Анна и Сергей Литвиновы

Дата собственной смерти. Все девушки любят бриллианты (сборник)

© Литвинов С. В., Литвинова А. В., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Все девушки любят бриллианты

Данное произведение является плодом фантазии авторов. Всякое совпадение или же сходство с реальностью имен, названий, характеров и обстоятельств романа является абсолютно случайным и остается целиком и полностью на совести читателя.

Он накинул черный шелковый халат и спустился на первый этаж в библиотеку. Присел к компьютеру. Пальцы забегали по клавиатуре. Пароли, единожды взломанные, открывались легко.

Компьютеры НАСА не заметили несанкционированного вторжения.

К бесчисленному количеству сигналов, которыми непрерывно обменивались компьютер в Центре управления полетом в Хьюстоне и спутник-шпион HGS-1, добавился еще один.

HGS-1, находящийся на геостационарной орбите на высоте 36 000 километров над Землей, словно висел неподвижно над одной точкой европейской части России. Его антенны, фиксирующие радиоизлучение, были направлены вертикально вниз. Теперь HGS-1, повинуясь командам из Центра, начал наблюдение еще за одним объектом.

Данные этого наблюдения не фиксировались в памяти ЭВМ НАСА. По компьютерным сетям они уносились за тысячи миль от Хьюстона – в частный особняк с наглухо зашторенными окнами.

Человек в шелковом халате вглядывался в огромный монитор.

Его длинные пальцы пробежали по клавишам. Он увеличил масштаб. Основную часть экрана заняла Московская область. Человек выбрал район и увеличил его изображение. Масштаб стал максимальным. Теперь весь экран занимала Москва. На мониторе появились расчерченные компьютером с удивительной точностью улицы русской столицы. Стала отчетливо видна светящаяся точка. Объект двигался, следуя от центра Москвы к окраине. Скорость движения составляла около 60 километров в час – данные высветились в правом углу экрана.

Куда это она? В Москве сейчас полпятого утра. Куда она может ехать в столь ранний час? Одна ли она? Что-то похожее на ревность кольнуло его сердце.

Чепуха какая.

Светящаяся точка остановилась на окраине Москвы. Он попытался разглядеть нанесенное на карту название улицы. Кажется, она здесь живет. В самом деле – сигнал прекратил движение… Она – дома…

Ну что ж, спокойной ночи, дорогая…

На карте не происходило больше никаких изменений. Светящаяся точка застыла в юго-восточном углу экрана. Рядом на карте начинался парк. Наверно, в Москве сейчас поют соловьи…

Он быстро вышел из программы.

Его вторжение в сеть НАСА осталось, как всегда, никем не замеченным.

* * *

Таня вернулась домой под утро.

Солнце еще не взошло, но уже светало, и из парка напротив ее дома доносились трели первых соловьев. Стелющийся туман означал, что день будет солнечным – прекрасный день раннего московского лета. Ее дом, как и дома рядом, еще спал. Скоро люди проснутся и заспешат на работу. А ей на работу не нужно – и это на все лето.

Таня бесцельно побродила по квартире. В голове и во всем теле еще чувствовалось легкое возбуждение, вроде озноба. Так всегда бывает после ночи танцев в клубе. Что-то пьянящее – хотя выпила она только два некрепких коктейля. Зато сколько музыки, сколько мужского внимания, сколько внутренней свободы… И слава богу, подумала Таня, что ты никого не привела сюда. И ни с кем не поехала. После безумной ночи хорошо побыть наедине с соловьиными трелями за окном, с уютной квартирой, с самой собой…

Таня стянула кофточку и швырнула ее в стирку. Бродя по своей квартирке, расстегнула лифчик. Задержалась у зеркала. «Ах, как я хороша!» – подумала она и засмеялась.

Спать не хотелось, но она знала, что едва уляжется – тут же провалится в тяжелый и глубокий сон. Таня оттягивала этот момент. Ей жаль было расставаться с собой, такой красивой и возбужденной, и с этим прекрасным утром.

От нечего делать она включила автоответчик. На табло высветилось семь звонков. Первый. Бросили трубку. Наверняка – Печальный Гарик. Проверяет ее и боится в этом признаться.

Второй:

– Танюшечка, это я. Свет очей моих, солнце души моей, соизволь позвонить мне, счастье мое. Припадаю к твоим коленям!

Димка. Нет уж. Ему она звонить не будет. Появляется из ниоткуда, осыпает цветами, обволакивает красивыми словами, проводит ночь, а наутро исчезает. Исчезает в никуда. И не появляется месяц, а то и два. Хватит, Димочка. Я тебе не девочка по вызову – звонить, когда тебе приспичит. Я – современная женщина. И я выбираю – сама. И выбираю – не тебя.

Таня сбросила юбку и трусики и прошла на кухню совсем голенькая. Огромное зеркало в коридоре услужливо отразило ее точеную фигурку.

Автоответчик орал на всю квартиру.

– Это я! Таня, возьми трубку! – звучал командирский голос ее матери. – Тебя что, нет дома? Как вернешься, срочно позвони мне! Слышишь – срочно!

Еще звонок. И снова – мама.

– Таня, ты что, еще не вернулась? Как вернешься, сразу же перезвони! Есть важные новости! Таня, перезвони тут же! Поняла?

Какие там у нее важные новости? На работу ее взяли, что ли?

Даже если бы Таня вернулась не в шесть утра, а в одиннадцать – все равно тут же, немедля, перезванивать бы не стала. Знаем мы эти новости. Опять впечатляющая победа в тяжбе с очередным магазином. Или – того хуже – встретила она свою институтскую подругу, у которой «сын – такой прекрасный мальчик: умный, интеллигентный и неженатый…». Мама страшно переживала, что Таня – в ее-то двадцать пять лет! – до сих пор не вышла замуж.

На автоответчике был еще один звонок от страховщицы, она просила не забыть, что приближается срок очередного взноса за Танину машину. И опять – мама. Вот ведь упорная женщина!..

Ничего. Потерпит, пока Таня проснется.

Таня решительно стерла все записи и отключила телефон: ведь мать будет названивать с самого утра. Потом разобрала постель и нырнула под скользкую ткань пододеяльника. Соловьи в парке распевали уже вовсю.

Таня понежилась в постели. Впереди три месяца ничегонеделания. Сперва отпуск. Потом – два месяца за свой счет. А с сентября – учеба в Беркли. Таня и хотела, и не хотела этого. Два года под пальмами Калифорнии. Два года вдали от Москвы. Зато через два года она сможет писать на визитках приставку «Dr.». Доктор Танька! Во будет прикол!

«Интересно, там, в Калифорнии, соловьи есть?» – подумала она, засыпая, и засмеялась…

* * *

Ну что за дрянная девчонка!

Три раза ведь сказала ей на автоответчик – позвони, позвони срочно, в любое время, – а ей хоть бы что! Вернулась, наверно, под утро, а теперь дрыхнет там у себя. А уже – кошмар! – полвторого. Ну что за безалаберная девчонка! Нет, в ее годы Юлия Николаевна такого себе не позволяла.

Юлия Николаевна задумалась: а что она, собственно, могла себе позволить в Танином-то возрасте?..

Когда ей было двадцать пять, Танюшке было уже три годика. К восьми утра она тащила ее в садик. Сама мчалась на работу.

Она была младшим научным сотрудником с окладом 120 рублей. И еще – заместителем секретаря комсомольской организации института. Огромного научного института. Только в комсомольской организации было семьдесят человек. И еще она заканчивала заочную аспирантуру. И писала диссертацию. Домой возвращалась за полночь. Слава богу, мама, Анна Николаевна, еще была жива.

Она перетащила маму в Москву из их родного Ростова.

Бабушка забирала Танюшку из садика. Кормила ее. Купала. Рассказывала на ночь сказки…

Юлия Николаевна возвращалась, когда Танечка уже спала. И хорошо, что спала, – на ребенка у мамы просто не было сил… А жили они втроем в комнате в общаге-малосемейке. Удобства – в конце коридора. И никакой личной жизни.

«А эта? – подумала Юлия Николаевна о дочери. – В ее-то двадцать пять – своя квартира. Работа, на которой Таня гребет деньги лопатой. Пижонская иномарка… Но разве не об этом ты мечтала, – спросила себя Юлия Николаевна, – когда пробивалась в Москву? Когда цеплялась за столицу руками и зубами? Разве не ты мечтала, чтобы дети твои были избавлены от борьбы за выживание? От «покорения столицы»?.. Об этом мечтала, об этом».

А все равно было обидно. И еще она немного завидовала дочери. Хотя, надо признать, всех своих успехов: квартиры, машины, денежной работы – Таня, как в свое время Юлия Николаевна, добилась сама. Никто ей не помогал. Да и чем Юлия Николаевна могла помочь! Разве что привить дочери свои лучшие качества: целеустремленность, силу духа, волю к победе… Но вот так бессовестно относиться к матери она ее не учила. Ей нужно посоветоваться с Таней, поделиться с ней – а та бессовестно дрыхнет. А ведь уже полвторого.

* * *

Юлия Николаевна уже два года как была уволена по сокращению штатов из своего НИИ. Весь ее отдел, работавший на «оборонку», оказался никому не нужен. Не помогли ни кандидатская степень, ни месткомовский опыт.

Сначала Юлия Николаевна решила: обходятся без меня – ну и пусть. Я всю жизнь ишачила, теперь могу расслабиться. Тем более что на бирже труда ей платили три четверти ее последнего (довольно-таки приличного) заработка. Остались и кое-какие накопления от продажи дачи – хибары в очень дальнем Подмосковье.

И Юлия, словно пенсионерка, решила насладиться блаженным покоем. Она радовалась тому, что могла спокойно посмотреть «Жестокий романс», который почему-то показывали с часа до трех ночи, и потом проспать до полудня. Радовалась тому, что не надо вздрагивать от воя будильника в семь утра, собираться в спешке на работу, а можно спокойно спать сколько хочется.

Она вдоль и поперек изучила Третьяковскую галерею, которую как раз открыли после долгой реставрации. Изучила обстоятельно, выделяя на каждого крупного художника по целому дню. Ходила в театры и на симфонические концерты.

Приглашала в гости подружек и баловала их тщательно продуманным меню и любовно приготовленными яствами…

Но через несколько месяцев Юлия Николаевна отчаянно заскучала.

Оказалось, что телевизор, если его смотреть сколько хочется, быстро надоедает. Театры, концерты и выставки – тоже. Да и подруги – чего там нового они расскажут?

Мужа – как, впрочем, и любовника – у Юлии Николаевны не было. И не хотелось заводить… Таня выросла. И считала себя абсолютно взрослой. Она решительно отвергла мамино предложение жить вместе, а вторую квартиру сдавать: «Это, мамми, у тебя нет личной жизни, а я нуждаюсь в отдельной жилплощади». Жестоко сказано. Таня могла быть жестокой к матери, сама не замечая того.

Не обрадовалась Татьяна, даже когда Юлия Николаевна предложила приходить к ней и готовить ужины, – сказала, что у нее «иные кулинарные пристрастия». Таня явно решила «держать дистанцию». И сделать с этим мама ничего не могла.

Появилось жутковатое чувство собственной невостребованности. Своей никому ненужности.

Ненужности ни дочери. Ни мужчинам. Ни Родине.

Юлия Николаевна просыпалась в своей квартирке. Читала. Смотрела телевизор. Звонила подругам – а подруг было у нее множество. Время проходило, словно в поезде, когда надобно просто дождаться конечной остановки. Но Юлия Николаевна понимала, какая в ее случае будет конечная станция…

А ведь ей всего 47 лет. Она стройна. Она хороша собой. Подумать только: всего десять лет назад, после развода, ей казалось, что вся жизнь еще впереди…

На бирже труда стали платить все меньше. Скоро эти выплаты и вовсе должны были закончиться. Кроме того, народу там заметно прибавилось, и для того, чтобы попасть на прием к «своему» инспектору, Юлии Николаевне приходилось раз в неделю вставать в четыре утра.

«Биржевой» день был для нее просто адом. А работу там предлагали несерьезную. Инженер с двадцатипятилетним стажем, кандидат наук, оказался нынче никому не нужен. Предлагали работу курьера за четыреста рублей в месяц. Машинистки – за восемьсот. Санитарки – за двести… А пуще всего требовались водители автобусов, каменщики, маляры… Все это выглядело как издевательство. Пока еще оставались, правда, сбережения от дачи. Они плюс скромное пособие плюс режим жесткой экономии помогали держаться. Да и Таня порой подбрасывала деньжат…

Но все равно – сидя в надраенной до блеска квартире, Юлия Николаевна кропотливо просматривала все газеты, где предлагалась хоть какая-то работа. Она несколько раз сходила на презентации, которые устраивали вербовщики «гербалайфа» и косметики, и чуть было не ввязалась в это дело – слава богу, дочка отговорила. Закончила краткосрочные курсы бухгалтеров – и с ужасом обнаружила, что все равно никогда не сможет сама составить баланс. Годы уже не те, чтобы вот так, запросто, в несколько месяцев освоить новую профессию.

Почувствовать свою востребованность Юлии Николаевне помог случай.

Теперь она, разумеется, покупала продукты на оптовом рынке. У нее появилось время делать покупки более обстоятельно. Подозрительные по качеству товары она относила в СЭС. Если чувствовала недовес – на контрольные весы. И практически всегда ее подозрения сбывались.

Юлия Николаевна принялась бороться с нечистыми на руку продавцами. Как опытный управленец, она знала, по каким инстанциям надо ходить и что нужно делать, чтобы обычной кляузе был дан законный ход. Она писала, порой получала в ответ отписки, снова писала, теперь уже в вышестоящую инстанцию. И добивалась своего. Брала упорством, грамотными текстами, тем, что ее письма выглядели солидно – набранные на компьютере, с описью прилагаемых вложений (копия чека, копия заключения СЭС…).

Несколько палаток на рынке закрыли по результатам проверок писем Юлии Николаевны. Заодно построили стоянку для грузовиков – она несколько раз обращалась в мэрию в связи с тем, что фуры создают пробки на их узкой улице.

Дочь восхищалась мамиными талантами. Кроме того, она радовалась тому, что Юлия Николаевна, слава тебе, господи, при деле и не лезет в ее, Танину, личную жизнь. К тому же мамина бурная деятельность приносила ощутимую пользу и ей.

Более всего Таня была рада так называемому «меховому процессу».

В октябре она купила себе песцовую шубу. В ноябре начала ее носить. Оказалось, что мех песца хорош всем – кроме того, что оставляет на одежде огромное количество ворса. Не только синтетические колготки, но даже хлопчатобумажные джинсы мгновенно покрывались густым слоем белой шерсти.

Таня сунулась в магазин сама, пытаясь шубу вернуть или поменять, но там ее подняли на смех: «Да вы что, девушка?! Надо было смотреть, что берете!»

Тогда за дело взялась Юлия Николаевна. Пообщавшись с несметным количеством чиновничьих инстанций – от Комитета по защите прав потребителей до Лицензионной палаты, – она добилась-таки своего. Ей удалось доказать, что шуба некачественная, и директор магазина, которого замучили проверками, лично звонил ей домой, умоляя прийти, сдать товар и получить назад все – все до копейки! – деньги.

На вырученную – в буквальном смысле вырученную! – сумму Таня купила себе шубу из кусочков норки в другом магазине. Еще и осталось немного. «Добавку» дочка с благодарностью вручила Юлии Николаевне. И, вдохновленная впечатляющей победой, предложила маме организовать свой маленький бизнес, а именно: помогать тем потребителям, которые не могут сами справиться с наглыми торговцами, и получать в случае победы процент от вырученных денег. (Общества потребителей за одну консультацию уже брали непомерно много, а Юлия Николаевна готова была работать бесплатно до победы – и только потом делиться.)

Был составлен текст в газету бесплатных объявлений. Закуплены конверты. Ежедневно Юлия Николаевна покупала газету и посылала туда свою рекламу на вырезанном бланке.

Через месяц после того, как «защитница потребителей» заявила о себе, у нее появился первый клиент. Она добилась замены сломавшейся микроволновой печи и получила за труды 300 рублей.

Конечно, денег новая работа приносила не слишком много, но Юлия Николаевна была и этому рада. А пуще всего радовалась тому, что она снова при деле. Снова кому-то нужна. И клиентам, и дочери.

Та уже жаловалась, что ее норковая шуба тоже оказалась некачественной – разлезается по кускам… Дочь очень надеялась на то, что к весне мамми и норку сбагрит, а она, Таня, приобретет репутацию роскошной женщины, которая меняет меха каждый сезон.

* * *

Переписка у Юлии Николаевны была, особенно по нынешним телефонизированным временам, весьма обширной. Она писала (и регулярно получала обратную корреспонденцию): двоюродной сестре Натусе в Севастополь; школьной подруге Галке в Черновцы; институтской подружке Толстой Миле, которую судьба забросила в Магадан; и еще двум подругам – Вере в литовский город Игналина и Нине в нашенский Нижний Новгород. Кроме того, по своим делам «боев за справедливость» она имела эпистолярные сношения с аппаратом мэра, правительством Москвы, префектурами, а также разнообразными торговыми и промышленными предприятиями. Так что, помимо бесплатных газет «Экстра М» и «Центр Плюс» и бесчисленных рекламных листовок почта почти всякий день приносила ей то официальное, а то приватное письмо. Вот и нынче она достала из почтового ящика в мерзлом подъезде длинненький конверт. Конверт был с нездешней маркой и обратным адресом, напечатанным латинскими буквами. Сердце екнуло: «Неужели?..»

Уже полгода Юлия Николаевна занималась «генеалогическим проектом», как со смехом называла эту затею Таня. (Иной раз Таня намеренно путала и называла проект «гинекологическим».)

Раз в неделю Юлия Николаевна посылала в парижскую газету (аналог нашей «Из рук в руки») объяву, в которой она просила откликнуться своих родственников, – благо специально за бланки международных объявлений платить было не надо: все равно ради отечественных квитков газета покупалась каждое утро.

Юлия Николаевна хотела восстановить историю своего рода, уходившего корнями в легендарное дореволюционное время.

Ее прадед был – сохранились фотографии, а кое-что рассказывала Юлии Николаевне ее мама – князем и одновременно миллионером из Харькова. У господина Савичева было то ли семь, то ли даже восемь детей.

Про судьбу одного из них, Николая Савичева, мама знала – он, в конце концов, был ее дедом. Что сталось с самим князем-миллионщиком и остальными его детьми, ничего не было известно. То ли сгорели они дотла в пламени революции и Гражданской войны, то ли тихо перемололи их (как и деда Николая) в лагерную пыль в тридцатые; а может, пали они на фронтах Великой Отечественной… О судьбе их не осталось ничего: ни изустных преданий, ни писем, ни документов.

А вдруг, задумывалась Юлия, они эмигрировали? Вдруг живут где-нибудь во Франции или в Аргентине ее троюродные братья и сестры? Ее двоюродные тетушки?

– Ну, тут уж ты, мамми, загнула, – смеялась дочка. – Какие там родственники? Померли все, давно померли! А если не померли – по-русски читать разучились. Тоже, размечталась – тетушка из Парижу! Ищи иголку в стоге сена!.. Деньги только зря тратишь.

Мама сердито отвечала:

– Свои трачу!

Объявление посылалось за объявлением с завидным упорством, но… Ответа все не было и не было. Уверенность Юлии Николаевны в успехе дела становилась все более призрачной… И вот, наконец, иностранный конверт!

Она не разорвала его сразу же, немедленно, в подъезде (как поступила бы, к примеру, Таня). Нет, Юлия Николаевна поднялась на лифте в квартиру, взяла очки, ножичек для разрезания бумаг, погрузилась в кресло – и только после этого, аккуратно вскрыв письмо, принялась читать.

Послание было отпечатано на компьютере на очень белой, очень плотной бумаге. Написано оно было по-русски.

Содержание его было поразительно.

48-бис, рю-де-ла-Либерте,

Анган-ле-Бен, Франция

7 января 1999 года

Господа, позвольте продемонстрировать Вам свое самое глубокое почтение. С чувством большого волнения я прочитала объявление из России, напечатанное в парижской газете. Мое волнение усугубилось тем, что, вполне возможно, я являюсь искомым для Вас субъектом.

Меня зовут Вера Викторовна Фрайбург, урожденная Савичева. Я рождена в 1915 году в городе Харькове, Россия. Мой papa, le compte Виктор Ильич Савичев, возможно, является тем самым г-ном Савичевым, коего Вы разыскиваете.

Мой папа, князь Виктор Ильич Савичев, безвременно и печально погиб в 1918 году в советской России, и обстоятельства его смерти не являются мне известными.

Моя maman, la compte Савичева, смогла вывезти меня из России на пароходе, вместе с героическими офицерами Белой армии. Морем мы попали в Константинополь и в 1921 году перебрались с нею в Париж.

Мама моя скончалась в Париже в 1942 году, во время немецкой оккупации, от грудной жабы. Она похоронена на русском кладбище Сен-Женевьев-де-Буа.

Муж мой, барон Эрнст Фрайбург, оставил меня навеки – да упокоит Господь его бессмертную душу! – восемь лет тому назад. К несчастию, мы не имели детей. Нет у меня и иных родственников. Поэтому мне было бы весьма важно, приятно и утешительно больше узнать о моих возможных родственниках из России, где мне, волею жестокого ХХ века, так и не удалось более побывать.

Я благодарна Вам за Ваши поиски. Не соблаговолили бы Вы прислать мне подробный рассказ о Вашей семье, а также, по возможности, свидетельства Вашей связи с семьей Савичевых?

Не знаю, являетесь ли Вы верующими или атеистами, но полагаю, что имею право поздравить Вас с Рождеством Христовым и пожелать Вам света, здоровья и любви.

Буду с нетерпением ждать ответа.

Примите уверения в моем искреннем к Вам почтении:

Фрайбург-Савичева

* * *

Вечером того же январского дня письмо было продемонстрировано Тане.

– Ну ты, мамми, гигант! – с нескрываемым восхищением произнесла та, прочитав депешу. – Княгиня из Парижу! Бабуленька!.. Да я всю жизнь об этом мечтала!.. Вот не ожидала, что тебе хоть кто-то ответит. А тут – княгиня!

– Я всегда добиваюсь своего, – с важностью произнесла Юлия Николаевна.

