расследования

(в изложении Кристофера Джервиса, доктора медицины)

Необычные обстоятельства, сопровождавшие смерть мистера Оскара Бродского, известного торговца бриллиантами из Хаттон-Гардена, убедительно продемонстрировали исключительную важность метода Торндайка, который, по его глубочайшему убеждению, еще не в должной мере оценен. Я оставляю за своим другом и учителем право изложить научный метод, когда он сам сочтет это нужным, и лишь позволю себе восстановить ход событий, поскольку это дело является в высшей степени поучительным.

Уже темнело, когда октябрьским вечером мы с Торндайком, единственные пассажиры в купе для курящих, подъезжали к маленькой станции Ладхэм. Когда поезд замедлил ход, мы увидели в окно людей, толпящихся на платформе, и Торндайк вдруг удивленно воскликнул:

– Да это Боскович!

В тот же момент в наше купе влетел экспансивный маленький человек.

– Надеюсь, я не побеспокою столь ученое собрание, – произнес он и, пожав нам руки, энергично забросил на полку свой кожаный саквояж. – Я увидел вас в окно и, естественно, не упустил случая провести время в такой приятной компании.

– Вы нам льстите, – отвечал Торндайк. – Причем настолько искусно, что нам нечего возразить. Но скажите, ради всего святого, что вы забыли в этом Ладхэме?

– У моего брата домик в миле отсюда, и я погостил у него пару дней, – объяснил мистер Боскович. – В Бедхэме пересяду на паромный поезд до Амстердама. А вы куда путь держите? Я вижу на полке ваш загадочный зеленый ящичек, стало быть, опять на тропе войны? Едете раскрывать мрачное и запутанное преступление?

– Нет, мы едем в Уормингтон по весьма прозаическому делу. Я осуществляю надзор над следствием по поручению страховой компании «Гриффин».

– А волшебная шкатулка зачем? – не отставал Боскович.

– Я не выхожу без нее из дома. Никогда не знаешь, что может случиться, поэтому лучше иметь под рукой все необходимое, несмотря на неудобства, связанные с транспортировкой.

Боскович продолжал смотреть на маленький квадратный ящичек, обтянутый холстом. Наконец он произнес:

– Помните загадочное убийство банкира в Челмсфорде? Вы еще тогда поразили полицейских своими методами расследования. С тех пор я все ломаю голову, что там у вас в этой шкатулке?

Добродушно улыбнувшись, Торндайк снял ящик с полки и откинул крышку. По правде говоря, он весьма гордился своей «передвижной лабораторией», которая, несмотря на скромный размер – не больше фута в ширину и четыре дюйма в высоту, – содержала все необходимое для следственных действий.

– Здорово! – воскликнул Боскович, когда увидел набор пузырьков с реактивами, маленькие пробирки, спиртовочку, миниатюрный микроскоп и набор инструментов таких же небольших размеров. – Похоже на кукольный домик – словно смотришь с обратной стороны бинокля. Но эти крохотные предметы действительно работают? Микроскоп, например…

– Он дает хорошее среднее увеличение. На вид игрушка, но на самом деле настоящий прибор с самыми лучшими линзами. Конечно, микроскоп обычного размера был бы удобнее, но ведь его с собой не возьмешь. Тогда пришлось бы обходиться увеличительным стеклом. Со всем остальным то же самое – уж лучше мельче, чем совсем ничего.

Боскович сосредоточенно изучал содержимое ящичка, осторожно трогая инструменты и засыпая Торндайка вопросами об их назначении. Когда через полчаса поезд, подъезжая к станции, замедлил ход, его любопытство было удовлетворено лишь наполовину.

– Господи, да мы уже приехали! – воскликнул он, хватая свой саквояж. – Вы тоже делаете здесь пересадку?

– Да, мы едем в Уормингтон.

Выйдя на перрон, мы поняли, что там происходит что-то необычное. Пассажиры и носильщики сгрудились в конце платформы, вглядываясь в темноту.

– Что-то случилось? – обратился Боскович к контролеру.

– Да, сэр, – ответил тот. – В миле отсюда под товарный поезд попал человек. За ним пошли с носилками. Видите вон там фонарь? Это возвращается начальник станции.

Пока мы смотрели на мелькающий в темноте огонек, от кассы отошел мужчина, сразу присоединившийся к толпе зевак. Мое внимание привлекли два обстоятельства: во-первых, его круглое полное лицо было необычно бледным и на нем застыло какое-то исступленное выражение, и, во-вторых, он с напряженным вниманием вглядывался в темноту, не задавая при этом никаких вопросов.

Раскачивающийся фонарь продолжал приближаться, из темноты появились двое мужчин с носилками, покрытыми брезентом, под которым угадывались очертания человеческого тела. Поднявшись на платформу, они внесли носилки в павильон, и внимание пассажиров переключилось на носильщика, несшего саквояж и зонт, и начальника станции, замыкавшего процессию с фонарем в руке.

Когда носильщик проходил мимо, Боскович подскочил к нему с вопросом:

– Это его зонт?

– Да, сэр, – подтвердил носильщик, останавливаясь и протягивая ему зонт.

– О боже! – ахнул Боскович и резко повернулся к Торндайку: – Могу поклясться, это зонт Бродского. Вы его помните?

Торндайк кивнул, и Боскович снова обратился к носильщику:

– Я узнаю этот зонт. Он принадлежит джентльмену по фамилии Бродский. Если вы заглянете внутрь его шляпы, то увидите это имя. Он всегда помечал свои шляпы.

– Его шляпу пока не нашли, – сообщил носильщик. – Но вот идет начальник станции, он как раз оттуда.

Повернувшись к подошедшему начальнику, носильщик доложил:

– Вот этот джентльмен, сэр, узнал зонт.

– Так вы узнали его, сэр? Тогда, может быть, пройдете в павильон и опознаете тело? – предложил начальник станции.

Боскович испуганно отпрянул.

– А оно… а он… очень изуродован? – нервно спросил он.

– Изрядно. Видите ли, по нему проехал паровоз и шесть вагонов, пока они сумели остановить поезд. Голову снесло начисто.

– Ужас! Ужас! – поперхнулся Боскович. – Если не возражаете, я лучше воздержусь. Вряд ли это необходимо, как вы думаете, доктор?

– Крайне необходимо, – возразил Торндайк. – Раннее опознание очень важно.

– Ну, раз так нужно… – пробормотал Боскович и неохотно последовал за начальником станции; в тот же момент раздался звон колокола, возвещающий о прибытии паромного поезда, опоздание было небольшим. Через несколько секунд бледный испуганный Боскович выскочил из павильона и бросился к Торндайку.

– Это он! – задыхаясь, воскликнул он. – Старина Бродский! Бедняга. Вот кошмар! Мы должны были здесь встретиться, чтобы вместе ехать в Амстердам.

– А он что-нибудь вез с собой? – спросил Торндайк, и мужчина, который привлек мое внимание, придвинулся к нам поближе, словно хотел расслышать ответ.

– Да, какие-то камни у него были, но я не знаю сколько, – ответил Боскович. – Его секретарь наверняка в курсе. Кстати, доктор, вы сможете взять шефство над этим делом? Чтобы знать наверняка, это несчастный случай или… ну, вы понимаете. Мы с ним старые друзья и земляки – оба из Варшавы. Мне бы хотелось, чтобы вы тоже поучаствовали в расследовании.

– Хорошо, – согласился Торндайк. – Я постараюсь убедиться, что все именно так, как кажется на первый взгляд, а потом представлю отчет. Вас это устроит?

– Да, доктор. Это очень великодушно. А вот и поезд. Надеюсь, я не слишком расстроил ваши планы?

– Ничуть. В Уормингтоне нас ждут не раньше полудня, и я надеюсь, что мы успеем во всем разобраться и не опоздать на встречу.

Когда поезд отошел, Торндайк нашел начальника станции и сообщил ему о просьбе Босковича.

– Но, разумеется, мы сначала дождемся полиции. Им уже сообщили?

– Да, я сразу же послал за инспектором, и он должен появиться с минуты на минуту. Пойду его встречу.

Начальник станции явно хотел переговорить с полицейским наедине, прежде чем делать какое-то официальное заявление.

Когда он ушел, мы с Торндайком стали прогуливаться по опустевшей платформе, и мой друг, по своему обыкновению, стал раскладывать все по полочкам.

– В подобном происшествии надо прежде всего определить, с чем мы имеем дело – с несчастным случаем, самоубийством или убийством, причем наше решение должно базироваться на заключениях, выведенных на основе анализа следующих сведений: фактических обстоятельств дела, результатов осмотра тела и данных с места происшествия. В настоящий момент мы знаем только то, что погибший был торговцем бриллиантами, совершавшим поездку особого свойства и предположительно имевшим при себе небольшой, но ценный груз. Эти факты говорят не в пользу самоубийства и скорее свидетельствуют об убийстве. К версии несчастного случая нас могут склонить такие данные, как наличие переезда, дороги или тропы, ведущей к путям, ограждения с проходом или без него или любые другие обстоятельства, объясняющие нахождение погибшего в том месте, где было найдено его тело. Поскольку такими сведениями пока не располагаем, нам следует восполнить этот пробел.

– Почему бы вам не расспросить носильщика, принесшего саквояж и зонт? – предложил я. – Сейчас он общается с контролером и будет рад лишнему слушателю.

– Отличное предложение, Джервис. Посмотрим, что он нам расскажет.

Мы подошли к носильщику, который, как я и предполагал, стремился поделиться подробностями трагического происшествия.

– Дело вот как обстоит, – начал он отвечать на вопрос Торндайка. – В том месте железнодорожное полотно круто заворачивает, и товарняк как раз шел по дуге, когда машинист увидал, что впереди на рельсах что-то лежит. Паровозный фонарь осветил рельсы, и стало ясно, что там человек. Машинист сбросил пар, дернул свисток и дал по тормозам, но, ведь сами знаете, сэр, поезд не сразу останавливается, так что по бедняге проехал паровоз и полдюжины вагонов.

– А машинист видел, как именно лежал человек?

– Да, под фонарем все было видно как на ладони. Он лежал ничком, так что его шея находилась на рельсе. Голова была на полотне, а тело снаружи на откосе. Похоже, он сам лег на рельсы.

– Там поблизости есть переезд?

– Нет, сэр. Ни переездов, ни дорог, ни тропинок – там вообще ничего нет, – с жаром произнес носильщик. – Он, должно быть, прошел по пустырю, перелез через ограду и лег на рельсы. Похоже, хотел распрощаться с жизнью.

– А как об этом узнали на станции?

– Машинист и его помощник, когда стащили тело с рельсов, побежали к ближайшей сигнальной будке и отправили телеграмму. Мне об этом начальник станции сказал, когда мы с ним шли по путям.

Торндайк поблагодарил носильщика, и мы пошли к станционному павильону, на ходу обсуждая полученные сведения.

– Наш друг, несомненно, прав в одном, – заметил Торндайк. – Это не несчастный случай. Человек, если он близорукий, глухой или просто глупец, может перелезть через ограду и попасть под поезд. Учитывая положение тела на рельсах, можно предположить две гипотезы: либо это самоубийство, как считает наш носильщик, либо человек был уже мертв или без сознания. Выводы будем делать, когда увидим тело, если, конечно, нас к нему допустит полиция. Вот как раз идут начальник станции и полицейский. Послушаем, что они скажут.

Но эти два официальных лица решили не принимать посторонней помощи. Тело осмотрит полицейский врач, и все сведения будут сообщены по обычным каналам. Однако карточка, предъявленная Торндайком, несколько изменила ситуацию. Неуверенно помяв ее в руках и скептически хмыкнув, инспектор тем не менее разрешил нам осмотреть тело, и мы вошли в павильон вслед за начальником станции, который зажег там газовую лампу.

Носилки стояли на полу у стены, их скорбный груз был по-прежнему накрыт брезентом. Рядом на большом ящике лежали саквояж, зонт и раздавленная оправа без стекол.

– Очки были найдены рядом с телом? – поинтересовался Торндайк.

– Да, рядом с головой, а стекло рассыпалось по всему полотну.

Торндайк что-то пометил в записной книжке и, когда инспектор откинул брезент, сосредоточил свое внимание на изувеченном трупе с отрезанной головой. Склонившись над этим жутким объектом, хорошо видимым при свете большого фонаря, который держал инспектор, он с минуту молча изучал его, потом выпрямился и тихо произнес:

– Думаю, две из трех гипотез мы можем отбросить.

Инспектор, быстро взглянув на него, хотел что-то спросить, но тут его внимание переключилось на чемоданчик, из которого Торндайк вынул пару небольших пинцетов.

– Мы не имеем права проводить вскрытие, – запротестовал он.

– Разумеется, нет. Я просто хочу заглянуть к нему в рот.

Оттянув пинцетом губу, Торндайк осмотрел ее внутреннюю сторону и стал скрупулезно изучать зубы.

– Вы не дадите мне свою лупу, Джервис? – обратился он ко мне, и я вручил ему свое складное увеличительное стекло.

Направив фонарь на мертвое лицо, инспектор с интересом склонился над трупом. Торндайк со своей обычной дотошностью медленно провел лупой вдоль неровных зубов и потом внимательно осмотрел верхние резцы. После чего осторожно вынул пинцетом крошечный предмет, застрявший между верхними передними зубами, и поместил его под лупу. Опережая его просьбу, я извлек из чемоданчика предметное стекло и препаровальную иглу. Когда Торндайк поместил предмет на стекло и расправил его иглой, я поставил на ящик его микроскоп.

– Каплю глицерина и покрывное стекло, пожалуйста, – попросил Торндайк.

Я подал ему пузырек. Торндайк капнул на предмет, опустил покрывное стекло и, поместив препарат под микроскоп, стал внимательно его рассматривать.

Взглянув на инспектора, я заметил на его лице слабую усмешку, которую он, поймав мой взгляд, вежливо попытался скрыть.

– Мне кажется, сэр, мы несколько уклонились в сторону, – извиняющимся тоном произнес он. – Нам не так важно знать о его ужине. Он ведь умер не от отравления.

Торндайк с улыбкой поднял на него глаза:

– В таких случаях для следствия нет ничего несущественного. Любой факт может иметь значение.

– Не понимаю, какое значение может иметь диета для человека, которому отрезало голову, – упрямо возразил инспектор.

– В самом деле? Разве нам не интересно знать, что ел человек, умерший насильственной смертью? Вот, например, эти крошки на жилете погибшего. О чем они могут нам рассказать?

– Да ни о чем, – упирался инспектор.

Торндайк собрал пинцетом крошки и, положив на стекло, тщательно рассмотрел их сначала под лупой, а потом под микроскопом.

– Теперь я знаю, что незадолго до смерти погибший ел печенье, скорее всего овсяное.

– Ну и что с того? Нам надо выяснить не что он ел, а какова причина его смерти. Самоубийство? Несчастный случай? Или преступление?

– Простите, но сейчас осталось узнать, кто его убил и с какой целью. Все остальное мне уже ясно.

Инспектор изумленно посмотрел на него:

– Быстро же вы делаете выводы, сэр.

– Но тут имеются все признаки убийства. Что касается мотива, то убитый был торговцем бриллиантами и предположительно имел при себе некоторое количество камней. Я бы на вашем месте обыскал его.

Инспектор презрительно хмыкнул.

– Это всего лишь домыслы. Погибший торговал бриллиантами, имел при себе нечто ценное, значит, его убили.

Он замолчал и, с упреком глядя на Торндайка, добавил:

– Вы должны понимать, сэр, что это следствие, а не конкурс для читателей в дешевой газетке. Я пришел сюда для осмотра тела.

Демонстративно повернувшись к нам спиной, инспектор стал методично выворачивать карманы погибшего, выкладывая найденное на ящик, где уже лежали зонт и саквояж.

Оставив его за этим занятием, Торндайк стал осматривать труп, уделив особое внимание подметкам ботинок, которые он, к нескрываемому изумлению инспектора, стал разглядывать через лупу.

– Мне кажется, сэр, ноги у него достаточно большие, чтобы разглядеть их невооруженным глазом. Но, вероятно, вы несколько близоруки, – съязвил инспектор, бросив взгляд в сторону начальника станции.

Торндайк добродушно усмехнулся и стал рассматривать предметы, выложенные инспектором на ящик. Кошелек и записную книжку он открывать не стал, предоставив это инспектору, а вот очки для чтения, складной нож, футляр для визиток и другую карманную мелочь подверг самому внимательному осмотру. Инспектор иронически наблюдал, как Торндайк поднимает очки к свету, чтобы оценить их преломляющую способность, заглядывает в кисет, изучает водяные знаки на папиросной бумаге и исследует содержимое серебряной спичечницы.

– Что вы надеялись найти в его кисете? – спросил он, выкладывая на ящик связку ключей.

– Табак, – невозмутимо ответил Торндайк. – Но я не ожидал, что там будет мелкая «латакия». Для папирос чистую «латакию» вообще не используют. Я, во всяком случае, такого не встречал.

– Вы очень наблюдательны, сэр, – заметил инспектор, покосившись на начальника станции.

– Согласен. Но в этой коллекции я не вижу бриллиантов.

– А может, их при нем и не было. Мы же не знаем этого наверняка. Зато на нем были золотые часы с цепочкой, бриллиантовая булавка и кошелек… – Инспектор высыпал содержимое кошелька себе на ладонь. – Двенадцать фунтов золотом. На ограбление не похоже. И после всего этого вы продолжаете настаивать на убийстве?

– Мое мнение не изменилось, и я хотел бы увидеть место, где было найдено тело. Паровоз уже осмотрели? – обратился Торндайк к начальнику станции.

– Я телеграфировал в Брэдфилд, чтобы они там на него глянули, – сообщил тот. – Ответ, наверное, уже пришел. Пойду проверю.

Выходя из павильона, мы столкнулись с контролером, держащим в руке телеграмму. Он вручил ее начальнику станции, и тот громко прочел:

– «Я тщательно осмотрел паровоз и обнаружил небольшие пятна крови на ведущем и следующим за ним колесах. Больше ничего не найдено».

Начальник станции вопросительно взглянул на Торндайка. Тот, кивнув, заметил:

– Интересно, насколько это будет соответствовать картине, которую мы увидим на путях.

Озадаченный начальник станции хотел потребовать разъяснений, но инспектор, уже закончивший шарить по карманам погибшего, заторопился, и мы сразу же отправились к месту происшествия. Торндайк нес фонарь, а я – неизменный зеленый чемоданчик.

– Мне не совсем понятно, как вы смогли так быстро сделать вывод? – спросил я своего друга, когда наши спутники ушли вперед. – Что именно склонило вас к версии убийства?

– Одна маленькая, но очень существенная деталь. Вы заметили небольшую ранку над левым виском погибшего? Она поверхностная и вполне могла быть нанесена колесом паровоза. Ранка кровоточила, причем достаточно долго. Кровь, стекавшая двумя струйками, успела свернуться и частично засохнуть. Но ранка, возникшая на отрезанной голове, кровоточить не может. Следовательно, она была нанесена до потери головы. И еще один момент: струйки крови стекали из ранки под прямым углом друг к другу. Первая, судя по ее виду, более ранняя, стекала сбоку по лицу и падала на воротник. Вторая стекала на затылок. Как известно, Джервис, закон тяготения исключений не имеет. Если кровь стекает к подбородку, значит, голова находится в вертикальном положении; если же к затылку, то голова расположена горизонтально, причем лицом вверх. Но ведь когда мужчину увидел машинист, он лежал на рельсах ничком. Единственный возможный вывод – когда эта рана наносилась, мужчина находился в вертикальном положении, то есть сидел или стоял. Потом, еще живой, он какое-то время лежал на спине, так что кровь стекала ему на затылок.

– Понятно. Какой же я тупица, если сам об этом не догадался, – сокрушенно произнес я.

– Наблюдательность и быстрое соображение приходят с практикой, – заметил Торндайк. – А в лице вы что-нибудь заметили?

– Похоже, он страдал от удушья.

– Несомненно. У него на лице все признаки удушения. Вы, вероятно, видели, что язык заметно распух, а на внутренней стороне верхней губы остались глубокие вмятины от зубов и два повреждения вследствие сильного давления на рот. Заметьте, насколько полно эти факты согласуются с раной на голове. Повреждения, которые мы обнаружили, могли возникнуть, если предположить, что погибший получил удар по голове, боролся с нападавшим, был повержен и задушен.

– Кстати, что вы там нашли между зубов? Я не успел заглянуть в микроскоп.

– О, это не только подтвердило мое предположение, но и продвинуло наше следствие вперед. Под микроскопом был виден крохотный клочок какой-то ткани, состоящий из нескольких разных волокон неодинаковой окраски. Основная часть – это шерсть темно-красного цвета, но также имеется синий хлопок и желтый джут. Ткань соткана из цветных нитей и может принадлежать женскому платью, однако присутствие джута говорит скорее в пользу штор или дешевого ковра.

– И что это нам дает?

– Если это не клочок одежды, значит, он от мебельной обивки, то есть предполагается наличие жилища.

– Звучит не очень убедительно, – возразил я.

– Возможно. Однако это весьма ценное дополнительное доказательство.

– Доказательство чего?

– Предположения, на которое наводят ботинки погибшего. Я их скрупулезно изучил, однако не нашел следов песка, гравия или земли, несмотря на то что до железнодорожного полотна ему пришлось добираться через пустырь. Но я обнаружил на подметках табачную золу, темную отметину, похожую на пятно от раздавленного окурка папиросы или сигары, несколько крошек печенья, а за один из гвоздиков зацепилось несколько цветных ворсинок, по всей видимости, от ковра. Это дает основание предположить, что мужчина был убит в доме, где на полу лежал ковер, а уже оттуда его отнесли к путям.

Некоторое время я молчал, поражаясь способностям Торндайка; впрочем, подобное чувство я испытывал всякий раз, когда становился свидетелем его следственных действий. Его удивительное умение сопоставлять, казалось бы, незначительные факты, выстраивать из них логические цепочки и восстанавливать по ним картину преступления всегда приводило меня в восхищение.

– Если ваши умозаключения верны, проблему можно считать решенной. В доме наверняка остались многочисленные улики. Весь вопрос в том, как найти этот дом, – наконец произнес я.

– Да, вопрос именно в этом, и решить его чрезвычайно сложно. Чтобы разгадать загадку, достаточно одного взгляда на интерьер. Но мы же не можем вторгаться в каждый дом, чтобы искать там улики. Наша путеводная нить оборвалась. Ее конец находится в неизвестном нам доме, и если мы не сможем связать обрывки, то останемся ни с чем. Ведь, как вы помните, наша главная цель – ответить на вопрос «Кто убил Оскара Бродского?».

– Так что вы предлагаете?

– На следующем этапе расследования нам необходимо связать убийство с каким-то определенным домом. Для этого я намерен собрать воедино все имеющиеся факты и рассмотреть каждый из них со всех возможных точек зрения. Если я не смогу установить необходимую связь, расследование зайдет в тупик и придется начинать с другого конца, скажем, с Амстердама, если выяснится, что Бродский имел при себе бриллианты, в чем я ни минуты не сомневаюсь.

На этом наша беседа закончилась, поскольку мы пришли на место, где было найдено тело. Инспектор и начальник станции уже осматривали рельсы в свете фонарей.

– Удивительно мало крови, – заметил последний. – Я повидал немало подобных случаев, и всегда было море крови – и на паровозе, и на полотне. Очень странно.

Едва взглянув на рельсы – они его не слишком интересовали, – Торндайк осветил фонарем землю с наружной стороны полотна – рыхлую, усыпанную гравием с мелкими включениями мела, – а затем направил свет на подметки инспектора, опустившегося на колени рядом с рельсом.

– Видите, Джервис? – тихо сказал он, и я понимающе кивнул.

К подметкам инспектора прилип мелкий гравий, среди которого виднелись пятна от раздавленных кусочков мела.

– Вы не нашли шляпу? – спросил Торндайк, поднимая с земли короткий обрывок шпагата, валявшийся на земле рядом с рельсом.

– Нет, но она должна быть где-то неподалеку. А вы, я вижу, нашли еще одну ценную улику, сэр, – усмехнулся инспектор, глядя на шпагат.

– Кто знает. Белый шпагат с зеленой ниткой. Возможно, позже он нам кое-что подскажет. В любом случае его стоит сохранить.

Вынув из кармана жестяную коробочку, в которой, среди прочего, находились пакетики для семян, Торндайк положил в один из них обрывок шпагата и надписал пакетик карандашом. Снисходительно улыбнувшись, инспектор продолжил осмотр полотна. Теперь к нему присоединился и Торндайк.

– Похоже, бедняга был близорук, – заметил инспектор, указывая на осколки от очков. – Вероятно, поэтому и забрел на пути.

– Возможно.

Торндайк, уже заметивший осколки, извлек из коробочки еще один пакетик.

– Дайте мне, пожалуйста, пинцет, Джервис. И еще один возьмите себе, чтобы помочь собрать осколки.

Инспектор удивленно поднял глаза:

– Надеюсь, вы не сомневаетесь, что очки принадлежали погибшему? Он точно был очкариком, я видел отметину у него на переносице.

– Почему бы не удостовериться в этом лишний раз? – ответил Торндайк и тихо добавил, обращаясь ко мне: – Соберите все, что найдете, Джервис. Это может нам помочь.

– Не вижу, каким образом, – возразил я, ползая по гравию в поисках мельчайших осколков стекла.

– Неужели? Посмотрите на эти осколки: некоторые из них довольно приличных размеров, а вот те, что на шпале, совсем крошечные. И обратите внимание на их количество. Состояние стекла явно не согласуется с обстоятельствами произошедшего. Это толстые вогнутые линзы, разлетевшиеся на массу мелких осколков. Как же они разбились? Явно не в результате падения: такие линзы при падении разбиваются на несколько крупных кусков. И не паровоз их переехал, иначе они превратились бы в порошок, который обязательно остался бы на рельсах, а там его нет. С оправой та же история: при падении ее повреждения были бы менее значительны, а если бы по ней проехал паровоз, тогда мало бы чего осталось.

– И что вы думаете по этому поводу?

– Состояние оправы говорит о том, что на очки наступили. Но если тело сюда принесли, вполне возможно, что и очки тоже, причем они были уже разбиты. Скорее всего, на них наступили, но не здесь, а раньше, во время борьбы. Поэтому так важно собрать каждый кусочек.

– Но почему? – никак не мог понять я.

– Если мы соберем все осколки, которые сможем найти, и окажется, что их меньше, наша гипотеза найдет подтверждение и недостающие следует искать совсем в другом месте. Если же осколков наберется точно на две линзы, значит, очки были разбиты здесь.

Пока мы собирали осколки, официальные лица кружили с фонарями вокруг путей в надежде обнаружить шляпу. Когда все осколки были найдены и дальнейшие поиски с помощью лупы уже не приносили результатов, мы увидели, что блуждающие огоньки фонарей удалились на весьма приличное расстояние.

– Пока наши друзья не вернулись, мы можем рассмотреть наш улов, – предложил Торндайк. – Поставьте чемоданчик на траву у ограды – он послужит нам столом.

Достав из кармана письмо, Торндайк разложил его на чемоданчике и прижал парой камней, хотя ночь была безветренной. Потом он высыпал на бумагу содержимое пакетика и, тщательно разровняв осколки, какое-то время молча изучал их. Вдруг на лице его появилось какое-то странное выражение, и он стал энергично выбирать крупные осколки, раскладывая их на две карточки, вынутые им из футляра. После чего начал быстро и ловко складывать осколки вместе, пока на карточках не появились очертания восстановленных линз. Я с растущим волнением наблюдал за его манипуляциями: что-то подсказывало мне, что мы находимся на пороге открытия.

Через некоторое время на карточках появились два стеклянных овала, в которых не хватало всего лишь пары мелких осколков. Оставшиеся фрагменты были столь незначительными, что дальнейшая реконструкция не представлялась возможной. Торндайк поднял голову и тихо рассмеялся.

– Довольно неожиданный результат, – объявил он.

– А в чем дело?

– Разве вы не видите, друг мой? Здесь слишком много стекла. Мы почти полностью собрали линзы, а осколков осталось гораздо больше, чем требуется, чтобы заполнить пустоты.

Взглянув на кучку мелких осколков, я понял, что он прав. Они явно были лишними.

– Удивительно. И как вы это объясните?

– Ответ нам подскажут сами осколки, если мы сумеем найти к ним подход.

Торндайк снял карточки с линзами и осторожно опустил их на землю. Вынув из чемоданчика микроскоп, он установил на нем объектив с десятикратным увеличением и поместил на предметное стекло оставшуюся стеклянную мелочь. Направив на нее свет фонаря, мой друг стал сосредоточенно смотреть в окуляр.

– Ха! – наконец воскликнул он. – Интрига усложняется. Стекла здесь одновременно и много и мало. Иными словами, очкам принадлежит лишь пара осколков, которых явно недостаточно, чтобы полностью воссоздать линзы. Остальное – это мягкое, неровное формованное стекло, не имеющее ничего общего с твердым оптическим. Все эти посторонние осколки имеют изогнутую форму, что указывает на то, что они были частью цилиндра, скорее всего стакана или бокала.

Немного переместив предметное стекло, Торндайк продолжал:

– Нам повезло, Джервис. На одном из осколков видны две расходящиеся гравированные линии, образующие острие восьмиконечной звезды. А на другом я вижу три точки – скорее всего, это концы трех лучей. По ним мы можем судить о характере сосуда. Это был тонкий прозрачный стакан со звездами. Я думаю, вам знаком этот узор. Иногда его дополняет ободок с орнаментом, но чаще наносят одни звезды. Вот, взгляните.

Не успел я приложить глаз к окуляру, как появились инспектор с начальником станции. Вид мужчин, сидящих на земле с микроскопом, чрезвычайно развеселил инспектора, и он, уже не скрываясь, расхохотался.

– Извините, джентльмены, но такому тертому калачу, как я, все это кажется немного… ну, вы понимаете. Микроскоп – вещь, конечно, занимательная, но здесь от него мало толку, верно?

– Возможно, – не стал спорить Торндайк. – Кстати, вы нашли шляпу?

– Нет, ее не обнаружили, – признался инспектор.

– Тогда мы поможем вам в дальнейших поисках, если чуточку подождете.

Торндайк капнул на карточки немного ксилола, чтобы зафиксировать осколки в собранных линзах, и убрал их вместе с микроскопом в чемоданчик, после чего объявил, что мы готовы идти.

– Здесь рядом есть какое-нибудь жилье? – спросил он у начальника станции.

– Ближе Корфилда ничего нет, а до него около полумили.

– А где проходит ближайшая дорога?

– В трехстах ярдах отсюда есть заброшенная дорога, которую прокладывали к дому, который так и не построили. От нее к станции ведет тропинка.

– А еще какие-нибудь дома там есть?

– Только один, и от него до ближайшего жилья не меньше полумили. А других дорог здесь нет.

– Есть вероятность, что Бродский шел отсюда, ведь его нашли с этой стороны путей.

Инспектор согласился, и мы последовали за начальником станции к дому, попутно разглядывая землю у себя под ногами. Пустырь, по которому мы шли, зарос щавелем и крапивой. Надеясь найти шляпу, инспектор шарил фонарем по каждому пригорку и ворошил заросли носком ботинка. Через триста ярдов мы подошли к низкой ограде, за которой был виден сад с небольшим коттеджем. Инспектор стал яростно пинать крапиву, росшую у забора. Внезапно что-то звякнуло, послышался вопль, и инспектор, поджав ногу, отскочил, оглашая воздух проклятиями.

– Какой идиот бросил в крапиву эту дрянь! – возмущался он, потирая ушибленную ногу.

Торндайк поднял с земли металлический прут толщиной в три четверти дюйма и длиной около фута.

– Похоже, он здесь недавно, – заметил он, внимательно рассматривая прут в свете фонаря. – На нем совсем нет ржавчины.

– Мне от этого не легче, – проворчал инспектор. – По башке бы съездить того придурка, который бросил сюда эту железку.

Не обращая внимания на страдания инспектора, Торндайк продолжал рассматривать прут. Потом он поставил фонарь на ограду, вынул лупу и продолжил свое занятие с удвоенным усердием. Разъяренный инспектор захромал прочь, и вскоре мы услышали, как он отчаянно колотит в ворота.

– Будьте любезны, подайте мне предметное стекло с капелькой раствора, – попросил меня Торндайк. – К пруту прилипли какие-то волокна.

Подготовив необходимое, я передал его Торндайку вместе с пинцетом, иглой и покрывным стеклом и установил на садовой ограде микроскоп.

– Сочувствую инспектору, – заметил Торндайк, заглядывая в окуляр. – Но для нас это был поистине счастливый удар. Взгляните в микроскоп.

Расположив предметное стекло так, чтобы рассмотреть весь образец, я сообщил свое мнение:

– Красная шерсть, синий хлопок и желтые растительные волокна, похожие на джут.

– Все правильно. Та же комбинация волокон, что и на кусочке, застрявшем между зубами трупа, и, вероятно, из того же источника. Похоже, этот прут вытирали о ковер или штору, которой удушили беднягу Бродского. Мы в любом случае должны проникнуть в этот дом. Слишком явная улика, чтобы ею пренебречь.

Быстро упаковав чемоданчик, мы поспешили к воротам, где увидели обоих должностных лиц, задумчиво глядящих на заброшенную дорогу.

– В доме горит свет, но там никого нет, – сообщил инспектор. – Я уже много раз стучал, но никто не отзывается. И вообще, что мы здесь забыли? Шляпа, вероятно, лежит неподалеку от того места, где был найден труп, и утром мы ее обязательно разыщем.

Торндайк молча вошел в сад и, подойдя к двери дома, тихо постучал и приложил ухо к замочной скважине.

– Я же сказал, сэр, что там никого нет, – раздраженно бросил инспектор и, видя, что реакции не последовало, пошел прочь, сердито бормоча себе под нос.

Как только он отошел, Торндайк стал шарить лучом фонаря по двери, порогу, тропинке и небольшим клумбам, с одной из которых он поднял какой-то предмет.

– Весьма ценная улика, Джервис, – объявил он, выходя из ворот и показывая мне недокуренную папиросу.

– Что же в ней ценного? Что она нам дает?

– Очень многое. Ее зажгли и кинули недокуренной, что говорит о внезапной перемене планов. Она брошена у входа в дом, значит, куривший собирался туда войти. Он не был знаком с хозяином, иначе прошел бы в дом с папиросой. Сначала этот человек вообще не намеревался входить на участок, иначе не стал бы закуривать перед воротами. Это, конечно, общие предположения, а теперь перейдем к деталям. Папиросная бумага известной марки «Зигзаг», водяные знаки видны очень четко. У Бродского была обнаружена пачка папиросной бумаги той же марки. Посмотрим, какой там табак.

Вытащив из лацкана булавку, Торндайк вытащил из папиросы кусочек темно-коричневого табака и показал мне.

– Мелкая «латакия», – не колеблясь, определил я.

– Прекрасно. Перед нами папироса с табаком, точно таким же, как в кисете Бродского, причем свернута она из необычной бумаги, имевшейся в пачке, найденной у Бродского. Руководствуясь правилом силлогизма, я могу предположить, что данная папироса была свернута Оскаром Бродским. Тем не менее мы будем искать подкрепляющие улики.

– А что это?

– Как вы могли заметить, Бродский пользовался круглыми деревянными спичками, которые и были обнаружены в его коробке. Такие спички тоже не вполне обычны. Поскольку он зажег папиросу где-то рядом с воротами, мы можем попытаться найти там обгоревшую спичку. Давайте посмотрим на дороге, по которой он, видимо, и пришел.

Мы медленно пошли по дороге, освещая фонарями землю, и буквально через несколько шагов я обнаружил валявшуюся в грязи спичку. Быстро подняв ее, я увидел, что она круглая и деревянная.

С интересом осмотрев спичку, Торндайк положил ее вместе с папиросой в свою коробочку для вещественных доказательств.

– Теперь уже нет сомнений, Джервис, что Бродский был убит здесь. Нам удалось связать это место с преступлением, так что осталось лишь проникнуть в дом и найти там другие улики.

Мы пошли вдоль ограды и на ее противоположной стороне обнаружили инспектора, недовольно беседующего с начальником станции.

– Думаю, сэр, нам пора возвращаться, – заявил он. – Мне вообще непонятно, зачем мы сюда забрели, но… Эй, сэр, остановитесь!

Торндайк, чуть подпрыгнув, закинул свою длинную ногу на забор.

– Я не разрешаю вам вторгаться в личные владения, сэр! – продолжал инспектор, но Торндайк уже преодолел ограду и смотрел на инспектора с другой стороны.

– А теперь послушайте меня, инспектор. Есть все основания полагать, что Бродский перед смертью был в доме, и я готов поклясться в этом. Сейчас важно не упустить время, мы должны идти по горячему следу. Я не предлагаю вам вламываться в дом. Мне нужно только проверить мусорный бак.

– Мусорный бак! – поперхнулся инспектор. – Нет, вы действительно джентльмен со странностями! Что же хотите там найти?

– Разбитый стакан или бокал. Тонкий, с узором из маленьких восьмиконечных звездочек. Он может быть в мусорном баке или в доме.

Инспектор колебался, но уверенность Торндайка произвела на него впечатление.

– Мы, конечно, можем покопаться в мусоре, хотя какое отношение разбитый стакан имеет к нашему делу, я ума не приложу. Это выше моего понимания. Ну, да ладно, идем.

Он перелез через ограду, и за ним последовали мы с начальником станции.

Торндайк чуть задержался у ворот, осматривая землю, а официальные лица торопливо пошли по тропинке. Не найдя ничего интересного, доктор направился к дому, внимательно оглядываясь по сторонам. На полдороге мы услышали взволнованный голос инспектора:

– Скорее сюда, сэр!

Поспешив в том направлении, мы обнаружили наших должностных лиц, с изумленным видом склонившихся над мусорной кучей. Свет их фонарей освещал осколки тонкого узорчатого стекла, сверкающие среди мусора.

– Не представляю, сэр, как вы догадались, что они здесь есть, – произнес инспектор с ноткой уважения в голосе. – Но зачем они вам, я понять не могу.

– Это всего лишь одно звено в цепи доказательств, – пояснил Торндайк, доставая пинцет и склоняясь над мусорной кучей. – Возможно, мы найдем здесь кое-что еще.

Он поднял несколько кусочков стекла и, рассмотрев их, бросил обратно в кучу. Внезапно внимание доктора привлек маленький осколок, валявшийся в самом низу. Подхватив стекло пинцетом, Торндайк стал пристально разглядывать его под лупой.

– Да, это именно то, что я искал, – произнес он наконец. – Дайте мне те две карточки, Джервис.

Я вынул визитные карточки с восстановленными линзами очков и, поместив их на чемоданчик, осветил фонарем. Торндайк некоторое время изучал их, поглядывая на осколок, который он держал пинцетом. Потом повернулся к инспектору и спросил:

– Вы видели, как я поднял этот осколок из мусорной кучи?

– Да, сэр, – ответил тот.

– Вы знаете, где мы обнаружили осколки от разбитых очков и кому они принадлежали?

– Да, сэр. Они принадлежали погибшему и найдены рядом с телом.

– Отлично. А теперь посмотрите сюда.

Когда Торндайк вставил найденный осколок в дырочку на одной из линз и чуть нажал на него, тот точно вошел в нее, полностью совпав с соседними осколками. Инспектор с начальником станции изумленно раскрыли рты.

– Бог ты мой! – воскликнул полицейский. – Как же вы догадались?

– Позже я все вам объясню. А пока мы должны осмотреть дом. Надеюсь найти там растоптанную папиросу или, может быть, сигару, овсяное печенье, деревянную спичку и даже пропавшую шляпу.

При упоминании шляпы инспектор ринулся к задней двери, но, обнаружив там засов, решил толкнуться в окно. Оно также оказалось запертым, и мы, по совету Торндайка, обошли дом, чтобы попытаться войти в переднюю дверь.

– Она тоже заперта, – сообщил инспектор. – Боюсь, нам придется ее взломать. Весьма неприятная ситуация.

– Проверьте окно, – предложил Торндайк.

Инспектор последовал его совету, безрезультатно пытаясь открыть задвижку складным ножом.

– Не выходит, – пожаловался он, возвращаясь к двери. – Нам все-таки придется…

Он осекся, изумленно взирая на открытую дверь, в то время как Торндайк что-то опустил в карман.

– Ваш дружок не теряет времени даром, вот и дверь успел вскрыть, – заметил инспектор, обращаясь ко мне, когда мы вслед за Торндайком входили в дом.

Однако вскоре его критический настрой в очередной раз сменился изумлением. Мы вошли в небольшую гостиную, чуть освещенную газовой лампой. Торндайк прибавил газ и осмотрелся. На столе стояли бутылка виски, сифон, стакан и коробка печенья. Указав на нее, Торндайк скомандовал:

– Взгляните, что там в ней.

Приоткрыв крышку, инспектор посмотрел внутрь, начальник станции заглянул через его плечо в коробку, и затем они оба уставились на Торндайка.

– Во имя всего святого, сэр, как вы узнали, что в доме есть овсяное печенье? – воскликнул начальник станции.

– Вас разочарует мой ответ. Посмотрите теперь сюда.

Он указал на камин, в котором лежала недокуренная раздавленная папироса и круглая деревянная спичка. Инспектор пораженно уставился на эти предметы, в то время как начальник станции продолжал смотреть с суеверным благоговением на Торндайка.

– У вас с собой личные вещи покойного? – спросил мой коллега.

– Да, я положил их в карман для надежности.

– Тогда давайте взглянем на кисет, – предложил Торндайк, поднимая расплющенную папиросу.

Когда инспектор вынул и открыл кисет, Торндайк осторожно разрезал папиросу своим острым карманным ножом.

– Итак, какой табак в кисете покойного? – спросил он.

Инспектор взял щепотку и, посмотрев на табак, с отвращением понюхал.

– Эта какая-то вонючая смесь, скорее всего «латакия».

– А здесь что у нас? – поинтересовался мой друг, указывая на вскрытую папиросу.

– Да то же самое.

– Теперь давайте посмотрим, какая папиросная бумага у него в пачке.

Инспектор извлек из кармана небольшую книжечку и вырвал из нее один листок.

– На обоих водяной знак «Зигзаг», тут ошибки быть не может, – заявил инспектор. – Эту папиросу свертывал погибший, это абсолютно точно.

Торндайк положил рядом полуобгоревшую бумагу от папиросы, и инспектор поднес их к свету.

– Еще один момент, – продолжал Торндайк, выкладывая на стол обгоревшую деревянную спичку. – У вас ведь есть его спичечница?

Инспектор вытащил маленькую серебряную коробочку, сравнил лежавшие там спички с обгоревшим экземпляром и со щелчком захлопнул спичечницу.

– Ваша взяла. Если мы найдем шляпу, считайте, дело сделано.

– Мне кажется, мы уже ее нашли. Вы заметили, что в камине горел не только уголь?

Резво подбежав к камину, инспектор стал лихорадочно ворошить золу.

– Зола еще теплая, и в ней не только уголь. Там еще горело дерево, а вот маленькие черные комочки явно другого происхождения. Возможно, это остатки сгоревшей шляпы, но разве сейчас поймешь? Вы, конечно, можете сложить осколки разбившихся очков, но шляпу из золы вряд ли восстановите.

С сожалением взглянув на Торндайка, инспектор протянул ему пригоршню черных ноздреватых угольков, и тот разложил их на листе бумаги.

– Шляпу, конечно, восстановить я не в силах, – согласился мой друг. – Но мы можем установить происхождение этих угольков. Возможно, они вообще не от шляпы.

Он зажег восковую спичку и поднес пламя к одному из кусочков. Черная шлакообразная масса тотчас же с шипением расплавилась и задымилась, наполняя воздух едким запахом резины и какого-то вещества животного происхождения.

– Похоже на лак, – заметил начальник станции.

– Да, это шеллак, так что первый тест дал нам положительный результат. Следующий потребует немного больше времени.

Торндайк извлек из своего чемоданчика небольшую колбу с воронкой и отводной трубкой, складной треножник, спиртовку и асбестовую сетку. Бросив в колбу несколько спекшихся угольков, налил туда спирт, взял треножник, положил сверху асбестовую сетку и поставил на нее колбу. Зажег под треножником горелку и стал ждать, пока не закипит спирт.

– А пока мы можем еще кое-что проверить, – сказал он, когда в колбе побежали пузырьки. – Дайте-ка мне предметное стекло с каплей глицерина, Джервис.

Пока я готовил стекло, Торндайк вытащил пинцетом несколько волокон из скатерти.

– Похоже, мы уже знакомы с этой тканью, – заметил он, помещая клочок на предметное стекло и устанавливая его под микроскопом. – Да, вот они, наши старые знакомые: красные шерстяные волокна, синие хлопчатобумажные и желтые джутовые. Надо их пометить, иначе мы спутаем их с другими образцами.

– И как, по-вашему, был убит покойный? – спросил инспектор.

– Я считаю, что убийца заманил его в дом и угостил. Хозяин сидел на том самом стуле, где сейчас находитесь вы, а Бродский расположился вот в этом маленьком кресле. Потом убийца напал на него с тем прутом, который нашли в крапиве, но не смог убить с первого удара. Завязалась борьба, и в конце концов Бродский был задушен скатертью. Есть еще одна деталь. Вы узнаете этот обрывок шпагата?

Торндайк вынул из своей коробочки кусочек шпагата, найденный им у рельсов. Инспектор кивнул.

– Обернитесь, и вы увидите, откуда он взялся.

Посмотрев назад, полицейский обнаружил моток белого шпагата, лежащий на каминной доске. Отмотав небольшой кусок, Торндайк сравнил его с обрывком, который держал в руке.

– Они оба с зеленой ниткой, что значительно облегчает опознание. Убийца использовал шпагат, чтобы связать саквояж и зонт. В руках он их нести не мог, так как тащил на себе труп. Однако, наш препарат уже готов.

Торндайк снял колбу с треножника и, энергично встряхнув, посмотрел на ее содержимое через лупу. Спирт стал темно-коричневым и приобрел густую консистенцию.

– Думаю, для общего анализа достаточно, – заметил он, вынимая из чемоданчика пипетку и предметное стекло.

Взяв со дна немного спирта, Торндайк капнул им на предметное стекло, положил сверху покрывное и поместил под микроскоп. Мы молча наблюдали, как он приник к окуляру. Наконец Торндайк поднял глаза и, обращаясь к инспектору, спросил:

– Вы знаете, из чего делают фетровые шляпы?

– Точно не скажу.

– Лучший фетр делают из кроличьей и заячьей шерсти, точнее, из мягкого подшерстка, который пропитывают шеллаком. В этих угольках явно содержится шеллак, а под микроскопом видны крошечные волоски кроличьей шерсти. Поэтому я без колебаний могу утверждать, что это то, что осталось от жесткой фетровой шляпы. Следов краски я не обнаружил, так что шляпа, по всей видимости, была серой.

В этот момент наше тайное совещание было прервано торопливыми шагами по садовой тропинке, и в комнату влетела женщина.

Застыв от изумления, она молча смотрела на нас, а потом возмущенно произнесла:

– Кто вы? Что вы здесь делаете?

Ей навстречу поднялся инспектор.

– Я полицейский, мадам. А вы, простите, кто?

– Я экономка мистера Хиклера.

– А мистер Хиклер скоро придет?

– Нет. Он только что уехал на паромном поезде.

– В Амстердам? – предположил Торндайк.

– Полагаю, что так, хотя вам-то какое до этого дело?

– Он, вероятно, торгует бриллиантами? Этим поездом обычно ездят торговцы драгоценностями.

– Так оно и есть. Он и вправду имеет дело с бриллиантами.

– Ах так. Нам пора идти, Джервис. Здесь мы все закончили, а нам еще надо поискать гостиницу. Можно вас на минуточку, инспектор?

Инспектор полиции, окончательно смирившись, последовал за нами в сад, чтобы выслушать там напутственное слово Торндайка.

– Сразу же займитесь домом и постарайтесь избавиться от экономки. Все должно оставаться на своих местах. Сохраните золу и угли, проследите, чтобы мусорную кучу никто не трогал. И, самое главное, не позволяйте мести пол. Вам на помощь пришлют еще одного полицейского.

Дружески распрощавшись, мы ушли в сопровождении начальника станции, и на этом наше участие в расследовании закончилось. Хиклер (которого, как выяснилось, звали Сайласом) был арестован, как только он сошел с корабля; при нем был найден пакетик с бриллиантами, принадлежавшими Оскару Бродскому. Но перед правосудием Сайлас Хиклер так и не предстал: когда судно приблизилось к английскому берегу, он сумел ускользнуть от охраны, и его дальнейшая судьба стала известна лишь через три дня, когда на пустынном берегу у Офорднесса было обнаружено бездыханное тело в наручниках.

– Драматичный, но закономерный конец вполне ординарного дела, – заключил Торндайк, откладывая газету. – Надеюсь, Джервис, оно существенно обогатило ваш жизненный опыт и позволило сделать несколько полезных выводов.

– Предпочитаю слушать ваши медико-криминалистические заповеди, – ответил я, иронично усмехаясь.

– Не сомневаюсь, – ответил он насмешливо. – Однако меня весьма печалит ваше нежелание проявлять умственную активность. Тем не менее вот основные постулаты, которые следуют из этого дела. Первое – медлить очень опасно. Надо сразу же действовать, пока такая хрупкая и быстротечная вещь, как ключ к разгадке, не исчезла навсегда. Проволо́чка в несколько часов может лишить нас всех улик. Второе – необходимо тщательно анализировать даже самую тривиальную улику, прослеживая ее до логического конца, как в случае с очками. Третье – полиция при расследовании должна опираться на научную базу, привлекая соответствующих специалистов, и последнее, – заключил Торндайк с улыбкой. – Никогда не следует расставаться с зеленым чемоданчиком.

Часть II

Преступный талант

Глава 1

Убийство мистера Пратта

Виноторговец, который вместо марочного вина, заказанного и оплаченного клиентом, пытается всучить ему дешевый ординарный напиток, должен быть готов к самым нелестным комментариям в свой адрес. Мало того, за подобного рода действия он рискует понести ответственность. С моральной точки зрения его поведение мало чем отличается от действий железнодорожной компании, взявшей с пассажира плату за проезд в первом классе и навязавшей ему попутчиков, которых он всеми силами стремился избежать, за что и платил по повышенному тарифу. Но корпоративная совесть, по утверждению Герберта Спенсера, существенно недотягивает до совести индивида.

Так рассуждал мистер Руфус Пембери, когда на станции Мейдстоун проводник привел в его купе плотного грубоватого мужчину (по виду типичного пассажира третьего класса). Он ведь заплатил немалые деньги не за мягкие диваны, а за возможность путешествовать в уединении или, по крайней мере, в обществе приличных джентльменов. Появление столь неотесанного господина лишило мистера Пембери подобной возможности и крайне раздосадовало.

Но если присутствие подобного соседа лишь нарушало правила, то его поведение было в высшей степени возмутительным: как только поезд тронулся, мужчина бесцеремонно уставился на своего попутчика тяжелым немигающим взглядом полинезийского идола.

Это приводило в замешательство и было оскорбительным. Мистер Пембери заерзал на диване, чувствуя, как в нем закипает гнев. Он заглянул в свою записную книжку, прочитал пару писем и перетасовал колоду визитных карточек. У него даже мелькнула мысль открыть зонтик и отгородиться от нахала. Наконец терпение его истощилось, а гнев достиг точки кипения. Он повернулся к незнакомцу и холодно произнес:

– Вы, вероятно, с легкостью узнаете меня, если нам случится встретиться вновь – не приведи господь.

– Я узнаю вас даже из десяти тысяч, – последовал ответ, столь неожиданный, что мистер Пембери на мгновение потерял дар речи.

– У меня память на лица, я помню всех, кого видел, – со значением произнес незнакомец.

– Весьма ценное качество, – заметил мистер Пембери.

– И очень полезное для меня. Во всяком случае, оно мне здорово пригодилось, когда я работал тюремщиком в Портленде. Вы ведь меня наверняка помните. Моя фамилия Пратт, и я был помощником тюремного надзирателя, когда вы там сидели. Чертова дыра этот Портленд, и я всегда радовался, когда меня посылали в город для опознания. Тогда предварительное заключение находилось в Холловее, это уж потом они переехали в Брикстон.

Пратт прервал свои воспоминания, и ошеломленный Пембери с трудом взял себя в руки.

– Вы, вероятно, обознались, – возразил он.

– Ну, уж нет. Вы Фрэнсис Доббс. Двенадцать лет назад сбежали из тюрьмы. На следующий день вашу одежду прибило к берегу. Беглеца так и не нашли. Смылся подчистую. Но в картотеке осталась парочка фотографий и отпечатки пальцев. Хотите посмотреть?

– С какой стати?

– Да, и вправду, к чему это вам? Вы ведь человек состоятельный, и небольшой капиталец, оформленный на нужного человека, может избавить вас от такой необходимости.

Пембери пару минут молча смотрел в окно. Потом резко повернулся к Пратту:

– Сколько вы хотите?

– Полагаю, пара сотен в год вам вполне по карману.

Пембери немного подумал и спросил:

– А почему вы решили, что я человек состоятельный?

Пратт недобро усмехнулся:

– Черт, да я все про вас знаю, мистер Пембери. Последние полгода я жил в полумиле от вашего дома.

– Что за вздор!

– А вот и нет. Когда я ушел со службы, генерал О’Горман нанял меня присматривать за своим поместьем в Бейсфорде – сам он появлялся там довольно редко. В первый же день я наткнулся на вас и сразу узнал, но виду не подал. Решил сначала выяснить, имеете ли наличность, ну, и оказалось, что пара сотен вам вполне по силам.

Установилось молчание, которое вскоре было прервано бывшим тюремщиком:

– Вот что значит иметь хорошую память на лица. Возьмем того же Джека Эллиса. Вы пару лет жили прямо у него под носом, а он и в ус не дул. Ну пусть себе отдыхает, – добавил Пратт, уже сожалея о том, что, поддавшись тщеславию, позволил себе излишнюю откровенность.

– А кто такой Джек Эллис? – осведомился Пембери.

– Да что-то вроде внештатного сыщика в полицейском участке Бейсфорда. Кое в чем им помогает, разнюхивает, и все такое. Он служил конвоиром в Портлендской тюрьме, как раз в те времена, когда вы там сидели, но ему оторвало указательный палец, и его отправили на пенсию. Поскольку Джек родом из Бейсфорда, его там и пристроили. Но не бойтесь, он вас не узнает.

– Если только вы меня не продадите.

– Нет, к чему мне это? – засмеялся Пратт. – Можете не сомневаться, буду сидеть тихо и не высовываться. И потом мы с ним не очень-то ладим. Он стал увиваться за нашей горничной – и это женатый человек, подумать только! Но я его быстренько выставил, и теперь Джек Эллис имеет на меня зуб.

– Понимаю, – задумчиво произнес Пембери и после некоторой паузы спросил: – А кто такой генерал О’Горман? Мне это имя кажется знакомым.

– И правильно. Он был начальником тюрьмы в Дартмуре, когда я там служил – как раз перед отставкой, – и вот что я вам скажу: если бы вы сидели при нем, нипочем не сбежали бы, это уж точно.

– Почему?

– Генерал обожал ищеек и держал в Дартмуре целую свору. Заключенные об этом знали и даже не пытались бежать. У них просто не было шансов.

– Он и сейчас держит собак?

– Да, и все время их натаскивает. Все надеется, что в наших местах кого-нибудь ограбят или убьют и он сможет испытать собак в деле. Но пока ничего такого у нас не случалось. Видно, жулики прознали про этих псов. Но ближе к делу. Как насчет двух сотен в год с выплатой раз в квартал?

– Мне надо подумать.

– Отлично. Я возвращаюсь в Бейсфорд завтра вечером. У вас будет целый день на раздумья. Не возражаете, если я загляну к вам завтра вечерком?

– Нет, дома нам лучше не встречаться. Обсудим все в каком-нибудь укромном месте, чтобы нас никто не видел вместе. Это ведь не займет много времени, а осторожность никогда не помешает.

– Это верно, – согласился Пратт. – Тогда вот что. К нашему дому ведет аллея, вы ее наверняка знаете. Сторожки у ворот нет, и их запирают только ночью. Я приезжаю в Бейсфорд в шесть тридцать. До дома идти минут пятнадцать. Так что ждите меня в аллее без пятнадцати семь.

– Согласен, если там не будут рыскать генеральские ищейки.

– Да что вы! – засмеялся Пратт. – Разве генерал допустит, чтобы его драгоценные собачки бегали без присмотра, чтобы любой жулик мог подсунуть им отравленную колбасу. Нет, их содержат в вольерах позади дома. Ага! Мы уже подъезжаем к Свонли. Я пойду в вагон для курящих, а вы пока как следует все обмозгуйте. Пока. Завтра вечером в аллее, без четверти семь. И вот что, мистер Пембери, принесите с собой первый взнос – пятьдесят фунтов мелкими купюрами или золотом.

– Договорились, – бесстрастно проговорил мистер Пембери, но румянец на щеках и злой огонек в глазах выдавали его истинные чувства.

Все это не укрылось от бывшего тюремщика, который, уже выйдя за дверь, вдруг просунул голову в окошко и угрожающе произнес:

– И вот еще что, мистер Пембери-Доббс: не вздумайте меня надуть. Я тертый калач и повидал вашего брата. Так что никаких штучек. До встречи.

С этими словами он удалился, оставив Пембери в нелегких раздумьях.

Характер его мыслей был таков, что если бы какой-нибудь телепат мог бы транслировать их в голову мистера Пратта, то бывший страж порядка был бы немало удивлен и в сердце закрался холодок. Его опыт общения с преступниками ограничивался лишь тюрьмой, что несколько исказило представление об их поведении на воле. Короче говоря, бывший тюремщик сильно недооценил способности беглого узника.

Руфус Пембери – именно так его звали на самом деле, а «Доббс» был псевдоним – обладал недюжинным умом и твердостью духа. Причем эти качества были в нем так сильны, что, начав криминальную карьеру и быстро убедившись в ее бесперспективности, он решительно порвал со своим прошлым. На судне для перевозки скота, подобравшем его у мыса Портленд, он прибыл в один из американских портов. Употребив всю свою энергию и способности на то, чтобы успешно заняться легальным бизнесом, Руфус Пембери через десять лет смог вернуться в Европу с приличным состоянием. Купив небольшой домик на окраине захолустного городка, он скромно жил два года на свои сбережения, держась в стороне от местного общества. И мог бы мирно прожить там до конца своих дней, если бы не злой рок, приведший в эти места злополучного Пратта. Имея его под боком, о безопасности можно забыть. Ведь шантажист личность ненадежная. С ним невозможны никакие прочные договоренности, и все его обещания ничего не стоят. Предмет торга остается у него в руках, и он склонен регулярно повышать цену, беря плату за свободу, оставляя ключи от кандалов у себя в кармане. Короче, шантажист – это совершенно невыносимый тип.

Такими были мысли Руфуса Пембери, возникшие еще в тот момент, когда Пратт делал ему свое абсолютно неприемлемое предложение. Совет бывшего тюремщика «как следует все обмозговать» был совершенно излишним. Пембери уже все решил, причем в тот самый момент, когда Пратт раскрыл карты. Вывод напрашивался сам собой. До появления Пратта он жил в мире и покое. Существование свидетеля угрожает его свободе и благополучию. Если же Пратт исчезнет, опасность минует и все пойдет по-старому. Следовательно, его надо устранить.

Очень простая логика.

Все оставшееся время Пембери был погружен в размышления, никак не связанные с ежеквартальными выплатами шантажисту. Ход его мыслей был целиком направлен на устранение бывшего тюремщика.

Надо сказать, что Руфус Пембери по натуре не был жесток и беспощаден, скорее ему присущ некий утонченный цинизм, лишенный банальных сантиментов и принимающий во внимание лишь здравый смысл. Если над его чаем кружилась оса, он, не колеблясь, давил ее, но отнюдь не голой рукой. У ос имеется жало, которое они подчас пускают в дело. А его задача – избежать укуса.

Так и с Праттом. Этот человек из соображений собственной выгоды посягнул на свободу Пембери. Ну что же, значит, он взял на себя определенный риск. Это его личное дело. Пембери же заботило лишь собственное благополучие.

Выйдя на станции Чаринг-кросс, Пембери направился в сторону Стрэнда, где на Бэкингем-стрит располагалась небольшая частная гостиница. Его уже ждали: женщина-портье, приветливо улыбнувшись, вручила ему ключ от номера.

– Вы надолго у нас, мистер Пембери? – поинтересовалась она.

– Нет, завтра утром я уеду, но, вероятно, скоро вернусь. Помнится, у вас была энциклопедия. Можно мне ее посмотреть?

– Она в гостиной. Вас проводить? Впрочем, вы и сами знаете, куда идти.

Конечно, мистер Пембери знал, куда идти. Гостиная была на втором этаже – старомодный зал, выходящий на тихую улочку. В ней были полки с книгами, где помимо романов стояли солидные тома энциклопедии Чемберса.

Стороннему наблюдателю вряд ли показалось бы странным, что джентльмен из сельской местности интересуется статьей «Охотничьи собаки». Но когда от «Гончих» он перешел к «Крови», а затем к «Ароматическим веществам», этот наблюдатель мог бы почувствовать легкое удивление. Оно, несомненно, возрастало бы, если проследить дальнейшие действия мистера Пембери, рассматривая их как подготовку к сокращению населения на одну единицу.

Оставив саквояж и зонтик в номере, мистер Пембери решительно покинул гостиницу, как человек, имеющий вполне определенную цель. Первым делом он направился в магазин, где продавали зонты, и выбрал толстую ротанговую трость. В этом не было ничего необычного, кроме того, что трость поражала своей толщиной, поэтому продавец сделал попытку его отговорить.

– Мне нравятся толстые трости, – возразил мистер Пембери.

– Конечно, сэр, но для джентльмена вашей комплекции (Пембери был мал ростом и тщедушен) я бы предложил…

– Я хочу толстую трость, – настаивал Пембери. – Обрежьте ее до нужной длины и не приклепывайте наконечник. Дома я сам посажу его на клей.

Следующее его приобретение было уже ближе к делу и отличалось первобытной простотой. Он купил большой норвежский нож, но этим не ограничился, а пошел в другую лавку и приобрел там второй, который был точной копией первого. Зачем ему два одинаковых ножа? И почему он не купил их в одном магазине? Весьма загадочное поведение.

Казалось, Руфуса Пембери просто поглотила страсть к покупкам. В следующие полчаса он приобрел дешевый ручной чемоданчик, черный лакированный футляр для кистей, трехгранный напильник, палочку клея и тигельные щипцы. Все еще не удовлетворившись, он направился в старомодную аптеку в одном из переулков, где пополнил свою коллекцию пачкой ваты и унцией марганцовки. Когда аптекарь с видом чернокнижника, характерным для всех представителей этого ремесла, заворачивал покупки в бумагу, Пембери небрежно спросил:

– А мускус у вас есть?

Запечатав сверток сургучом, аптекарь, казалось, был готов произнести заклинание. Но вместо этого лишь коротко ответил:

– Нет, сэр. Натуральный мускус слишком дорог. Но у меня есть эссенция.

– Но она ведь слабее чистого мускуса?

– Да, конечно, она чуть слабее, но это не меняет дела, – загадочно улыбнулся аптекарь. – Эти природные ароматы, они очень сильные и стойкие. Осмелюсь предположить, что если вы разбрызгаете столовую ложку эссенции посередине собора Святого Павла, запах будет стоять полгода.

– Да что вы говорите! Этого достаточно для любых целей. Налейте мне чуть-чуть и ради бога не запачкайте пузырек снаружи. Я беру эссенцию не для себя, и мне бы не хотелось благоухать, как мускусная крыса.

– Известное дело, сэр, – согласился аптекарь, доставая крошечный пузырек, маленькую стеклянную воронку и бутылочку с надписью «Ess.Moschi».

Поколдовав над ними с ловкостью фокусника, аптекарь протянул пузырек мистеру Пембери:

– Возьмите, сэр. Снаружи ни одной капли не пролилось, а с резиновой пробкой и вовсе можете не опасаться.

Неприязнь мистера Пембери к мускусу была столь сильной, что, когда аптекарь удалился в подсобную комнату с видом медиума, готовящегося к контакту с духами (на самом же деле чтобы разменять полкроны), он вынул из чемоданчика футляр для кистей, откинул крышку и, взяв щипцами пузырек, осторожно опустил в футляр, после чего закрыл его и спрятал вместе с щипцами обратно в чемоданчик. Сверток мистер Пембери сунул в карман и, когда вернувшийся кудесник, волшебным образом превративший полкроны в четыре пенса, отдал ему сдачу, покинул аптеку и зашагал в сторону Стрэнда. Внезапно его посетила новая мысль. Он остановился, чуть-чуть подумал и пошел в северном направлении, чтобы сделать самую неожиданную из своих покупок.

Сделка состоялась в зоомагазине, чей ассортимент включал широкий спектр представителей животного мира – от улиток до ангорских кошек. Увидев в витрине клетку с морскими свинками, мистер Пембери решительно вошел в магазин.

– У вас, случайно, не завалялось какой-нибудь дохлой морской свинки? – поинтересовался он.

– Нет, мои все живы-здоровы, – уверил его хозяин. – Но ведь и они не вечны, – добавил он с недоброй улыбкой.

Пембери неодобрительно посмотрел на него. Между морской свинкой и шантажистом есть большая разница.

– Сгодится любое мелкое животное.

– У меня есть дохлая крыса, если вас устроит. Сдохла только утром, так что почти свежая.

– Вполне подойдет. Я ее беру.

Маленький трупик был завернут в бумагу, и Пембери схоронил его в своем чемоданчике. Отдав символическую плату, он направился к себе в гостиницу.

После скромного завтрака он вышел в город и посвятил весь день делам. Пообедав в ресторане, он в десять вечера вернулся в гостиницу и, взяв ключ, удалился в свой номер.

Но прежде чем раздеться, Пембери, заперев дверь, проделал в высшей степени странные манипуляции. Сняв наконечник с приобретенной трости, он острием напильника проделал в нем дыру и затем расширил ее так, что от наконечника остался лишь узкий ободок. Скатав шарик из ваты, он затолкал его в наконечник и, смазав нижний конец трости клеем, насадил наконечник и слегка нагрел над газовым пламенем, чтобы клей лучше схватился.

Покончив с тростью, Пембери перешел к одному из норвежских ножей. Прежде всего он сточил напильником желтый лак с ручки. Потом извлек из пакета дохлую крысу и, положив зверька на лист бумаги, отрезал ему голову, после чего взял за хвост, дал крови стечь на нож и размазал ее по всему лезвию.

Положив нож на бумагу, он осторожно открыл окно. Из темноты внизу послышалось мяуканье. Швырнув туда крысиную голову и тело, Пембери закрыл окно. Потом вымыл руки, бросил в камин оберточную бумагу и лег спать.

Наутро Пембери предпринял не менее загадочные действия. Рано позавтракав, он вернулся к себе в номер и запер дверь. Повернув трость рукояткой вниз, привязал ее к ножке стола. Вынув щипцами пузырек с мускусной эссенцией и убедившись, что от него не пахнет, он вынул резиновую пробку. Потом с величайшей осторожностью налил половину чайной ложки эссенции на вату, торчащую из дыры в наконечнике, и подождал, пока жидкость полностью впитается. Потом то же самое проделал с ножом, накапав на его деревянную ручку эссенцию, которая легко впиталась в дерево. Покончив с этим, Пембери открыл окно и выглянул наружу. Прямо под его окном был крошечный дворик, в котором росла пара хилых лавровых кустов. Останков крысы не наблюдалось, скорее всего, их утащила кошка. Пембери выбросил пузырек и резиновую пробку в кусты.

Затем он вынул из несессера тюбик вазелина и, выдавив немного на пальцы, тщательно смазал края крышки футляра для кистей, чтобы уплотнить стык. Вытерев руки, он взял щипцами нож, положил его в футляр и плотно закрыл крышку. Подержав щипцы над горящим газом, чтобы уничтожить запах, он положил их вместе с футляром в чемоданчик. Отвязал трость, стараясь не прикасаться к наконечнику, и, взяв чемоданчик и саквояж, вышел из гостиницы, держа трость за ее середину.

Найти пустое купе было несложно: пассажиры первого класса редко ездили по утрам. Дождавшись свистка кондуктора, Пембери вошел в купе, захлопнул дверь и положил трость на сиденье, так чтобы ее наконечник высовывался в окно. Доехав до Бейсфорда, он оставил саквояж в камере хранения и вышел в город, по-прежнему держа трость.

Дом Пембери находился к западу от станции на расстоянии около мили, и ровно на полпути к нему располагалось поместье генерала O’Гормана. Он хорошо знал это место. Бывший фермерский дом, к которому вела аллея старых деревьев. Ее отделяли от дороги железные ворота, которые играли чисто декоративную роль, поскольку аллея не имела ограждения и в нее легко можно было зайти с окружавших дом лугов по еле заметной тропинке, пересекавшей аллею. По ней и двинулся Пембери, задерживаясь у каждого забора, чтобы оглядеть окрестности. Наконец он добрался до аллеи и, пройдя между двумя деревьями, остановился и огляделся вокруг.

Некоторое время он стоял, прислушиваясь, но кроме шороха листьев до него не доносился ни единый звук. Здесь явно никого не было. Если Пратт позволил себе отлучиться, значит, генерал сейчас в отъезде.

Пембери стал осматривать деревья, проявляя к ним необычный интерес. Рядом росли вяз и огромный дуб с толстым, покрытым наростами стволом, на высоте семи футов разделявшимся на три массивные ветки, каждая из которых была толщиной с приличное дерево. Самая большая из них простиралась на всю ширину аллеи, прикрывая ее, как навес. Этому старожилу Пембери уделил особое внимание: обойдя его вокруг, он положил под ним саквояж и трость, так чтобы ее наконечник не касался земли, и, цепляясь за наросты, стал карабкаться наверх. Едва он ступил на развилку, как послышался скрип ворот и быстрые шаги. Пембери скатился с дуба и, схватив свои пожитки, спрятался за огромным стволом.

«Только бы не увидели», – мысленно повторял он, прижимаясь к дереву и боязливо выглядывая из-за ствола. Вскоре на аллее появилась движущаяся тень, и Пембери прижался к стволу. Когда человек прошел, он, осторожно высунувшись, посмотрел вслед удаляющейся фигуре. Это был почтальон, знавший его, и Пембери счел за благо не показываться ему на глаза.

Дуб явно не отвечал его требованиям, и Пембери стал высматривать другое дерево. За вязом он заметил старый граб, причудливое дерево, ствол которого раструбом поднимался вверх, переходя в раскидистую крону, тянущую к небу руки-ветви, словно мифическая лесная нимфа.

Это дерево понравилось Пембери с первого взгляда, но он продолжал жаться к дубу, пока почтальон с веселым свистом не прошел обратно, оставив его в одиночестве. Тогда он решительно направился к грабу, крону которого отделяли от земли какие-нибудь шесть футов. Пембери мог легко достать ее рукой, в чем немедленно убедился. Прислонив трость к дереву – на этот раз наконечником вниз, – он вынул из чемоданчика футляр для кистей, откинул крышку и, взяв щипцами нож, пристроил их на ветке. Он уже собирался положить футляр в чемоданчик, но его посетила новая мысль. Понюхав сильно пахнущий футляр, он закрыл крышку и закинул его на дерево, где тот скатился в центральное углубление в стволе. Закрыв чемодан и взяв трость за ручку, Пембери вернулся на тропинку и, пройдя между вязом и дубом, двинулся в обратном направлении.

Его передвижение было не совсем обычным. Он шел крайне медленно, волоча за собой трость и поминутно останавливаясь, чтобы вдавить наконечник в землю. Любой, кто увидел бы Пембери в этот момент, счел, что тот пребывает в мечтательной задумчивости.

Пройдя луг, он не стал возвращаться на главную дорогу, а свернул в узкий переулок, выходящий на Хай-стрит как раз напротив полицейского участка, отличавшегося от окрестных домов лишь фонарем и объявлениями на распахнутой двери. Перейдя улицу, Пембери, все еще волочивший за собой трость, остановился у двери участка и, поставив трость на ступеньку, стал читать объявления. В открытом проеме был виден человек, что-то пишущий за столом. Он сидел спиной к двери, но Пембери все же сумел разглядеть, что у него нет указательного пальца. Значит, это Джек Эллис, бывший охранник Портлендской тюрьмы.

Мужчина повернул голову, и Пембери его тотчас же узнал. Он часто встречал Эллиса на дороге в Торп, деревушку неподалеку от Бейсфорда, причем всегда в одно и то же время. Похоже, он ежедневно наведывается в Торп – вероятно, чтобы получить отчет от тамошнего констебля, – выходя из участка между тремя и четырьмя часами и возвращаясь вскоре после семи. Пембери посмотрел на часы. Было как раз пятнадцать минут четвертого. Он задумчиво побрел прочь, снова держа трость за середину и медленно двигаясь в сторону Торпа, то есть в западном направлении.

Какое-то время Пембери был погружен в раздумья. Внезапно его хмурое лицо прояснилось, и он прибавил шагу. Дойдя до просвета в живой изгороди, он вышел в поле и, двигаясь параллельно дороге, вынул из кармана маленький кошелек из свиной кожи. Оставив там несколько шиллингов, он сунул наконечник трости в отделение, куда обычно кладут банкноты. После чего неторопливо двинулся дальше, осторожно неся трость, на конце которой висел смятый кошелек.

Дойдя до двойного поворота, откуда хорошо просматривалась дорога, Пембери сел у изгороди рядом с узким проходом. Изгородь надежно скрывала от взглядов прохожих – весьма, впрочем, немногочисленных, – не ограничивая обзора ему самому.

Прошло четверть часа, и Пембери забеспокоился. Неужели он ошибся и Эллис ходит в Торп не каждый день, а только иногда? Это, конечно, не катастрофа, но все же довольно досадно. Однако его размышления были прерваны появлением человеческой фигуры, бодро шагающей по дороге. Он тотчас же ее узнал. Это был Эллис. Но навстречу ему тоже кто-то шел. Похоже, это был фермер. Пембери уже приготовился сменить дислокацию, но скоро понял, что фермер пройдет мимо него первым, и стал терпеливо ждать. Фермер прошествовал мимо, а Эллис в этот момент скрылся за поворотом. Пембери просунул в проход трость, стряхнул с нее кошелек и подтолкнул его к середине дороги. Потом отполз от прохода в сторону приближавшегося пешехода и замер. Послышались размеренные шаги ничего не подозревавшего Эллиса, и, когда он прошел, Пембери отвел закрывавшую дорогу ветку и посмотрел вслед удалявшейся фигуре. Увидит ли Эллис кошелек? Он ведь не слишком заметен на земле.

Внезапно шаги затихли. Выглянув на дорогу, Пембери увидел, как полицейский нагнулся, поднял кошелек и, проверив его содержимое, сунул в карман брюк. Пембери с облегчением вздохнул и, когда Эллис исчез за поворотом, поднялся с земли и, потянувшись, быстро зашагал прочь.

Когда он проходил мимо скирд соломы, в голову ему пришла новая идея. Быстро посмотрев по сторонам, он подошел к одной из них, глубоко воткнул в нее трость и, взяв валявшуюся рядом палку, стал заталкивать трость внутрь, пока ее рукоятка полностью не скрылась в соломе. Теперь у него оставался один пустой чемоданчик – все остальные покупки лежали в саквояже, который пребывал в камере хранения. Пембери открыл чемоданчик и втянул носом воздух. Запаха он не почувствовал, но тем не менее решил при первой же возможности избавиться и от этого приобретения.

Когда он вышел на дорогу, мимо проехала повозка, груженная мешками. Задний борт у нее был откинут. Догнав повозку, Пембери незаметно сунул в нее свой чемоданчик и отправился на станцию за саквояжем.

Вернувшись домой, он сразу же прошел в спальню и, позвонив экономке, велел подавать обед. Потом снял с себя одежду, включая рубашку, галстук и носки, и положил все в кофр, где хранились его летние вещи, пересыпанные от моли нафталином. Достав из саквояжа пакетик с марганцовкой, Пембери направился в ванную комнату, где высыпал кристаллы в ванну и пустил воду. Вскоре ванна наполнилась розовым раствором, и Пембери погрузился в него полностью, не забыв намочить волосы. Спустив воду, он ополоснулся чистой водой и, насухо вытершись полотенцем, вернулся в спальню, где оделся во все чистое. Плотно пообедав, он растянулся на диване, чтобы немного отдохнуть. В половине седьмого Пембери был уже на станции и ждал поезда рядом с платформой, куда не попадал свет единственного фонаря. Он видел, как из поезда вышли пассажиры, один из которых зашагал по дороге в Торп. Это был Пратт, с самодовольным и веселым видом торопившийся к месту встречи. Ботинки его торжествующе скрипели на ходу.

Пембери последовал за ним, сохраняя безопасную дистанцию и ориентируясь по звуку его шагов. Убедившись, что Пратт направляется к аллее, Пембери поспешил туда же, но уже через луга.

Очутившись в темноте аллеи, он первым делом пробрался к грабу и, запустив руку в его крону, убедился, что щипцы с ножом на месте. Потрогав их железные кольца, он успокоился и медленно пошел по аллее. Второй нож, уже раскрытый, лежал в левом внутреннем кармане плаща, и Пембери время от времени касался его рукоятки.

Наконец ворота зловеще проскрежетали, и послышался ритмичный скрип ботинок. Пембери, не торопясь, двигался навстречу, пока из темноты не вынырнула расплывчатая фигура.

– Это вы, Пратт?

– Собственной персоной, – весело ответил тот. – Ну что, приволок деньжонки, старина?

Оскорбительная фамильярность нисколько не покоробила Пембери, а лишь укрепила его решимость.

– Конечно, но нам надо четко обо всем договориться.

– Послушай, дорогой, у меня нет времени на трепотню. Вот-вот появится генерал, он с другом едет сюда из Бингфилда. Давай бабки, а языки будем чесать в другой раз.

– Все это прекрасно, но вы должны понять…

Пембери вдруг замолчал и остановился. Они уже поравнялись с грабом, и он поднял голову, вглядываясь в крону.

– Что там такое? – заинтересовался Пратт. – На что ты уставился?

Он тоже задержался, пытаясь что-нибудь разглядеть в темноте.

И тут Пембери выхватил нож и со всей силой всадил его в широкую спину бывшего тюремщика, точно под левую лопатку. Дико вскрикнув, Пратт повернулся и обхватил руками нападавшего. Сил ему было не занимать, и через минуту он уже держал Пембери за горло. Но тот, прижавшись к нему всем телом, продолжал наносить удары с яростью скорпиона, и скоро Пратт захрипел и забулькал горлом. Наконец он рухнул на землю, накрыв Пембери своим тяжелым телом. Борьба была окончена. Издав последний булькающий звук, Пратт ослабил хватку и через мгновение затих. Столкнув его с себя, Пембери поднялся с земли, весь дрожа и тяжело дыша. Времени у него было в обрез. Он не предполагал, что будет столько шума. Подойдя к грабу, он потянулся рукой к веткам. Пальцы нащупали кольца щипцов, держащих нож, он перенес его к трупу, бросив на землю в нескольких футах от тела. Потом вернулся к дереву и снова просунул щипцы в крону. Вдруг на аллее раздался женский голос:

– Это вы, мистер Пратт?

Вздрогнув, Пембери на цыпочках подошел к телу. Надо любой ценой забрать второй нож. Труп лежал на спине, в которой все еще торчал нож, всаженный по самую рукоятку. С трудом приподняв тело, Пембери попытался вытащить лезвие. А голос между тем слышался все ближе.

Наконец он выдернул нож и сунул его во внутренний карман плаща. Труп опять завалился на спину, и Пембери, задыхаясь, выпрямился.

– Мистер Пратт! Вы здесь?

Голос раздался так близко, что Пембери испуганно вздрогнул. Быстро обернувшись, он увидел между деревьями свет. Потом услышал громкий скрип ворот, и по гравию застучали копыта лошади.

Пембери удивленно застыл. Он никак не ожидал, что есть лошадь. Теперь намерение ретироваться в Торп через луга вряд ли осуществимо. Если же его застанут здесь, все пропало – руки и одежда у Пембери в крови, не говоря о ноже во внутреннем кармане.

Но замешательство длилось недолго. Он вдруг вспомнил про дуб и, подбежав к нему, вскарабкался на ствол, стараясь не запачкать его кровью. Нижняя ветвь была не меньше трех футов в диаметре, и когда он лег на нее, плотно завернувшись в плащ, то снизу стал совершенно незаметен.

Не успел он устроиться на ветке, как на аллее показалась женщина с фонарем в руке. И в тот же момент с противоположной стороны на дорожку упал яркий луч света. Всадника сопровождал велосипедист.

Заметив женщину, всадник громко спросил:

– Что случилось, миссис Партон?

В это время фонарь велосипеда осветил распростертое тело. Мужчины одновременно вскрикнули, женщина завизжала. Всадник соскочил с лошади и подбежал к трупу.

– Да это Пратт! – воскликнул он и, увидев лужу крови, добавил: – Похоже, здесь произошло преступление, Хэнфорд.

Тот пошарил фонарем вокруг тела.

– Что это там за вами, O’Горман? – вдруг спросил он. – Да это же нож!

Он хотел его поднять, но O’Горман предостерегающе вскинул руку.

– Не прикасайтесь к нему! – воскликнул он. – Мы дадим понюхать его собакам. Они уж точно разыщут негодяя, кто бы это ни был. Считайте, что он у нас в руках.

Торжествующе взглянув на нож, генерал повернулся к своему другу:

– Поезжайте в полицейский участок, до него всего три четверти мили, так что через пять минут будете там. Пришлите или привезите сюда полицейского, а я тем временем прочешу луга. Если не поймаю этого типа, мы дадим собакам нож, и они вмиг нападут на след.

– Будет сделано, – коротко ответил Хэнфорд и, сев на велосипед, исчез в темноте.

– Миссис Партон, – обратился к женщине O’Горман, – проследите, чтобы в мое отсутствие этот нож никто не трогал.

– Мистер Пратт мертв? – всхлипнула миссис Партон.

– Черт! Я об этом как-то не подумал. Посмотрите сами, но ни в коем случае не трогайте нож, иначе спутаете все запахи.

Вскочив в седло, генерал поскакал в сторону Торпа. Слушая топот копыт, Пембери радовался, что не попытался сбежать: O’Горман устремился в том направлении, которое он выбрал для отступления, и был бы без труда настигнут в полях.

Как только генерал удалился, миссис Партон, испуганно оглядываясь, подошла к трупу и осветила фонарем мертвое лицо, но тут же, вздрогнув, отшатнулась – на аллее послышались шаги.

– Что случилось, миссис Партон? – окликнул ее знакомый голос.

Вопрос задала одна из горничных, которая отправилась на поиски экономки в сопровождении молодого человека.

– Боже правый! – воскликнул он, выйдя на свет. – Кто это?

– Мистер Пратт, – ответила миссис Партон. – Его убили.

Девушка вскрикнула и вместе с парнем в ужасе уставилась на труп.

– Только не трогай нож, – распорядилась миссис Партон, видя, что парень собирается его поднять. – Генерал хочет, чтобы его понюхали ищейки.

– Так, значит, он приехал? – спросил парень.

Ответом ему был топот копыт. Натянув поводья, генерал остановился около слуг.

– Так он мертв, миссис Партон?

– Боюсь, что да, сэр.

– Ах так! Ну, тогда надо послать за доктором. Нет, Бейли, ты оставайся здесь. Возьми собак и жди моей команды.

Генерал снова ускакал в поля, а Бейли поспешил на псарню, оставив женщин наедине с трупом.

Пембери было очень неудобно на дереве. Но от женщин его отделяло несколько ярдов, и он не смел даже пальцем пошевельнуть. Увидев огоньки, движущиеся по дороге из Бейсфорда, он вздохнул и снова напрягся. Потом они исчезли за деревьями, и вскоре на аллее послышался шум колес, замелькал свет, и появились три велосипедиста – мистер Хэнфорд, инспектор полиции и сержант. Вскоре на лошади прискакал генерал.

– А Эллис тоже с вами? – спросил он, спешившись.

– Нет, сэр. Эллис еще не вернулся из Торпа. Сегодня он что-то припозднился.

– Вы послали за доктором?

– Да, сэр. Я послал за доктором Хилсом, – ответил инспектор, прислонив свой велосипед к дубу. Пембери почувствовал запах от его фонаря и крепче вжался в сук. – Пратт мертв?

– Похоже на то, – ответил O’Горман. – Но оставим решать доктору. Убийца оставил здесь нож. К нему никто из нас не прикасался. Я намерен пустить в дело своих собак.

– Это мысль, – согласился инспектор. – Убийца вряд ли успел далеко уйти.

Он с довольным видом потер руки, и генерал, пустив лошадь в галоп, поскакал по аллее. Через минуту из темноты послышался громкий лай и торопливые шаги, и в круге света появились три поджарые собаки, рвущиеся с поводков, которые держали двое мужчин.

– Возьмите собаку, инспектор! – крикнул генерал. – Я не справлюсь с обеими.

Инспектор схватил один из поводков, и генерал подвел свою собаку к лежащему на земле ножу. Осторожно выглянув из-за ствола, Пембери с любопытством наблюдал, как здоровенная псина, наморщив высокий лоб, подозрительно обнюхивала нож. Потом собака забегала вокруг, опустив голову к земле, громко залаяла и, метнувшись между дубом и вязом, потащила генерала в луга.

Собака инспектора тоже понюхала нож, и вскоре тот последовал за генералом, увлекаемый рванувшей по следу ищейкой.

– Эти уж не ошибутся, как пить дать, – заявил Бейли, выводя на сцену следующего пса. – Сейчас увидите…

Однако слова его были прерваны резким рывком поводка, и в следующий момент собака умчалась вслед за другими, а за ней и мистер Хэнфорд.

Сержант осторожно поднял нож за кольцо и, завернув его в носовой платок, опустил в карман. После чего бросился в поле вслед за ищейками. Пембери злорадно усмехнулся. Его план отлично сработал, несмотря на некоторые непредвиденные обстоятельства. Теперь нужно, чтобы эти две курицы поскорее ушли, тогда он сможет слезть с дерева и унести ноги. Слушая, как постепенно затихает лай, Пембери проклинал медлительность доктора. Черт бы его побрал! Он что, не понимает, что речь идет о жизни и смерти? Но вдруг затренькал звонок, на аллею упал луч света, и на месте трагедии появился невысокий пожилой мужчина, соскочив с велосипеда. Вручив его миссис Партон, он склонился над телом, пощупал пульс, оттянул веко и поднес к глазу горящую спичку.

– Плохо дело, миссис Партон, – объявил он, поднимаясь. – Бедняга мертв. Помогите мне перетащить его в дом. Вы двое возьмите его за ноги, а я буду поддерживать за плечи.

Пембери увидел, как они подняли тело и, с трудом переступая, направились по аллее к дому. Он слышал, как затихли шаги и хлопнула дверь особняка, но все еще медлил. Из лугов время от времени доносился собачий лай. Больше ничто не нарушало тишину. Наконец вернулся доктор и, сев на велосипед, уехал. Путь к отступлению был открыт. С трудом отойдя от дерева, Пембери быстро спустился вниз. Прислушавшись, крадучись пересек аллею, сделав небольшой круг, чтобы не попасть в свет фонаря, и зашагал по лугу.

Вокруг царили мрак и безмолвие. Пембери быстро шел вперед, вглядываясь в темноту и поминутно останавливаясь, чтобы прислушаться. Но ни единый звук не долетал до его ушей, лишь изредка в отдалении лаяли собаки. Он знал, что недалеко от его дома есть канава с деревянным мостом, и держал путь именно туда, чтобы привести себя в надлежащий вид. Когда он наклонился, чтобы вымыть руки, нож выпал из нагрудного кармана и упал у самого края канавы. Нащупав его в мелкой воде, Пембери бросил нож подальше в ил. Потом вытер руки о какое-то водное растение, перешел через мостик и направился к дому.

Подойдя к нему с тыла, он удостоверился, что экономка сидит на кухне, тихо отпер дверь своим ключом и быстро прошел в спальню. Там тщательно вымылся в ванне, переменил одежду и спрятал все снятое в дорожную сумку. В это время раздался гонг, зовущий его к ужину. Сев за стол, бодрый и свежий, Пембери с веселым видом обратился к экономке:

– Завтра утром опять поеду в Лондон. Не успел покончить со всеми делами.

– Вы к вечеру вернетесь?

– Может, да, а может, и нет. Будет зависеть от обстоятельств.

От каких именно обстоятельств, он не уточнил. Мистер Пембери не был склонен к излишней откровенности. Как человек благоразумный, он предпочитал не болтать лишнего.

Глава 2

Сыщик против ищеек

(в изложении Кристофера Джервиса, доктора медицины)

Те полчаса после завтрака, когда в комнате разгорается камин, а над утренней трубкой вьется ароматный дымок, пожалуй, самое приятное время суток. Особенно когда над городом нависло хмурое небо, по улицам гуляет холодный утренний ветер, а предостерегающие гудки буксиров, доносящиеся с реки, напоминают об упорных туманах – наследии только что ушедшей ночи.

Было раннее осеннее утро, и в гостиной весело горел камин. Протянув к огню ноги в домашних тапочках, я, как кошка, нежился в тепле, не отягощая свою голову размышлениями. Услышав недовольное ворчание Торндайка, я лениво повернулся к нему. Он вырезал из утренней газеты какие-то заметки и, взяв одну из них, проговорил:

– Опять эти ищейки. Вероятно, скоро мы услышим о возвращении к испытанию огнем.

– В такое утро я бы от него не отказался, – воскликнул я, с удовольствием потягиваясь в кресле. – А что это за дело?

Но ответить Торндайк не успел. Громкий стук дверного кольца возвестил о приходе незваного гостя. Открыв дверь, Торндайк впустил инспектора полиции, а я встал спиной к камину, чтобы, поддерживая беседу, не лишать себя тепла.

– Я имею честь говорить с доктором Торндайком? – спросил инспектор.

Мой друг молча кивнул.

– Я инспектор Фокс из полиции Бейсфорда, сэр. Вы читали утреннюю газету?

Показав инспектору газетную вырезку, Торндайк придвинул к огню стул и спросил, успел ли тот позавтракать.

– Да, благодарю вас, сэр. Я приехал в город вчера поздно вечером и остановился в гостинице. Вы, вероятно, уже знаете, что пришлось арестовать одного из наших людей. Это весьма неприятно.

– Еще бы, – согласился Торндайк.

– Страдает престиж полиции. Но ничего другого нам не оставалось. И все же мы бы хотели дать обвиняемому шанс. Это ведь и в наших интересах. Поэтому старший констебль решил обратиться к вам, чтобы вы высказали свое мнение и, возможно, выступили на стороне защиты.

– Тогда я должен знать все обстоятельства дела, – заявил Торндайк, вынимая из ящика стола блокнот и опускаясь в кресло. – Начните с самого начала и расскажите все, что известно.

Слегка откашлявшись, инспектор приступил к изложению событий:

– Начнем с убитого: его имя Пратт, он бывший тюремный надзиратель, работал управляющим у генерала O’Гормана, отставного начальника тюрьмы. Возможно, вы слышали о нем в связи с его знаменитыми ищейками. Итак, вчера Пратт вернулся из Лондона поездом, который прибыл в Бейсфорд в шесть часов тридцать минут вечера. Его видели проводник, кондуктор и носильщик. Последний утверждает, что Пратт покинул станцию в шесть тридцать семь. Дом генерала O’Гормана находится в полумиле от станции. Без пяти минут семь генерал, а вместе с ним джентльмен по имени Хэнфорд и экономка генерала миссис Партон обнаружили тело Пратта на аллее, ведущей к дому. Его зарезали – рядом с телом было много крови и валялся складной норвежский нож. Миссис Партон показалось, что кто-то в аллее зовет на помощь, и она вышла с фонарем, поскольку как раз в это время должен был вернуться Пратт. Она встретила там генерала с мистером Хэнфордом, и все трое заметили тело одновременно. Мистер Хэнфорд приехал к нам на велосипеде, чтобы сообщить о случившемся. Мы сразу же послали за доктором, после чего вместе с сержантом и мистером Хэнфордом поехали на место преступления, куда и прибыли в семь часов двенадцать минут. Генерал уже успел обскакать на лошади все окрестные поля, но так никого и не увидел. Тогда он привел своих ищеек и дал им понюхать нож. Все три собаки сразу же взяли след – я держал на поводке одну из них – и потянули нас в луга. Пробежав через луг, они вывели нас в город, пересекли дорогу и все как одна прямиком направились к полицейскому участку, ворвались туда через открытую дверь и кинулись к столу, за которым сидел наш внештатный сотрудник Эллис. Собаки прямо из кожи вон лезли, чтобы в него вцепиться, и нам стоило немалых трудов удержать их на поводках. А Эллис, тот сразу побледнел как полотно.

– А в помещении еще кто-нибудь был? – спросил Торндайк.

– Да. Там сидели два констебля и посыльный, но собаки не обратили на них никакого внимания. Они стремились только к Эллису.

– И что вы сделали?

– Арестовали Эллиса. А как еще мы могли поступить? Тем более в присутствии генерала.

– А он тут при чем?

– Он мировой судья и бывший начальник Дартмурской тюрьмы. И потом, это же его собаки напали на след. Хотя мы в любом случае арестовали бы Эллиса.

– Против него есть какие-нибудь улики?

– Имеются. Они с Праттом здорово не ладили, хотя раньше были приятелями: Эллис служил охранником в Портлендской тюрьме, а Пратт был там тюремщиком. Потом Эллиса комиссовали, потому что он лишился пальца на левой руке. А недавно у них произошла ссора из-за женщины, горничной генерала. Эллис, женатый, стал уделять ей слишком много внимания – хотя, может, Пратту только так показалось, – но он выставил Эллиса вон. И с тех пор они друг с другом не разговаривали.

– А что за человек этот Эллис?

– Очень порядочный парень, тихий, спокойный, незлобивый. О таких говорят, что и мухи не обидит. У нас все его любили, причем гораздо больше, чем Пратта. Бедняга Пратт был скрытный и себе на уме.

– Вы обыскали Эллиса?

– Конечно. Ничего подозрительного не нашли, разве что у него оказалось два кошелька. Но он сказал, что один из них – маленький такой, из свиной кожи – нашел вчера по дороге в Торп, и у нас нет никаких оснований ему не верить. Во всяком случае, этот кошелек Пратту не принадлежал.

Торндайк что-то пометил в блокноте, потом спросил:

– На его одежде не было пятен крови?

– Нет. Ни крови, ни грязи. Она была в полном порядке.

– А порезов, царапин или синяков вы на нем не заметили?

– Нет.

– В котором часу вы арестовали Эллиса?

– Ровно в половине восьмого.

– Вы проследили его передвижения в тот день? Он мог оказаться рядом с местом убийства?

– Да, он ходил в Торп и на обратном пути должен был пройти мимо ворот аллеи. В этот вечер он вернулся в участок позже обычного, хотя ему приходилось задерживаться и раньше.

– Теперь об убитом. Тело осмотрели?

– Да. Перед уходом я прочитал протокол доктора Хилса. На теле имелось семь глубоких ран, и все на левой стороне спины. Земля была залита кровью, и доктор считает, что Пратт умер от потери крови уже спустя пару минут.

– Раны соответствуют размеру найденного ножа?

– Я спрашивал у доктора, и он сказал «да», хотя и не мог поклясться, что удары были нанесены именно этим ножом. Но это не так уж важно. На ноже была кровь, и он лежал рядом с телом.

– И как вы с ним поступили?

– Сержант поднял его, завернул в носовой платок и положил в карман. Потом я его забрал и спрятал в чемоданчике для вещественных доказательств.

– Есть какие-нибудь свидетельства, что этот нож принадлежал Эллису?

– Нет, сэр.

– На месте преступления остались отпечатки ног или следы борьбы?

Инспектор виновато улыбнулся:

– Я не осматривал землю, сэр, но после того, как на ней потоптались собаки, генеральская лошадь и сержант с мистером Хэнфордом, вряд ли это имело смысл.

– Согласен. Ну, что же, инспектор, я готов выступить на стороне защиты. Мне кажется, что улики против Эллиса не слишком убедительны.

Инспектор искренне удивился:

– Мне так не показалось, сэр.

– Нет? Впрочем, это мое личное мнение. Думаю, надо поехать с вами и все посмотреть на месте.

Инспектор радостно согласился. Снабдив его газетой, мы удалились в лабораторию, чтобы согласовать план действий и подготовиться к экспедиции.

– Я полагаю, вы тоже поедете, Джервис? – поинтересовался Торндайк.

– Если от меня будет какой-нибудь толк.

– Конечно, будет. Две головы лучше, чем одна. И мне почему-то кажется, что в данной ситуации только эти головы и смогут рассуждать здраво. Мы возьмем с собой наш волшебный чемоданчик и фотоаппарат. Поезд от Чаринг-кросс отходит через двадцать минут.

Первые полчаса Торндайк сидел в углу купе, изучая свои записи и задумчиво поглядывая в окно. Я видел, что ему интересно это дело, и старался не нарушать ход его мыслей. Наконец Торндайк отложил свои записи и, готовый к общению, стал набивать трубку. Инспектор, весь извертевшийся от нетерпения, с ходу задал вопрос:

– Значит, вы считаете, сэр, что у Эллиса есть шансы?

– Я считаю, что шансы имеются у его защиты. Улики против него достаточно шаткие.

Инспектор даже поперхнулся.

– А как же нож, сэр?

– Ну что нож? Чей это нож? Вы этого не знаете. На нем была кровь. А чья кровь? Этого вы тоже не знаете. Предположим, нож принадлежал убийце. Значит, на нем была кровь Пратта. В таком случае собаки привели бы вас к его телу, поскольку кровь имеет очень сильный запах. Однако они этого не сделали, полностью проигнорировав убитого. Отсюда следует, что на ноже была еще чья-то кровь.

Инспектор снял фуражку и почесал затылок:

– Вы абсолютно правы, сэр. Нам всем это как-то не пришло в голову.

– Далее. Предположим, что нож принадлежал Пратту и он использовал его для самообороны. Но ведь это норвежский складной нож, довольно громоздкое орудие, которое не так-то просто открыть. Для этого требуется определенное время и две руки. Разве у Пратта обе руки были свободны? Разумеется, нет, ведь он боролся с нападавшим. На его теле семь ран, и все на левой стороне спины, что говорит о том, что он обхватил убийцу руками, а тот обхватил его. Из этого следует, что убийца действовал правой рукой, то есть он не левша. Если нож принадлежал Пратту, значит, на нем кровь убийцы. Следовательно, убийца был ранен. Но Эллис ведь не был ранен. Значит, он не убийца. Короче, нож нам ничем не поможет.

Инспектор надул щеки и медленно выпустил воздух.

– Это выше моего понимания. А как же с ищейками, сэр? Они же четко показали, что нож принадлежит Эллису. Как на это прикажете реагировать?

– Реагировать пока не на что. Ищейки ничем вам не помогли. Вы сделали из их поведения некие выводы, которые не являются уликами и могут быть в корне неверными.

– Похоже, вы не слишком доверяете этим псам.

– Для следствия они совершенно бесполезны. Вы же не можете использовать ищейку в качестве свидетеля. Какие показания она может дать? Даже если ей что-либо известно, сказать-то она ничего не сможет. Все дело в том, что использование ищеек для раскрытия преступлений основано на ложных посылах. Да, американские плантаторы ловили с их помощью беглых рабов, причем довольно успешно. Но личности рабов были им хорошо известны, и задача состояла лишь в том, чтобы обнаружить, где они скрываются. Однако при раскрытии преступления главное не это. Сыщику надо установить личность неизвестного преступника, а не местонахождение какого-то определенного человека. А для этой цели ищейки совершенно бесполезны.

– Теперь возвратимся к нашему делу, – продолжал Торндайк после небольшой паузы. – Мы использовали некое орудие – ищеек, – с которыми мы не можем входить в контакт, как говорят спириты, а медиума у нас нет. Ищейка обладает особым чутьем, которое у человека находится в зачаточном состоянии. Мы дали собаке понюхать нож, и она уловила определенный запах; такой же она учуяла на земле и на некоем человеке – Эллисе. Мы не можем проверить ее ощущения. Что остается? Только утверждать, что существует некая связь между запахами ножа и Эллиса. Но пока мы не установим причину этой связи, ее вряд ли можно считать полновесной уликой. Все остальные «улики» – лишь плод вашего с генералом воображения. Так что пока против Эллиса нет никаких свидетельств.

– Но он находился рядом с тем местом, где произошло убийство.

– Как и многие другие. Но разве у него было время, чтобы умыться и сменить одежду? Ведь будь он убийцей, ему обязательно пришлось бы приводить себя в порядок.

– Скорее всего, – неуверенно согласился инспектор.

– Несомненно. Ведь на теле Пратта обнаружено семь ран, и вряд ли он стоял неподвижно, когда убийца наносил их. Расположение ран указывает на то, что была борьба. Мужчины сцепились друг с другом. Убийца обхватил Пратта двумя руками – одной держал его за спину, а другой наносил удары. Значит, на его руках должна быть кровь. Но вы сказали, что Эллис не был запачкан кровью, а времени и возможности вымыться и переодеться у него не было.

– Весьма загадочная история, – произнес инспектор. – Но я так и не понял, как объяснить поведение ищеек.

Торндайк нетерпеливо пожал плечами.

– Дались вам эти ищейки! Главная проблема – это нож, и все вопросы возникают вокруг него. Чей он? Есть ли какая-то связь между ним и Эллисом? Подумайте над этим, Джервис, – сказал Торндайк, поворачиваясь ко мне. – Возможные ответы хранят массу неожиданностей.

Когда мы сошли в Бейсфорде, Торндайк взглянул на часы и засек время.

– Проведите нас тем путем, по которому шел Пратт, – попросил он инспектора.

– Он мог пойти по дороге или по тропинке, разницы в расстоянии почти нет.

Мы зашагали по дороге в сторону Торпа и вскоре справа увидели тропинку.

– Она пересекает аллею как раз посередине, – объяснил инспектор. – Но нам лучше пойти по дороге.

Через четверть мили показались ржавые железные ворота, одна из створок которых была открыта. Войдя, мы очутились на широкой аллее с высокими деревьями, между которыми виднелись обширные луга. Над головой шелестела густая желтеющая листва.

Пройдя от ворот сто пятьдесят ярдов, инспектор остановился.

– Это здесь, – объявил он, и Торндайк отметил в блокноте время.

– Девять минут ровно. Значит, Пратт был здесь уже без четырнадцати минут семь, а тело нашли без пяти – то есть девять минут спустя. Убийца не мог далеко уйти.

– Да, запах был совсем свежий. Вы хотели осмотреть тело, сэр?

– Да, и нож, если можно.

– Тогда я должен послать за ним в участок.

Войдя в дом, он отправил посыльного с поручением, а потом повел нас к сараю, где лежал труп. Торндайк бегло осмотрел раны и отверстия в одежде, которые мало о чем свидетельствовали. Было только ясно, что они нанесены толстым односторонним лезвием, подобным тому, что было найдено у тела, а синева вокруг ран указывала на то, что у него был ободок, характерный для норвежских ножей, и удары наносились с дикой яростью.

– Вы обнаружили что-нибудь проливающее свет на преступление? – спросил инспектор, когда осмотр тела был завершен.

– Не могу ничего сказать, пока не увижу нож. А сейчас давайте сходим на место трагедии. Это ботинки Пратта, я полагаю?

Торндайк взял со стола массивные ботинки на шнурках и стал рассматривать подошву.

– Да, это его ботинки: следы от них ни с чем не спутаешь. Рисунок на подметке все равно что товарный знак.

– Мы заберем их с собой, – заявил Торндайк.

Инспектор взял у него ботинки, после чего мы вернулись к месту преступления. Его было легко определить по большому темному пятну на гравии с краю аллеи как раз напротив двух деревьев – старого граба и вяза. Рядом с вязом рос дуб с кряжистым стволом, который в семи футах от земли разделялся на три мощные ветви, одна из которых простиралась над аллеей. Земля между этими двумя деревьями была испещрена следами людей, собак и лошадиных копыт.

– Где был найден нож? – осведомился Торндайк.

Инспектор указал на место посередине аллеи почти напротив граба, и Торндайк отметил его, положив туда камень. Потом он задумчиво осмотрелся и медленно пошел к просвету между вязом и дубом, пристально разглядывая землю.

– Да, в следах здесь нет недостатка, – недовольно заметил он, глядя на истоптанную почву.

– Весь вопрос в том, чьи они, – отозвался инспектор.

– Сейчас разберемся. И начнем со следов Пратта.

– Не понимаю, чем это может нам помочь. Мы и так знаем, что он здесь был.

Торндайк удивленно взглянул на него. Должен признаться, что и меня озадачило столь простодушное замечание. Джентльмены из Скотленд-Ярда соображали гораздо быстрее.

– Вся эта шумная компания проходила между вязом и дубом, в других местах практически не натоптано, – отметил Торндайк.

Он обошел вокруг вяза, по-прежнему внимательно изучая землю, и в конце концов заключил:

– Здесь на земле у границы с дерном имеются следы небольших ног в остроносых ботинках. Судя по размеру обуви и длине шагов, они принадлежат низкорослому человеку, который не относился к топтавшейся здесь компании. Но следов Пратта я рядом не вижу, похоже, тот не сходил с гравия.

Торндайк медленно направился к грабу, все так же не отрывая глаз от земли. Внезапно он остановился и, нагнувшись, стал с интересом что-то изучать. Когда мы с Фоксом подошли, он выпрямился и объявил:

– Следы Пратта, слабые и фрагментарные, но не вызывающие сомнения. Теперь, инспектор, вы понимаете, насколько они для нас важны? Здесь главное – временной фактор. Посмотрите на этот отпечаток, а потом на тот.

Он указал на два нечетких следа убитого.

– Вы хотите сказать, что они свидетельствуют о борьбе?

– Я хочу сказать нечто большее. Один из следов Пратта отпечатался поверх маленького следа от остроносого ботинка, а второй, тот, что на краю гравия, оказался под ним. Значит, первый след остроносого ботинка был оставлен прежде следа Пратта, а второй – после него. Отсюда следует вывод, что обладатель остроносых ботинок был здесь в то же самое время, что и Пратт.

– Так, значит, он и есть убийца! – воскликнул Фокс.

– Вероятно. Но давайте посмотрим, куда он пошел потом. Заметьте, человек стоял рядом с этим деревом, – Торндайк указал на граб. – И пошел в сторону вяза. Давайте последуем за ним. Он проходит мимо вяза, его следы идут ровной цепочкой и не смешиваются со следами борьбы. Возможно, они появились уже после убийства. Мы также видим, что они находятся за деревьями, то есть рядом с аллеей. О чем это говорит?

– О том, что на аллее кто-то появился именно в тот момент, когда убийца готовился скрыться, – произнес я после того, как инспектор с безнадежным видом помотал головой.

– Совершенно верно. Тело было найдено через девять минут после появления здесь Пратта. Но ведь для убийства потребовалось какое-то время. Экономке показалось, что кто-то зовет на помощь, и она вышла с фонарем. И в это же время на аллее появились генерал с мистером Хэнфордом. Вполне логично предположить, что человек спрятался за деревьями, чтобы его не заметили. Давайте проследим, как идут следы. Мимо вяза и следующего дерева, но обратите внимание на одну деталь.

Торндайк зашел за большой дуб и посмотрел на землю у его корней.

– Здесь видны два следа, более глубокие, чем все остальные, и они не относятся к той цепочке следов, которая тянется вдоль деревьев, поскольку обращены носками к дубу. Что вы об этом думаете?

Не дожидаясь ответа, он стал пристально рассматривать ствол, обратив особое внимание на корявый нарост в трех футах от земли. Прямо над ним на коре виднелась вертикальная отметина, как будто кто-то поцарапал дерево, а на земле лежал отломившийся сухой сучок. Указав на эти знаки, Торндайк поставил ногу на нарост и, приподнявшись, оказался на уровне кроны, где ствол разделялся на три толстые ветви.

– О, здесь имеется уже нечто более определенное! – воскликнул он.

Воспользовавшись еще одним наростом, он залез в крону и, быстро оглядевшись, кивнул сверху нам. Ступив на нарост, я поднял голову и вдруг заметил на стволе блестящий бурый след от руки. Взобравшись наверх, мы с инспектором встали на развилке ветвей, где нас уже ждал Торндайк. Посмотрев на верхнюю часть ветви, нависавшей над аллеей, увидели на ее покрытой лишайником поверхности красновато-коричневый отпечаток двух ладоней.

– Обратите внимание, что человек был небольшого роста. Иначе он не стал бы держаться за ветку так близко от развилки. И еще: вы видите, что оба указательных пальца у него на месте? Значит, это точно не Эллис.

– Вы хотите сказать, что отпечатки были оставлены убийцей, сэр? – усомнился Фокс. – Но это невозможно. Иначе означало бы, что он сидел на дереве и смотрел, как мы пускаем собак по его следу. Присутствие ищеек доказывает, что данный человек никак не мог быть убийцей.

– Как раз наоборот: присутствие человека с окровавленными руками лишь подтверждает, что собаки так и не напали на след убийцы. Сейчас я поясню, инспектор. Вот лежит убитый, и на руках убийцы наверняка осталась его кровь; а вот человек с окровавленными руками прячется на дереве в нескольких футах от трупа, который вот-вот будет обнаружен. Что из этого следует?

– Но вы забываете о ноже и ищейках, сэр, – возразил инспектор.

– Да полно вам, старина! Опять про этих ищеек. Просто какая-то идея фикс. Но я вижу, сюда идет сержант. Надеюсь, он принес нож и мы сумеем разгадать загадку.

Сержант, принесший небольшой чемоданчик, с некоторым изумлением взирал, как мы спускаемся с дерева. Подойдя ближе, он отдал честь и вручил чемоданчик инспектору, который достал оттуда что-то завернутое в носовой платок.

– Вот нож, сэр. В том виде, в котором я его получил. Платок принадлежит сержанту.

Развернув платок, Торндайк критически взглянул на большой норвежский нож, после чего отдал его мне. Пока я рассматривал лезвие, он, встряхнув платок, осмотрел его с обеих сторон и повернулся к сержанту:

– В какое время вы подняли нож?

– Приблизительно в семь часов пятнадцать минут, сэр, сразу после того, как собаки бросились по следу. Я поднял его за кольцо и сразу же завернул в платок.

– В семь пятнадцать. Меньше чем через полчаса после убийства. Немного странно. Посмотрите на этот платок. Нет ни пятнышка, значит, когда вы подняли нож, кровь на нем уже высохла. Но осенью довольно сыро и все сохнет медленно, если вообще просыхает. Похоже, что на ноже, брошенном на землю, кровь успела засохнуть. Кстати, сержант, чем вы надушили свой платок?

– Надушил, сэр? – обиженно переспросил сержант. – Да я сроду не пользовался никакими одеколонами.

Торндайк протянул ему платок, и сержант недоверчиво поднес его к носу.

– И правда духами пахнет. Но это, наверное, от ножа.

Мне пришла в голову та же мысль, я поднес рукоятку к носу и ощутил сладковатый запах мускуса.

Когда все мы перенюхали платок и нож, инспектор произнес:

– Вопрос в том, откуда идет такой запах: от ножа или от платка?

– Вы слышали, что сказал сержант? – спросил Торндайк. – Платок не был надушен, когда в него заворачивали нож. Знаете, инспектор, этот запах наводит меня на очень любопытное предположение. Рассмотрим обстоятельства этого дела: по горячим следам мы выходим на Эллиса, на котором тем не менее не обнаруживаем ни единой царапины или пятна крови; на такое несоответствие я указывал еще в поезде; теперь находим этот нож, который был брошен с уже высохшей кровью и благоухает мускусом. На мой взгляд, это тщательно спланированное преступление. Убийца знал о генеральских ищейках и использовал их как прикрытие. Он нарочно бросил здесь окровавленный и пахнущий мускусом нож, чтобы навести собак на ложный след, который также имел запах мускуса и каким-то образом был проложен по земле. Это лишь предположение, но его стоит рассмотреть.

– Но, сэр, если убийца дотрагивался до этого ножа, на нем тоже должен был остаться запах, – с жаром отметил инспектор.

– Правильно, но, допуская, что преступник не совсем дурак, мы можем предположить, что он к ножу не прикасался, заранее спрятал его где-нибудь наверху, а потом сбил вниз палкой, не трогая руками.

– Может, как раз на этом дереве, сэр? – предположил сержант, указывая на дуб.

– Нет, убийца не стал бы прятаться на дереве, где раньше лежал нож. Собаки могли учуять запах мускуса и кинуться к дереву вместо того, чтобы бежать по следу. Скорее всего, нож был спрятан рядом с тем местом, где его обнаружили.

Подойдя к камню, которым он обозначил это место, Торндайк продолжал:

– Видите, здесь рядом растет граб, крона у него низкая и раскидистая, как раз то, что нужно для невысокого человека. Посмотрим, есть ли там что-нибудь интересное. Лестницы у нас нет, так что придется вам ее заменить, сержант.

Тот с усмешкой согласился и, став рядом с грабом, нагнулся и крепко уперся руками в колени, как бы играя в чехарду. Ухватившись за толстую ветку, Торндайк взобрался на широкую спину сержанта и заглянул в крону. Потом раздвинул ветки и, ступив на край впадины, откуда они расходились, исчез в листве. Когда он снова появился, в руках у него было два довольно странных предмета: тигельные щипцы и черный лакированный футляр для кистей. Первый из них он протянул сверху мне, а вместе со вторым спрыгнул на землю.

– Эти вещи говорят сами за себя. Щипцами он держал нож, а в футляре принес его сюда, чтобы запах не пропитал одежду или сумку. Все было продумано до мелочей.

– Если так, то футляр должен пахнуть мускусом изнутри, – заметил инспектор.

– Несомненно. Но прежде чем мы его откроем, необходимо кое-что предпринять. Вас не затруднит передать мне йодоформ, Джервис?

Открыв лабораторный чемоданчик, обтянутый серым полотном, я достал оттуда предмет, похожий на крохотную перечницу, и вручил моему другу.

Держа футляр за металлическую ручку, он щедро обсыпал порошком его крышку. Потом сдул все лишнее, и оба полицейских радостно ахнули – на черной поверхности ясно обозначились отпечатки пальцев с отчетливым рисунком.

– Похоже, это правая рука, – заключил Торндайк. – А теперь займемся левой.

Он точно так же обработал корпус футляра, и когда излишек порошка был удален, на футляре появились многочисленные желтые следы.

Открыть крышку не составило труда, так как по краю она была смазана вазелином – вероятно, чтобы создать герметичность, – и когда ее сняли, из футляра пахнуло слабым запахом мускуса.

– Остальную часть следствия лучше провести в полицейском участке, там, кстати, мы сможем сфотографировать отпечатки пальцев, – сказал Торндайк, закрывая крышку.

– Самый короткий путь – через луга, – подсказал Фокс. – Именно так побежали собаки.

Туда мы и отправились, возглавляемые Торндайком, который бережно нес футляр за ручку.

– Одного не понимаю: как Эллис угодил в эту историю, – недоумевал инспектор, шагая по лугу. – Они ведь с Праттом повздорили и избегали друг друга.

– А я понимаю, – отозвался Торндайк. – Вы сказали, что оба они служили в Портлендской тюрьме, причем в одно и то же время. Похоже, это убийство дело рук бывшего заключенного, которого узнал и шантажировал Пратт, возможно, вместе с Эллисом. Поэтому для нас так важны отпечатки пальцев. Если убийца сидел в тюрьме, его пальчики есть в Скотленд-Ярде. В ином случае нам от них мало проку.

– Это правда, сэр. Я так понимаю, вы желаете встретиться с Эллисом?

– Но прежде мне бы хотелось увидеть кошелек, о котором вы упомянули. Может быть, он дополнит картину.

Когда мы пришли в участок, инспектор отпер сейф и вынул оттуда сверток.

– Это вещи Эллиса. А вот его кошелек, – сказал он, протягивая Торндайку небольшой кошелек из свиной кожи.

Понюхав его изнутри, мой коллега протянул кошелек мне. Запах мускуса был достаточно отчетлив.

– Вероятно, все, что было в свертке, тоже попахивает мускусом, – предположил Торндайк, обнюхивая каждый предмет. – Однако пахнет только кошелек. Больше ни от чего такой запах не исходит. Возможно, меня подводит обоняние. А теперь я могу поговорить с Эллисом?

Взяв ключ, сержант пошел к камерам, откуда вскоре вернулся с узником – высоким плотным мужчиной, пребывающим в крайне подавленном состоянии.

– Не дрейфь, Эллис, – подбодрил его инспектор. – Доктор Торндайк приехал нам помочь, и он хочет задать тебе пару вопросов.

С надеждой взглянув на Торндайка, Эллис воскликнул:

– Да я ничего не знаю об этом деле, сэр, Богом вам клянусь!

– Ничуть не сомневаюсь, но мне бы хотелось кое-что от вас услышать. Начнем с кошелька: где вы его нашли?

– По пути в Торп, сэр. Он лежал как раз посередине дороги.

– Кто-нибудь еще там проходил? Вы кого-нибудь встретили по дороге?

– Да, сэр. За минуту до этого я встретил фермера. Не понимаю, как он мог не заметить этот кошелек.

– Вероятно, кошелька там просто не было. А изгородь там есть?

– Да, сэр, живая изгородь на невысоком валу.

– Ха! А теперь скажите, вы, случайно, не видели здесь кого-нибудь из ваших бывших подопечных? Проще говоря, какого-нибудь экс-заключенного, которому вы с Праттом чем-то насолили?

– Нет, сэр, клянусь. Но за Пратта не поручусь. У него редкая память на лица.

Торндайк на минуту задумался.

– А во время вашей службы были побеги?

– Только один раз. Сбежал заключенный по имени Доббс. Он прыгнул в море, когда был сильный туман, и считался утонувшим. Одежду его прибило к берегу, но тела так и не нашли. Потом о нем никто не слышал.

– Благодарю вас, Эллис. Вы не возражаете, если я возьму у вас отпечатки пальцев?

– О чем речь, сэр, – с готовностью согласился тот.

Потребовав штемпельную подушечку, Торндайк получил отпечатки пальцев подозреваемого и, сравнив их с теми, что были на футляре, не нашел между ними никакого сходства, после чего Эллис вернулся в камеру в чрезвычайно приподнятом настроении.

Сфотографировав отпечатки на футляре, мы отправились на станцию, забрав с собой негативы. Пока ждали поезд, Торндайк давал последние наставления инспектору.

– Учтите, что убийца мог вымыть руки, прежде чем показаться на публике. Осмотрите каждый пруд, канаву или ручей в окрестности: возможно, вы найдете там такие же следы, как и на аллее. А если найдете, исследуйте дно – возможно, он бросил нож в воду.

Фотографии, которые мы в тот же вечер доставили в Скотленд-Ярд, позволили опознать отпечатки: они принадлежали Фрэнсису Доббсу, бежавшему из тюрьмы. В Бейсфорд послали два его фото – в профиль и анфас – с подробным описанием примет. Спустя некоторое время личность подозреваемого была установлена – им оказался некий таинственный джентльмен, уже два года живший в Бейсфорде под именем Руфуса Пембери. Однако найти его не удалось – ни в собственном уютном жилище, ни где-либо еще. Стало лишь известно, что на следующий день после убийства он обратил все свое движимое имущество в ценные бумаги на предъявителя, а затем бесследно исчез.

– Между нами говоря, он вполне заслуживает снисхождения, – заявил Торндайк, когда мы позже обсуждали раскрытое дело. – Это был явный шантаж, а убийство шантажиста, когда нет других способов защитить себя, вряд ли можно считать преступлением. Что касается Эллиса, то он в любом случае был бы оправдан, и Доббс-Пембери отлично об этом знал. Его бы судила выездная сессия суда присяжных, которая, как известно, собирается не чаще трех раз в год, а к этому времени все улики были бы утрачены. Надо отдать должное Доббсу – он весьма умен, решителен и находчив. И к тому же развеял миф о безошибочном чутье ищеек.

Часть III

Эхо мятежа

Глава 1

Смерть на маяке

Существует мнение, что дети и животные обладают некими чудесными способностями, непостижимыми для разума взрослых и стоящими неизмеримо выше любых соображений, диктуемых здравым смыслом. Это суждение, объясняемое любовью к парадоксам и весьма популярное среди населения, в основном среди дам определенного круга, для миссис Томас Солли являлось непреложной истиной.

– Просто диву даешься, как они все понимают, эти малые дети и твари бессловесные, – рассуждала она. – А вот поди ж ты, все видят насквозь. Их не проведешь. Умеют отличить золото от грязи и сердца человеческие читают словно книжку. Чудеса, да и только. Видно, чутье у них такое.

Высказав этот бесценный перл философской мысли, она по локти погрузила руки в корыто с мыльной водой и с обожанием взглянула на своего постояльца, сидевшего у двери и державшего на колене толстого полуторагодовалого младенца. На другом его колене примостилась красивая полосатая кошка.

Джеймс Браун, пожилой моряк, маленький и щуплый, имел вкрадчивые манеры, был учтив и слегка хитроват. Но, как все моряки, он любил детей и животных и умел располагать их к себе. Вот и сейчас, когда он сидел, перекатывая пустую трубку в беззубых деснах, младенец радостно улыбался и пускал слюни, а кошка, свернувшись пушистым клубком, мурлыкала и восторженно перебирала лапами, словно собиралась примерить новую пару перчаток.

– Должно, скучно вам будет на маяке, – предположила миссис Солли. – Трое мужчин и никого вокруг, даже поговорить не с кем. Господи, представляю, какой там кавардак, без женщин. Некому присмотреть и навести порядок. Да и делать весь день, поди, нечего. Темнеет ведь сейчас поздно. Ума не приложу, как вы там станете коротать время.

– Да у меня будет много дел, – возразил Браун. – Лампы и стекла почистить да помыть, решетки покрасить. Кстати, мне уже пора, – добавил он, оглянувшись на часы. – В половине одиннадцатого начнется прилив, а сейчас уже восемь.

Поняв намек, миссис Солли начала торопливо вытаскивать из воды белье, скручивая его в короткие жгуты. Потом, вытерев руки о фартук, забрала у Брауна протестующего малыша.

– Комната всегда наготове, мистер Браун. Можете приходить, когда наступит ваш черед отдыхать. Мы с Томом будем только рады.

– Спасибо, миссис Солли, – ответил Браун, осторожно спустив кошку на пол. – А я пуще вашего буду рад.

Он приветливо пожал хозяйке руку, поцеловал младенца, потрепал кошку под подбородком и, закинув на плечо сундучок, вышел из дома.

Его путь лежал через болота, и, подобно кораблям в море, он прокладывал свой курс, ориентируясь по двум церковным шпилям Рекалвера, маячившим на берегу. Кудрявые овцы Тома Солли провожали его бессмысленными взглядами, напутственно блея. Дойдя до ворот шлюза, он остановился и посмотрел на прекрасный кентский пейзаж: серую колокольню церкви Святого Николая у Брода, возвышавшуюся над кронами деревьев, мельницу в Сарре с медленно вращающимися крыльями под летним ветерком; одинокий сельский дом, где впервые в своей бурной жизни он познал простые радости мирного домашнего бытия. Но с ними пока придется распрощаться – впереди высился маяк. Чуть вздохнув, Браун прошел через ворота и двинулся в сторону Рекалвера.

На побеленном здании с черными трубами старшина береговой охраны устанавливал флагшток. Он весело приветствовал подошедшего Брауна.

– Явился, весь разодетый как на парад. Но у нас тут кое-какие проблемы. Утром пришлось плыть в Уайтстебл, так что я не смогу дать тебе лодку и провожатого.

– Мне что, добираться туда вплавь?

– Ну, не при таком же параде, старина, – улыбнулся старшина. – Есть еще лодка старого Уиллета. Он сегодня собирался в Минстер, чтобы повидать дочку, и разрешил нам попользоваться его посудиной. Но провожатого у меня нет, а за лодку я отвечаю.

– Ну и что с того? – усмехнулся Браун с непоколебимым апломбом моряка, уверенного в своей способности управлять парусной лодкой. – Думаешь, я не справлюсь с этим корытом? Я ходил в море еще десятилетним юнцом.

– Ну, ладно, а кто пригонит ее назад?

– Тот парень, которого я сменю. Ему тоже не с руки возвращаться вплавь.

Старшина направил подзорную трубу на проплывавшую баржу.

– Ладно, черт с тобой. Плохо, конечно, без провожатого. Но если ты ручаешься, что она вернется, так и быть, бери. Пойдем столкнем ее в воду. Время-то уже подпирает.

Взяв на подмогу двух своих сослуживцев, старшина отправился на берег, где лежала лодка Уиллета «Эмили». Это была дубовая гребная плоскодонка с просмоленным днищем и двумя парусами. Рассчитана она была на четверых, и, толкая ее по мягкому известняку, охранники обсуждали, не выкинуть ли балласт. Наконец лодку стащили к кромке воды, и пока Браун устанавливал мачту, старшина давал ему последние наставления:

– Тебе надо воспользоваться приливом. Правь к северо-востоку, и северо-западный бриз подгонит тебя как раз к маяку. Только смотри, не слишком отклоняйся к востоку, а то отлив утащит тебя в море.

Но Браун, натягивающий паруса, оставил этот инструктаж без внимания. Наконец вокруг лодки запенилась приливная волна, и Браун, выставив весло, энергично оттолкнул ее от берега и, закрепив руль, сел и завел главный шкот на кнехт.

– Ну вот, и этот закрепляет шкот. Прямо руки у них чешутся, – проворчал старшина, хотя сам всегда поступал точно так же. – А потом лодки опрокидываются. Дай-то бог, чтобы старина Уиллет заполучил свою посудину обратно

Он немного постоял, глядя, как удаляющаяся лодка скользит по воде, и пошел обратно на пункт.

На юго-западной оконечности отмели Гедлер на длинных винтовых сваях стоял маяк, похожий на большую неуклюжую цаплю. Было время максимального прилива, и вода покрыла даже самые высокие подводные камни. Маяк одиноко возвышался над неподвижной гладью моря подобно судну, попавшему в штиль.

На галерее вокруг световой камеры находились два человека – вся команда маяка. Один из них сидел на стуле с вытянутой ногой, под которую была подложена подушка, а другой, положив на перила подзорную трубу, вглядывался в серую полоску земли с двумя крошечными точками церковных шпилей Рекалвера.

– Не вижу никакой лодки, Гарри, – сообщил он.

Второй простонал:

– Так я весь прилив пропущу, и придется еще день здесь париться.

– Они могут отвезти тебя в Берчингтон и посадить в поезд.

– Только не поезд, – простонал инвалид. – Хватит с меня и лодки. Том, а мимо нас никто не должен проходить?

Том повернул лицо к востоку и козырьком приложил ко лбу руку:

– С севера подходит бриг. Похоже, это углевоз.

Он направил подзорную трубу на приближавшееся судно.

– У него две заплаты на носовом топселе, по одной на каждой шкаторине.

– А какой у него трисель, Том?

– Пока не вижу. А, вот теперь разглядел. Рыжий такой. Да это старушка «Утопия», Гарри. Только у нее ведь смоленый трисель.

– Послушай, Том, если это «Утопия», она как раз плывет в мои края. Капитан Мокет меня подбросит, он уж точно не откажет.

– Но ты должен дождаться сменщика, Барнет, – неуверенно произнес Том. – Это не по правилам – вот так бросать маяк.

– К черту правила! – рявкнул Барнет. – Мне нога важнее. Я не хочу стать калекой. Все равно от меня здесь никакого толка, а этот новый парень, Браун, рано или поздно причалит. Будь другом, Том, подай им сигнал.

– Ладно, дело твое. Честно говоря, я на твоем месте тоже бы смылся отсюда подлечиться.

Подойдя к шкафчику, он вынул два сигнальных флажка и, не торопясь, прикрепил их к фалу. Когда бриг подошел поближе, он, дернув фал, вывесил флажки, подавая сигнал «прошу помощи». На мачте брига тотчас же был поднят грязноватый ответный флажок, и углевоз, развернувшись, медленно направился к маяку. Потом с него была спущена лодка, и двое матросов энергично заработали веслами.

– Эй, на маяке! – крикнул один из них, когда лодка оказалась в пределах слышимости. – Что стряслось?

– Гарри Барнет сломал ногу и спрашивает, не подкинет ли его капитан Мокет в Уайтстебл.

Лодка повернула обратно к бригу и после коротких, но громогласных переговоров снова поплыла к маяку.

– Шкипер согласен! – прокричал матрос. – Только давай побыстрее, а то прилив кончается.

Пострадавший с облегчением вздохнул:

– Повезло. Черт, а как же я спущусь по лестнице? Что делать, Джефрис?

– Да я тебя на талях спущу. Сделаем петлю, ты в нее сядешь и будешь держаться за веревку.

– Идет. Только ты уж трави фал потихоньку, Том.

Все было подготовлено так быстро, что, когда лодка пришвартовалась к маяку, пострадавший, висевший на талях, словно гигантский паук, уже медленно спускался вниз, отчаянно чертыхаясь в такт поскрипыванию блоков. Его сундучок и сумка с инструментами последовали за ним, и как только их сняли с крючка, матросы стали быстро грести к дрейфовавшему кораблю. Больного подняли на борт, и бриг взял курс на юг к кентскому берегу.

Джефрис стоял на галерее, глядя на удалявшееся судно, с которого доносились постепенно затихавшие голоса матросов. Теперь, когда его грубоватый компаньон покинул маяк, он вдруг почувствовал себя непривычно одиноко. Все корабли уже прошли, и море выглядело пустынным и каким-то заброшенным. Черные точки буев и конусы бакенов, отмечавших мели, только усиливали ощущение пустоты, а звон колокола на одном из буев звучал таинственно и слегка зловеще. Вся дневная работа была сделана: линзы отполированы, лампы протерты, небольшой моторчик, приводивший в действие туманный горн, вычищен и смазан маслом. Оставались еще кое-какие мелочи, но у Джефриса не было настроения работать. Сегодня в его жизнь войдет новый человек, незнакомец, с которым он будет изолирован здесь на целый месяц и чей нрав, вкусы и привычки совершенно непредсказуемы: он может оказаться вполне приятным компаньоном, или, наоборот, их ждут бесконечные распри и ругань. Кто такой этот Браун? Чем он занимался раньше? И как поведет себя сейчас? Вопросы роились в голове смотрителя маяка, не давая ему сосредоточиться на чем-то другом.

Наконец Джефрис заметил на горизонте какую-то точку. Схватив подзорную трубу, он стал всматриваться в море. Да, это была лодка, но не катер береговой охраны, которого он ждал. Похоже на рыбацкую лодку с одним гребцом. Он со вздохом положил трубу и, набив трубку, облокотился на перила, задумчиво глядя на далекую полоску земли.

Уже три года он сидит здесь в уединении, столь ненавистном для его деятельной натуры. Три пустых безрадостных года с бесконечной чередой летних штилей, штормовых ночей и промозглых зимних туманов, когда невидимые пароходы гудят в пустоте, а туманный горн хрипло оповещает об опасности.

Как занесло его в это богом забытое место? И почему он торчит здесь, скрываясь от мира? В голове у него возникла картина, которая часто представала перед его внутренним взором. На ней все сияло яркими красками. Безоблачное небо над синим тропическим морем и белый барк, чуть покачивающийся на ласковых волнах. Паруса небрежно подняты, реи дергаются на обвисших канатах, а брошенный штурвал крутится вслед за раскачивающимся рулем.

Судно не брошено командой – на палубе не меньше дюжины матросов, но все они пьяны и спят мертвецким сном.

Потом он видит каюту. Судя по картам, компасу и хронометрам, это каюта капитана. В ней находятся четверо мужчин, двое из которых мертвы. Еще один, маленький, с плутоватым лицом, стоит на коленях рядом с трупом, вытирая нож о его одежду. Четвертым был он сам.

Потом двое убийц отплывают на лодке, а барк вместе со своей пьяной командой дрейфует в сторону полосы прибоя. Вскоре он исчезает в волнах, а позже двое моряков с потерпевшего крушение судна высаживаются на берег в американском порту.

Вот почему он здесь, убийца. Второй негодяй, Эмос Тодд дал против него показания в суде, так что едва удалось скрыться. И с тех пор он похоронил себя вдали от мира, скрываясь не от закона – теперь, когда вся команда корабля погибла, опознавать некому, – а от своего сообщника. Это страх перед Тоддом заставил его сменить имя с Джефри Рорка на Тома Джефриса и обречь себя на пожизненное заключение в этом захолустье. Даже если Тодд умрет, а возможно, уже умер, он никогда об этом не узнает. И весть о его освобождении сюда не дойдет.

Джефрис еще раз посмотрел в телескоп. Лодка была уже значительно ближе и, похоже, направлялась к маяку. Возможно, сидящий в ней человек везет ему какое-то известие. Ведь катер береговой охраны так и не появился.

Он пошел на кухню, чтобы перекусить. Готовить было особенно нечего. Со вчерашнего дня осталось холодное мясо, а вместо картошки можно обойтись галетами. Он чувствовал себя не в своей тарелке, его угнетало одиночество и раздражал бесконечный плеск волн у подножия маяка. Когда он снова вышел на галерею, уже начался отлив и лодка была в миле от маяка. Через подзорную трубу он разглядел в ней человека в форменной фуражке маячно-лоцманской корпорации. Значит, это его будущий сослуживец, Браун, но почему он один? Кто тогда отгонит лодку обратно?

Бриз почти затих. Человек в лодке опустил парус и взялся за весла. Торопливость, с которой он греб, заставила Джефриса взглянуть на горизонт. С востока наползал туман, уже поглотивший бакен на восточной оконечности отмели. Он поспешил внутрь, чтобы включить компрессор для туманного горна, и некоторое время стоял над ним, чтобы удостовериться, что тот работает. Услышав звук горна, снова вышел на галерею.

Туман уже добрался до маяка, и лодка исчезла из виду. Джефрис прислушался. Казалось, туман поглотил и все звуки. Лишь время от времени сигналил горн и с песчаной отмели едва доносился скорбный звон колокола. Наконец он услышал приглушенный скрип весел в уключинах, и из тумана вынырнула лодка с призрачной фигурой, отчаянно машущей веслами. Тут проревел горн, и человек, оглянувшись по сторонам, сменил курс и стал грести к маяку.

Спустившись на нижнюю галерею, Джефрис встал у лестницы, внимательно наблюдая за приближавшимся незнакомцем. Он уже успел устать от одиночества и жаждал общения. Но кого посылает ему судьба? И какое место займет этот человек в его жизни?

Лодка быстро скользила под углом к приливной волне. Она подходила все ближе, но Джефрис по-прежнему не мог разглядеть лица своего будущего товарища. Наконец лодка достигла маяка и ткнулась в одну из опор. Вытащив из воды весло, незнакомец ухватился за ступеньку лестницы, и Джефрис кинул в лодку моток веревки. Лица мужчины по-прежнему не было видно.

Свесившись с лестницы, Джефрис с волнением наблюдал, как тот закрепляет веревку, снимает парус и убирает мачту. Пришвартовав лодку, незнакомец закинул на плечо свой сундучок и стал медленно подниматься по лестнице. Джефрис с растущим любопытством смотрел на него. Наконец мужчина добрался до верха, и Джефрис протянул ему руку. Тут незнакомец в первый раз поднял голову, и Джефрис, побелев, отшатнулся.

– Господь всемогущий! – ахнул он. – Да это же Эмос Тодд!

Туманный горн отозвался воплем, похожим на рев голодного чудовища. Джефрис молча отвернулся и стал подниматься по лестнице. Тодд последовал за ним. Они не произносили ни слова, и только стук шагов по железу нарушал тишину.

Так же молча Джефрис вошел в комнату и, повернувшись к своему компаньону, жестом указал, куда поставить сундучок.

– Что-то ты не больно разговорчив, дружище, – заметил Тодд, удивленно озираясь. – Может, поздороваемся? Надеюсь, мы поладим. Меня зовут Джим Браун, я новый смотритель. А тебя как звать?

Джефрис подвел его к окну.

– Взгляни на меня получше, Эмос Тодд, – жестко произнес он. – Может, и сам догадаешься, как меня звать.

При звуке его голоса Тодд вздрогнул и, подняв глаза, побелел как полотно.

– Не может быть, – прошептал он. – Да это же Джеф Рорк!

Хрипло рассмеявшись, тот тихо произнес:

– «Вот и нашел ты меня, о, враг мой!»

– Не говори так! – воскликнул Тодд. – Не называй меня врагом, Джеф. Господь свидетель, я рад, что мы встретились, хотя тебя и не узнаешь – совсем поседел и бороды нет. Я виноват перед тобой, Джеф, что и говорить, но какой толк ворошить прошлые обиды. Кто старое помянет, тому глаз вон. Правда ведь, Джеф? Мы ведь с тобой были приятелями.

Он вытер платком лицо и взглянул на бывшего товарища.

– Присядь, – сказал Рорк, указывая на расшатанное репсовое кресло, – и рассказывай, куда ты дел деньги. Видно, ты их все спустил, раз приплелся сюда.

– Меня ограбили, Джеф. Забрали до последнего пенни. Эх! Нам с этим дельцем не повезло с самого начала. Но с проклятой посудиной «Морской цветок» покончено, и что теперь вспоминать. Мы одни с тобой остались живы, так что бояться некого, если язык за зубами держать. Другие давно на дне морском, там им и место.

– Ну да, для тех, кто слишком много знал, лучше места не придумаешь. Кому на дно, а кому и в петлю.

Рорк начал мерить шагами маленькую комнату, и всякий раз, когда он приближался к креслу, Тодд испуганно втягивал голову в плечи.

– Что ты на меня уставился? Закурил бы, что ли, или еще чем занялся.

Тодд торопливо достал из кармана трубку и, набив ее табаком из кротового кисета, стал шарить по карманам в поисках спичек. Наконец он выудил одну и, чиркнув ею по стене, зажег трубку. Раскуривая табак, он не спускал глаз с Рорка, который, прекратив шагать по комнате, взял большой складной нож и стал строгать плитку табака, мрачно поглядывая на Тодда.

– Трубка засорилась, – сообщил тот, безуспешно втягивая воздух. – У тебя, случайно, нет куска проволоки, Джеф?

– Нет, – отрезал Рорк. – Надо будет потом купить в лавке. На, покури пока мою. У меня есть запасная.

На какое-то время морская солидарность взяла верх над враждебностью, и он кинул Тодду только что набитую трубку. Тот с готовностью подхватил ее, кинув обеспокоенный взгляд на раскрытый нож. На стене за его креслом висела грубо сработанная полка с несколькими трубками, за одной из которых потянулся Рорк. Когда он навис над креслом, Тодд слегка побледнел.

– Ну, что, Джеф, станем друзьями, как бывало? – спросил он, пока Рорк настругивал новую порцию табака.

Рорк снова почувствовал злобу.

– Ты хочешь, чтобы я взял в приятели человека, который чуть не отправил меня на виселицу? Надо хорошенько подумать, а пока пойду проверю мотор.

Когда Рорк ушел, новый смотритель погрузился в раздумье. Сунув в рот подаренную трубку, он бросил свою засорившуюся на полку и потянулся за спичкой. Закурив, поднялся с кресла и стал прокрадываться к двери, поминутно оглядываясь и прислушиваясь. Выйдя на галерею, он, вглядевшись в туман, пошел на цыпочках к лестнице. Внезапно его остановил громкий голос Рорка:

– Эй, Тодд, куда это ты?

– Хочу покрепче привязать лодку.

– О лодке я сам позабочусь.

– Ладно, Джеф, – согласился Тодд, незаметно двигаясь к лестнице. – А где, кстати, тот парень, которого я должен сменить?

– Нет его здесь. Уплыл на углевозе.

Лицо Тодда посерело.

– Так, значит, мы одни, – ахнул он.

Потом, скрывая страх, спросил:

– А кто же отгонит назад лодку?

– Потом подумаем. А ты давай распаковывай вещички.

Рорк вышел на галерею, лицо его было мрачнее тучи. Испуганно взглянув на него, Тодд опрометью кинулся к лестнице.

– Назад! – рявкнул Рорк, бросаясь вслед за ним, но Тодд уже скатился вниз по ступенькам.

Когда Рорк подбежал к лестнице, беглец был уже внизу, но споткнулся и, вцепившись в перила, едва удержался от падения. Когда он выпрямился, едва сохранив равновесие, Рорк был уже прямо над ним. Тодд побежал к следующему пролету, но не успел взяться за стойку, как преследователь схватил его за воротник. Он мгновенно вывернулся и сунул руку под бушлат. Почувствовав удар, Рорк громко выругался, нож, крутясь, упал вниз на форпик лодки.

– Ах ты, подлая сволочь! – зловеще произнес Рорк, окровавленной рукой хватая беглеца за горло. – У тебя, как всегда, нож наготове? Значит, побежал на меня стучать?

– Да нет, что ты, Джеф, – задыхаясь, запротестовал Тодд. – У меня и в мыслях не было. Отпусти, Джеф. Я просто хотел…

Внезапно он высвободил руку и попытался ударить Рорка в лицо. Но тот, отклонив удар, изо всех сил толкнул противника. Тодд отлетел к самому краю площадки, где, с выпученными глазами и открыв рот, безуспешно пытался сохранить равновесие, раскачиваясь и хватая воздух руками, но потом все же опрокинулся назад и, ударившись об опору, с криком полетел в воду. Однако удар его не оглушил, и вскоре он вынырнул и попытался плыть, сдавленным голосом призывая на помощь. Стиснув зубы и тяжело дыша, Рорк смотрел, как отлив уносит врага в море – его голова превращается в черную точку, а отчаянные крики становятся все слабее. Потом эту точку стал затягивать туман, и до маяка донесся последний отчаянный вопль. В ответ прогудел горн, голова исчезла и больше не показывалась над водой. Над морем повисла зловещая тишина, нарушаемая лишь отдаленным звоном церковного колокола.

Рорк некоторое время стоял неподвижно, о чем-то размышляя. К действительности его вернул гудок парохода. Начинался отлив, туман мог рассеяться в любой момент, а лодка все еще была здесь. Надо срочно избавиться от нее. Никто не видел, как она причалила, и когда лодка исчезнет, нельзя будет догадаться, что Тодд был здесь. Рорк сбежал по ступеням и прыгнул в лодку. Там был тяжелый балласт, и если она заполнится водой, камнем пойдет ко дну.

Передвинув несколько мешков с галькой, Рорк приподнял доски и вытащил затычку. В лодку сразу же хлынула вода. Оценив скорость струи и решив, что ее затопит уже через несколько минут, он положил на место доски, закрепил мачту с парусом, обмотав полотнище вокруг банки, и, отвязав лодку, прыгнул на лестницу.

Когда лодку стал уносить отлив, Рорк взбежал по лестнице на верхнюю галерею посмотреть, как она утонет. Внезапно вспомнив, сбежал вниз, забрал сундучок Тодда из комнаты и отнес на нижнюю галерею. Беспокойно оглядевшись, перекинул его через перила, и когда тот с громким плеском упал в воду, немного подождал, чтобы увидеть, как этот ящик поплывет вслед за своим владельцем и лодкой. Но он так и не всплыл, и Рорк вернулся на верхнюю галерею.

Туман стал редеть, и дрейфующая лодка была хорошо видна. Однако она погружалась в воду медленнее, чем можно было ожидать, и Рорк с растущей тревогой схватил подзорную трубу, чтобы ничего не упустить из виду. Не дай бог, лодку кто-нибудь увидит. Если ее обнаружат рядом с маяком, да еще без затычки, это будет полная катастрофа.

Рорк был близок к панике. В трубу он видел, что лодка заполнена водой и едва держится на плаву, но узкая кромка бортов все еще выступала над морской гладью, а туман быстро рассеивался.

Вдруг где-то рядом загудел пароход. Рорк посмотрел вокруг, но, ничего не увидев, снова навел трубу на тонущую лодку. Наконец у него вырвался вздох облегчения. Посудина закачалась, планшир исчез под водой, потом на секунду вынырнул, но вода уже хлынула через борта, и лодка стала медленно погружаться на дно.