– Да тут ведь не двадцать рублей с Выхинского рынка! – воскликнула Таня. – И даже не шубка! Тут ведь каким наследством пахнет! – И Таня еще раз зачитала то место из письма, где княжна Фрайбург-Савичева говорила о своем парижском одиночестве, об отсутствии детей и иных родственников.

– Да, я тоже это поняла, – с гордостью сказала Юлия Николаевна.

Немедленно был составлен ответ в Париж.

Письмо получилось столь длинным и объемистым, что на почте пришлось за него доплачивать (расходы взяла на себя Таня).

В нем Юлия Николаевна подробно описывала историю своего рода. Рассказывала о своем деде Николае. Он родился в 1905-м и был расстрелян в Ленинграде в 1937-м. Именно он являлся, по всей видимости, старшим братом французской княжны.

Юлия рассказывала также о его дочери – матери своей Анне Николаевне, которая, по всему судя, доводилась парижской княжне племянницей. Наконец, она сообщала хронику своей жизни, а затем в самых умилительных тонах повествовала о дочери своей Танечке.

Письмо было отредактировано Таней, и из него решительно были вычеркнуты те моменты, которые говорили о малом достатке и безработице самой Юлии Николаевны. («Они там на Западе несчастненьких не любят», – безапелляционно заявила по этому поводу дочь.)

К посланию, отправленному в Париж, прилагались: фотографии самой Юлии Николаевны в возрасте 17, 33 и 42 лет; два фото Танечки, одно из них – на фоне ее новенькой машины «Пежо-106» («Пусть княжна не думает, что мы тут лаптем щи хлебаем!»), а также ксерокопии фотографий деда Николая, предполагаемого брата княжны. Приложена была и копия одного-единственного имевшегося общего, семейного фото. Оно было изготовлено в харьковской фотографии «Русская Светопись» (фотограф М. Лещинский, в собственном доме на Сергиевской площади, около Лопанского моста) и датировано 1916 годом.

На фотографии был запечатлен прадед Виктор Ильич Савичев (в исключительной манишке с бриллиантовой заколкой в галстуке и дорогом – это было видно даже сквозь годы – костюме). Он помещался в центре многочисленного семейства. Его окружали жена и семеро детей разного возраста. Несколько на отшибе стоял старший сын, подросток Николай (дед мамми), в гимназической форме и с тщательно прилизанными волосами. А вот на коленях у князя Виктора Ильича Савичева сидела годовалая девочка в чепчике. Именно она, по всей видимости, превратилась со временем в княжну Савичеву-Фрайбург, живущую ныне в пригороде Парижа Анган-ле-Бен.

Спустя три недели от княжны пришел ответ. Отправлен он был DHL’ом, посему добрался от пригорода Парижа до спального московского района за полтора дня. Ответ представлял собой довольно объемистую посылку, в которой, помимо письма, имелись следующие предметы. Во-первых, был там зачем-то пакетик мюсли (точно такие продавались в супермаркете рядом с Таниным домом); во-вторых, ксерокопия фотографии князя Савичева – на ней он был запечатлен в гордом и надменном одиночестве. В-третьих, коробка духов «Шанель № 5», предназначавшаяся в подарок Юлии Николаевне; и в-четвертых, золотой кулон с двумя вензелями В и С – семейная реликвия, принадлежавшая некогда князю Савичеву. Кулон предназначался, как единственная память о князе, «наследнице (а именно так писала княжна) Татьяне».

Кроме того, в письме содержалось подробнейшее жизнеописание самой Савичевой-Фрайбург. Письмо уже было не отстраненным, а горячим, искренним, порой даже сбивчивым.

Чувствовалось, что княжна Фрайбург-Савичева отбросила свою настороженность, сквозившую сквозь строки первого «разведывательного» послания. Она, похоже, искренне желала поделиться своей – уже, пожалуй, ставшей никому не нужной – жизнью со вновь обретенными русскими родственниками. Даже язык ее письма стал словно бы более русским.

После того как мама, княгиня Савичева («ваша, Юлия Николаевна, прабабушка», как писала престарелая княжна), перебралась вместе с нею, пятилетней девочкой, в 1921 году в Париж, для нее, равно как и для маленькой Веры, начались тяжелые времена. Сбережений не было. Помещались они в самых захудалых меблирашках на улице Тюрбиго. Княгиня, мать Веры, пошла работать шофером в парижском такси – благо еще в благополучном Харькове она лихо управлялась с «Пежо», который специально для нее купил тогда князь Савичев.

Когда Вера подросла, она пошла было, как сообщала своим русским адресатам, «работать официанткой в русскую столовую в одном из темных переулков неподалеку от улицы Пасси». Однако довольно скоро жизнь ее круто переменилась.

Она была замечена великой Коко Шанель и стала первой русской княжной, занявшей место на подиуме. В модельном деле Вера Савичева пребывала (как можно было понять из письма княжны) не на последних ролях.

В 1937 году к ней посватался барон Эрнст Фрайбург, и княжна Вера ответила на его предложение. У барона имелось достаточное состояние. Вплоть до начала войны семья ни в чем не нуждалась и прожила самый счастливый период своей жизни.

Когда нацистские войска заняли Париж, княжна Вера Савичева в отличие от своей великой патронессы не встала на путь коллаборационизма, а, напротив, вместе с мужем бароном Фрайбургом играла активную роль в Сопротивлении.

В 1942 году умерла мама, княгиня Савичева. Не последнюю роль в ее роковом сердечном заболевании сыграли безотрадные вести с фронтов в России. Княжна Вера и барон продолжали помогать Сопротивлению. Оба счастливо избегли ловушек гестапо и радостно встречали летом 1944 года в Париже американские войска и отряды генерала де Голля.

После победы над фашизмом княжна Вера продолжила свою работу манекенщицы, но уже не у Шанель, а у начинающего тогда самостоятельную карьеру Кристиана Диора. Она была у него моделью на самом первом показе в 1947 году, когда маэстро впервые продемонстрировал миру «новый взгляд», и продолжала оставаться на подиуме вплоть до 1953-го. После этого она занялась в «Доме Диора» кастингом.

Барон Фрайбург после войны вернулся к своему делу – биржевым спекуляциям.

«После смерти Диора и прихода в «Дом Диора» Ива Сен-Лорана, – писала далее княжна Савичева-Фрайбург, – я оставила службу. Моих и мужа скромных накоплений хватило для того, чтобы жить ежели не в достатке, то безбедно в своем доме в пригороде Парижа Анган-ле-Бен. Мы много путешествовали, изъездили весь свет, побывали даже в Канаде, Бразилии и Новой Зеландии – вот только в России не удалось. Мой муж уверял меня – даже после того, как умер Сталин, – что, едва мы сойдем в Москве с трапа самолета, сразу же будем схвачены и отправлены на воркутинские рудники… Теперь Эрнст умер. Я слаба, редко даже выхожу из дому, поэтому мечту о моей далекой Родине, которую я знаю лишь по двум-трем темным детским воспоминаниям и иллюстрированным парижским журналам, придется оставить навеки».

Мамми вздыхала над письмом и даже всплакнула, когда читала о жизни этой необыкновенной женщины, которой Господь Бог за все ее испытания и лишения, за смерть ее близких дал – в отличие от миллионов ее соотечественниц и ровесников, живущих в России, – все же утешение: в виде безбедной старости, сытой жизни и экзотических путешествий.

Таня, раскрыв посылочку из Парижа, прыгала на месте, радовалась золотому кулону, а главное, возможной перспективе получить в виде наследства особнячок в тихом пригороде французской столицы. О, это было бы колоссально – свой домик под Парижем! А может, к нему приложится еще и кругленькая сумма во франках?

Немедленно был снаряжен ответ княжне. Его также отправили экспресс-почтой. (За пересылку опять – но теперь уже совершенно безропотно – заплатила Татьяна.) В посылочку был вложен кирпич бородинского хлеба, баночка стерляжьей икры, изящная гжельская композиция и миниатюрная копия храма Покрова-на-Нерли, изготовленная из чистого серебра. Кроме того, там было несколько фотографий Татьяны, а также впервые написанное ею собственноручно письмо, где она благодарила за фамильный кулон.

Письмо было сдержанное, достойное, но в то же время как бы полное потаенной любви к престарелой родственнице.

Посылочку в Париж отправили в конце февраля, и после этого от «бабуленьки» (как окрестила княжну Татьяна) довольно долго не было ни слуху ни духу. («Как бы она там коньки не откинула без завещания», – озабоченно вздыхала порой Татьяна. Ее нарочитый цинизм вызывал бурное и искреннее негодование мамми.)

И вот наконец от княжны поступила новая депеша – депеша удивительная, невероятная. Ради нее Таня вынуждена была с утра пораньше вскакивать в «пежик» и срочно мчаться к мамми.

48-бис, рю-де-ла-Либерте, Анган-ле-Бен,

Париж, Французская Республика

Милые мои Юлия Николаевна и Танечка!

Прошу у вас извинения за то, что столь долго не отвечала на ваше письмо – тому были веские причины, о которых я расскажу позднее. Я душевно благодарна вам за те подарки, коими вы меня одарили. Право, мне неловко принимать их – особенно учитывая нелегкую ситуацию на моей несчастной и любимой Родине. Ваши дары еще раз доказали мне всю щедрость настоящей русской души – и всю вашу личную открытость и доверие ко мне. Спасибо, спасибо вам огромное за них, а также за те фотографии, что вы переслали мне, – я все время рассматриваю ваши лица и нахожу между мною и вами немало общего – разумеется, когда я была много, много моложе. Я очень благодарна вам также за ваши милые, теплые, изумительные письма. Бог в награду на склоне лет послал мне последний подарок – знакомство и дружбу с вами. Она, как солнце, озарила последние мои дни.

По поводу «последних дней» – это, увы, не метафора… Дни мои в самом деле сочтены. Об этом ясно и недвусмысленно дали мне понять врачи нашего, французского «ракового корпуса», где я провела последние полтора месяца. Сама же я чувствую, что до осени вряд ли доживу. Что ж, быть может, это к лучшему – прощаться с жизнью летом, когда сверкает листва и все вокруг напоено ароматами жизни и любви!

Мне очень жаль, что наше знакомство обрывается таким быстрым и нелепым образом. Видимо, Господу не было угодно не только то, чтобы я посетила свою далекую родину, но и то, чтобы я хоть когда-нибудь встретила своих родственников из России. Увы, увы…

Но – прочь меланхолию! Перейду к делу. Разумеется, все свое состояние я завещаю вам. Однако – и это, возможно, покажется вам самым грустным, хотя мне не хотелось бы, чтобы вас печалило только это, – состояние мое, что неопровержимо показал отчет адвокатов, который я получила на днях, расстроено до последней возможной степени. На счету в банке не более десяти тысяч франков; дом заложен. После кончины барона я, отученная им от этого, вовсе не умела вести свои дела. Оказывается, моя жизнь в последние годы совершенно расстроила мое состояние. Я не умела отказывать себе в маленьких радостях: игре в казино, поездках (пока была в силах) на Лазурный Берег, нарядах от моих любимых модельеров. В этом я виновата перед вами и перед Господом.

Но есть еще шанс как-то помочь вам в ваших, я думаю, стесненных материальных обстоятельствах (простите меня за этот неприличный, возможно, домысел) и отблагодарить вас обеих за то бескорыстное добро, с которым вы отнеслись ко мне, далекой престарелой родственнице.

Дело в том, что – я знаю это наверняка – мать моя во время бегства из советской России, в суматохе последних дней, когда прорыв большевистских полчищ смешал все наши планы и надо было спасаться как можно быстрее, оставила на окраине приморского города Южнороссийска настоящий клад. Чемодан с сокровищами был спрятан в столь укромном и неудобном месте, что она, тем более имея на руках меня, четырехлетнюю, не сумела достать его перед отплытием из Южнороссийска последнего парохода Добровольческой армии. Клад так и остался на территории России, куда мы, по известным причинам, не имели доступа. Конечно, за восемьдесят без малого лет, а также после двух войн, прокатившихся на этой территории, и «советского социалистического строительства» осталось немного шансов, что сокровища так и не были кем-то по воле случая найдены. Однако место, где помещался чемодан, столь укромно, что эти шансы – есть.

Мама моя, перед своею кончиной в 1942 году, доверила мне тайну клада, вместе с подробной картой его местонахождения.

В чемодане были наши фамильные драгоценности (в том числе бриллиантовые подвески и яйцо работы Фаберже), золотые монеты, но главное – отцовская коллекция молодых (в то время) художников. Художники эти, шумно отвергавшиеся чуть ли не всеми, за исключением, пожалуй, одного моего отца, князя Савичева (известного своими эксцентрическими вкусами), со временем стали всемирно известными, а полотна их, особенно сейчас, – чрезвычайно дорогими. Помню, мама называла мне в числе тех произведений, что таятся в сокровенном чемодане, работы таких авторов, как Кандинский, Ларионов, Шагал, Малевич… Думаю, что имена эти вам хорошо известны и вы согласитесь с тем, что стоимость этих полотен нынче весьма и весьма высока.

Я была бы рада и счастлива, милые Юлия Николаевна и Танечка, когда бы вы нашли этот клад. Далее поступайте с ним на свое собственное усмотрение. Мне, как вы понимаете, ничего уже не нужно. Если богатства нашей фамилии сохранились и они помогут обеспечить вам богатую жизнь – ничего лучшего я и желать бы не могла.

При сем прилагаю копию той карты, которую завещала мне моя мама. (Ее оригинал хранится в моем сейфе в банке.) Карта, как вы можете убедиться, весьма тщательна и подробна. Место расположения клада, я повторюсь, столь укромно, что это дает надежду полагать: за прошедшие десятилетия чемодан с золотом и картинами никто не нашел. Как бы я хотела, чтобы это так и было! Чтобы сокровища достались вам, мои дорогие далекие родственники! Я была бы так счастлива обеспечить вам достойную жизнь.

К письму прилагались три тщательно нарисованные от руки карты – одна более подробная, другая менее, третья – совершенно отчетливая. Был проставлен примерный масштаб, а в искомом месте (совсем как в романах про пиратов) стоял аккуратный крестик.

* * *

Юлия Николаевна не спала всю ночь.

И к двум часам, когда Таня, наконец, объявилась, ей было торжественно прочитано письмо.

– Вот это класс! – восторженно закричала Таня. – Клад, клад! Свой собственный клад! Когда там ближайший самолет в Южнороссийск?

– Ты с ума сошла! Да у твоей бабуленьки просто крыша поехала!..

– Она же сейчас поехала, а клад сто лет назад зарыли!

– Да даже если были сокровища, их давным-давно бы вырыли! Восемьдесят лет прошло!

– А если не вырыли? Ты будешь тут картошку на сале жарить – а у тебя там миллионы будут гнить?!

– Какие миллионы?! Бред все это! Старческий маразм!.. Ну, а, допустим – я говорю «допустим», хотя шансов на это нет, – отроешь ты эти картины? И что? Сдавать государству? Да оно обманет тебя почище любой бабуленьки!

– Государству? Ха! Ну уж нет!.. Много тебе это государство хорошего сделало?.. Клад – наш! Сама его продам, на аукционе «Сотбис». Или «Кристи».

– Так ведь посадят!

– Не волнуйся. Сажают – дурачков. Меня – не посадят.

Так они препирались на повышенных тонах минут сорок, а потом разъехались – крайне недовольные друг другом. И остались каждая при своем мнении.

* * *

Таня часто перечила матери. Впрочем, «часто» – слишком слабо сказано. Татьяна выполняла советы Юлии Николаевны «с точностью до наоборот» в девяти случаях из десяти. А еще вернее – в 99 случаях из ста.

Оттого, во-первых, что она считала мамин подход к жизни слишком простым, излишне прямолинейным. Мамми, по мнению Тани, не учитывала всего разнообразия красок жизни, где, как известно, есть не только «белое или черное», но царят полутона и господствуют оттенки. Отношение Юлии Николаевны к жизненным проблемам, считала Таня, годилось для советского месткома. Оно было подходяще для силовых действий, когда надо было настоять, обломать, призвать, наградить или возвысить. Повелевать мамми была известная мастерица. Но для нынешней извилистой жизни «месткомовский» рубленый стиль отнюдь не годился. В том, что таланты Юлии Николаевны так и не были в полной мере востребованы нагрянувшим капитализмом, Таня видела лучшее доказательство того, что мать «устарела». (Ей она, конечно, ничего по этому поводу не говорила.)

Таня по обыкновению поступала наперекор матери еще и потому, что в ней был до сих пор силен дух детского противоречия. Сколько себя помнила, она всегда и во всем перечила матери. Когда была маленькой, ей приходилось – с криками, слезами, скандалами – повиноваться. Но как только у Тани – по мере взросления – появлялась возможность не подчиниться матери, она всякий раз поступала ей наперекор.

Поэтому она, выйдя из квартиры матери, первым делом, конечно же, отправилась к Валере.

Она не стала звонить ему. Просто, попрощавшись с Юлией Николаевной и прихватив с собой письмо и карты княжны, уселась в свой красный «пежик» и поехала в сторону Кольцевой.

Валера жил в районе ВДНХ, и Таня правильно рассчитала, что от Рязанского проспекта к нему теперь, после окончания реконструкции МКАД, легче всего добраться через «Большое кольцо имени Лужкова». Путь хоть и кружный, да по московским пробкам самый быстрый. К тому же Таня любила эту дорогу. Она, несмотря на молодость, побывала уже в Чехии, Германии, Италии. Довелось ей помотаться на арендованных машинах по тамошним дорогам. Там автострады были ничем не лучше, чем нашенская Кольцевая.

Несясь по МКАД на своем «Пежо», она чувствовала себя белым человеком. Точнее – гражданкой мира. Цивилизованного мира, в который не спеша, словно броненосец, вползает Россия. И она неосознанно радовалась этому и гордилась своей страной.

Правда, это чувство быстро пропадало, когда она съезжала с Кольца и влетала в ухаб.

Через пять минут после прощания с матерью Татьяна подъезжала к Кольцевой. Пристегнула перед постом ГАИ ремень, сделала ручкой гаишнику и вырулила на Кольцо. Быстро набрала скорость. Ездила она стремительно, но аккуратно – совсем не по-женски: практически никогда не создавала аварийных ситуаций и не терялась. Таня разогналась, быстро переключая передачи и перестраиваясь влево. Уже метров через пятьсот она перешла на пятую передачу и заняла место в крайнем ряду. «Пежик», довольно урча, стремительно разогнался до 130 километров. Теперь она будет сбрасывать скорость только перед гаишными телекамерами, постами ГАИ или каким-нибудь чайником на раздолбанной «четверке», который возомнит, что ему тоже позволено ездить в «иномарочном» левом ряду. Минут за сорок она доедет до Валеры.

Валера приходился ей отчимом.

Своего отца Таня не знала. Она не видела его фотографий. Она не знала, как родители познакомились. Не знала, отчего они – еще до ее рождения – расстались. Она не ведала, кем он был. И даже – как его звали. Мать до сих пор с твердокаменным упорством избегала любых разговоров на эту тему. «Я вычеркнула его из своей жизни!» – однажды она в своем обычном патетическом стиле так ответила на очередные приставания Тани. И это было похоже на правду.

Валера был вторым мужем Юлии Николаевны. Поженились они, когда Танечке было годика четыре, так что она вполне могла и называть, и считать его папой. Но с самых малых лет Таня отчего-то знала, что Валера – вроде папы, да не папа. И называла Юлию Николаевну мамой, а его – Валерой. Ни мать, ни отчим не возражали.

Они развелись уже лет десять назад, но Танина детская привязанность к этому толстому спокойному человеку осталась у нее на всю жизнь. Она называла его по-прежнему, как в детстве, Валерой, а еще – в глаза и за глаза – «толстячком», «пузаном», «пантагрюэлем», «ниро вульфом» и даже «жиртрестом». И – удивительное дело! – этот серьезный, строгий и умный человек позволял падчерице любые выходки. Он прямо-таки млел, когда она приезжала к нему, привозила пирожные, целовала в жирную щеку, обильно пахнущую одеколоном, расспрашивала его о жизни или просила совета. Едва ли не каждый месяц Валера подкидывал ей деньжат, как он сам называл этот процесс. В своей сумочке Таня находила вдруг после визитов к нему конверты то со ста, то с двумястами долларами. Как он проделывал этот фокус, она до сих пор не понимала. Проследить за Валерой было так же трудно, как за Амаяком Акопяном. Когда же Таня начала хорошо зарабатывать и попробовала однажды проиграть этот фокус «наоборот», случайно позабыв на книжной полке Валеры конверт со ста баксами, он устроил ей грандиозную выволочку и деньги чуть не силой всучил назад.

Валера давно уж был на пенсии. Во-первых, был он старше Юлии Николаевны на пятнадцать лет, а во-вторых – и об этом Таня узнала совсем недавно, – работал он (или в данном случае правильней сказать «служил»?) в КГБ. Дослужился до полковника. На пенсии пребывал девятый год.

Чем занимался Валера во время службы в столь могучей и даже зловещей организации – он никогда не рассказывал. В сознании Тани как-то не сочеталось круглое доброе лицо Валеры – и спецслужба. Но по каким-то обрывкам фраз (скопленных едва ли не за десятилетие ее поездок к нему) Татьяна сделала вывод, что отчим в последнее время не имел отношения к оперативной работе, а был экспертом, аналитиком или чем-то вроде того.

Пенсионная жизнь Валеру, казалось, вовсе не тяготила. За эти годы он еще больше обрюзг. Хотя вот уже лет десять отчим приговаривал, что весит, как Поддубный, шесть пудов, Таня подозревала, что сейчас в нем пудов семь, а то и семь с половиной. Жил он в однокомнатной квартирке в старом доме неподалеку от «Рабочего с колхозницей». Маленькая комнатка, крохотная кухня. Вот все, чем наградила самая могущественная спецслужба мира полковника Ходасевича. Машины, равно как и дачи, Валера не снискал. Зато были горы книг, огромный телевизор и суперсовременный HI-FI видеомагнитофон.

Таня так уверенно поехала к нему, предварительно даже не позвонив, потому что знала: толстяк все равно окажется дома. Выползал тот на улицу всего раз в неделю, обычно по четвергам: закупал на оптовом рынке продукты и сигареты, заходил в аптеку и прачечную. Заглядывал в книжный магазин и видеоларек. Сегодня была пятница, поэтому Валера, как и все остальные дни недели, почти наверняка сидел дома.