Через несколько секунд лодка исчезла под водой. Рорк опустил трубу и глубоко вздохнул. Теперь ему ничего не грозит. Никто не видел, как утонула лодка. Мало того, теперь он свободен. Злой дух, проклятие всей его жизни, ушел навсегда, открыв ему дорогу в мир полноценного существования со всеми земными радостями.

Через несколько минут туман рассеялся. Солнце заиграло на красной трубе парохода, гудок которого так напугал его недавно, море и небо засверкали летней синевой, на горизонте появилась полоска земли. Рорк, весело насвистывая, остановил мотор, смотал веревку, которую он бросал Тодду, убрал сигнал о помощи и со спокойной душой приступил к одинокой трапезе.

Глава 2

Поющие кости

(в изложении Кристофера Джервиса, доктора медицины)

Любая научная деятельность сопряжена с определенной долей ручного труда, который не может быть выполнен самим ученым, поскольку «жизнь коротка, а искусство бессмертно». Химический анализ требует мытья оборудования и уборки лаборатории, на которые у химика просто нет времени. Чтобы изготовить скелет – размочить, отбелить, собрать и скрепить кости, – нужны люди, для которых время не столь драгоценно. И так обстоит дело в любой научной сфере. За спиной ученого с его обширными познаниями всегда стоит незаменимый ассистент с его техническими навыками.

Полтон, ассистент Торндайка, мог служить живой иллюстрацией этого постулата – умелый, находчивый и неутомимый помощник. Он был своего рода гением в области изобретательства, и с помощью его прибора мы раскрыли преступление, о котором я хочу рассказать.

По роду занятий Полтон был часовщиком, однако сердце его принадлежало оптике. Он страстно занимался оптическими приборами и в один прекрасный день представил на наш суд усовершенствованную призму для газовых буев. Торндайк тотчас же показал ее своему другу из правления маячно-лоцманской корпорации.

В результате мы трое – Торндайк, Полтон и я – в одно прекрасное июльское утро очутились на Миддл-Темпл-лейн и зашагали к пирсу. У понтона швартовался небольшой катер, с которого нас приветствовал краснолицый джентльмен с седыми бакенбардами.

– Отличное утро, доктор, – пробасил он зычным голосом морского волка. – В такой денек одно удовольствие пройти по реке. Привет, Полтон! Пришел, чтобы лишить нас куска хлеба? Ха-ха!

Его раскатистый смех смешался с рокотом мотора, и катер отошел от пирса.

Капитан Грампас был ветераном маячно-лодочной корпорации. Когда-то он обращался к Торндайку и, подобно многим его клиентам, перешел в категорию друзей, не обделив своим расположением и нашего бесценного ассистента.

– Хорошенькое дело, – усмехнувшись, продолжал капитан. – Юристы и доктора теперь обучают нашего брата морскому делу, каково? Плохи, видно, у вас дела. Дьявол найдет, чем занять праздные руки, а, Полтон?

– Сейчас по гражданским делам не слишком много работы, зато по уголовным хоть отбавляй, – улыбнувшись, ответил Полтон.

– Ха! Все загадки разгадываете и тайны раскрываете? Кстати о загадках, доктор. У наших ребят возникла кое-какая проблемка, как раз по вашей части. И раз уж вы здесь, почему бы мне, черт возьми, не попользоваться вашими мозгами?

– Почему бы и нет? – отозвался Торндайк.

– Ладно, по рукам!

Капитан зажег сигару и, сделав несколько затяжек, начал излагать:

– Короче говоря, вот в чем загвоздка. Один из наших смотрителей исчез, просто как сквозь землю провалился. Может, дал деру, утонул или его убили. Но давайте все по порядку. В конце прошлой недели баржа привезла в Рэмсгейт письмо с маяка, что на отмели Гедлер. Там только два смотрителя, и один из них, Барнет, сломал ногу и попросил, чтобы за ним прислали катер. Но случилось так, что местный катер «Смотрящий» отправили на стапель в Рэмсгейтскую гавань – ему скоблили днище, – и он застрял там на пару дней. Поэтому из Рэмсгейта послали на маяк письмо с прогулочным пароходом, где сообщалось, что пострадавшего на следующее утро, то есть в субботу, заберет лодка. Еще одно письмо отправили новому смотрителю, Джеймсу Брауну, который квартировался неподалеку от Рекалвера. Ему велели отправляться на маяк в субботу утром на катере береговой охраны. Третье письмо было направлено офицеру береговой охраны в Рекалвере: его просили отвезти Брауна на маяк и забрать оттуда Барнета. Ну а они все сваляли дурака. Офицер береговой охраны не смог дать ни катера, ни сопровождающего; все, что у него было, это чужая рыбацкая лодка, на которой Браун и поплыл, как идиот, в одиночку, надеясь, что обратно ее пригонит Барнет, это со сломанной-то ногой!

А в это время Барнет, который родом из Уайтстебла, подал сигнал углевозу, направлявшемуся именно туда, и капитан согласился его подбросить. Так что второй смотритель, Томас Джефрис, остался дожидаться Брауна один. Но тот на маяке так и не появился, хотя офицер береговой охраны помог ему отплыть и наблюдал, как он ушел в море. А смотритель Джефрис видел, как к маяку приближалась лодка с одним гребцом. Но потом опустился туман, и она пропала из виду. А когда туман рассеялся, ее уже не было. Лодка бесследно пропала вместе с гребцом.

– Возможно, на нее налетело какое-то судно, – предположил Торндайк.

– Вероятно, только о подобном происшествии никто не сообщал. Береговая охрана считает, что лодку мог опрокинуть шквалистый ветер – они видели, как Браун намертво закрепил парус. Но ветра в тот день не было, и море было спокойно.

– С ним было все в порядке, когда он отплывал? – спросил Торндайк.

– Да. Береговая охрана представила обстоятельный отчет, но там полно ненужных подробностей. Вот послушайте, что они пишут.

Капитан достал официальное письмо и прочитал:

– «При отплытии пропавший сидел в кормовой части лодки, у руля, с наветренной стороны. Парусный шкот был заведен на кнехт. В руках он держал трубку и кисет, а руль придерживал локтем. Потом набил трубку, насыпав туда табак из кисета». Ну, каково? Он, видите ли, трубку держал рукой, а не ногой! И насыпал табак из кисета, а не из угольного ведерка или детского рожка, как можно было ожидать. Тьфу!

Засунув бумагу в карман, капитан презрительно выпустил облачко дыма.

– Вы слишком строги к береговой охране, – засмеялся Торндайк. – Свидетель обязан сообщать все факты без разбора.

– Но, уважаемый сэр, какая к черту разница, откуда бедняга сыпал табак в свою трубку?

– Кто знает? Этот факт может оказаться весьма важным для следствия. Заранее никогда не угадаешь. Значение каждого обстоятельства зависит от его взаимосвязи с другими уликами.

– Может, и так, – буркнул капитан и продолжил курить, пока мы не достигли мыса Блэкуол.

Вдруг он вскочил на ноги.

– У нашей пристани какой-то траулер. Какого черта он тут торчит?

Всмотревшись в небольшой пароходик, он продолжал:

– Похоже, они что-то сгружают. Дайте-ка мне бинокль, Полтон. Черт, да это труп! Какого дьявола они выгружают его на нашей пристани? Должно быть, они знали, что вы приедете, доктор.

Когда наш катер причалил, капитан быстро соскочил на помост и подошел к людям, сгрудившимся вокруг тела.

– Зачем вы его сюда приволокли?

Шкипер траулера, руководивший выгрузкой, стал объяснять:

– Это ваш человек, сэр. Когда мы проходили мимо Южной отмели, то увидели там тело, лежавшее рядом с бакеном. Причалили и взяли утопленника на борт. Опознать не смогли, поэтому я пошарил у него по карманам и нашел вот это письмо.

Он вручил капитану Грампасу официальный конверт с адресом: «Мистеру Д. Брауну, ферма мистера Солли, Рекалвер, графство Кент».

– Да это тот самый парень, о котором мы только что говорили, доктор! – вскричал Грампас. – Вот совпадение. Но что нам делать с телом?

– Надо сообщить следователю, – посоветовал Торндайк. – Вы все карманы обыскали? – спросил он, поворачиваясь к шкиперу.

– Нет, сэр, – ответил тот. – Я нашел письмо в первом же кармане, а по остальным шарить не стал. Что-нибудь еще, сэр?

– Нет, только ваше имя и адрес для следователя.

Сообщив требуемое и выразив надежду, что следователь его не замотает, шкипер вернулся на судно и взял курс на Биллингсгейт.

– Может, вы осмотрите тело, пока Полтон показывает нам свою игрушку, – предложил капитан Грампас Торндайку.

– Без разрешения следователя я не имею права что-либо предпринимать, но ради вашего спокойствия мы с Джервисом можем провести предварительный осмотр.

– Премного благодарен. Хотелось бы знать, как бедняга встретил свою смерть.

Тело перенесли в сарай, и когда Полтон ушел, захватив с собой черный чемоданчик со своей уникальной моделью, мы приступили к осмотру.

Труп, облаченный в некое подобие морской формы, принадлежал невысокому пожилому мужчине. Погиб он, видимо, два-три дня назад, и его тело в отличие от большинства морских утопленников не было изъедено рыбами и крабами. Кости были целы, на теле отсутствовали раны и значительные повреждения, и только на затылке была разодрана кожа.

– Общий вид тела свидетельствует о том, что он утонул, хотя утверждать можно будет только после вскрытия, – заключил Торндайк, оценив все внешние признаки.

– А рану на затылке вы в расчет не принимаете? – спросил я.

– Как причину смерти? Нет. Она явно была нанесена при жизни, но удар был косым, и пострадала только кожа. Однако эта рана весьма важна по другим соображениям.

– Каким же?

Торндайк достал из кармана небольшой футляр и вытащил оттуда пинцет.

– Обратимся к обстоятельствам. Человек отплыл на маяк, но туда так и не добрался. Возникает вопрос, где он мог потеряться?

Наклонившись над трупом, Торндайк пинцетом отвел волосы вокруг раны.

– Посмотрите на белые частицы в волосах и внутри раны, Джервис. Они кое о чем нам говорят.

Я внимательно рассмотрел в лупу известковые крупинки.

– Похоже на кусочки раковин и трубочек какого-то морского червя.

– Да, это панцири морских желудей и окаменевшие трубочки известковых червей. Отсюда можно сделать очень важное заключение. Очевидно, рана была нанесена предметом, обросшим морскими желудями и известковыми червями, то есть периодически погружающимся в воду. Что же это за объект и как погибший мог удариться об него головой?

– Это мог быть нос корабля, под который попала его лодка, – предположил я.

– Не думаю, что на носу корабля можно найти известковых червей. Сочетание этих двух организмов скорее встречается на стационарных объектах, таких, как сваи или бакены. Однако я не представляю, как можно удариться головой о бакен, а буи имеют гладкую поверхность и вряд ли могут причинить такую рану. Кстати, надо проверить его карманы, хотя вряд ли причиной смерти послужило ограбление.

– Конечно, – согласился я, вынимая из кармана умершего часы. – Вот у него имелся неплохой серебряный брегет, который остановился в 12 часов 13 минут.

– Это может быть важно, – проронил Торндайк, делая заметку. – Но давайте проверим все карманы, а то, что найдем, положим обратно.

Первым осмотрели левый нижний карман бушлата; вероятно, именно его обыскал шкипер, поскольку мы обнаружили там два письма с эмблемой правления маячно-лодочной корпорации. Вернув их на место, не читая, перешли к правому карману. Его содержимое было вполне ожидаемым: вересковая трубка, кротовый кисет и несколько спичек без коробка.

– Довольно опасная привычка носить спички насыпью, да еще вместе с трубкой, – заметил я.

– Особенно такие легковоспламеняющиеся, как эти. Обратите внимание, что под головкой из красного фосфора находится сера. Они загораются от малейшего трения и трудно гасятся, что объясняет их популярность среди моряков, которые раскуривают трубки в любую непогоду.

Подняв трубку, Торндайк стал задумчиво рассматривать ее, вертя в руке и заглядывая в табачную камеру. Потом быстро перевел взгляд на лицо мертвеца и, взяв пинцет, отогнул ему губы, чтобы увидеть рот.

– Давайте посмотрим, какой табак он курил.

Я открыл мокрый кисет и показал ему темный мелкий табак.

– Похоже на махорку.

– Да, это махорка. А теперь посмотрим, что там в трубке. Она выкурена только наполовину.

Достав карманным ножом немного недокуренного табака, мы стали внимательно его изучать на листе бумаги. Это была явно не махорка: табак был черным и похожим на стружку.

– Плиточный табак, – вынес я свой вердикт, и Торндайк тотчас же со мной согласился.

В других карманах не нашлось ничего интересного, кроме складного ножа, который Торндайк открыл и скрупулезно изучил. Он был из недорогих и вряд ли мог послужить поводом для ограбления.

– А на этом ремне не висят ножны? – спросил Торндайк, указывая на узкий кожаный пояс.

Отогнув полу бушлата, я посмотрел на брюки.

– Ножны есть, но без ножа. Должно быть, он выпал.

– Довольно странно. Матросский нож, как правило, подвержен сильной тряске. Он ведь предназначен для работы со снастями на реях, так чтобы матрос мог вынуть его из ножен одной рукой, другой держась за мачту. Такой нож безопасен в носке, поэтому в ножны входит все лезвие и половина рукоятки. У нашего утопленника был с собой складной нож, который отвечает всем требованиям к обычному ножу. Значит, можно предположить, что матросский нож он носил в качестве оружия для защиты. Остальное может показать только вскрытие. А вот и наш капитан.

Войдя в сарай, капитан Грампас сочувственно взглянул на труп.

– Нашли что-нибудь, проясняющее его исчезновение, доктор? – поинтересовался он.

– В этом деле есть пара любопытных деталей, но, как ни странно, единственно важным свидетельством можно считать лишь те слова офицера, над которыми вы так потешались, – ответил Торндайк.

– Да не может быть! – воскликнул капитан.

– Именно так. Офицер береговой охраны указал, что, отплывая, погибший набил трубку табаком из кисета. Но в его кисете махорка, а в трубке, которая у него в кармане, плиточный табак.

– А в других карманах нет плиточного табака?

– Ни кусочка. Но вполне возможно, что он имел какие-то остатки и набил ими трубку. Однако на его складном ноже нет никаких следов, а вы ведь знаете, как пачкает лезвие черный плиточный табак. Матросского ножа в ножнах нет, да и вряд ли он им кромсал табак, имея под рукой карманный нож.

– А вы уверены, что у него не было второй трубки?

– При нем была только одна, да к тому же чужая.

– Чужая? – удивился капитан. – А почему вы так решили?

Встав у огромного клетчатого буя, он изумленно уставился на Торндайка.

– По тому, как выглядит мундштук. На нем глубокие отметины от зубов, по сути, он прокушен насквозь. Человек, грызущий свою трубку, обычно обладает определенными физическими качествами и прежде всего хорошими зубами. Но погибший был практически беззубым.

Немного подумав, капитан произнес:

– Не вижу, какое это имеет значение.

– Разве? А меня наводит на кое-какие мысли. Вот человек, который в последний раз набивал трубку табаком определенного сорта. Когда его находят мертвым, в трубке совершенно другой табак. Откуда он взялся? Есть только одно объяснение: погибший с кем-то встречался.

– Похоже на правду.

– Далее, его поясной нож потерян. Возможно, это ничего не значит, но все же следует иметь данный факт в виду. Есть еще одно любопытное обстоятельство: на затылке у него рана от удара о какой-то предмет, покрытый морскими желудями и известковыми червями. В открытом море нет ни свай, ни платформ. Возникает вопрос: обо что он мог удариться?

– Ну, это проще простого. Тело ведь три дня трепало приливом…

– Речь идет не о трупе. Рана была получена еще при жизни.

– Вот черт! Ну, лодка могла наткнуться в тумане на бакен, и он ударился об него головой, хотя, честно говоря, такое объяснение весьма хромает. Но ничего другого я предложить не могу.

С минуту он хмуро смотрел на свои ботинки, потом обратился к Торндайку:

– У меня идея. Дело это, видно, непростое. Так что я сегодня же поплыву на маяк и постараюсь разобраться на месте. Как вы смотрите на то, чтобы поехать со мной в качестве консультантов? Отправляемся в одиннадцать, на маяке будем около трех, так что к вечеру вы сможете вернуться в город. Что скажете?

– Почему бы и нет, – с готовностью согласился я, предвкушая возможность проплыть по живописным местам в чудесный летний день.

– Отлично, мы тоже с вами, – поддержал меня Торндайк. – Джервис жаждет совершить морское путешествие, да и я не прочь размяться.

– Но это чисто техническая поездка, – уточнил капитан.

– Ничего подобного, – возразил Торндайк. – Это приятный морской вояж в вашем несравненном обществе.

– Да я вовсе не это имел в виду, – проворчал капитан. – Но если собираетесь остаться, пошлите человека за вещами, а мы завтра вечером отвезем вас обратно.

– Не будем беспокоить Полтона, – решил мой коллега. – Мы поедем на поезде из Блэкуола и заберем свои вещи сами. В одиннадцать, вы сказали?

– Около того. Если опоздаете, не страшно.

Лондонский транспорт достиг прямо-таки пугающего совершенства. Пыхтящий поезд и позвякивающая двухколесная «гондола» помогли нам пересечь город с такой скоростью, что около одиннадцати часов мы уже стояли на пристани с общим саквояжем и зеленым чемоданчиком Торндайка. У причала стоял катер, с подъемника которого свешивался полосатый цилиндрический буй. На сходнях возвышался капитан Грампас, его добродушная красная физиономия сияла от удовольствия. Буй осторожно уложили на носу, подъемник подтянули к мачте, ванты закрепили на винтовых талрепах, и катер, издав четыре ликующих гудка, развернулся, направив острый нос навстречу приливной волне.

Следующие четыре часа мы шли по Темзе, которая становилась все шире, и перед нами разворачивалась красочная панорама речных берегов. После Вулвичского плеса дым и запахи промышленных пригородов сменились свежими ароматами сельской природы. Серое нагромождение фабрик осталось позади, уступив место зелеными лугам и долинам с пятнышками пасущихся овец. У лесистых берегов стояли почтенные учебные суда, напоминая о временах дуба и пеньки, когда высокие трехпалубные парусники, красивые и величественные, как башни из слоновой кости, еще не сдались под натиском унылых серых посудин под военно-морским флагом, опустошающих карманы британских налогоплательщиков; о временах, когда моряки были морепроходцами, а не морскими механиками.

Упорно сопротивляясь приливу, катер пробирался между бесчисленными плавательными средствами: там были баржи, каботажные парусные суда, шхуны и бриги, неуклюжие грузовые пароходы с голубыми трубами, шаткие барки с крутящимися ветряками, гигантские лайнеры, которые, казалось, чуть сплющились под собственной тяжестью. За кормой проплывали Эрит и Перфлит, Гринхит и Грайс. Трубы Нортфлита, нагромождение крыш Грейвсенда, якорные стоянки и пушки морских батарей – все осталось позади, и вскоре перед нами засветилась голубизной необъятная ширь моря.

Около половины двенадцатого нас подхватил отлив, что, судя по быстрой смене пейзажей и свежему ветерку, существенно увеличило нашу скорость передвижения.

Но на море и в небесах царило летнее спокойствие. В нежной голубизне парили кудрявые облака, суда дрейфовали с повисшими парусами, большой полосатый буй с колоколом дремал на солнце над своим неподвижным отражением в воде. Набежавшая волна от нашего катера заставила его чуть качнуться и звякнуть, после чего он опять погрузился в сон.

Вскоре впереди показался вытянутый силуэт маяка на винтовых сваях, пламенеющий в лучах послеполуденного солнца. Подплыв ближе, мы различили слово «Гедлер», написанное огромными белыми буквами, и двоих мужчин на галерее, которые разглядывали нас в подзорную трубу.

– Вы туда надолго, сэр? – спросил у капитана Грампаса шкипер. – Нам ведь надо еще установить буй и забрать с северо-восточной мели старый.

– Тогда лучше оставьте нас на маяке, а когда закончите с буями, заберете на обратном пути. Я не знаю, сколько времени мы там пробудем.

Судно подошло к маяку, с него спустили шлюпку, и пара крепких матросских рук доставила нас на место.

– Сейчас замажете свои городские костюмчики, – заметил капитан, сам одетый с иголочки. – Всю грязь оботрете боками.

Мы посмотрели на металлические конструкции. Отлив обнажил сваи и лестницу, облепленные водорослями, морскими желудями и трубочками известковых червей. Однако мы были не столь неуклюжи, как думал капитан, и без труда последовали за ним вверх по скользкой лестнице. Торндайк крепко прижимал к себе зеленый чемоданчик, с которым не желал расставаться ни на минуту.

– Мы с этими джентльменами прибыли сюда в связи с гибелью смотрителя Джеймса Брауна, – объявил капитан, когда мы добрались до галереи. – Кто из вас Джефрис?

– Я, сэр, – ответил высокий плотный мужчина с квадратной челюстью и нависшими бровями. Левая рука у него была перевязана.

– Что приключилось с вашей рукой? – спросил капитан.

– Порезался, когда чистил картошку. Так, пустяки, сэр.

– Вот что, Джефрис. Тело Брауна нашли на берегу, и я бы хотел задать вам несколько вопросов. Будете выступать в качестве свидетеля, так что рассказывайте все, что знаете.

Мы вошли в комнату и расположились за столом. Капитан раскрыл массивную записную книжку, а Торндайк пытливым взглядом окинул комнату, словно делая мысленную опись всего, что там находилось. Рассказ Джефриса не добавил ничего нового. Он видел, как к маяку приближалась лодка с сидящим в ней мужчиной. Потом опустился туман, и лодка исчезла из виду. Он включил туманный гонг и стал наблюдать за морем, но она больше не появилась. Это все, что он знал. По его предположению, лодка прошла мимо маяка и была отнесена в море отливом, который как раз набирал силу.

– В котором часу вы последний раз видели лодку? – спросил Торндайк.

– Около половины восьмого.

– Кто там сидел? – задал вопрос капитан.

– Не знаю, сэр. Он греб спиной ко мне.

– У него с собой имелись сумка или сундучок? – продолжал допытываться Торндайк.

– Да, сундучок был. Маленький такой, зеленый и с веревочными ручками.

– Перевязанный веревкой?

– Да, один раз, чтобы не открывалась крышка.

– Где он лежал?

– На корме, сэр.

– Как далеко находилась лодка, когда вы видели ее в последний раз?

– В полумиле от маяка.

– В полумиле? – воскликнул капитан. – Как же, черт побери, вы могли разглядеть какой-то там сундучок?

Смотритель покраснел и подозрительно покосился на Торндайка.

– У меня была подзорная труба, сэр, – хмуро пояснил он.

– Понятно. Достаточно, Джефрис. Вам придется прийти на допрос. Скажите Смиту, что я хочу с ним поговорить.

Мы с Торндайком подвинули стулья к окну, выходившему на море. Но не море и проплывающие суда привлекли внимание моего коллеги. На стене рядом с окном висела вырезанная из дерева полка с трубками. Торндайк увидел ее, когда мы входили в комнату, и временами с интересом рассматривал.

– Похоже, вы все тут заядлые курильщики, – заметил он, обращаясь к смотрителю Смиту, когда капитан закончил инструктировать сменщика.

– Да, сэр, что скрывать, любим побаловаться табачком. Живем затворниками, а табак здесь дешево обходится.

– Почему?

– Да нам его подвозят. Когда мимо идут какие-нибудь иностранцы, особенно голландцы, они подбрасывают нам плитку-другую. Мы же не на берегу, значит, пошлину платить не надо.

– Значит, в табачные лавки вы не ходите? И рассыпной табак не покупаете?

– Нет, сэр. Он плохо хранится. У нас здесь все твердое – и сухари, и табак.

– Я вижу, тут, как полагается, полка для трубок.

– Да, это я смастерил ее в свободное время. Чтобы трубки везде не валялись, да и на кубрик было похоже.

– Кто-то, видно, не слишком часто курит, – заметил Торндайк, указывая на одну из трубок, покрытую зеленой плесенью.

– Да, это трубка Парсонса, моего приятеля. Должно быть, он забыл ее, когда уезжал месяц назад. Здесь сыро, и трубки быстро плесневеют.

– А как скоро трубка покрывается плесенью, если ее не трогать?

– Зависит от погоды. Когда тепло и сыро, то через неделю. Вот трубка Барнета, того парня, что сломал ногу – на ней уже появились пятна, а ведь и трех дней не прошло, как он смотался отсюда.

– А другие трубки тоже ваши?

– Нет, сэр. Моя только одна. Там с краю трубка Джефриса, и та, что посередине, тоже, видно, его, только я ее раньше не видел.

– Вы прямо спец по трубкам, – заметил вошедший в комнату капитан. – Похоже, вы этим вопросом занимались всерьез.

– Всерьез я занимался только человеческой личностью, – объяснил Торндайк, когда смотритель ушел, – а также предметами, которые несут ее отпечаток. Трубка – это нечто очень личное. Посмотрите на полку. У каждой трубки свои особенности, которые в какой-то мере отражают привычки ее владельца. Возьмем, к примеру, трубку Джефриса, ту, которая с края. Мундштук у нее почти прокушен насквозь, табачная камера исцарапана и изрезана, а ее края разбиты и имеют сколы. Все это говорит о грубой силе и небрежном обращении. Он жует мундштук, когда курит, кое-как чистит трубку и слишком сильно ею стучит, когда выколачивает золу. И этот человек точно соответствует своей трубке: сильный, с квадратной челюстью и довольно буйного нрава.

– Да, Джефрис крепкий орешек, – согласился капитан.

– А вот трубка Смита. Табачная камера полна золы, края ее обгорели. Ее владелец любит поговорить и часто вынимает трубку изо рта, а потом раскуривает заново. Но меня прежде всего интересует та, которая посередине.

– Смит ведь сказал, что она тоже принадлежит Джефрису? – уточнил я.

– Да, но, должно быть, ошибся. Прежде всего на мундштуке нет отметин от зубов, хотя трубка старая и ничуть не похожа на трубку Джефриса. Края чаши не повреждены, значит, с ней обращались с осторожностью. Серебряный поясок совсем почернел, а поясок на трубке Джефриса блестит, как новенький.

– Я даже не заметил, что там есть поясок, – вставил капитан. – А почему он так почернел?

Взяв трубку с полки, Торндайк внимательно к ней присмотрелся.

– Налет сульфида серебра. Видимо, в кармане имелась какая-то сера.

– Ясно, – произнес капитан и, подавив зевок, стал следить из окна за приближающимся судном. – В ней полно табака. И какова мораль сей басни?

Торндайк внимательно посмотрел на мундштук:

– Мораль сей басни такова: прежде чем набить трубку, надо ее прочистить.

И он указал на мундштук, отверстие которого было забито какой-то трухой.

– Весьма полезный совет, – сказал капитан, поднимаясь и снова зевая. – Если не возражаете, я на минутку отлучусь и посмотрю, что там за судно. Похоже, оно направляется сюда.

Взяв подзорную трубу, он вышел на галерею.

Когда капитан ушел, Торндайк раскрыл складной нож и выгреб табак из трубки к себе на ладонь.

– Да это же махорка! – воскликнул я.

– Да, – подтвердил Торндайк, возвращая табак в трубку. – Такого вы не ожидали?

– Я об этом не думал. Меня больше занимал серебряный ободок.

– Да, тоже интересно, но давайте сначала посмотрим, чем забит мундштук.

Достав из зеленого чемоданчика препаровальную иглу, Торндайк извлек из отверстия небольшой комочек. Поместив его на предметное стекло, добавил каплю глицерина и закрыл другим стеклом.

– Положите трубку обратно на полку, – попросил он меня, помещая стекло под микроскоп.

Через некоторое время Торндайк встал из-за стола и махнул рукой в сторону микроскопа:

– Посмотрите сами, Джервис.

Прильнув к окуляру и двигая предметное стекло, я стал определять состав мягкого комочка. Там присутствовал вездесущий хлопок, несколько шерстяных волокон, но самым интересным объектом были два-три крохотных волоска зигзагообразной формы, расширяющиеся на концах, подобно веслу.

– Здесь шерсть какого-то небольшого животного, но не мыши или крысы и вообще не грызуна, а какого-то насекомоядного. Да! Конечно же! Это шерсть крота.

Потрясенный своим открытием, я молча смотрел на своего коллегу.

– Да, ее ни с чем не спутаешь, что дает ключ к разгадке, – произнес он.

– Вы считаете, это трубка утопленника?

– Слишком многое на нее указывает. Рассмотрим все факты в их последовательности. На трубке нет следов плесени, значит, она находилась здесь совсем недолго и может принадлежать Барнету, Смиту, Джефрису или Брауну. Трубка старая, но следы от зубов отсутствуют. Следовательно, ее курил беззубый человек. Но у Барнета, Смита и Джефриса зубы на месте, и мундштуки их трубок изгрызены, в то время как у Брауна зубов нет. Серебряный ободок имеет налет сульфида серы, а Браун вместе с трубкой носил в кармане серные спички без коробка. В канале трубки мы находим волоски крота, а у Брауна кисет был из кротовой кожи и носил он его в том же кармане, что и трубку. И наконец, у Брауна в кармане оказалась чужая трубка, которая по всем признакам принадлежит Джефрису, с табаком, который не курит Браун, поскольку в его кисете он совсем другого сорта. Если добавить к этим фактам другие, которыми мы располагаем, вывод очевиден.

– Какие другие?

– Во-первых, погибший сильно ударился головой о некий предмет, периодически находящийся под водой и обросший морскими желудями и известковыми червями. Опоры этого маяка полностью отвечают этому описанию, а ничего похожего поблизости нет. Бакены же слишком велики, чтобы причинить подобную рану. Далее, матросский нож погибшего потерян, а у Джефриса на руке ножевая рана. Согласитесь, что улик достаточно.

В этот момент в комнату ворвался капитан с подзорной трубой в руках.

– Наш катер тянет на буксире какую-то лодку, – сообщил он. – Похоже, это та, что пропала, так что мы сейчас узнаем что-нибудь новенькое. Собирайте свои пожитки и готовьтесь к посадке.

Мы уложили микроскоп в зеленый чемоданчик и вышли на галерею, где смотрители наблюдали за приближающимся катером: Смит с нескрываемым интересом, а побледневший Джефрис с явным беспокойством и суетливостью. Когда катер остановился у маяка, с него спустили шлюпку, и вскоре помощник капитана уже поднимался по лестнице.

– Это пропавшая лодка? – крикнул ему Грампас.

– Да, сэр, – подтвердил помощник капитана, ступая на площадку и вытирая руки о тыльную часть брюк. – Она лежала в восточной части отмели. Тут дело нечисто, сэр.

– Пахнет преступлением?

– Точно, сэр. Затычка была вынута и лежала на дне; и еще между бухтами фалиня мы нашли матросский нож – он воткнулся в кильсон, причем глубоко. Как будто упал с большой высоты.

– Странно, – проговорил капитан. – Ну, затычка могла выскочить случайно.

– Нет, сэр. Чтобы поднять нижние доски, надо сдвинуть балласт. К тому же, сэр, моряк никогда не допустит, чтобы его лодку затопило. Если что, он вставит затычку и вычерпает воду.

– Верно, – согласился капитан Грампас. – Нож очень подозрительный. Но откуда он мог свалиться, в открытом-то море? Ножи ведь не падают с небес – к счастью. Что скажете, доктор?

– Скажу, что найден нож Брауна, и он упал с этой вот площадки.

Джефрис быстро оглянулся, весь красный от возмущения.

– Что же получается? Я ведь сказал вам, что лодка сюда не приплывала.

– Да, вы это утверждали, – согласился Торндайк. – Но объясните тот факт, что в кармане погибшего была найдена ваша трубка, а его трубка в настоящий момент находится на полке у вас в комнате?

С лица Джефриса сошла краска.

– Не знаю, о чем вы тут толкуете, – чуть запнувшись, произнес он.

– Сейчас я вам объясню. Я буду рассказывать, что произошло, а вы мне скажете, прав я или нет. Браун благополучно причалил к маяку и вместе с сундучком прошел в комнату. Набив трубку, он попытался ее раскурить, но она засорилась и не тянула. Тогда вы одолжили ему свою и даже набили ее табаком. Вскоре после этого оба вышли на площадку, и между вами вспыхнула ссора. Браун, защищаясь своим ножом, выпустил его из рук, и он упал в лодку. Потом вы столкнули противника с площадки, и тот свалился в воду, ударившись головой об одну из опор. Тогда вытащили затычку и отвязали лодку, чтобы ее унесло в море и она затонула. Сундучок тоже бросили в воду. Все это случилось приблизительно в двенадцать десять. Я прав?

Джефрис с изумлением воззрился на Торндайка, но не произнес ни слова.

– Так я прав? – повторил Торндайк.

– Разрази меня гром! – пробормотал Джефрис. – Вы что, здесь были? Говорите так, будто видели все своими глазами. Похоже, все и без меня знаете. В одном только вы не правы. Не было у нас никакой ссоры. Этот парень, Браун, почему-то сразу невзлюбил меня и не захотел здесь оставаться. Он решил слинять и вернуться на берег, а я стал его удерживать. Тогда он кинулся на меня с ножом, который я выбил у него из рук. Он потерял равновесие и свалился вниз.

– А вы не делали попыток спасти Брауна? – поинтересовался капитан.

– Как я мог, когда начинался отлив, а я один на маяке? Меня бы просто утащило в море.

– А как насчет лодки, Джефрис? Зачем вы ее потопили?

– Да я просто испугался и решил от нее избавиться, чтобы меня не заподозрили. Но я его нарочно не толкал. Это был несчастный случай, сэр, клянусь вам!

– Что ж, вполне логичное объяснение, – подытожил капитан. – Что скажете, доктор?

– В высшей степени логичное. Что касается того, насколько оно правдиво, то это уже не нам решать.

– Согласен. Но я все же вынужден передать вас полиции, Джефрис. Вы поняли меня?

– Да, сэр, я понял.

– Странное все-таки это происшествие, что случилось на маяке, – заявил капитан Грампас, когда мы полгода спустя сидели вечером за столом. – Этот Джефрис дешево отделался – всего полтора года дали.

– Да, дело загадочное, – согласился Торндайк. – За этим «несчастным случаем» явно что-то стоит. Вероятно, они оба знали друг друга раньше.

– И я так думаю. Но для меня самое загадочное – ваше умение разложить все по полочкам. С тех пор я испытываю глубокое уважение к вересковым трубкам. Да, дело заметное. То, как вы заставили трубку рассказать нам историю убийства, для меня подобно волшебству.

– Да, – вмешался я. – Трубки умеют говорить, и не только они. Помните немецкую сказку о поющей кости? Крестьянин нашел кость убитого человека и сделал из нее дудочку. Но когда он попытался на ней играть, дудочка вдруг запела сама:

Мой брат меня жизни лишил

И косточки мои похоронил

Под зыбучими песками,

Под тяжелыми камнями.

– Замечательная сказка, – заключил Торндайк. – И с большим смыслом. Вещи, окружающие нас, могут многое рассказать о себе, но только если мы захотим к ним прислушаться.

Часть IV

Роман мошенника

Глава 1

Незваный гость

Долгие летние сумерки уже сменялись ночной темнотой, когда на сельской дороге появился одинокий велосипедист в вечернем костюме, кое-как прикрытом плащом. Время от времени его обгоняли экипажи, автомобили и закрытые кебы из соседнего городка, в которых сидели нарядно одетые люди. Все они ехали в одном направлении – в большой особняк на краю обширного поместья, однако обстоятельства собственного визита заставляли велосипедиста все медленнее крутить педали.

В этот вечер Уиллоудейл – так назывался этот особняк – временно переживал свою былую славу. Он пустовал уже несколько месяцев, о чем свидетельствовала доска объявлений у домика привратника. Однако в этот вечер голые стены его комнат были украшены флагами и драпировками, полы натерты или покрыты коврами, повсюду звучала музыка и раздавались веселые голоса. Здесь давали бал молодые девицы Рейнсфорда, и главной среди них была мисс Хэллиуэлл, владелица Уиллоудейла.

Это было большое событие. Особняк был роскошен, девицы многочисленны, а их кошельки весьма увесисты. Гости были людьми из общества, и среди них присутствовала сама миссис Чатер, что придавало событию особый шик, поскольку прекрасная американка считалась главной светской львицей сезона. Ее состояние исчислялось суммой, недоступной для британской арифметики, а ее бриллианты были гордостью хозяек бала, одновременно уязвляя их самолюбие.

Несмотря на все соблазны, велосипедист ехал с некоторой неохотой, а когда показались ворота поместья, слез с велосипеда и остановился в нерешительности. Предстояла весьма рискованная операция, и, хотя он был неробкого десятка, его одолевали сомнения.

Дело в том, что приглашения не было. Зачем тогда он здесь? И как рассчитывает попасть на это светское сборище? Ответ на эти вопросы был несколько болезненным.

Огастес Бейли зарабатывал на жизнь своим умом. Это банальное выражение не имеет особого смысла. Разве не все мы живем своим умом, если таковой имеется? И разве обычному жулику требуется какой-то своеобразный ум? Тем не менее Огастес Бейли жил за счет своего ума и изворотливости, хотя большого дохода они ему не приносили.

Сегодняшнюю авантюру он задумал, когда случайно подслушал разговор за соседним столом и ловко накрыл забытое приглашение картонкой меню. Огастес решил принять приглашение, которого не получал. Оно было написано на имя Джефри Харрингтона-Бейли, и сейчас его пугала перспектива разоблачения. Заметят или нет? Огастес полагался на большое количество гостей и неопытность хозяек бала. Визитные карточки предъявлять не требовалось, однако каждого пришедшего громко представляли гостям. Но, возможно, все обойдется, и он сумеет проскочить незаметно.

Огастес медленно пошел к воротам. Неуверенность его росла. К теперешней нервозности примешивались не совсем приятные воспоминания. Когда-то он служил в пехотном полку – правда, недолго, поскольку его «таланты» пришлись не по душе собратьям-офицерам – и один раз попытался пробраться без приглашения в столь же блестящее собрание. Теперь, будучи рядовым вором, он снова намеревается проскользнуть под чужим именем, рискуя, что его опять с позором выставят вон.

Пока он стоял в нерешительности, на дороге послышался топот копыт и яростный гудок автомобиля. У ворот показались тусклые огоньки экипажа, утонувшие в ярком свете неоновых фар. Вышедший из сторожки привратник открыл ворота, и мистер Бейли, собравшись с духом, решительно покатил по подъездной дороге.

На полпути мимо него со свистом промчался автомобиль – большой «Нейпир» с компанией молодых людей, которых было так много, что им пришлось сидеть на спинках сидений и чужих коленях. Бейли немедленно сообразил, что судьба дает ему шанс, и сильнее закрутил педалями. Оставив велосипед в пустом каретном сарае, он поспешил в гардероб. Молодые люди были уже там и радостно бросали на стойку снятые плащи и шинели. Бейли последовал их примеру, торопясь слиться с этой компанией, и совершенно не заметил, что гардеробщик положил его шляпу над чужим плащом и дал ему не тот номерок.

– Майор Пэдбери, капитан Бейкер-Джонс, капитан Спаркер, мистер Уотсон, мистер Голдсмит, мистер Смарт, мистер Харрингтон-Бейли!

Войдя с важным видом в зал в компании офицеров, Огастес почувствовал, как душа его уходит в пятки – хозяйки бала оглядывали всех входящих мужчин с нескрываемым интересом. К счастью, лакей уже громко объявлял следующих гостей.

– Миссис Чатер, полковник Грампьер!

Взоры присутствующих немедленно обратились на вновь прибывших, и Огастес, поклонившись, поспешил затеряться в толпе. Все сошло благополучно – маленькая хитрость удалась. Он скромно удалился в самую дальнюю часть зала, стараясь спрятаться за спинами гостей. В конце концов, хозяйки о нем забудут, если они вообще заметили его персону, и тогда можно будет подумать о деле. Огастес все еще нервничал и ждал подходящего момента, чтобы выпить, не нарушая приличий. Выглянув из-за спин толпившихся гостей, он увидел, как миссис Чатер обменивается рукопожатием с главной хозяйкой бала, и в изумлении застыл.

Огастес узнал ее с первого взгляда. У него была хорошая память на лица, а миссис Чатер было не так-то легко забыть. Он вспомнил миловидную американскую девушку, с которой танцевал на полковом балу много лет назад, когда был младшим офицером и еще не попал в ту историю с краплеными картами, которая положила конец его военной карьере. Они сразу же понравились друг другу – хорошенькая юная американка и блестящий молодой военный. Весь вечер танцевали вместе, сидели вдвоем и мололи всяческую мистическую чушь, которую по неопытности принимали за философию. С тех пор они не встречались. Она промелькнула в его жизни лишь раз, и вскоре ее имя забылось. И вот теперь эта женщина здесь, все еще привлекательная, да к тому же с положением. И какие на ней бриллианты! А он всего лишь мелкий жулик, рыскающий в толпе, чтобы незаметно прикарманить кулон или расстегнувшуюся брошку.

Возможно, она тоже его узнает. Почему бы и нет? Он же ее сразу узнал. Но сейчас это совсем ни к чему. Мистер Бейли выскользнул на лужайку, чтобы размяться и покурить. Там уже прогуливался пожилой джентльмен, задумчиво поглядывая на ярко освещенные окна. Когда они поравнялись во второй раз, незнакомец остановился и произнес:

– В такую ночь лучше места не придумаешь. Внутри уже становится жарко. Но вам, вероятно, захочется потанцевать.

– Раньше я был неплохим танцором, – ответил Бейли и, увидев, с какой завистью мужчина поглядывает на его сигарету, протянул ему портсигар.

– Спасибо вам огромное! – воскликнул незнакомец, с жадностью хватая сигарету. – Господи, ну прямо добрый самаритянин. Я оставил свой портсигар в плаще, но постеснялся у вас просить, хотя просто умираю без табака.

С наслаждением затянувшись, он выпустил облачко дыма.

– Девчонки здорово постарались. Разве скажешь, что этот дом столько времени простоял пустым?

– Я только что приехал и не успел его осмотреть, – сообщил Бейли.

– Можем побродить там внутри, когда покурим, и освежиться тоже не помешает, – предложил общительный джентльмен. – Вы тут многих знаете?

– Ни единой души. Хозяйки меня никому не представили.

– Ну, это легко поправимо. Моя дочь как раз одна из хозяек бала. А мое имя Гринби. Когда мы пропустим по рюмочке, я попрошу ее найти вам партнершу – если вы захотите чуточку развлечься.

– Да, я бы не прочь потанцевать, хотя время мое ушло. Но мы еще повоюем.

– Не сомневаюсь, – весело согласился Гринби. – Мужчине столько лет, на сколько он себя чувствует. Пойдемте, промочим горло, а потом отыщем мою малышку.

Выбросив окурки, мужчины отправились в буфет. Шампанское оказалось довольно слабым, но эта проблема легко решалась за счет количества. Следуя этой стратегии и подкрепившись несколькими сандвичами, мистер Бейли, который в последнее время сильно недоедал, почувствовал себя значительно лучше. Мисс Гринби оказалась простодушной блондиночкой лет семнадцати, которая с детской важностью играла роль хозяйки, и вскоре Бейли уже кружился в танце с миловидной дамой около тридцати.

В нем вдруг проснулись давно забытые ощущения, и это удивило его самого. В последние годы он вел самое убогое и постыдное существование, занимаясь мелким мошенничеством и балансируя на грани серьезного криминала. Порой плутовал, оставаясь в рамках закона, а иногда, когда здорово прижимало, опускался до прямого воровства. Водил компанию с такими же сомнительными личностями, как он сам, жуликами и прохвостами, играл в карты, занимал, попрошайничал, воровал и всегда, выходя из дома, подозрительно косился на «мужчин в синих мундирах».

А вот сейчас он попал в уже полузабытую, но прежде столь знакомую обстановку. Празднично украшенные комнаты, музыка, блеск драгоценностей, шуршание дорогих платьев, порядочные джентльмены и прекрасные дамы; позорное прошлое куда-то ушло, дав ему шанс скрепить нить своей жизни, так гибельно оборвавшуюся много лет назад. В конце концов, он ведь принадлежит к их кругу. Все эти жалкие проходимцы, с которыми приходилось якшаться в последнее время, были всего лишь случайными попутчиками на его жизненной дороге.

Когда танец закончился, он с некоторым сожалением (которое было взаимным) передал свою даму какому-то молчаливому офицеру и уже подумывал в очередной раз наведаться в буфет, вдруг кто-то легонько прикоснулся к его плечу. Бейли быстро обернулся. Подобные прикосновения всегда его настораживали. Но вместо мужчины в штатском с характерным деревянным лицом он увидел даму. Это была миссис Чатер, несколько смущенная своей смелостью.

– Вы, вероятно, меня не узнали, – извиняющимся тоном начала она, но Огастес тут же с жаром перебил ее:

– Конечно же, узнал, хотя имени вашего не вспомню. Зато не могу забыть тот бал в Портсмуте, девушку, с которой танцевал. Я так мечтал встретить вас опять, и вот наконец это случилось.

– Как мило, что вы меня помните, – обрадовалась миссис Чатер. – Я часто вспоминала неповторимый вечер и наши чудесные разговоры. Вы были таким приятным молодым человеком. Интересно, что стало сейчас с вами. Как же давно все было!

– Да, много воды с тех пор утекло, но когда я смотрю на вас, мне кажется, это было в прошлом сезоне.

– Фи, какой вы стали неискренний! Тогда вы мне не льстили, впрочем, в этом не было необходимости.

В голосе ее звучал мягкий упрек, но хорошенькое личико вспыхнуло от удовольствия, а в последней фразе мелькнула тень сожаления.

– Я и сейчас далек от лести, – искренне возразил Огастес. – Я узнал вас, как только вы вошли в зал, и с радостью убедился, что время над вами не властно. Ко мне оно не столь благосклонно.

– Полноте. Да что такое седина для мужчины? Всего лишь знак отличия, как корона на лацкане или шитье на манжетах. Вы ведь, наверное, уже полковник.

– Нет, – быстро ответил Огастес, чуть покраснев. – Я давно ушел в отставку.

– Ах, какая жалость! Вы должны мне рассказать о себе – но только не сейчас. Следующий танец занят, и мой кавалер уже, наверное, ищет меня. А потом мы с вами посидим и поболтаем всласть. Но я забыла ваше имя, хотя всегда вас узнаю. Ваше имя, сэр?

– Роланд. Капитан Роланд. Ну, как, вспомнили?

Но миссис Чатер так и не вспомнила.

– Шестой танец вас устроит? – спросила она, открывая свою программку, и, получив утвердительный ответ, вписала его имя. – Танцевать мы не будем, просто посидим и поговорим по душам. Вы мне расскажете о себе все-все. Интересно, что теперь думаете о свободе воли и персональной ответственности. Я помню, в то время у вас были высокие идеалы. Надеюсь, они сохранились такими и сейчас, хотя у многих со временем поблекли. Вы так не считаете?

– Боюсь, вы правы, – мрачно признал Огастес. – Жизненные перипетии стирают позолоту с имбирных пряников, и они становятся слегка облезлыми. Как, впрочем, и мы сами.

– Ну, не будьте таким пессимистом. Это взгляд разочарованного идеалиста, а я уверена, что вы не терзаетесь обманутыми надеждами. Но мне нужно бежать. Соберитесь с мыслями и не забудьте о номере шесть в моей программке.

И она с улыбкой удалилась, блистая великолепием, затмевавшим самого царя Соломона. Дружеская беседа знаменитой американской вдовы с никому не известным гостем наверняка не останется без внимания, и в других обстоятельствах Бейли не преминул бы понежиться в лучах чужой славы. Но сейчас он не искал сомнительной известности, и тот же изворотливый инстинкт, который подсказал ему убрать с глаз долой мистера Харрингтона-Бейли, заменив его капитаном Роландом, сейчас советовал ему ретироваться. Ведь он пришел сюда с весьма определенной целью. Уже в который раз оставшись на мели, ему срочно нужны были средства к существованию. Однако все складывалось не слишком удачно. Возможностей поживиться не представлялось, или он их просто упускал. Как бы то ни было, но потайной карман, составляющий непременный атрибут его фрака, все еще был пуст. Похоже, хороший ужин и приятный вечер – вот все, что ему светит сегодня. Даже при самом безупречном поведении он остается незваным гостем, которого в любую минуту могут вышвырнуть как самозванца, а встреча с узнавшей его вдовой лишь повышает эту вероятность.

Бейли вышел на лужайку, окружавшую дом со всех четырех сторон. Там уже прогуливались другие гости, отдыхающие между танцами; струившийся из окон свет освещал их фигуры, между которыми мелькал излишне общительный мистер Гринби.

Поспешно удалившись с освещенной территории, Огастес набрел на узкую дорожку и пошел по ней к кустам, темневшим впереди. Он вышел к арке, увитой плющом и освещенной лишь парой тусклых фонарей, и, пройдя под ней, попал на тропинку, извивавшуюся среди деревьев и кустов; там было темно, и только редкие цветные фонарики, развешенные на ветках, чуть разгоняли мрак.

Здесь никого не было, к удивлению Огастеса; только потом он понял, что парочки, ищущие уединения, вполне могли воспользоваться многочисленными пустыми комнатами заброшенного дома.

Тропинка, шедшая чуть под откос, вывела его к длинной каменной лестнице, внизу которой стояла скамейка. Тропинка перед ней выпрямлялась, вокруг все густо заросло деревьями и кустами.

Опустившись на скамью, Бейли стал обдумывать, что скажет миссис Чатер. Скамейка была встроена в ствол вяза, который частично служил ей спинкой. Прислонившись к дереву, он достал серебряный портсигар и взял сигарету. Но она так и осталась незажженной. Бейли был слишком погружен в невеселые мысли о своей неудавшейся жизни. Окунувшись в атмосферу роскоши бала с толпой холеных мужчин и утонченных женщин, невольно подумал о своей жалкой квартирке в Бермондси, затерянной среди нищеты и запустения окраин с их бесчисленными фабриками, дымящими трубами и болотным запахом реки. Контраст был ужасающим. Да, путь мошенника не усыпан розами. Эти размышления были прерваны звуком шагов и голосами, и он поднялся, желая уйти. Ему вовсе не хотелось, чтобы его застали здесь в одиночестве. Но голоса звучали уже совсем рядом: видимо, гуляющие направлялись сюда. Положив сигарету обратно в портсигар, Бейли обошел скамейку, надеясь продолжить путь, но за вязом тропинка кончалась, упираясь в заросший кустарником склон. Пока он колебался, звук приближающихся шагов на лестнице и шуршание женского платья поставили его перед выбором: либо прятаться в кустах, либо выходить навстречу. Бейли выбрал первое и спрятался за деревом, ожидая, когда пара уйдет.

Но уходить они не собирались. Женщина села на скамейку, и знакомый голос произнес:

– Я немного посижу здесь, зуб у меня болит просто адски. А вас попрошу сходить в гардероб. Вот номерок, возьмите там мою бархатную сумочку. В ней пузырек с хлороформом и немного ваты.

– Но, миссис Чатер, вы не можете остаться в одиночестве, – запротестовал ее спутник.

– Мне сейчас вовсе не требуется чье-то общество. Все, что нужно, – это хлороформ. Будьте умницей, сходите и принесите его. Вот вам номерок.

Молодой офицер торопливо ушел. Бейли, проклинавший судьбу за столь нелепый пассаж, услышал, как он поднимается по лестнице. Потом все стихло, и только временами чуть скрипела скамья под постанывающей миссис Чатер. Однако молодой человек на удивление быстро справился с заданием, и спустя несколько минут Бейли услышал, как он торопливо сбегает по ступенькам.

– Как же я вам благодарна, – приветствовала его вдова. – Вы, должно быть, бежали быстрее ветра. Откройте эту пачку и идите. Мне нужно постараться укротить свой зуб.

– Но невозможно вас здесь оставить…

– Прекрасно сможете, – перебила его миссис Чатер. – Здесь же никого не будет – следующий танец вальс. Вас, вероятно, уже ждет партнерша.

– Ну, если вы и вправду хотите побыть в одиночестве…

– Конечно, хочу, мне сейчас не до кавалеров. Идите, идите, и благодарю вас за любезность.

Пробормотав что-то невнятное, молодой офицер неохотно удалился и стал медленно подниматься по лестнице. Потом наступила тишина, нарушаемая лишь шуршанием бумаги и скрипом извлекаемой пробки. Бейли, чуть дыша, повернулся лицом к дереву, за которым стоял, и стал упрекать себя последними словами. И зачем его сюда занесло? Как теперь ретироваться незаметно? Придется ждать, пока дама уйдет.

Вдруг из-за дерева показалась рука с открытой пачкой ваты. Она положила ее на скамейку и, чуть отщипнув, скатала малюсенький шарик. Пальцы этой руки были унизаны кольцами, на запястье блестел широкий браслет, преломляя свет фонарика, висевшего на ветке. Рука исчезла, и Бейли в задумчивости стал смотреть на вату. Вскоре рука появилась опять. На этот раз в ней был открытый флакончик, который она осторожно поставила на скамейку. И снова разноцветными искрами сверкнули драгоценности. У Бейли затряслись коленки, на лбу выступила холодная испарина.

Рука снова исчезла, и Бейли осторожно выглянул из-за дерева. Женщина откинулась на спинку скамьи, ее голова уперлась в дерево в нескольких дюймах от его лица. Прямо перед глазами сияли драгоценные камни тиары. Посмотрев через плечо, Бейли увидел роскошную подвеску, искрившуюся на мерно вздымавшейся груди. А руки даже в слабом свете одинокого фонаря сверкали и переливались всеми цветами ювелирной радуги.

В висках у Бейли застучала кровь, сердце чуть не выпрыгивало из груди. Лицо стало липким от пота, он стиснул зубы, чтобы унять дрожь. Его охватил смертельный ужас перед мыслью, которая лишала разума и воли.

Вокруг стояла такая тишина, что дыхание женщины и скрип ее корсета казались ошеломляюще громкими. Бейли затаил дыхание, казалось, он сейчас задохнется. Внезапно издалека донеслись волшебные звуки вальса. Начался новый танец. Далекая музыка лишь подчеркивала уединенность этого места. Бейли прислушался. Он жаждал сбросить это наваждение, которое неотвратимо толкало навстречу року.

Эта женщина притягивала его и одновременно внушала ужас. Он заставлял себя не смотреть на нее – все напрасно.

Наконец он решился и осторожно, трясущейся рукой схватил вату и бесшумно потянул ее к себе. Потом дрожащими пальцами обхватил флакон и тоже утащил в темноту. Через несколько секунд флакон возвратил на место, но уже полупустой. Наступила короткая пауза. Вдали проплывали размеренные каденции вальса, как бы попадая в такт дыханию женщины. Но здесь было тихо, как в могиле.

Бейли наклонился над скамейкой с куском ваты в руке.

Женщина сидела, откинувшись назад и сложив руки на коленях. Казалось, она дремала. Последовало быстрое движение, и на лице ее оказалась вата с хлороформом, а голова качнулась назад, к груди невидимого злоумышленника. Женщина ахнула и, вскинув руки, схватила его за рукав; последовала отчаянная борьба, жертва извивалась, сверкая роскошными украшениями. По злой иронии, все это происходило под аккомпанемент нежных звуков вальса, к которым примешивались сдавленные стоны, шуршание шелка, скрип скамьи и звон падающего пузырька.

Однако борьба была недолгой. Внезапно руки в драгоценностях бессильно упали, голова откинулась на измятую манишку нападавшего, а тело стало медленно сползать на землю. Бейли, выпустив голову жертвы, перелез через спинку скамьи и, отбросив вату, наклонился над лежавшей на траве женщиной. Все было кончено, горячка борьбы сменилась ледяным отрезвлением.

Он с ужасом смотрел на распухшее лицо и закрытые глаза, которые еще недавно смотрели на него с таким искренним расположением.

Что он наделал! Жалкое ничтожество, отринутое миром, которому эта славная женщина протянула руку дружбы. Она сохранила память о нем в своем сердце, в то время как все остальные давно предали его забвению. А он убил ее – и с этих алых губ больше никогда не сорвется вздох.

Внезапно Бейли осознал всю непоправимость содеянного, и его охватило мучительное раскаяние. Вцепившись в волосы, он хрипло застонал от невыносимой боли, весь во власти моральных терзаний, о драгоценностях больше не вспоминал. Теперь его удел нескончаемые муки совести и постоянный страх.

Голоса на тропинке заставили его очнуться. Охваченный животным ужасом, он поднял и перенес бездыханное тело к краю тропы и столкнул вниз, в кусты. Когда оно перевернулось, с полуоткрытых губ жертвы слетел легкий вздох, и Бейли стал прислушиваться. Но никаких признаков жизни женщина не подавала, и он решил, что этот вздох был вызван перемещением тела. Какое-то время Огастес стоял в оцепенении, глядя на нечто бесформенное, наполовину скрытое кустами, потом выбрался на тропинку и посмотрел назад, но тела уже не было видно. Голоса приближались, и он быстро взбежал по каменным ступенькам.

Когда он добрался до лужайки, музыка прекратилась, и из дома потянулась публика. Несмотря на все переживания, Бейли быстро сообразил, что в таком встрепанном виде появляться на людях опасно. Обойдя лужайку, он направился в гардероб, избегая встреч с гостями. Хорошо бы заглянуть в буфет, чтобы немного выпить и успокоиться, но его одолевал страх – казалось, все вокруг уже шепчутся об ужасной находке. Быстро пройдя в гардероб, Бейли протянул номерок и вытащил карманные часы. Удивленно взглянув на него, гардеробщик сочувственно спросил:

– Неважно себя чувствуете, сэр?

– Нет. Просто здесь чертовски жарко.

– Тогда вам стоит выпить шампанского перед уходом, сэр.

– Уже нет времени. Я опаздываю на поезд.

Поняв намек, гардеробщик хотел помочь ему надеть плащ, но Бейли, выхватив вещи у него из рук, перебросил плащ через руку и, нахлобучив шляпу, поспешил к каретному сараю. Отказавшись от услуг швейцара, Бейли скатал и сунул под мышку плащ, вскочил на велосипед и покатил вниз по дорожке. Развевающиеся фалды фрака придавали велосипедисту довольно комический вид.

– Вы забыли включить фару, сэр! – прокричал швейцар, но Бейли был глух ко всему, кроме шума возможной погони.

К счастью, подъездная дорожка выходила на дорогу под углом, иначе Бейли непременно врезался бы в забор. Велосипедист, катившийся под уклон, выскочил на дорогу на бешеной скорости и, охваченный паникой, крутил педали с неистовством сумасшедшего. Мчась по пустынной дороге, он все время был настороже, опасаясь услышать топот копыт или тарахтение мотора нагоняющей его машины.

Бейли эту местность изучил накануне, объехав окрестности на велосипеде, и сейчас при любом подозрительном звуке мог свернуть на боковую дорогу или тропинку. Однако позади было тихо, и ничто не говорило о том, что тело уже обнаружили.

Проехав мили три, Бейли уперся в довольно крутой холм. Пришлось слезть с велосипеда и толкать его вверх столь энергично, что до вершины он добрался совсем запыхавшимся. Перед тем как съезжать вниз, Бейли решил надеть плащ, поскольку его фрак мог вызвать подозрение. Было только половина двенадцатого, а ему предстояло проехать по улицам небольшого городка. И потом надо зажечь фару. Будет подлинной катастрофой, если его остановит дорожный патруль или местный констебль.

Засветив фару и надев плащ, Бейли снова прислушался и огляделся. С высоты холма местность была видна как на ладони. Никаких движущихся огоньков, цокающих копыт и пыхтящих моторов он там не отметил. Прежде чем сесть на велосипед, Бейли инстинктивно потянулся в карман за перчатками и сразу же понял, что они чужие. Там был и белый шелковый шарф, но у него-то шарф черный.

Внутри у него все оборвалось. Сунув руку во внутренний карман, он не нашел и ключа от квартиры. В кармане лежал незнакомый янтарный портсигар. Бейли оцепенел от ужаса. Ему выдали чужой плащ, а его собственный остался в гардеробе. На лбу выступила испарина. Ключ большого значения не имел: в доме есть второй, а дверь можно открыть с помощью парочки инструментов, которые он хранил у себя в велосипедной сумке. Вопрос был в том, есть ли в оставленном плаще что-то такое, что может его выдать. Но тут он со вздохом облегчения вспомнил, что перед отъездом вывернул и проверил все карманы.

Нет, надо скорее добраться до своего дома, зажатого между рекой и заводскими корпусами. Там ему ничего не грозит, кроме ужаса перед самим собой и навязчивой картины – увешанного драгоценностями тела, лежащего за кустами.

Еще раз оглядевшись, Бейли сел на велосипед, спустился с холма и исчез в темноте.

Глава 2

Акт милосердия

(в изложении Кристофера Джервиса, доктора медицины)

Медики никогда не бывают свободны от своих обязанностей, и это один из недостатков их профессии. Торговец, адвокат или чиновник, закончив рабочий день, запирает стол, надевает шляпу и отправляется отдыхать, будучи уверен, что на его досуг никто не посягнет. У врача все обстоит иначе. Не важно, работает он или отдыхает, спит или бодрствует, профессиональный долг велит ему немедленно прийти на помощь всякому, кто в ней нуждается.

Согласившись сопровождать жену на бал девушек в Рейнсфорде, я пребывал в полной уверенности, что в этот вечер меня никто не побеспокоит. Так и было, пока не закончился восьмой танец. Моя партнерша, юная леди, изъяснялась на каком-то невразумительном жаргоне. Общение с ней, обходившейся для выражения своих оценок всего парой слов типа «классно» и «жуть», трудно назвать приятным. Короче, мне это быстро наскучило. В надежде, что бокал шампанского и скромный сандвич несколько оживят разговор, я уже собрался увлечь свою даму в буфет, как вдруг почувствовал, что кто-то дергает меня за рукав. Быстро обернувшись, я увидел испуганное лицо своей жены.

– Тебя ищет мисс Хэллиуэлл. Одной из дам стало плохо. Пойдем, посмотришь, что с ней случилось.

Взяв под руку, жена повела меня на лужайку.

– Довольно странная история с миссис Чатер, богатой американской вдовой. Эдит Хэллиуэлл и майор Пэдбери нашли ее в кустах в бессознательном состоянии. Бедняжка Эдит страшно расстроена. Она не знает, что и думать.

– Ты хочешь сказать… – начал я, но в этот момент из обвитой плющом арки выбежала мисс Хэллиуэлл.

– Скорее, доктор Джервис! – воскликнула она. – У нас такой скандал. Джулиет вам рассказала?

Не дождавшись ответа, она удрученно пошла вперед по узкой тропинке вялой шаркающей походкой. Сойдя по каменным ступенькам, мы увидели скамью, а за ней узкую прямую дорожку, проложенную в виде террасы на крутом склоне. Внизу в кустах стоял человек с цветным фонариком в руке, снятым, очевидно, с дерева. Спустившись к нему, я увидел роскошно одетую женщину, лежавшую на земле. Она находилась в сознании, при моем приближении слегка пошевелилась и попыталась что-то сказать заплетающимся языком. Мужчина, видимо майор Пэдбери, протянул мне фонарик, многозначительно подняв брови. И тут я понял, почему мисс Хэллиуэлл была так шокирована. Сначала мне тоже показалось, что женщина пьяна. Но, подойдя ближе, увидел на ее лице прямоугольное красное пятно, похожее на след от горчичника. Оно покрывало рот и нос, и я догадался, что дело тут гораздо серьезнее.

– Надо перенести ее на скамейку, – предложил я, передавая фонарик мисс Хэллиуэлл. – Посмотрим, можно ли ее нести в дом.

Мы с майором подняли бесчувственную даму и положили ее на скамью.

– Что с ней? – шепотом спросила мисс Хэллиуэлл.

– Сразу сказать трудно, но это совсем не то, чего вы опасались.

– Слава богу! – обрадовалась она. – Только скандала нам не хватало.

Взяв фонарик, я склонился над лежащей миссис Чатер. Ее внешний вид меня немало озадачил. Она выглядела как пациент, отходящий от наркоза, однако красное пятно на ее лице скорее говорило об удушении. И тут свет фонарика упал на какой-то белый предмет, лежавший на земле позади скамьи. Рассмотрев получше, я убедился, что это прямоугольный кусок ваты, по размеру точно соответствовавший пятну на лице женщины. Когда я нагнулся, чтобы его поднять, то обнаружил под скамейкой маленький пустой пузырек. На этикетке значилось: «Метилированный хлороформ». Вот почему пострадавшая казалась пьяной и еле шевелила языком. Но зачем на нее покушались? Дама была просто увешана бриллиантами, значит, это не ограбление. А сама она вряд ли стала бы травить себя хлороформом.

Оставалось перенести ее в дом и ждать, когда пациентка придет в себя. Пройдя через заросли кустарника и огород, мы с майором вошли в дом через боковую дверь и положили женщину на диван в одной из пустых комнат.

Вода и нюхательные соли быстро привели миссис Чатер в чувство, и дама рассказала, что произошло. Хлороформ и вата были ее собственные. У нее разболелся зуб, и пациентка прибегла к их помощи. Но когда она сидела на скамейке, положив рядом с собой вату и пузырек, случилось нечто неожиданное. Кто-то подошел сзади и прижал пропитанную хлороформом вату к ее лицу, и женщина сразу же потеряла сознание.

– Вы не видели этого человека? – спросил я.

– Нет, но я знаю, что он был во фраке, потому что затылком почувствовала его манишку.

– Значит, нападавший все еще здесь или уже побывал в гардеробе. Не мог же он уйти без плаща.

– Конечно, черт возьми! – воскликнул майор. – Пойду поинтересуюсь.

Он в волнении удалился. Убедившись, что миссис Чатер ничего не грозит, я последовал за ним. В гардеробе я увидел майора Пэдбери и еще двух офицеров, лихорадочно натягивающих плащи.

– Он час назад уехал на велосипеде, – сообщил майор, пытаясь попасть в рукава. – Гардеробщик говорит, что человек был малость не в себе, и это неудивительно. Мы попытаемся догнать его на машине. Не хотите поучаствовать в охоте?

– Нет, спасибо. Я должен оставаться с пострадавшей. Но вы не сомневаетесь, что это именно тот человек?

– Больше никто не уходил, только этот тип. И потом… Черт! Зачем мне дали чужой плащ!

Сорвав с себя плащ, майор сунул его удивленному гардеробщику.

– Вы уверены, сэр? – с сомнением спросил тот.

– Абсолютно. Давай пошевеливайся, старина.

– Боюсь, что ваш плащ надел тот самый джентльмен, который уехал. Они висели на одном крючке. Мне очень жаль, сэр.

Майор задохнулся от возмущения. Что толку извиняться и как теперь получить свою одежду?

– Но если незнакомец взял не свой плащ, то этот, видимо, принадлежит ему, – вмешался я.

– Ясное дело, но к чему мне его дрянной плащишко?

– Он может пригодиться для опознания преступника.

Этот довод не особенно утешил разъяренного майора, но, спеша к поджидавшей машине, он выскочил вон. Я же, велев гардеробщику припрятать плащ, вернулся к своей пациентке.

Миссис Чатер уже полностью оправилась и проявила мстительный интерес к своему обидчику, пожалев, что он не покусился на ее бриллианты, не усугубив покушение на убийство еще и грабежом. Она также выразила надежду, что полиция не будет проявлять к нему неуместную снисходительность, когда виновный наконец попадется.

– Кстати, доктор Джервис, – обратилась ко мне мисс Хэллиуэлл. – Мне кажется, я должна упомянуть одно любопытное обстоятельство, связанное с этим балом. Мы получили подтверждение от мистера Харрингтона-Бейли, написанное на бумаге отеля «Сесил». Но такого человека не приглашала ни одна из устроительниц.

– А вы их спрашивали?

– Дело в том, что одна из них, мисс Уотерс, внезапно уехала за границу и не оставила нам адреса. Его могла пригласить она, поэтому я решила не поднимать шум. И теперь очень об этом жалею. Получается, что мы сами пригласили преступника – хотя я не представляю, зачем ему понадобилось убивать миссис Чатер.

Происшествие действительно было загадочным, и поисковая партия, вернувшаяся через час, не сообщила ничего утешительного. След от велосипедных шин вел в сторону Лондона и был различим мили две, но потом совершенно затерялся на перекрестках, и офицерам пришлось прекратить преследование и вернуться обратно.

– Видите ли, миссис Чатер, у этого типа был час форы, и за это время он успел добраться до Лондона, – виновато объяснил майор Пэдбери.

– Вы хотите сказать, что негодяй выйдет сухим из воды? – вскричала миссис Чатер, глядя на майора с плохо скрываемым презрением.

– Похоже, что так. Я бы на вашем месте узнал его приметы у тех, кто с ним общался, и обратился в Скотленд-Ярд. Возможно, там знают этого подлеца и смогут опознать по плащу.

– Ну, навряд ли, – засомневалась миссис Чатер и была совершенно права, но, поскольку ничего другого не оставалось, ей пришлось принять этот сомнительный план.

Казалось, что этим все и закончится, однако дело имело продолжение. На следующий день около полудня, когда я вяло размышлял о проблеме продолжительности жизни, а Торндайк готовился к еженедельной лекции, громкий стук в дверь сообщил нам о появлении визитеров. Неохотно поднявшись – мне удалось поспать только четыре часа, – я открыл дверь, и в комнату вплыла сама миссис Чатер в сопровождении суперинтенданта полиции Миллера, державшего под мышкой бумажный сверток.

Дама была явно не в духе и не скрывала своего недовольства, однако выглядела вполне бодро, несмотря на злоключения, пережитые накануне.

– Доктор Джервис, вероятно, уже рассказал вам, что вчера вечером меня пытались убить? – начала она после знакомства с моим коллегой. – И что же? Я пришла в полицию, описала им этого негодяя и даже показала его плащ, а они говорят, что дело безнадежное. Короче, злодей может гулять на свободе, ничего не опасаясь.

– Видите ли, доктор, дама дала нам описание, под которое в Великобритании подходит каждый второй мужчина из среднего класса, и предъявила плащ без единой отличительной черты. И после этого она хочет, чтобы мы, простые полицейские, а не маги и волшебники из Скотленд-Ярда задержали его владельца, не имея ни единой улики. Поэтому я взял на себя смелость привести миссис Чатер к вам.

Коварно усмехнувшись, он положил сверток на стол.

– А чего вы хотите от меня? – невозмутимо спросил Торндайк.

– Тут все дело в плаще, сэр. В карманах была пара перчаток, шарф, коробка спичек, трамвайный билет и ключ от американского замка. Миссис Чатер хочет знать, кому принадлежит это одеяние.

Торндайк с улыбкой наблюдал, как Миллер разворачивает пакет, опасливо косясь на разгневанную даму.

– Благодарю за доверие, но мне кажется, вам лучше обратиться к какому-нибудь ясновидцу.

Суперинтендант вдруг резко сменил тон:

– Серьезно, сэр, вы меня очень обяжете, если взглянете на этот плащишко. Мы в полном тупике, а дело надо расследовать. Прямо не знаю, с какой стороны к нему подойти. Улик никаких. Но от вас же ничего не ускользает, все это знают. Может, вы обнаружите что-нибудь такое, что я проглядел. Какую-нибудь зацепку, чтобы знать, с чего начать. К примеру, исследуйте его под микроскопом.

Торндайк размышлял, внимательно глядя на плащ. Я видел, что дело его заинтересовало, и когда просьбу Миллера горячо поддержала дама, вопрос был решен.

– Хорошо, – в конце концов согласился он. – Оставьте мне плащ на пару часов, и я его посмотрю. Не уверен, что мы что-нибудь узнаем, но в любом случае осмотр не повредит. Приходите в два часа. К этому времени я буду готов сообщить вам о неудаче.

Проводив посетителей, Торндайк возвратился к столу и с усмешкой взглянул на плащ и большой конверт с содержимым карманов.

– А что скажет мой ученый собрат? – спросил он, взглянув на меня.

– Я бы начал с трамвайного билета, а потом, следуя вполне разумному предложению Миллера, посмотрел пыль под микроскопом.

– А я думаю начать с плаща. Трамвайный билет может ввести нас в заблуждение. Ведь на трамвай можно сесть где угодно, а пыль на одежде может указать нам на какой-то определенный район.

– Согласен, но это будет очень приблизительно.

– Верно, и все же, Джервис, значение пыли у нас явно недооценивается, на что мне приходилось неоднократно указывать, – заявил Торндайк, забирая плащ и конверт в лабораторию. – Невооруженным глазом многого не заметишь. Возьмем, к примеру, пыль на столе. На вид она везде одинакова – серая безликая субстанция. Но под микроскопом эта серая масса превращается в узнаваемые фрагменты определенных веществ, которые легко распознать. Но вы все это знаете и без меня.

– Я вполне признаю значение пыли как улики, но только не во всех случаях. Пыль с плаща неизвестного человека вряд ли поможет его найти.

– Боюсь, вы правы, – согласился Торндайк, кладя плащ на лабораторный стол. – Но если Полтон разрешит нам воспользоваться своим патентованным пылесборником, у нас есть шанс кое-что прояснить.

Небольшой аппаратик, о котором упомянул мой коллега, был изобретением нашего гениального ассистента и представлял собой нечто вроде пылесоса. Однако он имел некую особенность: всасываемая пыль попадала на лоток с предметным стеклом.

Установив пылесборник на лабораторном столе, гордый изобретатель поместил на лоток смоченное водой стекло и включил насос, а Торндайк приложил насадку к воротнику плаща. Потом предметное стекло убрали, заменив его новым, и точно так же собрали пыль с правого рукава. Повторив эту процедуру шесть раз, мы набрали пыль с различных частей плаща и стали рассматривать ее под микроскопом. Я сразу же заметил, что в пыли присутствует нечто необычное. Состав ее был довольно стандартным: фрагменты шерсти, хлопка и других волокон, встречающихся в одежде и мебельной обивке; частицы соломы, шелухи, волос, минеральные ингредиенты – в общем, все то, что характерно для одежной пыли. Но помимо этого там находилось изрядное количество веществ растительного происхождения и в особенности гранул крахмала.

Взглянув на Торндайка, я увидел, что он скрупулезно записывает все, что видит под микроскопом. Я поспешил последовать его примеру, и какое-то время мы усердно трудились молча. Наконец мой коллега оторвался от микроскопа и стал читать свой список.

– В высшей степени интересная коллекция, Джервис. А вы заметили что-нибудь необычное?

– У меня здесь какая-то кунсткамера. Известняк с рейнсфордской дороги, что вполне естественно. А еще разные крахмалы, и прежде всего пшеничный и рисовый, причем рисового больше; фрагменты разных семян, частицы косточек, желтая масса, похожая на куркуму, черный перец, красный стручковый перец и пара частиц графита.

– Графит! – воскликнул Торндайк. – Я его не обнаружил, зато нашел следы какао, зерна крахмала, хмель – фрагмент листа и несколько щетинок. Можно посмотреть графит?

Я протянул ему предметное стекло, которое он стал рассматривать с живым интересом.

– Да, это, несомненно, графит, не меньше шести частиц. Вы поняли, почему мы взяли пыль с разных частей плаща? Видите, как это важно?

– Да, это фабричная пыль, по которой мы сможем установить район, но дальше вряд ли продвинемся.

– Не забывайте, что у нас в руках волшебная палочка.

Я вопросительно поднял брови.

– Ключ от американского замка. Если сумеем достаточно точно вычислить место, Миллер может пройтись с ним по входным дверям.

– Но как же мы сможем его определить? Сомневаюсь, что у нас получится.

– Стоит попытаться. Некоторые вещества присутствуют на всем плаще, а другие, такие как графит, только местами, надо установить, где именно, и проанализировать их распределение.

Торндайк схематически изобразил плащ на листке бумаги, обозначив буквами каждую из его частей. Этими же буквами он пометил предметные стекла, что давало возможность соотнести их с участками плаща. Потом мы снова засели за микроскопы, пополняя списки найденными субстанциями. После часа напряженной работы все стекла были исследованы, и мы сравнили наши списки.

– Результат изысканий таков, – стал подытоживать Торндайк. – Вся внешняя и внутренняя поверхность плаща равномерно покрыта следующими веществами: рисовый крахмал в значительном количестве, пшеничный крахмал в чуть меньшем, понемногу крахмала имбиря, красного стручкового перца и корицы; лубяные волокна корицы, оболочки семян, каменистые клетки красного перца, корицы, кассии и черного перца, а также пигменты имбиря, а не куркумы. Ко всему этому на правом плече и рукаве имеются следы какао и хмеля, а на спине в районе лопаток несколько частиц графита. Таковы фактические данные. И какие же выводы отсюда следуют? Имейте в виду, что это не просто поверхностная пыль – она накапливалась месяцами и въелась в ткань от регулярной чистки щеткой. Такую пыль может извлечь только вакуумный аппарат.

– Очевидно, что пыль, которой покрыт весь плащ, попала на него там, где он обычно висит. Частицы графита его владелец подцепил со спинки сиденья, а какао и хмель – проходя мимо каких-то фабрик, хотя мне неясно, почему они только на правой стороне.

– Это зависит от времени и одновременно проливает свет на привычки нашего друга. По дороге из дома он проходит мимо фабрик, которые находятся справа, а когда идет домой, они оказываются слева, но к этому времени уже не работают. Однако для нас более важна первая группа веществ, поскольку по ней можно определить местонахождение его жилища. Он явно не рабочий и не служит на фабрике. Итак, рисовый и пшеничный крахмал и специи предполагают наличие рисовой и мукомольной фабрики и производства колониальных товаров. Полтон, вы не принесете нам почтовый указатель?

Перелистав страницы раздела «Промышленные предприятия», Торндайк сообщил:

– В Лондоне четыре рисовые фабрики, самая крупная из которых располагается в Докхеде. Теперь посмотрим, что там со специями.

Перевернув несколько страниц, он сообщил:

– В Лондоне шесть фабрик, производящих специи. Одна из них, «Томас Уильямс и компания», тоже находится в Докхеде. Теперь перейдем к мукомольным предприятиям. Здесь их несколько, но только одно находится рядом с рисовой фабрикой и производством специй. Это мукомольня Сета Тейлора в Докхеде.

– Вот это уже интересно, – заметил я.

– И не просто интересно. Как видите, в Докхеде обнаружилось сочетание производств, которые дают нам именно ту пыль, которой покрыт плащ, причем подобной комбинации нет больше нигде в Лондоне. Графит, какао и хмель лишь подтверждают наше предположение. Все они происходят от соседних фабрик. Трамвай, пересекающий Докхед, проходит по Роуэл-роуд, где находится графитная фабрика «Пирс Дафф и компания», и туда вполне могут занестись частицы графита. На Гоут-стрит, к востоку от трамвайной линии, имеется шоколадная фабрика Пейна. А к западу, на Саутворк-стрит, есть несколько складов хмеля. Однако все это лишь предположения. Самое главное – рис, мука и специи, которые безоговорочно указывают на Докхед.

– А в Докхеде есть частные дома?

– Надо посмотреть в справочнике улиц. Ключ от американского замка указывает на наличие квартиры, а ее с единственным жильцом, имеющим привычки нашего незнакомого друга, уже вполне можно вычислить.

Пробежав глазами перечень домов, Торндайк повернулся ко мне со словами:

– Если все, что мы установили, всего лишь цепь случайных совпадений, то вот вам еще одно. В южной части Докхеда рядом с фабрикой специй и напротив рисовой фабрики находится многоквартирный дом для рабочих «Хановер-хаус». Он полностью отвечает условиям. Плащ, висящий в одной из квартир при открытых окнах (а в это время года их часто открывают), будет покрываться пылью, которую мы обнаружили. Разумеется, такие же условия могут быть и в других жилищах, но все говорит в пользу рабочего квартала. И это все, что мы можем сейчас сказать, причем без особой уверенности. Возможно, наши умозаключения в корне неверны. Но шанс, что этот ключ подойдет к одной из квартир Докхеда, чрезвычайно высок, и есть вероятность, что она находится в «Хановер-хаусе». А удостовериться в этом придется Миллеру.

– Может, стоит взглянуть на трамвайный билет? – предложил я.

– Господи, про билет-то я совсем забыл! Обязательно посмотрим.

Высыпав содержимое конверта на лабораторный стол, Торндайк поднял мятую бумажку и, взглянув на нее, передал мне. Билет был прокомпостирован от Тоули-стрит до Докхеда.

– Еще одно совпадение, – заметил Торндайк. – А вот и Миллер к нам стучится.

Действительно, это был суперинтендант. А вскоре шум мотора возвестил о приезде миссис Чатер. Мы встретили ее у открытой двери.

– Так что вы скажете, доктор Торндайк? – воскликнула она, входя.

– У меня есть предложение. Если детектив отправится в Докхед, прихватив с собой этот ключ, возможно, в многоквартирном доме «Хановер-хаус» найдется дверь, к которой он подойдет.

– Черт! – воскликнул Миллер. – Простите, мадам, но казалось, что я вытряхнул из этого плаща все, что мог. Что же я проглядел, сэр? Там было какое-то письмо?

– Вы проглядели пыль, Миллер, только и всего.

– Пыль! – воскликнул детектив, сделав круглые глаза. – Но я, как вам известно, не волшебник, а простой полицейский.

Подняв ключ, он спросил:

– Вы будете участвовать в развязке, сэр?

– Конечно, будет, – вмешалась миссис Чатер. – И доктор Джервис тоже, чтобы опознать преступника. Теперь он у нас в руках и не выкрутится.

Торндайк сухо улыбнулся:

– Мы, конечно, поедем, миссис Чаттер, если вы этого желаете, однако имейте в виду, что наши поиски могут не увенчаться успехом. Возможно, мы ошиблись в расчетах, и результат будет неутешительным. Мне самому интересно, каков будет финал. Но даже если мы разыщем злоумышленника, против него фактически нет улик. Только то, что он присутствовал на балу и поспешно уехал.

Смерив моего коллегу неодобрительным взглядом, миссис Чатер подобрала юбки и вышла из комнаты. Здравомыслие – черта, которая неизменно вызывает раздражение у женщин.

Переехав через Блекфрирский мост, мы свернули на Тули-стрит, ведущую к Бермондси. Добравшись до Докхеда, мы с Торндайком и детектив продолжили путь пешком, а наша клиентка, опустив густую вуаль, последовала за нами на машине. Подойдя к причалу, Торндайк остановился и обратил мое внимание на белый налет, видимый на соседних зданиях и палубах барж, груженных мешками с мукой и рисом. Затем, перейдя дорогу, он указал на деревянный фонарь над крышей фабрики специй, покрытый серовато-желтой пылью.

– Вот так промышленность содействует правосудию, – поучительно произнес мой друг. – Во всяком случае, будем на это надеяться.

Миллер тем временем скрылся в полуподвале здания. Когда мы вошли в подъезд, он уже шел нам навстречу.

– Внизу ничего похожего нет, – сообщил он. – Попробуем на других этажах.

На первом этаже его также постигла неудача, и он быстро побежал наверх. Но и на следующей площадке ничего интересного не обнаружилось – там были лишь рядовые замки с защелкой и задвижкой.

– Кого вы ищете? – спросил чумазый пролетарий, высунувшийся из двери одной из квартир.

– Маггса, – не моргнув глазом, ответил Миллер.

– Не знаю такого. Наверное, он живет выше.

Туда мы и пошли, но с каждой двери на нас с удручающей монотонностью смотрели одни и те же замочные скважины. Я несколько сник, а когда и четвертый этаж не принес ничего нового, мое уныние переросло в досаду. Попасть пальцем в небо всегда немного обидно.

– Надеюсь, вы не ошиблись, сэр? – проговорил Миллер, вытирая пот со лба.

– Очень может быть, – невозмутимо ответил Торндайк. – Я предложил поискать здесь только в качестве эксперимента.

Полицейский недовольно хмыкнул. Он, как, впрочем, и я, привык расценивать эксперименты Торндайка как нечто вполне обоснованное.

– Если мы не найдем злоумышленника, миссис Чатер совсем обозлится, – проворчал он. – Она ведь считает, что его песенка спета.

Миллер задержался у лестницы, еще раз оглядывая площадку, и вдруг схватил Торндайка за рукав. Указав на дверь в самом дальнем углу, он торжественно прошептал:

– Американский замок!

Подкравшись на цыпочках к двери, Миллер злорадно уставился на латунный кружок. Мы молча последовали за ним. Приложив плоский ключ к извилистой замочной скважине, он легко воткнул его по самое колечко. Детектив с торжествующей улыбкой оглянулся на нас и молча вытащил ключ.

– Вы все-таки достали его, сэр, – прошептал он. – Но мистера нет дома. Вероятно, он здесь еще не появлялся.

– Почему вы так думаете?

Миллер махнул рукой в сторону двери:

– Все в целости и сохранности. Даже краска на двери не поцарапана. У него ведь теперь нет ключа, а американский замок голыми руками не возьмешь. Пришлось бы его ломать, а он, как видите, целый.

Шагнув к двери, Торндайк слегка приподнял клапан, прикрывающий прорезь для почты, и заглянул в квартиру.

– Почтового ящика у него нет. Мой дорогой Миллер, я открою эту дверь за пять минут с помощью проволоки и куска просмоленного шпагата.

Миллер покачал головой и усмехнулся:

– Я рад, что вы не грабитель, сэр. Такой нам был бы не по зубам. Давайте посигналим даме.

Выйдя на галерею, я посмотрел вниз на ожидавшую нас машину. Миссис Чатер напряженно смотрела на здание, а небольшая толпа, собравшаяся вокруг авто, глазела на нее. Я вытер лицо платком – заранее обговоренный сигнал, – и она, выскочив из машины, уже через минуту оказалась на площадке, вся красная и запыхавшаяся, но в полной боевой готовности.

– Мы нашли его квартиру, мадам и собираемся туда войти, – сообщил Миллер. – Надеюсь, вы не собираетесь применять насилие, – добавил он, заметив в ее глазах кровожадный огонек.

– Естественно, нет. В Соединенных Штатах дамы не мстят за оскорбление сами. Американские мужчины давно бы повесили негодяя на спинке его собственной кровати.

– Мы не американцы, мадам, – сухо ответил детектив. – Мы законопослушные англичане и к тому же слуги закона. Эти джентльмены – адвокаты, а я офицер полиции.

Осторожно повернув ключ в замке, он открыл дверь, и мы все последовали за ним в гостиную.

– Я же говорил, что он тут еще не появлялся, – сказал Миллер, тихо закрывая дверь.

Похоже, он был прав. Во всяком случае, квартира была пуста, и мы беспрепятственно приступили к осмотру. Зрелище было довольно жалким, и по мере того, как мы проходили по убогим комнатенкам, меня охватывало чувство жалости к этому несчастному, в чье логово мы так бесцеремонно вторглись. Даже его преступление уже не казалось столь чудовищным. На всем лежала печать нищеты. Убогая гостиная с голым полом, единственным стулом и крохотным дощатым столом не имела даже занавесок на окнах. Тщательно выскобленная корка от сыра безмолвно свидетельствовала о полуголодном существовании. О том же говорил и открытый буфет с пустой хлебницей, чайницей со следами чайной пыли, чисто вылизанной банкой из-под варенья и высохшей коркой хлеба. В квартире не набралось бы еды и для одной-единственной мыши с хорошим аппетитом.

В спальне была та же картина с небольшими вариациями. Продавленная кровать с соломенным матрасом и дешевым джутовым ковриком вместо одеяла и два ящика из-под апельсинов – один служил туалетным столиком, на другом стоял жестяной таз для умывания. На гвозде висел хороший модный костюм, правда весьма поношенный. Другой был аккуратно сложен на полу и прикрыт газетой. Явным диссонансом выглядел серебряный портсигар на «туалетном столике».

– Почему же он голодает, если может заложить серебряный портсигар? – удивился я.

– Нельзя закладывать орудия труда, – пояснил Миллер.

Миссис Чатер, смотревшая вокруг с немым изумлением богатой женщины, впервые столкнувшейся со столь вопиющей нищетой, повернулась к суперинтенданту.

– Это явно не он! – воскликнула она. – Вы, вероятно, ошиблись. Такой бедняк вряд ли мог попасть в Уиллоудейл.

Торндайк приподнял газету. Под ней оказался аккуратно сложенный фрак с рубашкой, воротничком и галстуком. Развернув рубашку, он указал на измятую манишку. Поднеся ее к глазам, он снял с фальшивой бриллиантовой запонки женский волос.

– Весьма красноречивая деталь, – заметил Торндайк, держа волос двумя пальцами.

Миссис Чатер была того же мнения. Ее лицо не выражало более ни жалости, ни сочувствия, а глаза вновь мстительно засверкали.

– Пусть только придет, – угрожающе проговорила она. – Хоть здесь и немногим лучше тюрьмы, но все же пусть посидит за решеткой.

– Да, – согласился детектив. – При таком житье он вряд ли почувствует большую разницу. Тихо! Слышите?

Мы безмолвно застыли. В замке повернулся ключ, и в квартиру вошел мужчина. Не замечая нас, прошел мимо спальни и, устало волоча ноги, отправился на кухню. Мы услышали, как он открыл кран и, набрав воды, проследовал в гостиную.

– Идем, – скомандовал Миллер.

Подойдя к гостиной, детектив распахнул дверь, и мы увидели сидящего за столом подозреваемого. Перед ним лежал ломоть серого хлеба и стоял стакан воды. Чуть приподнявшись со стула, он, побелевший от страха, уставился на Миллера.

В этот момент, чуть оттолкнув меня, в комнату влетела миссис Чатер, и лицо мужчины вдруг настолько исказилось, что я невольно взглянул на нашу клиентку. Застыв как вкопанная, она чрезвычайно побледнела, словно не смея верить своим глазам.

Эта драматическая сцена была прервана детективом, который невозмутимо объявил:

– Полиция. Вы арестованы…

Его прервал истерический смех миссис Чатер, и Миллер удивленно взглянул на нее.

– Постойте! – дрожащим голосом воскликнула она – Тут какая-то ошибка. Здесь не тот человек. Это же капитан Роланд, мой старинный приятель.

– Сожалею, что он ваш приятель, потому что придется выступать против него в суде.

– Ничего подобного. Говорю же еще раз, это не он.

Потерев переносицу, суперинтендант недовольно посмотрел на свою клиентку:

– Я правильно понял, мадам, что вы отказываетесь преследовать его в судебном порядке?

– Вы хотите, чтобы я подавала в суд на друзей, которые ни в чем не виноваты? Конечно, я отказываюсь.

Суперинтендант взглянул на Торндайка, но лицо моего коллеги было непроницаемым и бесстрастным, как часовой циферблат.

– Значит, мы потратили время впустую, – сухо произнес Миллер, взглянув на часы. – Всего хорошего, мадам.

– Я очень сожалею, что напрасно вас побеспокоила.

– Да, мне тоже жаль, – буркнул детектив и, бросив на стол ключ, вышел из комнаты.

Когда за ним захлопнулась входная дверь, подозреваемый в замешательстве опустился на стул и, уронив голову на руки, разразился рыданиями. Смотреть на это было тяжело, и мы с Торндайком повернулись, чтобы уйти. Однако миссис Чатер жестом попросила нас остаться. Подойдя к мужчине, она притронулась к его руке.

– Почему вы это сделали? – с мягким упреком спросила дама.

Выпрямившись, он скорбно махнул рукой на пустой буфет:

– Черт попутал. У меня не было ни гроша, а эти проклятые бриллианты ввели в соблазн – протяни руку и бери. Просто нашло какое-то затмение.

– Но почему же не взяли? Почему?

– Не знаю. Наваждение прошло, а когда я увидел вас лежащей без чувств… О боже! Ну, почему вы не выдали меня полиции?

Мужчина вновь уронил голову и зарыдал. Миссис Чатер склонилась над ним. В ее прекрасных серых глазах застыли слезы.

– Признайтесь, почему вы все-таки не взяли бриллианты? Вам ведь ничего не мешало?

– А к чему они мне? Я думал, вы умерли, и для меня все потеряло смысл.

– Как видите, не умерла, – с грустной улыбкой сказала миссис Чатер. – И прекрасно себя чувствую, насколько это возможно в моем преклонном возрасте. Дайте мне ваш адрес. Я напишу и постараюсь помочь советом.

Вынув из кармана потертый футляр для визиток, собеседник извлек оттуда несколько карточек и с ловкостью игрока пустил их веером по столу. Торндайк чуть заметно улыбнулся.

– Мое имя Огастес Бейли, – сообщил мужчина.

Взяв одну из карточек, он огрызком карандаша нацарапал на ней свой адрес.

– Благодарю вас, – произнесла миссис Чатер, чуть задержавшись у стола. – А теперь нам пора идти. Прощайте, мистер Бейли. Завтра я напишу вам – и попрошу: не пренебрегайте советами старого друга.

Я открыл перед ней дверь и, когда она вышла, бросил взгляд назад. Бейли все так же сидел, обхватив себя руками и беззвучно рыдая, а перед ним на столе блестела небольшая горстка золота.

– Вы, вероятно, считаете меня сентиментальной дурочкой, доктор, – сказала миссис Чатер, когда Торндайк усаживал ее в машину.

Взглянув на нее с необычной для него теплотой, мой друг тихо ответил:

– «Блаженны милостивые», разве не так сказано в Святом Писании?

Часть V

Тень тюремного прошлого

Глава 1

Исправленному верить

Среди маленьких жизненных удовольствий я отдаю предпочтение чувству комфорта, когда вечером, испытав все тяготы промозглой зимней погоды, попадаешь в уютное жилище, где горит камин и мягко светит настольная лампа. Именно такое ощущение я испытал в отвратительный ноябрьский вечер, когда пришел в нашу квартиру в Тампле, где мой друг сидел у огня в домашних тапочках и курил трубку. Напротив него стояло пустое кресло, явно предназначенное для меня.

Сбросив мокрое пальто, я вопросительно посмотрел на коллегу, державшего в руке письмо, которое, судя по всему, сулило нам новое дело.

– Думаю, стоит ли мне заниматься этим случаем, – сказал он в ответ на мой вопросительный взгляд. – Вот, прочитайте. Хочу услышать ваше мнение.

Он протянул мне письмо, и я стал читать его вслух:

– «Сэр, нахожусь в чрезвычайно затруднительном положении. Меня хотят арестовать по обвинению в преступлении, которого я не совершал. Могу ли надеяться на вашу помощь и защиту? Посыльный будет ждать вашего ответа».

– Естественно, я согласился, – вздохнул Торндайк. – А что еще оставалось делать? Но если я его не задержу, как имел неосторожность пообещать, подозреваемый может скрыться и тогда меня обвинят в попустительстве.

– Риск, конечно, есть. А когда проситель придет?

– Должен был быть пять минут назад. А вот и он.

На лестнице послышались осторожные шаги, и в дверь тихонько постучали. Торндайк пошел открывать массивную дубовую дверь.

– Доктор Торндайк? – послышался дрожащий задыхающийся голос.

– Да, входите. Это вы прислали мне письмо с посыльным?

– Я, сэр.

Войдя в дверь, мужчина застыл на пороге.

– Это мой коллега, доктор Джервис. Не бойтесь, он…

– Я его знаю, – с облегчением перебил Торндайка визитер. – Видел вас вдвоем, да и вы меня тоже встречали, хотя вряд ли запомнили.

– Фрэнк Белфилд? – с улыбкой спросил Торндайк.

Мужчина даже рот раскрыл от удивления. В глазах его мелькнуло беспокойство.

– Должен заметить, что, будучи в таком сложном положении, вы подвергаете себя совершенно неоправданному риску. Этот парик и фальшивая борода, эти очки, в которых ничего не видно, способны вызвать подозрения у любого полицейского. Для человека, разыскиваемого полицией, весьма неразумно иметь опереточную внешность.

Мистер Белфилд со стоном опустился на стул и, сняв очки, озадаченно уставился на нас с Торндайком.

– А теперь расскажите о своем деле, – предложил Торндайк. – Вы утверждаете, что невиновны?

– Клянусь вам, доктор. Иначе не явился бы сюда, уж можете мне поверить. Это ведь вы упекли меня в тюрьму, когда я считал, что выкрутился. Вам бесполезно втирать очки, что уж говорить.

– Если вы действительно невиновны, постараюсь помочь. В противном случае лучше держаться от меня подальше.

– Да, знаю. Только, боюсь, вы мне не поверите.

– Постараюсь быть объективным.

– Хорошо, если так. Вы знаете, сэр, что я был вором и расплатился за это сполна. То дельце, на котором меня застукали, было последним. Моя спасительница – женщина – самая лучшая в мире. Она сказала, что выйдет за меня, когда я освобожусь, пообещаю завязать с воровством и вести честную жизнь. И сдержала свое слово, и я тоже. Жена нашла мне работу клерка на складе, и с тех пор честно зарабатываю деньги и вообще стал порядочным. Жизнь вроде бы наладилась, а сегодня утром все вдруг рассыпалось, как карточный домик.

– И что же случилось сегодня утром? – поинтересовался Торндайк.

– Я шел на работу и рядом с полицейским участком увидел объявление «Разыскивается преступник» и рядом фотографию. Остановился, чтобы посмотреть, и можете представить, как меня долбануло, когда увидел свою собственную физиономию с именем и приметами. Не дочитав до конца, я помчался домой и все рассказал жене. Она побежала в участок и все толком разведала. Господь всемогущий! И в чем, вы думаете, меня обвиняют, сэр?

Белфилд сделал паузу и сдавленно произнес:

– Убийство в Кемберуэлле!

Торндайк тихо присвистнул.

– Жена знает, что я никого не убивал, потому что был дома весь вечер и всю ночь. Но кто ей поверит? Родственники ведь не могут подтверждать алиби.

– Боюсь, что нет. А других свидетелей у вас нет?

– Ни единой души. Мы весь вечер были одни.

– Но если вы невиновны – а я предполагаю, что это так, – не должно быть никаких улик. Знаете, почему подозрение пало именно на вас?

– Понятия не имею. В газетах пишут, что у полиции есть улики, а какие – не сообщают. Может, кто-то оговорил меня…

Его прервал громкий стук в дверь. Побледнев, мужчина вскочил со стула, и на лице заблестела испарина.

– Сейчас посмотрим, кто это. А вы, Белфилд, посидите пока в кабинете. Ключ с внутренней стороны, – распорядился Торндайк.

Скрывшись в кабинете, беглец поспешно повернул ключ в замке. Открывая входную дверь, Торндайк бросил на меня многозначительный взгляд, который я понял, только когда наш гость вошел в комнату. Это был не кто иной, как суперинтендант Миллер из Скотленд-Ярда.

– Я зашел, чтобы просить вас об одолжении, – сообщил он в своей обычной полушутливой манере. – Добрый вечер, доктор Джервис. Говорят, штудируете юриспруденцию? Хотите стать судмедэкспертом и посягнуть на лавры доктора Торндайка?

– Надеюсь, лавры доктора Торндайка останутся при нем еще надолго, хотя он так добр, что выделил мне уголок в своей квартире. Но что это вы нам притащили?

Пока я говорил, суперинтендант развязывал сверток, из которого он вынул мужскую рубашку, прежде, вероятно, белую, а сейчас безнадежно посеревшую от грязи.

– Мне бы хотелось знать, что это такое, человеческая кровь или что-то еще? – проговорил Миллер, указывая на коричневатое пятно на рукаве рубашки. – Посмотрите, сэр, как по-вашему.

– Вы мне льстите, Миллер, – улыбнулся Торндайк. – Но я ведь не ясновидящий целитель, которому достаточно взглянуть на язык, чтобы сказать, сколько ступенек пересчитал пациент, скатившись с лестницы. Я должен все тщательно изучить. Когда вам нужен ответ?

– Желательно сегодня вечером.

– Можно я вырежу кусочек, чтобы посмотреть его под микроскопом?

– Лучше не надо.

– Ну, хорошо. Ответ будет готов через час.

– Благодарю вас, доктор.

Детектив уже взялся за шляпу, когда Торндайк вдруг произнес:

– Кстати, хотел бы с вами кое о чем переговорить. Это касается убийства в Кемберуэлле. Насколько я понял, у вас имеются весомые улики?

– Улики! – пренебрежительно фыркнул суперинтендант. – Да мы сразу же вычислили убийцу, вот только он сбежал.

– И кто же это?

С сомнением взглянув на Торндайка, детектив неохотно произнес:

– Думаю, не будет большого вреда, если я скажу, тем более что вы и без меня узнаете… Это Белфилд, известный вор и мошенник.

– А какие против него улики?

Суперинтендант опять замялся, но потом все же продолжил:

– Дело яснее ясного, все просто, как стакан виски, – заявил он, глядя, как Торндайк достает графин, сифон и стакан. – Этот дурень оставил свою пятерню на оконном стекле, причем все пальцы отпечатались в лучшем виде. Мы вырезали кусок стекла и отправили в отдел дактилоскопии. Они порылись в своей картотеке, и вот вам, пожалуйста, мистер Белфилд с его отпечатками и фотографией.

– Отпечатки пальцев на стекле были идентичны тем, что хранились в картотеке?

– Один в один.

Торндайк задумался. Миллер, прищурившись, наблюдал за ним поверх наполненного стакана.

– Похоже, собираетесь защищать Белфилда в суде, – предположил он.

– Пока только в общих чертах рассматриваю дело.

– Предполагаю, вы уже знаете, где скрывается этот негодяй.

– Мне пока не сообщили его адрес. Я лишь собираюсь провести предварительное расследование. И здесь мы с вами, Миллер, в одной упряжке. Цель у нас одна, и нам нечего делить. Хотите задержать преступника, так ведь?

– Естественно. И преступник этот – Белфилд. Чем мы можем вам помочь, доктор?

– Мне надо взглянуть на кусок стекла с отпечатками и на фотографию дактилокарты. И еще осмотреть комнату, где произошло убийство, – надеюсь, вы ее заперли?

– Да, у нас есть ключи. Правда, это против правил. Но раз вы всегда играете честно, мы можем инструкцию слегка обойти. Хорошо, через час принесу вам стекло и отпечатки из картотеки. Но оставить не смогу, я за них отвечаю. А сейчас мне пора идти. Нет, спасибо, больше ни капли.

Взяв шляпу, детектив вышел – живое воплощение бдительности и энергичности.

Не успела за ним закрыться дверь, как Торндайк сменил невозмутимое спокойствие на лихорадочную деятельность. Нажав на звонок в лабораторию, находившуюся наверху, он бегло проинструктировал меня.

– Исследуйте это пятно, Джервис, только не смачивайте, а я пока займусь Белфилдом. Соскребите чуть-чуть в каплю теплого соляного раствора.

Я быстро достал микроскоп и поставил на стол необходимые инструменты и реактивы. В это время в замке повернулся ключ, и в комнату вошел наш бесценный помощник Полтон, как всегда скромный и молчаливый.

– Полтон, будьте любезны, принесите набор для снятия отпечатков пальцев и подготовьте к девяти часам фотоаппарат. Мистер Миллер принесет кое-какие документы.

Когда ассистент ушел, Торндайк постучал в дверь кабинета:

– Все спокойно, Белфилд. Можете выходить.

Щелкнул замок, и на пороге появился наш скорбный пленник в своем нелепом театральном гриме.

– Я должен взять у вас отпечатки пальцев и сравнить их с теми, которые полиция обнаружила на стекле, – объявил Торндайк.

– Отпечатки! Надеюсь, там не считают, что они мои? – с тревогой спросил Белфилд.

– Считают. Полицейские сравнили их с теми, что получены в тюрьме, и обнаружили совпадение.

– Господи, – прошептал Белфилд, опускаясь на стул. Он весь дрожал и, казалось, вот-вот лишится чувств. – Это какая-то ужасная ошибка. Но разве можно перепутать отпечатки пальцев?

– Послушайте, Белфилд, вы были в этом доме в тот вечер? Врать мне совершенно бессмысленно.

– Да не был я там, сэр, богом клянусь!

– Значит, это не ваши отпечатки.

В это время в комнату вошел Полтон с объемистым ящиком в руках. Взяв у него ящик, Торндайк водрузил его на стол.

– Расскажите мне все, что вам известно об этом деле, – сказал он, выкладывая содержимое ящика.

– Да ничего я не знаю, разве что…

– Что? – переспросил Торндайк, оторвав взгляд от медной пластинки, на которую он выдавил из тюбика немного штемпельной краски.

– Самого убитого. Это Колдуэлл, бывший скупщик краденого.

– Так он скупал краденое? – заинтересовался Торндайк.

– Да, и, похоже, был стукачом. Любил совать нос не в свое дело.

– А о вас он что-нибудь слышал?

– Не больше того, что знала полиция.

Взяв ролик, Торндайк раскатал штемпельную краску по поверхности пластинки. Потом положил на край стола белую карточку и, прижав указательный палец Белфилда сначала к краске, а потом к бумаге, получил четкий отпечаток. Ту же процедуру он повторил со всеми остальными пальцами руки, несколько раз продублировав каждый отпечаток.

– Шрам на указательном пальце, – заметил Торндайк, поднося руку Белфилда к свету. – Как вас угораздило?

– Проткнул консервным ножом, да еще грязь попала. Нарывало несколько недель, и доктор Сэмпсон уже собирался отрезать мне палец.

– Как давно это случилось?

– Около года назад.

Торндайк записал дату пореза рядом с отпечатком пальца и, снова намазав пластинку, положил на стол карточки покрупнее.

– Я хочу сделать отпечатки всех пальцев сразу, – пояснил он.

– В тюрьме катали только четыре пальца вместе, а большой делали отдельно.

– Знаю, но мне нужно сделать такой же отпечаток, как на оконном стекле.

Сняв несколько отпечатков пятерни, он посмотрел на часы и стал убирать свое хозяйство обратно в ящик. При этом задумчиво поглядывал на подозреваемого, который с несчастным видом вытирал платком пальцы.

– Белфилд, вы поклялись мне, что невиновны и ведете честную жизнь. Я верю на слово, но через несколько минут буду знать наверняка.

– Благослови вас господь, сэр! – просветлев лицом, воскликнул Белфилд.

– А теперь лучше вернитесь в кабинет. Суперинтендант Миллер может появиться в любую минуту.

Белфилд юркнул в кабинет и запер за собой дверь. А Торндайк, вернув ящик в лабораторию и убрав отпечатки в стол, подошел поинтересоваться моими успехами. Мне удалось наскрести крошечные фрагменты засохшего пятна, и теперь я рассматривал их под микроскопом, предварительно смочив капелькой соляного раствора.

– Ну, что там у вас, Джервис? – поинтересовался мой коллега.

– Овальные кровяные тельца с четко выраженными ядрами.

– Хорошая новость для какого-то бедняги. Вы их измеряли?

Я сообщил ему цифры.

Торндайк снял с полки справочник и нашел таблицу гистологических показателей.

– Похоже, это кровь фазана или обычной курицы.

Посмотрев в окуляр, он проверил мои измерения микрометром. В это время раздался громкий стук в дверь и на пороге возник суперинтендант Миллер.

– Вижу, вы трудитесь над моей проблемой, доктор, – произнес он, взглянув на микроскоп. – Ну и что скажете об этом пятне?

– Это кровь птицы, вероятно фазана, а может быть, курицы.

Миллер стукнул себя по бедрам:

– Разрази меня гром! Да вы просто маг и волшебник, доктор. Парень утверждает, что испачкался кровью раненого фазана, и здесь, с ходу, это установили. Сделана моя работа, сэр, я вам весьма признателен и тоже выполнил наш уговор.

Вынув из сумки деревянную рамку и синий конверт, он осторожно положил их на стол.

– Вот, сэр, здесь автограф мистера Белфилда и отпечатки его пальцев для сравнения.

Торндайк стал изучать вещественное доказательство. Кусок оконного стекла с отпечатком был прикрыт чистым стеклом и заключен в рамку. Положив на стол лист белой бумаги, Торндайк молча держал над ним рамку, о чем-то размышляя. Потом на его лице появилось хорошо знакомое мне выражение. Обойдя вокруг стола, я заглянул к нему через плечо и увидел на стекле четкий отпечаток пятерни.

Изучив рамку, Торндайк вынул из кармана замшевый мешочек с мощным увеличительным стеклом и стал снова рассматривать отпечатки, уделив особое внимание указательному пальцу.

– Вряд ли вы сможете придраться к этим отпечаткам, доктор, – произнес Миллер. – Они такие четкие, словно он их оставил нарочно.

– Вы правы, – загадочно улыбнулся Торндайк. – Такое впечатление, что их сделали специально. И стекло такое чистое, словно его протерли, прежде чем сделать отпечаток.

Суперинтендант подозрительно покосился на Торндайка, но тот по-прежнему был непроницаемым.

Тщательно исследовав стекло, Торндайк вынул из конверта листок с тюремными отпечатками пальцев и сравнил их с теми, что были на стекле. После чего пристально посмотрел на детектива.

– Думаю, что могу вам кое-что подсказать.

– Правда, сэр? Что же именно?

– Вы на ложном пути.

Суперинтендант чуть слышно фыркнул, выразить свои чувства громче не давала присущая ему вежливость. Так он выразил свой протест, который через секунду изложил словесно:

– Надеюсь, вы не хотите сказать, что отпечатки на стекле оставил кто-то другой?

– Уверен, что Фрэнк Белфилд их не оставлял.

– Но вы согласны, что отпечатки, снятые в тюрьме, принадлежат ему?

– Ничуть в этом не сомневаюсь.

– Однако мистер Синглтон из отдела дактилоскопии, который сравнивал их с отпечатками на стекле, утверждает, что они совершенно идентичны. Я тоже их смотрел и пришел к тому же выводу.

– Я согласен, что они идентичны, именно поэтому на стекле их оставил не Белфилд.

Суперинтендант снова фыркнул – на этот раз чуть громче – и, сморщив лоб, посмотрел на Торндайка.

– Зачем вы морочите мне голову, сэр? – сухо спросил он.

– Упаси бог! Это не менее опасно, чем щекотать дикобраза, – с учтивой улыбкой ответил Торндайк.

Детектив был полностью сбит с толку.

– Не зная вас, сэр, счел бы, что слышу несусветную чушь. Потрудитесь объяснить, что вы имеете в виду.

– Если я сумею доказать, что отпечатки на оконном стекле оставлены не Белфилдом, вы не будете выписывать ордер на его арест?

– А вы как думаете? Неужели мы позволим развалить обвинение в суде, как это было с делом Хорнби? Кстати, там тоже речь шла об отпечатках пальцев, – вдруг вспомнил суперинтендант и почему-то задумался.

– Вот вы вечно жалуетесь, что я утаиваю информацию, а потом устраиваю сюрпризы в суде. Однако сейчас я готов ею поделиться, и если мне удастся доказать, что предъявляемая улика несостоятельна, надеюсь, беднягу Белфилда не будут преследовать.

Суперинтендант неопределенно хмыкнул.

– Этот отпечаток довольно интересен, – заявил Торндайк, беря в руки рамку со стеклом. – Одна из его особенностей, по-видимому, ускользнула от внимания мистера Синглтона, да и вашего тоже. Посмотрите на большой палец.

Суперинтендант взглянул на стекло, потом перевел взгляд на дактилокарту.

– Не вижу никакой разницы. Они полностью совпадают.

– В том-то и дело. А совпадать они не должны. Отпечаток большого пальца был снят отдельно. Знаете, почему? А потому, что снять отпечатки всех пяти пальцев одновременно практически невозможно. Большой палец немного повернут относительно других пальцев, и когда ладонь лежит на плоской поверхности, например на оконном стекле, он касается ее лишь частично. А здесь, – он постучал по куску стекла, – все пять пальцев отпечатались целиком, что в принципе невозможно. Попробуйте положить свою ладонь так, чтобы все пальцы располагались в одной плоскости, и вы увидите, что большой палец будет сопротивляться.

Положив пятерню на стол, детектив немедленно убедился в правоте моего коллеги.

– Ну и что это доказывает?

– Только то, что отпечаток большого пальца появился на стекле отдельно от остальных. Он явно был добавлен позже, и это доказывает, что отпечаток всей пятерни остался на стекле не случайно, а был сфабрикован с определенной целью.

– Я что-то не улавливаю, – проговорил Миллер, озадаченно почесав затылок. – Вы говорите, что отпечаток на стекле в точности совпадает с дактилокартой Белфилда и поэтому не может ему принадлежать. Ерунда какая-то получается.

– И тем не менее это факт. Одни отпечатки сделаны в тюрьме шесть лет назад. – Торндайк потряс дактилокарту. – А другие, – он указал на стекло, – оставлены на этой неделе. Они полностью совпадают. Разве не так?

– Согласен, доктор, – подтвердил суперинтендант.

– Прекрасно. А теперь предположим, что за последний год папиллярный рисунок на одном из пальцев Белфилда заметно изменился.

– А разве это возможно?

– Не только возможно, но и вполне реально. Сейчас я вам покажу.

Торндайк вынул из стола снятые им отпечатки пальцев Белфилда и положил их перед детективом.

– Обратите внимание на отпечаток указательного пальца. Я сделал целую дюжину снимков и на каждом видна белая полоска, пересекающая бороздки. Это шрам, который является неотъемлемой частью отпечатка. Но на стекле ничего подобного нет – там бороздки совершенно целые, какими они были до пореза. Значит, Белфилд не оставлял отпечатков на оконном стекле.

– А он точно порезался?

– Вне всякого сомнения. На указательном пальце имеется шрам, и, кроме того, я могу представить свидетельство врача, который лечил Белфилду руку.

Детектив почесал затылок и наморщил лоб.

– Да, та еще головоломка, – проворчал он. – Все, что вы сказали, звучит, конечно, убедительно, но как тогда быть с отпечатками на стекле? Их же нельзя получить без пальцев?

– Очень даже можно.

– Никогда не поверю, пока не увижу собственными глазами.

– Сейчас увидите. Вы, видимо, забыли дело Хорнби, «Дело о кровавом отпечатке пальца», как окрестили его в газетах.

– Что-то слышал, но подробностей не знаю.

– Хорошо, я покажу вам памятный сувенир, оставшийся от этого дела.

Открыв шкаф, Торндайк вынул оттуда небольшой ящичек с этикеткой «Хорнби», в котором оказался сложенный лист бумаги, маленькая книжечка в красной обложке и что-то похожее на большую самшитовую пешку.

– В этой книжечке, своего рода справочнике, собраны различные отпечатки пальцев. Вам, вероятно, знакомы такие альбомы.

Суперинтендант кивнул, бросив презрительный взгляд на книжицу.

– Пока доктор Джервис ищет нужный отпечаток, я сбегаю в лабораторию за штемпельной подушечкой.

Торндайк вручил мне книжечку, и я не без трепета стал переворачивать страницы – это был тот самый альбомчик, благодаря которому я познакомился со своей женой. Листая страницы, я не переставал удивляться разнообразию рисунков кожи на пальцах. Наконец я обнаружил два отпечатка больших пальцев, на левом из которых был виден след от шрама. Под ними была надпись «Рубен Хорнби». В этот момент в комнату вернулся Торндайк и, положив на стол штемпельную подушечку, сел и обратился к Миллеру:

– Итак, перед вами два отпечатка больших пальцев джентльмена по имени Рубен Хорнби. Взгляните на левый – там очень характерная отметина.

– Да, такую ни с чем не спутаешь.

– А теперь посмотрите сюда.

Вынув из ящичка листок бумаги, Торндайк передал его детективу. На листке было что-то написано карандашом и имелись два пятна крови и очень отчетливый отпечаток окровавленного большого пальца.

– Что вы скажете об этом оттиске?

– Это левый большой палец Рубена Хорнби.

– А вот и нет. Этот отпечаток был сделан неким изобретательным джентльменом по имени Уолтер Хорнби (которого вы преследовали на Олд-Бейли и потеряли на Ладгейт-хилл).

– И как же? – недоверчиво спросил суперинтендант.

– Вот таким образом.

Взяв с подставки самшитовую «пешку», Торндайк приложил ее плоское основание к штемпельной подушечке, а потом прижал к обратной стороне визитки. На карточке появился очень четкий отпечаток большого пальца.

– Вот это да! – вскричал детектив, недоверчиво разглядывая карточку. – Это подрывает основы криминальной дактилоскопии. Могу я поинтересоваться, сэр, как изготовили такую штуку? Ведь это ваших рук дело?

– Да, мы создали ее здесь, используя технику фотогравировки. Иными словами, сфотографировали отпечаток большого пальца мистера Хорнби, напечатали снимок на хроможелатиновой пластинке, проявили в горячей воде, и получилось вот это. – Торндайк дотронулся до рельефного основания штемпеля. – Такой же результат можно получить и другими способами, например с помощью копирки и литографского камня. Уверяю вас, Миллер, нет ничего проще, чем подделать отпечаток пальца, причем столь искусно, что сам злоумышленник не отличит свою подделку от оригинала, даже когда положит их рядом.

– Сдаюсь, – проворчал суперинтендант. – Вы убедили, доктор. Полагаю, теперь, когда с Белфилда подозрения сняты, ваш интерес к этому делу иссякнет?

– С профессиональной точки зрения – да, однако я намерен повозиться с ним просто из любопытства. Мне интересно, что за искусник здесь поработал.

Лицо Миллера просветлело.

– Гарантирую любую помощь. Отпечатки мы с Синглтоном вам уже предоставили. Чем еще могу быть полезен?

– Мне бы хотелось взглянуть на комнату, где произошло убийство.

– Вы ее увидите. Завтра в десять часов вам удобно?

Торндайк выразил полную готовность, и суперинтендант удалился в весьма приподнятом настроении.

Не успели мы закрыть за ним дверь, как в нее нетерпеливо постучали, и на пороге появилась скромно одетая женщина под густой вуалью. Быстро пройдя мимо меня в комнату, она грозно спросила:

– Где мой муж?

Потом подошла вплотную к Торндайку и разразилась гневной тирадой:

– Что сделали с моим мужем, сэр? Вы обещали защиту, а потом выдали его полиции? Я только что столкнулась на лестнице с полицейской ищейкой.

– Ваш супруг, миссис Белфилд, находится здесь, и ему ничего не грозит, – успокоил ее Торндайк. – Он заперся вот в этой комнате.

Миссис Белфилд подбежала к кабинету и забарабанила в дверь:

– Ты здесь, Фрэнк?

Ключ повернулся, дверь распахнулась, и на пороге возник бледный измученный Белфилд.

– Долго же вы продержали меня здесь, сэр.

– Мне не сразу удалось доказать суперинтенданту Миллеру, что он идет по ложному следу. Но тем не менее я преуспел, и теперь, Белфилд, вы свободны. Обвинение с вас снято.

Белфилд удивленно застыл, а его жена бросилась к нему на шею и залилась слезами.

– Но как вы узнали, что я невиновен, сэр? – озадаченно спросил он.

– Это – секреты ремесла. Мои поздравления, идите домой, ужинайте и отдыхайте.

Обменявшись рукопожатиями с визитерами и тщетно пытаясь уклониться от поцелуев миссис Белфилд, Торндайк проводил их до двери.

– Славная мужественная женщина, – заметил он, возвратившись в комнату. – Чуть не вцепилась мне в физиономию. Клянусь, я разыщу того негодяя, который попытался разрушить ее счастье.

Глава 2

Корабль пустыни

Дело, о котором я собираюсь рассказать, является весьма поучительным, ибо иллюстрирует то непреложное правило следствия, на котором так упорно настаивает Торндайк, – все факты, имеющие хоть какое-то отношение к происшествию, должны быть тщательно, беспристрастно собраны и изучены, какими бы банальными и не относящимися к делу они ни казались. Однако не буду забегать вперед и предоставлю моему ученому другу самому отстаивать свою точку зрения. Я же просто веду хронику событий. Итак, начну по порядку.

Переночевав в нашей квартире на Кингс-Бенч-уок, – что я обычно делаю два-три раза в неделю, – спустился в гостиную, где ассистент Торндайка Полтон накрывал на стол, а мой коллега с измерительным циркулем в руках колдовал над двумя фотографиями отпечатков пальцев. Приветливо улыбнувшись, он отложил циркуль и сел за обеденный стол.

– Сегодня я еду на место преступления в связи с убийством Колдуэлла. Надеюсь, вы составите мне компанию?

– Всегда готов, но мне практически ничего не известно об этом деле. Не могли бы описать его в нескольких словах?

Торндайк выглядел очень серьезным, но в глазах у него прыгали чертики.

– Старая история о вороне и лисице. Хитроумный преступный замысел, мой ученый друг.

– Кому, как не вам, знать об этом, хорошо знакомому с криминальной публикой.

– Очень жаль, что вы себя недооцениваете, – иронично улыбнулся Торндайк. – Но ближе к делу. Факты вкратце таковы. Убитый, Колдуэлл, занимался скупкой краденого и, вероятно, был полицейским осведомителем, вел довольно замкнутую жизнь в компании пожилой экономки. Неделю назад эта женщина пошла навестить замужнюю дочь и осталась у нее на ночь. Вернувшись на следующее утро, она обнаружила своего хозяина лежащим на полу в кабинете в луже крови. Полицейский врач установил, что он умер двенадцать часов назад. После удара сзади тяжелым предметом: лежавший на полу воровской ломик точно соответствовал размеру раны. Убитый был в халате, на полу валялся подсвечник, в комнате горела газовая лампа. Окно кабинета вскрыто упомянутой фомкой, а на клумбе виднелись отчетливые следы. Полиция считает, что Колдуэлл готовился ко сну, когда услышал, что в кабинете открывается окно. Он пошел туда, и грабитель, прятавшийся за дверью, сразу же нанес ему удар. На оконном стекле обнаружен отпечаток пятерни, который, как вам известно, был приписан бывшему заключенному по имени Белфилд. Вы знаете, что я сумел доказать, что этот отпечаток фальшивый и сфабрикован с помощью резинового или желатинового штемпеля. Таково это дело в общих чертах.

Закончив завтрак, мы стали готовиться к походу на место преступления. Торндайк положил в карман какие-то диковинные инструменты, вроде тех, которыми пользуются геологи, убрал фотографии, и мы отправились на набережную Виктории.

– У полиции нет других улик, кроме этих фальшивых отпечатков на стекле? – поинтересовался я, когда мы шли по улице.

– Боюсь, что нет. Хотя могли бы быть, если бы они внимательнее изучили собранный материал. Сегодня утром я выяснил одну интересную деталь: злоумышленник использовал два штампа – один для большого пальца, другой для всех остальных – и скопировал отпечатки с официальной дактилоскопической карточки.

– Как же это выяснили?

– Очень просто. Как вы помните, мистер Синглтон прислал мне через Миллера две фотографии: отпечаток на стекле и дактилоскопическую карточку Белфилда. Я их сравнил, точно измерил и пришел к выводу, что они полностью идентичны. На стекле воспроизведены не только мелкие дефекты официальных отпечатков, но и положение всех четырех пальцев, совпадающее с точностью до сотой доли дюйма.

– Вы предполагаете, что убийство совершил кто-то связанный с дактилоскопическим отделом Скотленд-Ярда?

– Вряд ли. Скорее всего некто, имевший доступ к отпечаткам. Очевидно, произошла утечка информации.

Когда мы добрались до небольшого домика, где произошло убийство, дверь нам открыла пожилая женщина. Суперинтендант Миллер был уже здесь и приветствовал нас в холле.

– Мы подготовились к вашему приходу, доктор, – сообщил он, – и навели порядок. Здесь все было перевернуто.

Он провел нас в небольшой скудно обставленный кабинет, где произошла трагедия. О преступлении напоминало темное пятно на ковре и квадратная дыра в оконном стекле. На столе, покрытом газетой, лежал довольно странный набор предметов. Там были серебряные ложки, часы, не слишком дорогие ювелирные изделия, из которых были вынуты камни, и воровская фомка.

– Не знаю, зачем Колдуэлл хранил всю эту дребедень, – произнес суперинтендант. – Здесь вещи, похищенные в результате шести разных ограблений, причем ни одно из них не было раскрыто.

Торндайк без особого интереса осмотрел их. Он был явно раздосадован, что комнату привели в порядок.

– Вы не в курсе, что было похищено?

– Понятия не имею. Мы даже не знаем, открывал ли убийца сейф. Ключи лежали на письменном столе, так что он мог без труда там покопаться. Не знаю, почему он не взял эти вещицы. Все это мы нашли в сейфе.

– Вы сняли отпечатки с ломика?

Суперинтендант густо покраснел.

– Да, – пробурчал он. – Но перед этим его успела захватать полдюжина идиотов, прикладывая к окну. Так что на нем не было ничего, кроме отпечатков их проклятых лап.

– Окно, как я полагаю, не взломано?

– Нет, – ответил Миллер, с некоторым удивлением взглянув на Торндайка. – Это была инсценировка, как, впрочем, и следы на клумбе. Должно быть, преступник надел ботинки убитого и прошелся в них по земле. Маловероятно, что Колдуэлл сам там наследил.

– Вы не нашли какого-нибудь письма или телеграммы?

– Записка, где назначалась встреча в девять вечера в день убийства. Ни подписи, ни адреса, а почерк явно изменен.

– Еще какие-нибудь улики обнаружили?

– Да, сэр. В сейфе мы еще нашли вот это.

Миллер стал развязывать небольшой сверток, многозначительно поглядывая на Торндайка. В нем оказались кое-какие драгоценности и еще один сверток, сделанный из носового платка и перевязанный тесьмой. Когда детектив развернул его, там обнаружились шесть серебряных ложек с выгравированным вензелем, две солонки и золотой медальон с монограммой. Еще в свертке находился листок почтовой бумаги, на котором измененным почерком было написано: «Вот вещи, о которых я тебе говорил. Ф. Б.»

Но нас с Торндайком прежде всего заинтересовал платок (грязный и с двумя пятнышками крови). С четким штампом на его уголке: «Ф. Белфилд».

Торндайк с Миллером переглянулись.

– Знаю я, о чем вы думаете, – улыбнулся последний.

– Об этом можно догадаться, и не стоит делать вид, что у вас другое мнение.

– Но если платок тоже подстава, то пусть Белфилд это докажет. Здесь пахнет не одним делом. Эти ложки, солонки и медальон были украдены на Уинчмор-хилл, и мы весьма интересуемся джентльменом, который совершил ограбление.

– Не сомневаюсь, но платок вряд ли вам поможет. Опытный адвокат, такой, например, как мистер Энсти, моментально отметет подобную улику. Уверяю вас, Миллер, этот платок в любом случае не может считаться весомым доказательством, а вот для расследования он просто бесценен. Предлагаю отдать его мне, а я уж найду, что с ним сделать.

Суперинтендант с неохотой согласился:

– Ладно, доктор. Можете взять его на пару дней. А ложки и все остальное вам не требуется?

– Нет. Только платок и записка, которая в нем была.

Оба предмета были помещены в жестяную коробочку, которую Торндайк всегда носил с собой, и, распрощавшись с обескураженным детективом, мы покинули место преступления.

– Очень неудачный поход, – подытожил Торндайк на обратном пути. – Жаль, что я не успел осмотреть комнату, пока там ничего не тронули.

– Но что-то новое вы все же узнали?

– Лишь убедился в правильности своего предположения. Колдуэлл был скупщиком краденого и полицейским осведомителем. Он сообщал полиции полезную информацию, а они, со своей стороны, не задавали ему лишних вопросов. Но стукачи склонны к шантажу, и весьма вероятно, что какой-то жулик, которого Колдуэлл слишком сильно прижал, пришел к нему в дом, когда не было экономки, и стукнул по голове. Преступление было спланировано заранее, и злоумышленник намеревался убить сразу двух зайцев. Он принес с собой штемпели, чтобы сфабриковать отпечатки на стекле, и подложил в сейф этот платок и часть вещей, похищенных при ограблениях, которыми так озабочен Миллер. Надеюсь, вы обратили внимание, что все эти предметы не слишком ценные и легкоузнаваемые.

– Да, я заметил. Он явно хотел повесить на Белфилда и ограбления, и убийство.

– Абсолютно верно. Вам понятна позиция Миллера. Белфилд – синица в руках, а тот, другой, пока лишь журавль в небе. Поэтому за Белфилдом надо следить и доказывать его виновность. А если он неповинен, пусть подтверждает свою правоту.

– И что вы собираетесь делать?

– Вызову Белфилда телеграммой. Возможно, он прояснит ситуацию с платком и направит нас по верному следу. В котором часу у вас консультация?

– В половине первого, и вот как раз мой автобус. Постараюсь вернуться к обеду.

Поднявшись наверх, я посмотрел в окно на своего друга, ритмичной походкой идущего по тротуару. Он казался погруженным в свои мысли, однако от его внимания не ускользало ничего, что происходило вокруг. Моя консультация не затянулась, и я успел вернуться к обеду. Войдя, я сразу заметил, что настроение Торндайка изменилось – он был весел и оживлен, так происходило всегда, когда ему удавалось добиться успеха в каком-нибудь сложном и запутанном деле. Однако не спешил делиться своими достижениями и явно хотел отвлечься.

– Как вы смотрите на то, чтобы немного развеяться, Джервис? – весело спросил мой коллега. – Сегодня такой чудесный день, и мы не слишком загружены работой. Пойдемте в зоопарк? У них появился великолепный шимпанзе и несколько экземпляров редкой рыбы. Идем?

– С удовольствием. Покатаемся на слоне, угостим медведя булочками и вообще родимся заново, как феникс из пепла.

Но когда часом позже мы прогуливались по зоопарку, я заподозрил, что наша увеселительная поездка имеет некую скрытую цель, поскольку ни шимпанзе, ни диковинная рыба Торндайка не заинтересовали. Его сразу же потянуло к вольерам, где обитали ламы и верблюды.

– Внимание, Джервис, – произнес он, когда мимо нас провели облезлого верблюда под седлом. – Взгляните на этот корабль пустыни с пассажирской палубой между горбами и признаками ревматоидного артрита тазобедренного сустава по правому борту. Пойдем посмотрим на него, пока он не вошел в док.

Мы пошли по боковой дорожке, чтобы перехватить верблюда по дороге в его стойло.

– Интересно проследить, как животные, обладающие определенными качествами, – лошади, северные олени и верблюды, – были приспособлены к нуждам человека, – продолжал рассуждать Торндайк. – Подумать о той роли, которую сыграли в истории верблюды: в древней и в современной торговле, в распространении культуры, в войнах и завоеваниях. Да, верблюд замечательное животное, хотя данный экземпляр выглядит довольно жалко.

Верблюд, казалось, понял, что о нем отозвались неуважительно: проходя мимо Торндайка, он презрительно показал зубы и отвернулся.

– Ваш подопечный уже немолод, – заметил Торндайк, обращаясь к его поводырю.

– Да, сэр. Он стареет, и этого уже не скроешь.

– С этими животными, наверное, много возни? – продолжал Торндайк, шагая рядом с поводырем.

– Вы правы, сэр. Характер у них отвратный.

– Да, я слышал, но все же верблюды и ламы очень занятны. Вы не знаете, можно ли купить их фотографии?

– Да, в кассе есть кое-что, но далеко не все. Если вы хотите, весь набор ловко делает парень из верблюжатника. Только сейчас его нет.

– А как его зовут? Я хочу заказать у него фотографии.

– Джозеф Вудторп, сэр. Он вам любых наснимает. Спасибо, до свидания, сэр.

Опустив в карман неожиданные чаевые, мужчина повел своего подопечного в вольер.

Интерес Торндайка к верблюдам тотчас же увял, и он предоставил мне возможность выбирать маршрут, проявляя равный интерес ко всем обитателям зоопарка – от насекомых до слонов и наслаждаясь отдыхом с энтузиазмом школьника. При этом не упускал случая поднять с земли любое перышко или клочок шерсти, заворачивал в бумагу и, надписав, укладывал в свою жестяную коробочку.

– Никогда не знаешь, что может пригодиться, – объяснил он, когда мы отошли от вольера страуса. – Вот, к примеру, перышко казуара или шерсть оленя-вапити. При определенных обстоятельствах они помогут найти преступника или спасти невиновного. Такое часто случается.

– У вас, вероятно, целая коллекция перьев и шерсти, – предположил я.

– Возможно, самая большая в мире. И совершенно уникальная – ведь туда входят образчики пыли и земли из самых разных мест и промышленных предприятий, волокна, пищевые продукты и лекарства.

– Она помогает вам в работе?

– Постоянно. Обращаясь к своим образцам, я получаю самые неожиданные улики, и практика показывает, что микроскоп – это спасительный якорь судмедэксперта.

– Помнится, вы собирались послать телеграмму Белфилду. Отправили?

– Да. Я попросил его прийти в половине девятого вечера и привести с собой жену. Надо разобраться с этим загадочным платком.

– Думаете, он скажет вам правду?

– Не берусь судить. Но вряд ли станет валять дурака. Я со своими методами явно пользуюсь у него авторитетом.

После ужина Торндайк извлек из кармана жестяную коробочку и стал сортировать свой «улов», одновременно инструктируя Полтона, как поступить с каждым образцом. Волоски и мелкие перышки следовало оформить как объекты для микроскопического исследования, а более крупные перья положить в отдельные пакетики и убрать в соответствующие коробки. Стоя у окна, я невольно прислушивался к разговору, получая массу ценных сведений относительно препарирования и хранения образцов, и восхищался обширными познаниями моего коллеги и четкостью его инструкций. Внезапно я вздрогнул, увидев, как к нашему дому приближается знакомая фигура.

– Вот тебе раз! – воскликнул я. – Ничего себе накладочка!

– Что такое? – обеспокоенно спросил Торндайк, оторвавшись от своих образчиков.

– К нам идет суперинтендант Миллер. А уже двадцать минут девятого.

Торндайк рассмеялся:

– Пикантная ситуация. Вот Белфилд перепугается. Но ничего страшного. Я даже рад, что он пришел.

Через минуту раздался энергичный стук в дверь, и в комнату вошел несколько смущенный Миллер.

– Прошу прощения за беспокойство, – начал он извиняющимся тоном.

– Пустяки, – успокоил его Торндайк, невозмутимо пряча перо казуара в конверт. – Всегда к вашим услугам. Полтон, виски с содовой для суперинтенданта.

– Видите ли, сэр, наши подняли шум из-за этого платка. Они возмущаются, что я отдал его вам вместе с запиской, вместо того чтобы сразу использовать как вещественное доказательство.

– У меня в этом не было сомнения.

– Я тоже другого не ожидал, сэр. Короче, они потребовали немедленно забрать улики. Надеюсь, вы не будете на меня в обиде, сэр.

– Нисколько. По моей просьбе Белфилд должен появиться здесь с минуты на минуту. Как только даст мне соответствующие объяснения, немедленно верну вам платок. Он мне больше не понадобится.

– Собираетесь показать его Белфилду? – возмущенно воскликнул детектив.

– Обязательно.

– Вы не должны этого делать, сэр, не имеете права. Я этого не позволю.

– Вот что, Миллер, – начал Торндайк, грозя детективу пальцем, – сейчас я работаю на вас, и попросил бы мне не мешать. Оставьте свои неуместные протесты. Сегодня вечером получите не только платок и записку, но, возможно, имя и адрес человека, совершившего убийство и эти нераскрытые ограбления.

– Серьезно, сэр? – воскликнул изумленный детектив. – Ну, вы моментально действуете.

В это время послышался осторожный стук в дверь.

– А вот и Белфилд собственной персоной.

Это была действительно чета Белфилд, страшно растерявшаяся при виде нашего гостя.

– Не пугайтесь, Белфилд, – с несколько зловещим радушием приветствовал его Миллер. – Я пришел не за вами.

Бывший заключенный несколько приободрился.

– Суперинтендант зашел совсем по другому делу, – поспешил успокоить его Торндайк. – Но пусть послушает, как обстоят дела. Посмотрите на этот платок и скажите мне, ваш или нет. Не бойтесь говорить правду.

Вынув платок из шкафа, он разложил его на столе. Я заметил, что одно из пятен крови было аккуратно вырезано. Увидев на уголке штамп со своим именем, Белфилд побледнел как полотно.

– Похоже, что мой, – хрипло произнес он, трясущимися руками поднимая платок. – Что скажешь, Лиз? – добавил он, протягивая его жене.

Миссис Белфилд внимательно осмотрела штамп и кромку.

– Это точно твой, Фрэнк. Тот самый, который подменили в прачечной. Видите ли, сэр, – повернулась она к Торндайку, – полгода назад я купила ему шесть новых носовых платков и проштамповала их самодельным штампом. А потом оказалось, что на одном из них штампа нет. Я сказала об этом прачке, но она не смогла ничего объяснить. Но раз наш платок потеряли, я проштамповала тот, который получила вместо него.

– Как давно это случилось?

– Я заметила подмену пару месяцев назад.

– И больше вам ничего не известно?

– Нет, сэр. А ты что-нибудь знаешь, Фрэнк?

Ее супруг мрачно покачал головой, и Торндайк отправил платок обратно в шкаф.

– А теперь я хочу спросить о другом. Когда вы сидели в тюрьме, там был тюремный надзиратель или помощник надзирателя по имени Вудторп. Помните такого?

– Да, сэр. Прекрасно помню, это как раз он…

– Знаю, – перебил его Торндайк. – Вы с ним виделись, когда вышли из тюрьмы?

– Да, сэр, один раз. Это было в пасхальный понедельник. Я встретил его в зоопарке, он теперь смотрит за верблюдами. Он покатал моего сынишку на верблюде и вообще старался нам угодить.

– А что-нибудь еще тогда произошло?

– Да, сэр. Верблюд был с норовом, брыкнулся, угодив ногой в столб, напоролся на гвоздь и рассадил шкуру. Вудторп вытащил платок, чтобы перевязать рану, но такой грязный, что я предложил ему свой, совсем чистый. Он его взял и перевязал верблюду ногу, а потом и говорит: «Я его постираю и пошлю тебе, только скажи свой адрес». Но я отказался, сказав, что могу забрать платок на обратном пути. Через час снова подошел к верблюжатнику, и Вудторп отдал мне его. Он был аккуратно сложен, но не постиран.

– Вы удостоверились, что платок ваш?

– Нет, сэр, я просто сунул его в карман.

– А потом?

– Придя домой, бросил в корзину с грязным бельем.

– Это все, что вы знаете?

– Да, сэр.

– Прекрасно, Белфилд, достаточно. У вас нет причин для беспокойства. Скоро вы узнаете, кто убил Колдуэлла, если, конечно, читаете газеты.

Чета Белфилд воспрянула духом и отбыла в самом приподнятом настроении. Когда они ушли, Торндайк вручил суперинтенданту платок и записку со словами:

– Я очень доволен, Миллер. Все выстраивается в одну цепочку. Два месяца назад жена впервые заметила подмену платка, а на Пасху, после которой прошло чуть больше двух месяцев, произошел этот случай в зоологическом саду.

– Все это прекрасно, сэр, но нам приходится верить им на слово, – возразил суперинтендант.

– Не совсем так. Имеется неопровержимое доказательство. Вы заметили, что я вырезал из платка кусочек с пятнышком крови?

– Весьма сожалею об этом. Нашим такое вряд ли понравится.

– Сейчас я вам его предъявлю, и доктор Джервис выскажет свое мнение.

Торндайк принес микроскоп:

– Скажите, Джервис, что, по-вашему, на предметном стекле?

Посмотрев в окуляр, я увидел крошечный кусочек ткани со следами крови.

– Похоже на птичью кровь, но я не могу разглядеть ядер.

Взглянув еще раз, я воскликнул:

– Да это же кровь верблюда!

– Неужели, доктор? – заволновался Миллер, подавшись вперед.

– Так оно и есть, – подтвердил Торндайк. – Я обнаружил ее сегодня днем, когда вернулся домой. Здесь не может быть ошибки. Видите ли, кровяные тельца млекопитающих имеют круглую форму. Единственным исключением является верблюд, у которого они овальные.

– Значит, Вудторп как-то связан с убийством Колдуэлла! – воскликнул Миллер.

– И весьма тесно. Вы забыли об отпечатках на стекле.

– А они-то здесь при чем? – озадаченно спросил детектив.

– Их сфабриковали с помощью двух печатей, изготовленных на основе фотографий дактилокарт. Я легко могу подтвердить данный факт.

– Предположим, это так. Ну и что?

Вынув из шкафа фотографию, Торндайк передал ее Миллеру:

– Вот фото дактилокарты, которую вы любезно мне предоставили. Что написано внизу?

– «Отпечатки сняты Джозефом Вудторпом, надзирателем тюрьмы Холловей», – громко прочитал детектив.

Впившись взглядом в фотографию, он воскликнул:

– Черт побери! Не успеешь и глазом моргнуть, а у вас уже все в ажуре, доктор. Завтра утром мистер Вудторп окажется за решеткой. Но как он это провернул?

– Он мог снять лишние отпечатки и оставить себе дактилокарту. Заключенные в таких вещах не разбираются. Однако Вудторп поступил по-другому. Сфотографировал дактилокарту прежде, чем ее отослать. Для опытного фотографа это пустяк, а у меня есть все основания предполагать, что он весьма искусен. Уверен, что во время обыска вы найдете у него фотоаппарат и снимки.

– Доктор, вы не перестаете нас удивлять. Однако я должен идти, чтобы выписать ордер на арест. Спокойной ночи, сэр, и примите самую искреннюю благодарность.

Когда суперинтендант ушел, мы какое-то время сидели молча. Наконец Торндайк заговорил:

– Любое дело, Джервис, каким бы простым оно ни казалось на первый взгляд, преподает нам поистине бесценный урок, который должны четко усвоить. Факт становится уликой только после тщательного изучения. Очевидная истина, однако на практике ею часто пренебрегают. Возьмите это расследование. Когда сегодня утром я покинул дом Колдуэлла, в моем распоряжении имелись следующие факты. Человек, убивший Колдуэлла, прямо или косвенно связан с дактилоскопическим отделом и, судя по всему, опытный фотограф. Вероятно, это он совершил ограбления на Уинчмор-хилл и в других местах, знал Колдуэлла, имел с ним какие-то дела и, вероятно, подвергался шантажу. Вот и все.

Как видите, негусто. Был еще подброшенный платок со штампом имени Белфилда, но ведь резиновую печать может сделать кто угодно. Я не сомневался, что это подстава, но доказательств у меня не имелось. Платок был запачкан кровью человека или животного, хотя на первый взгляд казалось, что это не важно. И все же я сказал себе: установлен неоспоримый факт – наличие крови, чья бы она ни была. Оставалось определить, какое значение может иметь данное сведение для расследования. Придя домой, исследовал пятно под микроскопом, и оказалось, что это кровь верблюда. Так малозначительный факт превратился в серьезную улику. Остальное было делом техники. Под дактилокартой в качестве исполнителя значился Вудторп. Передо мной стояла задача найти всех лондонских верблюдов, выяснить имена людей, работающих с ними, и определить, нет ли среди них фотографа. Естественно, что первым делом я отправился в зоопарк и сразу же вышел на Джозефа Вудторпа. Поэтому я не устаю повторять: никогда не сбрасывайте со счетов факты, не изучив их досконально.

Однако в суде все это не прозвучало – Торндайк даже не был вызван в качестве свидетеля. При обыске у Вудторпа нашли такое количество улик (включая два штампа с отпечатками пальцев, в точности соответствующие описанию Торндайка, и несколько фотографий дактилокарт), что его вина была с легкостью доказана, и вскоре в обществе стало одной одиозной фигурой меньше.

Тайны Д’Эрбле

Перевод с английского Л.Г. Мордуховича

Глава 1

Встреча у лесного озера

До какого-то момента наше прошлое кажется далеким, смутным и туманным. Зато все случившееся после помнится ярко и отчетливо, и почему-то крепнет уверенность, что все это непременно, неминуемо должно было случиться. Странное ощущение… Сейчас, спустя двадцать лет, мне кажется, будто это было только вчера.

Должен признаться, подробности тех событий представляются мне столь невероятными, что рассказывать о них неловко и даже боязно.

Но ведь это было.

Я пишу, и перед моими глазами возникает картинка: ранняя осень, Хайгейт, солнечно, на часах восемь утра, и я, вполне еще молодой человек, двадцати пяти лет от роду, обладатель свеженького врачебного диплома, отправляюсь на прогулку в лес, благо он здесь неподалеку. Завтра мне предстоит начать работу. Но это завтра, а сегодня ничего, кроме приятной праздности. Правда, блокнот для зарисовок в кармане и коробка с пробирками для сбора образцов намекали на истинную цель прогулки, но это для меня все равно был отдых.