Чем он занимался? Готовил пищу (его щи из кислой капусты, тефтели, борщ или бигос – капуста с сосисками – были куда вкуснее, чем у матери). В остальное время отставной полковник Ходасевич читал, смотрел телевизор и видео. Его единственная комната ломилась от книг и видеокассет. Полки все были заняты. Книги толпились на полу. Закрытый шкаф был весь забит видеокассетами. Их насчитывалось, наверное, тысячи две. Количество книг учету не поддавалось. Порой Валера отказывал в просьбе Тани дать ей ту или иную кассету или же книгу, но не оттого, что их не было в коллекции или он жмотничал, а потому, что их просто невозможно было найти. Вкус у Валеры был своеобразный. Смотреть он предпочитал боевики с Синтией Ротрок, Дольфом Лундгреном или Стивеном Сигалом. Не отказывался, впрочем, и от Джеймса Бонда, и от редких умных американских или английских детективов (вроде «Окончательного анализа»). Читал он тоже (при том, что прекрасно разбирался во всей мировой литературе от Плутарха до Бродского) в основном детективы.

Пару раз Таня заставала его у экрана видео с тетрадкой в руке. Она подозревала, что он совмещает хобби с работой и составляет для своего ведомства что-то вроде обзоров шпионских уловок и бандитских киноприемчиков, которые придумывали неутомимые сценаристы. (Известно, что самые эффектные – и порой эффективные! – методы ограблений или шпионажа изобретают именно мастера детективов.) Но на прямые вопросы по поводу записей в таинственную тетрадь толстяк только отшучивался.

Погруженная в свои мысли, аккуратно ведя машину и так ни разу не переключившись с пятой передачи на низшую, Таня за пятнадцать минут долетела от Рязанки до Ярославского шоссе. Прокрутившись по грандиозной многоуровневой развязке, она выехала на Ярославку и порулила в сторону Центра. Здесь машин было больше. Приходилось долго стоять перед светофорами. Выхлопные газы фур, везущих в столицу черешню, клубнику и раннюю картошку, проникали сквозь открытые окна машины. Таня держалась справа, проныривая на своем юрком «пежике» в те щели, что оставляли грузовики у тротуара. Вырывалась вперед у светофоров. На старте она обгоняла даже «СААБы» и «Мерседесы» – не говоря уже об изделиях отечественного автопрома.

Очень быстро она доехала по Ярославке до места своего назначения. Свернула направо на тихую улицу и через пару минут остановила «Пежо» в тихом дворе Валериного дома.

Подудела условным сигналом: «Па-па! Па-па-па!» В окне на первом этаже немедленно появилось одутловатое лицо Валеры. Он радостно замахал ей сквозь стекло.

Когда она поднялась по нескольким ступенькам, он уже встречал ее в распахнутых дверях – в гигантской футболке размера XXXL, которую Таня привезла ему из Праги, в сатиновых спортивных штанах и разношенных тапочках на толстых ступнях.

– Привет, Валерка! – закричала она, целуя его в тщательно выбритую и ароматную щеку.

– Здравствуй, Танюшечка! – радостно облапил он ее. – Похорошела, моя девочка! Стрижечку новую сделала, что ли?

Тане было приятно, что он заметил. Мать по поводу новой прически ничего не сказала.

– И кофтюля новенькая, – продолжал Валера. – Очень идет тебе.

Таня, как всегда в присутствии Валеры, почувствовала себя спокойно и свободно.

– Проходи, Танюха! Очень ты вовремя! Я как раз только щи сварил из кислой капустки. Каша гречневая есть с печеночкой. Салатик из морковки. Компотик яблочный… Потом кофе будем пить с коврижкой.

– Чревоугодничаешь? – улыбнулась она. – Тогда на вот тебе для полного счастья. – Таня протянула отчиму пакет с двумя брикетами пломбира.

– О, мое любимое! – воскликнул Валера. – Все-то ты про меня знаешь!

– Я – про тебя?.. Да я про тебя, кроме того, что ты любишь есть и детективы смотреть, ничего больше знать не знаю. У тебя женщина хоть есть?

– Есть девушка. Красивая, обаятельная, умная, молодая. С новой стрижечкой, в прекрасной новой кофточке. Ездит на красной французской машинке.

– А ну тебя!

Они прошли в комнату. Она тонула в сизом дыму. Три пепельницы были полны окурков.

– Ну накурил! – воскликнула Таня, отворяя окно в солнечный майский день.

– Ничего: лучше помереть от дыма, чем от озноба, – привычно отшутился Валера.

– Да еще ядовитые эти свои «Родопи» куришь. Хочешь, я тебе «Мальборо» куплю?

– Нет, дорогая, кашляю я от них… Ну, садись, а я пойду на кухню, щи греть. Можешь пока детективчики полистать – вчера купил. Вот тут Маринина. Есть Полякова какая-то. Есть сразу две Анны Малышевых, причем разные.

Таня скривилась:

– Как ты можешь читать эту лабуду!

– Приходится… А вот это получше – Том Клэнси, Сидни Шелдон, Джон Гришэм…

– Лучше Ниро Вульфа никого нет… Правда, толстячок? Как там твои орхидеи?

– Никак не приживутся. Садовника Фрица не хватает, – отшутился Валера и ушлепал на кухню.

Таня была воспитанной девушкой, и поэтому за едой они говорили только о книгах, новых фильмах и немного о политике. Только за чаем она глубоко выдохнула и сказала:

– Вообще-то, Валер, я к тебе по делу.

Отчим отреагировал спокойно:

– Знаю. Твоя мама приезжала сегодня утром («Мне, конечно, ничего не сказала», – отметила Таня). И умоляла, чтобы я тебя от этого дела отговорил.

«Ах, вот они как! – сердито подумала она. – Уже спелись!» Чуть ли не впервые в жизни она обиделась на отчима:

– Ну что ж, валяй, отговаривай!

Валера не отреагировал на непривычно резкий тон. Он спокойно попросил:

– Дойди, Танюшечка, до книжного шкафа… Верхний ящик открой…

В верхнем ящике лежала огромная, широкая и толстенная книга в дерматиновом переплете.

– Давай сюда.

Валера открыл книгу в том месте, где она была заложена закладкой. Книга оказалась атласом. Причем не обычным, рисованным, а состоящим из фотографических изображений Земли.

Фото были сделаны с высоты птичьего, а точнее сказать, спутникового полета. На странице, которую открыл Валера, было видно море и берег (карта была изготовлена столь тщательно, что различимы были даже мостики, выдающиеся в море на пляжах). Была видна бухта. На рейде стояли корабли. Вокруг бухты полукольцом раскинулся город. Проступали отдельные дома, волноломы, маяки. Надпись гласила: «Южнороссийск».

Валера перелистнул страницу. Теперь в атласе изображалась только окраина города Южнороссийска и горы, покрытые лесами. Горы перерезались дорогами. На одной из гор располагалось кладбище. Был виден мыс, кусок моря и длинная коса, выдающаяся глубоко в воду.

Даже беглого взгляда оказалось достаточно, чтобы понять: две карты – одна, присланная княжной, и другая, в Валерином атласе, практически совпадают. Только на одной из них, нарисованной от руки, где-то на склоне горы стоит жирный крест.

Москва, декабрь 1972 года.

За 27 лет до описываемых событий

В тот день Антон сдал последний зачет и решил поехать на Таганку. Изрядно надоело керосинить – по поводу или без повода – в общаге или идти в ресторан. Театр в одиночестве будет в самый раз.

Около шести он вышел из метро «Таганская-кольцевая». Сразу у выхода у него спросили лишний билетик. Антон грустно покачал головой. Скоро он присоединится к этой толпе страждущих.

Уже стемнело. Театр, лучший в Москве, Мекка всей либеральной интеллигенции, выглядел скромно, словно киношка в провинциальном городе. Вдоль окон касс висели, будто прокламации, прямоугольные афиши. Стояла оттепель. Площадка перед театром была темна, ее освещали лишь пара редких фонарей да свет, падающий из окон касс. По Большой Коммунистической, уходящей мимо театра вниз, к высотке на Котельнической, проезжали редкие машины. Из-под колес выстреливало снежной жижей.

Антон посмотрел афишу. (Где-нибудь в другом месте о репертуаре театра узнать было невозможно.) Сегодня давали «Антимиры». Кайф! «Антимиры» он еще не видел. Стихи Вознесенского, а занята вся труппа, в том числе Филатов, Золотухин, Славина, Демидова и, конечно, Высоцкий.

Антон не разделял всеобщего восторга толпы перед Высоцким-бардом. Все эти плебейские тексты – «А потом как могла – родила…» – его коробили. Но Высоцкого-актера Антон обожал. Недавно ему посчастливилось вот так же, наудачу, приехать к премьерному «Гамлету», о котором говорила вся Москва. Удалось успешно «аскануть» лишний билетик и попасть в крохотный зал.

И спектакль, и Высоцкий его потрясли. Гамлет в джинсах, грубом свитере, с гитарой… А какая мощь исходила от него, какая сила, какой магнетизм!.. Антон вместе с залом хлопал тогда минут десять, отбил себе все ладоши.

На узкой площадке перед театром уже крутились несколько «стрелков». Трудно поверить, но тогда – при том, что ни одно место в театре ни на один спектакль не оставалось свободным – рядом с Таганкой не было перекупщиков-спекулянтов. Перед спектаклем в кассах выбрасывали жалкие остатки брони, на улице продавали редкие «лишние билетики», и ни разу Антон не видел – а на Таганке посмотрел он практически все спектакли, – чтобы за «лишние» брали хоть рубль сверху.

«Хороший бизнес, – мимоходом подумал Антон, – скупать билеты, потом продавать их втридорога. Да очень уж опасный. Все время на виду. Любой дружинник может из-за одного наваренного рубля повязать, и… Посадить-то, может, и не посадят, а вот из института и из комсомола турнут точно». Антон отогнал эти мысли.

Было уже четверть седьмого, и он занял свою излюбленную позицию чуть левее от входа. Странно, но при том ажиотаже, что царил вокруг Таганки, еще не было случая, чтобы он не стрельнул лишний билет. Он разбирался в людях, умел мгновенно оценить, что за зритель идет от метро ему навстречу. Понапрасну народ не дергал, «бил уверенно, наверняка», когда видел, нюхом каким-то чувствовал: вот идет человек, у которого билет может быть. Подскакивал к нему первым, спрашивал, быстро, без сдачи, расплачивался. Когда налетала толпа конкурентов, заветный зеленоватый прямоугольник уже лежал у Антона во внутреннем кармане.

Выглядел он к тому же весьма презентабельно. Да такому парню продать билетик – самому себе удовольствие доставить. Высокий, голубоглазый, с бархатным голосом. Болгарская дубленка, под ней, хоть «лейбла» и не видно, угадываются явно фирменные джинсы.

Особенно часто он стрелял билетик у грустных – кавалер не пришел! – молодых особ. Зачастую тут же, в театре, и завязывалось перспективное знакомство.

Начинать стрелять было еще рановато, от метро шли такие же «аскачи» да редкие зрители, и Антон исподволь оглядел конкурентов. Рядом с ним стояли две девушки. Одну, толстуху, Антон отмел в качестве возможного кадра сразу же, а вторая, маленькая, крепенькая, была очень симпатична. Голубые глазки, ямочки на щеках. В ней чувствовались ум и воля. Антон посмотрел на нее долгим взглядом. Она ответила на его взгляд, смутилась, отвернулась. Он почувствовал, что тоже понравился ей. Электрическая искра, столь любимая в старых романах, казалось, проскочила между ними. Предчувствие любви, частое в юные годы, шевельнулось у него в груди. Словно сердце, прежде чем снова забиться ровно, несколько раз дало перебои.

Толстуха между тем – почувствовала она, что ли, возникшую мимолетную их тягу друг к другу и взревновала подругу? – утащила «его» девушку внутрь театра, в кассы.

Зритель пошел гуще. То там, то здесь вспыхивали лишние билетики, вокруг счастливцев мгновенно образовывалась толпа, потом все расходились – один везунчик с билетом в кулаке, остальные разочарованные. Билетики возникали так далеко, что Антон даже не трудился подбегать. Не везет ему сегодня. Сменить, что ли, диспозицию? Но он не стал этого делать – не столько верный своей привычке быть до конца именно там, где с самого начала подсказала ему интуиция, сколько из-за девушки. Он знал, что она вернется – вернется именно сюда, где они впервые увиделись.

Напряжение в толпе «стрелков» между тем нарастало. До начала спектакля оставалось всего лишь четверть часа… Вот, вот она!.. Он заприметил «носительницу билета», еще когда она вышла из метро. Женщина лет тридцати. Одна. Одета красиво. Грустная. Ясно – неведомый он не смог пойти. И хотя она отрицательно покачала головой на вопрос «стрелков», стоящих у выхода из метро, Антон не сомневался – лишний у нее есть. Он через дорогу бросился ей наперерез. Но еще раньше подскочил к ней долговязый очкастый парень, похожий на юного князя Мышкина. Она посмотрела на «князя», кивнула и полезла в сумочку. Антон подошел, увидел, как тот расплачивается, и не унизился до вопроса, нет ли у нее еще билетика. Ясно было, что нет. Он вернулся на свое место.

Из касс вернулись, разочарованные, толстуха с «его» девушкой. Девушка снова одарила Антона долгим взглядом.

Тут у театра притормозила редкая машина – новейшие «Жигули» ярко-красного цвета. Остановилась она как раз рядом с девушками. Пассажирская дверь машины широко распахнулась, и из нее вылез Высоцкий. Был он хмур. Дубленка распахнута. «Почти такая же, как у меня, только, наверно, все же не болгарская, а итальянская – Марина Влади, верно, привезла», – мимоходом удовлетворенно подумал Антон. Не закрывая дверь авто, актер недовольно бросил в темноту машины кому-то: «Ну, будешь ты мне еще рассказывать!», с силой захлопнул дверцу и ступил на тротуар. К нему подскочил «князь Мышкин» и, даже не понимая, кто перед ним находится, закричал: «Нет ли лишнего билетика?» «Куда тебе-то еще один», – неприязненно подумал о «Мышкине» Антон.

Высоцкий, грустно улыбаясь, покачал головой. Лицо его при виде толпившихся поклонников театра и аншлага тем не менее перестало хмуриться. Тут к поэту подскочили толстуха с подругой. «Владимир Семенович, контрамарочку, умоляю!» – запищала толстуха. Высоцкий остановился, внимательно и чувственно посмотрел на голубоглазую, и Антон, безо всяких на то оснований – он имени ее даже не знал! – ощутил мгновенный укол ревности. Лицо актера между тем разгладилось, он улыбнулся, достал из кармана дубленки заветную белую бумажку. Игнорируя толстуху, быстро отдал контрамарку «девушке Антона» и стремительным шагом, как нож сквозь толпу «стрелков», прошел к главному входу в театр. «Высоцкий, Высоцкий», – прошелестело в толпе.

«Ура!» – завопила толстуха на всю площадь. «Девушка Антона» скромно улыбнулась. Бросила взгляд на Антона – взгляд, в котором одновременно читались радость удачи, извинение за то, что ей, а не ему повезло, и сожаление, что они расстаются. Расстаются, похоже, навсегда. Толстуха уже тащила ее в театр. «Это Высоцкий, я видела, сам Высоцкий!» – возбужденно тараторила она. Девушки исчезли за дверями театра.

Положение Антона становилось отчаянным. Было уже без трех минут семь. Мало того что он не попадал на спектакль – «Антимиры» можно и потом посмотреть, не последний раз играют, – а вот девушку Антон мог видеть последний раз. Или ждать окончания? Нет, на такой подвиг верности Антон был не способен. И тут он сделал то, чего бы не сделал, когда б не голубоглазая, никогда в жизни. Он вскинул руку кверху и закричал на всю площадь: «Червонец сверху за лишний билет!» От него испуганно отшатнулись. Двое-трое «искусствоведов в штатском», в своих тяжелых черных пальто, стоявшие среди театралов, проницательно посмотрели на Антона. Вокруг него в толпе мгновенно образовалась пустота.

Спустя минуту тем не менее к нему подошел хмыреныш, одетый чуть ли не в телогрейку, и прошептал: «У меня есть билет. Давайте отойдем». «Есть, есть, оказывается, и здесь, в очаге света и интеллектуальной оппозиции, «спекули», – подумал Антон. – Деньги все-таки много значат даже и при социализме. Это хорошо». Они с хмырьком отошли, как бы не зная друг друга, за угол театра. Там Антон стремительным движением сунул, прикрывая червонец ладонью, деньги спекулянту. Тот не менее стремительно и тайно передал ему билет. Антон все ж таки осмотрел зеленый клочок бумаги с красно-черным квадратом в левом углу. Все правильно: 21 декабря, «Антимиры», начало в 19 часов, ряд 7, место 18.

Через минуту Антон был уже в фойе. Тут все жужжало в предвкушении начала спектакля. Здесь были студенты, непризнанные поэты, завмаги, космонавты, сотрудники бесчисленных НИИ, журналисты, партийные работники, иностранцы. Словом, самый цвет Москвы. В углу фойе стояла елка, но не такая, как всюду: с шарами, дождиком и красной звездой на макушке, – а особенная. Елка на Таганке была нагая, без единого украшения и почему-то наклоненная, словно Пизанская башня.

С высоты своего роста Антон стал оглядывать фойе в поисках девушки. Надо застать ее сейчас – спектакль, кажется, идет без антракта. И тут он увидел ее. Она стояла совсем рядом и расчесывала перед зеркалом роскошные золотые волосы. Толстухи подле не наблюдалось. Девушка увидела отражение Антона позади себя в зеркале и улыбнулась ему, как старому знакомому. В ее улыбке была радость и за него, что он добился и попал-таки на спектакль. И от того, что судьба, навеки, казалось бы, разлучившая их, дает им еще один шанс. Антон понял, что будет разнаипоследним олухом, если не подойдет к ней сейчас же, не откладывая ни секунды.

– Эту контрамарку вы будете хранить всю жизнь, – нагибаясь над девушкой, сказал Антон ее отражению в зеркале. Он ненавидел пошлые мужские первые фразы («Вы не знаете, который час?») и с каждой новой девушкой придумывал, сообразно моменту, что-нибудь оригинальное.

– Потому что мне ее подарил Высоцкий? – спросила она, не оборачиваясь, у его отражения. Голос у нее был красивый, мягкий и низкий.

– Нет, потому что она познакомила нас с вами, – дерзко сказал он.

Никто из них, ни он, ни она, не догадывались, что это игривое предсказание-треп в самом деле сбудется.

Москва, 1 января 1973 года

Общага бушевала. То и дело по коридору, как слоны, топотали ребята. То там, то здесь за тонкими стенами раздавались громовые взрывы хохота. В комнате рядом раз за разом заводили «Мисс Вандербильд» – последний хит Пола Маккартни, каким-то чудом уже через пару недель после выхода диска в Англии просочившийся в СССР сквозь железный идеологический занавес. «Хоп! Хей-хоп!» – орал магнитофон. Народ за стенкой подхватывал припев и грохотал, танцуя.

А в этой комнате было темно и тихо. Девушка лежала голая на кровати и плакала. Антон стоял у окна и смотрел на огромную изукрашенную елку во дворе общаги. Новый год. Новогодняя брачная ночь. Новогодняя первая брачная ночь. «Вот незадача, – подумал он. – Кто ж знал, что она – девушка. Теперь хлопот не оберешься».

Антон отвернулся от окна. В темноте комнаты угадывались четыре кровати, две тумбочки, шкаф. На полу в беспорядке валялась их одежда. Свет от блеклого фонаря освещал ее обнаженную спину. Лицом она уткнулась в подушку. Временами слышались всхлипы.

Антон присел на кровать. «Ну будет, будет», – потрепал он ее по плечу. Вдруг она порывисто повернулась и села в кровати. Щеки ее были мокры. Груди, замечательные, роскошные груди, смотрели прямо на него. У него вновь возникло желание.

– Ты меня любишь? – строго, словно прокурор, спросила она. Глаза ее в темноте смотрели пристально.

– Ну конечно, – вяло ответил он.

– Скажи: ты любишь? – снова вопрошала она.

– Да, конечно, я люблю тебя, маленькая.

– Я тебе не маленькая! – закричала девушка. – Не называй меня так!

– Хорошо, хорошо, – умиротворяюще проговорил он. – Ты – миленькая, хорошенькая, дорогая… И я очень тебя люблю.

Она обхватила его руками и зарыдала теперь уже на его плече. «Только ни в коем случае не надо обещать жениться», – отстраненно подумал он и стал целовать ее шею, волосы, щеки, мокрые от слез. Потом он опустил ее на кровать и принялся целовать грудь. Жар желания затопил все его мысли…

«Хоп! Хей-хоп!» – заорали за стеной друзья-студенты, в очередной раз подпевая Маккартни.

Шоссе Москва – Южнороссийск,

май 1999 года

«Пожалуй, мне все-таки страшно», – подумала Таня.

Она решилась на это. Она едет на юг. Сама. И не надеется ни на чью помощь. Полагается только на собственные силы и на свою машину.

Ее «пежик» беззаботно и резво катит по Каширскому шоссе, удаляясь от Москвы.

«Пежик», ее любимый и ненаглядный автомобиль, казалось, ничего не боится. Он абсолютно уверен в том, что не сломается по дороге и вместе со своей хозяйкой благополучно доберется до Черного моря.

Таня тоже не беспокоится о том, что ей придется чиниться в какой-нибудь дыре. «Пежо» – это вам не старая зеленая «копейка», на которой Таня училась водить. «Копейка» как будто обижалась на то, что на ней ездит новичок, сердилась из-за того, что Таня слишком резко бросала сцепление и опасно тормозила… Поэтому и ломалась часто. Таня на ней не то что на юг – в ближайший пригород боялась выезжать. Особенно после того, как морозным ноябрьским вечером у нее «полетел» бензонасос. Таня тогда так намерзлась, дожидаясь чьей-нибудь помощи, что потом неделю валялась с тяжелейшей ангиной – ни водка, ни горячая ванна не помогли.

Но уж «пежик»-то ее не подведет – это Таня знала. Не беспокоилась она и о том, что будет делать, когда доберется наконец до заветного сундучка. Таня жила сегодняшним днем. До сокровищ еще далеко. Доберемся до них – там и будем думать.