Вот и лесная аллея. Тишина, косые лучи солнца золотят опавшие с дубов листья. Их немного, осень только начинается. Я почему-то вспомнил тогда, что это остаток первобытного девственного леса, покрывавшего всю Британию, и где-то там в низине находится посещаемая ду´хами большая общая могила умерших от чумы…

Аллея повернула направо; по обе ее стороны шли высокие кусты, а за ними деревья, в основном дубы, но попадались и лиственницы, серовато-зеленая хвоя которых отсвечивала голубизной. И там стояла она, среди папоротников, как прекрасное видение. По-настоящему прекрасное – девушка была необыкновенно хороша собой. Она пристально вглядывалась в чащу, наклонившись вперед, как будто что-то искала, но при моем появлении, испуганно поежившись, выпрямилась.

Не желая смущать ее, я отвернулся и прошел мимо, сделав вид, что никого не заметил. Нас разделяло не больше десяти футов. Девушка была примерно моего возраста; по виду, несомненно, леди. Я шел дальше, гадая: что она делает тут в такую рань? И вообще, девушке небезопасно находиться в лесу одной. Да она и сама это, видимо, сознавала: мое появление явно ее испугало.

Но все-таки что она высматривала? Что можно было тут потерять, чтобы прийти искать рано утром? Впрочем, это не мое дело. Девушка, конечно, красива, но мне пора сворачивать к месту назначения.

Я двигался к озеру, как и намеревался с самого начала, а у самого из головы не выходила загадочная фигура, высматривающая что-то среди деревьев. Не скрою, если бы она была не так красива, я бы, наверное, уделил ей много меньше внимания. Но мне было двадцать пять, и если мужчина в таком возрасте не замечает привлекательных девушек, значит, с головой у него далеко не все в порядке.

В задумчивости я незаметно вышел к большой поляне, в низине которой лежало небольшое овальное озеро с илистыми берегами, куда впадал хилый ручеек, начинавшийся неведомо где. Подойдя к воде, я немедленно приступил к делу: достал из кармана коробку с пробирками, зачерпнул одной немного воды и на свету через лупу изучил улов. Он оказался неплохим. Прилипшая к корешку ряски зеленая гидра, несколько активных дафний, алый водяной клещ и красивая сидячая коловратка. Озеро было богато такого рода фауной.

Ободренный успехом, я убрал пробирку и достал следующую. Вторая проба оказалась менее богатой, но пробудившийся азарт натуралиста заставлял брать пробы одну за другой. Я медленно двигался вдоль берега, забыв обо всем, даже о загадочной девушке, и так увлекся охотой, что не заметил весьма примечательное и довольно крупное светлое пятно, которое, кажется, все время было на виду. Я увидел его, когда оказался совсем рядом: наклонился счистить со свежей пробы ряску и уперся взглядом в человеческое лицо, обрамленное водорослями.

Я испугался. Стоял с перехваченным дыханием, не в силах оторвать взгляд. Это было лицо мужчины за пятьдесят, красивое, утонченное. Усы, бородка клинышком, густые волосы с проседью. Тело было скрыто под водой. Странно, но лицо утопленника показалось мне знакомым.

О том, что делать дальше, и думать было нечего. Надо идти, искать полицейского и сообщить об увиденном. А там пусть сами решают. Я впихнул пробирки в коробку и, взглянув в последний раз на человека, будто спящего под зеркальной поверхностью воды, двинулся прочь. Неслышно ступая, почти крадучись, словно скрываясь с места преступления.

Возвращаясь тем же путем, я вспомнил, в каком беззаботном настроении совсем недавно пребывал, направляясь к озеру. Да, столкновение с трагедией, пусть даже случайное, мало кого оставит равнодушным. А в том, что у озера произошла трагедия, сомнений не было. Как врач, со смертью я был знаком не понаслышке. Но одно дело, когда это происходит в результате болезни или несчастного случая, и совсем иное – когда натыкаешься на мертвеца, плавающего в маленьком лесном озере. Вряд ли этот человек пришел сюда просто прогуляться. А хоть бы и так, все равно случайно упасть и утонуть в этом озере невозможно. Оно мелкое, с пологим дном. Может, самоубийство? Может быть, человек специально пришел сюда свести счеты с жизнью таким странным способом? Всякое бывает.

Не успел я дойти до главной аллеи, как снова увидел девушку, о которой, признаться, забыл. Она по-прежнему что-то искала в лесу, и мое появление опять ее испугало. На этот раз я не стал прикидываться и встретился с ней взглядом. В ее глазах были страдание и страх. Бледна и измучена… Теперь я понял, почему лицо того человека под водой показалось мне смутно знакомым. Девушка была на него похожа.

Сильно волнуясь, я остановился и снял шляпу:

– Простите, пожалуйста, я могу вам чем-то помочь? Мне показалось, вы что-то ищете.

– Спасибо, но мне не нужна помощь.

Ответ был вежливый, но в конце фразы ее голос чуть дрогнул.

При обычных обстоятельствах на этом бы наш разговор и закончился. Но не сейчас.

– И все-таки, что вы ищете? – рискнул продолжить я. – Поверьте, это не праздное любопытство. У меня есть причина.

Она задумалась на несколько секунд, а затем, потупившись, проговорила:

– Я ищу отца. – При этих словах у меня екнуло сердце. – Он вчера вечером не пришел домой. Папа всегда ходит через лес этим путем, ему так нравится. Вот я и пришла сюда посмотреть. Может, он в темноте заблудился, и ему стало плохо. Или…

Голос бедной девушки сорвался, и она разрыдалась.

Я принялся бормотать слова утешения, что-то совершенно невразумительное. Мне было не по себе. Утопленник, которого я только что видел в озере, – ее отец. Это несомненно. Но как об этом сказать?

Пока я набирался смелости, она первой задала вопрос:

– Вы упомянули, что у вас есть причина… Так что это? – Девушка замолчала и, глянув на меня, начала вытирать глаза.

Я предпринял последнюю попытку найти средство как-то смягчить известие, но в конце концов выпалил, запинаясь:

– Я начал спрашивать, потому что… Понимаете, я только что видел в озере утопленника, мужчину…

– Где? – вскрикнула она. – Пойдемте туда!

Я молча развернулся и быстро пошел по узкой тропинке, ведущей к озеру. Она едва поспевала следом. Через несколько минут мы были на берегу. Мертвец, естественно, пребывал в том же положении, но теперь я увидел еще и торчащий из ряски ботинок.

Она на секунду остановилась, а затем, издав мучительный стон, вошла в воду. Я полез за ней следом. Обняв мертвого отца за плечи, девушка тщетно пыталась вытащить его на берег. Я подоспел вовремя, и вдвоем мы справились с этим довольно быстро. Втащили тело по пологому склону и аккуратно положили на траву.

Не было произнесено ни слова, не было задано ни одного вопроса. Трагедия говорила сама за себя. Я стоял, сдерживая навернувшиеся на глаза слезы, и смотрел на дочь, переживающую потерю горячо любимого отца. И прямо сейчас передо мной ее солнечное, безоблачное прошлое превращалось в мрачное настоящее – с намеком на безрадостное будущее.

Она сидела на траве, положив голову мертвого отца на колени, и нежно стирала влагу носовым платком, поправляла седые волосы, шептала какие-то ласковые слова, наклоняясь к его уху, уже неспособному слышать. Она забыла о моем присутствии; кажется, для нее в мире перестало существовать все, кроме отца.

Шли минуты. Я стоял со шляпой в руке поодаль и наблюдал эту душераздирающую сцену, не осмеливаясь нарушить тишину, казавшуюся мне в тот момент священной. Но вечно так стоять было нельзя. В любом случае о происшествии следовало известить полицию, а они распорядятся убрать отсюда покойника и начнут устанавливать причину смерти.

Пришлось сделать над собой усилие.

– Простите, мисс, – произнес я так мягко, как только сумел, – ваш отец… Ему… Его необходимо отсюда перевезти. Но прежде надо сообщить в полицию. Я могу пойти один, но если вы… Мне не хочется оставлять вас здесь одну.

Девушка подняла на меня глаза. Я ожидал рыданий, но она, к моему огромному облегчению, отозвалась довольно спокойно:

– А я не могу оставить его здесь одного. Поэтому идите и… похлопочите о чем следует.

Пришлось скрепя сердце согласиться с ее решением. Возможно, на ее месте я бы поступил точно так же.

Пообещав вернуться как можно скорее, я припустил по лесной дорожке, едва не переходя на бег. Перед тем как скрыться за поворотом, оглянулся. Она сидела ссутулившись, скорбно вглядываясь в мертвое лицо отца, гладя мокрые волосы.

Я собирался идти в полицейский участок, причем вначале надо было узнать, где он находится, но мою задачу облегчил полицейский на велосипеде, встретившийся мне сразу, как только я вышел из леса на улицу. Попросив его остановиться, я коротко объяснил ему ситуацию.

Он деловито меня выслушал, затем сказал:

– Мы постараемся убрать оттуда тело как можно скорее. Я поеду в участок, и примерно через четверть часа мы будем на месте с каталкой. Встречайте нас там.

Я проводил его взглядом и повернул обратно в лес. Девушка сидела в той же позе, в какой я ее оставил. Увидев меня, она подняла глаза и, выслушав объяснения, спросила:

– Папу привезут в наш дом?

– Боюсь, что нет, – ответил я. – Тело останется в морге, пока не будет заключения коронера.

– Что ж, пусть будет так, – проговорила она с тихой покорностью и продолжила вглядываться в восковое лицо у себя на коленях.

Убедившись, что моя новая знакомая ведет себя в высшей степени разумно, я с облегчением направился обратно, намереваясь встретить полицейских у входа в лес. По дороге и потом, прохаживаясь в ожидании и поглядывая на улицу, я размышлял о случившемся.

Этот человек возвращался вечером домой по привычному пути. Стало быть, о том, что он заблудился, не могло быть и речи. Чего ради? Зачем ему было вечером, в полумраке углубляться в лес? И опять же – в таком мелком месте утонуть просто так, без постороннего вмешательства, просто невозможно.

Так как же все это объяснить? Ведь человек мертв, его тело я обнаружил в озере. Тут можно было предложить три версии, две из которых вряд ли стоило принимать во внимание. Версию о том, что он был пьян, я отверг сразу. Во-первых, эта девушка явно была из приличной семьи, отец ее никак не мог быть пьяницей. Но даже если он действительно был очень пьян, то как добрался до берега посреди леса, да еще в темноте?

И если ему вдруг стало плохо, то эти обстоятельства также оставались невыясненными.

Наконец, была последняя версия, тоже не вполне убедительная, но хотя бы объясняющая его появление там. Самоубийство. Место это безлюдное, тем более вечером. Если человек по какой-то причине решил свести счеты с жизнью, он вполне мог выбрать озеро. И не важно, что оно мелкое.

Версию вроде бы подтверждал тот факт, что дочь искала отца в лесу, полагая, что он заблудился. И все-таки меня это не убеждало.

Появились два констебля с каталкой. С ними был третий, в штатском. Видимо, детектив. Как только они приблизились, детектив представился: «Инспектор Фоллетт». И тут же начал задавать вопросы.

Я назвал свою фамилию, адрес, род занятий, а затем кратко изложил известные мне факты.

Инспектор быстро записал ответы в блокнот, затем спросил:

– Вот вы, как доктор, можете хотя бы приблизительно указать время смерти?

Я задумался.

– Судя по состоянию тела, он умер примерно девять-десять часов назад. Дочь говорит, что отец отсутствовал примерно столько времени.

Инспектор кивнул:

– Насколько я понял, ни с девушкой, ни с ее отцом вы знакомы не были и дополнительно ничего сообщить не можете.

– К сожалению, не могу, – подтвердил я.

Он вздохнул:

– Странно это все. Человек, возвращаясь поздно вечером с работы, по своей воле вдруг забрел на берег озера. Очень сомнительно. Впрочем, не стоит гадать. В ходе расследования все обстоятельства будут тщательно изучены.

Мы вышли к поляне.

– Бедняжка, – пробормотал инспектор, увидев девушку.

Она сидела в прежней позе, но теперь, положив голову мертвого отца на траву, тихо плакала. Я заметил, что ее юбка, от талии до самого низа, насквозь промокла.

Приблизившись к девушке, инспектор снял шляпу. Затем грустным, но внимательным взглядом быстро осмотрел мертвеца и мягко и почтительно обратился к дочери:

– Произошла страшная трагедия, мисс. Позвольте выразить вам искреннее сочувствие и заверить, что я разделяю вашу скорбь, но тем не менее вынужден задать несколько вопросов. Только самые необходимые.

Девушка потупилась, затем подняла глаза и тихо заговорила:

– Благодарю вас. Я все понимаю и готова ответить на вопросы.

– Прежде всего мне хотелось бы узнать ваше имя и адрес, а также имя погибшего джентльмена, который, я полагаю, приходился вам отцом.

– Меня зовут Мэрион Д’Эрбле. Отец – Джулиус Д’Эрбле. Он скульптор и изготовитель манекенов. Вдовец. Я его единственный ребенок, жила вместе с ним. – Подрагивающим голосом девушка назвала адрес их дома в Хайгейте и мастерской отца на Эбби-роуд в районе Хорнси.

– Вы можете как-нибудь объяснить причину случившегося? – спросил инспектор, записав ее ответы в блокнот.

– Причину я просто не могу себе представить, – ответила она. – Вчера отец не пришел домой, и утром я пошла в его мастерскую проверить – папа иногда оставался там ночевать, когда работал допоздна. Женщина, которая убирает в мастерской и живет в доме рядом, сказала, что вчера отец задержался на работе позже обычного. Ушел где-то в начале одиннадцатого. Домой он всегда ходил через лес. Этот путь самый короткий и приятный. Поэтому я пошла в лес посмотреть… может быть, он… – Она всхлипнула. – Потом этот джентльмен сказал мне, что видел в озере… – Мисс Д’Эрбле всхлипнула снова и замолкла.

Бормоча извинения, инспектор закрыл блокнот и кивнул констеблям, стоящим с каталкой в нескольких шагах. Они молча приблизились к погибшему. Мы с инспектором подошли им помочь и вместе быстро положили тело на каталку.

Инспектор повернулся к мисс Д’Эрбле:

– Тело вашего отца сейчас доставят в морг. Потом, если вы пожелаете, могут перевезти к вам домой, но только после заключения коронера. Так что позвольте нам отбыть.

Не произнеся ни слова, она подошла к каталке, поцеловала мертвого отца в лоб, выпрямилась и замерла. Констебли накрыли тело покрывалом, почтительно поклонились и покатили каталку по узкой дорожке. Инспектор двинулся следом.

Мы с мисс Д’Эрбле долго смотрели им вслед. Я размышлял, что делать дальше. Конечно, ее надо проводить до дома. Она устала, и ей явно не по себе. Тем более в мокрой юбке. Но мы были практически незнакомы, и я стеснялся навязывать свое общество.

Однако, увидев, что она дрожит, я осмелел. Особенно после того, как напомнил себе о том, что я врач.

– Вам надо поскорее домой, переодеться. Иначе простудитесь. Я вас провожу.

Она подняла голову:

– На вас тоже вся одежда мокрая. Я доставила вам много хлопот…

– И все же позвольте мне вас проводить, – настаивал я. – У меня на душе станет спокойнее.

Она кивнула:

– Спасибо. Вы очень любезны. На самом деле я бы не хотела возвращаться домой в одиночестве.

Мы пошли. Через поляну и дальше по лесной тропинке. Она впереди, я сзади. Затем вышли на главную тропинку, потом на улицу и дальше к ее дому. Шли молча. Я не делал попыток завести разговор. Все, что я мог бы сказать, представлялось мне неуместным и банальным. А она, погруженная в горестные размышления, возможно, вообще забыла о моем присутствии.

– Надеюсь, – произнес я, когда мы приблизились к дому, – у вас есть кто-то, с кем вы сможете разделить горе?

– Есть, – отозвалась она. – Двое. Близкая подруга, моя ровесница, и наша старая служанка, давно ставшая членом семьи. Она нянчила еще маму, а после ее смерти была и остается в нашем доме за хозяйку. Она очень привязана к моему отцу. Известие о его смерти будет для нее тяжелым ударом. Не знаю даже, как ей сказать… – Ее голос дрогнул.

– Говорят, разделенное горе – это полгоря, – произнес я, пробуя хоть как-то ее утешить.

Через пять минут мы были на трехгранной площади перед приятным с виду домом семьи Д’Эрбле. От него веяло стариной. На воротах красной краской изящная надпись: «Коттедж в плюще». Из окна эркера первого этажа за нами встревоженно наблюдала пожилая женщина. Ее, видимо, смутило состояние нашей одежды. Она исчезла и вновь появилась в открытых дверях.

Мисс Д’Эрбле повернулась и протянула руку:

– До свидания. Надеюсь, позднее я смогу отблагодарить вас за доброту.

Она вошла в калитку, направляясь по неширокой мощеной дорожке к двери, где ее ждала старая нянька.

Глава 2

Беседа с доктором Торндайком

Стук закрывшейся калитки как будто обозначил конец одного действия и начало другого. До сих пор мое внимание было полностью приковано к мисс Д’Эрбле и ее горю, но теперь, когда она ушла, я немедленно принялся размышлять над сегодняшними событиями.

Как объяснить эту трагедию? Несчастный случай? Нет, не похоже. Человек может упасть в глубокую воду и утонуть: оступиться в темноте, споткнуться о причальный канат или что-нибудь похожее… Но там ничего похожего не было и в помине. В том месте, где находилось тело, глубина озерца не больше двух футов, а ближе к берегу и того меньше. Так что если он и забрел туда в темноте, то мог легко выбраться на землю. Впрочем, как он мог туда забрести? Единственно, если с какой-то целью. Неужели, чтобы покончить с собой?

Размышляя над этим, я обнаружил, что не желаю принимать такую версию, несмотря на опасения и, может быть, подозрения дочери. Пока мы шли к дому, она рассказала кое-что об отце, и я понял, что это был человек всеми любимый, а значит, скорее всего счастливый. А счастливые люди самоубийством не кончают.

Но если отвергнуть версию самоубийства, то что же останется?

Озадаченный непостижимой тайной, я не переставал думать и садясь в трамвай, где прошел в самый конец, чтобы никто не видел мои мокрые брюки. Тайна смерти Джулиуса Д’Эрбле меня волновала не потому, что я был излишне любопытен. Нет. Его судьбу я неожиданно начал воспринимать как нечто личное, касающееся меня самого. Я знал его дочь всего несколько часов, но это были часы, которые мы с ней никогда не забудем. Что странным образом позволяло мне думать о ней как о близком человеке.

О том, чтобы разрешить загадку самому, не могло быть и речи. Но я знал, как поступить. Медицинский институт при больнице Святой Маргариты, где я учился, славился своими преподавателями. А кафедру судебной медицины у нас возглавлял один из крупнейших специалистов в этой области – доктор Джон Торндайк. Надо ли говорить, что в связи с загадкой о гибели мистера Д’Эрбле я сразу подумал об этом замечательном человеке. Во время учебы он несколько лет был моим куратором. В его доме я ни разу не был, но в последний раз он мне сказал, что, если понадобится совет, я могу обращаться к нему в любое время. И сейчас это время наступило. Я знал, что сегодня у него нет занятий, домашний же адрес можно было найти в институтском реестре.

На часах начало первого, было время переодеться и поесть.

Два часа спустя я двигался по приятной, обсаженной тенистыми деревьями улице, посматривая на номера домов. А вот и вырезанный на камне в основании изящного кирпичного портика галереи XVII века номер дома Торндайка. Кажется, мой учитель на месте: дверь с его фамилией на дощечке была распахнута, за ней виднелась вторая, внутренняя, с висящим рядом отполированным медным дверным молотком, которым я и воспользовался.

На мой стук почти сразу отозвался невысокий, похожий на священника джентльмен в черном льняном фартуке и черных же гетрах на ногах. Он застыл с вежливым вопросом в глазах.

– Могу я увидеть доктора Торндайка? – спросил я и, чуть помедлив, добавил: – По делу.

Невысокий джентльмен осветился лучезарной улыбкой, при этом его лицо покрылось сетью маленьких симпатичных морщинок.

– У доктора ленч в его клубе, но он скоро вернется. Желаете подождать?

– Конечно, – отозвался я. – Надеюсь, мой визит его не обеспокоит.

Невысокий джентльмен снова улыбнулся:

– Дела, связанные с профессией, доктор беспокойством не считает. Да и любой человек, если к нему обратились по делу, доставляющему удовольствие, вряд ли сочтет, что его побеспокоили.

Произнося эти слова, он поглядывал на стол, где стоял микроскоп, поднос с препаратами и крепежным материалом. Рядом лежала стопка матерчатых лоскутков.

– Извините, что оторвал вас, кажется, вы заняты, – сказал я.

– Это пустяки, – отозвался он. – Но, пожалуй, пора продолжить работу.

Он усадил меня в мягкое кресло, а сам занял место за столом и принялся возиться с лоскутками, отделяя от них нити. Понаблюдав некоторое время за его точными, выверенными движениями, я хотел было спросить, зачем эти нити нужны, как вдруг он вскинул иглу, которой работал, и прислушался.

– А вот и доктор.

Через секунду я тоже уловил едва слышный звук шагов, доносившийся издалека. Очевидно, ассистент доктора обладал слухом сторожевой собаки; он прекратил работу и собрал нити на краю стола. Шаги тем временем приближались, наконец дверь распахнулась, и появился доктор. Ассистент немедленно сообщил ему о моем присутствии.

Доктор улыбнулся:

– Полтон, вы недооцениваете мою способность к наблюдению. Я отчетливо вижу этого джентльмена невооруженным глазом. Здравствуйте, Грей. – Он радушно пожал мне руку.

– Сэр, если вы не можете уделить мне время для разговора, – смущенно проговорил я, – то я приду в другой раз… Мне нужно проконсультироваться по весьма загадочному делу.

– Друг мой, – Торндайк похлопал меня по плечу, – для весьма загадочных дел время у меня всегда найдется. Позвольте только повесить шляпу и набить трубку, а затем можете начать приводить меня в содрогание.

Мистер Полтон удалился, уложив лоскутки на поднос, а доктор Торндайк избавился от своей шляпы и, закурив, сел в кресло напротив с блокнотом, приглашая меня рассказывать. Что я и сделал.

Он внимательно слушал, время от времени делал заметки в блокноте и не прерывал рассказ. Когда я закончил, доктор просмотрел свои заметки и поднял глаза.

– Первая версия очевидна – самоубийство. У вас есть основания, кроме уже упомянутых, ее не принимать?

– Разве только вспомнить ваши наставления, – произнес я уныло. – Что к версиям самоубийства в делах, где не все очевидно, следует относиться скептически.

Он одобрительно кивнул:

– Да, это один из главных принципов судебно-медицинской практики. Версию самоубийства следует рассматривать, когда разобраны все другие варианты. Но у нас нет никаких фактов, относящихся к делу. Возможно, что-то прояснится во время разбирательства у коронера. А может, и не прояснится. Но вас-то что здесь беспокоит? Ведь вы всего лишь свидетель, обнаруживший тело, и никогда с этими людьми знакомы не были.

– Это верно, – согласился я, – но мне хочется помочь мисс Д’Эрбле выяснить причину гибели ее отца. Мне показалось, что она надеется на меня… Чувствую себя в какой-то степени обязанным. Так получилось. И потому буду вам премного благодарен, сэр, если вы поможете мне в этом.

– И что вы хотите, чтобы я сделал? – спросил он.

– Все, что сочтете необходимым, – ответил я, – чтобы установить, как погиб этот человек.

Доктор Торндайк задумался.

– Проводить аутопсию коронер скорее всего поручит судебно-медицинскому эксперту. Я попрошу коронера разрешить мне присутствовать. Думаю, возражений не будет. Затем начнется разбирательство, в котором обязательно будете участвовать и вы – как свидетель. Я найму знакомую и очень хорошую стенографистку, чтобы она сделала подробный отчет. Даже если аутопсия ничего интересного не выявит, все равно, изучив все представленные свидетельства, можно будет решить, нужно ли по этому делу дальнейшее расследование или нет. Вам такой план подходит?

Я облегченно вздохнул:

– Разумеется. О большем я и не мечтал. И очень вам благодарен, сэр, что вы согласились помочь.

– Не стоит благодарности, – отозвался он с улыбкой. – Вы проявляете благородство по отношению к несчастной осиротевшей девушке, которой, кроме вас, наверняка некому помочь, и я рад поучаствовать в добром деле.

Я снова его поблагодарил и поднялся уходить, но он вскинул руку.

– Посидите еще, Грей, если не торопитесь. Я только что услышал мелодичный звон посуды. Так давайте последуем примеру достопочтенного мистера Пипса[2] и «вкусим китайский напиток, называемый чаем», и вы мне расскажете, чем занимались, с тех пор как ушли из-под моей опеки.

Сам я никакого звона посуды не уловил. Видимо, обитателей этого дома отличал особенно острый слух. Так или иначе, но буквально через несколько секунд дверь тихо отворилась, и на пороге возник мистер Полтон с подносом, уставленным изысканной чайной посудой, который он бесшумно и очень ловко поставил на небольшой столик между нашими креслами.

– Спасибо, Полтон, – произнес Торндайк. – Надеюсь, вы уже диагностировали нашего гостя как собрата по профессии.

Лицо ассистента опять пошло морщинками.

– Да, сэр, я сразу подумал, что он из наших.

С этими словами Полтон исчез, не издав при этом ни единого звука.

– Итак, – начал Торндайк, протягивая мне чашку с чаем, – чем вы занимались после того, как покинули больницу?

– Главным образом искал работу, – ответил я. – Пока нашел временную, доволен и этим. Завтра начинаю замещать доктора Корниша на Мекленберг-сквер. Там же буду жить. Доктор Корниш сильно измотался и хочет отдохнуть месяц-другой на восточном побережье. Сколько именно продлится его отпуск, пока не ясно. Это зависит от того, как он будет себя чувствовать. Но для меня сейчас чем дольше, тем лучше. Честно говоря, боязно начинать, ведь общеврачебную практику я еще не вел.

– Что касается пациентов, то с ними вы разберетесь быстро, – утешил меня Торндайк. – А вот насчет выписывания рецептов и бухгалтерского учета постарайтесь подробнее расспросить доктора Корниша, пока он не уехал. Основы медицинской практики вы, слава богу, изучили достаточно хорошо, а опыт придет со временем. Вам повезло, что погружение в профессию вы начинаете, замещая доктора, практика которого налажена. Так значительно легче.

Мы поговорили еще несколько минут, и я решил, что уже достаточно засиделся в гостях. Пожимая мне руку, Торндайк снова вернулся к причине моего визита:

– На разбирательство я не приду, если только коронер не решит, что это необходимо. Но надеюсь на вас: потом вы представите мне подробный отчет обо всем, что видели и слышали. Он мне пригодится, как и стенограмма. До свидания, Грей. И приходите, когда потребуется, не стесняйтесь.

Я шел к себе в приподнятом настроении. Дело Джулиуса Д’Эрбле теперь было в надежных руках. Загадкой его гибели будет заниматься эксперт, о способностях которого ходят легенды. Впрочем, может, тут и нет никакой загадки. Может быть, есть какое-то простое объяснение, и после разбирательства у коронера это выяснится.

В любом случае теперь я мог спокойно подумать о завтрашней работе.

Глава 3

Неожиданная сенсация

На следующий день вечером, в конце первого рабочего дня, посыльный вручил мне повестку, приглашающую завтра утром прибыть на разбирательство у коронера. К счастью, в это время года пациентов у доктора Корниша было немного, так что отменять визиты или переносить их на другое время не пришлось.

Утром я, боясь опоздать, торопился настолько, что в результате явился первым. Сторож открыл для меня пустой зал. Впрочем, долго коротать время в одиночестве мне не пришлось. Минут через десять появился инспектор Фоллетт, и не успели мы с ним переброситься несколькими словами, как один за другим начали входить присяжные, следом репортеры, немногочисленные зрители и, наконец, коронер. Он занял место во главе стола, готовясь открыть заседание.

Тут я заметил мисс Д’Эрбле. Она в нерешительности стояла в дверях. А за ее спиной – высокая статная девушка, вся в черном. Я направился к ним.

Увидев меня, мисс Д’Эрбле приветливо улыбнулась. Мы поздоровались за руку, затем она представила мне подругу: «Это мисс Боулер, о которой я вам говорила» – и обратилась к ней: «Арабелла, дорогая, это тот самый джентльмен, который был так любезен со мной вчера». Я почтительно поклонился, проводил девушек на свободные места в первом ряду и сел рядом с мисс Д’Эрбле.

Коронер произнес вступительную речь, после чего повел присяжных в морг – он находился в соседнем с залом помещении – ознакомиться с телом, а я воспользовался случаем получше разглядеть Мэрион Д’Эрбле. О том, что она хороша собой, я уже писал. И все же тогда, в трагических обстоятельствах, я не мог уделить ей должного внимания… Сегодня, отдохнувшая и пришедшая в себя, она была еще красивее. Дивное, задумчивое лицо, изящная, точеная фигура, темные, пышные, красиво уложенные волосы. О глазах следует сказать отдельно. Огромные, карие, бездонные, сейчас грустные и немного усталые, – от них трудно было оторвать взгляд.

– Боюсь, что разбирательство будет для вас тяжелым испытанием, – проговорил я.

– После вчерашнего я не страшусь никаких испытаний, – отозвалась она. – Вмиг осознать потерю самого любимого человека – вот это по-настоящему ужасно. А все остальное значения не имеет. Разбирательство, затем похороны – разве это может что-то изменить? Я до сих пор с трудом верю в реальность происходящего…

– К вам заходил инспектор?

– Да. Уточнил какие-то малозначащие детали, был очень любезен, но это ничто по сравнению с тем, как вы были добры ко мне вчера, в то ужасное утро.

Я совершенно искренне не понимал, о какой такой доброте с моей стороны идет речь, и собирался сказать об этом, но тут вернулся коронер с присяжными, а к нам быстро подошел инспектор Фоллетт.

– Мисс Д’Эрбле, прошу вас пройти со мной опознать покойного. Это необходимая формальность. И вы тоже, доктор Грей, должны присутствовать там как свидетель.

Мэрион послушно поднялась, и мы последовали за инспектором в морг. Тело, по плечи покрытое простыней, лежало на специальном столе. Я с тревогой наблюдал за Мэрион, опасаясь, что она не выдержит и сорвется, но девушка справилась с испытанием достойно. Постояла, тихо плача, вглядываясь в неподвижное восковое лицо отца. Затем повернулась, утерев глаза, и подошла подписать протокол опознания.

Мы вернулись в зал на свои места, и коронер начал вызывать свидетелей. Как я и ожидал, моя фамилия стояла в его списке первой.

Я встал у стола рядом с ним.

– Назовите свою фамилию, имя, род занятий и адрес, – попросил коронер.

– Меня зовут Стивен Грей, – начал я. – Род занятий – практикующий врач, временный адрес – Мекленберг-сквер, дом шестьдесят один, Лондон.

– Вы сказали, что адрес у вас временный. Что это значит?

– Сейчас я замещаю доктора Корниша, веду прием его пациентов и живу в его квартире. Это продлится полтора-два месяца.

Коронер кивнул:

– Хорошо. Вы опознали покойного в морге?

– Да. Этот тот самый джентльмен, которого я вчера утром, во вторник, шестнадцатого числа, случайно обнаружил в лесном озере.

– Вы можете оценить, как долго он был мертв к тому времени?

– Полагаю, девять или десять часов.

– Теперь изложите, пожалуйста, при каких обстоятельствах вы обнаружили погибшего.

Я рассказал со всеми подробностями о своем трагическом открытии, и меня с живейшим интересом слушали не только коронер и присяжные, но и все присутствующие.

Затем коронер спросил:

– Могли бы вы, как врач, указать причину смерти мистера Д’Эрбле?

– Нет, – ответил я. – На теле погибшего не было следов насилия… Я решил, что он утонул.

После меня коронер вызвал Мэрион Д’Эрбле, выразив ей соболезнования от себя и присяжных:

– Мы искренне сочувствуем вашему горю, но, к сожалению, вынуждены беспокоить.

– Я все понимаю, – произнесла она, – и благодарю вас и жюри присяжных за доброту.

Затем Мэрион произнесла присягу, представилась и назвала свой адрес. Первые вопросы к ней были примерно такими же, как и вчера у инспектора Фоллетта. После них коронер произнес:

– В момент встречи с мистером Греем вы находились в лесной чаще. По какой причине?

– Я очень беспокоилась об отце, – ответила Мэрион. – Он не пришел с работы, а накануне не упоминал, что намерен остаться ночевать в мастерской. Он иногда так делал, если задерживался до ночи. Утром я сразу пошла к нему на работу на Эбби-роуд. Женщина, присматривающая за мастерской, сказала, что вчера он ушел примерно в десять вечера. Вот тогда я заволновалась еще больше, потому что он ходил домой через лес.

– А что могло случиться с ним в лесу?

– Ну, он мог почувствовать себя плохо, потерять сознание. Отец упоминал однажды, что у него не все в порядке с сердцем, но как-то вскользь. Он не любил говорить о своем здоровье.

– То есть ничего другого вы не предполагали?

– Нет. Я боялась, что у него внезапно отказало сердце. Такое иногда случается с пожилыми мужчинами.

Коронер замолк, обдумывая ответ. Я не понимал, о чем тут можно размышлять. Все было совершенно ясно.

Наконец он заговорил, очень серьезно и веско, подчеркивая каждое слово. Опять же, с моей точки зрения, без всякой необходимости.

– Мисс Д’Эрбле, я прошу вас быть с нами предельно откровенной. Вы совершенно уверены, что иной причины смерти вашего отца, кроме внезапного отказа работы сердца, не видели?

Она удивленно посмотрела на него, видимо не понимая смысл вопроса. Что касается меня, то я заподозрил, что коронер намекает на злоупотребление спиртным.

– А что еще могло с ним случиться? – ответила она вопросом на вопрос. – Я просто не могу представить.

– У вас не было подозрений, что ваш отец мог покончить с собой?

Мэрион вздрогнула:

– Никогда. Папа был веселый человек, уравновешенный, увлеченный своей работой. Он редко бывал в плохом настроении. Я уверена, причин для самоубийства быть не могло.

Коронер кивнул, – казалось, слова дочери погибшего его удовлетворили, – и следом спросил:

– У вашего отца были враги?

– Нет. – Ее глаза наполнились слезами. – У папы была добрая душа, и это все чувствовали. Так что врагов у него не было.

Коронер смотрел на нее с симпатией, но продолжал гнуть свою линию:

– Но он мог обидеть кого-нибудь ненароком, и тот человек, к примеру, затаил к нему враждебность. Разве такое не случается?

– Только не с моим отцом, – твердо проговорила Мэрион. – Он никого не мог обидеть даже невзначай, потому что жил со всеми душа в душу.

Коронер записал ее ответ и застыл, как будто в чем-то сомневаясь. Затем поднял глаза:

– Расскажите о его работе.

– Мой отец был скульптором, – ответила она, – но в последнее время зарабатывал на жизнь разными ремесленными поделками, в основном из керамики. Это, конечно, были авторские работы, но все же далекие от искусства. Кроме того, он принимал заказы на рамы для картин и высококачественные восковые манекены. Чаще всего для витрин магазинов.

– У него были помощники?

– Нет. Он работал один. Время от времени с пресс-формами ему помогала я, но это когда заказ был большой. Обычно же он все делал сам. – Она задумалась. – Впрочем, иногда отец нанимал специалистов.

– Что это были за люди?

– Высококлассные профессионалы. Большинство – итальянцы, среди них несколько женщин. В его адресной книге есть список.

– Над чем он работал накануне?..

– Готовил пресс-форму для фарфоровой статуэтки.

– Вам известно о его конфликтах с помощниками?

– Нет. Они все относились к нему с огромным уважением.

– Но все-таки, что это были за люди? Достойные, хорошо воспитанные?

– Пожалуй, да, весьма достойные люди. Трудолюбивые, трезвые, без вредных привычек.

Коронер опять замолк, испытующе глядя на свидетельницу. Затем сменил тему:

– Ваш отец носил при себе что-то ценное?

– Насколько мне известно, нет.

– Никаких ювелирных изделий? Может быть, дорогой портсигар или образцы драгоценных материалов?

– Нет, ничего такого при нем быть не могло. А работал он в основном с гипсом и воском.

– А деньги, какая-нибудь значительная сумма?

– Нет. За работу ему платили чеками, и свои платежи он осуществлял таким же образом. В бумажнике у него обычно лежало не больше двух фунтов.

Коронер опять глубоко задумался. Мне казалось, что он пытается выявить какой-то факт, но пока безуспешно. Наконец, бросив на свидетельницу очередной озадаченный взгляд, он повернулся к присяжным и предложил желающим задать вопрос. Таковых не оказалось, и он с благодарностями отпустил Мэрион.

Следя за ходом разбирательства, я несколько раз оглядывал зал. Мне было любопытно, кто ходит на такие мероприятия. Репортеры – это само собой. Мне показалось, что рядом с ними я разглядел стенографистку доктора Торндайка. Чуть подальше сидели зрители. Их было немного, но странно, что они вообще пришли. В газетах об этом деле говорилось очень сухо, оно не сулило никакой сенсации. Так почему? Единственное объяснение, какое я смог придумать, – все они знали покойного, может быть, соседствовали с ним, и пришли из любопытства.

Особое внимание привлекла женщина лет сорока. Ее лицо закрывала плотная черная вуаль. Видимо, вдова, постоянно носящая траур. Но мне удалось разглядеть, что она блондинка и носит очки. На коленях у нее лежала развернутая газета. Похоже, она слушала и одновременно читала. Неужели пришла сюда от нечего делать, вроде как развлечься? Странно.

Следующим свидетелем коронер вызвал патологоанатома, проводившего аутопсию. «Вдова» бросила на него равнодушный взгляд и вернулась к своей газете. Доктор, интересный мужчина – волосы с проседью, но довольно моложавый, приятный уверенный голос, – начал неторопливо излагать результаты вскрытия:

– Покойный был хорошо сложен, с развитой мускулатурой, возраст около шестидесяти, практически здоров, за исключением недостаточности митрального клапана.

– Причиной смерти послужило это? – спросил коронер.

– Нет. Его сердце было вполне работоспособно, с таким диагнозом он мог жить по крайней мере еще лет двадцать.

– Так от чего он умер?

– От отравления аконитином. Это очень ядовитый алкалоид.

Мэрион Д’Эрбле охнула, а присяжные начали возбужденно переговариваться. Зрители зашевелились, даже дама в вуали оторвалась от газеты.

– И как был введен яд? – спросил коронер.

– Впрыснут в мышцу с помощью шприца.

– Покойный сделал это сам?

– Сам себе он ввести яд никак не мог, – ответил патологоанатом. – Инъекция была сделала в спину, под левую лопатку. И несомненно, если бы покойный решил таким способом покончить с собой, то ввел бы яд в более удобное место, например в переднюю часть бедра. А до своей лопатки он просто не смог бы дотянуться. – Доктор достал из коробочки шприц и продемонстрировал невозможность сделать самому себе инъекцию в указанное место. Затем передал шприц присяжным для ознакомления.

– И какова, по-вашему, цель всего этого? – спросил коронер.

– У меня нет сомнений, что это было убийство.

– То есть инъекция с лечебными целями исключается?

– Категорически. Тем более с учетом времени и места, где это было совершено. К тому же доза введенного препарата исключает какую-либо терапию. Она была летальная. Нам удалось обнаружить в теле покойного двенадцать гранов аконитина, тогда как смерть наступает всего от одного.

– А какова лечебная доза аконитина?

– Она составляет примерно четыре сотых грана, и даже это не совсем безопасно. Аконитин довольно редко применяют во врачебной практике. Мои выводы подтверждает профессор Вудфорд из больницы Святой Маргариты. Все манипуляции я делал в его присутствии.

– И как все это могло быть исполнено? – спросил коронер. – Я имею в виду инъекцию.

– Могу только предполагать, – ответил доктор. – Убийца с силой воткнул иглу в спину покойного, так что она задела ребро и погнулась. Затем он побежал, видимо, в сторону озера. Мистер Д’Эрбле начал его преследовать. Вскоре яд подействовал, и он упал. Конечно, мистер Д’Эрбле мог сам оказаться в воде, но, всего вероятнее, его туда бросили. Причем он был еще жив. Мы обнаружили в его легких воду, а вот в желудке ее нет. То есть глотательный рефлекс уже не действовал.

– Значит, у вас нет сомнений, что мистер Д’Эрбле умер от инъекции яда, введенного в его организм с целью убийства? – произнес коронер, подводя черту.

– Никаких, – твердо ответил доктор. – Факты можно толковать только таким образом.

Коронер посмотрел на присяжных:

– Желают ли джентльмены задать свидетелю вопросы?

Старшина присяжных сказал, что жюри полностью удовлетворяют объяснения доктора, после чего коронер поблагодарил свидетеля, и тот удалился.

Последним выступил инспектор Фоллетт. Он коротко рассказал об осмотре места происшествия и о том, что было обнаружено у покойного. Деньги, около двух фунтов, часы, ключи и еще несколько предметов, не представляющих никакой ценности. Так что версия убийства с целью ограбления маловероятна.

Отпустив инспектора, коронер просмотрел свои записки и обратился к присяжным:

– Джентльмены, мне практически нечего добавить к уже сказанному. В своих выводах мы должны опираться только на свидетельства, а они достаточно убедительны. Мистер Д’Эрбле скончался от инъекции смертельной дозы ядовитого вещества. Инъекция была произведена насильно, с целью убийства. Преступник имел при себе шприц с ядом, что, несомненно, свидетельствует о его намерении лишить мистера Д’Эрбле жизни. Иными словами, в данном случае мы обязаны констатировать совершение преступления. К сожалению, мы не располагаем свидетельствами, позволяющими установить личность предполагаемого преступника и мотив. Прошу вас обсудить свидетельства и вынести вердикт.

Присяжные совещались недолго, затем старшина объявил вердикт:

– Смерть мистера Д’Эрбле наступила в результате преднамеренного убийства, совершенного неизвестным преступником.

Коронер кивнул:

– Я полностью разделяю ваше мнение, джентльмены. А вы, надеюсь, разделяете мою надежду, что преступник будет найден и предстанет перед судом.

На этом разбирательство закончилось, и присутствующие начали выходить из зала. Коронер подошел к мисс Д’Эрбле, чтобы еще раз выразить соболезнования в связи с тяжелой утратой. Я стоял поодаль, рядом с мисс Боулер. Она хмуро молчала, ее щеки были влажными от слез.

– Дело принимает неожиданный поворот, – рискнул произнести я.

Она качнула головой:

– Невыносимо сознавать, что злодей сейчас гуляет на свободе. Постигнет ли его заслуженная кара? Честное слово, я бы сама его казнила, вот этими руками.

Мы вышли на улицу и двинулись в молчании. Я с тревогой посматривал на бледное лицо Мэрион. Вид у нее теперь был еще хуже, чем вчера, когда она увидела мертвого отца. Нахмуренные брови, плотно сжатые губы, в глазах застыла мука.

Неожиданно она повернулась ко мне:

– Помню, я недавно сказала вам, что для меня важен лишь факт смерти отца, а все остальное значения не имеет. Но я не знала, что жизнь у него отняли таким мерзким, подлым способом. И обездолили меня.

– Да, – согласился я, – это ужасно.

– Если бы он умер естественной смертью, – продолжила она, – я бы попыталась смириться, подавить свое горе. Какой смысл бунтовать против природы? Но теперь оказалось, что жизнь у него отняли, причем на самом пике его творческого подъема. Он делился со мной планами, и они меня потрясали. Но убийца все разрушил. Думать об этом невыносимо. И это будет мучить меня до самой смерти. Я постоянно буду молить Бога о возмездии.

Я смотрел на нее со смесью восхищения и удивления. Кроткая, нежная девушка, какой она мне казалась, вдруг превратилась в героиню рыцарского эпоса, взывающую к мести: ее щеки порозовели, глаза пылали.

– Господь не позволит преступнику уйти от расплаты, – произнесла мисс Боулер с мрачной решимостью. – Я в этом уверена.

Остальной путь к дому Мэрион мы шли молча. У ворот она повернулась ко мне и, протянув руку, принялась благодарить.

– На моем месте так поступил бы каждый, – смущенно запротестовал я. – Но прошу вас, окажите честь, включите меня в круг своих друзей и позвольте быть для вас полезным.

– Я буквально с первой минуты прониклась к вам огромным доверием, – отозвалась она, – и уже считаю вас другом. Надеюсь, вы будете меня навещать, как только все успокоится.

Я поблагодарил ее, кивнул мисс Боулер и удалился, радуясь только что услышанному. Подумать только, она считает меня своим другом! Но теперь я просто обязан инициировать расследование убийства ее отца. Разумеется, неофициальное, которое будет вести доктор Торндайк. Только он сможет найти убийцу.

Слова патологоанатома, конечно, прозвучали для меня как гром среди ясного неба, но за этим открытием – несомненно – стоял доктор Торндайк. Патологоанатом, конечно, был настоящим специалистом и смог бы разобраться в причине смерти без всякой помощи, если бы догадался что-то искать. Ведь чтобы заметить следы инъекции в спину, надо постараться. В глаза они не бросаются. Девяносто девять докторов из ста почти наверняка ничего бы не заметили, особенно если покойный был «утопленником» и на теле нет никаких повреждений. Подобного рода открытия были характерны для Торндайка. Он всегда учил, что не следует сразу хвататься за то, что лежит на поверхности, и расследовать любое дело, с виду даже самое банальное, надо очень тщательно, как будто сложнее его ничего нет. И тогда, например, неожиданно выяснится, что на самом деле суицид – ловко замаскированное под него убийство. Если бы не мой недавний визит к Торндайку, вердикт присяжных был бы совсем другим. Например, «смерть по неосторожности» или «самоубийство на почве временного помешательства». Так что я обратился к доктору очень вовремя. Как же теперь подвигнуть его начать расследование?

Он может отказаться, скажет, что это не в его компетенции. И расходы, а они непременно будут, – со своими скромными средствами я их скорее всего не потяну. Но все равно нужно зайти к Торндайку, выслушать, что он скажет. И как можно скорее.

Сейчас же мне пора было прибавить шаг, чтобы успеть на прием пациентов доктора Корниша в его кабинете на Макленберг-сквер.

Глава 4

Пациент Бенделоу

В Лондоне есть районы настолько скучные и серые, что там буквально не на чем остановить взгляд. Кругом какие-то лавки, торгующие то ли старым корабельным имуществом, то ли другим бесполезным товаром. Под стать обстановке и такие же унылые обитатели.

Вот такое место я обозревал с верхней части омнибуса через несколько дней после разбирательства коронера (экипаж доктора Корниша в данный момент был в ремонте, а лошадь на выпасе). Район этот именовался Хокстон, а улица, куда мне следовало прибыть, – Маркет-стрит, что недалеко от канала Риджентс.

Ехал я по вызову, который посыльный принес в кабинет доктора Корниша, но адресованный «доктору Стивену Грею», что меня немало удивило. Бумагу подписал некто Джеймс Моррис, который не был мне известен. Откуда же он знал меня?

Вызов доставили рано утром, и там содержалась просьба «приехать по возможности пораньше». Что за срочность? И потом, зачем вызывать незнакомого врача, молодого, только начинающего практику, и заставлять его ехать в такую даль? Неужели не нашлось никого поближе?

Такие вопросы я себе задавал и сидя в омнибусе, и шагая по этой самой Маркет-стрит, выискивая дом 23 и канал, который видел на карте. Улица оправдывала свое название – там было полно магазинчиков и лотков с разнообразными товарами. Пришлось обратиться за помощью к продавцу рыбы, он показал, куда идти. Вскоре я увидел и канал, и дом – он был последним на противоположной стороне, а в нескольких ярдах за ним улицу перегораживала низкая стена, над которой виднелась мачта парусного баркаса, медленно проплывающего мимо.

Я подошел к стене. За ней внизу виднелась пешеходная дорожка, идущая вдоль канала. На баркасе начали опускать мачту, чтобы пройти под мостом, который виднелся где-то в двух сотнях ярдов впереди.

Затем я направился к дому. Первый этаж занимал магазин, довольно свежая вывеска на котором возвещала, что его владелец – «Дж. Моррис, антиквар». Выставленный на витрине товар заставил меня усмехнуться. Какой антиквар? Написали бы лучше старьевщик. На витрине красовалась потрескавшаяся пивная кружка в виде сидящего на табурете тучного джентльмена в треуголке и с трубкой, древний морской секстант, часы с кукушкой, табакерка, пара садовых статуэток, побитая чаша для пунша, картина маслом, настолько темная, что невозможно было разглядеть, что там изображено, и наконец посмертная гипсовая маска, возможно, какой-то знаменитости, мне неизвестной.

Мой осмотр прервало появление над задернутой занавеской лица, принадлежащего женщине среднего возраста. Она рассматривала меня с недоброжелательным интересом. Недолго думая, я открыл дверь магазина. Внутри звякнул колокольчик, и тотчас появилась она.

– Я доктор Грей…

– Дверь сбоку, – буркнула она. – Звоните и стучите. Там есть дверной молоток.

Я поспешно последовал в указанном направлении, дернул колокольчик и два раза ударил в дверь молоточком. Никто не отозвался. Неужели в доме никого нет и вызов прислали по ошибке? Я постучал еще несколько раз и был вознагражден. Дверь отворила та же самая женщина, что и в магазине, с очень противной кислой физиономией.

Не произнеся ни слова, она впустила меня, заперла дверь, повернулась и пошла. Я последовал за ней по длинному коридору, который закончился у двери в просторную прихожую первого этажа. Справа виднелась лестница, а в дальнем конце всю стену закрывала тяжелая штора.

Женщина начала подниматься по лестнице медленным похоронным шагом. На площадке она остановилась у первой двери и нарушила молчание. Голос у нее был хриплый:

– Скорее всего вы застанете мистера Бенделоу спящим. И не будите, пусть спит.

– Мистер Бенделоу? – спросил я. – Мне показалось, что фамилия пациента Моррис.

Она покачала головой:

– Нет, пациент Бенделоу. А Моррис – фамилия моего мужа и моя тоже. Это он прислал вам вызов.

– Кстати, а откуда он обо мне узнал? – спросил я. – Вызов принесли в кабинет доктора Корниша.

– Не знаю, – ответила она. – Наверное, сказал кто-нибудь. Но это не важно. Тем более что вы уже здесь. Впрочем, от вас ничего особенного не требуется. Только формальное наблюдение. Мистер Бенделоу безнадежен. Мой супруг, мистер Моррис, водил его к известному специалисту, доктору Артемусу Кропперу, и он сказал, что у него рак билоруса.

– Пилоруса, – поправил я.

– Пусть так, – проворчала она, – какая разница. В любом случае у него рак этого самого, и его дни сочтены. Доктор Кроппер написал нам, что делать, мы и делаем. Насчет диеты и всего остального. Я вам покажу его бумаги. Он еще прописал мистеру Бенделоу морфий от болей. Мы даем – это делает мой муж – дважды в день. Пока хватает. Мистер Бенделоу к тому же почти совсем глухой, так что вы от него ничего добьетесь, тем более что он почти все время спит. Доктор Кроппер сказал, что у него нет времени его посещать, и мы пригласили вас. Так что зайдите, посмотрите его.

Она бесшумно открыла дверь, и я последовал за ней в некотором смятении, не понимая, что от меня требуется. Артемус Кроппер – весьма авторитетный врач, я слышал о нем, – поставил диагноз и сделал назначения, оспаривать которые я не собирался. Значит, мое присутствие здесь ничего не значило, что, конечно, задевало мое достоинство. Но пришлось смириться. Ничего не поделаешь, начинающему врачу приходится выезжать на любой вызов.

Весьма примечательную внешность мистера Бенделоу подчеркивала подтверждающая диагноз Кроппера ужасная худоба. Похоже, что и в свои лучшие годы красавцем он не был, а теперь и вовсе имел вид отвратительной карикатуры. Все, что роковой болезни на его теле могло показаться лишним, она безжалостно убрала, обнажив скелет, зловеще проступающий сквозь тонкую кожу. Над всем тут доминировал его огромный крючковатый нос, похожий на клюв хищной птицы. Тяжелые нависшие брови, которые, видимо, прежде придавали ему хмурый вид, теперь были редки, а выступающие скулы делали его череп страшным. Вид пациента одновременно вызывал жалость и отталкивал.

Его возраст я оценить не смог. Мистеру Бенделоу могло быть и все сто лет. Удивительно, что он все еще был жив; казалось, в этом теле не могло остаться ничего, что заставило бы его функционировать.

Сном его состояние назвать было нельзя. Это была своего рода летаргия, вызванная действием морфия. Естественно, он не видел меня, когда я подошел к постели и громко его окликнул.

– Поговорить с ним вам не удастся, и не надейтесь, – сказала миссис Моррис, глядя на меня с каким-то мрачным торжеством. – Он и на нас совсем не реагирует.

– Да, – проговорил я со вздохом, – пожалуй, лучше его не беспокоить. Но осмотреть придется, так положено. Я не имею права делать заключения на основании чужих слов.

Она пожала плечами:

– Делайте, что считаете нужным. Вам лучше знать. Только не тревожьте его без нужды.

Осмотр длился недолго. Коснувшись пальцами живота пациента, вернее того, что от него осталось, я ощутил твердое образование, что не оставляло сомнений в правильности диагноза. В любом случае жить ему оставалось неделю, может, немногим дольше.

Мне показалось, что пациент осознает происходящее, хотя и не реагирует. Он смотрел на меня без всякого интереса пьяными сонными глазами. На голове у него была черная шелковая ермолка, из-под которой виднелись темные волосы с проседью. Значит, он не был лысый, что представлялось странным. И состояние зубов тоже можно было оценить как вполне удовлетворительное. Чтобы окончательно убедиться, я приподнял его верхнюю губу.

Но тут вмешалась миссис Моррис:

– Зачем это? Ведь вы не дантист, а его зубы на болезнь не влияют. Если вы закончили, то пойдемте, я покажу вам назначения доктора Кроппера. Если у вас будут какие, вы их тоже напишите.

Я последовал за ней вниз по лестнице на первый этаж, где она завела меня в небольшую, хорошо обставленную комнату. Там миссис Моррис достала из ящика бюро открытый конверт и протянула мне. В нем лежали несколько рецептов лекарств, включая морфий, и листок с рекомендациями по питанию.

– Я сейчас вспомнила, что у нас морфий заканчивается, – сказала она. – Так что, пожалуйста, принесите в следующий раз.

– Каждый день навещать пациента не имеет смысла… – сказал я.

– Да, – согласилась она. – Я думаю, двух раз в неделю будет достаточно. Мне лучше всего подходят понедельник и четверг. С утра, примерно в это время. Я пока сильно занята. Мы недавно сюда переехали, и у нас нет служанки. Так что все приходится делать самой.

Нельзя сказать, что я пришел от этого предложения в восторг. В медицинской практике таких строгих установлений визитов по дням избегают, но пришлось согласиться с оговоркой: если в указанное время у меня не будет срочных вызовов. Все, опять же, по причине моего теперешнего не очень твердого положения.

Затем она быстро проводила меня по ковровой дорожке до двери. На радушие тут не было и намека.

Уходя, я глянул на витрину магазина и снова над занавеской увидел лицо. На этот раз мужское. Видимо, хозяина, мистера Морриса. Кажется, он меня разглядывал, правда, и я тоже успел кое-что ухватить. По крайней мере, заметил недельную щетину на щеках, усы и заячью губу.

Впрочем, о нем я тут же забыл, а вот его супруга еще некоторое время занимала мои мысли. Своими грубыми и властными манерами она мне сильно не понравилась. Наверное, решила, что если доктор молод, то можно вести себя по-хамски. А так, мистер Бенделоу – необременительный пациент. От меня требовалось лишь создавать видимость врачебного наблюдения и снабжать их морфием. Получить его в аптеке весьма непросто. И наконец, когда придет время, а оно не за горами, выписать свидетельство о смерти.

Да, для молодого амбициозного врача, каковым я, по сути, являлся, выступать в таком качестве было унизительно. Но тут уж ничего не поделаешь, приходилось приноравливаться к обстоятельствам.

Позже я выбросил все это из головы и начал думать о более приятных вещах.

Глава 5

Находки инспектора Фоллетта

Для работы мысли пешая прогулка куда полезнее езды в экипаже. Наверное, существует какое-то взаимодействие между работой мускулов и мозга, которые стимулируют деятельность друг друга. Ходьба подстегивает мысли, а энергия размышления, в свою очередь, передается в опорно-двигательную систему.

По этой причине я, покинув Маркет-стрит, не обращал внимания на проезжающие мимо омнибусы. Мне необходимо было поразмышлять. И мысли мои были сосредоточены вокруг двух самых интересных для меня личностей – мисс Д’Эрбле и доктора Торндайка.

На мое краткое письмо («не нужна ли какая помощь?») мисс Д’Эрбле ответила приглашением на чай, сопровождавшимся массой приветливых слов. Так что мне оставалось только предвкушать удовольствие.

А вот встреча с доктором Торндайком меня тревожила. Конечно, разрешить эту сложную загадку кроме него было некому. Но просить доктора тратить на расследование свое драгоценное время было очень неловко. Тем более что заплатить за работу мне нечем.

Но что остается? Убийцу Джулиуса Д’Эрбле полиция не найдет, тут нечего и мечтать. Он возник из темноты, совершил отвратительное преступление и растворился в темноте, не оставив ни следов, ни намеков на свои дьявольские мотивы. Не исключено, что он исчез навсегда и что тайна убийства Д’Эрбле вообще не будет раскрыта. Но если кто-то и способен ее раскрыть, то только Джон Торндайк. Отсюда вывод: либо злодей продолжит гулять на свободе, либо за расследование возьмется этот замечательный человек.

И поскольку первый вариант меня категорически не устраивал, то оставалось только идти к доктору. Но вначале следовало проверить, есть ли у полиции в этом деле какие-то подвижки.

Размышляя таким образом, я случайно посмотрел на табличку дома, мимо которого проходил. Там значилось: «Доктор Соломон Ашер». Неужели тот самый?

На младших курсах со мной учился один молодой человек с таким именем. Потом он перешел в другой институт, но я его хорошо помнил. Он был старше, по крайней мере лет на пять, а то и семь. Веселый, приятный парень, любитель выпить. Помню, он всегда пребывал в хорошем настроении. Одевался старомодно, из-за этого над ним все подтрунивали: внушительных размеров очки, забавные бакенбарды, длинный сюртук, а на голове – неизменный цилиндр.

Потрясающе, но дверь дома вдруг распахнулась и на пороге появился Соломон Ашер собственной персоной. В идентичном наряде – очки, бакенбарды, сюртук, цилиндр – и зонтик бабушкиных времен.

Он узнал меня не сразу – за эти годы я изменился, во всяком случае, гораздо больше его, – а затем повнимательнее вгляделся и воскликнул, расплывшись в улыбке:

– Да это же Грей! Боже, какой сюрприз. Представляешь, я тебя не узнал, ты стал настоящим мужчиной. Рад тебя видеть! – Мы обменялись рукопожатием. – Заходи ко мне, выпьем.

Он радушно распахнул дверь, но я отрицательно покачал головой:

– Спасибо, но сейчас никак не могу.

– Почему? Давай выпьем, это полезно. Я только что принял чуть-чуть и готов принять еще. Что? Как ты сказал? Нет времени? Жаль. – Он помолчал. – И куда ты идешь?

Оказалось, что нам по пути. Ашер пристроился рядом и оглядел меня.

– Значит, ты наконец вылетел из гнезда. Носишь взрослую одежду!.. У тебя что, пациенты в этом районе?

– Нет, – ответил я. – Понимаешь, я совсем недавно получил диплом и сейчас временно замещаю одного доктора.

– Так это же прекрасно! – воскликнул Ашер. – Для начала замещать кого-нибудь совсем даже неплохо. Набить руку на чужих пациентах, познать то, чему не учат в институте…

– Ты имеешь в виду бумажную волокиту?

– Нет, не это, – ответил он, – а работу с пациентами. Как сделать так, чтобы они всегда были довольны. Между прочим, это настоящее искусство, которому тебе следует обучиться, мой мальчик. Да, методы лечения и прочее в институте преподают отлично. А вот практическая смекалка, знание человеческой природы – это приходит со временем.

– Но знать методику постановки диагнозов, наверное, тоже полезно, – заметил я.

– Полезно, мой дорогой, полезно. Хотя точный диагноз, как известно, может поставить только патологоанатом. – Ашер громко рассмеялся. – Ты знаешь, какое заболевание наиболее распространено? – Он посмотрел на меня, ожидая ответа, и, не получив, продолжил: – Общее недомогание. И как с ним бороться? А по-разному. Возьмем хотя бы отоларинголога. Как ты думаешь, что его кормит? Диагностика и терапия сложных заболеваний среднего и внутреннего уха? Ничего подобного. Его конек – серные пробки. К нему приходит пациент с жалобами на неожиданно развившуюся острую глухоту, и вначале доктор для вида проделывает разные умные манипуляции. Исследует слух с помощью камертона, потом в ход идет отоскоп и прочее. А после он извлекает из уха серную пробку. И все, пациент вновь обретает слух. Конечно, он доволен и славит доктора. А вот я приспособился извлекать из горла рыбьи кости.

– Ну, это не всегда легко сделать, – сказал я.

– Это верно, не всегда, – согласился Ашер. – Особенно когда костей там нет.

– Что значит нет? – удивился я.

Он усмехнулся.

– А то и значит. Вот, послушай. Ко мне явился молодой человек с жалобой, что у него в горле застряла рыбья кость. Конечно, ее там не было. Кости редко когда остаются. Его беспокоила образовавшаяся после укола костью ранка в мягком нёбе. При этом он был убежден, что там у него торчит кость. Он сходил к доктору. Тот осмотрел горло и сказал, что никакой кости там нет. Молодой человек остался недоволен и отправился к другому доктору. С тем же результатом. Побывав у четырех разных докторов (представляешь – четырех!), он наконец попадает ко мне. Я его внимательно выслушиваю и, поняв, что просто-напросто имею дело с дураком, направляюсь к шкафу за рыбьей костью, которую держу для таких случаев в коробочке из-под пилюль. Незаметно зажимаю ее хирургическим пинцетом, и в путь. «Давайте посмотрим, что у вас там, – говорю. – Откройте рот пошире, еще шире, так, хорошо… А, вот и она, я ее вижу». Я сую ему в глотку пинцет, осторожно шевелю вдоль мягкого нёба. Пациент ойкает. Затем быстро извлекаю пинцет и подношу к его глазам. Он видит рыбью кость и довольно выпучивает глаза. Затем я обрабатываю ранку, и он встает рад-радешенек, восклицая: «Вот это да! Наконец-то я смогу нормально есть». И разумеется, он будет рекомендовать меня всем своим родственникам и знакомым. Вот такая, мой друг, терапия. Как видишь, воображаемую рыбью кость из горла извлечь легко. И пациент доволен… Так что прислушайся к моему совету, держи где-нибудь в кабинете под рукой рыбью кость, стерильную, конечно. Когда-нибудь пригодится. Неплохо также иметь какое-нибудь небольшое засушенное насекомое. Пациенты иногда жалуются, что им что-то попало в ухо. – Он вздохнул. – Ладно, старина, до свидания. Мне пора сворачивать к пациенту, он живет здесь неподалеку. Заходи как-нибудь вечерком, выкурим по трубочке. Теперь ты знаешь, где меня найти. Счастливо! До встречи.

Дружески улыбнувшись на прощание, он свернул в переулок, весело помахивая зонтиком.

Я двинулся дальше. Добродушный цинизм приятеля меня забавлял, и кое-какая житейская мудрость в его наставлениях, безусловно, была. К ней следовало прислушаться.

Посетив еще несколько пациентов, я вернулся в свое временное жилище. В прихожей горничная шепотом сообщила, что меня ждет полицейский.

– Он в смотровом кабинете, – добавила она. – Его фамилия Фоллетт.

Проследовав в комнату, я обнаружил там старого знакомого инспектора. Он стоял, закрыв один глаз, перед плакатом для проверки остроты зрения. Мы тепло поздоровались, затем в ответ на мой вопросительный взгляд он молча достал из кармана служебный конверт, из которого извлек несколько предметов и разложил их на письменном столе: монету, серебряный пенал для карандашей и пуговицу.

Меня заинтересовала монета. Я ее взял и, внимательно рассмотрев, положил на место. Это была гинея времен правления Карла Второго, датированная 1663 годом. В очень хорошем состоянии, чистая и блестящая.

– Вы ее прежде видели? – спросил инспектор.

– Нет.

– А пенал?

Я повертел его в руках.

– Вижу впервые.

– Может быть, вам знакома пуговица?

– Думаю, она от жилета, – заключил я после осмотра. – От твидового жилета. И судя по нитке и кусочку ткани, ее оторвали с усилием. Но она мне незнакома.

Инспектор Фоллетт улыбнулся:

– Я в этом не сомневался, но все равно решил проверить. Эта пуговица не принадлежала жилету несчастного Д’Эрбле, который я тщательно осмотрел. Там все пуговицы на месте. Затем я показал эти вещи мисс Д’Эрбле, и она заверила меня, что ее отцу они не принадлежали. Пеналами он вообще не пользовался. У художников это не принято. И насчет монеты она тоже ничего не знает.

– А откуда все это у вас? – спросил я.

– Со дна лесного озера, – ответил он. – Я готов вам рассказать, если располагаете временем.

– Прошу вас, расскажите, пожалуйста, – попросил я, усаживая инспектора в кресло.

– Но учтите, доктор, это строго конфиденциально, – предупредил инспектор и, получив мои заверения, начал: – Значит, на следующее утро после разбирательства у коронера я встретился с сотрудником Скотленд-Ярда и из разговора с ним понял, что никаких активных действий они по этому делу предпринимать не будут. Впрочем, это понятно. У них нет времени на дела, в которых полностью отсутствуют улики. – Он посмотрел на меня. – Вы сами можете видеть, что тут совершенно не за что зацепиться. В общем, я решил начать расследование сам, прежде, конечно, получив разрешение суперинтенданта. Я тщательно прочесал примыкающий к озеру участок леса. Нашлась только шляпа мистера Д’Эрбле, в кустах, недалеко от главной аллеи. Оставалось озеро. К счастью, оно мелкое, так что мои поиски оказались удачными. Ради этих вещиц стоило потрудиться. Возможно, монета нам кое-что скажет. Уже сейчас можно предположить, что убийца – коллекционер и что Д’Эрбле оказал сопротивление. На берегу между ними завязалась борьба. Как известно, покойный был внушительного сложения, и неизвестно, чем бы это все кончилось, не подействуй яд.

– Вы считаете, что эти вещи принадлежат убийце? – спросил я. – Почему?

– На это у меня есть основания, – ответил он. – Возьмем пуговицу. Она оторвана от жилета, и оторвана, как говорится, «с мясом». Из кармана при этом выпали два предмета. Можно предположить, что Д’Эрбле, падая, схватился за карман жилета убийцы и, может быть, увлек бы его за собой, если бы пуговица не оторвалась… В кармане убийца носил коллекционную монету – я уверен, она стоит больших денег, – но он почему-то оставил ее в озере. Хотя ее можно было вытащить обычным рыболовным сачком. Но он этого не сделал. Странно. Конечно, есть и другие вопросы.

– Вы правы, инспектор, – произнес я, впечатленный ходом его мысли. – Но все равно пока личность преступника остается для нас тайной.

– Вы правильно заметили – пока, – отозвался он. – Когда с этими вещами поработают сыщики из Скотленд-Ярда, может быть, что-то и прояснится.

– То есть вы собираетесь передать свои находки им?

– Конечно. Пусть с этим разбираются тамошние асы.

«Жаль, – подумал я. – Неплохо бы взглянуть на эти вещи Торндайку. Особенно на монету».

– Разрешите мне сделать с монеты оттиск на сургуче, – попросил я.

Инспектор Фоллетт удивленно вскинул голову:

– Это против правил. Честно говоря, я вообще не имел права показывать находки вам. Но вы ответственный человек и проявляете интерес к делу… А зачем вам нужен оттиск?

– Чтобы побольше узнать о монете, – ответил я. – Вдруг появится что-то интересное. Кто знает. Конечно, я ни на секунду не забуду о строгой конфиденциальности – не стану говорить о монете со всеми подряд и показывать оттиск.

Инспектор задумался.

– Ну если так… Я не возражаю. Только проследите, чтобы на монете не осталось следов сургуча. Иначе в уголовном розыске заметят и станут спрашивать.

Я тут же принялся за дело. Из соседнего кабинета принес все необходимое: вазелин, спиртовку, кусок сургуча, чайную ложку, несколько салфеток с присыпкой и кувшин с водой. Положил салфетку на твердую пластину, отметил круг размером с монету, затем расплавил в чайной ложке сургуч и осторожно вылил на отмеченный круг. Пока сургуч остывал до нужной консистенции, я вымазал монету вазелином, стер излишки салфеткой и прижал ее к застывающему сургучу. Через несколько секунд я осторожно поднял салфетку с сургучом и монетой и опустил на некоторое время в воду, чтобы сургуч окончательно остыл. Вскоре монета выпала, обнажив очень приличный оттиск.

– Хорошо получилось, – заметил инспектор, разглядывая оттиск в лупу, пока я готовил все для обратной стороны монеты. – Похоже, вы мастер делать такие вещи, доктор. Изготовьте, пожалуйста, оттиски и для меня тоже.

Разумеется, я удовольствием согласился, и вскоре инспектор ушел с прекрасными оттисками монеты, так что теперь расставаться с оригиналом ему будет не так жалко. А я не мешкая завернул свои оттиски в льняную ткань, положил в табачную коробку и, сделав аккуратный пакет, адресовал его доктору Торндайку, сопроводив коротким письмом, в котором рассказал о разговоре с инспектором Фоллеттом и попросил о встрече на следующей неделе, чтобы обсудить ситуацию.

На многое я не надеялся, но все равно – сургучные оттиски могли оказаться полезными. Возможно, само наличие монеты в жилетном кармане убийцы что-то значит. В любом случае это был повод завести разговор о начале расследования.

Горничной я такое ответственное дело доверять не стал: сам отнес на почту и отправил пакет с письмом заказной бандеролью. Теперь можно было помечтать, предвкушая завтрашний визит к Мэрион.

Глава 6

Визит к Мэрион Д’Эрбле

О прогрессе сейчас говорят на каждом углу. Радуются успехам, достигнутым во многих областях знаний. Но мне что-то мешает безудержно восхищаться достижениями науки и техники. И, кажется, я не один такой.

Да, некоторые приметы теперешней жизни заставили бы наших предков застыть, в изумлении раскрыв рты, но нам все же не стоит кичиться своим превосходством. Если сомневаетесь, зайдите в музей или приглядитесь к какому-нибудь старинному зданию, и вы увидите, что наши «примитивные предки» были наделены чем-то таким, чего лишено нынешнее поколение.

Подобные мысли роились в моей голове во время неспешной прогулки по деревне Хайгейт, известной своей стариной. Я пришел на час раньше обычного и бродил, восхищаясь тонким, безупречным вкусом, с каким тут все устроено. Можно только догадываться, какой была эта деревня столетия назад, когда огромные вязы были саженцами, а по улице, где только что прогромыхал трамвай, двигались фургоны, запряженные лошадьми.

Когда куранты на церковной колокольне пробили четыре раза, я открыл калитку в воротах «Коттеджа в плюще» и двинулся по вымощенной плитками дорожке, с удивлением прочитав дату, выложенную старинными красными кирпичами: 1709.

Стучать мне не пришлось. Как только я поднялся по ступенькам, дверь открыла Мэрион Д’Эрбле.

– Арабелла видела, как вы вошли во двор, – произнесла она после обмена рукопожатием. – Из окна эркера все хорошо видно, как будто это смотровая башня.

Она пристроила мою шляпу и трость, затем пригласила в гостиную, где было то самое окно. А кроме того – натопленный камин. Мисс Боулер занималась заваркой чая. Она поприветствовала меня улыбкой и кивком, после чего продолжила свое занятие с видом глубокой сосредоточенности.

Через минуту она водрузила чайник на стол, на резную деревянную подставку.

– Я ценю в людях пунктуальность. В тот момент, когда вы вошли в калитку, Мэрион закончила мазать маслом последний маффин, а на плите закипел чайник. Так что вам совсем не придется ждать.

Мэрион мягко рассмеялась:

– Можно подумать, что мистер Грей пришел, умирая от голода и требуя, чтобы его накормили.

– Не в этом дело, – возразила Арабелла. – Ты пригласила мистера Грея на четыре, и он явился точно в это время. А явись позже – пришлось бы есть черствые маффины.

– Как ты могла об этом подумать! – притворно возмутилась Мэрион и повернулась ко мне: – Мистер Грей, когда будете садиться, обратите внимание, что стол этот с раздвижными ножками. Он живописно смотрится, но не совсем удобен. Под него трудно пристроить колени.

Я поблагодарил за предупреждение и сел с величайшей осторожностью. Затем мисс Боулер разлила чай, подала маффины, и мы приступили к трапезе, сопровождая ее легким разговором на отвлеченные темы. Меня восхитило, что хотя девушки еще не оправились от потрясения, но все равно болтали весело и непринужденно, как будто ничего не случилось. Хотя напряжение, конечно, чувствовалось. Особенно это было заметно в Мэрион. Мне показалось, что она немножко не в себе. Наконец, к своему стыду, только сейчас заметив на ее щеке царапину и небольшую ссадину на скуле, я понял, что случилось какое-то происшествие.

– Вы где-то упали? – спросил я.

– Еще как, – тут же отозвалась Арабелла негодующим тоном. – Расскажи, Мэрион, какие в этом районе живут негодяи.

– О чем вы? – встрепенулся я. – Какие негодяи?

Арабелла насупилась:

– И мне это тоже хотелось бы знать. Расскажи мистеру Грею об этой истории, Мэрион.

– Да, я тогда сильно испугалась… – Мэрион попробовала улыбнуться. – Я езжу в мастерскую на велосипеде прямым путем. Поднимаюсь на холм, а затем спускаюсь вниз. Получается быстро и весело. Ну, разумеется, на спуске я торможу, потому что там внизу перекресток. Так вот, три дня назад я, как обычно, начала тормозить, но ничего не получилось. Тормоз не работал.

– У вашего велосипеда только один тормоз? – спросил я.

– Да, был один. Но теперь поставили второй. А тогда меня охватил ужас! Представьте: разогналась я очень сильно, прыгать опасно, а скорость все нарастает. Я лечу с холма, в ушах свистит ветер, деревья по бокам мелькают как в окне экспресса! А там внизу оживленная улица, трамваи, автобусы, грузовики. Попасть под трамвай – это верная смерть. Так что страху я натерпелась… К счастью, когда я вылетела на перекресток, он был свободен. Свернуть я не успела и помчалась дальше по улице, которая тоже шла под уклон. Чуть не врезалась в асфальтовый каток, чудом его объехала, а там, в конце, как вы знаете, начинается лес. Тот самый, о котором я не могу думать без дрожи… Честно говоря, я уже приготовилась принять смерть. – Мэрион замолкла, чтобы перевести дух, и дрожащей рукой поставила чашку на блюдце. – Как вы помните, в том месте лес огорожен, и моей задачей было ухитриться въехать в ворота. И у меня получилось! А вот из того, что было дальше, помню только треск ломающихся веток, а следом – удар. Видимо, я на несколько секунд потеряла сознание. Открыв глаза, я увидела склонившуюся надо мной даму. Она заметила, как я мчалась по улице, и зашла в лес посмотреть, что со мной. Дама была так любезна, что отвела к себе домой неподалеку, помазала ссадины йодом, подождала, пока я оправлюсь. А потом даже проводила до дома. Катила велосипед.

– Вы действительно могли погибнуть, – сокрушенно проговорил я.

– Да, – согласилась она. – Я была на волосок от смерти. Но что удивительно, ничего себе не поломала. Несколько ссадин, и все. Только испугалась сильно. Кстати, и велосипед не сильно пострадал.

– А что там случилось с тормозом?

– Трос, – ответила она. – Я думала, он порвался, а его кто-то перерезал.

– Неужели?

– Да, в этом нет сомнений. Мастер, который чинил велосипед, показал мне. Трос был перерезан даже в двух местах. Из него удалили целый кусок. И я могу сказать, когда это случилось с точностью до нескольких минут. Потому что ездила на велосипеде утром, и с тормозом было все в порядке. Потом я оставила велосипед за воротами на очень короткое время, пошла в дом переобуться, а затем вернулась, чтобы пуститься в опасное путешествие. За эти минуты с тросом кто-то успел поработать.

– Это настоящая подлость, – пробормотала мисс Боулер.

– И кто же мог такое сделать? – спросил я.

– Просто не могу себе представить, – ответила Мэрион. – На хулиганов-мальчишек не похоже.

– Пожалуй, – согласился я. – Какой-нибудь сумасшедший?

– Злоумышленник сделал это намеренно, – со вздохом проговорила Арабелла.

– Конечно, намеренно, – согласился я снова. – Но с какой целью?

– Не стоит гадать. – Мэрион натянуто улыбнулась. – Все равно ничего не придумаем. Но теперь у меня два тормоза, и я буду проверять их каждый раз, перед тем как сесть на велосипед.

Мы замолчали. Мне почему-то казалось, что неприятное происшествие с велосипедом Мэрион должно быть как-то связано с недавним убийством хозяина этого дома. Хотя трудно было представить, что тут может быть общего. И мне не давал покоя бюст, вернее, просто голова – плечи отсутствовали, – который занимал центральное место на каминной полке. Я то и дело поглядывал на него. Это был великолепно исполненный скульптурный портрет мистера Д’Эрбле. Мне показалось, что это свинец.

Мэрион поймала мой взгляд.

– Вас заинтересовала голова моего дорогого отца? Значит, вы его узнали?

– Да, сразу. Сходство необыкновенное.

– Ничего удивительного. – Она чуть заметно улыбнулась. – Ведь это автопортрет.

– Как же он его делал? – удивился я.

– С помощью двух зеркал и нескольких фотографий. Снимать размеры кронциркулем помогала ему я. Сначала он отлил бюст из воска, а потом в ход пошел типографский свинец, потому что печи для плавки бронзы у нас не было. Бедный папа… Он так гордился своей работой! – Она отвернулась, пытаясь скрыть навернувшиеся слезы, и после недолгого молчания спросила: – Инспектор Фоллетт заходил к вам показать находки?

– Да, – ответил я. – Эти вещи, несомненно, принадлежат убийце. А монета вам знакома?

Мэрион отрицательно покачала головой:

– Нет, прежде я ее никогда не видела. Но монета дорогая, коллекционная.

– А что, если фальшивка? – с вызовом проговорила Арабелла.

Мэрион пожала плечами:

– Может быть. Но это не имеет значения. Мой отец монетами не интересовался. Это я знаю точно. Медали – другое дело, плакетки с гравировкой… И то как мастер, а не коллекционер. – Она на минуту задумалась, нахмурившись. – Со мной инспектор говорил очень сдержанно, я так и не поняла, как идет расследование – и идет ли вообще.

– У меня впечатление, – проговорил я с неохотой, – что расследование стоит на месте. Им просто не за что зацепиться. Убийца не оставил никаких улик.

Мэрион вздохнула:

– Это меня и тревожит. Будет очень жаль, если он избежит заслуженной кары.

– Не избежит, – успокоила Арабелла. – Бог покарает его, я в этом уверена. Иначе быть не может.

– Сейчас нам не остается ничего иного, как ждать появления каких-то свидетельств, которые продвинут расследование, – сказал я, пытаясь перевести разговор в рациональное русло. – А вы тем временем попытайтесь вспомнить круг общения вашего отца: не было ли у него с кем-то из этих людей конфликтов? Хотя бы незначительного? Тут важна каждая мелочь.

– Я только тем и занимаюсь, что вспоминаю, – отозвалась Мэрион. – Но пока ничего путного в голову не приходит. Ведь, чтобы человек пошел на убийство, конфликт должен быть очень острым. Преступник должен был сильно ненавидеть моего отца. Но я таких людей не знаю. Мне кажется, их и быть не могло. Просто уму непостижимо…

– Без установления мотива раскрыть любое преступление, особенно убийство, невозможно, – сказал я. – У мотива должна быть какая-то подоплека, связь с обстоятельствами, сведения о которых рано или поздно всплывут на поверхность. Нужно только набраться терпения.

Девушки посмотрели на меня почти с благоговением, чего я, конечно, не заслуживал.

– Своими словами вы возродили во мне надежду, – проговорила Мэрион слегка изменившимся голосом. – Я почувствовала вашу правоту, и мне стало легче. Действительно, это все должно иметь какое-то объяснение, которое рано или поздно станет известно. И мне хочется еще раз поблагодарить вас за огромное участие в моих делах.

– Вы оказали мне честь, назвав своим другом, – сказал я. – И можете впредь всегда рассчитывать на мою помощь.

– Но вы мне уже и так помогли, куда больше, – смущенно проговорила она.

– Раз мы друзья, – запротестовал я, – то все важное для вас важно для меня. И я не успокоюсь, пока не будет найден убийца вашего отца.

Мэрион быстро глянула на меня и отвела глаза. Они снова наполнились слезами. Когда она заговорила, ее голос дрожал:

– Вы должны знать, насколько для меня важно в такой тяжелый период встретить человека, мудрого и сильного, на чью руку можно опереться.

Я был в замешательстве, понимая, насколько она преувеличивает мою силу и мудрость. Теперь вся надежда на Торндайка.

Мы долго молчали, затем я решил сменить тему:

– А кто продолжит дело вашего отца?

– Вы кстати об этом спросили, – обрадовалась Мэрион, – потому что мне интересно ваше мнение. Арабелла меня поддерживает. Суть в том, что папа выполнял как бы два вида работ. Одна – это авторские вещи, фигурки из керамики, ювелирные изделия. Тут его заменить никто не сможет. Другую часть, по объему большую и связанную с изготовлением восковых манекенов для витрин, могу выполнять я. Тем более что теперь в мастерской имеется обширное собрание различных элементов – голов и конечностей. Есть также и разнообразные пресс-формы.

– Ты прекрасно справишься, – вмешалась Арабелла и посмотрела на меня. – Она настоящая дочь своего отца. За что бы Джулиус Д’Эрбле ни брался, все у него получалось отменно хорошо. Мэрион пошла в него. А что касается манекенов, то фигуры ей делать не придется – только восковые головы.

– А разве манекены не полностью сделаны из воска? – спросил я.

– Нет, – ответила Мэрион. – Фигура чаще всего представляет деревянный остов, обтянутый тканью. Из воска там голова, конечности, иногда торс. Папе, кстати, это не нравилось. Он был склонен отливать цельные восковые фигуры.

– А продавать их вам удастся?

– Конечно, если они будут выполнены качественно. Торговый агент, который работал с отцом, уже прислал письмо. Спрашивает, стану ли я продолжать дело. Обещал помочь. Он очень уважал папу. – Она помолчала. – Последние несколько лет я занималась книжной графикой. Работа интересная, но стоит дешево. А вот на восковых фигурах можно неплохо заработать. И кроме того, папа хотел, чтобы я продолжала его дело. Не зря же он старался, учил меня. Да мне и самой не терпится начать, проверить себя в деле.

Естественно, я поддержал ее решение с большим энтузиазмом.

Мэрион повеселела.

– Я рада, что вы одобряете мое стремление. Надеюсь, у меня хватит сил. А теперь позвольте показать вам некоторые его работы. В доме и саду. Пойдемте, пока светло.

Джулиус Д’Эрбле был действительно талантливый художник, в чем я смог убедиться, осмотрев замечательную коллекцию его работ. Он одинаково хорошо владел всеми видами техники. Солнечные часы, садовые и станковые скульптуры, напольные часы, декорированные бронзовыми барельефами, и многое другое. Жаль, что этот незаурядный мастер так много времени тратил на изготовление манекенов и других ремесленных поделок.

Для первого раза я не собирался надолго задерживаться в доме Мэрион, считая это неприличным, но моя попытка откланяться была встречена такими протестами, что я засиделся до тех пор, пока не нужно было срочно бежать, чтобы успеть на прием пациентов доктора Корниша.

Мэрион и Арабелла вышли проводить меня за калитку и стояли, пока я не скрылся из виду. Мы познакомились меньше месяца назад, но казалось, что знаем друг друга многие годы.

На Макленберг-сквер меня ждало письмо от доктора Торндайка с приглашением завтра на ленч. К счастью, в понедельник у меня было мало визитов. Так что я тут же написал ему, что с радостью принимаю приглашение, и отнес письмо на почту.

Глава 7

Торндайк берется за дело

– Итак, мой друг, – произнес Торндайк, вопросительно глядя на меня, когда мы садились за стол, – с чего бы вы хотели начать обсуждение дела Д’Эрбле?

– С самого главного, – ответил я. – С просьбы начать расследование. Полиция, как я понял, без улик ничего предпринимать не намерена. Да и в любом случае если кто и сможет распутать это дело, то только вы. Мне жутко неловко просить вас тратить свое время на…

– Меня не надо просить. – Он усмехнулся. – Зачем, если расследования – мое хобби? И я вам благодарен за то, что вы пришли сюда с этим весьма интересным делом, которым я с удовольствием займусь.

Я собирался вставить слово, но доктор Торндайк продолжил:

– А теперь, покончив с преамбулой, давайте перейдем к сути. Ваш славный инспектор, безусловно, прав. В Скотленд-Ярде никто убийством Д’Эрбле заниматься не станет, пока не найдутся какие-то улики. И в этом они тоже правы. Чего ради тратить время, оплаченное, кстати сказать, налогоплательщиками, на совершенно бесперспективное дело. И вы должны осознавать, что у нас тоже особенных оснований рассчитывать на удачу нет.

– То есть не стоит даже браться? – удрученно проговорил я.

– Ну зачем же так пессимистично. – Он успокоительно махнул рукой. – Давайте посмотрим, что нам известно о человеке, убившем Джулиуса Д’Эрбле. Во-первых, это мужчина, во-вторых, достаточно образованный, находчивый, ловкий и хитрый. Убил так, что не подкопаешься. Труп обнаружен в озере без следов насилия. Правда, на спине остался след от укола, но вероятность, что его заметят, составляла не больше одной тысячной. А значит, об убийстве никто бы не заговорил… Присяжные просто обязаны были вынести вердикт, что смерть наступила по естественным причинам. Но этого не случилось. Одно очко в нашу пользу. Далее. Нам также известно, что убийца разбирается в ядах. Заурядный отравитель скорее всего выбрал бы мышьяк или стрихнин, а этот использовал яд, для его цели самый подходящий, и ввел его профессионально, с помощью шприца. Очевидно, у него была веская причина избавиться от Д’Эрбле, потому что такую дозу аконитина достать не просто, если только он, упаси бог, не доктор. Эта веская причина, иными словами, мотив, и есть ключ к разгадке. Определить его – наша главная задача.

Я кивнул, радуясь, что попал в точку, потому что почти то же самое вчера говорил Мэрион.

– О яде нам удалось узнать в ходе разбирательства у коронера, – подвел итог Торндайк. – Перейдем теперь к находкам инспектора Фоллетта.

– А чем они могут нам помочь? – спросил я. – Старинная монета – это забавно, но указывает лишь на то, что убийца либо коллекционер, либо антиквар. Ну и что?

– Выходит, вы не заметили ее главную особенность, – произнес Торндайк, наполняя мой бокал.

– А что за особенность? – удивился я.

– Она указывает на связь убийцы с жертвой. В момент совершения преступления в жилетном кармане убийцы имеется монета. Не обычная, заметьте, имеющая хождение в наши дни, а старинная, коллекционная. А убитый, прошу обратить внимание, тоже не простой человек – художник, мастер, вполне вероятно, способный изготовить копию такой монеты.

– Но Д’Эрбле гравером не был, – возразил я. – Вряд ли он смог бы изготовить сложную матрицу.

– А в этом не было необходимости, – в свою очередь, возразил Торндайк. – В прошлом – да, мастер сам гравировал монеты, но сейчас художник создает модель, сначала восковую, затем гипсовую, причем размер существенно превышает требуемый. Например, шиллинг диаметром больше трех дюймов. А затем монеты изготавливают с помощью копировальной машины. Так что Д’Эрбле вполне мог создать модель диаметром три или четыре дюйма.

Я кивнул:

– Конечно, это он сделать мог. Вчера дочь Д’Эрбле показала мне его работы. Среди них были плакетки около двух дюймов в длину с очень интересной чеканкой. Но что это нам дает?

– Возможно, ничего, – ответил Торндайк. – Но все равно, это нужно взять на заметку. Вообразим, например, что убийца – антиквар-мошенник, торгующий фальшивками. У него есть увеличенные фотографии редких медалей и монет, хранящихся в музеях и частных коллекциях. Предположим, что он дает одну из фотографий Д’Эрбле и заказывает несколько гипсовых копий, с которых потом можно будет с помощью копировальной машины изготовить соответствующие матрицы, а с них уже монеты из нужного металла. Эти монеты он продаст за большие деньги кому-то из коллекционеров.

– Сомневаюсь, что Д’Эрбле взялся бы за такой заказ, – сказал я.

– А почему нет? – спросил Торндайк. – Вы полагаете, что заказчик стал бы посвящать его в свои коварные планы? А если нет, то почему бы и не изготовить увеличенную копию. Что в этом подозрительного? – Он улыбнулся. – Однако я не утверждаю, что так было на самом деле. Просто привел пример, как мошенник может использовать честного мастера. А потом этот мастер становится для него нежелательным свидетелем, которого лучше устранить.

Мне этот пример показался убедительным. Может быть, здесь и кроется ключ к разгадке? Но Торндайк быстро привел меня в чувство:

– Это все лишь предположения. Я могу привести вам еще несколько. Как вам версия, что Д’Эрбле убили по ошибке? Убийца, притаившись в лесу, ждал другого человека – и перепутал. И почему мы решили, что монета принадлежит убийце? Это еще надо доказать. – Он посмотрел на меня. – Я это к тому говорю, что все факты надо скрупулезно изучать, а не хвататься за первый попавшийся, который показался вам наиболее вероятным. Надо копать и копать. Как известно, деньги рождают деньги. Так и знание рождает новое знание.

– Но я пока не вижу, что тут изучать, – уныло проговорил я.

– Как это не видите? – удивился Торндайк. – Мы прямо после ленча и начнем изучение, если у вас есть время. – Он достал из ящика стола бумажный пакет и кожаный футляр для ювелирных изделий. – Вот здесь, – доктор показал на пакет, – лежат ваши оттиски на сургуче. С ними надо обращаться аккуратно, сургуч хрупкий. А в этом футляре находятся две точные копии загадочной монеты из «твердого гипса», похожего на слоновую кость. Их сделал мой помощник Полтон.

Он открыл футляр, выложенный внутри лиловым бархатом, с двумя монетами, как будто сделанными из слоновой кости.

– Мистер Полтон настоящий художник, – проговорил я, с восторгом рассматривая изделия. – И что вы собираетесь с ними делать?

– После ленча я намерен отправиться в Британский музей и показать их хранителю монет и медалей. Но перед этим задам ему несколько вопросов и посмотрю, что он ответит. У вас есть возможность пойти со мной?

– Конечно. Но что именно интересует вас в этой монете?

– Понимаете, в моем каталоге британских монет есть гинея Карла Второго, где на аверсе под бюстом короля изображен маленький слон, как подтверждение, что золото, из которого сделана монета, привезено из Гвинеи.

– Да, там есть маленький слон, – подтвердил я.

– У этого слона на спине седло, а на некоторых монетах седло отсутствует. Вот я и хочу убедиться, что существуют два типа гиней. Потому что в каталоге указан только второй вариант. В общем, поскольку мы с вами уже покончили с едой, пойдемте в музей.

Торндайк задержался у флегматичного бронзового китайца, восседающего у входа в отдел монет и медалей, и посмотрел на меня.

– Учтите, о деле ни слова. И вообще никаких комментариев.

Я кивнул.

Мы вошли, зарегистрировались в журнале посетителей. Затем служащий пригласил нас в кабинет хранителя. Им оказался мужчина среднего возраста с умным лицом. Он, видимо, был знаком с Торндайком, потому что встал и протянул руку.

– Давно не виделись, сэр. Что привело вас сюда на этот раз?

– Опять любознательность, мой друг, – ответил доктор. – Меня интересует гинея Карла Второго 1663 года. Можно на нее взглянуть?

– Отчего нет, – сказал хранитель, направляясь к большому шкафу с выдвижными ящиками. – Тем более что это не редкость.

Он быстро пробежал глазами по этикеткам и, выдвинув один, вернулся к столу с ящиком в руке, достал из круглого углубления монету и протянул Торндайку, аккуратно держа за края.

Доктор ее внимательно рассмотрел, затем показал мне аверс, где под бюстом короля красовался маленький слон, но без седла на спине.

– В том году были выпущены только такие гинеи? – спросил он.

– Да, – ответил хранитель. – Со слоном и без – в зависимости от источника золота.

– И никаких других вариантов?

– Нет.

– Понимаете, я слышал, что существуют гинеи того же года, где изображен слон с седлом на спине. Вам такие встречались?

Хранитель отрицательно покачал головой, забирая у Торндайка монету и помещая на место. Затем он понес ящик к шкафу и на полдороги остановился.

– Погодите. Вы правы, такая монета существовала. Именно монета, в единственном экземпляре, потому что это была не серия, а пробный образец. История действительно любопытная, стоит послушать. Вам, наверное, известно, что матрицу для данной гинеи изготовил известный гравер Джон Роттье. Причем это была первая монета, отчеканенная машинным методом тиснения вместо ручного, с помощью молотка. Поскольку все это делалось впервые, то Роттье при изготовлении пресс-формы что-то не так рассчитал… В результате во время тиснения она лопнула чуть ли не пополам, но, видимо, в самом конце процесса, потому что монета получилась без изъянов. Роттье пришлось изготовить другую пресс-форму, где он по какой-то причине изобразил слона без седла. Так что вы правильно слышали – гинея, на аверсе которой изображен слон с седлом, была изготовлена. И если она где-то существует, то это совершенно уникальный экземпляр.

– Вам известна судьба той пробной монеты?

– До определенного периода. Вначале ею владела семья Слингсби, хозяина монетного двора, где она была отчеканена. Затем монета переходила от одного коллекционера к другому и наконец осела у американца Ван Зеллена, миллионера, коллекция которого содержала большое количество очень ценных экспонатов. Он был истинный фанатик, семьи не имел и почти все вечера проводил, любуясь своими сокровищами. И вот, примерно полтора года назад, утром его нашли мертвым в небольшом кабинете, смежном с помещением, где располагался музей. На столе пустая бутылка из-под шампанского, рядом недопитый бокал, от которого пахло горьким миндалем. В кармане пустой флакончик с этикеткой «Синильная кислота». Вначале решили, что это самоубийство, но позднее после осмотра коллекции выяснилось, что отсутствует много ценных вещей. Среди них драгоценные камни, ювелирные изделия и та самая уникальная пробная гинея, о которой мы говорим. Вы должны помнить это дело.

– Да, – ответил Торндайк. – Теперь, когда вы об этом рассказали, вспомнил. Убийцу, кажется, так и не нашли.

– Нет, – отозвался хранитель. – И пропавшие вещи тоже.

– Будем надеяться, что найдут, – заверил его Торндайк. – Американцы умеют работать.

Распрощавшись с хранителем, мы вышли на улицу.

– Я решил наши копии ему не показывать, – сказал Торндайк. – Не имело смысла.

– Полицию вы тоже посвящать в это не будете? – спросил я.

– Пожалуй, нет, – ответил он. – У них есть монета, и скорее всего они в курсе, что похищено у американского коллекционера. Так что им и карты в руки. Жаль только, что в полиции не умеют должным образом держать язык за зубами. Выдают прессе информации больше, чем следовало бы. А то, что известно газетчикам, известно и преступнику.

– Ну и пусть будет известно, – сказал я. – Что в этом такого?

Торндайк посмотрел на меня:

– Мой дорогой Грей, вы меня удивляете. Подумайте хорошенько. Преступник надеялся, что убийство вообще не будет выявлено. Этого не получилось. Но у нас по-прежнему нет ни единой ниточки, ведущей к нему. Он это знает и уверен, что так будет всегда. Поэтому пока не оглядывается по сторонам. Так зачем нам его пугать, чтобы он куда-то исчез, спрятался? А он это непременно сделает, если заподозрит неладное. И что тогда? Нет, мой друг, наша цель – поддерживать в нем ощущение полной безопасности, и потому расследование должно проводиться в строжайшей тайне. Никто не должен знать, какие карты на руках у нас и есть ли они вообще.

– А как быть с мисс Д’Эрбле? – спросил я. – Можно ей сказать, что вы начали расследование?

Он засомневался:

– Лучше бы этого не делать, но, наверное, придется. Так ей будет спокойнее. И предупредите о необходимости хранить тайну. Поймите, все очень серьезно. Противник прячется от нас, и мы должны прятаться от него.

– Но пока нам вроде бы нечего скрывать, – сказал я. – История с похищенной монетой любопытна, но, мне кажется, мало что дает.

– Разве? – удивился Торндайк. – А я вот уже поздравил себя с возможностью сузить поиск преступника. Давайте вспомним, как развивались события. Когда вы обнаружили труп Д’Эрбле, не было известно ничего. Потом, во время разбирательства у коронера выяснилась причина смерти и установлен сам факт преступления. Однако личность преступника оставалась покрытой мраком. Затем находки Фоллетта этот мрак немного рассеяли. Появился намек на мотив. А теперь мы знаем, что это профессиональный преступник и очень опасный. Он убил и ограбил богатого американского коллекционера, а значит, достаточно умен и изворотлив, чтобы втереться к кому-то в доверие. Мы знаем, что полтора года назад он был в Америке, а это уже кое-что. Таким образом, наш преступник больше не бесформенная тень, а вполне конкретная личность.

– Но то, что у него в момент убийства Д’Эрбле была при себе монета, – возразил я, – еще не означает, что именно он похитил ее у американца.

– Вы правы, – согласился Торндайк, – если рассматривать этот факт сам по себе. Но в совокупности событий это почти неоспоримо. Разве вы не обратили внимание на то, как похожи эти два убийства? И то и другое преднамеренное, и в том и другом фигурирует яд. Причем наиболее подходящий для преследуемой цели. Для Д’Эрбле убийца выбрал аконитин, чтобы скрыть причину смерти, а Ван Зеллена отравил синильной кислотой, самым быстродействующим из всех ядов, чтобы смерть наступила мгновенно и тот не успел поднять тревогу. Я думаю, у нас есть все основания полагать, что их обоих убил один и тот же преступник. А это уже большое достижение, если учесть, что совсем недавно мы о нем совершенно ничего не знали. Так что рано или поздно мы сможем назвать его имя. А затем, если будем правильно себя вести, в том смысле, что постараемся его не спугнуть, можно надеяться и на задержание. – Он посмотрел на меня с улыбкой. – Но до этого еще далеко. И мне кажется, нам пришла пора заняться своими прямыми обязанностями.

Глава 8

Кончина Саймона Бенделоу

Вчера вечером вернулся доктор Корниш, так что придется опять заняться поисками работы. И мой единственный личный пациент вчера умер, предстояло лишь выполнить необходимые формальности. Впрочем, все наблюдение за мистером Саймоном Бенделоу было формальностью. Ему я ничем помочь не мог, как не мог вообще никто. Он был безнадежен. Так что я просто приезжал, смотрел на высохшую мумию, в которую превратился этот человек, произносил какие-то слова и уезжал. И вот теперь Господь прибрал его к себе.

Дверь мне открыла миссис Моррис, как всегда, с угрюмым выражением лица. Я поздоровался и для порядка спросил, как себя чувствует пациент.

– Он уже ничего не чувствует, – ответила она. – Он умер.

Я пожал плечами:

– Ну что ж, рано или поздно с бедным мистером Бенделоу это должно было случиться. Когда он умер?

– Вчера днем. Около пяти.

– Если бы вы сообщили мне заранее, я бы заготовил свидетельство о смерти… Но можно прислать его по почте. Позвольте мне подняться наверх, посмотреть покойного. Так положено.

– Делайте что хотите, – ответила она. – Но обычного свидетельства о смерти тут недостаточно. Его будут кремировать.

– А что, для этого нужны еще какие-то документы? – спросил я, сетуя на свою неопытность.

– Да, – ответила она. – Пойдемте в гостиную, я скажу, что нужно будет сделать.

Миссис Моррис повела меня по коридору.

– Почему вы решили его кремировать? – спросил я, когда мы вошли.

– Он завещал. – Хозяйка достала из ящика бюро большой конверт, извлекла завещание, развернула, а затем сложила так, чтобы была видна только та его часть, которую она намеревалась мне показать. – Вот, читайте.

Я быстро пробежал глазами по тексту.

«Желаю, чтобы мое тело было кремировано, и назначаю Сару Элизабет Моррис, жену вышеупомянутого Джеймса Морриса, наследницей моего имущества, оставшегося после уплаты долгов и налогов, и единственной исполнительницей моего завещания».

Дальше следовала подпись самого Саймона Бенделоу, сделанная нетвердой рукой, и подписи свидетельниц, незамужних дам мисс Дьюзнеп и мисс Боннингтон, проживающих по одному и тому же адресу, который был скрыт за сгибом.

– Посмотрели, и хватит, – сказала миссис Моррис, забирая у меня завещание и возвращая его в конверт. – Теперь о свидетельстве. Есть специальная форма для кремации за подписями двух докторов. Я решила, что это будет доктор Кроппер, – он знал пациента, – и вы. Доктор Кроппер уже прислал мне ответ, он приедет сегодня вечером в восемь. Вы можете прийти в это время?

– Да, – ответил я.

Она кивнула:

– Очень хорошо. Тогда вам не нужно к нему подниматься. Придете и вместе посмотрите. Только не опаздывайте! Запомните, точно в восемь.

Мы снова двинулись по коридору. У входа она задержалась, чтобы дать указания только что прибывшим служащим похоронного бюро. Они втаскивали грубо сработанный гроб.

– Как быстро его успели сделать, – сказал я. – Или это готовый?

– Готовый, – подтвердила она. – Я заказала гроб месяц назад. А чего оставлять на последний момент?

Ловко она со всем этим управляется, подумал я. Заранее заказала гроб и доктору Кропперу, наверное, написала, когда несчастный Бенделоу еще испускал последний дух…

В связи с вечерним визитом я поужинал пораньше и не спеша направился в Хокстон, куда прибыл за десять минут до назначенного срока. Поскольку перспектива провести оставшееся время в обществе миссис Моррис меня категорически не устраивала, я решил немного пройтись.

Мое внимание привлекла корабельная мачта, возвышавшаяся над стеной в конце улицы. Неужели парусник? Как же он оказался посреди Лондона?

Захваченный любопытством, я поспешил заглянуть через стену на канал. Там на самом деле стоял большой одномачтовый голландский парусник, шлюп, какой можно увидеть на картинах Виллема ван де Вельде Старшего, написанных во времена Карла Второго.

Я наклонился над низкой стеной и с интересом наблюдал за судном. Оно медленно двигалось к причалу, неся с собой, как мне казалось, дыхание моря и звуки прибоя на песчаном берегу. Я с таким увлечением рассматривал каждую деталь, вплоть до муслиновых занавесок на окнах кают на палубе, что совсем забыл о покойном Саймоне Бенделоу.

Впрочем, об этом мне напомнил бой часов на церковной колокольне. С неохотой оторвавшись от интересного зрелища, я быстро пошел по улице и вскоре с силой дернул шнур дверного колокольчика.

Доктор Кроппер еще не прибыл, но в гостиной миссис Моррис представила мне по очереди двух дам, мисс Дьюзнеп и мисс Боннингтон, в свое время засвидетельствовавших завещание покойного мистера Бенделоу. Я оглядел их. Ничего особенного, обычные старые девы.

– Бедный мистер Бенделоу, – пробормотала мисс Дьюзнеп, покачивая головой и искусственной вишней на капоре. – Какой красивый он сейчас лежит там, в гробу!..

Она посмотрела на меня, как бы спрашивая, согласен ли я с этим. Я кивнул, хотя полюбоваться этой красотой еще не успел.

– Такой умиротворенный, – добавила она, еще раз встряхнув головой.

– Да, он сейчас так спокоен, – присоединилась к ней мисс Боннингтон.

Обе смотрели на меня, ища подтверждения, и я был вынужден пробормотать: действительно, так и должно быть – обитатели гробов в большинстве своем большой активности не проявляют.

– Тогда мне и в голову не приходило, – возобновила речь мисс Дьюзнеп, – что с ним случится что-то плохое. Когда я в первый раз его увидела, сидящего в постели в милой, залитой солнцем комнате, он был такой веселый и…

– А почему вам ничего такого в голову не приходило, позвольте спросить? – прервала ее миссис Моррис. – Вы думали, что он будет жить вечно?

– Нет, мэм, – с достоинством ответила дама. – Я так не думала. С чего бы это. Мне хорошо известно, что все мы смертны и родились лишь для того, чтобы однажды нас прибрал Бог. Что мы подобны…

– …взлетающим вверх искрам, – подала голос мисс Боннингтон.

– Или зернам во время сбора урожая, – продолжила мисс Дьюзнеп с легким нажимом. – Но быть брошенным в печь огненную…

– Я поняла так, что вам не нравится кремация, – снова прервала ее миссис Моррис. – Но он сам так решил – и правильно. Посмотрите, как разрослись кладбища. Скоро людям негде будет жить.

– Да, возможно, я привержена традициям, но мне кажется, жизнь человеческую должны завершать достойные похороны с множеством цветов на церковном кладбище. Я ожидаю этого для себя со сладостным предвкушением.

– Надеюсь, вы не будете разочарованы, – вздохнула миссис Моррис. – Хотя я не совсем понимаю, какой радости именно вы ожидаете от собственных похорон.

Мисс Дьюзнеп насупленно промолчала, но хозяйку дома это, похоже, мало тревожило. Доктор Кроппер запаздывал, что ее явно раздражало. Во время разговора она все время прислушивалась, не звякнет ли дверной колокольчик, и наконец дождалась: он громко зазвенел.

Миссис Моррис посмотрела на меня:

– Это наверняка доктор Кроппер. Может быть, вы пойдете со мной его встретить?

Я молча поднялся, хотя ее предложение было странным. Чего ради я должен его встречать?

На очередной звонок она распахнула дверь. На пороге стоял невысокий человечек в очках с саквояжем в руке. Он с необычайным радушием пожал мне руку, затем обратился к хозяйке:

– Здравствуйте, миссис Моррис. Извините, что заставил вас ждать, у меня затянулся прием.

Она кивнула и, скорчив кислую физиономию, объяснила, кто я такой. Доктор снова пожал мне руку, заверяя, что весьма рад познакомиться. Мы двинулись по совершенно темному коридору. Доктор что-то спрашивал у хозяйки, кажется, справлялся о ее здоровье, она, не оборачиваясь, бурчала что-то в ответ. Позже доктор Кроппер потерял шляпу и, пытаясь ее поднять, ударился головой о стену.

Когда мы добрались до тускло освещенной прихожей, хозяйка повела нас вверх по лестнице в комнату покойного, хорошо мне знакомую.

Здесь тоже горел лишь единственный газовый рожок над камином, но света было достаточно, чтобы разглядеть гроб, установленный на трех стульях, и подле него человека, в котором я узнал мистера Морриса.

Мы подошли, поздоровались. Посмотрели на гроб. Он был закрыт крышкой, но в ней виднелось окошко на уровне головы, задернутое прозрачным целлулоидом. Доктор Кроппер, а затем я посмотрели в это окошко на желтое сморщенное лицо мертвеца с привычной ермолкой на голове. Да, он и раньше выглядел как мертвец, так что смерть на его внешности уже никак не сказалась.

– Желаете снять крышку? – спросил мистер Моррис.

– Разумеется, – сказал доктор Кроппер. – А для чего же мы здесь, в самом деле? Мы желаем также извлечь покойного из гроба.

– Хотите покопаться у него внутри? – поинтересовался я, увидев, что доктор открывает свой саквояж. – Зачем? Нам же ясна причина смерти.

Кроппер отрицательно покачал головой:

– При выдаче свидетельства для кремации необходимо соблюсти все формальности. Подтвердить причину смерти. А глядя в окошко в крышке гроба, это сделать нельзя. А что, если дело, не приведи Господь, дойдет до суда? Нас с вами вызовут, а мы скажем, что выдали свидетельство вообще без осмотра? – Он похлопал меня по руке. – Но работы тут немного. Положим тело на кровать, я сделаю небольшой разрез, чтобы взглянуть на опухоль, и дело с концом. – Он учтиво повернулся к хозяйке: – Надеюсь, вы не возражаете, миссис Моррис?

– Делайте все, что считаете необходимым, – безразлично отозвалась она. – Меня это не касается. – Затем хозяйка вышла и закрыла за собой дверь.

Пока мы разговаривали, мистер Моррис успел поработать отверткой со сноровкой опытного мебельщика. Все шурупы были отвинчены, и он поднял крышку. Втроем мы перенесли легкое как пушинка тело покойного на кровать. Доктор Кроппер принялся доставать инструменты, а я тем временем успел разглядеть мистера Морриса. За все это время я видел хозяина дома всего один раз, в первый день, и то мельком, когда он выглянул из-за занавески в витрине магазина. С тех пор он изменился в лучшую сторону – тогда он был просто небрит, а сейчас борода существенно отросла и имела благообразный вид. Раздвоенную заячью губу теперь полностью скрывали усы.

– Позвольте уточнить, – произнес доктор Кроппер, беря скальпель, – когда умер мистер Бенделоу?

– Вчера, примерно в пять часов дня, – ответил Моррис.

– Вот как? – воскликнул доктор, беря безжизненную руку покойного и роняя на кровать. – Значит, вчера днем. Вот видите, Грей, как сложно определить время наступления смерти. Если бы мне показали тело и спросили, когда этот человек скончался, я бы ответил, что, скорее всего, три-четыре дня назад. Потому что нет ни малейших следов трупного окоченения и прочего. Вот такие дела.

– Да, – согласился я. – Мне тоже показалось, что с момента наступления смерти прошло больше суток.

– Об этом я и говорю, – заметил Кроппер и занялся покойным.

Я не стал вникать, что он делает, и предоставил доктору самостоятельно подтвердить свой диагноз.

По его просьбе Моррис принес свечу и встал с ней в указанном месте. Я от нечего делать стал смотреть в окно, откуда был частично виден канал. Уже взошедшая луна освещала бледным светом покрашенный белой краской корпус голландского шлюпа, вставшего у небольшого причала. Картина радовала глаз, особенно по контрасту с грязью и запустением, царящими по соседству. Я решил, когда все закончится, неспешно прогуляться вдоль канала по дорожке.

– Грей, где вы? – услышал я голос доктора Кроппера, он стоял, выпрямившись, со скальпелем и пинцетом в руках. – Если хотите, взгляните. Типичная злокачественная опухоль. Теперь мы можем подписать свидетельство с чистой совестью. Я сейчас зашью разрезы, а потом мы положим его обратно в гроб… Мистер Моррис, полагаю, у вас есть бланки свидетельств?

– Есть, – ответил тот. – Когда закончим здесь, спустимся вниз. Они там.

Провожать нас вниз не было необходимости, поскольку я здесь бывал неоднократно. Так что, положив покойного в гроб, мы оставили мистера Морриса завинчивать шурупы на крышке, а сами спустились в гостиную.

Здесь под наблюдением хозяйки и двух старых дев мы быстро заполнили три формы бланков – А, В и С. Форму А я вручил миссис Моррис, а две другие доктор Кроппер сунул в конверт с адресом медицинского эксперта и обещанием сегодня же отправить его по почте.

Затем он оглядел всех с улыбкой:

– Ну что ж, теперь я должен ехать. Вас куда-нибудь подвезти, Грей?

– Спасибо, не надо, – ответил я. – Мне хочется пройтись пешком вдоль канала. Миссис Моррис, вы не скажете, как попасть к нему отсюда?

– Не знаю, – ответила она. – Вот провожу доктора Кроппера, тогда поднимусь наверх, спрошу мужа. Думаю, он знает.

Мы вместе проводили Кроппера к двери. На этот раз все обошлось без происшествий. Посмотрели, как он садится в свою двухместную карету, и вернулись в прихожую, где уже стояли старые девы, собираясь уходить. Но миссис Моррис их задержала, предложив поужинать и добавив:

– Кроме того, я думаю, вы захотите еще раз увидеть мистера Бенделоу. Когда доктор Грей уйдет, я провожу вас туда.

– Конечно, конечно, – закивала мисс Дьюзнеп.

Хозяйка повернулась ко мне:

– Муж говорит, что на дорожку вдоль канала можно выйти по переулку слева от дома. Там дальше есть спуск.

Я поблагодарил ее и, попрощавшись со старыми девами, наконец смог вырваться на свежий воздух.

Глава 9

Странное происшествие

Не так уж долго мне пришлось поработать, замещая доктора Корниша, всего несколько недель, но за это время я успел так втянуться в дела, что сейчас снова чувствовать себя свободным было непривычно и даже немножко тоскливо. Нет, пора остепениться. Хватит мотаться по чужим углам и переезжать с места на место.

С такими мыслями и чувствами я шел по переулку, а затем дальше по узкому арочному проходу, где можно было двигаться, только едва не касаясь плечами стен. Проход закончился спуском к идущей вдоль канала дорожке.

Я постоял пару минут, любуясь висевшей в небе почти полной луной. Она освещала сам канал, но дорожка оставалась в глубокой тени. Справа от нее возвышалась стена, за ней – дома. Слева вдали можно было разглядеть теряющийся в вечерней дымке мост, а ближе – парусник, мачта которого отчетливо выделялась на фоне серого неба.

Естественно, я направился к паруснику, неторопливо шагая и с удовольствием набивая трубку. Днем это место никакой красотой не отличалось, но сейчас, при луне, сцена выглядела почти романтической. Я прислушался к тишине. Кроме доносящегося из-за стены приглушенного шума улиц не было слышно ни звука. И вокруг ни души. Единственное, что выдавало присутствие человека, – это мерцающий свет в окнах кают голландского парусника.

Необыкновенно умиротворенная обстановка подвигла меня к ленивым размышлениям о том о сем и ни о чем конкретно. Я шел, с наслаждением попыхивал трубкой, легко ступал по дорожке, чтобы не потревожить благодатную тишину. Где-то там, неподалеку, в загадочном доме лежал на своем узком ложе Саймон Бенделоу, и, возможно, именно сейчас мисс Дьюзнеп и ее приятельница на прощание вглядывались через целлулоидное окошко в его изможденное желтое лицо.

Я поднял глаза, пытаясь определить, где находится этот дом. Но признаюсь, что даже не было понятно, в какую сторону смотреть.

Двигаясь дальше, я начал различать корпус парусника, а напротив, у дорожки – небольшое хозяйственное строение вроде сарая. Перед ним у небольшого причала – погрузочная лебедка. На подходе к ней я заметил в стене дверь, ведущую, наверное, к какому-то дому наверху. А вот и сарай, небольшое деревянное сооружение непонятного назначения.

В этот момент на паруснике возникло небольшое движение. Кто-то вышел на палубу и запел. Там, в каюте – теперь я это заметил – было веселье, небольшая пирушка. А моряк на палубе очень мелодично пел, но песня была мне незнакома.

Я подошел к причалу, встал рядом с лебедкой, начал слушать. Неожиданно лебедка скрипнула, а в следующий момент что-то сильно ударило меня в бок, задев руку, и я полетел в воду.

К счастью, я хорошо плаваю, так что быстро добрался до мелкого места и встал в воде чуть выше колен, не то чтобы встревоженный, скорее озадаченный случившимся. Вначале надо было достать шляпу, которая плавала неподалеку, а потом решить, как выбраться на берег. Рядом была ровная стенка канала и зацепиться не за что. Пришлось возвращаться вброд ярдов на пятьдесят, где я видел спускающиеся к воде ступеньки. Идти пришлось долго, утопая ногами в мягком иле. Наконец я по ступенькам выбрался на дорожку, постоял в нерешительности, чувствуя, что сильно продрог, а затем двинулся обратно к причалу, где уронил свою любимую трость. На этот раз шагал я не так беззаботно, как вначале прогулки.

Лебедка лежала на земле. Что заставило ее опрокинуться, было не ясно. Я осознал, что чудом избежал смерти. Стрела лебедки прошла в нескольких дюймах, едва не задев голову. Трос вряд ли порвался, скорее всего ослаб. Но почему? Ведь лебедка не была нагружена. Я осмотрел конструкцию и все равно не понял причину поломки. Трос был цел, а лебедка управлялась из сарая. Я заглянул в полуоткрытую дверь, затем вошел. Подождал, пока глаза привыкнут к полумраку, и увидел, что трос там просто не закреплен.

Моя трость валялась у причала, рядом с ней трубка. Возвратив свои сокровища, я двинулся обратно по дорожке, откуда пришел, под доносящееся с парусника веселое пение. Сейчас там уже выступал целый хор. Через несколько минут я был у ступенек, быстро поднялся в арочный проход и по переулку вышел на Маркет-стрит.

К счастью, свет в магазине Морриса горел, и я даже разглядел его силуэт. Дверь была не заперта. Хозяин в дальнем конце работал с каким-то изделием, зажатым в тиски.

Он взглянул на меня, не сказать, чтобы слишком приветливо, но, разглядев состояние моей одежды, отложил напильник.

– Доктор, что с вами?

– Ничего особенного, – ответил я, пытаясь улыбнуться. – Просто случайно упал в канал.

– Что значит случайно?

– В том смысле, что не намеренно, – ответил я и кратко рассказал о происшествии.

И тут мистер Моррис неожиданно проявил благородство.

– Но вы же замерзли, – произнес он, вставая. – Раздевайтесь, а я пока схожу за одеялом.

Он завел меня в небольшую комнатку в конце магазина, включил газовую плиту и вышел в боковую дверь. Я, не теряя времени, сбросил мокрую одежду и к его возвращению пришел в более или менее сносное состояние.

Он подал мне халат:

– Вот, наденьте это, завернитесь в одеяло и садитесь в кресло ближе к огню.

Я последовал его указаниям.

– А теперь, – продолжил он, – я отнесу вашу одежду супруге для просушки. Только достаньте все из карманов. Ботинки и шляпа высохнут здесь, у камина. Если кто-то зайдет в магазин, позвоните мне. Вот кнопка.

Он вышел, а я положил сушиться шляпу и ботинки, придвинул резное деревянное кресло к камину и сел поудобнее. Комната производила странное впечатление. Вернее, не сама комната, а тот хлам, которым она была забита. Тут не было ни одной вещи, стоившей, по моему мнению, дороже шести пенсов. Казалось, мистер Моррис собирал и приносил сюда все, что владельцы лотков на Маркет-стрит выбрасывали в мусорные баки. Часы без стрелок, сломанные скрипки, графины без пробок, сильно потрепанные книги религиозного содержания… Чем же на самом деле зарабатывал себе на жизнь этот человек? На вывеске магазина можно было прочитать, что он «антиквар», но это никак не вязалось с извлеченным наружу и расставленным по лавке содержимым мусорных баков. И сколько я здесь ни был, ни разу не видел ни одного другого посетителя.

И сам мистер Моррис вовсе не казался бедным старьевщиком. И вполне приличный дом явно стоил немалых денег…

Наконец хозяин вернулся с моей одеждой.

– Почти все высохло, – буркнул он. – Супруга вашу одежду немного почистила, но погладить не успела. Это, знаете ли, целая история.

Он положил одежду на спинку кресла, и я, бормоча слова благодарности, начал быстро одеваться. Равнодушно кивнув, мистер Моррис пожелал мне счастливого пути и снова принялся за работу.

Я решил идти домой пешком. Неудобно было показываться в таком виде в транспорте. Пройдя квартал, я неожиданно увидел на противоположной стороне улицы доктора Ашера. Подошел, тронул его за руку, он развернулся и, узнав меня, расплылся в улыбке:

– Как ты оказался в моем районе в такое время? Продолжаешь замещать Корниша?

– Да, – ответил я. – Но сегодня был мой последний визит, только подписал свидетельство о смерти.

– Вот так и надо заканчивать работу, – похвалил он. – Когда похороны?

– Не знаю. Это меня не касается.

– И это правильно. Доктору там нечего делать. – Ашер вздохнул. – А мне пару дней назад пришлось проводить пациента в последний путь… Родственники настояли. Ничего не поделаешь, пооколачивался у могилы, сделал грустное лицо, послушал пение. Представляешь, пастор даже притащил с собой детский церковный хор.

– Твой пациент, наверное, был уважаемый человек.

Ашер пожал плечами:

– Да обычный бедолага с раком поджелудочной железы.

Когда мы подошли к месту, где наши пути расходились, он посмотрел на меня:

– Послушай, Грей, ты бы все же нашел время заглянуть ко мне вечерком. Посидим, выкурим по трубочке, выпьем вина, вспомним былые времена!

В ответ на мое обещание зайти к нему в гости он добавил:

– В прошлый раз я дал тебе несколько советов. Выслушай еще один. Следи за своим видом. Пренебрегать этим – большая ошибка. Относись к себе с уважением, и люди будут тебя уважать. Речь идет не о том, что нужно быть денди. Просто на тебе все должно выглядеть прилично. Понял? Чистый воротничок, глаженые брюки – не такие уж на это пойдут большие затраты, тем более что они окупятся. Помни, доктор должен выглядеть респектабельно! До свидания, старина. И приходи, не тяни.

Не дав мне вставить ни слова, он направился в свою сторону, помахивая зонтиком и, наверное, представляя превосходную иллюстрацию только что высказанных наставлений. Однако его слова напомнили, что идти мне лучше избегая людных мест с хорошим освещением.

Когда я вошел в дом и закрыл за собой дверь, из гостиной вышел доктор Корниш.

– Грей, где вас так долго носило? Вы как будто заблудились? – Затем, рассмотрев мой вид, он воскликнул: – Но что с вами случилось?

– Ничего страшного, – ответил я. – Просто искупался в канале. Сейчас расскажу.

Он кивнул в сторону двери:

– В гостиной доктор Торндайк. Пришел несколько минут назад, хочет вас видеть.

Мы вошли. Торндайк стоял, медленно набивая трубку. Увидев меня, вскинул брови:

– Вижу, мой друг, что вы побывали в воде. Но одежда сухая. Так что с вами приключилось?

– Подождите, пожалуйста, несколько минут, если у вас есть время, – попросил я. – Мне нужно умыться и переодеться.

Торндайк кивнул:

– Ладно, только недолго.

Я ринулся к себе в комнату, быстро умылся, переоделся и вышел в гостиную, как раз когда хозяин дома расставлял на столе бокалы.

– Доктор Корниш сказал мне, что заставило вас отправиться в Хокстон, – произнес Торндайк. – Так что там за кремация? Вы же знаете, я к таким вещам отношусь крайне скептически.

– Там вроде бы нет ничего подозрительного, – ответил я.

– А купались вы до или после осмотра тела? – спросил он.

– После.

– В таком случае начните с самого начала.

Я подробно рассказал обо всем, что произошло с момента моего прибытия на Маркет-стрит. Торндайк с любопытством слушал и даже пару раз уточнил некоторые детали. Его интересовало все: от устройства гроба до ассортимента товаров в магазине Морриса.

– Да, странное происшествие, – заметил доктор Корниш, когда я закончил. – И непонятно, как мог сам собой отсоединиться трос лебедки. Такого не бывает. Значит, в этом сарае кто-то был.

Я заверил его, что тщательно осмотрел сарай – не было ни души.

– Находясь в воде, вы могли видеть сарай? – спросил Торндайк.

– Нет, это высоко. Я даже дорожку не видел. Но в такой тишине, если бы кто-то оттуда выбежал, было бы слышно. А кроме того, кто мог вздумать так пошутить?

– Действительно, кто? – согласился Торндайк, кивая. – Тут любая версия кажется невероятной. Но факт есть факт. Это случилось. Не менее странным представляется мне ваш знакомый Моррис. Заниматься торговлей антиквариатом в таком районе? Откуда там возьмутся покупатели? Только если товар у него сомнительного происхождения.

– Вот я и подумал, – произнес Корниш, – а не скупщик ли он краденого? Кто знает.

– Вот именно, кто знает, – согласился Торндайк, поднимаясь, чтобы выбить трубку. – Я, пожалуй, пойду. Грей, вы не возражаете прогуляться со мной до конца улицы?

Разумеется, я с радостью согласился, подозревая, что он намерен сказать кое-что, не предназначенное для ушей Корниша. Так оно и оказалось.

– Я заглянул к вам, чтобы поделиться впечатлениями от деятельности полиции, – произнес он, как только мы вышли на улицу. – Мы были к ним несправедливы. Они действуют активнее, чем я предполагал. По секрету мне сообщили, что они передали монету на экспертизу в Британский музей. При этом выяснился любопытный факт. Эта не та монета, что была украдена у Ван Зеллена, а копия, сделанная электролитическим способом из золота. Состоит она из двух частей, аккуратно спаянных и обработанных, чтобы скрыть швы. Все это исключительно важно. Во-первых, это объясняет, почему убийца носил монету в жилетном кармане. Возможно, он получил ее недавно и не успел спрятать. И во-вторых, возникает вопрос, не изготовил ли ее Д’Эрбле? Нужно выяснить, работал ли он с гальванопластикой.

– Тут и выяснять нечего, – сказал я. – Мне точно известно, что он этим занимался. Плакетки с гравировкой и барельефами, которые я принимал за литье, на самом деле получены им с помощью гальванопластики. Он работает в этой технике много лет и достиг совершенства. Например, создал бюст дочери из двух частей, потом спаянных вместе.

– В таком случае, – проговорил Торндайк, – мы делаем шаг вперед. Теперь у нас есть правдоподобная версия мотива преступления и новое направление расследования. Предположим, что убийца заказал Д’Эрбле изготовить с помощью гальванопластики копии уникальных вещей, которые потом собирался продать за большие деньги коллекционерам. При этом мастер стал опасен, поскольку знал, кто владеет оригиналами, скорее всего похищенными. А поскольку этот заказчик жестокий, безжалостный убийца, то ему ничего не стоило избавиться от Д’Эрбле.

– Вы думаете, что Д’Эрбле взялся за такую работу?

– А почему нет? Что подозрительного в таком заказе? Мало ли зачем человеку понадобились копии. И откуда Д’Эрбле мог знать, что оригиналы украдены?

– Это верно, – согласился я. – А что за новое направление расследования, которое вы упомянули?

– Если Д’Эрбле сделал несколько копий каких-то вещей, то, возможно, некоторые уже проданы. И если найти покупателей, то, может быть, через них удастся выйти и на продавца. Вы встречаетесь с мисс Д’Эрбле?

– Да. Я теперь вхож в ее дом. И с некоторых пор бываю там каждое воскресенье.

Торндайк улыбнулся:

– Молодец, зря времени не теряете. В таком случае вам будет нетрудно выяснить, делал ли ее отец недавно какие-то гальванокопии и кто заказчик.

Я с готовностью согласился, радуясь, что могу принять активное участие в расследовании. На этом мы расстались. Доктор Торндайк пошел дальше, а я вернулся обратно к дому Корниша.

Глава 10

Нападение на Мэрион

Туман в начале осени в Лондоне не редкость. Но сегодня он сгустился настолько, что когда я вышел на Эбби-роуд, где находилась мастерская Д’Эрбле, то не знал, в какую сторону идти. Добраться до цели удалось чуть ли не на ощупь.

У двери, над бронзовой табличкой с причудливой надписью «Мистер Дж. Д’Эрбле» висел не менее причудливый бронзовый молоток, которым я поспешил воспользоваться.

В ответ на мой стук за дверью послышались легкие шаги, отчего мое сердце забилось в два раза быстрее, и вскоре на пороге возникла Мэрион в очаровательном наряде – простая юбка, блузка с закатанными рукавами, сверху передник – и с милой улыбкой на хорошеньком лице. С трудом подавляя острую жажду прямо тут же обнять ее и поцеловать, я вынужден был ограничиться лишь теплым пожатием руки. После чего мы прошли в мастерскую, где я в приятном изумлении остановился.

– Что? – спросила она.

– У вас едва ли не кунсткамера!..

Мэрион с улыбкой оглядела мастерскую, понимая мое удивление.

Мастерская представляла большой прямоугольный зал с частично застекленной крышей и единственным большим окном наверху. На стенах полки, полки, полки, а где их нет, крючки, с которых рядами свисали муляжи человеческих конечностей и лиц, последних больше. На полках теснились бюсты и невысокие фигурки без рук. Все это выглядело довольно жутковато, поскольку на головах отсутствовали волосы.

– Почему они все лысые? – поинтересовался я.

– На них надевают парики, – пояснила она. – А волосы мешают. Кстати, натурщицам, с которых отец лепил головы, не нравилось видеть себя безволосыми. И ему приходилось делать их с волосами, а потом убирать специальным инструментом. – Мэрион прислушалась. – Кажется, кипит чайник. Я скоро приду.

Пока она готовила чай, я обошел мастерскую, любуясь слепками голов и лиц. Некоторые были с закрытыми глазами. Когда мы сели пить чай, я спросил, почему так.

– Вы, наверное, подумали, что это посмертные маски, – сказала она. – Нет, отец лепил их с живых людей, приглашенных натурщиц. А глаза выполнял позднее.

– Должно быть, неприятно лежать с лицом, обмазанным гипсом, – заметил я. – А как же они в это время дышали?

– Через специальные трубочки. И отец использовал качественный гипс, который быстро твердеет. Так что вся процедура занимала несколько минут.

Мы помолчали. Затем я спросил, появились ли у нее заказы.

Мэрион улыбнулась:

– Целых три. Так что на ближайшее время работой я обеспечена. А что у вас? Закончили замещать доктора Корниша?

– Да. Теперь я опять безработный.

– Постарайтесь найти практику в Лондоне. – Она вздохнула. – Не могу представить, что вы куда-то уедете. Хотя бы ненадолго. Мы с Арабеллой уже привыкли к нашим воскресным встречам.

– А если бы вы знали, с какой радостью предвкушаю их я! Даже не верится, что мы совсем недавно познакомились.

Она потупилась.

– Всего несколько недель? А мне кажется, что я вас знаю многие годы, чуть ли не с детства. Вы как-то сразу внушили доверие.

– Очень рад это слышать.

– И вообще, вы очень милый. И наделены редким даром воспринимать невзгоды других как свои собственные.

– Ну, это касается только вас, – признался я. – С тех пор как вы оказали мне честь быть вашим другом, я с огромной радостью готов взять на себя все ваши беды.

– Как приятно это слышать, – пробормотала она, краснея.

Мы помолчали. Затем она спросила, снова наливая чай, мне и себе:

– Вы давно виделись с доктором Торндайком?

– В последний раз несколько дней назад. Кстати, я вспомнил, он просил меня выяснить, принимал ли ваш отец заказы на гальванотипии.

Она задумалась.

– В последнее время папа занимался гальваникой только для себя. А насчет заказов – не знаю. Для этого есть специальные мастерские. А почему доктора Торндайка интересует гальванотипия?

– Он хочет проверить некоторые факты, – туманно объяснил я. – Это важно для расследования.

Мэрион кивнула:

– Мы сейчас допьем чай и посмотрим в шкафу, где лежат матрицы для гальваники. Гипсовые и гуттаперчевые. Отец их сохранял на всякий случай. Вдруг понадобятся. Может, найдем что-то интересное.

Мэрион достала из кармана связку ключей, и мы направились к большому шкафу в углу. Здесь она выбрала нужный ключ, но не успела вставить в замочную скважину, как дверца открылась.

– Странное дело, – удивленно проговорила она. – Сегодня утром входная дверь была не заперта. Я подумала, что забыла закрыть вчера, хотя такого еще никогда не было. И вот теперь шкаф, оказывается, тоже открыт. Но я точно помню, что вчера вечером его заперла, когда поставила на место ящик с рабочим воском для моделей. Что вы на это скажете?

Что я мог сказать?

– Похоже, кто-то этой ночью побывал в мастерской, орудуя отмычкой. Посмотрите в шкафу, все ли там на месте.

Она быстро оглядела полки.

– Здесь кто-то шарил. Все вещи сдвинуты, а одна матрица сломана… Надо проверить, не пропало ли что. Матрицы здесь лежат в том же порядке, в каком их оставил отец.

Мы подтащили к шкафу небольшой рабочий стол и начали выкладывать на него матрицы, одну за другой. В основном это были плакетки и медальоны. Она внимательно осматривала каждую, а я вносил ее в список. Закончив, мы все возвратили на место. Мэрион прочитала список, поразмышляла несколько секунд и посмотрела на меня.

– Вроде бы ничего не пропало. Но тут могли быть матрицы, о которых я не знала.

Мэрион заперла дверцу, и мы собирались отойти, как я вдруг заметил выглядывающий из-под шкафа предмет. Шкаф стоял на низких ножках примерно в полтора дюйма высотой. Я опустился на колени и достал его. Это был фрагмент небольшой гипсовой матрицы.

– Я ее впервые вижу, – проговорила Мэрион, внимательно рассматривая кусок. – Это какая-то монета.

– Вот оно что, монета, – произнес я. – Очень интересно.

Этот фрагмент был очень похож на слепок, который изготовил Полтон. Можно было легко различить нижнюю часть бюста короля и несколько букв, а также маленького слона с седлом. Сомнений не оставалось. Это матрица, с помощью которой была сделана копия монеты. Надо передать фрагмент доктору Торндайку.

Я аккуратно поместил кусочек матрицы в свой кисет (более надежного места не нашлось), а Мэрион тем временем не сводила с меня испуганных глаз.

– Вы понимаете, что это значит? Вчера ночью здесь побывал он.

Скорее всего так оно и было. Убийца ее отца каким-то образом забрался в мастерскую и рылся в шкафах.

Мы долго стояли в смятении, глядя друг на друга, как вдруг в напряженной тишине в дверь громко постучали.

Мэрион вздрогнула, как от удара.

– Я узнаю, кто это.

Было слышно, как она открыла входную дверь. Затем низкий мужской голос о чем-то ее спросил, а через несколько секунд Мэрион громко вскрикнула.

В прихожей я оказался в тот момент, когда за посетителем захлопнулась дверь.

– Догоните его! – крикнула Мэрион. Она стояла в углу, прижав руки к груди.

Я выскочил на улицу. В такой туман искать здесь кого-то было бесполезно. Я с трудом видел свои ноги. И оставлять ее одну было опасно. Возможно, злоумышленник притаился где-то неподалеку. Кругом тишина, ни шума, ни шороха. Среди дня, в Лондоне. Возможно, туман заглушал звуки. Не знаю.

Вернувшись в прихожую, я не сразу разглядел в полумраке стоящую в углу Мэрион. Прямо на моих глазах она начала медленно соскальзывать на пол.

Я подскочил к ней, опустился на колени и онемел от ужаса, вглядываясь в мертвенно-бледное лицо. И руки… Ее руки были в крови. Потом я увидел, что блузка пропитана кровью. Замешательство длилось несколько мгновений. Напоминать себе о том, что я врач, необходимости не было.

Рану удалось найти не сразу. Целились в грудь, но, видимо, она дернулась, и нож задел левую руку. Предплечье, над локтем. Порез был неглубокий, вена цела. Вздохнув с облегчением, я быстро разорвал свой носовой платок на полоски, импровизированной повязкой остановил кровь. Затем, пользуясь ножницами из карманного набора инструментов, который был всегда при мне, я разрезал рукав. Не обнаружив других повреждений, я поднял ее и перенес на диван, где, должно быть, спал покойный мистер Д’Эрбле, когда оставался на ночь в мастерской. Я принес воды, обтер ее лицо и шею.

Мэрион открыла глаза, глубоко вздохнула, а затем, увидев на блузке пятна крови, негромко вскрикнула и разразилась слезами.

Я нежно обнял ее за плечи, пытаясь успокоить, и она приникла ко мне, дрожа всем телом, зарывшись лицом в грудь.

– Мэрион, дорогая, – бормотал я ей на ухо, гладя влажные волосы, – успокойтесь. Не думайте об этом, не надо. Все закончилось почти благополучно, и слава богу.

Она всхлипнула.

– Да разве можно забыть такое! Я очень испугалась… Вам не удалось его догнать?

Я махнул рукой:

– В таком тумане нечего было и пытаться. А вы его хорошо рассмотрели?

Она поежилась:

– Прекрасно, хотя в прихожей было темно и на нем была надвинутая на лоб темная шляпа… Это урод, настоящий демон! Нос крючком, похожий на птичий клюв, нависшие брови, жуткие глаза хищника.

– Вы узнаете его, если снова увидите?

– Конечно. Такое лицо не забудешь… Оно и сейчас возникает передо мной, стоит закрыть глаза.

У нее пресеклось дыхание, и она снова заплакала.

– Успокойтесь, дорогая, – произнес я, беря ее дрожащую руку в свои и прижимая к себе голову. – Попытайтесь вспомнить что-нибудь еще. Например, какой у него рост?

– Не очень большой. Не выше меня. И комплекция не атлетическая.

– А волосы?

– Темные. У него клок выбился из-под шляпы. Есть еще усы, концы закручены вверх и короткая бородка.

– А нос, вы сказали, что нос у него крючковатый?

– Да, большой, как клюв хищной птицы. Под густыми бровями глубоко посаженные глаза. Лицо худое с высокими скулами. Злое, свирепое… Гадкое.

– А голос?

Она замялась.

– Не знаю. Вроде бы низкий. Он произнес всего несколько слов и не очень разборчиво. Как будто пришел узнать цены на восковые манекены. А затем вдруг схватил меня за руку и замахнулся ножом. Я закричала, попыталась увернуться… Поэтому у него не получилось ударить в грудь, только порезал мне руку. А когда услышал, что вы бежите на помощь, тут же выскочил за дверь. Наверное, не ожидал, что в мастерской еще кто-то есть. Думал, я одна. Так что, если бы не вы…

– Все, Мэрион, забудем об этом. Я никому не дам вас в обиду.

– Тогда мне нечего бояться. – Она облегченно вздохнула и, чуть улыбнувшись, закрыла глаза.

Я прислушался. Мэрион дышала ровно, как во сне. И щеки слегка порозовели. Теперь нужно доставить ее домой. О том, чтобы идти пешком две мили, да еще в такой туман, не могло быть и речи.

– Вы знаете, мне уже лучше, – услышал я ее голос. – Пожалуй, я встану.

– Нет-нет, полежите. – Я погладил ее руку. – Нам надо придумать, как добраться до вашего дома.

– А что тут думать. Стоянки кебов тут нигде поблизости нет. Так что пойдем пешком. Давайте выйдем на улицу и посмотрим, может, туман рассеялся.

Я решил ей не перечить. Опираясь на мою руку, она дошла до входной двери и остановилась на пороге, наблюдая за висящими в воздухе клочьями тумана. Теперь он рассеялся настолько, что можно было разглядеть очертания домов. Вдалеке появились два желтых пятна, а вскоре донесся скрип колес, и из тумана медленно выплыл кеб.

Я сказал:

– Зайдите в дом и заприте дверь на засов, а я попробую договориться с кебменом. Я постучу четыре раза, когда вернусь.

Ей не хотелось меня отпускать, но я мягко втолкнул ее в мастерскую и закрыл дверь, после чего поспешил к кебу. Договориться удалось быстро. Кебмен высаживал пассажира неподалеку и на обратном пути охотно согласился взять нас. Так что мы расстались, довольные друг другом. Я вернулся к мастерской и громко постучал четыре раза. Дверь открылась сразу, она ждала меня тут же, в прихожей. Открыла и потянула за рукав.

– Как хорошо, что вы вернулись! Теперь мне страшно оставаться одной даже на секунду… Что сказал кебмен?

Я обрадовал ее хорошей новостью, и мы стали готовиться к уходу. Минут через пятнадцать у двери мастерской остановился кеб, и я помог ей взобраться на сиденье.

Кеб двигался еле-еле, по-черепашьи, но я не возражал… Стыдно признаваться, но это ужасное происшествие для меня имело и приятную сторону. Наши отношения с Мэрион существенно продвинулись, стали доверительнее и интимнее. Вот и сейчас я держал ее за руку, а она положила голову мне на плечо. Да я готов был ехать так сколько угодно и благодарил туман, кебмена и… Вспомнив наконец убийцу с ножом, я себя одернул. Можно ли упиваться счастьем, когда Мэрион чудом избежала смерти? Нет, с этим нужно разобраться, и как можно скорее.

– Что скажем Арабелле? – спросил я.

– Наверное, все, – ответила она. – Только без деталей. Не стоит ее расстраивать.

Кеб подъехал к дому. Мы вышли. Арабелла ждала у двери – наверное, услышала стук колес.

– Ну слава богу! А я все ждала, когда же ты приедешь.

Тут она увидела перевязанную руку Мэрион и тревожно вскинула голову.

– У нее порезана рука, – подтвердил я. – Но объяснения потом. Сейчас мне нужны бинты и все остальное, чтобы сделать настоящую повязку.

Арабелла молча, с необыкновенной проворностью достала все необходимое – теплую воду, бинты и прочее, – а затем наблюдала за моими действиями, готовая помочь.

Я улыбнулся:

– Порез, к счастью, не опасный. Скоро заживет.

Как только повязка была наложена, Арабелла повела Мэрион наверх в спальню, а через некоторое время вернулась и многозначительно посмотрела на меня.

– Можете туда подняться. Только ненадолго. Попрощайтесь и уходите. Пусть она отдохнет.

Мэрион встретила меня с улыбкой.

– Оказывается, болеть очень приятно. За тобой все ухаживают…

Я еще раз ее осмотрел и собрался уходить.

– Приду завтра утром, сделаю перевязку, обработаю рану. А пока лежите, не вставайте с постели. И не вспоминайте о том, что случилось. Хорошо?

– Хорошо. Я сделаю все, как вы скажете.

– Тогда я пошел. Спокойной ночи, Мэрион.

– И вам спокойной ночи, Стивен.

Я пожал ее руку и затаил дыхание, почувствовав, как ее пальцы сжали мои. У двери я обернулся, чтобы в последний раз глянуть на милое улыбающееся лицо. Затем спустился вниз, где меня ждала Арабелла.

Она задавала вопросы, я отвечал. Надолго задерживаться я не собирался, потому что хотел зайти к Торндайку, поставить его в известность о случившемся.

– И помните, Арабелла, – сказал я, расставаясь с ней у калитки, – Мэрион пережила сильный стресс. Так что происшествие в мастерской старайтесь не обсуждать. Говорите о чем-нибудь приятном. Так она быстрее оправится.

С этими словами я быстро двинулся сквозь рассеивающийся туман с намерением сесть в первый попавшийся кеб, который доставит меня к дому Торндайка.

Глава 11

Мужчины с оружием

Когда я приблизился к дому доктора, двигаясь по старинным лондонским улочкам, туман уже превратился в легкую дымку. Освещенные окна в жилой части намекали, что хозяин скорее всего дома. Час был поздний, но откладывать нельзя. Я поднялся по ступенькам к двери.

Открыл мне сам Торндайк. Я начал с извинений, но он небрежно отмахнулся:

– Чепуха, Грей. Вы меня вовсе не побеспокоили. Напротив, я с нетерпением жду новостей. А они у вас есть, выкладывайте.

– Новости невеселые, сэр.

– Не важно, все равно выкладывайте. Проходите сюда, к камину, и присаживайтесь.

Он придвинул глубокое мягкое кресло на низких ножках, усадил меня в него и окинул взглядом.

– Итак, что случилось?

– Сегодня какой-то тип пытался убить мисс Д’Эрбле в ее мастерской.

– Вот, значит, как. – Торндайк кивнул. – Да, прескверно. И сильно она пострадала?

Услышав отрицательный ответ, доктор снова кивнул:

– Это большое везение, что вы оказались там вовремя. Нападавшего преследовать пытались?

– Он скрылся в тумане, – ответил я.

– Ах да, туман. Я совсем забыл. – Торндайк на секунду замолк. – А теперь, пожалуйста, расскажите все подробно, с самого начала, не упуская мелочей, какими незначительными они бы вам ни казались.