Сейчас ее волновали возможные дорожные приключения. Ведь на дорогах встречаются бандиты – могут не только машину отобрать, но и хозяйку прикончить. А прилипчивые провинциальные гаишники – вдруг прицепятся к одинокой девушке на новенькой иномарке? Есть еще и крутые шутники на джипах, которые обожают притираться к женщинам за рулем…

«Надо было бы взять кого-нибудь с собой, – думала Таня. – Только кого, черт возьми, кого? Печального Гарика? А какой с него толк, с этого Гарика…»

Таня вспомнила, как однажды ее машину – ту самую битую-перебитую «копейку» – поцарапало крутое «БМВ». Она как раз припарковалась во дворе и подкрашивала губы, глядя в зеркало заднего вида. Печальный Гарик сидел рядом, на пассажирском сиденье, и восхищенно за ней наблюдал. Он всегда смотрел на нее так – с восхищением и с каким-то беспомощным обожанием.

Тут-то «БМВ» и въехало ей в левое крыло. Вмятина, конечно, получилась курам на смех, но ведь обидно! А еще обидней было то, что «БМВ» спокойно проехало вперед и встало впереди Тани. Из машины вышли двое «крутых» и не спеша направились к подъезду – как будто ничего и не случилось…

– Игорь, сделай же что-нибудь! – отчаянно крикнула Таня. Но Гарик как будто окаменел. Он молча сидел в машине и явно не собирался из нее выходить.

Тогда она сама фурией выскочила из своей поцарапанной «копейки». Догнала «крутых». И вцепилась в рукав одному из них.

– Ты что, гад, совсем охренел?

«Крутой» ошарашенно посмотрел на Таню – какая-то сопля на дряхлой «копейке» посмела его обозвать? Его рука автоматически потянулась к внутреннему карману… «Пистолет», – как-то отстраненно подумала она.

Ну и черт с ним, с пистолетом! Таня вцепилась в «крутого» еще крепче и пронзительно завизжала:

– Ты разбил мне машину! А она чужая – папина! Что я ему теперь скажу?!

Второй из лбов насмешливо взглянул на девушку:

– Твою тачку что бей, что не бей – чисто конкретно рухлядь…

Ага, они заговорили.

Значит, стрелять уже не собираются. Значит, можно попробовать установить контакт.

Таня жалобно посмотрела на «крутых». Она знала – слезы в глазах и чуть наморщенный лоб ей даже идут, мужчины от этого тают, им становится жаль ее: красивая девушка – и так расстроена…

– Для вас – рухлядь, а папа на нее пять лет копил… – И про папу, и про «пять лет копил» – все было вранье. Но это не помешало ей жалобно заныть. – А вы меня сту-у-кнули…

Таня выдавила пару слезинок. Слезинки, она это тоже знала, хорошо смотрятся на ее ухоженном и слегка загорелом лице.

И «крутые» сдались. Они вместе с Таней вернулись к ее машине и осмотрели царапину. (Она во время осмотра все время испуганно повторяла: «Папа меня просто прикончит за эту вмятину!»)

«Крутые» брезгливо потрогали битое крыло.

– Сотни тебе хватит выше крыши!

– Если баксов – то хватит, – уверенно ответила Таня.

– Ты что, мать, охре… – начал один.

А второй… второй его остановил. Он сунулся в карман и небрежно протянул Тане стодолларовую бумажку:

– Держи, детка. За царапину. И на мороженое еще останется…

«Крутые» повернулись уходить. На прощание они окинули взглядом красивую Таню, ее старенькую машину и – парня, который во время всей этой сцены даже не высунул на улицу носа.

Таня потерянно стояла во дворе. Напряжение спало, ее охватила ужасная усталость. «Ведь убить могли, гады», – думала она.

И только когда «крутые» скрылись в подъезде, из машины наконец-то вылез Печальный Гарик и стал ее утешать.

– Где ж ты раньше-то был? – презрительно поморщилась Таня.

Гарик промямлил:

– А что я мог сделать? У них же пушки!..

После этой истории она месяц не отвечала на его телефонные звонки. Потом они все-таки помирились, но уже было ясно, что полагаться на этот экземплярчик нельзя. Таня по-прежнему играла с ним в теннис и спрашивала совета, когда у нее ломался компьютер. Но взять его с собой на такое серьезное дело? Да никогда!

…Может, стоило позвать Димку? Он-то посмелей: и в драку полезет, и защитить сможет. Только уж слишком безалаберный. Таня его так до конца и не раскусила – что ему, Диме, вообще-то нужно от жизни?

Останавливало ее и еще одно – Дима очень любил деньги. Можно сказать, преклонялся перед ними. И кто его знает, как он себя поведет, когда увидит, что за богатства находятся в сундучке. Ведь по большому счету он ей ничего не должен…

Таня проехала километров двести. Она мельком взглянула на мобильный телефон – уже вне зоны приема. Теперь заработает только в Воронеже. А километров пятьсот она будет совсем одна. Даже без связи.

Тане стало грустно. Почему ей так не везет на личном фронте? Почему она до сих пор не с кем-то?

Ведь с карьерой-то и деньгами все, наоборот, складывается вполне удачно. Поступить в престижный институт без блата и связей – разве не лотерея, в которой она победила? Попасть на работу в надежную и богатую фирму, чтобы тебя выбрали из нескольких сотен претендентов? Выиграть конкурс на учебу в Америке? Со всем этим у Тани получилось. Получилось легко.

Зато – наверно, в качестве компенсации – в личной жизни Тане не везло абсолютно. Влюбляться до смерти – так, чтобы голова кругом и все мысли только о НЕМ, – она не умела. Не влюблялась ни разу, хотя и дожила до двадцати пяти лет. А просто приятели ей попадались какие-то неудачные. К ней часто тянулись слабаки типа Печального Гарика, которых притягивали ее красота и уверенность в себе. Но ей-то зачем такой задохлик?

Нравилась Танечка и уверенным в себе мужчинам. Но они – тоже удачливые в плане денег и карьеры – никогда не имели на ее счет серьезных намерений. Они искали себе тихую, послушную и домашнюю жену. От сильных и смелых женщин-коллег они уставали на работе. А какая из Тани тихая жена? Если что не по ней – никогда не уступит.

Вот так Таня и оставалась всегда одна.

Ей совсем взгрустнулось. На глазах выступили слезы.

И тут… щелкнул прикуриватель. Таня точно помнила, что не включала его. Она ошеломленно рассмотрела приборчик – действительно, сияет красными угольками. Таня на ощупь прикурила, почти не отрываясь от дороги.

Она открыла окошко, пепел от сигареты сдувало теплым летним ветром. Ветер же высушил слезы. Таня погладила своего «пежика» по рулю с выдавленным львенком и нежно прошептала: «Спасибо тебе, мой мальчик».

Она была абсолютно уверена, что НЕ ВКЛЮЧАЛА прикуриватель. Это ее «пежик» понял, что ей плохо, и предложил покурить и отвлечься от грустных мыслей.

* * *

Зять опять напился. Да она почти не сомневалась в том, что он и сегодня напьется.

– Давай, баб Маня, собирайся, щас домчим в момент! – браво кричал он. Схватил «Приму», долго не мог состыковать огонек зажигалки с сигаретой и пошел во двор заводить «Москвич».

Дочка Лена смотрела на мать испуганным взглядом. Они обе понимали, что ехать ему нельзя – убьется. Со двора послышалась ругань – зять споткнулся на пороге и растянулся на сырой после дождя земле.

– Опять нажрался, урод… – грустно прошептала Лена. Она виновато смотрела на мать. «Видать, помнит, как я уговаривала за него не идти», – поняла Мария Петровна.

У Марии Петровны слегка поплыло перед глазами. Она вспомнила свадьбу – свою красивую Леночку в белоснежном платье, лихого зятя в шикарном галстуке, веселую толпу, тосты и крики «горько». И вспомнила, как увидела в церкви: стоят у алтаря ее доченька с женихом, а между ними – крошечный человечек, весь в черном. Расталкивает их и злорадно ухмыляется.

Видение было таким ясным, что Мария Петровна тогда даже чуть не закричала: «Сгинь, проклятый!» Она закрыла на секунду глаза – и когда снова их открыла, все было по-прежнему – красивая невеста, мужественный жених, веселые гости и счастливая жизнь впереди.

И только Мария Петровна знала – счастья в их жизни не будет. Крошечный злой человечек не даст ее дочери построить семью.

Мария Петровна грустно оглядела бедненько обставленную хату – а каким может быть скарб у горького пьяницы? Выглянула в окно – зять все пытался отпереть машину (Леночкино приданое) и никак не мог попасть ключом в дверь…

– Останови его, доча, – решительно сказала она. – Я доберусь сама.

* * *

К обеду Таня отмахала уже больше трехсот километров. Не останавливалась ни разу – зачем тратить время, если она не устала? Да и привлекать внимание не хотелось. Но поесть на ходу она никак не сможет. Таня свернула на проселочную дорогу. За лесополосой оказалось поле. Тишина, свежая зелень, ни домов, ни машин… Она постаралась припарковать «пежик» так, чтобы его не было видно с шоссе, и заглушила двигатель. На заднем сиденье лежал пакет с ее фирменными бутербродами – маленькие кусочки хлеба, а на них – много-много сырокопченой колбасы. В другой пакет она набрала соленых помидоров производства Юлии Николаевны – таких острых, что их не могли съесть ни сама мама, ни один Танин гость. Обед дополнял термос с кофе. «Ничего вредней для желудка и придумать нельзя», – сказала бы по поводу этой ее трапезы Юлия Николаевна. Но Таня считала, что главное в жизни – это делать то, что нравится. И если ей нравится соленое и острое, то и наплевать на всякие возможные гастриты и колиты. Может, ее желудку даже полезно такое питание – вдруг он от него, наоборот, не разбалтывается, а закаляется и крепнет?

Только вот одной есть скучно. Поболтать бы сейчас с кем-нибудь. Посмеяться. Обсудить приключения, что наверняка начнутся в Южнороссийске. Но вокруг были только поле и тишина раннего лета. И ее друг «пежик» рядом. Ее единственный друг.

* * *

Лена проводила Марию Петровну на автобусную остановку и заторопилась домой. «Вдруг он там без меня еще дом спалит?» – виновато сказала она о муже. Они скупо попрощались. Говорить было не о чем: и мать все понимала, и дочь знала, что та все понимает…

Мария Петровна пристроила тяжелую сумку на скамейку, чудом сохранившуюся на разоренной остановке. Расписание было вырвано с корнем. Да и без расписания ясно, что сидеть ей тут и сидеть. Может, час, а может, и два… Пока автобус не соизволит приехать. Попутку ловить бесполезно – кто ж ее, старуху, да еще и без денег, возьмет?

У остановки мягко притормозила красивая заграничная машина.

* * *

Таня до того соскучилась и загрустила наедине с собой, что решила взять попутчика. Даже бесплатно – просто поболтать по дороге. После обеда ее клонило в сон, да и одиночество надоело. А попутчик и сон разгонит, и расскажет что-нибудь интересное…

Она держалась в правом ряду и смотрела, не проголосует ли кто-нибудь с обочины. Два парня в кирзовых сапогах… Не подходит. Крашеная девица в вызывающей «мини»… Нет, эта ждет явно не ее, а какого-нибудь изголодавшегося по ласке дальнобойщика. Наконец на остановке она увидела сухонькую бабулю. Бабуля не голосовала – она терпеливо сидела на лавке и явно ждала автобуса. Долго же ей ждать придется! Таня помнила, что единственный междугородний автобус она обогнала с час назад.

«Пежик» притормозил аккуратно и плавно – чтобы не испугать старушку.

Таня высунулась из машины и приветливо предложила:

– Давайте подвезу!

Увидев испуг в глазах старой женщины, добавила:

– Я в машине одна. И подвезу бесплатно!

* * *

Мария Петровна уютно устроилась на переднем пассажирском сиденье. Сумку они положили в багажник. Мария Петровна сначала хотела взять ее себе на колени, но девушка сказала:

– Зачем вам такую тяжесть на руках держать? А заднее сиденье у меня все завалено…

Марии Петровне никогда раньше не доводилось ездить в таких шикарных машинах. Дороги не чувствовалось – они вроде как по реке плыли. Не то что этот автобус, который прыгает на каждой кочке. И сидеть так мягко и удобно – ее спина как на перине, ни одна косточка не ноет.

Девушка молча смотрела на дорогу, с вопросами не приставала – давала ей возможность прийти в себя. Машину она вела уверенно и спокойно, обгоняла грузовики непринужденно и быстро.

Старушка устроилась на сиденье еще удобнее – оказалось, что можно спокойно вытянуть ноги и они ни во что не упрутся, – и завела разговор…

Они ехали вместе три часа. И все три часа проговорили, как равные. Как будто и не было у них разницы в возрасте. Как давние друзья – без секретов, без недомолвок. Таня рассказывала о своей семье, о своей жизни, о том, как ей везет в работе и не везет в любви. Мария Петровна говорила о дочке и о своей нелегкой жизни на одну только пенсию – помочь-то некому, муж давно умер…

За окном пролетел Воронеж. Они объезжали город по кольцевой дороге, которая проходила через чудесную сосновую рощу, и остановились там – подышать волшебным хвойным воздухом и перекусить. На том, чтобы остановиться, настояла Мария Петровна:

– Ты, дочка, с лица уже совсем спала. Отдохнуть тебе пора!

Мария Петровна попробовала Таниных «неправильных» бутербродов и с удовольствием съела целых два острейших помидора. Сказала, что очень вкусно и она в свои соленья теперь тоже станет добавлять больше уксуса и перца.

Поев, они стояли у машины и наблюдали чудесный летний закат. Смотрели, как молодое, сильное солнце неохотно опускается все ближе и ближе к сосновым вершинам…

И вдруг Марию Петровну как кольнуло. Она почувствовала что-то не то. Перед глазами поплыло, как тогда, в день свадьбы ее дочери Лены. Таня же ничего не замечала – она не сводила глаз с уже неяркого солнечного диска. Мария Петровна тихонько оглянулась… и увидела. Рядом с машиной стоял человек в черном. И внимательно смотрел на Таню, протянув к ней руки. От этой мнимой фигуры – Мария Петровна ни секунды не сомневалась в том, что ей опять видится, – исходила какая-то огромная тревога. И мольба. Мольба, обращенная к Тане.

Через секунду черный человек слился с наступающим сумраком и исчез.

* * *

– Танечка, а зачем ты едешь в Южнороссийск? – первым делом спросила Мария Петровна, когда они наконец отправились дальше.

Таня пожала плечами:

– Да так, маленькое семейное дело.

Она совсем не собиралась посвящать попутчицу – пусть и милейшую бабулю! – в свои планы.

«Как же ей рассказать о видении? Да чтоб поверила? Чтоб за психическую не приняла?» – ломала голову старуха.

Они уже свернули с трассы и подъезжали к ее дому.

– Дочка, переночуй-таки у меня! – в который уже раз предложила Мария Петровна.

Но Таня хотела добраться до Богучара и заночевать там. Это еще сто пятьдесят километров. Значит, за день получится семьсот тридцать, и еще столько же останется на завтра. К будущей ночи она уже будет в Южнороссийске – доберется туда за два дня, как и планировала. А Таня любила исполнять намеченные планы.

– Нет, баб Мань, на полчасика заскочу чайку выпить – и дальше.

– Упрямая ты, доча, – не переспорить. Со мной-то упрямься, мне не жаль, а вот мужики-то этого ой как не любят…

– Да я и сама уже поняла, что не любят, – сердито ответила Таня. – Только что ж с собой поделаешь…

Они подъехали к унылой пятиэтажке. Выгрузили сумку. Таня вызвалась нести ее сама. В квартире («Боже мой, неужели бывает такая бедность?» – подумала столичная девушка Таня) Мария Петровна захлопотала над чаем. А Татьяна прохаживалась по единственной комнате, оклеенной выцветшими, драными обоями, рассматривала фотографии, которыми вместо ковров были украшены стены. Вот баб Маня, совсем еще молодая, и рядом ее муж. Вот маленькая дочка Леночка… Леночка в школе… А вот уже Леночка с женихом – тем самым, непутевым. Таня сняла фотографию и всмотрелась в лица молодоженов. Красивая девушка с робко-влюбленным взглядом. И матерый, нахальный парень. С виду – идеальная пара. Но Таня поняла, что имела в виду Мария Петровна, когда говорила, что она раскусила жениха дочки с первого взгляда.

– Доченька, пошли, чай готов, – позвала ее с кухни баб Маня.

За чаем Мария Петровна решилась:

– Послушай меня, Танечка, только не бойся… Тут соседки говорят, что колдунья я… А я не колдунья… Я просто иной раз будущее вижу… И сбывается…

* * *

В Богучар Таня приехала вскоре после полуночи. Долго кружила в темноте по ухабистым улочкам в поисках гостиницы – останавливаться и спрашивать у редких прохожих не хотелось. Подумала, что город маленький и в конце концов она наткнется на гостиницу сама.

Поиски заняли почти час. Никак Тане не могло прийти в голову, что нужно сначала проехать городское кладбище, за ним, совсем рядышком, будет больница, и только потом – местный отель.

Регистраторша в гостинице скучала.

– У вас можно переночевать? – спросила с порога Таня.

– Нужно! – с готовностью откликнулась администратор. Гостиница была почти пустой, но советские правила оставались в силе. Служащая внимательно осмотрела Таню и ее багаж, тщательно пролистала все странички паспорта… Потом пришлось долго заполнять анкету.

– Вам комнату с туалетом? Это дороже. Ах, вы на машине… Место на стоянке стоит тридцать рублей…

Гостиница выглядела и, наверно, была пустой. На стоянке стоял лишь один «жигуленок» с московскими номерами.

Танин номер оказался обветшалым и казенным. Ванна и унитаз были засыпаны толстым слоем извести. «Ну и дезинфекция, – подумала она. – Эпидемия у них тут была, что ли? Пойдешь душ принимать – выйдешь с обуглившимися ногами».

Изловчившись, Таня поплескалась под краном.

В гостинице было тихо как в гробу. Из окна виднелось кладбище. Только в два часа ночи Таня провалилась в сон. Последней мыслью, перед тем как ей заснуть, была: «Интересно, а правда это – насчет человека в черном?»

Мария Петровна тоже долго не ложилась спать. Сначала она сидела на кухне. Потом бродила по комнате, разглядывая фотографии… Особенно долго стояла у той, свадебной, где Леночка такая красивая и ее муж так уверен в себе. Повинуясь какому-то внутреннему импульсу, сняла фотографию со стены. Из рамки выпала зеленая бумажка – сто долларов. Мария Петровна знала, что если перевести в американскую валюту ее пенсию, то получится – двадцать долларов. Откуда? Оставалось одно: изловчилась юная попутчица. Значит, Танечка подарила ей пять пенсий. Подарила от души, ничего не прося взамен и даже ничего не сказав…

Москва, июнь 1973 года

Июньское солнце густо заливало Москву. По жгучему асфальту улицы Горького тащились троллейбусы, нечасто проезжали грузовики и «Волги».

Антон остановил такси у перехода напротив Центрального телеграфа. Шофер в белой кепочке дважды крутанул рычаг счетчика. Цифры на табло высветили: «3.62».

– Как раз, – усмехнулся Антон.

– А на закусь-то будет? – обернул шутку в свою пользу водитель.

– Будет-будет, еще и на похмелку останется, – Антон протянул шоферу синюю пятерку. – Сдачи не надо.

– Возьми хоть рубль, я ж пошутил, – попытался для порядка отказаться от слишком больших чаевых водитель.

– Бери-бери, пока я добрый. – Антон поощрительно потрепал шофера, вдвое его старше, по плечу.

– Благодарствуйте, – чуть иронично произнес шоферюга и взял пятерку, а сам подумал: «Стиляга, фарца несчастная! Жизнь прожигает, Сталина на него нет!»

– Езжай, трудяга! – Антон хлопнул дверцей. Ох уж эта советская обслуга! Мало им дашь – хамят, много дашь – все равно хамят. Уроды!

«Волга», взревев и обдав Антона сизым дымом из глушителя, потащилась вверх по Горького.

Антон, в синих клешеных джинсах, в белом обтягивающем батнике с планочкой, пересек тротуар. За эти несколько секунд пара случайных девичьих взглядов успели остановиться на его упакованной, стройной фигуре, на пронзительно голубых его глазах, на прическе а-ля Леннон. Дамскому полу, на который решительно никакого внимания не обращал Антон, оставалось лишь гадать, кто он, сей богатый красавец: то ли молодой модный парикмахер, то ли подающий надежды балерун Большого, то ли официант из «Метрополя». Антон не был ни тем, ни другим, ни третьим. Числился он обыкновенным советским студентом. Больше того: если бы еще шесть лет назад, когда он, мальчик из села, приехал в Москву поступать, ему бы вдруг сказали, что он этак запросто остановит такси напротив Центрального телеграфа и пойдет стричься в самый что ни на есть модный салон столицы, он ни за что бы не поверил. Да, он умел хорошо рисовать – у него даже была персональная выставка. Точнее, его детские и юношеские рисунки повесили в детском кинотеатре соседнего с его селом города. Все соседи и родственники ездили туда за сто километров их смотреть. Но одно дело – фойе детского кинотеатра в провинции, и совсем другое – приемные комиссии Строгановского и Архитектурного.

Ни туда, ни туда он не поступил. Пришлось идти в текстильный. В текстильный его взяли.

Институт хоть и на задворках, и стыдно было признаваться знакомым и девушкам, что он учится там, зато парни в вузе были на вес золота, да и профессора там подобрались классные. Плюс к тому природная сообразительность, быстрый, цепкий ум и неутолимая жажда победы очень быстро сделали Антона заметной фигурой в институте.

Довольно скоро к нему в общагу пришел незнакомый высокий парень с цепким взглядом и густыми вьющимися волосами.

– Привет, мне о тебе Фарид рассказывал, – сказал парень, поставив на потертый общежитский стол объемистый портфель. В портфеле что-то звякнуло.

– Одна звенеть не будет, а две звенят не так! – весело прокомментировал гость и протянул руку: – Я – Слава.

Антон тоже представился, хотя не знал никакого Фарида и не ждал никакого Славы.