Я рассказал ему все по порядку с момента моего прибытия в мастерскую и до поездки в кебе.

– Значит, вы этого человека вообще не видели?

– Нет. Только мисс Д’Эрбле.

Я описал злоумышленника с ее слов.

– Довольно яркая личность. – Торндайк закрыл блокнот, в котором делал заметки. – А теперь давайте взглянем на кусочек матрицы.

Я достал кисет. Он внимательно изучил фрагмент матрицы, затем направился к комоду, достал оттуда футляр с копиями гинеи, которые сделал Полтон, потом какую-то коробочку. Вернулся к столу, извлек из коробочки кусочек воска и флакончик с порошком мела. Отщипнул частицу воска, скатал ее в шарик, обсыпал порошком и вдавил большим пальцем во фрагмент матрицы. Затем положил оттиск рядом с изделиями Полтона.

– Все ясно, мой друг. Полное совпадение. Факт: гальванотипию гинеи делал Джулиус Д’Эрбле. Теперь в этом нет никаких сомнений. Наверное, в тот вечер он передал ее убийце. И вчера ночью этот злодей побывал в его мастерской. Что тревожит меня еще и потому, что мы имеем дело с особенным типом преступника, редко встречающимся у нас, но обычным в Южной Америке и славянских странах. Попадаются такие и в Соединенных Штатах, преимущественно рожденные за границей или иностранцы. Это закоренелый убийца, для которого человеческая жизнь ничего не стоит. И наказание к тому же его не страшит. Действительно, за первое убийство ему уже положена смертная казнь, так что теперь можно убивать направо и налево. Хуже не будет. Этот человек убил Ван Зеллена с целью ограбления. Потом устранил Д’Эрбле – как опасного свидетеля. За отцом должна была последовать дочь, видимо, по той же причине. Он не задумываясь убьет и вас, и меня, если обнаружит, что мы ему чем-то угрожаем. Так что это надо принять к сведению.

– Не понимаю, чем ему помешала мисс Д’Эрбле? – сказал я.

– Наверное, это как-то связано с матрицами. Мы не знаем, что он искал в мастерской и нашел ли. Несомненно, он хорошо знает этот район, если отыскал мастерскую в таком тумане. Значит, живет где-то рядом. И самое главное, мы по-прежнему не знаем, кто он.

– Да, – согласился я, – сознавать это неприятно. И он может повторить попытку покушения на мисс Д’Эрбле, это тоже следует иметь в виду.

Торндайк мрачно кивнул:

– Вы совершенно правы, Грей. Отныне мы ответственны за ее жизнь. Ему ни в коем случае нельзя предоставлять другую возможность. Конечно, дело может обернуться иначе, но сейчас мы должны сосредоточиться на обеспечении безопасности девушки.

– А как еще может обернуться дело? – спросил я.

– Я имел в виду, – пояснил Торндайк, – что этот негодяй обязательно на чем-нибудь проколется. Надо только запастись терпением.

– Почему вы так решили?

– Я уже давно наблюдаю за разного рода преступниками, – ответил Торндайк, – и этот тип мне знаком. Очень часто таких изощренных злодеев подводит их собственная хитрость. Заметая за собой следы, они оставляют свежие. Им все время неймется. Вот наш подопечный убивает Ван Зеллена, а затем исчезает, не оставив никаких улик. Казалось бы, все в порядке, можно успокоиться. Но он неудовлетворен – и убивает Д’Эрбле. А после является в мастерскую, чтобы убить его дочь. И все потому, что хочет как следует замести следы. И с каждым шагом вредит себе все больше и больше. Так что, если просто сидеть и ждать, можно дождаться, когда он сам придет к нам в руки.

– А какой след он оставил в этот раз?

– Давайте не будем сейчас этим заниматься, Грей. У нас есть задача более насущная. Но в принципе вам известны те же факты, что и мне. Так что в свободное время подумайте хорошенько, может быть, наткнетесь на что-то интересное.

Я не успел ответить, как в дверях появился Полтон. Он поздоровался со мной, а затем, в ответ на вопросительный взгляд Торндайка, вежливо заметил:

– Сэр, я решил напомнить вам, что сегодня вы еще не ужинали.

– Спасибо, дорогой Полтон! – воскликнул Торндайк. – Это верно, я совсем запамятовал. Подозреваю, что доктор Грей тоже не ужинал. Но прежде, Полтон, пожалуйста, принесите мои пистолеты.

– Пистолеты, сэр? – Полтон удивленно вскинул брови.

Торндайк улыбнулся:

– Не беспокойтесь, устраивать дуэль мы не собираемся. Просто принесите их сюда.

Полтон исчез и вскоре вернулся с большой сумкой, которую поставил на стол, после чего удалился.

Торндайк открыл сумку. Там оказался довольно внушительный арсенал пистолетов и револьверов, которые он выложил на стол. К каждому прилагалась коробка с патронами.

– Ненавижу огнестрельное оружие. – Он поморщился. – Какой-нибудь жалкий трус может нажать на курок и убить настоящего героя. Но если мы хотим уцелеть, то обязаны создать для себя равные условия с противником. А он, как известно, вооружен и очень опасен. Так что выбирайте. Я рекомендую «браунинг». Уважаю его за компактность. У вас есть какой-то опыт?

– Стрелял в тире, – ответил я. – И мне привычнее револьвер.

– Ладно, я слышу, как приближается Полтон, так что продолжим обсуждение после ужина. Когда вы ели сегодня в последний раз?

– Пил чай в мастерской примерно в половине пятого, – честно признался я.

Торндайк сокрушенно покачал головой:

– Бедный Грей, вы, должно быть, так голодны! Мне следовало спросить вас об этом раньше. Ну ничего, сейчас наверстаете упущенное.

Он встал, раздвинул раскладной стол у камина, и следом вошел Полтон с подносом, на котором я с удовольствием лицезрел значительных размеров блюдо под крышкой и кувшин с вином. Полтон быстро накрыл для нас стол, затем снял с блюда крышку и с триумфальным видом удалился.

– У вас наверху, кажется, не только лаборатория, но и кухня, – сказал я, садясь за стол. – А Полтон очень хороший повар.

Торндайк усмехнулся:

– Он действительно ухитряется совмещать лабораторию с кухней. А повар – просто превосходный. Только его методы сильно отличаются от традиционных. Я не исключаю, что эти отбивные он поджарил в купеляционной печи. – Торндайк посмотрел на меня. – Помню, однажды он приготовил бифштекс с помощью паяльной лампы. Полтон человек весьма своеобразный, но основательный. Чем бы он ни занимался, качество можете не проверять – оно всегда отменное. Поэтому я намерен попросить его помочь в нашем теперешнем сложном положении.

В ответ на мой вопросительный взгляд он продолжил:

– Мисс Д’Эрбле будет трудиться в мастерской, потому что иных средств заработка, насколько я понял, у нее нет. И ей, с учетом сегодняшнего происшествия, требуется охрана. Конечно, можно обратиться к инспектору Фоллетту, но я бы предпочел от этого воздержаться. Для нас главное – не спугнуть преступника, поэтому привлекать полицию не стоит. Пока мы к нему подбираемся, пусть он чувствует себя свободно и не таится.

– И что вы предлагаете? – спросил я.

– Самим организовать для мисс Д’Эрбле охрану на период с момента выхода из дома и до возвращения. Сколько времени вы можете уделить этой работе?

– Все, какое только есть, – ответил я. – На некоторое время придется приостановить поиски работы.

– В таком случае вы и Полтон будете на этом посту сменять другу друга.

Все правильно, но я засомневался:

– Полтон, мне кажется, не очень силен физически, и если дело дойдет до схватки…

– Вы его недооцениваете, – возразил Торндайк. – Он сильнее многих. К тому же очень смелый и выносливый. Неясно только, сможет ли он совмещать это со своей работой здесь.

Этот вопрос был ему задан, когда он пришел убрать со стола.

Полтон заявил, что тут нечего и думать. Он прекрасно со всем справится, ведь ему нечего делать, и он просто измучился без работы.

Торндайк состроил скептическую гримасу, но спорить не стал. Лишь заметил:

– Боюсь, там для вас работы тоже не будет.

– Вы ошибаетесь, сэр, – энергично возразил Полтон. – Я давно хотел научиться делать восковые фигуры, а теперь, к счастью, представилась возможность. Так что я постараюсь ее не упустить.

– Но вы прекрасно разбираетесь в литье, – удивился Торндайк.

– Мне приходилось работать с металлами, сэр. А воск совсем другое дело. И я надеюсь этому научиться.

Торндайк улыбнулся:

– Что вы научитесь, я не сомневаюсь. Мисс Д’Эрбле будет рада иметь такого опытного ученика. Кстати, Грей, когда она сможет выйти на работу?

– Трудно сказать. Но определенно не завтра. Я сообщу вам, после того как увижусь с ней.

Торндайк кивнул:

– Хорошо… Впрочем, нет, лучше зайдите опять вечерком, расскажете новости.

– А я пока постараюсь закончить часы-регистратор, – сказал Полтон и удалился с подносом.

Торндайк показал, как пользоваться автоматическим «браунингом», и когда я наконец отправил пистолет в задний карман и поднялся уходить, он напутствовал меня на прощание следующими словами:

– Ни на секунду не теряйте бдительность, Грей. Помните, вам противостоит злобный враг. Умный и безжалостный. Для прогулок выбирайте людные, хорошо освещенные улицы, следите за происходящим вокруг и отмечайте все подозрительное. В общем, берегите себя ради сохранения жизни мисс Д’Эрбле. И постарайтесь его не спугнуть, поэтому не дергайтесь. Просто постоянно держите глаза открытыми.

Тепло пожав мне руку, он стоял, глядя мне вслед, пока я не скрылся из виду.

Глава 12

Волнующее открытие

На третий день после покушения, примерно в одиннадцать утра мы с Мэрион подъехали на велосипедах к двери мастерской. Рана у нее на левой руке заживала, но работать ею в полную силу она еще не могла.

Внимательно оглядев улицу, я кивнул, и Мэрион отперла дверь. В прихожей она быстро глянула в угол, как будто ожидая там что-то увидеть, и быстро прошла мимо.

– Полтон будет здесь через полчаса, – сказал я, помогая ей снять пальто и закатать рукав на правой, рабочей руке. – Но можно начинать уже сейчас.

Она кивнула и полезла в шкаф за сухим клеем. А я пошел обратно, чтобы внести в прихожую велосипеды и запереть входную дверь.

Вернувшись, я увидел, что Мэрион колдует над бадьей с водой, и спросил, какие будут поручения.

Она улыбнулась:

– Сейчас скажу. Вот замочу клей и научу делать гипсовый слепок. Только переоденьтесь, там есть папина блуза.

Работа у нас спорилась, так что до прихода Полтона был готов гипсовый бюст, с которого в дальнейшем следовало снять восковую копию. Я как раз закончил его шлифовать, когда в дверь постучали.

Мэрион вздрогнула и сжала мою ладонь, но тут же опомнилась:

– Ведь это же мистер Полтон!

Я ему открыл. Мы поздоровались, прошли в мастерскую, где я представил его Мэрион. Она тепло пожала ему руку и поблагодарила за помощь. Полтон смущенно закивал, затем быстро снял пальто, достал из сумки фартук, закатал рукава и с улыбкой оглядел бюст.

– Мы будем делать отливку с клеевой матрицы, мистер Полтон, – пояснила Мэрион и коротко ввела его в курс дела.

Полтон выслушал все с уважительным вниманием и, едва она закончила, принялся за работу с неспешным усердием и достойной зависти сноровкой. Ему не нужно было объяснять, что где лежит. Непостижимым образом он все знал сам: принес откуда-то оберточную бумагу, в которую завернул модель, чтобы ничего не прилипало; нашел ларь с глиной, а потом, когда потребовалось, ларь с гипсом, смесительный бачок и черпак; иногда останавливался проверить состояние клея в бадье.

Понаблюдав за ним некоторое время, Мэрион заметила:

– Мистер Полтон, вы прекрасно знаете наше дело. Зачем же говорили, что собираетесь здесь чему-то учиться?

Полтон с извинениями признался, что действительно в свое время занимался чем-то похожим, но никогда не работал с воском.

– Кстати, – добавил он, – я забыл сказать, что скоро сюда прибудет доктор.

– Доктор Торндайк? – спросила Мэрион.

– Да, мисс. У него здесь неподалеку дела, так что он решил зайти к вам, посмотреть что и как.

И тут же раздался короткий стук в дверь.

– Это он, – сказал Полтон, и мы с ним вышли в прихожую встретить Торндайка.

– Я не собираюсь надолго прерывать вашу работу, – сказал доктор смущенной Мэрион, – и зашел, только чтобы познакомиться с вами и посмотреть на мастерскую. Как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать… Да. Прошу вас описать внешность человека с ножом. Понимаю, это вам неприятно, но для меня очень важно.

Вспомнив злодея, она чуть помрачнела, но твердо произнесла:

– Если это необходимо, пожалуйста.

– Спасибо. – Торндайк чуть поклонился. – Тогда позвольте мне прочитать описание, которое я сделал со слов доктора Грея. Может, у вас будет что добавить.

Он извлек блокнот, зачитал приметы преступника и вопросительно посмотрел на Мэрион.

Она пожала плечами:

– Сомневаюсь, можно ли тут что-то добавить.

– А как насчет носа? – спросил он. – Тут сказано, что он крючковатый. Но какого именно типа? Как у евреев или, может быть, как-то иначе?

– Я думаю, у него нос как у Веллингтонов, с горбинкой и довольно широким основанием. Очень большой… Похож на клюв стервятника.

– Кончик носа опущен?

– Да.

Торндайк на пару секунд задумался, сделал несколько пометок в блокноте и вернул его в карман.

– Вот что значит глаз художника! Вы смотрели на него всего несколько мгновений, в тени – и увидели больше, чем удалось бы обычному человеку, неторопливо осматривавшему это лицо при хорошем свете. Вы, конечно, сможете его узнать, если увидите?

– Да, – ответила она, поежившись. – Я и сейчас его вижу, когда закрываю глаза.

– Такое забыть невозможно. – Он понимающе кивнул. – Что ж, прошу вас, возвращайтесь к своим занятиям, а я, если не возражаете, осмотрю мастерскую.

– Пожалуйста, доктор Торндайк, – проговорила Мэрион. – Делайте все, что сочтете нужным.

Мы снова принялись за работу, а он, постояв в задумчивости посреди мастерской, начал медленно ее обходить, внимательно осматривая все, что висело на стенных крючках и занимало полки, и даже вставал на стул, чтобы осмотреть верхние.

Наконец, покончив с последней полкой, он посмотрел на Мэрион:

– Мисс Д’Эрбле, вы недавно делали здесь перестановки?

– Нет, – ответила она. – Насколько мне известно, на полках ничего не трогали несколько месяцев.

– Но предметы передвигали, причем совсем недавно, – сказал он. – Видимо, ночной посетитель.

– Но что он искал на полках? – удивилась Мэрион. – Там нет матриц…

Торндайк не ответил. Постояв на стуле, он еще раз обвел взглядом мастерскую, затем с озабоченным видом слез со стула и перенес его к высокому шкафу в конце помещения, где снова поднялся и начал шарить руками сверху.

– Я вижу, тут у вас сложены всякие ненужные вещи… Вот их вы действительно не трогали, по крайней мере, несколько месяцев.

Произнося эти слова, он достал из-под завала грязную гипсовую маску, сдул с нее пыль и начал внимательно разглядывать.

– Лицо интересное… Но отнюдь не красотой. – Он слез со стула и протянул маску Мэрион. – Мисс Д’Эрбле, вы узнаете этого человека?

– Надо же, – удивилась она, – я думала, что знаю все маски, которые сделал отец, но эту вижу впервые… И человека не знаю. На англичанина не похож, впрочем, и на еврея тоже.

– Ну, среди последних встречаются всякие. Сходите в еврейский квартал и убедитесь. Впрочем, это значения не имеет.

Я подошел к Мэрион посмотреть на маску. Очевидно, выражение моего лица сильно изменилось, потому что Торндайк спросил:

– Грей, в чем дело?

– В том, – ответил я, – что… Помните, я говорил вам о некоем мистере Моррисе?

– Да-да, – он кивнул, – антиквар.

– Вот именно, – подтвердил я. – И это он.

Торндайк несколько секунд молча смотрел на меня. Затем спросил:

– Что значит «он»? Похож – или полное совпадение?

– Ответственно заявляю, это вылитый Моррис. Такое лицо забыть трудно… Верхняя губа у него раздвоена, и на маске это отчетливо видно.

Торндайк кивнул:

– Да, я это заметил. И вы говорите, что у Морриса губа такая же?

– Точно такая же. Так что мы можем с полным правом признать, что это слепок лица Морриса.

– Что ж… – Торндайк задумался. – Примем к сведению этот весьма важный факт.

– А чем он важен? – спросил я.

– Хотя бы тем, что мисс Д’Эрбле этого человека, Морриса, никогда не видела, но с ним был знаком ее отец. Другими словами, мистер Д’Эрбле имел дела с людьми, о которых не знала его дочь. Обстоятельства убийства указывали, что такие люди должны были обязательно существовать, и вот теперь мы не только знаем это наверняка, но и можем даже назвать адрес и фамилию одного из них. Хочу обратить ваше внимание, что именно этот Моррис занимается продажей каких-то странных вещей сомнительного происхождения. Это намек на то, что мистер Д’Эрбле водил знакомство не только с уважаемыми людьми.

Я вспомнил, что в витрине магазина Морриса видел гипсовую маску.

Торндайк обратился к Мэрион:

– Мисс Д’Эрбле, ваш отец принимал заказы на гипсовые маски?

– Очень редко, – ответила она. – Теперь спрос на такие вещи невелик. Маски вытеснила фотография.

– Значит, это был случайный заказ, – предположил Торндайк. – Но все равно, теперь мы знаем, что Моррис каким-то образом был связан с вашим отцом, и потому я прошу разрешения взять эту маску, чтобы ее сфотографировать. Обещаю обращаться с ней с большой осторожностью и верну в целости и сохранности.

– Можете взять ее насовсем, – отозвалась Мэрион. – Мне она не нужна.

– Что ж, замечательно. – Торндайк улыбнулся. – И пожалуйста, снабдите меня бумагой или тканью, чтобы я смог ее завернуть. А затем я уйду и больше не буду отвлекать вас от работы.

Мэрион взяла у него маску и начала аккуратно заворачивать сначала в ткань, а затем в бумагу.

Торндайк тем временем еще раз оглядел мастерскую.

– Правильно ли я понял: все эти слепки сделаны не по заказам?

– Лишь очень немногие, – ответила Мэрион. – Для большинства позировали профессиональные натурщики и даже некоторые из знакомых отца.

– Зачем ему это было нужно? Ведь он не мог использовать слепки реально существующих людей для изготовления манекенов.

– При лепке восковых фигур, – ответила Мэрион, – отец изменял лица так, что они переставали быть похожими на реальных людей. Это несложно сделать. Я покажу.

Она сняла с крючка маску и положила на стол.

– Это лицо молодой девушки, натурщицы отца. Как видите, оно круглое, подбородок короткий, верхняя губа чуть выступает. Девушка улыбается. Лицо можно легко изменить в один момент.

Мэрион взяла кусочек глины, скатала в шарик и затем размазала на правой скуле. То же самое она проделала с левой скулой и верхней губой. После этого взяла кусок глины побольше и, удлинив подбородок, чуть подправила брови. В конце же опрыскала маску густой взвесью глины в воде, чтобы везде был одинаковый цвет.

– Вот, смотрите. Это, конечно, очень грубая работа, но для иллюстрации сгодится.

Результат произвел впечатление. На наших глазах она несколькими движениями превратила пухлое девичье лицо в волевое лицо женщины среднего возраста.

– Это удивительно! – восхитился я. – Даже не верится, что такое возможно.

– Да, это интересно, – согласился Торндайк, – но я не уверен, стоит ли этому так удивляться. Ведь лица у всех в принципе одинаковы, потому что состоят из одних и тех же анатомических признаков, и различают их не столь уж значительные тонкости.

– Это верно, – заметила Мэрион, – но именно в тонкостях все и дело. Когда вы лепите бюст, портретного сходства достигнуть очень трудно. Это под силу лишь настоящему художнику.

– В этом я никогда не сомневался. – Торндайк поклонился. – А теперь позвольте мне удалиться, разумеется, с этим драгоценным пакетом.

Я проводил его до двери. Пожимая руку, он пристально посмотрел на меня:

– Надеюсь, Грей, вы не забыли мои наставления?

– Да. Я выбираю для прогулок маршруты только по людным улицам и ношу с собой пистолет. Он и сейчас при мне, в заднем кармане брюк. Но я не вижу причины для тревоги. Скорее всего преступник вообще не подозревает о моем существовании. Да и чем я мог бы ему насолить? Кроме того, что охраняю мисс Д’Эрбле.

– Грей, не будьте таким беспечным, – серьезно проговорил Торндайк. – Уверен, на некоторые мелочи вы просто не обратили внимание. Так что не расслабляйтесь – и все время наблюдайте.

Он зашагал по улице, а я вернулся в мастерскую, как раз когда Полтон замесил в бадье гипс, а Мэрион очистила маску и вернула ее на крючок.

Глава 13

Чудом уцелел

Я надеялся, что мы и дальше будем работать в мастерской втроем, но уже в конце первого рабочего дня Мэрион взбунтовалась. Сказала, что ей стыдно отнимать время у занятых людей. Она нам очень благодарна, но в таком виде принимать помощь не может.

– Но так распорядился доктор, – заявил Полтон, считая тем самым вопрос закрытым.

– Вы имеете в виду доктора Торндайка? – уточнила Мэрион, не осознавая, что для Полтона никаких других докторов в мире не существует.

– Да, мисс. А его предписания следует выполнять.

– Конечно, – согласилась она с улыбкой. – Он очень добрый и заботится о моей безопасности. Но все равно – одновременно вам двоим находиться в мастерской не обязательно. Я предлагаю работать посменно.

Ее предложение мы встретили с большой неохотой. Я не желал уступать любому, даже Полтону, право охранять девушку, ставшую для меня столь дорогой. А Полтону не нравилось оставлять работу незаконченной. Но она настаивала, и в конце концов мы были вынуждены согласиться. Отныне неделю с утра в мастерской – я, Полтон же провожает Мэрион с работы и некоторое время наблюдает за домом. В следующую мы менялись.

Таким образом, на этой неделе – а она только начиналась – все вечера у меня были свободны. Поскольку поиск работы пришлось на время отложить, вечерами я совершал прогулки, изучая некоторые отдаленные районы Лондона.

А однажды я решил выполнить обещание и заглянуть к Ашеру. Честно говоря, я не слишком жаждал его общества, но обещание есть обещание. Так что, поужинав пораньше, я покинул свое жилище на Камден-сквер и по кратчайшему пути направился к его дому, выбирая улицы пошире. В этой части я указания Торндайка выполнял, а вот наблюдать за происходящим вокруг забывал нередко. Мои мысли занимала Мэрион, которая сейчас, должно быть, подходила к дому в сопровождении Полтона, и потому собственная безопасность заботила меня меньше всего. Да и не очень-то я верил в необходимость соблюдать какие-то меры предосторожности.

Ашер только что закончил прием последнего пациента и приветствовал меня с огромным энтузиазмом.

– Рад тебя видеть, старина! – воскликнул он, пожимая мне руку. – Как славно, что ты все же надумал навестить старого чудака… Честно говоря, я уже и не надеялся. Полагаю, ты в этих местах бываешь не часто.

– Нет, – ответил я. – Поездки в Хокстон прекратились.

– И у меня тоже, – заметил он. – С тех пор как бедняга Крайл отправился в лучший мир, мне больше нечего там делать.

– Кто такой Крайл? – спросил я.

– А помнишь, я тебе рассказывал о его похоронах? Как священник притащил к его могиле детский хор?.. Это был мистер Крайл, при крещении получивший имя Джонатан.

– Теперь вспомнил. Но не думал, что этот аристократ жил в Хокстоне.

– Ну, не будем называть его аристократом, это сильное преувеличение. А жил он в Хокстоне, Филд-стрит, пятьдесят два. Таково было его земное пристанище. Номер дома я запомнил, потому что именно столько недель в году. И ты знаешь, я рад, что все с ним закончилось, потому что его взбалмошная экономка (а может быть, и хозяйка дома, точно не знаю), миссис Пеппер, назначала мне визиты в очень неудобное время. Всегда между четырьмя и шестью по вторникам и пятницам.

– Наверное, у них в Хокстоне так принято, – заметил я. – Потому что и мне тоже хозяйка назначала дни и часы визитов. Ссылалась на свою занятость, мол, пока еще не обзавелась служанкой.

Ашер хмыкнул:

– Надо же. Моя миссис Пеппер говорила то же самое.

Беседуя, мы наконец поднялись в небольшую уютную гостиную на втором этаже, где в камине весело гудел огонь, а стоящий на треноге медный чайник испускал облачка пара.

Ашер усадил меня в большое мягкое кресло, очень сильно продавленное, как будто в нем имел обыкновение сидеть слон, затем извлек из шкафа графин с вином, высокую бутылку голландского джина, кое-какую закуску, сахарницу, чашки и бокалы.

– Голландский виски? – удивился я, с любопытством разглядывая бутылку.

– Да, мой дорогой, – подтвердил Ашер. – Очень хорошая вещь. Благотворно влияет на работу всех внутренних органов, особенно желудочно-кишечный тракт. Вот почему я к нему неравнодушен.

Не остался равнодушным и я. Первая доза взбодрила настолько, что немедленно захотелось взбодриться еще, а потом еще. Так продолжалось больше часа, пока я наконец не почувствовал, что пора остановиться. Наш разговор к тому времени перетек в монолог Ашера. Хозяин дома витийствовал без остановки, ловко перескакивая с одной темы на другую. Временами он останавливался, чтобы наполнить бокалы и заявить: мы будем с ним кутить всю ночь до утра.

Не знаю, что бы из всего этого вышло, если бы не провидение… Его очередную тираду неожиданно прервал дверной звонок. Ашер замолк на середине фразы, задумчиво осушил бокал и встал.

– Наверное, какой-то срочный вызов. Придется идти. Но ты не беспокойся, я быстро разберусь, и мы продолжим.

Я вызвался его проводить, намереваясь оттуда прямиком отправиться домой. На часах было начало одиннадцатого, а до Камден-сквер путь предстоял неблизкий.

Он был намерен настаивать, но очередной звонок заставил его поспешить вниз по лестнице. Я – следом. Через две минуты мы были на улице. Впереди, не оборачиваясь, шел мужчина, его лица я не разглядел. Мы следовали за ним. Ашер степенно шагал рядом – цилиндр, бакенбарды, саквояж, неизменный зонтик, – и, что меня глубоко поразило, хмеля ни в одном глазу.

Через некоторое время мы свернули на небольшую пустынную улицу и прошли пару кварталов, прежде чем наш сопровождающий остановился у двери одного из домов и вставил в замок ключ.

Ашер протянул руку для пожатия.

– Доброй ночи, старина. Извини, что так получилось… Иди прямо, на перекрестке сверни налево и выйдешь на Кингс-Кросс-роуд. Дальше ты дорогу знаешь. До свидания.

Он вошел в темный коридор, дверь закрылась, а я двинулся дальше по пустынной узкой улочке. Фонари здесь попадались редко, так что отдельные участки тонули в полной темноте. Меня смущало грубое нарушение обещания, данного Торндайку. Это было скверно – но что делать, если так получилось.

Я быстро шагал, морщась от шума собственных шагов и терзаясь угрызениями совести. Наконец остановился в нескольких футах от уличного фонаря, готовый повернуть назад и поискать другой путь, и тут что-то тяжелое со свистом пролетело у моего уха, задев поля шляпы. В то же мгновение этот предмет с глухим стуком врезался в фонарный столб.

Я развернулся и, выхватив пистолет, нацелил его на то место, откуда, по моему предположению, меня атаковали. Быстро подошел. Кругом ни души – и совершенно негде спрятаться. Двери подъездов заперты, ни одной подворотни поблизости – ничего. Только пройдя около тридцати ярдов назад, я обнаружил крытый проход примерно три фута шириной. Заглянул. Там было темно, хоть глаз выколи. Но именно здесь, притаившись, стоял мой преследователь, а я прошел, даже не заметив. Продолжая целиться из пистолета, я постоял несколько секунд в размышлении.

Лезть в проход и что-то искать было бесполезно. Он уже давно переместился в другое укрытие. И у него передо мной было огромное преимущество. Он таился где-то неподалеку, для меня невидимый, а я стоял совершенно открытый всякому взгляду, представляя собой самую настоящую мишень. И потом, даже если бы внезапно кто-то появился, не мог же я стрелять в первого попавшегося незнакомца! Оставалось одно – осторожно идти, куда шел.

Мои действия для стороннего наблюдателя показались бы очень странными, поскольку я двигался задом, не сводя глаз с прохода и целясь туда из пистолета. Достигнув того самого уличного фонаря, я остановился и почти сразу увидел предмет, который должен был меня поразить, – свинцовый шарик, похожий на заряд старинного мушкета.

Опустив его в карман, я двинулся дальше, по-прежнему задом, и так – до самого перекрестка. Там я убрал пистолет, не забыв поставить на предохранитель. Теперь, двигаясь по достаточно людной улице, я обдумывал случившееся, не забывая внимательно следить за происходящим. Стало ясно, что Торндайк не просто смутно о чем-то догадывался, а вполне серьезно предвидел, что нечто подобное может случиться.

Я снова и снова прокручивал в голове все известные мне факты и не понимал, почему попал в список жертв. Да, я друг Мэрион, но разве это повод? Впрочем, я не видел и причин покушаться на нее. И это лишь означало, что я не вижу того, что видит Торндайк. Завтра вечером зайду к нему сообщить об инциденте. А заодно постараюсь что-нибудь узнать.

Первую часть программы удалось выполнить вполне успешно, а вот насчет того, чтобы что-то выведать, возникли серьезные трудности. Получить у Торндайка сведения, которые он давать не желает, практически невозможно. То, что доктор считал нужным, он говорил сразу, а на большее не стоило и рассчитывать.

– Извините за беспокойство, сэр, – произнес я, с тревогой глядя на кучу бумаг у него на столе.

Он улыбнулся:

– Все порядке, Грей. Подождите несколько минут, пока я закончу. Тут немного осталось.

Прежде чем вернуться к работе, он внимательно посмотрел на меня:

– Что-то случилось?

– Да, – ответил я. – Вчера поздно вечером на меня напал, видимо, тот, кого мы ищем.

Торндайк отложил ручку и откинулся на спинку кресла.

– Так-так, расскажите, пожалуйста, обо всем по порядку.

Я поведал ему о вчерашнем происшествии со всеми подробностями, а затем продемонстрировал орудие нападения – свинцовый шарик.

Он внимательно его рассмотрел и положил на почтовые весы.

– Весит больше половины унции, так что, если бы он не промазал, эта штуковина наверняка пробила бы вам череп…

– Он стрелял из духового ружья? – спросил я.

Торндайк засомневался:

– Выстрел из духового ружья с таким зарядом наделал бы много шума, а вы говорите, что не слышали ни звука. Вы в этом уверены?

– Совершенно. На улице было очень тихо.

– В таком случае он, должно быть, использовал рогатку. Между прочим, в умелых руках это весьма эффективное оружие. И, что важно, компактное. Почти как пистолет. Вы должны быть осторожны, Грей. В этот раз вам повезло, но так будет не всегда.

– Постараюсь, сэр, – ответил я. – Но почему этот тип ко мне привязался? Вы можете объяснить?

– Пока нет.

– Но вы предвидели, что такое может случиться, сэр, – мягко продолжил я. – Значит, что-то знаете.

Торндайк улыбнулся:

– Вы путаете знание и умозаключение. Это разные вещи. Нам с вами известны одни и те же факты, но выводы при их анализе мы делаем разные. Умение выжать из факта все без остатка приходит с опытом. Грей, давайте поступим так: пока я буду заканчивать работу, вы просмотрите мои записки по этому делу. Может быть, вам в голову придет что-то новое. Учтите также, что этот человек скорее всего следовал за вами к дому Ашера, он же инициировал вызов, а затем снова последовал за вами и для покушения воспользовался первой возможностью, какую вы ему предоставили. И обратите внимание, он предпочел не нападать на вас напрямую, как в случае с мисс Д’Эрбле. Обдумайте эти факты и просмотрите мое досье. Это не займет много времени.

Он достал из ящика стола небольшую папку с надписью «Убийство Д’Эрбле» и передал мне, а сам вернулся к своим бумагам.

Я открыл папку. Там лежали отдельные озаглавленные листы и конверт с надписью «Фотографии». На листах были изложены все аспекты дела Д’Эрбле, разбитые, как по главам: «Разбирательство у коронера», «Дело Ван Зеллена», «Мисс Д’Эрбле», «Д-р Грей», «М-р Моррис». На последнем листе, к моему удивлению, было детально описано все, что я рассказывал Торндайку о своем общении с этим человеком. В заметках Торндайка для меня не было ничего нового, но, без всякого сомнения, он извлек из них много больше информации, чем я.

Покончив с заметками, я занялся фотографиями. Их было всего три. Первые две не очень меня заинтересовали. На одной были слепки гинеи, а на другой – маска Морриса. Но от третьей у меня перехватило дыхание. Фотография была низкого качества, нечеткая, но все равно на ней можно было разглядеть настоящего злодея: худого, бородатого, скуластого, с тяжелыми нахмуренными бровями, впалыми глазницами и огромным горбатым носом, похожим на клюв хищника.

Тот самый убийца, который напал на Мэрион…

Я просидел в оцепенении несколько минут, а когда поднял глаза, то увидел, что меня с интересом рассматривает Торндайк.

– Ну как? – поинтересовался он с улыбкой.

– Кто этот человек? – спросил я, поднимая фотографию.

– И я хотел бы это знать, – ответил он. – Пояснений по поводу изображенной на фотографии личности нет. Вам он кого-нибудь напоминает?

– Во-первых, он в точности похож на злодея, покушавшегося на мисс Д’Эрбле. Таким она его описала. А что думаете вы?

– То же самое, – ответил он. – Насколько я могу судить, он соответствует ее описанию во всех деталях. Вот почему эту фотографию я включил в материалы по делу. Но сходство должна подтвердить она. Так что я прошу вас показать фотографию ей, но не прямо, а положить в мастерской где-нибудь на видном месте, чтобы она случайно на нее наткнулась. Без подготовки. Но вы произнесли слово «во-первых»… Что это значит?

– Помните, я рассказывал вам о пациенте из дома Морриса? – спросил я.

– Который умер от рака желудка и был кремирован?

– Да. Его фамилия Бенделоу. Так вот, на фотографии вылитый мистер Бенделоу, снятый в тот период, когда он носил усы и бороду, и до того, как болезнь подточила его здоровье… Бенделоу был чисто выбрит и невероятно худ, но все равно сходство почти полное.

Торндайк заговорил не сразу. Он сидел молча, глядя на меня со странным выражением лица. Я подозревал, что в этот момент он о чем-то интенсивно размышляет, но не сомневался, что его мысли были не в таком смятении, как мои.

– Это поразительно, – наконец проговорил он. – Потому что лицо необычное, с другим его трудно спутать… И все же не следует забывать о случайном сходстве. Природа изобретательна и по части человеческих лиц. Так что, Грей, я прошу вас написать и как можно скорее выслать мне все, что вы знаете о покойном мистере Бенделоу, включая все подробности ваших визитов к нему – как к живому, так и к мертвому.

Я пообещал это сделать, но выразил сомнение в том, что Бенделоу может быть как-то связан с делом Д’Эрбле.

– Да, – согласился Торндайк, – мне это тоже представляется маловероятным. Но сейчас мы накапливаем факты и потому должны принимать во внимание любой. Кстати, если Бенделоу так похож на человека с фотографии, то его внешность должна соответствовать описанию мисс Д’Эрбле. Вы это понимаете?

– Конечно, – ответил я. – Но меня сбила с толку борода и полное отсутствие связи между Бенделоу и Д’Эрбле. Поэтому я и не осознал, что Мэрион описывает пациента.

Торндайк кивнул:

– Да, борода и усы сильно меняют лицо, даже настолько приметное. И это, между прочим, подчеркивает разницу между «увидеть» и «услышать». Вы никогда не представите лицо человека, которого вы не видели четко, сколько бы вам его ни описывали. И мне очень любопытна реакция мисс Д’Эрбле на фотографию.

Я пообещал сообщить ему о результате без промедления, а затем, увидев, что он закончил работать с бумагами, рискнул предпринять последнюю попытку вытянуть что-то, относящееся к делу.

– Меня смущает, – произнес я, – что любой факт говорит вам много больше, чем мне.

– Так и должно быть. Иначе для чего весь этот опыт, который я накопил за многие годы?

– В таком случае у вас уже есть определенное представление о личности убийцы и мотиве?

Торндайк помолчал.

– Не буду скрывать. Да, есть у меня некоторое представление об этом, но далеко не полное. Некоторые важные звенья в цепи отсутствуют. Найти их – моя главная задача. Как только это случится, я смогу назвать имя преступника представителям закона. Так что пока, Грей, мне больше нечего добавить. Однако в вашем распоряжении те же факты, и если вы хорошенько подумаете над ними и спросите себя, что они означают, то, может быть, придете к какому-то полезному заключению.

Мы посидели еще пять минут, и я собрался уходить. Торндайк вышел меня проводить, и мы распрощались у калитки.

Глава 14

Преследование

На следующий день, когда я прибыл в мастерскую, Полтон ждал меня в прихожей, одетый, с сумкой в руке.

– Спасибо за пунктуальность, сэр, – произнес он с доброй улыбкой. – Сегодня мне необходимо попасть домой вовремя. Завтра можете и опоздать, я подожду.

– Почему так? – спросил я.

– Вы можете задержаться у доктора – он просил вас прийти завтра утром в половине одиннадцатого. У него в гостях должен быть сотрудник уголовного розыска, и он хочет, чтобы в разговоре участвовали и вы, сэр.

Я обещал обязательно прийти.

– И еще, доктор просил вас предупредить, – добавил Полтон, – чтобы вы воздержались от любых комментариев по делу.

– Странно.

– Сэр, полицейский придет сообщить доктору кое-какие сведения и, в свою очередь, захочет что-нибудь выведать для себя. А доктор пока ничего рассказывать не хочет. Понимаете?

Я рассмеялся:

– Вы с доктором последователи Макиавелли.

– Никогда о таком не слышал, – сказал Полтон. – Но вы правы, сэр. Мы с доктором скрытные, как большинство шотландцев. – Он улыбнулся. – И еще, сэр, доктор рассказал мне о вчерашнем нападении, и я решил, что вам было бы полезно иметь устройство, позволяющее, не оборачиваясь, видеть, что происходит сзади.

– Я и не знал, что такие устройства существуют.

– Существуют, сэр. Мне тоже удалось придумать несколько приспособлений, позволяющих видеть происходящее за спиной, – специальные очки и трости с призмами, вмонтированными в рукоятку. Но для вечернего времени, я думаю, вам лучше всего подойдет это.

Он достал из кармана предмет, похожий на окуляр часовщика, и зажал его в глазнице на манер монокля, показывая, как это работает. Затем протянул мне и предложил попробовать самому.

Я был поражен эффективностью устройства.

– Как замечательно, Полтон! Я вижу все, что происходит сзади. Огромное вам спасибо. Это очень ценный подарок, особенно в теперешних обстоятельствах.

Полтон снова расплылся в улыбке:

– Думаю, вы найдете этому применение, сэр. Доктор сам иногда пользуется такими вещами, и я тоже, когда это необходимо. Понимаете, если за вами кто-то следит, лучше не оборачиваться. Преследователя вы не увидите – но насторожите.

Мы расстались, обменявшись рукопожатием, и я запер дверь на засов, а затем вошел в мастерскую. Мэрион возилась с гипсовым слепком, так что мне удалось незаметно положить на край скамьи заранее извлеченную из бумажника фотографию.

– Добрый день, Мэрион.

– Добрый день, Стивен. Извините, но пока я не могу отвлекаться, гипс очень быстро твердеет.

– И не надо отвлекаться, – проговорил я, целуя ее в щечку.

– Какой ты ловкий…

Улыбаясь, Мэрион покраснела, но быстро оправилась от смущения и спросила:

– О чем ты секретничал с мистером Полтоном в прихожей? И почему он ждал тебя у двери?

Я рассказал о приглашении Торндайка, считая, что она имеет право знать.

Мэрион обрадовалась:

– Я вижу, доктор Торндайк привлек сотрудника Скотленд-Ярда. Значит, расследование успешно продвигается. Он что-нибудь рассказывает?

– Только то, что я и сам знаю. Но у меня чувство, что дело близится к концу.

– Скорей бы, Стивен. Ведь так не может продолжаться бесконечно.

– О чем ты, Мэрион?

– О том, что тебе надо определиться с работой, а не проводить время у меня в мастерской. Нет, мне очень приятно видеть тебя здесь, но ты не должен жертвовать всем ради меня.

– О каких жертвах ты говоришь? Напротив, я провожу здесь время с пользой – набираюсь знаний, и к тому же я необыкновенно счастлив находиться в обществе, которое бы не променял ни на что на свете.

– Все это приятно слышать, – не унималась она, – но мне станет намного легче, когда все успокоится и ты освободишься.

– Но я не хочу освобождаться. Мне не нужна такая свобода… Пора приступать к работе.

Я направился в дальний конец мастерской, снял с крючка блузу, начал переодеваться и вдруг услышал, как Мэрион негромко вскрикнула.

– Как это сюда попало?

Она стояла с фотографией в руке, повернув ко мне бледное лицо.

– Успокойся, дорогая, сейчас я тебе все объясню.

Я быстро подошел, чтобы рассказать ей о просьбе Торндайка. Она выслушала с напряженным вниманием.

– Ты знаешь этого человека? – спросил я.

– Конечно, – ответила она дрожащим голосом. – Это же он… тот, который напал на меня с ножом.

– Ты в этом уверена?

– Да, уверена, это он. Фотография плохая, но я все равно его узнала. – Она на секунду замолкла. – Значит, доктор Торндайк его знает?

– Нет, – ответил я. – Говорит, что фотография попала к нему случайно. Откуда, я не понял.

Мэрион протянула мне фотографию:

– Убери, пожалуйста, мне страшно на него смотреть.

Я поспешно спрятал фотографию в бумажник и, взяв ее за руку, повел к рабочему столу.

– Ладно, давай забудем о нем и займемся делом.

До самого вечера мы сосредоточенно работали над слепком, обменявшись всего несколькими словами. И нам удалось не только его закончить, но и подготовить все для воска. Хотя время еще оставалось, но делать больше было нечего. Материал окончательно затвердеет только через двенадцать часов.

– Начинать что-то новое сегодня не будем, – сказала Мэрион. – Пойдем ко мне, поужинаем вместе.

Надо ли говорить, с какой радостью я принял приглашение.

Мы все за собой убрали, подготовили рабочее место на завтра и, весело болтая, двинулись домой быстрым шагом – вечер был холодный. До места добрались, когда часы на церковной колокольне пробили восемь.

Я, конечно, помнил, что пускаться в обратный путь мне следует до того, как опустеют улицы, но не смог уйти раньше половины одиннадцатого.

– Завтра можешь задержаться. Ничего страшного, – сказала Мэрион в прихожей. – Мы будем делать восковой слепок бюста, и я уверена, мистер Полтон не уйдет, пока не будет все закончено. Его очень интересует работа с воском. Он уже выведал у меня все секреты производства, только непонятно зачем.

– Он универсален, – проговорил я, застегивая пальто, – ему все интересно.

На этом мы расстались. Она протянула руку, но не возражала против поцелуя. Так что я ушел в отличном настроении, опять забыв о бдительности.

К счастью, ненадолго. Обеспокоенный тишиной вокруг, я вспомнил о подарке Полтона, осторожно достал его и закрепил в глазнице, не снижая темпа движения. И, как оказалось, не зря. Через несколько минут я увидел человека, следующего за мной на расстоянии примерно ста ярдов. В простой куртке и кепке, без трости и зонтика. Решив его проверить, я остановился и нагнулся, как будто завязать шнурок на ботинке. После этого он замедлил шаг, видимо, не намереваясь меня обгонять. Это уже было подозрительно.

Впереди показалась католическая церковь, и я вспомнил, что прямо за ней есть узкая улочка, довольно круто поднимающаяся вверх. По обе ее стороны идут высокие заборы. Пожалуй, стоит свернуть туда и притаиться. Если тот человек – обычный прохожий, то он пройдет мимо, а если нет – свернет в переулок, и я смогу его рассмотреть.

Этот маневр был явно слишком демонстративен. Но у меня с ходу возник лучший план.

Сразу за поворотом шел невысокий парапет, ограждающий вход в здание с кирпичными опорами. Я спрятался там, за одной из опор. Очень скоро стали слышны быстрые шаги, а затем показался мой преследователь. Он свернул в переулок и остановился. Освещение здесь было приличное, так что я хорошо его разглядел и сильно удивился. Естественно, ожидалось, что это будет тот же мужчина, чья фотография лежала у меня кармане. Но преследователь выглядел иначе… Да, невысокий, худощавый и с бородой. Однако нос у него был приплюснутый и даже чуть вздернутый, с красными прожилками, которые частично распространялись и на лицо.

И вел себя этот человек довольно странно: постоял несколько секунд, прислушиваясь и вглядываясь в темноту переулка, а затем быстрым шагом двинулся дальше.

Я побыл в своем укрытии еще некоторое время и уже собирался выходить, как услышал: в переулок свернул еще кто-то. Незнакомец быстро прошел мимо ворот, где прятался я, затем резко остановился и быстро двинулся назад, осторожно ступая, чуть ли не на цыпочках. Он был высок, лет сорока, мне показалось, с военной выправкой. Лицо симпатичное. Песочного цвета усы. Без пальто, в костюме из плотного твида.

Дождавшись, когда он исчезнет из виду, я вылез из укрытия и прислушался, решая, в какую сторону теперь идти. Самым разумным было бы вернуться на улицу и постараться побыстрее сесть в любое транспортное средство, какое попадется. Но этот второй человек вызвал во мне любопытство. Кого он преследует? Меня или первого, с бородой?

В конце концов любопытство победило здравый смысл, и я двинулся дальше по переулку, стараясь делать как можно меньше шума. Второй находился далеко впереди, звук его шагов был едва слышен. Шансы догнать были невелики. Но я все же ускорил ход, совершенно не понимая, что происходит. О существовании первого преследователя Торндайку скорее всего было известно. В отличие от меня… Кто этот человек? Почему он решил со мной расправиться, ведь я ему ничем не угрожал. В его решимости можно было не сомневаться, судя по усилиям, какие этот человек предпринимал. Ему пришлось ждать, притаившись недалеко от мастерской, затем следовать за нами к дому Мэрион и там прождать больше двух часов, пока я выйду. Ради чего все это? Появление же второго преследователя окончательно сбило меня с толку.

Я в очередной раз остановился, чтобы прислушаться, и с удивлением обнаружил, что ко мне приближается кто-то еще… Конечно, ничего особенно удивительного в этом не было – я находился на улице, пусть небольшой, – но все же звук шагов меня насторожил. Этот третий шел как будто крадучись, почти бесшумно… Складывалась совершенно абсурдная ситуация.

Шаги сзади становились все более отчетливыми.

Я выхватил пистолет и опустил в карман пальто, не забыв снять предохранитель. Темное пятно тем временем рассеялось, превратившись в высокого, крепко сложенного мужчину, широким шагом направляющегося ко мне.

Я остановился, ожидая, когда этот человек пройдет, но он не имел намерения никуда проходить, а приблизился и, внимательно глядя, отрывисто произнес:

– Сэр, позвольте узнать, что происходит?

– А что происходит? – спросил я.

– Как минимум нечто странное, сэр, – ответил он. – Некоторое время назад я увидел, как вы перелезли через парапет и спрятались за опорой ворот. Затем появился человек, который быстро свернул на эту улицу. Я видел, как он остановился, прислушался, затем поспешно двинулся дальше. Вскоре после этого появляется еще один – он тоже сильно торопился. Свернув сюда, он вел себя точно так же, как первый: остановился, прислушался, а затем быстро двинулся дальше. А через некоторое время вы выходите из укрытия – и действуете аналогичным образом. Так я спрашиваю, сэр, что происходит?

– Позвольте, в свою очередь, спросить, сэр, на каком основании вы задаете мне вопросы?

– У меня есть основания, сэр, – ответил он, – я полицейский. Ваше поведение на улице показалось мне странным, и я решил за вами проследить. Вы свернули сюда, перелезли через парапет, спрятались за воротами. А потом появились эти двое, один за другим. Так в чем же тут дело?

– Понимаете, – смущенно проговорил я, – этот первый человек меня явно преследовал, и я спрятался за опору ворот посмотреть, что у него на уме.

– А второй?

– Про него я ничего не знаю.

– А что вы знаете о первом?

– Только то, что он за мной следил.

– По какой причине?

– Понятия не имею. Он мне совершенно незнаком, как, впрочем, и второй тоже.

– Да, – проговорил полицейский, с недоверием меня рассматривая, – чертовски запутанная ситуация. Я думаю, сэр, вам придется пройти со мной в участок для выяснения личности.

– Я с удовольствием это сделаю, но для вас это не составит труда. Меня зовут Грей, доктор Грей. Можете справиться у инспектора Фоллетта. Он знаком со мной.

Полицейский молчал. Мне показалось, что он к чему-то прислушивается. И действительно – через несколько секунд стали слышны шаги. Кто-то быстро шел по улице.

– Кажется, один из них возвращается, – произнес полицейский, вглядываясь в темноту. – Вы сказали, что знакомы с инспектором Фоллеттом? Возможно, сейчас для вас не будет лишним с ним встретиться.

Полицейский не успел договорить, как звук шагов затих. Он усмехнулся:

– Этот человек заметил нас и повернул назад. Мне показалось, что и второй тоже где-то здесь. Пойдемте, сэр, посмотрим, что за игру они затеяли.

Полицейский шел уверенным спортивным шагом, я едва за ним поспевал. Появилось желание снять пальто.

Идущие впереди быстро удалялись.

– Нет, так не пойдет, – пробормотал полицейский и перешел на бег.

Преследователи впереди, как я решил, услышали его и максимально ускорили ход, теперь уже не пытаясь двигаться бесшумно. И кажется, им удалось оторваться от нас на значительное расстояние, так что догнать их было практически невозможно. Тем более что полицейский, несомненно хороший ходок, отличным бегуном не был. При полных шести футах роста он был несколько грузноват.

Я бежал за ним трусцой (успев поставить пистолет на предохранитель и убрать в карман – от греха подальше), пока мы не выбежали на улицу. Стоило нам появиться, как из тени выскочил констебль в форме и припустил за нами.

Догнав, он произнес, запыхавшись:

– Прошу прощения, мистер Плонк. Я не узнал вас в темноте.

– Это неудивительно, – ответил полицейский. – Вы видели двоих – они только прошли здесь?

– Видел, – ответил констебль. – Один за другим. Оба бежали, как будто за ними гнался дьявол. Я как раз шел по улице и остановился, они показались мне подозрительными. А потом появились вы.

– И где они сейчас?

– Убежали. Тут много переулков. Теперь уже не догонишь.

– Да, вы правы, – согласился Плонк, – не догонишь. Не стоит и пытаться. Впрочем, теперь это уже и не важно. Доброй вам ночи, констебль.

Плонк двинулся прочь, видимо, не желая посвящать констебля в происходящее. Через несколько минут мы вышли на широкий перекресток. Здесь он остановился у фонаря и внимательно на меня посмотрел. Видимо, результат осмотра его удовлетворил, потому что он произнес:

– Идти в участок сейчас уже поздно. Где вы живете?

Я сказал и в подтверждение вручил ему свою карточку.

– Это совсем недалеко, – проговорил он, рассматривая карточку. – Хорошо, доктор. Я поставлю инспектора Фоллетта в известность об этом случае. Если у вас и дальше будут возникать такого рода неприятности, дайте нам знать. Но в любом случае пришлите описание этих людей.

Я обещал сделать это завтра без промедления, и мы расстались, пожав руки и пожелав друг другу доброго пути. Он направился в одну сторону, а я в противоположную – и то и дело озирался по сторонам.

Глава 15

Предложение Торндайка

Следующим утром я так хотел попасть к Торндайку до прихода детектива, что оказался у его дома на целых полчаса раньше.

Дверь открыл сам доктор.

– Хорошо, что вы пришли пораньше, Грей, – сказал он. – Мне бы хотелось для вас кое-что прояснить, в дополнение к тому, что вы узнали от Полтона. Детектив из уголовного розыска – мой старый приятель суперинтендант Миллер. Он придет по моей просьбе сообщить кое-что интересное. Естественно, я тоже обязан ему что-то рассказать. Однако не все.

– А почему нужно держать его в неведении? – спросил я.

– Потому что я привык передавать полиции уже завершенные дела, – ответил Торндайк. – Если я посвящу его в детали моего незаконченного расследования, он может предпринять какие-то действия и спугнуть преступника раньше, чем я соберу доказательства, достаточные для ареста. Так что до поры до времени лучше помалкивать. Вам сегодня предстоит только слушать и не делать никаких замечаний. Ведите себя так, как будто вам известно лишь очень немногое.

Я обещал следовать этим указаниям, хотя не понимал, что у нас есть такого особенного, чтобы скрывать. Затем рассказал о вчерашних приключениях.

Выслушав, он весело рассмеялся:

– Очень похоже на эпизоды из старых комедий.

– Да, – согласился я, улыбаясь, – это было забавно. Но откуда они взялись? Может, у него есть сообщники?

– Не стоит гадать на пустом месте, – отозвался он. – Важно то, что вы оказались на высоте и не позволили застать себя врасплох.

Он опять ушел от ответа, хотя наверняка эти двое незнакомцев не были для него такими же загадочными, как для меня. Я хотел продолжить разговор, но звук медного дверного молотка возвестил о приходе гостя.

Сыщик был именно таким, каким ему положено быть: высокий, подтянутый, волосы с проседью, острый проницательный взгляд.

– Это тот самый доктор Грей, – представил меня Торндайк, – который обнаружил тело Д’Эрбле.

– Да, я помню, – произнес Миллер, пожимая мне руку.

– Так что доктор Грей в этом деле не посторонний, – продолжил Торндайк. – Тем более что он стал вхож в эту семью… после несчастья.

– Понимаю. – Сыщик еще раз пытливо меня оглядел, видимо, все же не поняв, какого дьявола я здесь забыл. – В том, что я собираюсь вам рассказать, ничего секретного нет, но все же лучше об этом не распространяться.

– Конечно, – заверил Торндайк, – и доктор Грей понимает, что наш разговор строго конфиденциальный.

Миллер сел в кресло – рядом на столике графинчик, сифон и коробка с сигарами, – налил себе из графинчика, закурил сигару, а затем достал из папки стопку бумаг, перевязанных красной лентой.

– Доктор, вы просили меня сообщить детали убийства Ван Зеллена. Так вот, прошу внимания. Обстоятельства преступления вам известны, но позвольте напомнить, что Ван Зеллен был обнаружен мертвым в своем кабинете. Его отравили синильной кислотой и похитили весьма ценные экспонаты из коллекции. До сих пор не выяснено, как убийца проник в дом: с помощью отмычки или его впустил сам Ван Зеллен… Однако точно установлено, что взлома не было. И никаких улик убийца не оставил. Сыщики начали перетряхивать архивы в поисках преступника с похожим почерком. И нашли одного. Правда, ни в чем серьезном этот человек уличен не был, лишь отбыл небольшой срок за скупку и хранение краденого. Следует, впрочем, добавить, что у полиции были данные о его косвенной причастности к ряду ограблений, сопровождавшихся убийствами. Везде все было выполнено необыкновенно чисто – и с помощью яда. Имя и фамилия этого человека были известны. Саймон Бенделоу. Его начали подозревать в причастности к убийству Ван Зеллена, но вскоре обнаружился свидетель, который в то утро видел человека, выходящего из дома примерно в то время, когда было совершено преступление. Он нес объемистую сумку, по виду достаточно тяжелую – там могли находиться похищенные вещи. Согласно описанию свидетеля, этот человек был невысокий, чисто выбритый, с большим крючковатым носом, тяжелыми нависающими бровями и близко посаженными глазами. Это снимало подозрение с Бенделоу, поскольку он совершенно не был похож на этого человека.

Торндайк на мгновение поймал мой взгляд, предупреждая о молчании.

– Но тут возникло странное обстоятельство, – продолжил Миллер, – потому что человек с сумкой, которого видел свидетель, был вылитый Крайл – Джонатан Крайл, дружок Бенделоу и его подельник по скупке и хранению краденого, несколько раз сидевший с тюрьме. Стали заниматься Крайлом и вскоре выяснили любопытное обстоятельство – в день убийства, а также накануне и после, он находился в Филадельфии, за много миль от Нью-Йорка. Так что, хотя Крайл был таким же прохвостом, как и Бенделоу, привлечь его по делу Ван Зеллена не представлялось возможным. Таким образом, расследование зашло в тупик. Ведь нельзя арестовать человека, даже очень плохого, только основании подозрений. Но вскоре Бенделоу допустил оплошность с какой-то дешевкой, что-то связанное с хранением краденого. И у полиции появились основания для его ареста. А в Америке полиция может себе позволить много больше, чем мы. И они надеялись выжать из Бенделоу признание, но этот опытный жулик их перехитрил. Он каким-то образом узнал о предстоящем аресте и сбежал всего за несколько минут до их прихода. Дом обыскали – никого и никаких следов. Кстати, одновременно с ним исчез и Крайл. После этого дело закрыли, потому что фигуранты сбежали, не оставив никаких следов. Зацепиться было не за что. И вот, совсем недавно, в доме, где жил Бенделоу, случился пожар. Разбирая завалы, рабочие нашли спрятанный под половыми досками сверток, в котором оказались некоторые вещи, похищенные у Ван Зеллена. Ничего по-настоящему ценного там не было – несколько монет, медалей и перстней с печатками, – но все они были перечислены в каталоге коллекции Ван Зеллена. Что явилось неопровержимым доказательством причастности Бенделоу к ограблению и убийству. Теперь американские детективы зашевелились, но через некоторое время обнаружили, что около года назад Бенделоу и Крайл перебрались в Англию. Сюда приехал толковый детектив по фамилии Уилсон с образцами отпечатков пальцев подозреваемых и тюремными фотографиями. Мы помогали ему по мере возможности, но в конце концов выяснилось – уже после убийства Д’Эрбле, – что Бенделоу умер. И дело пришлось закрыть в связи со смертью подозреваемого. Теперь уже окончательно.

– А как вам удалось узнать о его смерти? – спросил Торндайк.

– Совершенно случайно. Один из наших людей зашел в Сомерсет-хаус уточнить детали какого-то завещания, просматривал список, и на глаза ему попалась фамилия Бенделоу, которую упоминал Уилсон. Он на всякий случай скопировал завещание со всеми адресами и фамилиями свидетелей и передал американскому детективу, чем сильно его удивил. Но Уилсон ничего не принимал на веру и принялся искать исполнительницу завещания, некую миссис Моррис. Оказалось, что она переехала, а куда неизвестно.

– Но завещание было оформлено по всем правилам? – поинтересовался Торндайк.

– Да, там все было в порядке. И Уилсону удалось отыскать свидетельниц. Это две старые девы, которые вместе живут в Хорнси. Он подтвердили, что познакомились с Бенделоу, когда он уже был тяжело болен и лежал в постели. Их представила его квартирная хозяйка миссис Моррис. Они подтвердили факт смерти, поскольку видели его в гробу и присутствовали на кремации.

– Он был кремирован? – удивился Торндайк.

Миллер усмехнулся:

– Да. Я понимаю, доктор, это вас настораживает. Но кажется, тут все чисто. Бенделоу действительно превратился в пепел. Эти две дамы посмотрели на него в целлулоидное окошко в крышке гроба перед тем, как покойного отправили в печь крематория.

– И что, нет никаких сомнений, что там лежал действительно Бенделоу?

– Никаких. Уилсон показал дамам фотографию, и они сразу его узнали, причем выбрали ее из десятка других.

– А где Бенделоу жил, когда они с ним познакомились?

– Недалеко от их дома в Хорнси. Но потом Моррисы переехали в Хокстон, на Маркет-стрит. Именно там было подписано завещание, и там он умер.

– Я полагаю, Уилсон проверил причину смерти?

– О да. Мы получили для него копию свидетельства, он взял ее с собой. Причина смерти – рак желудка. В этом нет никаких сомнений. Посмертное вскрытие делали два доктора, которые подписали свидетельство о смерти. Все оформлено как положено. – Миллер помолчал. – А теперь я вам сообщу кое-что весьма забавное. Занимаясь Бенделоу, Уилсон не забывал о его дружке Крайле. И зашел в Сомерсет-хаус – просто чтобы убедиться, что этого человека среди умерших нет. И тут его ожидала новость. Оказывается, Крайл тоже умер. И тоже от рака. На этот раз была поражена поджелудочная железа. Это тоже, как я понимаю, рядом с желудком… И умер он тоже в Хокстоне – за четыре дня до Бенделоу. Все это очень и очень странно. Как будто они сговорились… Но и здесь все было оформлено – не подкопаешься. Уилсон с копией свидетельства о смерти заехал к подписавшему его доктору Ашеру. Тот хорошо помнил Крайла, ведь это случилось совсем недавно. Крайл умер, в этом не было сомнений. Ашер присутствовал на его похоронах и опознал на фотографии, которую ему показал Уилсон. Вот так все обстояло. Конечно, обстоятельства странные и подозрительные, но от фактов не уйдешь. Очевидно, этим двум мошенникам удалось ускользнуть из рук правосудия. – Детектив посмотрел на Торндайка. – Должен заметить, что я не был склонен сворачивать расследование, советовал Уилсону побыть здесь еще некоторое время, рассказал об убийстве Д’Эрбле, о гинее, но он заявил, что убийство к нему не относится, что подозреваемые, за которыми он сюда приехал, мертвы, и потому ему больше нечего у нас делать. Так что Уилсон уже давно в Нью-Йорке, с ним два свидетельства о смерти и две фотографии с указаниями на обороте – «подозреваемые опознаны». Но мне он оставил свои заметки по этому делу и образцы отпечатков пальцев, которые с учетом сказанного вряд ли пригодятся.

– Вот об этом еще рано судить, – произнес Торндайк с загадочной улыбкой.

Миллер внимательно на него посмотрел и кивнул:

– Действительно, ни о чем судить нельзя, если вы имеете дело с доктором Джоном Торндайком. – Он посмотрел на часы. – К сожалению, у меня очень скоро встреча в суде. Дело незначительное, займет не больше получаса. Так что я хотел бы вернуться и выслушать ваше мнение по поводу этой удивительной истории.

– Возвращайтесь непременно, – сказал Торндайк. – А я тем временем все тщательно обдумаю.

Он проводил Миллера и вскоре вернулся. Посмотрел на меня с улыбкой:

– Ну что, Грей, как вам эта загадка? Как раз на медицинскую тему.

– Ума не приложу, – ответил я. – С одной стороны, неоспоримые факты, а с другой – все это кажется невероятным.

– Надо иметь в виду: кто-то, несомненно, умер, а кто-то по-прежнему здравствует, и этот кто-то – убийца Джулиуса Д’Эрбле.

– Но он, очевидно, не может быть ни Крайлом, ни Бенделоу.

– А гальванокопия гинеи, похищенной у Ван Зеллена? Это же намек на то, что два убийства связаны.

– Да, связь тут, видимо, есть, но какая? И вы, конечно, заметили, что американские полицейские что-то напутали. Человека, выходящего из дома Ван Зеллена, они сочли непохожим на Бенделоу, в то время как он был очень похож.

– Я это заметил. Но мне кажется, что тот человек мог быть и Крайлом. Нам надо встретиться с доктором Ашером. Может, он вспомнит что-нибудь для нас интересное.

– Я недавно был у него в гостях, и он опять что-то рассказывал о своем пациенте Джонатане Крайле.

– Вот как? И что же он рассказывал?

– Ничего примечательного.

Я пересказал Торндайку все, что помнил о том, как Ашер пользовал этого человека, о его общении с квартирной хозяйкой миссис Пеппер, о похоронах и так далее. Все это казалось мне тривиальным и скучным, но Торндайк слушал с живым интересом, а когда я закончил, спросил:

– Он, случайно, не упоминал адрес Крайла?

– Упоминал. И как ни странно, я его даже запомнил: Филд-стрит, 52, Хокстон.

– Замечательно, Грей! – воскликнул Торндайк. – Это очень ценная информация.

Он поднялся, взял с полки карту Лондона, пару минут изучал ее и вернул на место. Затем раскрыл свои заметки по делу Д’Эрбле, коротко глянул и закрыл папку. После этого он взялся изучать раздел «Улицы» в почтовом справочнике. Наконец, поставив толстый том на полку, повернулся ко мне:

– Как вам рассказ Миллера? Что вы об этом думаете?

– Не знаю, что и сказать, – ответил я. – Мне показалось, что к нашему расследованию это все имеет весьма косвенное отношение.

– Думаю, очень скоро выяснится, так ли это, – проговорил Торндайк. – Я собираюсь предложить кое-что Миллеру. Кстати, он идет. Значит, закончил свои дела. Думаю, Миллер примет мой план, потому что очень хочет разгадать загадку…

Сыщик вошел и сразу заговорил о деле:

– Так что, доктор? Надеюсь, вы уже все обдумали и пришли к какому-то заключению?

– Да, – ответил Торндайк, – я пришел к заключению, что изложенные факты слишком удивительны, чтобы принять их за чистую монету. Тут что-то не так.

– Я и сам это чувствую, – согласился Миллер, – но пока не понял, где искать. Может быть, вы что-то нашли?

Торндайк улыбнулся:

– Ну, найти я, конечно, не нашел, но, полагаю, одно обстоятельство следует проверить. Понимаете, идентификация Крайла не представляется мне убедительной.

– А в чем отличие от случая с Бенделоу? – спросил Миллер.

– Ну, во-первых, Бенделоу идентифицировали две дамы, хорошо его знавшие и навещавшие во время болезни, а во-вторых, его кремировали, а значит, теперь уже проверить ничего нельзя.

– Но и с Крайлом то же самое, – возразил Миллер. – Он похоронен и лежит под землей на глубине в несколько футов.

– Но это случилось совсем недавно. Тело можно эксгумировать и провести окончательную идентификацию.

– Вас не удовлетворяет заключение доктора Ашера?

– Нет. Ашер видел его тяжелобольным, и Крайл, несомненно, сильно изменился с тех пор, как были сделаны фотографии.

– Это верно, – согласился Миллер. – Я помню, Уилсон говорил, что Ашер, глядя на фотографию, не был полностью уверен, что на ней его пациент. Жаль, что Уилсон увез фотографии с собой.

– Без фотографий можно обойтись, – сказал Торндайк. – У вас есть его отпечатки пальцев. И если покойного эксгумировать, снять отпечатки, – а по времени это еще возможно, – и сравнить с теми, что у вас, то это развеет любые сомнения.

Сыщик задумался:

– Но ордер на эксгумацию не так легко получить. Я должен предъявить комиссару серьезные основания. Вы действительно сомневаетесь, что тот, кто лежал в гробу, – Джонатан Крайл?

Торндайк кивнул:

– У меня есть подозрение, что Крайл в гробу – не тот Крайл, чьими отпечатками вы располагаете.

Миллер встал и взял шляпу.

– Хорошо, доктор, мне этого достаточно. Я не стану допытываться о причинах ваших сомнений, все равно вы их не назовете… Но я давно вас знаю, а потому уверен, что у вас есть серьезный повод. Думаю, мне удастся получить ордер.

Детектив ушел, а Торндайк повел меня в свой клуб накормить ленчем, прежде чем отпустить для исполнения обязанностей в мастерской.

Глава 16

Сюрприз для Миллера

Торндайк не ошибся. Суперинтендант Миллер очень быстро уладил формальности, необходимые для проведения эксгумации. Не прошло и недели после той беседы, как я получил от Торндайка записку приехать к нему на следующее утро в половине седьмого. Он даже предлагал переночевать у него, но я отказался, не желая беспокоить доктора без особой необходимости. Утром, наскоро позавтракав, я на первом трамвае отправился к нему и появился у его дома, где уже стоял наемный экипаж, ровно в шесть тридцать.

Торндайк и Миллер были готовы к выходу, у каждого в руке по сумке.

– Мы отправляемся на мероприятие, которое Льюис Кэрролл мог бы назвать «похоронами наоборот», – произнес доктор, глядя на меня. – В записке я этого не указал, но вы, наверное, сами все поняли.

– Спасибо, что пригласили, – сказал я. – Позволю себе заметить, что и Ашер был бы тут не лишний.

– Вот и Миллер так думает, – заметил он, – и вполне справедливо. Так что я договорился с Ашером, мы его захватим по дороге. Он сможет идентифицировать покойного и поможет Миллеру снять отпечатки пальцев.

– Доктор, я помню, вы сказали, что отпечатки могут оказаться другими… – проговорил Миллер.

– Это только мое предположение, – отозвался Торндайк, – но все же я удивлюсь, если обнаружится иное.

Сыщик ничего не ответил и молчал, пока мы не прибыли к дому Ашера. Тот ждал нас у открытой двери и быстро сел в экипаж. Из окон за нами наблюдали любопытные соседи.

– Итак, надеюсь, это будет мой последний визит к бедному мистеру Крайлу, – произнес Ашер, обдавая внутренность кареты винным ароматом. – Кто бы мог подумать, что относительно этого респектабельного господина, над могилой которого дети распевали псалмы, у полиции есть настолько серьезные подозрения, что его даже будут потом выкапывать… Это вызывает у меня улыбку.

Потом он во всех подробностях рассказал Миллеру о похоронах Крайла – тот этого еще не слышал, – после чего с помощью наводящих вопросов Торндайка поведал о его лечении и своих мыслях о миссис Пеппер. Рассказ длился до тех пор, пока экипаж не остановился у ворот кладбища.

Нас ждали. Как только мы выбрались из кареты, к нам приблизились два джентльмена. Один, – видимо, служащий кладбища, – отпер ворота и впустил нас, а второй представился как инспектор службы здравоохранения доктор Гарролл и объяснил: в ордере министерства внутренних дел сказано, что эксгумация должна проводиться под его наблюдением.

Торндайк согласился и сказал, что тут должны быть соблюдены все санитарные требования.

– Сюда уже доставлена молотая известь и формалин, – ответил Гарролл. – Думаю, этого будет достаточно.

– Вполне. – Торндайк кивнул: – Работа уже началась?

– Да, – подал голос служащий кладбища. – Могила уже вскрыта на полную глубину, но я решил до вашего прибытия гроб не открывать. И попросил рабочих отойти подальше за загородку, когда это будет происходить, и никому ничего не рассказывать.

– Правильно сделали, – похвалил Миллер. – Не надо, чтобы это попало в газеты.

– Вот именно, сэр, – подхватил служащий, который явно сгорал от любопытства. – Поэтому я вдобавок распорядился огородить могилу. Вот, мы уже пришли, так что можно начинать.

За ограждением четверо рабочих сидели на куче свежевырытой земли. Рядом бухта толстой веревки, корзина для подъема земли на поверхность, бак с известью и оплетенная бутыль с формалином. Все как положено.

– Можете вытаскивать, – сказал служащий кладбища.

Рабочие засуетились.

– Опускать его было гораздо легче, – заметил Ашер, наблюдая, как тужатся рабочие. – Впрочем, бедняга Крайл за это время вряд ли прибавил в весе. А он ведь и живой был кожа да кости.

Наконец четверо рабочих вытащили гроб и установили на чистое место у края могилы.

– А теперь, – произнес служащий кладбища, обращаясь к ним, – лучше отойдите подальше и ждите, когда понадобитесь снова.

Рабочие помрачнели.

Дождавшись их ухода, служащий достал две отвертки, с помощью которых он и Миллер быстро отвинтили шурупы.

Все закончилось быстрее, чем я ожидал. Миллер поднял крышку – и все увидели, что внутри вместо останков Джонатана Крайла лежит мешок с опилками.