Слава между тем стал выгружать из портфеля: сначала – шесть бутылок пива, причем не «Жигулевского», а чешского! Затем бутыль водки, да такую, какой Антон никогда не видывал: из пузырчатого стекла, с синей этикеткой и красной надписью FINLANDIA. После водки на столе появилась внушительная банка черной икры, две огромные светящиеся воблы и блок сигарет CAMEL. Ну и по мелочи: хлебушек, маслице, кусок швейцарского сыра, палка сырокопченой колбасы… Это даже сейчас – целое богатство, а тогда содержимое портфеля Славы можно было приравнять к золотым слиткам.

– Чем обязан? – проговорил обалдевший Антон. Почему-то в первый момент ему показалось, что его пришло вербовать ЦРУ или КГБ. Но он сразу отогнал эту мысль. ЦРУ он на фиг не нужен, а КГБ вербует своих собственных граждан без затей, безо всяких там швейцарских сыров.

– Сейчас, выпьем – поговорим, – сказал Слава. – Не люблю о деле – насухую.

Слава почему-то вызывал у Антона доверие, да и не выгонять же из голодной общаги гостя с таким богатством!

Они уселись. После того как прикончили пиво и воблу, беседуя о том о сем (Слава оказался интересным собеседником: умным, острым и начитанным), гость заговорил о деле.

Из недр бесконечно объемистого портфеля он вытащил коричневую гипсовую маску индейца.

– На, посмотри, – протянул он ее Антону через стол, заваленный ошметками рыбы.

Антон внимательно осмотрел маску со всех сторон. С тыльной стороны у индейца имелась железная скобочка – чтобы, значит, вешать на стену, украшать жилище. Антон поскреб индейца пальцем.

– Плохое качество, – сказал он. – Через месяц облупится.

– Согласен, – весело промолвил гость. – Было плохое «какчество», – продолжил он, подражая Райкину, – и мало «коликчества» – будет хорошее «какчество» и много «коликчества».

– Но это же китч… – пробормотал Антон, разморенный прекрасным пивом и разговорами, что они вели со Славой о высоком искусстве.

– Опять согласен. Но что еще народу-то нужно? Он что у нас, когда-нибудь Меламида с Комаром с базара понесет?.. Ха!.. Индейца он моего с базара понесет! Десять «рэ» за одного Чингачгука! Налетай-торопись, покупай живопись!.. Короче, Тоша, ты мне можешь сделать такую же форму?

– Да это любой скульптор может… – пожал плечами Антон.

– А мне «любой» не нужен. Мне ты нужен, – загадочно сказал гость.

Антон согласился.

Довольно скоро он стал не числившимся ни в каких ведомостях художником в какой-то полуподпольной (а может, и просто подпольной) артели. В артели дела шли хорошо, судя по тому, что за форму головы индейца Слава отвалил Антону триста рублей – сумму огромную, не соизмеримую ни с объемом работы, ни тем более с Антоновой стипухой. Затем Антон сделал для Славы форму девушки с молитвенно сложенными руками. Потом – образец пепельницы в виде черепа. После – нечто вроде театральной маски, изображающей Терпсихору. За каждую работу Антон получал круглую сумму.

Слава в общагу больше не приходил. О времени следующей встречи извещал письмами без обратного адреса, которые поступали в общагу. Готовые образцы он забирал у Антона всегда в людном месте – где-нибудь на Калининском, или на лавочке на Тверском бульваре, или даже в бассейне «Москва».

Первое время Антон дико боялся, что за ним вот-вот придут. К каждому стуку в дверь, к каждому шороху прислушивался. Однажды он поделился своими страхами со Славой. Тот пожал плечами: «А за что тебя сажать? Даже если вдруг чего случится – ты-то будешь проходить как свидетель. Друг тебя просил – ты формы делал».

– А деньги?

– Какие деньги?!. За бутылку ты мне их делал, за «спасибо», за банку икры. Нет, старина, перед законом ты чист.

После этого разговора Антон почти успокоился. Стал с удовольствием тратить деньги. При этом не слишком усердствовал, расходовал их осторожно, чтоб не дай бог не стукнули, что студент живет не по средствам.

Вот и сейчас Антон вошел в парикмахерский салон напротив Центрального телеграфа – один из самых модных в Москве, но в то же время не такой дорогой, как «Чародейка» на Калининском.

Через час он вышел преобразившимся. Кудри а-ля Леннон исчезли. Белоснежка их никогда не любила, а сегодня предстоит решительный разговор. Надо ей угодить.

Из зеркала в фойе салона на Антона глянул модный парень в джинсах и с аккуратной стрижечкой в духе комсомольских работников среднего звена. Единственная вольность, которую он оставил, – бакенбарды в стиле западногерманского защитника Беккенбауэра. До свидания оставалось семь минут. А она никогда не опаздывает.

Антон вышел на жаркую улицу Горького. Припекать стало еще сильнее. Антон не пошел к переходу – условленному месту встречи, остановился в тени дома.

А вот и она. Поднимается снизу, от гостиницы «Москва», помахивает сумочкой.

Подошла, улыбаясь. Он наклонился, поцеловал небрежно.

– Куда мы пойдем? – спросила она, беря его под руку.

– Давай промочим горло глотком доброго фалернского, – предложил Антон.

Девушка пожала плечиком. Они спустились на сто метров ближе к Кремлю, к самому модному молодежному кафе «Космос». В «Космосе» Антона знали, тут же посадили их за столиком у окна на втором этаже.

Антон заказал коктейль «шампань-коблер» и два по сто пятьдесят мороженого. Девушка от выпивки отказалась, и ей принесли газировку с сиропом. Здесь было самое вкусное в Москве мороженое. В креманках лежали политые шоколадом шарики с торчащим, как антенны, печеньем. Из открытого окна дул ветерок, и жары почти не чувствовалось.

– Ты наконец постригся, – удовлетворенно заметила она, облизывая ложечку с мороженым.

– Битлы уже не в моде.

– А что в моде?

– «Джизус Крайст – суперстар». Слышала?

– Нет. А что это?

– Рок-опера. В следующий раз притащу тебе запись. Там Йан Гиллан поет. «Энд Джизус, энд Джизус, энд Джизус маст дай!..» – тихонько запел Антон.

– Тш-ш! Услышат ведь! – зашикала она. И правда, с соседних столиков стали оглядываться. – Ну что ты за несерьезный человек!.. «Госы» на носу, а ты – «Джизус»!

– Ох-ох-ох, подумаешь, «госы»!.. Все равно сдадим. Тройки-то поставят, куда они денутся. Меня другое волнует… – Он сделал паузу. Пауза была значительной.

Они должны были как-то определить свои отношения. К этому подталкивало не развитие их чувств, но логика советской действительности. Они оба не были москвичами, оба учились в разных вузах. Скоро распределение, и, если они не узаконят свою связь, его могут отправить в один город, ее – совсем в другой. Ей-то, впрочем, как отличнице, светила аспирантура, а значит, еще три как минимум года жизни в столице. Но Антона вполне могли сослать куда-нибудь в Иваново – «город невест».

– Ну и что ты хочешь сказать? – не выдержала она.

– Как мы будем… дальше…

Она поняла.

– Как? – вызывающе блестящими глазами посмотрела она на него. – Ты мужчина. Ты решай.

– А что тут решать? Давай поженимся.

– Это что, официальное предложение?

– Да! Да! – вдруг разозлился он. – Официальное!

– Ну, раз официальное, – улыбнулась она, – тогда я его принимаю.

– Официант, еще два коблера! – закричал на все кафе Антон.

– Один!

* * *

Таня с удовольствием проспала до одиннадцати. Сквозь сон она слышала, как шваркают ведрами уборщицы в коридоре… Чувствовала, как яркий луч солнца пробирается по ее комнате и греет лицо… Кровать была жесткой и неудобной, а простыни – какими-то «черствыми».

«Надо бы просыпаться и ехать дальше», – в полудреме думала Таня. Но так не хотелось вставать…

Зато в итоге она отлично выспалась. Сварила кофе – благо все необходимое для этого было в наличии. Без собственных стакана, ложечки и кипятильника Таня не путешествовала никогда и никуда. Вода в кране имелась – в сумке же лежали растворимый «Кап Колумби» и сахар.

Сегодня у нее было совсем другое настроение, чем вчера. Она чувствовала себя спокойно и уверенно. И совсем не одиноко. Таня была довольна тем, что вчера проехала намеченные семьсот тридцать километров, рада, что познакомилась с забавной старушкой и по мере сил ей помогла…

А Мария Петровна у себя в квартире в это время молилась за счастье и спокойствие Танечки.

* * *

Полковник Валерий Ходасевич в отличие от бывшей супруги Юлии Николаевны никогда не испытывал проблем со сном.

Но сегодня ночью что-то тяготило его. Что-то вмешивалось в его сны, мешало, словно ноющий зуб. Он и спал, и вроде бы не спал вовсе. Несколько раз открывал глаза, вглядывался в сереющий рассвет, потом снова проваливался в мучительную дрему.

Проснулся он по давно заведенной привычке ровно в семь. Как обычно, ныла спина, и во рту было гадко от бесчисленного количества выкуренных вчера сигарет. Зато голова была ясная, и он отчетливо понял, что же должен был сделать уже давно и так позорно упустил из виду.

Он понял, что смущало его в одном из писем княжны. Он взял стул и полез на верхнюю книжную полку. Прямо на стуле он в нетерпении открыл нужную страницу. Так и есть.

«Ну я и шляпа», – сказал он вслух, слез со стула и поплелся на кухню ставить чайник.

Хотя все это еще мало что значит.

Через час он уже был одет и благоухал одеколоном «О Саваж» от Кристиана Диора. Хотя Валерий Петрович никуда не выходил неделями, в шкафу у него висели двенадцать костюмов, сшитых под его огромную фигуру на заказ; имелось две дюжины рубашек и не менее полусотни галстуков. Сегодня он выбрал зеленый вельветовый пиджак с черным шейным платочком. В нем Валера смотрелся настоящим франтом.

В 8.15 он вышел на свою тихую улицу и поднял руку, подзывая частника.

* * *

– Сколько можно ждать-то?

– Я сказал: пусть сидят.

– Так ведь семь лет уж сидят!

– И будут сидеть!

– Им-то что! Они-то там парятся, как на курорте. А мне самому пацаны нужны…

– Кончай базар! Я сказал: сколько надо – столько будут сидеть!

– Так ведь не придет никто…

– Придет! Придет!.. И если, сука, ты мне его упустишь – я тебе глаз на жопу натяну! Тебе – лично! Не пацанам твоим, а тебе! Ты понял меня, говнюк?

– Понял.

– А еще раз об этом возбухнешь – я тебя сразу, без базара, урою. Понял?.. Пацанов ему не хватает!.. На морвокзале сними! Педрила!..

* * *

Юлия Николаевна, конечно, еще спала.

Валерий Петрович долго звонил, пока наконец из-за железной двери не донесся резкий голос его бывшей жены: «Кто здесь?» Потом дверь стремительно распахнулась.

Юлия Николаевна была в халате поверх ночной сорочки. Лицо ее измялось от крепкого сна.

– Что? Таня? Что?

– Все в порядке, Юлечка, все в порядке, – умиротворяюще проговорил Валера. – Она мне вчера звонила из Воронежа. Полпути проехала. Здорова. Бодра и весела.

– Зачем ты приехал?

– Позволь я войду и расскажу тебе.

– Заходи.

Валера внес свою тушу в крошечную прихожую.

Юлия Николаевна, несмотря на полное «растрепе», халат и следы от подушки на лице, выглядела очень хорошенькой. Худенькая, как девочка, голубоглазая, и даже густые волосы до сих пор не тронула седина.

– Я пойду умоюсь. Иди поставь чайник, – скомандовала она, как командовала им все тринадцать лет их жизни бок о бок.

Когда она вышла, Валера уже приготовил бутерброды, разложил в вазочки варенье, достал печенье и конфеты.

Юлия Николаевна переоделась. Выглядела она, несмотря на сеточку морщин у глаз и рта, на загляденье. Даже легкий макияж успела навести. Он был ей к лицу.

– Я не ем по утрам, – резко сказала она.

– А я ем всегда, – отшутился Валера, доставая сигарету.

– Не кури здесь! Что Таня?

Валерий Петрович со вздохом отложил курево и тщательно, во всех подробностях, изложил ночной разговор с Таней. Потом выпил чашку крепчайшего кофе, съел три бутерброда с сыром, покурил на балконе и вернулся в кухню. Юлия Николаевна колдовала с баночками, где вымачивался рис. Всю жизнь она сидела на разнообразных диетах. Нынче, видно, был черед рисовой.

Отдуваясь, Валерий Петрович сел на шаткую табуретку и изложил свое дело.

* * *

Ярко-красный «пежик» охотно вез Таню дальше. Они были все ближе и ближе к Черному морю… «Чертовски хорошее сегодня настроение!» – думала она. Увидела большой придорожный щит: «Ростовская область приветствует дисциплинированных водителей» – и рассмеялась. Эх, приветствуют-то не ее! И прибавила газу. Тут же запищал антирадар – Таня превысила положенные шестьдесят километров в час. Аккуратно сбросив скорость, она чинно проехала мимо засады ГАИ – не водитель, а паинька! Впереди всеми красками сиял Дон, и Таня уже предвкушала, что скоро она остановится и купит восхитительной воблы. В воздухе пахло свежестью раннего лета и полной свободой. «Хорошо, что я одна и никто мне не докучает!»

В этот день Таня останавливалась несколько раз. То польстилась на отборную клубнику – в Москве такой еще не было. То захотелось купить корейской морковки. Морковка оказалась что надо – забористая, покруче острых маминых помидоров. Таня с удовольствием съела целую упаковку и пожалела, что не купила больше… Ну и пусть желудок полыхает огнем, зато вкусно-то как! Потом, правда, приходилось останавливаться еще и еще – пить хотелось ужасно. Таня покупала воду, а потом бегала в придорожные кусты «по-маленькому».

Настроение по-прежнему было чудесным. Таня совсем забыла о мифическом человеке в черном. Она представляла, как найдет знаменитые сокровища и что с ними сделает. Купит спортивную машину. Объездит весь мир. Купит маме дорогую шубу. Отчиму – дачу в Загорянке. И немного поможет Марии Петровне…

* * *

В 12.30 полковник запаса КГБ Валерий Ходасевич подъезжал на частнике-«Москвиче» к зданию Экспертно-криминалистического центра, затерявшегося на одной из тихих улиц в районе метро «Беговая». Козьмин уже заказал ему пропуск, и спустя пять минут, миновав дотошного милиционера, Валерий Петрович входил в его крошечный кабинет. Козьмин был совсем крошкой – на голову ниже Валерия Петровича – и, весил, пожалуй, раза в три меньше его. Несмотря на это, держался он с необыкновенным достоинством, столь часто свойственным маленьким людям.

Козьмин вышел из-за стола, и друзья обнялись.

– Старый толстяк, – приговаривал Козьмин, оглушенный ароматом Валериного одеколона. – А ты все таким же франтом!

– Все для тебя, малыш.

Козьмин терпеть не мог, когда его называли «малышом». Но это была месть за «толстяка».

– Седай, – пригласил Козьмин, указывая на стулья для посетителей, на которых лежали груды книг. – Скинь все на пол. Чай, кофе?

– Кофе. И чего-нибудь перекусить.

Козьмин встал из-за стола и воткнул в розетку старый железный чайник.

Валерий Петрович с любопытством оглядел кабинет Козьмина. Здесь он еще не был. Кабинет был весь уставлен книжными полками. Книги были по меньшей мере на трех языках – в основном по криминалистике, но имелись три полки, посвященные психологии и психиатрии, и одна – с работами по астрологии. На подоконнике стоял настоящий человеческий череп со спиленной макушкой – он использовался в качестве пепельницы. На вешалке в углу висел на плечиках полковничий мундир. Сам Козьмин был в стареньком костюмчике. Его галстучек на резинке съехал набок.

Выпили кофе (Валерий Петрович съел весь запас козьминских сушек – единственное, что нашлось у того из «перекусить»). Поговорили о том, кто как жив нынче. Наконец Козьмин сказал:

– Ну, рассказывай. Никогда не поверю, чтоб ты встал с дивана и потащился ко мне, чтобы съесть мои сушки.

– Ах, бедняга! Ты теперь без обеда? Вот до чего довели правоохранительные органы!.. Полковники едят одни сушки!..

И сразу, без перехода, Валерий Петрович приступил к делу.

* * *

В 15.20 Валерий Петрович покинул кабинет Козьмина.

День стоял ясный, сухой, солнечный. Движение было сумасшедшим. Пробки образовались на Беговой, Нижней Масловке, Сущевском Валу, так что домой Ходасевич добрался только в начале шестого. Подумалось: сразу позвонить на мобильный Тане, как только она приедет в Южнороссийск, говорят, там устойчивая зона приема, но после решил, что торопится.

Козьмин обещал – кровь из носу – сделать экспертизу «за два дня и две ночи». Добавил при этом, что сверхурочная работа обойдется толстяку в бутылку джина. «Как я ему, интересно, на свою пенсию куплю заграничный джин за четыреста рублей? – подумал Ходасевич. – Может, нашенским обойдется – за семьдесят? Да нет, такая работа – да еще безо всякой очереди, да еще сделанная самим Козьминым, дорогого стоит».

* * *

Несмотря на то, что она поздно встала и превысила запланированное число остановок, Таня была в Южнороссийске в тот же день. Ну, не совсем «в день» – к гостинице «Южнороссийск» она подъехала в три часа ночи. Измученная путешествием, серпантином последнего, горного, участка, но по-прежнему веселая.

Ура! Первый этап Большого Приключения – позади.

Балкон ее одноместного номера выходил на море. От него веяло влажной соленой прохладой. Ночь была теплой. В бухте мерцали огоньки буксиров и пароходов, стоящих на рейде. Из порта доносилась усиленная репродукторами скороговорка.

Первым делом Таня позвонила отчиму. Валерочка – будто и не спал вовсе – взял трубку со второго гудка. Ласково поздравил ее с приездом. Маму она решила в такое время не тревожить…

Южнороссийск, май 1999 года

Южнороссийск был городом моряков. Здесь все и вся было связано с морем. Рыболовецкие сейнеры, пароходы с лесом, контейнеровозы, танкеры, буксиры и катера облепляли побережье и наполняли воздух запахами солярки и путешествий. Иной раз жаловали в город военные корабли, швартовались у морвокзала, вывешивали приветственные флаги. На корабли дозволялся доступ. Выстраивалась очередь. Матросы в белом снисходительно посматривали на посетителей. Мальчишки пробирались на корабль по десять раз на дню. Едва ли не все они мечтали стать моряками. В последнее время, впрочем, более престижной стала профессия «мафиози».

Вся городская жизнь вертелась вокруг порта. Главной улицей Южнороссийска считалась протянувшаяся вдоль воды Набережная, а вовсе не проспект Мира, где стоял горком партии (теперь – здание городской администрации).

На Набережной располагались самые симпатичные кафешки и дискотеки, здесь всегда было многолюдно и весело. Девушки приходили сюда продемонстрировать наряды и, возможно, познакомиться с каким-нибудь интересным морячком. Молодые моряки – а в городе было и среднее, и высшее мореходные училища – щеголяли в наглаженной форме, высматривая симпатичные мордашки.

Приходили на Набережную и молодые мамаши с колясками, и пожилые клушки-подружки, и старички. Они сидели на лавочках, что выстроились лицом к воде, и мирно беседовали, глядя на успокаивающую морскую гладь.

Таня не спеша шла по Набережной, с удовольствием вдыхая пахнущий морем воздух. Она опять долго спала и хорошо отдохнула, но теперь ей ужасно хотелось поесть. И не бутербродов – глаза бы на них не глядели! – а чего-нибудь посолидней. Еще со своего гостиничного балкона она увидела, что вся городская жизнь сосредоточена у моря. Поэтому она и отправилась сюда в поисках приличного ресторанчика.

Проходя мимо многочисленных пищевых точек, Таня очень жалела, что у нас, в России, не принято вывешивать рядом со входом меню, как за границей. Как понять, чем тут кормят? И за сколько? Она заглянула в одну кафешку – ей предложили лишь пиво с чипсами. В другой сказали, что заболел повар и они подают только бутерброды – Таню передернуло. И только в третьем по счету заведении она наконец уселась за столик.

На террасе, выдающейся над морем, уже сняли стекла. Морской ветерок шевелил салфетки.

Посетителей было немного, и выглядели они солидно – мужчины в костюмах, а женщины все в строгих юбках. Официант в бабочке принес меню и с легким осуждением взглянул на ее джинсы. «Наверно, это столовка для местных банкиров, – весело подумала Таня. – Здесь полагается выглядеть круто!» Она быстро сделала заказ, достала из сумочки мобильный телефон («Вы тут считаете, что я недостаточно крутая?») и набрала номер Юлии Николаевны.

– Мамми, привет! Как откуда? Из Южнороссийска. Сижу вот в кафе, смотрю на море… Нет, не колбасу!.. Полноценный обед. Даже с супчиком! Да нет еще, я только проснулась. Буду-буду, буду осторожной, как бабка с язвой… Как какая бабка?! А… это… так, образное выражение. Что там в нашей дурацкой Москве? Ладно, в прекрасной Москве… Ничего, да… Ну ладно, и я тебя целую…

Официант быстро принес заказ: бульон с пельменями в горшочке. На второе она пожелала шашлык из осетрины, на десерт – мороженое и кофе. Запивать решила безалкогольным пивом – у нее еще много дел сегодня.

Она положила на край стола мобильник и принялась за суп. От горшочка поднимался ароматный пар. Пельмени были вкусные, как дома.

Официант, склонившись над ней, налил в бокал пива. Теперь он – как, впрочем, и местная элита – поглядывал на нее с уважением. В Южнороссийске мобильные телефоны были еще в диковинку.

* * *

Все как обычно. Ну и тоска же!

Василий отошел от своего лотка с мороженым и грустно всмотрелся в морскую синеву. С горы, на которой стоял лоток, была прекрасно видна дорога, которая вела из Южнороссийска в курортное местечко Косая Щель.

Косая Щель находилась в пятнадцати километрах от города, и на выходные сюда съезжались отдыхать все, кто мог себе позволить выложить кругленькую сумму за уик-энд в дорогом пансионате. А кто не мог оплатить ночевку – приезжал просто искупаться в чистой, не испорченной соляркой воде. В самом Южнороссийске лезли в море лишь ошалевшие приезжие, древние пенсионеры да чересчур пьяные.

Дорога была довольно извилистой, и на ней регулярно случались аварии. Особенно часто разбивались выпившие. Разбивались насмерть – место действительно опасное. Крутой поворот. С одной стороны – вздымающаяся вертикально вверх скала. С другой – отвесный обрыв, а внизу, головокружительно далеко, синеет море.

У Васьки на этой работе было два развлечения. Одно – достаточно редкое: смотреть, как случаются аварии. Катастрофы происходили нечасто – в месяц, наверно, раз. Зато каждая была, как в Голливуде. Машины на полном ходу въезжали в скалу. Машины зависали над пропастью. Машины летели вниз с головокружительной высоты, бились о камни, порой взрывались… Васька даже стал таскать с собой на работу видеокамеру – очень он мечтал попасть на телевидение, в передачу «Катастрофы недели». Но аварии всякий раз случались столь неожиданно, что он ни одной пока запечатлеть не смог.

Вторым его развлечением было наблюдать за диким пляжем, который прекрасно просматривался с его горы.

Собственно, это и не пляж, а узенькая полоска острых камней между скалами и морем. У большой скалы, которую местные почему-то называли «Медведем», имелся съезд на поляну, где можно было поставить машину. В самой скале прорубили ступеньки, по которым спускались к воде. Только все равно сюда редко кто ездит – уж больно дно на этом диком пляже плохое. Пока зайдешь в воду по пояс – тыщу раз можно поскользнуться и грохнуться… Приезжают только те, кому не нужно лишнее общество. Купаются голыми. Трахаются. Порой группенсекс устраивают. Партнершами меняются. На двоих одну телку делят… Думают, что их никто не видит, – и не знают, что Василий у своего лотка все прекрасно замечает. Только далековато. Хорошо еще, что Рустам бинокль дал… Да только смотреть пока нечего. Пока не сезон. Конец мая. Для приезжих – рано, для местных – холодно… Вот и за сегодняшний день только одна какая-то красная иномарка подъехала. И то из нее вроде никто не выходил – небось браток свою телку даже до пляжа не довел, тянет прямо в машине.

Во, блин, на точку его поставили! Народу – ноль. И кладбище рядом. Кто ж тут мороженое будет покупать? Разве что покойники повылезут. Да им и так холодно, на фиг нужен его пломбир!..

Василию было от чего грустить. За свою работу он получал пятьдесят «рэ» в день плюс процент от выручки. Когда Рустам его поставил на Набережную – во была лафа! Оборот колоссальнейший, народ часто поддатый – тут тебе и процентец порядочный, и обсчитать в суете можно… А здесь что? Но… Сам шеф сказал с нарочитым кавказским акцентом: «Сыды, атдыхай, морэм лубуйся».

Только зачем ему море? Он с рождения его видит. Уже просолился, как ставрида. Ему не море, ему бабки нужны. Эта Люська с претензией оказалась – и «мартишечкой» ее угости, и на презентики вечно набивается… Не прокормишь. «Придется ее на фиг посылать – с такой-то работой», – грустил Василий, вглядываясь в безлюдное, как всегда, побережье.

Ух ты, да там кто-то есть! Он пригляделся.

По узкой береговой кромке медленно шла девушка.

* * *

Таня не спеша шла по берегу. Позолоченное солнцем море слепило глаза. Берег был ужасный – огромные булыжники и острые обломки скал. Приходилось все время смотреть под ноги. Хорошо, что она догадалась надеть кроссовки, а не какие-нибудь пижонские босоножки. Интересно, а искупаться уже можно? Скользя по опасным камням, Таня подобралась к воде. Холодная… Но почему не рискнуть? Если она сейчас найдет то самое место, отмеченное заветным крестиком, то тогда искупается, загадала она. Таня любила играть с судьбой. «Если у машины впереди меня на светофоре будет четный номер – сдам экзамен… Если не расплескаю налитый в чашку кофе – заказчик утвердит работу…» Иногда она сама подталкивала судьбу. Специально пристраивалась на светофоре за машиной с четным номером. Или выпивала кофе через соломинку. С судьбой нельзя играть честно – судьба самой себе очень часто сдает крапленые карты. У нее полна рука козырей, а ты сидишь с шестерками. «Просто» везенья не бывает, считала Таня. Везенье надо организовывать…

Вроде идет она правильно. Впереди – море, за спиной – огромные скалы. За этим поворотом должна быть та самая расщелина, на высоте примерно метров пяти. Поворачиваем… Смотрим внимательно… Действительно, похоже на щель. Если очень-очень присмотреться… Когда не знаешь, не заметишь ни за что. Просто серый камень… А может, это и в самом деле камень? Или все-таки расщелина?.. Но даже если щель есть, то она крошечная, кошка не пролезет… Да, мамми была права. У парижской бабуленьки точно поехала крыша… А может, не поехала? Таня прикинула – на эту высоту она вполне в состоянии забраться, цепляясь за острые выступы. А если она упадет? Кругом ни души, помочь некому. Да и потом – она ведь не кошка, как ей протискиваться в это крошечное отверстие?

– Не-ет, я возвращаюсь в Москву! – решительно сказала Таня и развернулась.

Она сделала два шага назад, потом решительно вернулась обратно, бросила сумку на камни и полезла на скалу.

* * *

Девица шла по побережью. Василий быстренько наладил бинокль и внимательно ее рассмотрел. Ух ты, клевая телка! Ножки – блеск, от ушей растут. И по камням как скачет – сущая коза! Молодая! Что ж она тут делает? В одиночестве думает о несчастной любви? Да нет, не похоже. Тогда б не скакала. Сейчас, наверно, разденется до «формы ноль» и в воду полезет. Вот он протащится!

Но девица в воду не спешила. Она выглядела так, будто что-то ищет… Неужели оно? То самое «спецзадание», о котором говорил Рустам? За которое ему «штуку» посулили? «Не могет быть такого, телка просто гуляет», – решительно сказал себе Василий.

Она остановилась. Потом повернула обратно. Сделала пару шагов – и вдруг решительно вернулась на то же, где стояла, место. Бросила сумку и полезла на скалу.

Василий кинулся к мобильному телефону, который выдал ему Рустам со строгим наказом – использовать только по делу.

* * *

Елочки зеленые, а пещерка-то – под ее рост. Это с берега кажется, что отверстие крошечное… Вот он, заветный крестик, на карте! Бабулин клад! А вдруг все-таки там не клад, а какая-нибудь глупая шутка? Сунется она сейчас в эту пещерку, а там, к примеру, скелет. Или гнездо с гадюками. Или снайпер в нее уже целится… Или – что вернее всего – все там загажено засохшими кучками, исписано похабными словами… А клад – если даже он там был – давно уж передали Краснодарскому краеведческому музею… Спуститься, что ли, отсюда подобру-поздорову…

Таня решительно протиснулась в расщелину.

* * *

– Рустам, это Васек. Клиент на месте. Нет, баба. Одна… Понял. Жду.

* * *

Внутри было сумрачно и очень тепло. Воздух казался таким сухим и горячим, будто сейчас август, а не конец мая. Пещерка была размером с ее кухню – примерно два на три. Ни скелетов, ни змей. А снайпер? Или менты? Внутри никого не было видно. Хотя Таня не могла за это поручиться. О фонарике она не подумала, а свет в пещеру еле проникал. Ну ничего, глаза сейчас привыкнут к темноте, и она все внимательно рассмотрит.

В пещерке явно никого не было. По крайней мере последние десять лет. Ни бутылок. Ни банок. Ни кучек дерьма. Ни бумажек. Ни надписей на стенах.

Шестьдесят сантиметров от пола точно посередине восточной стены… Так написала старуха. Там, в скале, есть небольшая выемка. Просовываешь туда руку. И отваливаешь кусок скалы, нажав его с обратной стороны… Бабушкины сказки!.. Сезам, откройся!.. Таня и хотела верить, и не верила.

Таня еще раз оглядела пещеру и убедилась, что она здесь одна. Какой все-таки сухой воздух… Значит, картины – если они там есть, конечно, – нормально сохранились… А вот и выемка в стене. Точно в том месте, где написала – и нарисовала – старуха.

Таня подошла к противоположной стене пещеры и осторожно просунула в отверстие руку. Если бы дело было в кино, ее сейчас наверняка укусила бы какая-нибудь тварь. Таня затаила дыхание. Просунула руку дальше. Никто не кусал. Рука вошла по локоть. Ну, и что теперь? Таня пошевелила пальцами. Ничего. Но ей казалось, что там, дальше, дыра расширяется. Но дотянуться туда она не могла. Что же делать? Таня вытащила руку.

Рукав был весь в пыли. Запястье содрано. Ну, если бабулька пошутила – она мне ответит за это! Лично в Париж приеду и волосенки ее седенькие повыщипаю.

Таня огляделась. Глаза вполне привыкли к темноте. Все в пещерке различалось как на ладони. И тут она увидела на полу у той же стены какой-то предмет. Подняла. Это была железяка длиной с полметра. На конце она изгибалась. Кажется, это такая штуковина, которой в русской печке шуруют. Слово забыла… Кочерга!.. Да, кочерга. Ее, эту кочережку, кто-то будто нарочно сюда положил. Неужто прапрабабка, княгиня Савичева? Когда прятала чемоданчик? Восемьдесят лет назад? Специально для меня? И она, эта железка, здесь до сих пор лежит?.. А почему нет? Ведь, по всему судя, в пещере сто лет никого не было. Вон сколько пыли на полу… А железяка не просто ржавая, а вся прямо трухлявая. Железо аж слоится… Ну что, еще попыточку? Таня знала, что, пока она не посмотрит, что же там, в стене, она отсюда ни за что не уйдет. Есть не будет, спать не будет – не уйдет. Don’t give up![1] – почему-то вспомнились слова английской песни.

И еще отчего-то афоризм: «Количество сдавшихся намного превышает число побежденных». Нет, она не из таковских. Она не любит проигрывать. Сдаваться – тем более.

Таня осторожно просунула кочергу в отверстие. Она ушла туда вся. И еще рука почти до локтя. Но там, впереди, чувствовалось расширение пространства. Она повертела кочергой вокруг ее оси. Запястье опять ободралось о камни. Зато кочерга вертелась! А ну-ка попробуем! Таня зацепила кочергой за камень изнутри. Дернула. Черта с два! Железяка соскочила. Ну-тка, еще разик! Нет, камень не поддавался. А ну, еще – взяли!..

Промучившись минут пять, Таня вытащила в кровь ободранную руку и опустилась на пол пещеры. Что еще можно придумать?.. Сейчас покурить бы… Она с досадой вспомнила, что сигареты остались в сумке, которую она швырнула на прибрежные камни. Ну не спускаться же!.. Да и что тут придумаешь? «Трясти надо», как говорится в анекдоте. Таня впервые пожалела, что не взяла с собой мужика. Хотя бы Печального Гарика. Силенок, черт возьми, не хватает. Не бежать же сейчас за каким-нибудь качком. «Мужчина, не могли бы вы помочь мне достать сокровища?» Нет, надо попробовать еще раз. Зря она, что ли, два года теннисом занимается. Вон бицепс какой – как у Кафельникова.

Подбадривая себя, она снова засунула железяку в отверстие. Зацепила кривым концом за скалу. Напружинилась что есть сил – аж в глазах поалело. Ну же!.. Камень подался вперед, на нее. Ну, еще!.. Еще несколько сантиметров… Было видно, что огромный камень чуть выступил из стены. Давай-давай, Танька, победа близка! Что есть мочи она налегла на кочергу.

Огромный камень высунулся из стены сантиметров на семь. Теперь за его края можно было схватить руками. Таня высунула руку из дыры, отбросила железяку и взялась за края камня. Дернула на себя что есть сил. Камень неожиданно легко пошел на нее. Еще рывок – и он стал медленно падать!

Камень обрушился на пол пещерки. Грохот – страшный! Она едва успела отскочить. Глаза запорошило пылью.

В азарте, зажмурившись, вслепую, Таня запустила руку в дыру. Ну?

Рука нащупала ручку чемодана.

* * *

Василий нервничал. Он прекрасно знал это побережье – так называемый «дикий пляж». Узкая кромка, огромные скалы. И море. Больше ничего. Он прекрасно видел, как девица лезла по скале. Сначала решил, что она – придурошная, и только потом догадался, что ее-то и ждет его босс Рустам.

Рустам строго велел: «Увидишь: на диком пляже чего ищут – звони. Мухой звони!» Василий за полгода работы всякого навидался. И разборки на пляже видел, и художники туда приходили с натуры рисовать. Рисовали море и голых баб. Да, и баб голых он уже с Первомая наблюдает – иногда приезжают купаться. А уж секса насмотрелся… Но не это имел в виду Рустам, когда звонил время от времени по мобильному с единственным вопросом: «Ну?»

– Ничего, – честно отвечал Василий. – Вот только прибыли точка не приносит.

Рустам никак не реагировал на то, что прибыли нет. Он каждый раз говорил:

– Все будет. Но помни: упустишь – урою. Лично кастрирую без наркоза, – и вешал трубку.

И вот вам здрасьте – девка лезла-лезла по скале (он еще боялся – или надеялся? – что сорвется) и вдруг исчезла. Куда ж она могла подеваться?! Василий сам, грешным делом, как получил задание Рустама, обследовал на рассвете, еще до работы, дикий пляж. Осмотрел скалы, чуть не каждый камень на берегу пошевелил – и не врубился, чего тут можно искать. А девица чего-то искала. И теперь вообще испарилась. Слилась со скалой.

* * *

– ЙЕС! ЙЕС! ЙЕС! – запрыгала по пещере Таня.

Клад, она нашла клад! Есть от чего в пляс пуститься. Она решила исполнить свой коронный номер – прыжок с визгом, от него на дискотеках все тащились. Подпрыгнула, завизжала – и врезалась головой в потолок. В ушах зазвенело. Вот балда: пещера-то низкая! Чуть не убилась… Было бы теперь здесь как в романах: в одной пещере и клад, и скелет…

Таня аккуратно осмотрела чемодан. Он был большой, старый, прямоугольный, фибровый. Поверх тщательно перевязан веревками. Веревки от старости потемнели. Как и сам чемодан. Закрыт он крепко. Это хорошо. Если она будет держать его в руках, то с этой скалы ни в жизнь не спустится. Придется его кидать вниз, а потом слезать самой…

* * *

Василий нервничал все больше и больше.

Братки уже подъехали.

Ближе к городу, на обочине, стояла синяя «девятка». В той части дороги, где пляж кончался, – «Ауди-100».

А девица исчезла.

Он не сводил глаз с того места на скале, где она словно сквозь камни провалилась. Бинокль уже нещадно натер ему переносицу…

И вдруг он увидел – вниз полетел какой-то довольно большой предмет. За ним чуть не кубарем скатилась девица. Она в две секунды посрывала с себя одежду и бросилась в море… Василий оценил ее безупречную фигурку и даже вздохнул от жалости – девчонка-то больше не жилец. Дурачку ясно…

Он наблюдал, как она с чемоданом возвращается к прорубленным в «Медведе» ступенькам… Видел, как по грунтовой дороге из леса выезжает новенькая маленькая машинка… «Пежо», кажется… А, так это была ее тачка…

Что дальше?.. «Пежо» уверенно двигается в сторону города. «Девятка» его пропускает. Сзади на хорошей дистанции движется «Ауди». За «Ауди» трогается «девятка».

Прощай, крошка!.. Сегодня Василий получит свою законную штуку баксов и поведет ненасытную Люську в крутой кабак…

* * *

Нехороший сон приснился Марье Петровне. Не дочка ей приснилась, не внучата, не зятек Николай непутевый, а та девчушка, что на красной машинке ее подвезла и денег не взяла. И еще сто долларов за фотографию спрятала.

Снилось Марье Петровне, что Таня эта сидит в кафе. Кафе не наше – заграничное. Столики прямо на улице стоят. Люди по тротуару мимо ходят. Все красивые. Прямо фильм какой-то из ненашенской жизни.

Чего ж тут, спрашивается, плохого?

А вот бабе Маше не по себе. Может, оттого, что сидит рядом с Танюшкой за столиком человек. Только он не черный, как в прошлых видениях, а вполне нормальный. Лощеный такой, заграничный.

Разговаривают они. Все нормально вроде, а страшно бабе Маше. И чувствует она, как Танюше плохо. Как тягостно ей. Как она не говорит даже, а думает: «Ну отпусти ты меня… Пожалей ты… Не хочу я быть с тобой… Помилуй ты меня…» А вслух ничего не произносит. Сидит и улыбается. И что-то веселое говорит. А внутри у нее, у Танюши, заледенело все. Страшно ей, маетно… И Марье Петровне тоже – и страшно, и маетно…

Проснулась она с тяжелым сердцем. Попыталась отогнать сон – не смогла. Сумрачно было на душе.

Марья Петровна опустилась на колени перед иконами и принялась истово молиться.

* * *

Это был его город.

Он всегда знал, всю жизнь свою, что он будет – его.

И вот теперь Южнороссийск полновластно и безраздельно принадлежал ему. В его руках были порты – лесной, нефтеналивной, пассажирский и обычный. Ему принадлежало пять цементных заводов. Таможня. Два банка. Рыбозавод. Швейная фабрика. Пивной завод. Базар обычный. Рынок, где торговали «челноки». Рынок автомобильный. И еще – без числа! – кафе, пляжи, пансионаты, санатории, дома отдыха: все, до последней коммерческой палатки. Все, что давало прибыль.

Нет, ни в одной бумаге, нигде не записано, что он – хозяин. По документам он не владеет ничем. Но все знают: хозяин здесь – он. И спрашивать обо всем надо – у него. И всегда делиться надо – с ним.

Да и он сам не все гребет – себе. Конечно, и ему приходится делиться. И с теми, кто наверху, и с теми, кто снизу. И Шляге, будь он проклят, приходится отстегивать. И прокурору, и городской Думе, и губернатору, и Москве… Да бог знает с кем приходится делиться! Со всеми, вплоть до последнего лоточника, чтобы тот не только силу чувствовал, но и выгоду имел… Но все равно у него – оставалось. Ох как оставалось! Два дома в городе. Три особняка на берегу. Три квартиры любовницам. Семь машин. Дом в Италии. Дом во Флориде. Квартира в Лондоне… Что еще? Два номерных счета – в Швейцарии и на Каймановых островах. Сколько там, на этих счетах? Да уж на каждом поболее «лимона». Можно уехать и жить тихо-спокойно…

Можно. Так ведь не уедешь же. До смертного часа не уедешь… Деньги – фуфло! Главное – власть. Когда ты знаешь, что никто против тебя не пикнет, а пикнет – ты с удовольствием раздавишь. Когда ты знаешь, что любая баба – хоть ты балерина, хоть целочка, хоть прохожая случайная – тебе даст… О, как это заводит!.. Разве не об этом ты думал, разве не к этому готовился, разве не об этом мальчишкой мечтал?..

Но ты мечтал не об одном только городе, напомнил он себе. Ты мечтал о крае. И даже – о стране. Город – оно, конечно, хорошо, да надо расти. Как там у Маяковского?.. «Стремиться в завтра, вперед, чтоб брюки трещали в шагу!»

Вот и шагнем. Все затрещит! Какие наши годы. Ему всего пятьдесят с небольшим, а «полтинник» для политика – не возраст. В этом году его точно выберут в Госдуму. В партийный список он уже включен. Партия такая, что осечки не будет. А там, в Думе, осмотримся и решим, куда дальше шагать… Устремимся в завтра…

Приехали.

Процессия джипов – а иным транспортом сюда не доберешься – остановилась на каменистом берегу.

Первым – по чину и на правах радушного хозяина – на камни выпрыгнул мэр Южнороссийска Павел Ильич Ильинский.

Разминая ноги, стала высаживаться депутация из Москвы.

Скоро здесь, в пятнадцати километрах от города и пяти километрах (если ехать по берегу) от пригородного курортного местечка Косая Щель, будет построен крупнейший в России нефтяной терминал.

Комиссия приехала лично осматривать место, где далеко в море уйдут трубы нефтепровода. К ним потечет через полстраны каспийская нефть, а уже отсюда супертанкеры развезут «черное золото» по всему свету.

Надо срочно продавать особняк в Щели, подумал он. И своим всем посоветовать. Скоро здесь от нефтяной пленки деваться будет некуда. Ну да это потеря небольшая… Зато какие перспективы! Правильно, правильно нефть хоть черным, да золотом называют…

А сколько боев будет! Черные снова, как о трубе прознали, сюда лезут… Будет у Шляги работы…

Одним из последних из джипа, тушуясь на фоне многочисленных официальных лиц, вылез скромный советник южнороссийской мэрии по инвестициям Михаил Ефремович Шлягун, известный всему городу, краю и (благодаря публикациям в центральных газетах и репортажам по телевидению) даже всей стране по кличке Шляга.

* * *

Когда ты за рулем уже семь лет, то машину можешь вести как бы на автопилоте. Думать о чем-то своем, радоваться или огорчаться, а дорога ведет тебя сама.

Таня – вся в эйфории от своей находки – не замечала, как она переключает передачи, подтормаживает перед поворотами, прибавляет газку на прямых участках… Краем сознания она видела яркий солнечный день за окнами машины, по-летнему сочную зелень лесов на склонах гор и огромное, блистающее море вдалеке. В распахнутые окна и люк машины врывался теплый воздух, баловался Таниной прической… Ее душа пела, а верный «пежик» словно бы подпевал и весело катил в сторону гостиницы. Мелькнул дорожный знак «Южнороссийск». Они триумфально въехали в город и начали спускаться с горы к его центру. Улица была крутой и извилистой. Мелькали одноэтажные, типично южнорусские дома – беленые, мазаные. За заборами угадывались сады. Весело краснела и желтела черешня.

Таня уже прикидывала, как ей лучше добираться до Москвы – опять на машине? А гаишники? Придорожные бандиты? Или, может, чтоб не рисковать понапрасну, лучше сесть на поезд или на самолет? А за «пежиком» потом вернуться?