Выражения лиц присутствующих можно было бы описать одной короткой фразой: «Не может быть!» Мы долго стояли в напряженной тишине, глядя на мешок. Затем Миллер перевел взгляд на Торндайка, чье лицо озаряла слабая улыбка.

– Доктор, вы знали, что гроб пуст.

Торндайк отрицательно покачал головой:

– Если бы я знал, то обязательно бы вам сказал.

– Да, но вы подозревали.

– Не отрицаю, – признался Торндайк.

– Видите, – сокрушенно проговорил Миллер. – Вы подозревали, а мне это даже не приходило в голову.

– Это все потому, мой друг, что вы не располагали фактами, известными мне. И все же вероятность такого исхода можно было предположить с учетом того, что эти двое умерли почти в одно время от одной и той же болезни. Я не исключил возможность, что похороны Крайла могут быть фарсом.

– Согласен с вами, – грустно проговорил сыщик. – Но все равно очень многое не ясно… И что вы советуете делать с гробом?

– Отправить на место и держать все в абсолютном секрете. Если результаты эксгумации станут известны прессе, преступник опять может исчезнуть.

Миллер кивнул:

– Да, это будет катастрофа. Сейчас покойный мистер Крайл спокойно гуляет на свободе, ни о чем не подозревая. И не дай бог его спугнуть.

– Вот именно. Фактор неожиданности – наш единственный козырь. – Торндайк повернулся к служащему кладбища: – Вы осознаете серьезность положения?

– В полной мере, – отозвался тот, как мне показалось, с некоторой грустью. – И можете не сомневаться, мы все будем держать в тайне.

Мы вышли за ограждение и медленно двинулись к воротам. Я тщетно пытался привести свои мысли в порядок. Поражала проницательность Торндайка. Предвидеть результат эксгумации – просто невероятно!

Это удивляло не только меня одного. Сыщик шагал в глубокой задумчивости, как и Ашер, – кажется, он был очень серьезно озадачен.

В карете Ашер заговорил первым:

– Я сейчас чувствую себя как боксер после нокаута. С трудом понимаю, что произошло. – Он повернулся к Миллеру: – Вот вы сказали, что мистер Крайл спокойно гуляет на свободе… Я так понимаю, вместо того, чтобы сидеть в тюрьме. Но мистер Крайл умер от рака поджелудочной железы. Я наблюдал его в течение всей болезни. Насчет рака сомнений никаких не было, хотя, может быть, и не поджелудочной… Впрочем, это не важно. Он умер, совершенно точно! Я видел его мертвым и даже помогал положить в гроб. Что вы на это скажете, доктор Торндайк?

– Тут и обсуждать нечего, – уклонился от ответа доктор. – Раз вы утверждаете, значит, так оно и есть. Но поскольку сейчас мистера Крайла в гробу не оказалось, неизбежно следует вывод, что после того, как вы его туда положили, кто-то ухитрился вытащить покойного.

– Вы совершенно правы, – отозвался Ашер. – Но Крайл был мертвый, я могу в этом поклясться. И где же он сейчас?

– Вот именно, где? – подал голос Миллер. – Очевидно, здесь имеет место мошенничество. Но что именно произошло? Ведь мертвец действительно был, это не обсуждается.

– А я и не опровергаю, – сказал Торндайк.

– Тогда скажите, черт возьми, что с ним стало! И зачем его вытащили из гроба? Вы можете это объяснить, доктор? – Он всплеснул руками. – Да что толку вас спрашивать, все равно не скажете. Знаете, но будете молчать, придерживая этот козырь, пока не придет время его выкладывать. Я верно говорю, доктор?

Бесстрастное лицо Торндайка смягчила загадочная улыбка.

– Мы же договорились, Миллер, что козырь в нужное время будет у вас в руках. Я надеюсь, довольно скоро… А теперь прошу высадить меня и Грея прямо здесь. У нас есть кое-какие дела.

Через пару минут мы попрощались и вылезли. Торндайк шел молча, сворачивая с одной захудалой улочки на другую. Мы свернули в очередной раз, а я все не решался спросить, о каких делах идет речь.

– Ну и какие выводы вы сделали по поводу события на кладбище? – неожиданно произнес он.

– Пока никаких, – пробормотал я.

– Как это никаких? – Торндайк нахмурился. – Разве пустой гроб не навел вас на новые мысли?

– У меня и старые куда-то подевались, – ответил я, улыбнувшись. – Куда уж мне, если и сыщик угрозыска сбит с толку.

– Но вы все-таки знаете об этом деле много больше его. Так в чем трудность?

– В Крайле, – сказал я. – В том, что он мертв, кажется, нет никаких сомнений. Однако похоронен не был. Подозреваю, вы с Миллером считаете, что он до сих пор жив. А я вообще не вижу, с какого боку можно «пришить» его к нашему делу.

Мы поднялись на мост через канал Риджентс.

– Вы скоро сами все увидите, – проговорил Торндайк. – Но давайте отложим дискуссию. Вы знаете, что за улица там впереди?

– Нет, я в этих местах никогда прежде не был.

– Это Филд-стрит.

– Улица, на которой жил мистер Крайл?

– Да, – ответил он, спускаясь вместе со мной с моста на улицу. Затем доктор показал на дом слева: – А это жилище покойного мистера Крайла. В данный момент пустует.

Мы прошли мимо. Я с любопытством оглядел неказистый фасад, а когда мы дошли до конца улицы, неожиданно узнал перекресток, который часто пересекал на пути к дому Моррисов, и сказал об этом Торндайку.

– Как раз туда мы и идем, – ответил он. – Посмотрим дом. Он тоже сейчас пустой, но у меня есть разрешение агента на осмотр – и ключи.

Прошло несколько минут, и мы свернули в знакомый мне переулок с многочисленными лотками и ручными тележками. Спрашивать, зачем мы туда идем, было бесполезно. Впрочем, очень скоро все станет ясно. Надо лишь подождать.

Мы подошли к дому, вгляделись через застекленную дверь в пустой магазин. Затем Торндайк отпер боковую дверь и толкнул.

Пустой дом всегда навевает небольшую грусть, особенно если вы бывали в нем прежде. Вот тот самый длинный коридор, где доктор Кроппер ударился в темноте головой о стену… Я шел по нему, вспоминая неприветливую миссис Моррис, ее мужа и умирающего мистера Бенделоу.

Из прихожей убрали всю мебель. И штору, закрывающую заднюю часть, тоже. Так что сейчас там обнаружилась дверь, о существовании которой я не подозревал.

– Смотрите, оказывается, у них была еще одна дверь на улицу. Раньше ее скрывала штора. Но, кажется, она выходит не на Маркет-стрит.

Торндайк кивнул:

– Правильно. Эта дверь выходит на Филд-стрит.

– Надо же, – удивился я. – Ведь это фасад дома, а они почему-то впускали меня не отсюда, а с черного хода.

– Откройте дверь и все поймете, – ответил он.

Я сдвинул засов и, переступив через широкий порог, выглянул на улицу. Торндайк был прав. Это была Филд-стрит, по которой мы прошли несколько минут назад, а справа был виден мост через канал. Не веря своим глазам, я глянул на номер дома и увидел цифры: пять и два.

– Выходит, мы с Ашером посещали один и тот же дом?

– Очевидно, – отозвался Торндайк.

– Значит, одного и того же пациента?

– Так оно и было, мой друг. – Он улыбнулся. – Именно поэтому я предложил Миллеру организовать эксгумацию, и пустой гроб все подтвердил.

– Неужели пациентом и у меня, и у Ашера был Бенделоу? Тот самый, который кремирован!..

– Получается, что так, – сказал Торндайк. – Если только вы не сможете это как-то опровергнуть.

– Не могу, – признался я. – Его знали как Бенделоу две дамы, мисс Дьюзнеп и мисс Боннингтон. Они встречались с ним при жизни, видели его лежащим в гробу и даже присутствовали при кремации. Они узнали Бенделоу на фотографии, которую показал им американский детектив.

Торндайк кивнул:

– Вы, конечно, правы, но их идентификацию Бенделоу необходимо проверить. И вопрос это чрезвычайно важный. У меня есть одна гипотеза, которая требует подтверждения. Подобную процедуру специалисты по логике называют «критический эксперимент». Если моя гипотеза верна, то расследование на этом закончится, и дело можно будет передать Миллеру.

– О каком деле вы говорите? – спросил я, выслушав его в полном замешательстве.

Он вскинул брови:

– Мой дорогой Грей, вы забыли, что мы расследуем убийство Джулиуса Д’Эрбле?

– Ничего я не забыл. Но какое отношение к этому имеют два мошенника, Бенделоу и Крайл?

– Когда дело будет закрыто, я вам все объясню, – обещал он. – А пока, перед тем как уйти, давайте посмотрим еще кое-что интересное.

Он вывел меня через заднюю дверь в большой запущенный сад, и мы двинулись по широкой дорожке, поросшей сорняками.

Загадка не давала мне покоя.

– Тут до сих пор многое непонятно, – сказал я. – Эти двое умерли с разницей в несколько дней. Я видел Бенделоу мертвым в понедельник. Он умер днем раньше. Но похороны Крайла состоялись за два дня до этого.

– Ну и что тут странного? – отозвался Торндайк. – Похороны Крайла, как я установил, были в субботу. Вы видели в последний раз Бенделоу живым в четверг утром. За Ашером послали, чтобы он констатировал смерть Крайла, в четверг вечером. Очевидно, он умер вскоре после вашего ухода. Так что вам тогда сообщили неверную дату его кончины. Да вы сами упоминали в своих заметках, что вы с Кроппером были удивлены состоянием тела. А предшествующие этим событиям похороны не представляли трудности с учетом того, что гроб был пустой. – Он на секунду замолк. – Теперь смотрите, я думаю, вам интересно это увидеть.

Торндайк показал мне на пролет каменных ступеней, у подножия которого виднелись деревянные ворота в ограждающей сад стене. Заметив, что я не проявляю к этому должного интереса, он произнес:

– Может быть, все станет понятным, если открыть их?

Мы спустились по ступеням, он вставил ключ в замок, обратив мое внимание на то, что его недавно смазывали, после чего распахнул ворота, и мы вышли на дорожку, идущую вдоль канала. Рядом находились тот самый сарай и лебедка, откуда я полетел в воду. Теперь я вспомнил эти ворота, но тогда даже не мог представить, что они ведут к дому Моррисов.

Мы вернулись в дом, снова прошли по длинному коридору и вышли на Маркет-стрит. Торндайк запер дверь и положил ключ в карман.

– Надо же, как хитро придумано, – сказал я. – Дом с двумя фасадами, выходящими на разные улицы.

– Сад простирается до другой улицы, – пояснил Торндайк. – И когда еще улица не была полностью застроена, они соорудили в конце сада небольшой домик, якобы для магазина, который потом соединили с основным. Но на той улице дом получил собственный номер. – Он посмотрел на меня. – Какие у вас сейчас планы?

– Собираюсь ехать в мастерскую, – ответил я.

– Приближается время ленча, – сказал он. – Так что давайте вначале перекусим где-нибудь. Спешить вам незачем. Насколько я понял, сегодня мисс Д’Эрбле завершает работу над восковым бюстом, а это очень интересует Полтона. И он не уйдет до самого конца.

– Но мне тоже хочется это увидеть, – сказал я.

Он посмотрел на меня с лукавой улыбкой:

– Думаю, в будущем у вас будет для этого масса возможностей в отличие от Полтона, который должен ловить момент. Кстати, возможно, он кое-что вам сообщит. Я поручил ему договориться с этими двумя дамами, мисс Дьюзнеп и ее приятельницей, относительно идентификации Бенделоу. Хочу, чтобы вы при этом присутствовали. Так что, пожалуйста, спросите его, когда они придут.

Мы сели в омнибус, который довез нас до Кингс-Кросс. Здесь мы поели в скромном ресторане и разошлись.

Глава 17

Череда неожиданностей

Дверь мастерской открыл Полтон. Что-то в его лице показалось мне странным, и я собирался получше его разглядеть, но он заторопился: пробормотав слова приветствия, сразу вернулся к работе. Войдя в мастерскую, я понял причину его спешки. Полтон готовил матрицы для отливки из воска рук модели, а Мэрион, сидя на высоком табурете, занималась бюстом, стоящим перед ней на поворотной подставке: сглаживала швы и неровности стальным шпателем, время от времени подогревая его на спиртовке.

Я предложил Полтону помощь, но он ее вежливо отклонил, сказав, что хочет сделать все сам. Поскольку работы у меня не было, а слоняться по мастерской не хотелось, я уселся на табурет рядом с Мэрион и стал наблюдать.

Мы молчали. Мэрион и Полтон были полностью погружены в работу, и я считал неприличным отвлекать их разговорами. Меня, конечно, интриговало изменение лица Полтона. Что это могло быть? Бакенбарды и усы на месте. Новая прическа? Непохоже.

Я дождался, когда Полтон отойдет в дальний конец комнаты с горшком, в котором уже застыл воск, чтобы заменить его на другой, нагревающийся в водяной бане, и наклонился к Мэрион:

– Ты заметила, что лицо у Полтона сегодня какое-то необычное?

Она усмехнулась:

– Да. Он обрезал себе ресницы.

Я сделал удивленную гримасу, собираясь спросить, но она предупреждающе подняла палец и снова принялась за работу. Когда Полтон вернулся, я присмотрелся.

Мэрион была права. На веках у него не было ресниц, и мне показалось, что и с бровями он тоже что-то сделал. Зачем, почему? Я уже был готов спросить, но здравый смысл и вежливость возобладали. Вернувшись к Мэрион, я тщетно ждал каких-то пояснений, но вместо этого она вдруг спросила:

– Мистер Полтон сказал тебе, что у нас завтра выходной?

– Нет, – ответил я. – Но доктор Торндайк говорил, что у мистера Полтона может быть для меня сообщение. И почему завтра выходной день?

Полтон оторвался от работы:

– Понимаете, сэр, доктор поручил мне организовать визит двух пожилых дам, мисс Дьюзнеп и мисс Боннингтон. Я договорился с дамами на завтра на десять утра, и поскольку доктор хочет, чтобы мы с вами там присутствовали, то придется завтра мастерскую закрыть… Оставлять здесь мисс Д’Эрбле одну нельзя.

– Мы с Арабеллой решили утром походить по магазинам на Риджент-стрит, а потом – к доктору, он пригласил нас на ленч, – сказала Мэрион.

– А зачем две эти дамы придут к доктору? – спросил я.

– Узнаете завтра, – ответил Полтон и, чтобы предотвратить возможные вопросы, поинтересовался: – Кстати, как прошло сегодняшнее мероприятие?

– Всех ждал большой сюрприз, – ответил я. – Представляете, мистера Крайла дома не оказалось. Гроб пуст.

– Думаю, для доктора это сюрпризом не было.

– Жутковатая история, – отозвалась Мэрион. – И кто такой этот мистер Крайл, которого вы не нашли в гробу?

– По моим впечатлениям, это человек, очень похожий на злодея, чью фотографию я тебе показывал.

– Боже! В таком случае жаль, что гроб не занят… И где же этот злодей? Или вопросы задавать нельзя?

Я пожал плечами:

– Почему же, можно. Только не мне. Вот встретишься с доктором Торндайком – и спрашивай. Однако я сомневаюсь, что сейчас он готов прояснить ситуацию.

Полтон поспешил сменить тему, задав ей несколько вопросов по работе. Затем они залили готовые пресс-формы воском, и вскоре после этого он ушел.

Мы тоже не стали долго задерживаться, потому что окончательную доводку восковой фигуры лучше проводить при дневном свете, и по дороге к ее дому в основном обсуждали сегодняшний казус при эксгумации.

– Я вообще ничего не понимаю, – произнесла она со вздохом. – Вроде бы доктор Торндайк пытается напасть на след убийцы моего отца и при этом занимается делами, не имеющими к этому никакого отношения…

– Меня это тоже тревожит, – признался я. – Ему почему-то интересны факты, совершенно не относящиеся к убийству. А злодей, с тех пор как он явился в мастерскую с ножом, больше никак себя не проявляет. Видимо, что-то почуял и затаился. Эти люди, которыми сейчас занят доктор Торндайк, несомненно, преступники, но с убийством твоего отца никак не связаны. Например, Крайл, чей пустой гроб сегодня выкопали, определенно темная личность. Но не убийца, это точно. Может, сообщник, трудно сказать… Есть еще Моррис, чью маску нашли в мастерской. Очень странный тип, но опять, в убийстве никак не замешан. Во всяком случае, я так считаю. Торндайку он чрезвычайно интересен, но я не вижу почему. Особенно в то время, как о самом убийце по-прежнему ничего не известно.

– Неужели доктор Торндайк нисколько не продвинулся в расследовании?

– Дорогая Мэрион, я совершенно уверен, что ему в этом деле уже все ясно до мелочей. Похоже, если кто путается и делает что-то не так, то это только я. Давай подождем, может, завтра что-то прояснится. Сегодня он намекнул, что расследование движется к завершению.

– Я сильно на это надеюсь. – Мэрион вздохнула.

Оставшиеся несколько минут на пути к дому мы говорили о другом.

На следующее утро я решил приехать к Торндайку пораньше, чтобы до прибытия дам перекинуться парой слов. Теми же соображениями, видимо, руководствовался и Миллер, с которым я встретился у двери. Нам открыл сам Торндайк; он был очень доволен, что мы пришли вместе.

– Доктор, раз уж вы так нам рады, – произнес Миллер с некоторым ехидством, – то расскажите хотя бы, зачем мы здесь собрались.

– Позже, если позволите, – отозвался Торндайк.

– Я так и знал.

– Это для вашей же пользы, – заверил доктор. – Непредубежденный мыслит шире.

– Я и так достаточно непредубежден, – настаивал сыщик, – и мыслю широко. Так в чем дело?

– А в том, – не уступал Торндайк, – что я не хочу возбуждать в вас ненужных ожиданий. Чтобы вы не разочаровались.

– Да хватит вам напускать туман, – не унимался Миллер. – Скажите, хотя бы в общих чертах, чего вы ждете от дам, бывших свидетельницами при утверждении завещания Бенделоу? Зачем они придут?

– Надеюсь кое-что у них узнать, – сказал Торндайк. – Особенно же важно проверить, как они идентифицировали Бенделоу.

– Значит, у вас есть его фотография?

Торндайк отрицательно покачал головой:

– К сожалению, нет.

– Тогда вы располагаете точным описанием его внешности?

– И этого у меня нет, – последовал ответ.

Сыщик бросил шляпу на стол.

– В таком случае как же вы сможете их проверить, сэр? Без фотографии, описания внешности, – и эксгумацию провести невозможно, потому что от него остался лишь пепел в горшочке.

Торндайк с загадочной улыбкой смотрел на рассерженного сыщика, а потом кивнул в сторону незаметно появившегося в комнате Полтона.

– Лучше спросите у постановщика сегодняшнего представления.

Миллер развернулся и вперил взгляд в Полтона.

– Меня бесполезно спрашивать, сэр, – проговорил тот, смутившись. – Доктор шутит, я всего лишь его ассистент. Но вы все узнаете, как только прибудут дамы. И я слышу шаги. Они уже здесь.

Вскоре и я услышал на лестнице негромкие женские голоса, затем в дверь осторожно постучали.

Торндайк наклонился ко мне:

– Помните, Грей, никаких комментариев при свидетельницах. Они мне нужны совершенно неподготовленными.

Я поспешно кивнул, соглашаясь, и тут Полтон распахнул дверь и торжественно объявил:

– Мисс Дьюзнеп и мисс Боннингтон.

Все встали. Торндайк подошел лично приветствовать дам, пока Полтон придвигал для них кресла.

– Как это любезно с вашей стороны – взять на себя труд и прийти сюда! Нам очень нужна ваша помощь.

– Мы будем рады вам помочь, – отозвалась мисс Дьюзнеп, – но только пока не знаем чем.

– Сейчас я вам все объясню, – проговорил Торндайк, – а тем временем позвольте представить моих друзей. Мистер Миллер и доктор Грей.

Мы поклонились.

– С доктором Греем мы знакомы, – заметила мисс Дьюзнеп. – Встречались в доме миссис Моррис по случаю кончины несчастного мистера Бенделоу, который сейчас окружен ангелами небесными.

– Да, – добавила мисс Боннингтон, – он в раю. Это несомненно.

Слушая их, Миллер смотрел на меня, осознав, что я появляюсь у Торндайка не просто так.

– Что же от нас требуется? – спросила мисс Дьюзнеп.

– Ничего особенного, – ответил Торндайк. – Вам покажут лицо мужчины, а вы скажете, знаете ли вы его. Вот и все.

Женщины переглянулись.

– Надеюсь, – проговорила одна, – все будет в рамках приличий?

– Разумеется, – заверил ее Торндайк. – Собственно, мы можем начинать. Прошу всех следовать за мистером Полтоном.

Мы поднялись наверх. Отпирая дверь, Полтон еще раз предупредил нас, чтобы в процессе опознания мы соблюдали тишину.

Переступив порог, я едва сдержался, чтобы не вскрикнуть от изумления.

В небольшой комнате было четыре стула, на два из которых Полтон усадил нас с Миллером. Посредине на ко́злах стоял гроб, покрытый черной льняной тканью.

Следом за нами в комнату вошли две дамы в сопровождении Торндайка. Увидев гроб, они смешались.

– О боже! – воскликнула мисс Дьюзнеп. – Кто это, сэр? Нам знаком этот человек?

– Как раз это я и хотел бы знать, – проговорил Торндайк. – Мужчина был найден мертвым на улице, и его необходимо опознать. Может быть, вы сможете этому поспособствовать. Взгляните на него, пожалуйста, – там в крышке есть смотровое окошко. – Он повернулся к помощнику: – Вы готовы, Полтон?

Тот кивнул, напуская на себя скорбь и занимая положение в головной части гроба. Дамы остановились рядом с ним, а он осторожно взял концы покрывала и быстрым движением сбросил. Они по очереди подошли взглянуть в окошко и в ужасе отпрянули.

– Так это же мистер Бенделоу, – пробормотала мисс Дьюзнеп.

– Вы в этом уверены? – спросил Торндайк.

– Совершенно! Но это невероятно, потому что я видела собственными глазами, как его отправляли в печь крематория! А потом мне показали урну с пеплом…

Она перевела взгляд на приятельницу. Та кивнула:

– Это мистер Бенделоу.

– Но как это может быть? – возразила мисс Дьюзнеп. – Ты же сама видела, как он горел в печи.

– Это верно, – отозвалась мисс Боннингтон. – Но ты же не можешь отрицать, что это он.

– Может, глаза нас обманывают?.. – Мисс Дьюзнеп еще раз вгляделась в окошко в крышке гроба. – Нет, но и такое невозможно. – Она посмотрела на приятельницу. – В этом есть что-то дьявольское. Как может мертвец восстать из огненной печи и снова оказаться в гробу? Нам лучше уйти отсюда…

Они двинулись к двери.

– Погодите, – остановил их Торндайк. – Я правильно понял, что вы считаете лежащего в гробу покойника Саймоном Бенделоу и вас смущает лишь невозможность происходящего?

– Да, вы правильно поняли, – ответила мисс Дьюзнеп, глядя на него с тревогой. – Я могу поклясться, что это несчастный мистер Бенделоу, чего, впрочем, никак не может быть…

– Спасибо, – мягко произнес Торндайк. – Вы оказали нам огромную услугу. И позвольте вас заверить, что ничего незаконного или сверхъестественного во всем этом нет. А теперь позвольте мистеру Полтону проводить вас в столовую и угостить ленчем.

Дамы удалились, а Миллер подошел к гробу и посмотрел в окошко.

– Значит, это мистер Бенделоу. – Он помолчал. – Вы, конечно, напугали этих дам, продемонстрировав хорошо сделанный муляж, неотличимый от настоящего покойника. Это все здорово, доктор. Но что доказал эксперимент?

– Благодаря ему мы узнали имя и фамилию этого человека, – отозвался Торндайк.

Миллер кивнул:

– Любопытно. Но что дальше?

– А дальше я объявляю его убийцей Джулиуса Д’Эрбле, а вы арестуете его и предадите суду.

Глаза суперинтендента в изумлении округлились. Он приблизился к Торндайку:

– Доктор, с вами не соскучишься, честное слово. Перестаньте шутить. Кого вы предлагаете мне арестовать? Вот этого, чья восковая копия, достойная музея мадам Тюссо, лежит в гробу, а сам он давно уже превратился в кучку пепла?

Торндайк улыбнулся:

– Успокойтесь, Миллер, и не притворяйтесь простаком. Человек, которого вам надлежит арестовать, жив, и за ним, кроме прочего, не надо далеко ходить.

– Вы знаете, где его найти?

– Да, – ответил Торндайк. – Это в Хорнси, на Эбби-роуд, почти напротив мастерской мисс Д’Эрбле.

Я удивленно охнул, а Миллер только пожал плечами:

– К сожалению, доктор, я должен уйти. Но я загляну к вам вечером, и мы все обсудим. Как вы считаете, завтра после полудня удобное время для ареста?

– Вполне, – отозвался Торндайк. – Обязательно приходите вечером.

Я был уже достаточно опытен в общении с Полтоном, но все равно не понимал, как ему удалось сделать восковую фигуру человека, которого ни он, ни Торндайк никогда не видели. Как только Миллер ушел, я подошел к гробу. Лицо покойника было не таким, какое я ожидал увидеть. Да, на голове была знакомая ермолка, какую носил Бенделоу. Но лицо… Кстати, теперь я понял, куда подевались ресницы Полтона – добросовестный специалист не желал рисковать.

– Но это вовсе не Бенделоу, а Моррис, – произнес я, повернувшись к Торндайку.

Доктор пожал плечами:

– Но вы только что слышали, как две свидетельницы убежденно заявили, что в гробу лежит Саймон Бенделоу, тот самый, фотографию которого показывал им американский детектив.

– Но как же так? – не соглашался я. – Это не тот человек, которого кремировали.

– Очевидно, не тот, потому что он до сих пор жив.

– Но свидетельницы присутствовали на кремации Бенделоу, видели, как его отправляют в печь… Мало того, они видели его в гробу перед моим приходом, и потом снова, через несколько минут после того, как я, Кроппер и Моррис положили его обратно в гроб. А этот здесь…

Торндайк усмехнулся:

– Насколько я понял, именно он помогал вам класть в гроб мертвеца.

– Но если покойника, которого мы положили в гроб, не кремировали, – не унимался я, – что с ним стало? Другой гроб оказался пустым, так что похоронен он не был.

Торндайк вздохнул:

– Все ответы прямо у вас перед глазами, но если вы их не видите, то дождитесь ареста преступника, и тогда я вам все объясню. А пока скажите, эти женщины когда-нибудь встречались с Моррисом?

– В моем присутствии нет, – ответил я. – Но если они и видели его, то едва ли узнали бы в нем человека, лежащего в этом гробу. Он, как вы помните, отрастил усы и бороду.

– Да, да, конечно, – согласился Торндайк, а затем посмотрел на меня. – Вы единственный из нас, кто видел этого человека, так что, к сожалению, ваше присутствие при аресте необходимо. Я сказал «к сожалению», потому что он опасен и наверняка будет сопротивляться.

Я заверил Торндайка, что охотно приму участие в этой акции.

– Ну и прекрасно, – подвел черту доктор. – Но обязательно захватите с собой пистолет и не стесняйтесь использовать, если понадобится.

– Куда и во сколько мне нужно явиться? – спросил я.

– Приходите завтра утром в мастерскую, – ответил Торндайк. – Там будет Полтон, от него получите дальнейшие указания. А теперь пойдемте, поможем ему готовиться к приему гостей. И прошу вас, Грей, при девушках никаких разговоров о завтрашнем мероприятии и прочем не заводите. Хорошо?

Мы отправились в столовую, где Полтон накрывал на стол, очевидно, совсем недавно проводив двух пожилых дам.

– Сегодня у вас будет холодный ленч? – рискнул поинтересоваться я.

– Отчего же, – ответил он с некоторой обидой в голосе. – Конечно, горячий.

– Но когда же вы успели? Ведь все утро у вас было занято.

Полтон улыбнулся, обозначив все свои морщинки:

– Пища варится сама. Надо только приглядывать.

Вскоре его кулинарные таланты в полной мере оценили Мэрион и Арабелла, что стало поводом и темой для приятных разговоров. Прием у Торндайка прошел с большим успехом.

Глава 18

Финал

Перед уходом я спросил у Торндайка разрешения коротко рассказать Мэрион и Арабелле, что должно произойти завтра. Конечно, сам я по пути к дому разговор об этом не заводил и ждал, когда Мэрион заговорит первой.

– Я так и не набралась храбрости спросить у доктора насчет расследования, – призналась она. – Может, ты что-то знаешь?

– Да, кое-что знаю, – произнес я со значением. – Завтра предполагают арестовать убийцу твоего отца.

Она побледнела:

– Так он его нашел?

– Говорит, что нашел. Во всяком случае, назвал полиции его адрес.

– Как бы мне хотелось присутствовать при аресте! – воскликнула Арабелла.

– Возможно, у вас есть шанс. – Я на секунду замолк, чтобы подчеркнуть важность момента. – Преступник живет на Эбби-роуд, недалеко от мастерской.

Мэрион остановилась.

– Теперь понятно, почему он так хорошо ориентировался в тумане.

– Но тут есть одна странность, – заметил я. – На тебя напал человек, которого ты узнала на той страшной фотографии, а завтра намерены арестовать того, чью маску нашел в мастерской доктор Торндайк.

– Как же так? – удивилась Мэрион. – Ведь мы решили, что тот, кто на меня напал, и есть убийца.

– Торндайк думает иначе. Я ему полностью доверяю и полиция тоже. Так что давайте посмотрим, что будет завтра.

Она мрачно кивнула, а ее подруга начала требовать от меня подробностей. Пришлось сказать, что я завтра буду присутствовать при аресте преступника.

– Это так необходимо? – с тревогой спросила Мэрион.

– Да. Понимаешь, этого человека необходимо опознать, а я единственный, кому выпало счастье его видеть. – Я улыбнулся. – Но ты не беспокойся, полицейские обезвредят преступника.

– Вот и хорошо, – сказала она. – Ты посидишь в мастерской, пока его не обезвредят, а потом пойдешь и опознаешь.

– Нет, так не получится, дорогая. А вдруг они арестуют не того, а преступник в это время сбежит? Ты ведь хочешь, чтобы убийца твоего отца понес наказание?

– Конечно, хочу, но никакое наказание не вернет мне папу. А если что-то случится с тобой, Стивен… Я даже не могу об этом подумать.

– И не надо ничего думать. Со мной все будет в порядке. Для полицейских такой арест – рутинная работа.

Впереди показалась Национальная галерея, и я предложил зайти туда, развеяться. Девушки согласились, хоть и без особого энтузиазма. Мы походили по залам, рассеянно глядя на картины и обмениваясь равнодушными замечаниями.

Развлечься не получилось; прекратив это пустое занятие, мы вышли на улицу и вскоре сели в автобус, который быстро довез нас до дома. Успели как раз к ужину.

На следующее утро по дороге в мастерскую Мэрион со вздохом призналась:

– Честно говоря, сегодня у меня совсем нет настроения работать.

– Наоборот, лучше заняться делом, – возразил я. – Закончить отливки Полтона. А про арест не думай. Что будет, то будет.

Мы свернули за угол, откуда была видна мастерская.

– А это еще что? – вдруг воскликнула Мэрион. – Смотри, у нас маляры красят стены! Откуда они взялись?.. Я их не вызывала.

Вскоре все выяснилось. Один из маляров пояснил, что они сотрудники полиции и выполняют поручение суперинтенданта Миллера – следят за домом напротив.

– Мы здесь с семи утра, – сказал он. – Сменили детектива, он дежурил всю ночь. Пока все в порядке, наш человек на месте. Пришел домой вчера к вечеру и не выходил.

Мэрион напряглась:

– Вы знаете, как он выглядит?

– К сожалению, нет, но, насколько нам известно, этот человек – единственный мужчина в доме. Окончательно опознать его должен будет доктор Грей. Давайте зайдем в мастерскую, и вы мне покажете, что там нужно покрасить…

Мэрион отперла дверь, и мы вошли. Детектив выбрал небольшое окно в прихожей, откуда был хорошо виден дом напротив, аккуратно замазал стекло краской, а затем, приподняв раму примерно на дюйм, достал из кармана комбинезона бинокль. В узкую щель было хорошо видно все, что необходимо.

Он повернулся ко мне, протягивая бинокль:

– Там в окне женщина. Посмотрите, сэр, может, вы ее узнаете.

Я поднес бинокль к глазам и увидел женщину очень близко, почти рядом. Она отвернулась, видимо, говорила с кем-то в комнате, так что пока мне удалось разглядеть только то, что она немолодая и на голове у нее нечто похожее на вдовий чепец.

Затем она наконец повернула голову ко мне, и я смог хорошо рассмотреть лицо. Странно: это была не миссис Моррис, но сходство имелось. Пожилая, седоволосая вдова в траурном чепце и очках – должно быть, для чтения, так как смотрела в окно поверх стекол.

Мне казалось, что я ее где-то видел, но никак не мог вспомнить где. Через пару минут в окне рядом с ней возник мужчина с красным носом. Его я узнал моментально. Это он преследовал меня поздно вечером, когда я возвращался от Ашера.

– Ну что, вам удалось рассмотреть что-то, сэр? – спросил детектив, когда они отошли от окна. – Вы их узнали?

– Мужчину – точно, – ответил я. – И женщину я где-то видел. Но это не супруги Моррис, дом которых я посещал.

– Вот как? Но в здании, похоже, больше никого нет. Ладно, подождем.

Я прошел в мастерскую, где Мэрион внимательно прислушивалась к нашему разговору.

– Значит, это не тот человек, который на меня напал?

– Нет, – ответил я. – Но, думаю, скоро вся выяснится. Доктор Торндайк ошибиться не может.

У меня не шла из головы женщина в чепце. Где же я ее видел? Не так давно. Запавшие глаза, насупленные брови. Ах да, ну конечно! Это вдова, которую я заметил на разбирательстве у коронера. Тогда ее лицо частично скрывала вуаль, но сомнений не было. Это она.

Женщина связана с человеком, который меня преследовал, значит, имеет определенное отношение к нашему делу… На разбирательстве у коронера она присутствовала с какой-то целью, скорее всего наблюдала за развитием событий. Может быть, это родственница миссис Моррис? Они с ней определенно похожи. Что касается мужчины, то он, очевидно, сообщник убийцы.

Я повернулся к Мэрион:

– Давай все-таки немного поработаем. Время пойдет быстрее.

Но оно тянулось медленно. И когда к полудню в мастерской появилась Арабелла с корзинкой еды и двумя бутылками вина, мы с радостью прекратили работу и начали накрывать на стол. Разумеется, угостили и детективов, но им нельзя было прекращать наблюдение, и они ушли есть в прихожую.

В конце ленча я предложил девушкам отправиться домой.

– Не знаю, как Мэрион, – твердо проговорила Арабелла, – а я никуда идти не намерена. Останусь здесь и буду смотреть, как убийцу поведут в тюрьму.

– И я тоже, – подхватила Мэрион. – Тем более что в мастерской нам ничего не угрожает.

Мне пришлось согласиться. Но я пошел и задвинул засов на входной двери. На всякий случай.

Однако вскоре в дверь постучали. Я открыл. На пороге стояли два человека, у одного в руках объемистый сверток. Наверное, они приехали на торговом фургоне, который стоял у тротуара. К моему удивлению, один из прибывших оказался также одним из тех, кто преследовал меня в тот злополучный вечер.

Мужчины вошли.

– Я детектив-сержант Портер, – представился первый. – Цель моего прихода вам, конечно, известна.

– Вы тоже из полиции? – спросил я, обращаясь ко второму.

Тот улыбнулся:

– Да, я тоже детектив-сержант, но бывший. Моя фамилия Барбер. Иногда выполняю поручения доктора Торндайка.

– И тогда тоже вы следили за мной по его поручению?

Ответить Барберу помешал сержант Портер:

– Сэр, давайте отложим объяснения на потом. Тут есть задние ворота?

– Да, – отозвался один из «маляров», – в конце сада. Ворота выходят в переулок, связанный с Чилтон-роуд.

– Пожалуйста, проводите нас в сад, – попросил сержант.

Я вывел их через заднюю дверь, и они направились к воротам. А в мастерской появились новые визитеры. На этот раз Торндайк с суперинтендантом Миллером, который тут же подошел к старшему «маляру».

– Как дела, Дженкс?

– Все в порядке, сэр. Он там. Доктор Грей его видел, но сомневается, что это тот, кто нам нужен.

Миллер посмотрел на меня.

– Это не Моррис, – сказал я. – Но этот человек с красным носом мне известен. Он преследовал меня в тот вечер.

Торндайк спокойно пожал плечами:

– Ну что ж, раз там никого больше нет, придется довольствоваться красноносым. Ничего не поделаешь.

При этих словах бывший сержант Барбер заулыбался, а Миллер повернулся к своим людям, которые только вернулись от задних ворот:

– Все готово, сержант?

– Да, сэр, – ответил Портер. – Дом окружен местными полицейскими под руководством инспектора Фоллетта. Они хорошо знают район, так что он не ускользнет.

Миллер на секунду задумался:

– Тогда, я думаю, бал можно начинать прямо сейчас. Людей у нас задействовано достаточно, так что, надеюсь, все пройдет без шума, как и положено.

Он кивнул сержанту Портеру, и они с Барбером вышли в сад. Все остальные – Миллер с Торндайком, я и «маляры» – устроились наблюдать из окна в прихожей.

Через некоторое время Портер и Барбер появились на улице, двигаясь друг к другу с противоположных концов. Затем Барбер со свертком в руках свернул к дому и громко постучал в дверь. В окне эркера второго этажа тут же возникла женщина и внимательно оглядела бывшего детектива-сержанта. В этот момент с домом поравнялся сержант Портер. После этого с минуту ничего не происходило, но после дверь приоткрылась, оставаясь на цепочке. В узкую щель выглянула женщина. Барбер протянул ей сверток, который в щель не влезал, но она принимать его отказалась и попыталась закрыть дверь. Барбер, конечно, успел вставить в щель ногу, но ее пришлось спешно убрать, поскольку на него сверху полетело что-то тяжелое. Он едва успел увернуться; дверь с шумом захлопнулась, и женщина задвинула засов.

Так началась операция по задержанию опасного преступника, во время которой события развивались с ошеломляющей быстротой.

Портер моментально присоединился к Барберу. Они попытались выбить окно на первом этаже, но в этот момент в задней части дома раздались пистолетные выстрелы, сопровождающиеся полицейскими свистками. Миллер и двое детективов выскочили из мастерской, за ними Торндайк. Я крикнул Мэрион запереть дверь и побежал следом.

Тем временем со стороны дома доносились полицейские свистки и собачий лай. Затем раздались три отрывистых пистолетных выстрела, и через небольшое время задняя дверь распахнулась. Оттуда выскочил преступник. С выпученными глазами, весь бледный, за исключением носа, который оставался ярко-красным.

Миллер с двумя детективами бросились в погоню, следом за ними сержант Портер и бывший полицейский Барбер. Преступник бежал как ужаленный, но вскоре ему загородили путь выскочившие откуда-то сбоку несколько констеблей.

Он пытался прорваться, делая отчаянные зигзаги, отбросил разряженный пистолет и выхватил другой. Миллер и детективы почти настигли его, но он проворно развернулся и, угрожая пистолетом, заставил их отступить. Затем преступник с криками ринулся в нашу сторону, предварительно несколько раз выстрелив. Вдруг мою левую ногу как будто обожгло огнем, она подогнулась, и я тяжело повалился на землю недалеко от двери мастерской. Оттуда выскочила Мэрион. Она подбежала ко мне, опустилась на колени, обняла за шею.

– Стивен… Стивен, дорогой!

Глаза ее были полны ужаса и любви и не замечали ничего вокруг. Я умолял ее вернуться в мастерскую, тщетно пытался достать пистолет, поскольку преступник, оторвавшись от преследователей, быстро приближался к нам. Он отбросил второй пистолет и теперь, злобно оскалясь и бормоча проклятия, размахивал невесть откуда взявшимся огромным ножом.

Когда нас разделяло шагов двадцать, Торндайк поднял пистолет, нацелившись ему в ноги, но тут случилось неожиданное. Из дверей мастерской выскочила разъяренная Арабелла с массивным табуретом в руках, который держала с удивительной легкостью. Преступник ее не видел, зафиксировав взгляд на мне и Мэрион, так что ей удалось подбежать к нему достаточно близко и с силой швырнуть табурет, который ударил его под коленный сгиб. Ноги преступника резко подогнулись, он упал на живот и затих.

Все ждали. Преступник лежал, подрагивая конечностями, но вскоре и они перестали двигаться. Арабелла подбежала и остановилась, разглядывая его с напряженным интересом. Торндайк с пистолетом в руке наклонился и осторожно перевернул тело. Тогда стала видна торчащая из груди рукоятка ножа.

– Напоролся, – произнес Торндайк. – Скорее всего перерезал дугу аорты. Ну что ж, наверное, это к лучшему.

Он выпрямился, подошел к нам и быстро меня осмотрел.

– Вам повезло, Грей. Кость не задета. Разве что нерв.

– Да, – согласился я, – рана мышечная. Чувствую онемение, кровотечение несильное. Думаю, смогу доковылять до мастерской, если поможете встать.

Торндайк отрицательно покачал головой и подозвал двух констеблей. Они осторожно перенесли меня в мастерскую и положили на диван. Туда же привели двух полицейских. Сержант Портер был ранен в руку, а у Барбера сломано ребро. Я вздохнул с облечением – обе раны были не опасны.

Девушек вежливо попросили выйти в сад, после чего Торндайк всех осмотрел и наложил временные повязки. Все необходимое было у него в саквояже, с которым он не расставался.

В это время три констебля внесли мертвеца и, бормоча извинения, положили на пол, ближе к двери. Меня поразило его лицо. Восковая бледность, как и положено у покойников, особенно у тех, кто умер от потери крови, разительно контрастировала с краснотой носа и угревыми пятнами.

Ясность внес Барбер. Когда доктор оказал ему первую помощь, он подошел и сел на край дивана.

– Мастерски наложенный грим. – Барбер кивнул в сторону трупа. – Сейчас, конечно, это заметно, но когда он был живой, вы бы ни за что не догадались. Даже при ярком свете. Такие специалисты по гриму среди преступников – редкое явление, но и всегда тяжелое испытание для полиции.

Я посмотрел на Торндайка.

– Вы знали, что он загримирован?

– Догадывался, – ответил он. – И сержант Барбер тоже. Что ж, давайте посмотрим, как он выглядит на самом деле.

Торндайк наклонился и с помощью небольшого ножа слоновой кости для разрезания бумаги аккуратно сковырнул накладной нос и остальной грим на лице, выполненный из модельного воска. Затем смазал эти места вазелином и матерчатой салфеткой удалил красный пигмент. Теперь вся кожа была одинакового цвета.

– Все-таки это был Моррис, – воскликнул я. – Просто невероятно, как ему удавалось так изменить внешность!

– Это не так уж сложно, – проговорил доктор с улыбкой. – Разве вы забыли, как совсем недавно мисс Д’Эрбле продемонстрировала нам изменение лица восковой модели?

Я смущенно закивал.

– А другой, тот, что с крючковатым носом, тоже Моррис?

– Да, – ответил Торндайк, – только грим выбран более гротескный. Моррис, он же Бенделоу.

Пока я осознавал сказанное, в мастерской появился один из «маляров».

– Мы проникли в дом с черного хода, сэр, – произнес он, обращаясь с Миллеру. – Женщина мертва. Лежала на кровати в комнате второго этажа. Рядом на тумбочке стакан с водой и это. – Он протянул суперинтенданту флакончик с широким горлышком и наклейкой «Цианистый калий».

Миллер встал:

– Я туда скоро приду, посмотрю все сам. А пока в дом никого не пускайте и дайте мне знать, когда прибудут кебы.

– Два уже здесь, – доложил детектив. – С тремя каталками.

– Один повезет двоих мертвецов, а другой доктора Грея. Но сначала женщину завезите сюда, чтобы он ее опознал.

Детектив отдал честь и удалился, а через несколько минут двое констеблей завезли каталку с мертвой женщиной и поставили рядом с телом Морриса. Я смотрел на муляж того, что совcем недавно было сильной и ловкой женщиной. При мне с нее сняли капор, парик, очки, тяжелые накладные брови, стерли с век темный пигмент, и она превратилась в миссис Моррис. Я подтвердил это со всей определенностью. Затем мертвецов увезли.

– Итак, доктор, – произнес Миллер, – со своей частью работы вы, как всегда, справились отлично, а вот нам не повезло: я бы хотел предать его суду.

Торндайк улыбнулся:

– Мой друг, не унывайте. Все получилось как нельзя лучше. Да, он достоин виселицы. Но суду это надо было доказать. А улики по обоим делам, Ван Зеллена и Д’Эрбле, у нас косвенные и могли бы не убедить присяжных. Так что еще не известно, признали бы его виновным, как в Америке, так и у нас. А оправдательный приговор был бы катастрофой, о которой лучше не думать.

– Предать суду человека, который по документам кремирован… – задумчиво проговорил Миллер. – Придется удовлетвориться тем, что есть. Подобный исход для такого преступника вполне можно считать справедливым. – Он помолчал. – Я, пожалуй, схожу осмотрю дом.

Дружески мне кивнув, он удалился, а Торндайк позвал девушек.

Я услышал, как по пути сюда Мэрион расспрашивает его о моем ранении.

– Мисс Д’Эрбле, – ответил доктор, – насколько я могу судить, у него прострелена мышца. Значит, хромать доктор Грей не будет и скоро поправится. Но ему все равно требуется соответствующий уход. Предлагаю отвезти его в нашу больницу.

– А нельзя ли ко мне домой? Мы с мисс Боулер смогли бы обеспечить ему нужный уход.

– Ваше предложение прекрасно, – отозвался Торндайк, – но в данный момент нужно, чтобы его осмотрел квалифицированный хирург, который решит, оставаться ли ему в больнице, после того как рана будет надлежащим образом обработана, или… – Он задумался. – Вы знаете, самое лучшее, если он займет одну из спален в моем доме, где его ежедневно будет наблюдать хирург, да и я за ним присмотрю. – Он улыбнулся. – А вы с мисс Боулер можете приходить когда пожелаете и оставаться на сколько потребуется. У меня есть свободная комната, которую вы можете занять на это время. Если будет нужно, поможет Полтон. Вы знаете, на него можно положиться. Ну, как вам мое предложение?

Мэрион приняла его с благодарностью, только попросила, чтобы ей позволили сопровождать меня до больницы.

– Почему нет, – проговорил Торндайк. – Мы четверо в кебе вполне поместимся, и чем скорее отъедем, тем лучше.

На улице собрались жители соседних домов. Под присмотром двух констеблей они возбужденно переговаривались, посматривая на нас. Что и говорить, подобные перестрелки на Эбби-роуд бывают не часто.

Глава 19

Торндайк распутывает клубок

Дни моего заточения в доме доктора Торндайка спокойно тянулись один за другим. Мэрион работала в мастерской одна, теперь ей ничто не угрожало. Она почти каждый день посещала меня. Входила, окидывала смеющимся взглядом, такая жизнерадостная и красивая.

С Торндайком в первые несколько дней я виделся редко – у него было много работы, – но потом он начал регулярно заходить ко мне утром и вечером и по-отечески ухаживал.

И вот однажды – это было на вторую неделю моей болезни – я, сидя на постели, наблюдал, как Мэрион готовит стол к чаю. На мой вопрос, для кого предназначен третий прибор, она ответила:

– Полтон предупредил, что сегодня к нам придет доктор. – Она подошла ко мне. – Стивен, наш доктор просто чудо. При всей своей занятости он всегда провожает меня до ворот и сажает в кеб. Я бесконечно ему благодарна, наверное, почти так же, как тебе.

– А мне-то за что? – удивился я.

– За что? Ты полагаешь, это пустяки – в момент горя и отчаяния обнаружить благородного, преданного друга, поддерживающего во всем и оберегающего от опасностей? Нет, Стивен, для меня это очень важно.

Смущенный, я поспешил сменить тему:

– Полтон сказал, сколько времени доктор с нами пробудет?

Она улыбнулась:

– Надеюсь, долго. Мистер Полтон упомянул, что сегодня вечер у него свободный.

– Тогда, возможно, он растолкует нам детали своего расследования, как и обещал. Мне интересно, как ему удалось раскусить этого негодяя Бенделоу.

– И мне тоже, – проговорила она и прислушалась. – Кажется, он идет.

Меньше чем через минуту в комнату вошел Торндайк, ласково поздоровался и сел в кресло у стола, оглядывая нас с добродушной улыбкой.

– Мы только что говорили о вас, сэр, – сказал я. – О том, как мы вам благодарны.

Он отмахнулся:

– Какие могут быть благодарности, если я получаю удовольствие от общения с вами. Я старый холостяк, но как будто приобрел на время семью. Более того, мне представилась возможность наблюдать ростки новой семьи, рождение которой, надеюсь, не за горами.

– И у меня есть на это надежда, – подхватил я, бросив взгляд на Мэрион.

Она покраснела, но все же ловко перевела разговор в другую плоскость:

– А я надеюсь, что сегодня вы немного просветите нас по поводу своего успешно завершенного расследования. Признаюсь, очень многое мне так и осталось непонятным.

Торндайк кивнул:

– Именно ради этого я и освободил сегодняшний вечер. Согласен, дело странное и крайне запутанное… Я, пожалуй, начну, а вы, моя дорогая, подливайте мне время от времени чаю. Я буду обращаться к Стивену, который хорошо знаком с фактами. А вас, мое бедное дитя, потерявшее отца, не должно обижать, что я буду говорить о его убийстве беспристрастным тоном. Поверьте, в данном случае это необходимо.

– Я все понимаю, – отозвалась Мэрион.

Торндайк серьезно кивнул и после короткого молчания начал:

– Буду излагать свои наблюдения и умозаключения в том порядке, в каком они возникали. Расследование можно разбить на несколько этапов, следующих один за другим по мере того, как появлялись новые факты. Разумеется, начну с первого.

Итак, совершено убийство. Преднамеренное и тщательно спланированное. Что касается мотивов, то тут можно было рассмотреть две альтернативные версии: месть или корысть. Месть следовало исключить, поскольку, по словам дочери, врагов у мистера Д’Эрбле не было. Ни явных, ни потенциальных. Оставалась корысть. Эта версия наиболее вероятна, и дальнейшие события ее подтверждали. Очевидно, преступник и жертва были как-то связаны. И эта связь, а также изучение их личностей, могли навести на конкретную цель преступления.

Факты указывали, что преступник достаточно образован, знаком с ядами почти на профессиональном уровне и знает, как получить их в свое распоряжение. Он проницателен, изобретателен и ловок, однако не всегда предусмотрителен, поскольку пошел на риск, которого можно было избежать. Скорее всего он игрок, сосредоточенный на выигрыше и способный совершать опрометчивые поступки. С помощью шприца он ввел мистеру Д’Эрбле яд и был уверен, что этого не обнаружат. И самое главное – он законченный преступник. С большим опытом.

Теперь о жертве. Свидетельства указывают, что мистер Д’Эрбле был человеком высоких моральных качеств, честным, трудолюбивым, хозяйственным, доброжелательным, с отличной репутацией. Иными словами, являл собой полную противоположность преступнику. Таким образом, если они и были как-то связаны, то не на почве нарушения закона. И еще, мистер Д’Эрбле был человеком неординарным. Художник, скульптор, высококлассный специалист по созданию восковых фигур. Надо отметить, что восковые фигуры – изобразительное искусство особого рода, где главным является буквальная тождественность произведения и модели. Достаточно вспомнить инциденты, то и дело возникающие в музее мадам Тюссо. Когда он находился еще на Бейкер-стрит, рядом на скамье сидел мужчина, нюхающий табак, управляемый специальным механизмом. Так к нему довольно часто подсаживались посетители и пытались завести разговор. Точно так же обращались с вопросами и к стоящему у входа полицейскому. Совершенно очевидно, что такие фигуры могли использовать и различные мошенники. У меня, естественно, возник вопрос: не связан ли мотив преступления с уникальным талантом художника? Не пытался ли преступник использовать его для своих неблаговидных целей? Если это имело место, не важно, с каким исходом, то покойный стал носителем информации, опасной для преступника. Особенно если результаты его работы были использованы в противоправных целях.

Следовало учесть, что покойный был также мастером по изготовлению гальванокопий монет и медалей. И ему могли заказать с безобидной на первый взгляд целью копию какого-либо ценного артефакта, который потом использовали для мошенничества. Второй этап расследования был посвящен изучению этой версии. Начался он после того, как инспектор Фоллетт обнаружил в озере старинную монету. Ее подноготную мы выяснили, посетив Британский музей. Позднее, когда обнаружилось, что найденная монета является гальванокопией, а покойный мистер Д’Эрбле был экспертом в этом деле, его причастность к изготовлению подделок, используемых с преступными целями, не вызывала сомнений. Казалось, эта версия должна была стать основной, но я от нее отказался по нескольким причинам.

Первая – недостаточная мотивация. Вообще-то тут нечего было скрывать. Убийство изготовителя подделки не гарантирует безопасности продавцу. Кроме того, в изготовлении гальванокопий покойный все же был не таким крупным специалистом, как в восковых фигурах, и преступник мог найти лучшего мастера. Возможно, преступник заказал Джулиусу Д’Эрбле гальванокопию гинеи времен Карла Второго, только чтобы завязать знакомство и использовать его как скульптора. На этом этапе расследования стало окончательно ясно, что мы имеем дело с профессиональным преступником, но я по-прежнему связывал мотив убийства с основным делом покойного.

Следующий этап начался с того момента, когда вы, Стивен, вернулись вечером в дом доктора Корниша, где жили тогда, и рассказали о падении в канал и предшествующих событиях. Это происшествие меня сильно заинтересовало, хотя в ту пору я не связывал его с расследуемым преступлением. Однако выглядело оно весьма странным, и чем больше я размышлял, тем более странным оно казалось. О случайности не могло быть и речи. И объяснить это чьей-то шалостью тоже не получалось. Вы утверждали, что вокруг никого не было, но злоумышленник вполне мог скрыться, открыв калитку в стене рядом. Я сделал вывод, что вас пытались убить. А перед этим вы подписали свидетельство о смерти с разрешением на кремацию… Вот тут было о чем поразмышлять. Вам известно, что к кремации я отношусь крайне скептически, потому что она дает возможность скрыть преступление. Например, отравление, особенно мышьяком и сурьмой, можно установить, эксгумировав тело, а после кремации… вы сами все понимаете.

Я тщательно обдумал ваш рассказ и пришел к твердому выводу, что в доме пациента, которого вы посещали, совершено мошенничество. К примеру, в крышке гроба было сделано смотровое окошко. Зачем? Такие вещи устраивают, только когда состояние тела таково, что его необходимо хоронить в герметически закрытом гробу. Но в данном случае этого не было… Теперь вспомните, как все происходило. Сначала две свидетельницы зашли посмотреть на покойника через окошко. Спустя некоторое время явились вы с Кроппером, извлекли тело из гроба, Кроппер его препарировал, после чего покойника вернули назад. А потом опять эти свидетельницы зачем-то во второй раз поднялись наверх посмотреть на покойника через окошко. Разве это не подозрительно? Особенно если рассматривать все вкупе с покушением на вашу жизнь.

Что же касается происшествия у канала… Я проверил по карте, там действительно есть небольшой причал и ворота в стене. У меня не возникло сомнений, что они ведут в сад Морриса. Этот самый Моррис мог выпустить вас через эти ворота, но зачем-то направил к дорожке вдоль канала кружным путем. Он знал, куда вы пойдете, и, выйдя за ворота, ждал, притаившись в сарае у причала. (По ходу дела я обнаружил также, что дом Морриса имеет два фасада, выходящие на Филд-стрит и Маркет-стрит.)

Теперь у меня уже не было сомнений, что старые девы видели в окошечко одного покойника, а вы другого. Но пока не было ясно, с какой целью задуман этот обман. Итак, покойник. Он, конечно, был настоящий, и его кремировали. Тут не подкопаешься. Пустой гроб похоронить можно, а вот кремировать нельзя. Все моментально выяснится. Вначале я допускал наличие еще одного мертвеца. Найти такого мошенникам было вполне под силу. Но потом от него надо было как-то избавиться… Наконец я понял, как все происходило. Во втором случае мертвецу изменяли внешность, наложив на лицо мастерски выполненную восковую маску. Для осмотра в окошко этого было вполне достаточно. Именно для этого оно и было предназначено – чтобы свидетельницы могли видеть только маску. Позднее я объясню, зачем все это было нужно.

А пока обратим внимание на еще одно странное обстоятельство. Моррисы жили в Хокстоне, но почему-то пожелали пригласить доктора из другого района, находящегося за много миль от них. Почему не местного? При этом назначали дни и часы визитов, что вообще-то не принято. Значит, у них было что-то такое, чего не должен увидеть доктор. Поэтому к его приходу делались какие-то приготовления.

И почему приглашение было адресовано доктору Грею, а не Корнишу, которого он замещал? Разве не странно, что они знали вас, а не доктора Корниша, практикующего в этом районе много лет?

Объяснение тут следующее. Они прочли отчет о разбирательстве у коронера, а возможно, присутствовали там, где вы во время своего выступления сообщили свой временный адрес, Мекленберг-сквер, 61, назвали свои имя, фамилию и возраст. Им было на руку, что вы еще не осели на одном месте и позже вас не так легко будет найти. Ваша молодость их тоже устраивала.

Суммируя все факты, изученные на этом этапе, я нашел суть мошенничества. Оно заключалось в том, чтобы получить свидетельство о кремации человека, который на самом деле жив. С тем, чтобы для властей он числился мертвым. И человек этот Саймон Бенделоу. При этом опознание его как покойника производилось с помощью восковой маски, которая должна была быть очень хорошей, портретной. А такую можно заказать либо в Париже, либо у Джулиуса Д’Эрбле.

Но это были только предположения без каких-либо улик. При этом в двух местах проглядывали связи с убийством Д’Эрбле. Во-первых, Моррисы были в курсе разбирательства у коронера, а во-вторых, восковую маску скорее всего изготовил Д’Эрбле.

Следующий этап расследования начинается после обнаружении маски в мастерской, чему предшествовали два события. Проникновение туда неизвестного ночью, а на другой день – попытка убийства Мэрион. Мне предстояло ответить на четыре вопроса:

Зачем ему было нужно ее убивать?

Что он искал в мастерской накануне?

Нашел ли он то, что искал?

Почему он так надолго откладывал поиски?

Начнем со второго. Что он искал? Очевидно, то, что могло его как-то выдать. Но что именно? Матрицу поддельной монеты или медали? Сомнительно, поскольку если у полиции есть подделка, то матрица значения не имеет… Я полагал, что это была восковая портретная маска, которую использовали для фальшивой кремации Бенделоу. И тогда стал ясен ответ на третий вопрос. Его поиски не увенчались успехом. Поэтому он на следующий день попытался убить Мэрион, надеясь, что она в мастерской одна. И наконец, четвертый вопрос. Почему он так долго ждал? Почему не пошел в мастерскую сразу после убийства, когда там наверняка никого не было?

Наиболее вероятным ответом мне показался следующий. Итак, он заказал мистеру Д’Эрбле восковую портретную маску, а после ее получения не сразу сообразил, что допустил оплошность, перепутав воск с гипсом. При извлечении готовой гипсовой маски пресс-форма разрушается. В мастерской не остается ничего. А для восковой маски используют гипсовую пресс-форму, которая после извлечения остается неповрежденной. Так вот, спустя какое-то время преступник, видимо, сообразил, что в мастерской фактически остался его портрет. Разве его можно там оставлять?

Но опять-таки это были всего лишь гипотезы, которые могли оказаться ошибочными. У нас по-прежнему не было ни единой твердой улики.

Торндайк на несколько секунд замолк, и я рискнул спросить, зачем преступник хотел убить Мэрион.

Доктор кивнул:

– Когда преступник перерезал тормозной трос на велосипеде, мне показалось, что он пытается устранить ее как опасную свидетельницу, полагая, что она знает о его делах с отцом. Но потом была предпринята более серьезная попытка, и я подумал, что он вообразил, будто она нашла гипсовую матрицу его восковой маски и припрятала. Если бы убийство удалось, он бы снова обыскал всю мастерскую уже при дневном свете и, может быть, нашел ее.

Теперь вернемся к нашему расследованию. Как видите, у меня было несколько версий, но ни единого факта. И в то утро я пришел в мастерскую поискать эту маску, надеясь, что она не уничтожена. И поскольку я на шесть дюймов выше Бенделоу, увидел ее на шкафу… Когда я нашел маску, а потом выяснилось, что Мэрион видит ее впервые, во мне начала пробуждаться надежда. А когда вы, Стивен, узнали в ней Морриса, я понял, что в моих руках настоящая твердая улика. И мой карточный домик, составленный из предположений, превратился в монолитное сооружение. Вероятное стало почти достоверным.

Задумаемся, что доказывало наличие гипсовой матрицы? Во-первых, что это портрет Морриса, во-вторых, что с помощью этой матрицы была сделана восковая маска, заказанная – теперь это очевидно – с целью проведения аферы с кремацией. И наконец, в-третьих – эту маску изготовил Джулиус Д’Эрбле.

Цель аферы была для меня совершенно ясна, и я уже успел ее озвучить. Моррис, он же Саймон Бенделоу, пожелал иметь неопровержимое свидетельство своей кончины. Зачем? А затем, что его разыскивала американская полиция по делу об убийстве Ван Зеллена. И он знал, что они люди настырные. Просто похороны не годились, была нужна кремация, чтобы спрятать концы в воду. Джулиуса Д’Эрбле он убил с той же целью. Как опасного свидетеля.

На следующем этапе расследования надо было избавиться от некоторых противоречий. Человек, пытавшийся убить Мэрион, был убийцей ее отца. Это очевидно. Значит, это был Моррис. Но она описала человека, совсем на него непохожего. Крючковатый нос, нависающие брови и так далее. Так в чем дело? А в том, что внешность можно легко изменить гримом. Но принадлежало ли это «подправленное» лицо Моррису? На этот вопрос мне помог ответить Полтон. Вначале на гипсовой матрице маски Морриса он с помощью клея вылепил нос злодея, каким его описала Мэрион, и сделал соответствующие брови. Затем изготовил восковую маску, приладил к ней стеклянные глаза и соорудил какое-то подобие бюста, к которому прикрепил усы, бороду, парик, надел рубашку, галстук, пиджак… Все это выглядело грубо, но для фотографии годилось. Ее намеренно сделали темной и нерезкой, но лицо вполне можно было разглядеть. Мэрион тотчас узнала в ней нападавшего, без всяких оговорок. Теперь я получил подтверждение, что на нее напал именно Моррис.

– А нельзя ли увидеть работу моего ученика Полтона? – спросила Мэрион, увлеченно слушавшая его рассказ.

– Отчего же, можно. – Торндайк улыбнулся. – Сейчас принесу.

Он вышел в соседнюю комнату и вскоре вернулся с поясным манекеном, какие можно увидеть в витринах парикмахерских. Только лицо у этого было безобразное. Торндайк позволил нам полюбоваться с минуту, а затем унес его обратно, на этот раз вернувшись с завернутым в материю предметом. Он положил его на стол.

– Это, говоря судебным языком, еще одно вещественное доказательство. Вскоре оно нам понадобится. Тем временем давайте подведем итог рассуждений.

Итак, с помощью фотографии этого воскового муляжа нам удалось окончательно определить личность преступника. Это Моррис. Следующий этап расследования начался после визита ко мне суперинтенданта Миллера. Вы на этой встрече присутствовали и помните, как все было. Он сообщил весьма важную информацию, не только подтверждающую мой вывод о том, что Бенделоу убийца, но и проясняющую ситуацию относительно мертвецов. Оказывается, существовал еще один человек, сообщник Бенделоу, которого звали Джонатан Крайл. По документам он умер в Хокстоне от рака поджелудочной железы и был похоронен. Путем несложных изысканий мне удалось установить, что он умер в том же доме, что и ваш пациент Бенделоу. При этом оба страдали фактически от одной и той же болезни и умерли с разницей в несколько дней. На самом деле пациент был один – Крайл. Ашеру его показывали под настоящей фамилией, а вам – как Бенделоу. Потому и гроб, в котором он якобы был похоронен, на поверку оказался пустым. Ведь его кремировали как Бенделоу – и выдали соответствующее свидетельство. Я был настолько в этом уверен, что попросил Миллера произвести эксгумацию. Результаты вам известны.

Оставалось выяснить, чье лицо видели пожилые дамы, глядя в окошко крышки гроба Саймона Бенделоу. И тут отличился Полтон, использовав навыки, приобретенные в мастерской Мэрион. С помощью гипсовой матрицы он сделал весьма приличную восковую маску, которую я выставляю на ваш суд.

Торндайк развернул материю и протянул Мэрион маску, выполненную из желтоватого воска.

– Замечательная работа, – похвалила она. – И ресницы как настоящие.

– Они и есть настоящие, – заметил Торндайк с усмешкой.

Мэрион не выдержала и рассмеялась:

– А как же иначе. Они ведь принадлежали славному мистеру Полтону. И он правильно сделал. Иначе нужного эффекта достичь было бы невозможно.

– Он так мне и сказал. – Торндайк помолчал. – А потом мы взяли напрокат гроб, сделали в крышке смотровое окошко, отыскали черную ермолку. Приглашенные дамы безоговорочно опознали в усопшем Бенделоу. На этом расследование фактически было закончено. Доказательств мы имели достаточно. Оставалось арестовать убийцу.

– А как вы узнали, где живет Моррис? – спросил я.

– Это заслуга Барбера. Я нанял его подстраховать вас, и он в тот самый вечер не отставал от Морриса. В конце концов тот привел его к своему дому. – Торндайк посмотрел на нас. – Ну что ж, пора закругляться. Позвольте мне в конце реконструировать события в той последовательности, в какой они происходили.

Итак, Бенделоу убивает Ван Зеллена, не оставив никаких улик. Но его разыскивает полиция, и он скрывается в Англии. С ним бежит и его приятель-сообщник Крайл. Он болен. У него рак поджелудочной, и жить ему осталось несколько месяцев. У Бенделоу возникает план использовать смерть Крайла в своих целях. Подстроить так, как будто умер он, Бенделоу. Он заказывает у мистера Д’Эрбле восковую маску своего лица с закрытыми глазами. Его жена нашла где-то двух старых дев, которые посетили Бенделоу, лежащего в постели, смертельно больного, и засвидетельствовали его завещание. После чего супруги по фамилии Моррис переехали из Хорнси в Хокстон, захватив с собой Крайла, и задействовали двух докторов – Ашера и Грея, живших довольно далеко от их дома. Доктора посещали пациентов в разные дни. Ашеру миссис Бенделоу представилась как миссис Пеппер, а вы, Стивен, знали ее как миссис Моррис. Дом вы посещали один и тот же, только входили через разные двери.

Незадолго до этого Бенделоу убивает мистера Д’Эрбле, чтобы замести следы, ведущие к изготовлению маски. Затем умирает Крайл. Не исключено, что ему помогают отправиться в мир иной, дав лошадиную дозу морфия. Это происходит в четверг. Ашер выдает свидетельство о смерти и является на похороны в субботу. Но перед этим, наверное ночью в пятницу, Бенделоу извлекает мертвеца из гроба и заменяет его мешком с опилками.

В понедельник мертвеца снова выставляют на обозрение, но теперь уже как Саймона Бенделоу, якобы умершего днем в воскресенье. Его, согласно завещанию, следовало кремировать. В крышке гроба было проделано смотровое окошко. Причину никому не объясняли, да никто и не спрашивал. Для старых дев на лицо покойника положили восковую маску Бенделоу, на голову надели ермолку. Они увидели в окошко то, что положено, и удалились. Перед приходом докторов маску, естественно, удалили. Доктора извлекли усопшего, осмотрели, все честь по чести, а потом возвратили на место и ушли. А супруга Бенделоу вновь пригласила старых дев еще раз посмотреть на несчастного. В последний же раз они вглядывались в лицо покойного перед кремацией и опять видели знакомого им Саймона Бенделоу.

– Чертовски умная схема, – подал голос я.

– Действительно умная, – согласился Торндайк. – Все было продумано до мелочей. Если бы этих дам пригласили свидетельствовать на суде, их показания полностью подтверждали бы ваши. Они видели покойного Саймона Бенделоу в гробу. При этом дамы были знакомы с ним и при жизни. А несколько минут спустя вы осмотрели тело того же самого Саймона Бенделоу, причем не через окошко в крышке, а тщательно, извлекая из гроба. На ваших глазах мистер Моррис завинтил крышку. После этого вновь появились свидетельницы и опять увидели в окошко Саймона Бенделоу. Казалось, какие тут могут быть сомнения! Саймон Бенделоу мертв и кремирован согласно завещанию. Все подтверждено медицинскими документами. Куда уж убедительнее. – Торндайк на секунду замолк. – И вы только представьте – рядом с подобной изобретательностью соседствовала элементарная глупость, характерная для подобных преступников. Бенделоу погубило маниакальное стремление замести следы. Казалось бы, сбежал в Англию, так сиди себе тихо, готовь свою «кончину». Покойника бы кремировали, и никто бы ни о чем не догадался. Ему удалось обмануть двух опытных детективов, которым пришлось принять факты, какими они были представлены. Но злодей не может угомониться – и убивает Джулиуса Д’Эрбле. Ну, теперь, наверное, все, концы обрублены. Но ему и этого мало. Убийца начинает подозревать, что мисс Д’Эрбле знает что-то о маске. Он пытается расправиться с ней – и опять оставляет следы, о чем не подозревает. В конце ему захотелось прикончить и доктора Грея. А как же, ведь он пользовал покойного Саймона Бенделоу, за которого выдавали смертельно больного Крайла. А вдруг кто-то что-то заподозрит? Нет, лучше от доктора избавиться… И вот таким образом убийца попал в наши руки.

Торндайк надолго задумался. Мы терпеливо ждали. Наконец он поднял глаза и тихо заговорил, обращаясь к Мэрион:

– Вот и все, моя дорогая. Расследование закончено, преступник понес заслуженную кару. К сожалению, вашего отца уже не вернешь, но… Чуть было не сказал: «нет худа без добра», однако лучше подобную фигуру речи здесь не употреблять. Провидение распорядилось так, что в день смерти отца вы встретили человека, с которым, я уверен, вас ждут многие годы счастливой жизни… Считайте это отцовским благословлением.

Примечания

1

Квартал, где сосредоточены лондонские ювелирные магазины. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Пипс, Сэмюэл (1633–1703) – английский чиновник морского ведомства; автор знаменитого дневника о повседневной жизни лондонцев. – Здесь и далее примеч. пер.

Content

Ричард О. Фримен
Поющие кости. Тайны Д’Эрбле (сборник)

Поющие кости

Предисловие

Часть I Дело Оскара Бродского

Глава 1 Механизм преступления

Глава 2 Механизм расследования

Часть II Преступный талант

Глава 1 Убийство мистера Пратта

Глава 2 Сыщик против ищеек

Часть III Эхо мятежа

Глава 1 Смерть на маяке

Глава 2 Поющие кости

Часть IV Роман мошенника

Глава 1 Незваный гость

Глава 2 Акт милосердия

Часть V Тень тюремного прошлого

Глава 1 Исправленному верить

Глава 2 Корабль пустыни

Тайны Д’Эрбле

Глава 1 Встреча у лесного озера

Глава 2 Беседа с доктором Торндайком

Глава 3 Неожиданная сенсация

Глава 4 Пациент Бенделоу

Глава 5 Находки инспектора Фоллетта

Глава 6 Визит к Мэрион Д’Эрбле

Глава 7 Торндайк берется за дело

Глава 8 Кончина Саймона Бенделоу

Глава 9 Странное происшествие

Глава 10 Нападение на Мэрион

Глава 11 Мужчины с оружием

Глава 12 Волнующее открытие

Глава 13 Чудом уцелел

Глава 14 Преследование

Глава 15 Предложение Торндайка

Глава 16 Сюрприз для Миллера

Глава 17 Череда неожиданностей

Глава 18 Финал

Глава 19 Торндайк распутывает клубок

Примечания