Нет, самолет отменяется – там досмотр. А поезд? Может, это безопасней, чем катить через полстраны с сокровищами в багажнике?.. Да подожди, одергивала она себя сама, ты ведь даже не открывала чемодан. Может, никакого клада там и нет! Может, там старые фотографии? Или комплекты «Сатирикона» за 1912 год?.. Но сердце ей подсказывало: есть, есть – обязательно что-то есть!..

Проблему она заметила, почти подъехав к гостинице.

Исправно бросая взгляд в зеркало заднего вида на всем протяжении дороги, Татьяна только сейчас обратила внимание на то, что ее ведут. Уже очень давно за ней едут и останавливаются на светофорах одни и те же две машины. Синяя «девятка» и светлая «Ауди-100».

…Однажды она спросила отчима:

– Валерочка, вот ты все знаешь… Вчера за мной все время какая-то машина ехала… Неужели следили?

Валера деловито уточнил:

– Машина одна была?

– Одна. И мужик в ней – один.

Отчим усмехнулся:

– Понравилась, значит, ты ему. Вот и ехал за тобой, думал, может, ты колесо проткнешь, а он тебе поможет… Или просто через форточку визитку хотел протянуть… Да не случилось… Ездишь, наверно, быстро… А следят, Танюша, как минимум на двух машинах. И если ты эти машины вычисляешь – значит, работают грубо. Значит, непрофессионалы. Или хотят, чтоб ты заметила.

* * *

– Хрен ли ты, Куцый, так притираешься? Ведь срисует!

– Кто срисует? Девка срисует? Меня? Да она со страху, что сама за рулем, уже описалась! Едет – только асфальт и видит!

«Пежо» притормозил на красный свет пешеходного светофора. Куцый на «девятке» встал сзади. В соседнем ряду пристроилась «Ауди». Удостоверившись в том, что машины стоят, с противоположной стороны улицы на проезжую часть хлынули пешеходы.

Не дожидаясь, пока они дойдут до середины улицы, «Пежо», как укушенный, рванулся вперед.

Куцый, поспешно трогаясь вслед за ним, зацепил боковым зеркалом бабулю. Проклятия бабки достались пассажирам «Ауди», которое тоже резко дернулось с места…

* * *

– Валерочка, милый, что делать? – Танин голос дрожал от слез. – За мной следят! Я пыталась, пыталась их сбросить!.. Не получается!..

Ходасевич автоматически взглянул на часы: 19.42. Она еще успевает. Не зря он предусмотрел такую возможность и уже успел сделать несколько междугородных звонков. Он спокойно уточнил:

– Ты звонишь по мобильному?

– Да, да! Я в машине! А они даже не прячутся, стоят вон рядом!..

– Но тебя не слышат?

Валера разговаривал абсолютно спокойно – как будто они просто обсуждали очередной детективный роман. И Тане стало немного стыдно от того, что она чуть ли не ревет, как последняя трусиха. Взяв себя в руки, Татьяна ответила:

– Не слышат! Я окна закрыла! Но почему? Валера, почему?

– Спокойней, миленькая… Тебя никто не собирается убивать… И грабить не собираются… Хотели б – уже ограбили… Чемодан при тебе?

– Да! Но я его еще даже не открывала!

– И не открывай. Пока не открывай…

Боже, какой же я осел! Какой же остолоп!

Разговаривая с Таней, Валерий Петрович ругал сам себя последними словами: «Как же я отпустил ее одну! Я-то думал: пустяки, шуточки, пусть ребенок развеется. Пускай в «Остров сокровищ» поиграет. Все равно в отпуске. Никакой бабули скорей всего нет – да ведь и клада тогда никакого нет! Ну, сидит студент-славист, скучает в своей Сорбонне, развлекается, в русском тренируется… А оно вот ведь как обернулось! Нет, такого предусмотреть не мог никто…»

* * *

Этот банкет, казалось, не кончится никогда. «Неужели московские гости так оголодали?» – брезгливо думал Шлягун, наблюдая, с какой жадностью уничтожаются тарталетки с икрой и семужка, как набрасываются москвичи на осетринку, как пожирают копченого угря. На столе теснились бутылки с джином «Бифитер», виски «Джонни Уокер», мартини и кампари. Но чиновники по привычке налегали на водку и коньяк. Водка, впрочем, тоже была не простой, а от Смирноффа (с двумя «фф»). А коньячок – ни много ни мало – «Мартель»… Халява!

Уже были расслаблены галстуки, уже и рубашки не выглядели по-утреннему свежими… Важные господа превратились в обжирающихся халявщиков. Жрали их кормежку, хлебали их водочку, щупали их цыпочек… Девочек предусмотрительно посадили рядом с высокими гостями – каждой твари по паре. Потом, когда знакомство состоится, последует приглашение – для тех, кто не уснет тут же, уткнувшись лицом в салат из морепродуктов, – посетить сауну. Там уж москвичи разгуляются вовсю… А мы их – на видео. На всякий случай.

Смыться бы сейчас отсюда. Куда подальше. Хоть на работу, в уютную тишину кондиционированного кабинета…

Но Шлягун понимал, что никуда он не смоется. «Ты сам выбрал эту игру – так доигрывай», – сказал он себе. Слишком велики ставки. И его задача: сделать так, чтоб все было тип-топ.

Он встал и подошел к руководителю московской делегации:

– У вас все в порядке? Не пора подавать горячее?

* * *

– Понтярщик ты, Куцый, – злобно шипел Мрамор. – Дешевый понтярщик!

Мрамор только что позвонил Рустаму и доложил, что девица под прицелом. Еще раз спросил – брать ли ее?

Что-то в его тоне насторожило хозяина, потому что тот злобно рявкнул:

– Баба вас вычислила!

Мрамор держал паузу чуть больше, чем надо бы…

– Суки! – рявкнул Рустам и бросил трубку.

* * *

Его Леночка смотрелась на фоне этого бардака ясным солнышком. Москвичи просто пожирали ее своими масляными пьяными глазками. Кто-то потянулся пощупать… Не понимают, козлы, где куплено, а где – чужое… Леночка ловко увернулась от загребущей ручищи, извинилась своим бархатным голосочком и пробралась к шефу.

– Михаил Ефремович, – официально, как всегда на людях, обратилась к нему она, наклонившись и чуть касаясь грудью плеча, – извольте получить срочное послание!

Шлягун взглянул на белый, без всяких надписей, конверт и решил шуткануть:

– Взяточку мне суешь, Ленок? Или свидание назначаешь?

Леночка кокетливо хлопнула ресницами и огляделась, чтобы их никто не услышал:

– Нет, Мишенька, официально уведомляю, что у нас с тобой будет ребенок!

И удалилась, так же ловко уворачиваясь от похлопываний пьяных москвичей.

Шлягун любовно посмотрел вслед удаляющейся Леночке. Ну и шутница она, его сладость… А может, не шутит? Если и правда ребенок? Будет – так будет! Что, еще одного не прокормлю? Уж лучше прокормлю, чем какой-нибудь инженеришка!..

Но это она все равно учудила: послания ему писать… Эх, бабы, бабы, понятия моего на вас нет…

Он разорвал конверт и внимательно прочитал текст. Перечитал еще раз. На клочке бумаги впопыхах было накорябано:

Дикий пляж. Точно – неизвестно.

«Пежо-106», гос. номер X 643 ХЕ 77 RUS.

Женщина.

Одна.

Около 25 лет. Рост – примерно 175. Тип – славянский. Волосы – светлые. Глаза голубые.

Личность уточняю.

Так… Вот это фортель!.. Кто бы мог подумать!..

Он поискал глазами Хозяина. Тот пил на брудершафт с главой московской комиссии.

* * *

Таня тормознула у городского рынка. Он уже был закрыт, но у входа толпились торговцы всякой всячиной. «Хорошо, что я утром поменяла доллары на рубли», – мелькнула мысль.

На импровизированных лотках – перевернутых на попа ящиках – продавалось все, что угодно.

Первым делом Таня купила две «челночные» сумки – вместительные, одна в красную клетку, другая – в синюю.

Краем глаза она все время видела «пежик», припаркованный близ входа на базар в неположенном месте. «Хвостов» не было видно. Ну и черт с ними! После разговора с Валерой, после его умного, спокойного, рассудительного голоса она чувствовала себя совсем иначе. В самом деле: хотели бы убить – уже убили. Там же, на пляже. Хотели бы отобрать чемодан – давно бы отобрали. А она жива, здорова… И чемодан лежит в багажнике «пежика»… Может, просто прикалываются так? Познакомиться хотят?.. Она изо всех сил пыталась шутить сама с собой. Но шутка вышла невеселой. В глубине души Татьяна отчаянно трусила.

Она шла по импровизированным рядам и скупала все подряд. Первым делом – фонарик, как сказал Валера. Затем – зубная щетка, зубная паста.

Две бутылки гадкой водки – наверняка разлиты где-то в Осетии. Бутылка шампанского «Абрау-Дюрсо».

Кофе. Кипятильник.

Это что? Маринованные огурчики? Давайте сюда и огурчики… Так… Ночная сорочка из фланели. Ох какая уродливая!.. Давайте сорочку…

Продавцы, завидев девушку, скупающую все подряд, наперебой стали протягивать к ней свой товар. Таня покупала, не примеряя и не торгуясь. Спортивный костюм – «левый», с кривыми швами «адидас»… Беру!.. Мохеровая кофта… Упаковка трусиков… Две пары колготок… Что еще?.. Так, давайте вот этот кухонный нож…

Через десять минут, пролетев ураганом по торговым рядам, Татьяна с нагруженными сумками уже подходила к «пежику».

Швырнула сумки поверх злосчастного чемодана, села за руль и выжала сцепление.

* * *

Южнороссийск – маленький город. Особенно в сравнении с Москвой. И темный.

Когда Таня совершала покупки, уже смеркалось. Когда спустя десять минут подъезжала к молу, стало совсем темно.

В двух шагах отсюда был морвокзал. Там горели фонари, гуляла толпа, подъезжали машины.

Совсем рядом начиналась Набережная. Там тоже прохаживались люди.

На Набережной вдалеке была видна ее гостиница. Туда Таня скорей всего не вернется.

Здесь же, у волнолома, было совсем темно.

Таня потушила габариты, выключила зажигание.

Слежки она не замечала.

Отстали? А может, наблюдают издали?

Таня вытащила из багажника чемодан и обе сумки. Было совсем не тяжело. Или страх удваивает силы?

Таня подошла к молу. Не было видно ни зги. Тихо дышало море.

Кто-то прошуршал галькой. Она вздрогнула, присмотрелась. Глаза постепенно привыкали к темноте, и она различила сидящую на пустынном пляже парочку. Они целовались.

Таня ступила на волнолом. Камни были неровными, выщербленными бесконечным прибоем. В небольших лужицах стояла грустная вода.

Море светилось по обе стороны мола, словно указывая ей путь. Таня зашагала по молу дальше от берега.

За ней никто не шел. Никого не было и на волноломе.

Она отошла метров на пятьдесят. Отсюда были видны редкие огни Набережной и ярко светящийся морвокзал. «Но я-то в темноте, – подумала Таня. – Они-то меня не видят. Пожалуй, можно».

Она опустила чемодан и сумки на мол. Сердце колотилось – не столько от тяжести, сколько от волнения.

Таня открыла сумку и достала нож и фонарик. Ей казалось, что делает она все рассудительно и не спеша. Но сторонний наблюдатель отметил бы лихорадочную стремительность ее движений. Но не было стороннего наблюдателя. Таня еще раз осмотрелась. Никого не было.

Она разрезала гнилые веревки на чемодане. Ну?..

Замочки легко подались.

Таня распахнула крышку и посветила внутрь фонариком.

* * *

– Чего она там делает?

– Топиться будет.

– Не уйдет?

– Ты тупой, что ли, Мрамор? Куда она с мола уйдет?

– А я знаю?..

– Не, ну ты совсем дурак! Че, у нее там акваланг в сумке?.. Или к ней подлодку пошлют?

– А кто ее знает, на кого она работает…

– На ЦРУ!.. На Моссад!.. На этот, как его, Интеллиджент сервис!.. Никита-два, блин!.. – Куцего бесила тупость напарника. – Ты че, не сечешь: она же «лох»!..

– Какая же она «лох»? Она же баба.

Куцый еще пуще разозлился, когда соратник проявил неожиданное остроумие. Он на мгновение задумался: а как будет «лох» в женском роде?

– Она не «лох». Она – «лахудра»! – И он зашелся в хохоте, довольный собственным остроумием.

* * *

Таня достала из старинного чемодана большой, тугой, завернутый в бумагу и завязанный веревками рулон. Тяжелый. Что это – картины? Тогда это – потом… Она отложила рулон и взяла объемистый пакет, также обвернутый бумагой и перепоясанный бечевками. Приподняла его. Он был тяжел.

С него и начнем. Таня взрезала веревки. Потом, не жалея, разорвала бумагу. Посветила фонариком.

Значит, действительно правда…

В луче фонаря матово переливалось золото. Вспыхивали острые лучи драгоценных камней. Блистало изумительной красоты драгоценное яйцо.

* * *

Позвонил Рустам. Куцый схватил трубку как ошпаренный, не успев отключить громкую связь.

– Ну?

– Она на молу.

– Что делает?

– А я знаю?! Не видно же…

– Мудак! – вздохнул Рустам и швырнул трубку.

Мрамор с тайным злорадством слушал, как его напарника унижает по телефону более сильный господин.

* * *

Валера положил трубку, только когда у Таниного телефона окончательно сели батарейки. Он сумел дать ей все – кажется, все? – инструкции. Напоследок сказал, что все будет хорошо, чтобы она не волновалась, что он ее очень-очень любит… Сказал… Да что слова! Ему надо было быть с ней!

Ох, старый я, толстый дурак!..

Ходасевич сразу же набрал другой номер.

Полковника Козьмина дома не оказалось. Жена с видимым неудовольствием сказала, чтобы ему звонили на работу, и бросила трубку.

Отдуваясь и прикуривая пятидесятую за день сигарету, Валерий Петрович позвонил Козьмину на службу.

Телефон Козьмина не отвечал.

* * *

«Приглашаем южнороссийцев и гостей нашего города совершить увлекательную морскую прогулку, полюбоваться ночным морем, удивительными видами города…» – доносилось от морвокзала.

Таня сидела на холодном камне волнолома и тупо смотрела на содержимое пакета.

Значит, все правда? Она богата?

И что дальше?

Таня взрезала длинный, туго свернутый рулон. Развернула оберточную бумагу.

Там были переложенные плотной бумагой холсты. Подсвечивая фонариком, Таня просмотрела их.

Какие-то разноцветные прямоугольники, треугольники, круги…

Таня не была знатоком живописи. Да и фонарик светил тускло. Но хаживала она в картинные галереи, хаживала, да и было у нее обостренное чутье настоящего – в жизни ли, в искусстве ли… Поэтому даже ее скромных искусствоведческих знаний и блеклого света карманного фонаря было довольно, чтобы понять – нет, не понять, скорее почувствовать: это настоящие шедевры. Вот Малевич. Еще Малевич. Это, похоже, Кандинский. Это – Ларионов, что ли? Или Кончаловский? А вот, по-моему, Пастернак… Холстов было не меньше пятнадцати. Неужто в самом деле подлинники? Это же целое состояние!

Таня, уже в азарте, взрезала следующий пакет. Книги. Отпечатаны на плохой бумаге со щепками. Сверху лежал «Садок судей». На обложке – футуристический рисунок. Тоже недешевые вещицы… Дальше!

Таня вскрыла следующий пакет.

Перевязанные ниткой, лежали несколько пачек долларов. Зеленые, довольно ветхие стодолларовые купюры…

Доллары?

Обмирая от странного предчувствия, не понимая, что происходит, Татьяна открыла последний, самый объемистый сверток.

Там опять были деньги. Пачки денег. Они были большие, аккуратно перехваченные резинками. В свете фонарика желтела бумага. Вычурные цифры гласили: «сто рублей». А на каждой банкноте замер мраморный Ленин.

* * *

На таможне сегодня опять дежурил рыжий Илюха. «Убила бы гада!» – злобно подумала Зойка. Илюха со своими отвратительными веснушками и повадками деревенского мента вызывал у нее дикое отвращение. Гнида, заморыш, потаскун несчастный! Взять бы твое это… естество да и скормить моему Анхелю! (Анхелем звали Зоиного ротвейлера.)

Илюха давно уже прикапывался к ней. Каждый рейс жарко дышал в ухо: «А несогласных – можем того… и обшмонать…»

Знает же, гад, что у нее, как и у многих других, куча долларов без декларации. Только стоит у него не на всех – ее выбрал, Зою…

– Вот говно! – пробормотала она вполголоса.

– Простите, это вы не мне? – поинтересовалась стоявшая рядом девушка.

Зоя мельком взглянула на незнакомое лицо и испуганные глаза – похоже, с ними едет новенькая.

– Не тебе, не тебе… Тому вон, гаду, – она кивнула на Илюху.

Илюха, лоснящийся и рыжий, в своей идиотской форме, тоже заметил Зою, взглянул на часы и похотливо ей подмигнул: времени, мол, до отхода хватит.

* * *

Таня чувствовала себя абсолютно чужой в этой толпе «челноков». Казалось, здесь все друг друга знают. Весело перекликаются, предвкушая веселую и пьяную дорогу. Да и таможня у них, видно, своя, купленая – вон как каждый проходящий шутит с этим рыжим парнем в синей форме. Да, здесь все свои. А ее, новичка, тут-то сразу прищучат! С ее картинами супрематистов, бриллиантами, яйцом Фаберже и пачками долларов… Ну и авантюра!..

Таня изо всех сил старалась казаться естественной. Делано улыбалась. Пыталась вслушиваться в то, что быстро говорила ей соседка по очереди. У нее плохо получалось. До сознания доходили только обрывки слов.

Вот и ее очередь.

– Гражданка, пройдемте, – едва взглянув на нее острым глазом, сказал рыжий таможенник.

* * *

– Ух ты, подфартило! – радовалась Зойка.

Кажется, пронесло – Илюха запал на новенькую! Взял ее за локоток и повел в комнату для досмотра.

Знаем мы эти досмотры. Знаем, как там шмонают.

Илюху сменила толстуха Верка. Ну, это баба своя в доску, к тому же хорошо прикормленная.

– Опять едешь? – сочувственно спросила Верка.

– Опять-опять, Верочка, – на всякий случай подобострастно закивала Зойка.

Верка только головой мотнула: проходи, мол.

Паспортный контроль на турецких рейсах был простой формальностью. Виза не нужна, достаточно иметь загранпаспорт. Турки в Стамбуле сами (за десять долларов) наклеят тебе в паспорт марочку-визу. У Зойки ксива опухла уже от этих марочек.

Она мухой проскочила на теплоход и закрылась в своей каюте – до отплытия оставалось еще полчаса. Вдруг ненасытный Илюха решит еще и ее попользовать – после новенькой? Ну уж нет – она ему не откроет. Все, приятель, таможня позади, вот он, заветный штампик в декларации, где написано, что она вывозит всего пятьсот баксов. В этот раз тебе не обломится!

* * *

В девять часов вечера Куцый позвонил Рустаму сам:

– Она купила билет на «Катьку»!

– Твою мать!

Пауза. Куцый весь сжался. И – без перехода – Рустам продолжил:

– У тебя загранпаспорт с собой?

– Чего?

– Ясно. А у Мрамора?

– Так он же судимый! У него и нашего-то паспорта нет!

Рустам не дослушал. Он лихорадочно вспоминал, у кого из его людей может быть наготове загранпаспорт. Стоп! Но «Катька»-то уже через тридцать пять минут отчалит! Они не успевают! Завалить такое дело – хуже не бывает! Рустам поглубже вдохнул и снова потянулся к телефону.

* * *

Она попалась! Все. Привет семье. Ее – взяли.

Таня лихорадочно вспоминала содержимое чемодана. Все то, что она в беспорядке, кое-как, вперемешку с купленными на рынке вещами, побросала в челночные сумки.

Картины? Про них можно сказать, что покупала как копии, ничего, мол, не знаю. Задержат для искусствоведческой экспертизы. Но это, кажется, еще не статья…

Советские деньги?.. Большую их часть она сбросила с мола. Осталась одна пачка. С ними-то проще всего, они все равно уже не ходят, везу в подарок – хозяин магазинчика в Стамбуле туалет ими хочет обклеить…

Хорошо, а баксы? Штук десять там как минимум. Но баксы – это еще не уголовное дело, а административный кодекс. Или уже уголовное – из-за особо крупных размеров? Откуда ей знать, она сроду ни с каким криминалом дела не имела…

От денег и картин еще можно отмазаться… Но – как она объяснит яйцо Фаберже? Бриллиантовые подвески? Платиновые часики? Тоже скажет, что покупала как копии?!!

* * *

Илюха плотоядно осматривал новенькую. Чудо как хороша будет, если все шмотки поскидать… Что ж они, эти дуры-«челночницы», так себя уродуют, носят эти дурацкие леггинсы да мохеровые кофты? Униформа, что ли, у них такая?

Но это – не обычная «челночница». И вид у нее не наш, не южнороссийский. Столичный какой-то у нее вид. Так что ж она маскируется, под «челнока» простого косит?

И нервничает девка. Ох как нервничает. Пытается скрыть – да все равно наметанному глазу это видно.

Значит, что-то везет. Наркоту? Из России – в Стамбул? Маршрут странный. Хотя чего не бывает… А может, что вернее, – баксы? Или золотишко?

Илюха приступил к обычной процедуре:

– Гражданочка, что везем?

* * *

Уже половина одиннадцатого. Мы должны были отчалить час назад.

Что, черт возьми, происходит?

Зоя курила сигарету за сигаретой. Выйти бы, спросить… А вдруг там Илюха шляется? И на нее навалится? Нет, придется здесь сидеть до последнего. Можно пока клюкнуть пивка – как, говорится, для рывка… Нет, с этой челночной работой она точно когда-нибудь спятит! Вдруг по «Катьке» сейчас идет тотальный шмон? Ведь было такое, тетки рассказывали, – когда проверяльщики из Москвы понаехали… Тогда у всех отобрали все до последнего центика. Хорошо, хоть уголовку не завели… Неужели и сегодня такая же фигня? Неужели до нее доберутся? Тогда она полный банкрот. Из ее двадцати штук баксов семнадцать были взяты в долг под десять процентов в месяц.

Зойка была «челноком» со стажем. Последним, можно сказать, из могикан. Мало их таких сейчас осталось. Вон и пароход идет полупустым. В каюте на четверых она одна.

За восемь лет чего только с ней не творили – казалось, ко всему могла привыкнуть. А до сих пор, как «лох», нервничает, когда проходит таможню, пасс-контроль – с той ли стороны, с этой. Нервничает, когда судно – вот как сейчас – все собирается отвалить, да никак не отвалит от причальной стенки.

К половине двенадцатого Зоя уже принялась за мартини. Стоят, стоят, они все еще стоят! Или уже нет? По теплоходу прошла дрожь. Зойка выглянула в иллюминатор. Между пирсом и бортом протянулась пятиметровая полоса черной воды. Ура – поехали! За это стоит выпить.

Зойка налила себе еще мартини.

В дверь робко постучали. Теперь можно открыть, Илюха точно остался на земле. Зоя рывком распахнула дверь. На пороге стояла новенькая. Бледная как смерть, но с сияющими глазами.

– Добрый вечер! – приветливо поздоровалась она. – У меня билет в эту каюту.

* * *

Как хорошо, что Зоя крепко спит! Две бутылки из-под пива стоят на полу, и мартини она выпила почти литр – Тане досталось чуть на донышке пластмассового стаканчика. Вот крепкие эти «челночницы» – сколько влить в себя могут! Можно позавидовать. Она с такого количества сразу бы кони двинула.

Таня вслушалась в мерное Зоино похрапывание. Громко окликнула ее по имени. Та даже не пошевелилась.

Таня осторожно открыла свои сумки. Пора, наконец, повнимательней посмотреть, что там лежит.

Теперь приключение на таможне вспоминалось со смехом. Несколько нервным смехом, надо сказать.

– Откройте сумки, – приказал рыжий таможенник.

Вся трясясь, она потянула «молнию» и закрыла глаза. Едва таможенник скосил глаза в первую сумку, в комнату для досмотра, не постучав, сунулся какой-то молоденький милиционерик. Милиционерик не растерялся от грозного взгляда таможенника и что-то прошептал тому на ухо.

И Рыжего как подменили!

Она сразу стала не «гражданочкой», а «сударыней». О досмотре речи уже не было. Таможенник сам закрыл ее сумки и препроводил в зал с табличкой «VIP». ВИП! Вы подумайте – ВИП! Она уже приготовилась к камере!

Она откинулась на спинку кожаного «виповского» кресла.

В зале она была одна. Сумки стояли на шикарном ковре.

Внутри у Тани все дрожало.

Тот самый таможенник лично принес ей чашку шикарного кофе, а потом проводил до трапа, юля и беспрерывно извиняясь. Таня ничего не понимала, но все происходящее ей нравилось. Неясным осталось также, почему на прощание Рыжий подобострастно сказал: «И папе вашему – низкий поклон». Неужели Валерочка развил такую бурную деятельность, сидя у себя в Москве? Неужто власть отставного полковника ГБ простирается столь далеко?..

* * *

Полковник запаса Ходасевич, беспрерывно куря и расхаживая по своей однокомнатной московской квартирке, набирал и набирал номер полковника Козьмина.

Тот взял трубку – причем в своем служебном кабинете! – только в половине двенадцатого ночи. Не торопился домой эксперт…

– А-а, работодатель!.. – весело отозвался Козьмин. – Вот, сижу, на тебя халтурю. Кто б мог подумать, что на старости лет буду работать за бутылку!

– Что удалось установить? – рявкнул Ходасевич. – Говори быстро, у меня очень мало времени.

Было в тоне друга (и бывшего начальника) что-то такое, что полковник Козьмин перестал шутить и принялся докладывать – быстро, четко, тщательно формулируя:

– Письмо напечатано на принтере «Лексмарк 2050», выпущенном в июле 1994 года… Ни одного принтера этой партии в Россию легально, – Козьмин подчеркнул слово «легально», – не поступало…

Пауза.

– Дальше! – рявкнул Ходасевич.

– Бумага произведена на финской фабрике…

– Черт с ней, с бумагой!..

– На письме отпечатки пальцев двух человек…

– Стоп! Ты сказал – двоих?

Двоих… Юлия Николаевна – раз. Таня – два. Сам он взял письмо так, чтобы не наследить… Значит, они никому письмо не показывали и ни один человек его не читал. А автор?

– Двоих, – решительно ответил Козьмин.

– Ты уверен?.. Может быть, пальчики «затоптали»?.. Может, смазаны?..

– Похоже, что нет, Валерий Петрович… – Козьмин оцепенел от Валериного тона и даже стал, словно в начале их службы, называть его по имени-отчеству.

Что же это получается? «Княжна» писала письмо в перчатках? Ай да бабуленька!

– Дальше!

– Письмо написано русским по происхождению, с детства воспитывавшимся в русской языковой среде…

– Та-ак…

– Дальше начинаются вероятности, Валерий Петрович…

– Сам знаю! Говори!

– С вероятностью 95 процентов автор – мужчина. С вероятностью 90 процентов – его возраст от 45 до 60 лет…

– Ты уверен?

– Я же сказал – с вероятностью…

– Да, извини…

– Скорее всего автор – с высшим образованием, высоким уровнем интеллекта… Экстраверт… Бреда, маниакальных идей, психических отклонений, синильности не выявлено…

– Еще?

– Пока все. Послезавтра будет полная картина. А когда прикажете получить джи…

Но Валера, даже не дослушав, не сказав «спасибо» и не попрощавшись, швырнул трубку. Это было так на него не похоже!

Ходасевич тяжело опустился в кресло и уставился за окно невидящими глазами.

«Значит, нет никакой старухи-княжны.

Я так и думал…

А кто тогда есть?

Мужчина, родившийся и выросший в России. С высшим образованием, высоким уровнем интеллекта и безо всяких психических отклонений. Лет сорока пяти – шестидесяти. Он пишет Юле из Парижа и вовлекает мою Танечку в странную игру. Опасную игру».

Валера даже застонал.

* * *

Таня сидела в раздумье на пароходной койке. Тусклое каютное освещение высвечивало содержимое ее сумок.

Что все-таки означает содержимое чемодана?

Откуда оно взялось? Из 1919 года?..

Картины – да. Фаберже – да. Золото – да. Все так, как описывала бабуленька. Но доллары? Ладно, допустим, что доллары тогда, в 1919 году, были такие же, как сейчас, – хотя она в этом не уверена. А рубли?.. Советские рубли? Такие рубли появились, дай бог памяти… Точно, в 1961 году – после хрущевской реформы. А в чемоданчике их было, наверно, полмиллиона… Сколько тогда стоила машина? Семь тысяч, кажется…

Значит, никакой бабушки-княжны нет?

Так неужели тебе уже давно не ясно, что ее нет? Иначе зачем бы за тобой следили? А если следили, то почему не взяли, не ограбили, не отобрали чемодан? Напротив – дали с этими ценностями удрать за границу. Помогли в этом!

Таня с трудом распихала по карманам тысяч шесть долларов. Она просмотрела банкноты. Доллары как доллары. Но годы выпуска значились не позже 1947-го и не раньше 1972-го. Вот тебе еще одно доказательство. Таня засунула в лифчик яйцо Фаберже – оно очень удобно разместилось в ложбинке между грудями.

Теплоход, судя по малой скорости, тянули на буксире. Наверно, они пока еще в зоне приема мобильного телефона. Хорошо, что она не забыла в машине зарядить батарейки!

Таня закрыла сумки, бросила под койку. Аккуратно прикрыла дверь и поднялась по крутым и безлюдным трапам на верхнюю палубу. Откуда-то из кают доносились пьяный гам и дикое ржание. «Челноки» «отдыхали».

На верхней палубе никого не было. Перед ней сиял всеми огнями Южнороссийск. Еще можно было разглядеть разноцветье дискотек и толпу людей на Набережной.

Где-то там, за морвокзалом, за толпой и весельем, остался ее бедный «пежик». Таня не забыла включить сигнализацию и поставить замок на руль, но все равно за машину было боязно. И жалко ее оставлять – как будто любимую собаку бросаешь…

Но что переживать за «пежика»! Он все равно застрахован… Самой бы ноги унести!

Индикатор на телефоне показывал два штриха. Это означало, что пока он еще в зоне приема, но очень скоро из нее выйдет. Таня быстро набрала Валерин номер. Было занято.

* * *

Леха Мелешин слышал про Рустама много всяких баек. Болтали и про наркотики, и про рэкет, и про убийства. Но Мелешин смотрел на шефа со своей колокольни – лично его, Леху, тот никогда не обижал, всегда был с ним честен и платил исправно. Поэтому за него он был готов на все. (В разумных, естественно, пределах.)

Когда Рустам позвонил ему и велел явиться через полчаса на морвокзал, Леха не колебался ни минуты. Быстро, по-военному, собрал сумку и был на месте точно в назначенное время. В нагрудном кармане у него лежал загранпаспорт…

* * *

– Валерочка, я – на борту! – Танин голос звенел от счастья, от обретенной наконец-то безопасности. Она стояла на верхней палубе в успокаивающем и гордом одиночестве – все пассажиры или спали, или кутили. Теплоход наконец-то отвязался от буксира и взял курс на Стамбул, поэтому телефонная связь с Москвой становилась все хуже. Слыша, с каким трудом голос падчерицы прорывается сквозь шорох помех, Ходасевич решил, что он все равно не успеет внятно рассказать ей о разговоре с Козьминым и при этом еще успокоить ее. Поэтому он что есть мочи закричал: «Как только… как только окажешься в Стамбуле – сразу свяжись со мной! Сразу! И ничего не бойся, я с тобой!» Связь оборвалась. Таня выключила телефон и еще раз подумала о том, как повезло ей с отчимом. Она облокотилась на перила и стала смотреть на удаляющиеся огоньки Южнороссийска. Морской воздух нежно гладил ее горячие от возбуждения щеки…

Всего только пять дней назад она беспечно веселилась в ночном клубе. И была при этом как все. А теперь? Как все изменилось! Теперь она богата. Богата… Но впереди еще – турецкая таможня. Впереди – чужая страна. И потом – удалось ли ей оторваться от «хвоста»? И кто помог ей это сделать?

И что, черт возьми, вся эта история, в конце концов, означает?

Таня осмотрелась. Верхняя палуба казалась абсолютно пустынной. И только Алексей Мелешин, надежно скрытый шлюпкой, внимательно наблюдал за девушкой.

* * *

Павел Ильич досадливо поморщился. Каждая встреча с Рустамом была для него пыткой. Одного Шлягуна еще можно вытерпеть, но уж в комплекте с этим «черным»… Он даже их дурацкий сленг не всегда понимает. Да и за репутацию свою опасается. Увидит его кто-нибудь в такой компании – и что подумает?

Павел Ильич решил отпустить машину и прогуляться пешком. Будет лучше, если даже шофер не узнает, где мэр Южнороссийска проведет вечер.

* * *

С утра Тане пришлось поработать доктором. Ее соседка по каюте оказалась не такой уж и крепкой. После вчерашней выпивки той было совсем плохо. Татьяна по мере сил старалась облегчить Зое тяжелое похмелье. Она укутала ее потеплей и приготовила крепчайший кофе – кипятильник работал даже на теплоходе. Напоила ее отвратительной водкой, купленной на южнороссийском базаре.

Таня чувствовала неизъяснимую симпатию к этой немолодой (но и нестарой еще), истрепанной жизнью женщине, добывающей нелегкий хлеб в поте лица своего.

Выхлебав кофе, а потом и водочки, Зойка разрумянилась и повеселела. Вскочила с койки и стала доставать из сумки съестные припасы: домашние котлетки, жареную курочку, одесскую колбаску, копченую скумбрию, блинчики с творогом…

– А у меня ничего нет, – виновато сказала Таня. – Только это, – Таня достала из баула банку огурцов.

– Та сразу видно, что ты не наша. – Зоя говорила с характерным южным выговором, утрируя звуки «г» и «ш». – И чего маскировалась? Тоже – Штирлиц!

Таня покраснела.

– Че везешь-то? – просто поинтересовалась Зойка.

Таня замялась.

– Ладно, не ври. Ну, чего – Илюхе дать пришлось? – Зойка спросила об этом деловитым обыденным тоном.

Таня снова покраснела. Ну не объяснять же ей, как все было на самом деле и что она в самом деле везет!

– Ну, и как у него? Стручок?..

Странная робость овладела Таней при общении с этой битой-перебитой жизнью, тертой-перетертой женщиной. Она только молчала, даже не отшучивалась.

– Где в Стамбуле жить-то будешь – знаешь?

Таня пожала плечами.

– В «Мармаре» небось?

– А что это за «Мармара»? – полюбопытствовала Таня.

– Это такой отель на горе. Этажей двадцать. Пять звезд. Швейцар в перчатках и все такое… А у кого товар брать будешь?..

Таня опять стушевалась.

– А хочешь – давай со мной. Я в этот раз одна, ты одна, а бабам в Стамбуле одним делать нечего…

– Ну, может быть… – неуверенно сказала Таня.

Москва, сентябрь 1973 года

– Да! Да! Да! Да! – вопила и изгибалась под ним Лялька. Ее зубки впивались в его шею.

«Останутся следы, – отстраненно думал Антон. – Что же я скажу Белоснежке?» Но эта мысль была где-то на периферии его сознания. Его всего затопило предвкушение конца. Он шел к нему, подгоняемый снизу жаркими толчками Ляльки. Он стискивал ее раскинутые по кровати руки. Они оба были мокры от пота. Иногда он открывал глаза и в свете раннего осеннего утра видел разметавшиеся по подушке черные волосы Ляльки, ее плотно сомкнутые глаза и бормочущий рот. «Давай, давай же, кончай!» – выкрикнула она, извернулась и взяла в рот его сосок. И тут он финишировал. Мощно, долго, победительно. Она заорала, ничуть не смущаясь картонных стен общаги.

Потом он отвалился к стене и уставился в потолок. Лялька еще стонала. А ведь это третий раз за два часа, подумал он. Личный рекорд. Вот это баба! Супер! Как не похожа на стыдливую, холодноватую его невесту!

Лялька приникла к его груди и стала целовать его шею и руки.

– О, какой ты! Какой ты классный! – зашептала она. – Ты – чудо. Супермужик!..

Он удовлетворенно мычал, не шевелясь.

– Боже, какой ты сильный! – продолжала Лялька, ласкаясь. – Какой у тебя большой!.. Какой ты мощный!..

Антон лежал молча и самодовольно улыбался.

Если б он знал, что эти – или примерно эти – слова Лялька Климович говорит каждому мужчине, с кем свела ее постель, самодовольства у него поубавилось бы. Не мог он знать и того, что Лялька ведет дневник своих сексуальных похождений. Туда она заносит каждого нового мужчину и проставляет им оценки (по шестибалльной шкале, как фигуристам). Не мог он, конечно, ведать, что окажется в этом потаенном дневнике под номером 63 и проставлена сегодня вечером ему будет достаточно скромная «четверка». Если бы Антон знал все это, вряд ли бы он улегся с Лялькой в постель. А может, наоборот, это бы его дополнительно возбудило и придало бы его мимолетному сексу с полузнакомой девушкой особенный кайф?.. Во всяком случае, то, что он будет с ней спать, причем спать сегодня же, Антон понял через десять секунд после того, как ее увидел. И она тоже поняла это. Все остальное, весь короткий ритуал ухаживания на вечеринке в его комнате был просто прелюдией, необходимым брачным танцем, подготовкой к этому сексу воскресным сентябрьским утром.

«И еще я отомстил этой дуре, – довольно подумал Антон. – Правда, она об этом не узнает. И дай бог, чтоб не узнала. Как, кстати, скрыть от нее Лялькины укусы на плечах? И свою исцарапанную спину? Ладно, подумаю потом… Надо с ней, наверно, недельку не поспать. Она и не очень-то в постель к тебе стремится, надо честно признать… Холодновата… С Лялькой не сравнишь».

Лялька выскользнула из-под простыни. «Ну и фигурка, – восхищенно подумал Антон. – Настоящая секс-бомба. Груди здоровенные, красивые. Большая аппетитная задница… Правда, чуть толстовата. А через пару лет вообще расплывется, как кадушка… Но меня-то через пару лет уже с ней рядом не будет, верно?»

Лялька взяла со стола чистое полотенце, обмакнула его в таз с водой. Вернулась к кровати, уселась рядом с Антоном по-турецки и стала нежно протирать его, приговаривая: «Какой большой, какой сильный! Какой мальчик! Притомился, мой сладенький…» Потом она наклонилась, и Антон почувствовал ее губы. Тут же помимо воли он ощутил возбуждение. Это было уже больно. Но и сладко – тоже. «Вот это секс-машина», – восхищенно подумал Антон.

А начиналось все вчера с вечеринки, или «сейшна», как тогда говорили, в его общежитской комнате.

Поводов было два. Во-первых, Белоснежка должна была сдать госэкзамен по научному коммунизму. Во-вторых, у него, Антона, два дня назад был день рождения: двадцать один год – «очко». Отмечать день в день не стали из-за нее. Как-то нехорошо резвиться за два дня до «госа». Никто не сомневался, конечно, что его невеста-отличница экзамен сдала бы, и сдала на «пять», даже если б кутила всю ночь перед сдачей. Но сама она, такая правильная, пойти на экзамен после гулянки позволить себе не могла. Потому празднество перенесли.

После экзамена Белоснежка должна была сразу мчаться в общагу к Антону. Он к этому времени планировал уже отовариться, и она поможет ему приготовить стол. Помимо прочего, праздник имел скрытый смысл: Антон впервые должен был предъявить ее – без пяти минут супругу – своим друзьям. Он волновался.

Получилось все совсем иначе.

Когда Антон вернулся из магазина, груженный водкой, портвейном, шампанским и даже коньяком, вахтерша сказала ему, что звонила девушка. Связь через вахту общаги была крайне неудобной и использовалась лишь в исключительных случаях. Антон догадался, что звонила она. Другим девушкам он телефон общаги, кажется, не давал.

Антон притаранил покупки в комнату и спустился вниз. Разговаривать от любознательной вахтерши не хотелось, и Антон вышел на улицу к телефону-автомату. Стоял ослепительный медный осенний день. В воздухе пахло чем-то неуловимо приятным. Антону всегда казалось, что есть что-то сексуальное в этом осеннем запахе увядания.

Антон опустил «двушку» в автомат. Дозвонился на удивление сразу же. Сквозь хрипы автомата был слышен голос бабульки, охранявшей ее корпус в Лефортове. «Шевцову из 615-й, пожалуйста!» – что есть силы заорал Антон. Бабуля была более чем глуховата. Через три попытки она поняла, кто нужен, и пошла искать кого-нибудь, кто поднялся бы на шестой этаж за Шевцовой. Самой вахтерше было такую высоту не осилить.

Потянулись минуты ожидания. У телефонной будки остановилась девушка. Она выразительно поглядывала на часы. Антон отворачивался от нее. В будке, нагретой осенним солнцем, стало душно. Девушка забарабанила монеткой по стеклу. Антон повернулся и сделал умоляющий жест. Наконец на том конце провода взяли со стола трубку.

– Это Антон? – спросил мужской голос.

– Да, – ответил Антон. Он ощутил иррациональный укол ревности.

– Шевцова просила тебе передать, что она не приедет.

– Не приедет? А в чем дело?

– Она заболела.

– Чем?

– Голова болит, – ухмыльнулся парень.

– Понятно, – протянул Антон и швырнул трубку на рычаг. Разозленный, он вылетел из телефонной будки. Шваркнул дверью и едва не сшиб ожидавшую студентку.

А в это время его невеста, закрывшись в туалетной кабинке, сотрясалась от жестоких приступов рвоты…

Вот так и сложилось: злость на нее, испортившую ему день рождения; коньяк и водка почти без закуски – плюс томительные, многообещающие, сексуальные глаза незнакомой девушки, которая оказалась напротив Антона за праздничным столом… Когда стемнело, он целовался с Лялькой у окна, отгородившись от остальных гостей шторой. От ее поцелуев бросало в дрожь. Он не мог дождаться, когда уйдут гости, и знал, что она останется с ним…

…Антон лежал распластанный на постели, судорожно сжимая ее плечи. Лялька трудилась над ним. «Нет, это невозможно, – думал он. – Она съест меня. – Волна наслаждения поднималась все выше. – Ну еще, еще чуть-чуть», – молил он про себя, кусая подушку и с дикой силой хватая ее за волосы. Лялька ласкала его ртом, языком, рукою. Он уже не мог терпеть сладостной боли и не соображал: что с ним происходит, где он. Откуда-то издалека доносился посторонний стук. Наконец его пронзила острая, самая сладкая боль. Хриплый рык вырвался из его груди. Антон вдруг понял, где находится. Он лежал навзничь на своей кровати. В дверь колотили.

Лялька проглотила, запила из бутылки. «Ну что ж ты, – прошептала она. – Открывай».

– Убью гада! – прорычал он и, не одеваясь, пошлепал к двери. Он вообразил, что это друзья пришли к нему за опохмелкой. Рывком отворил дверь в коридор.

На пороге стояла она.

– Прости меня, – сказала она заготовленную фразу и шагнула в комнату.

Тут она увидела в беспощадном свете уже наступившего дня все: сбитую постель, голого Антона с еще не успевшим опасть тюльпаном, обнаженную раскрасневшуюся Ляльку, которая сидела на постели и с интересом и превосходством смотрела на гостью.

– Ах вот оно как… – прошептала она.

Потом она – нет, не заплакала, не закричала – точным и мощным ударом заехала Антону по щеке. Удар был такой, что в голове его загудело. Что есть силы швырнула в стену перевязанную ленточкой коробку. Лялька в ужасе пригнулась. Девушка развернулась, шандарахнула дверью так, что отвалился кусок штукатурки, и побежала, рыдая, по коридору. Чтобы догнать ее, Антону надо было еще успеть одеться… Догонять он не стал…

«Какие же все мужики сволочи», – писала вечером в свой дневник Лялька.

«Вот это я влип», – тупо думал этим вечером Антон, напиваясь с друзьями.

А она ни о чем не думала. Она ревела в своей комнате, уткнувшись в подушку. В один момент обрушился весь созданный ею мир, в котором царил красивый, умный, стройный Антон. Летели к черту все ее планы красивой свадьбы, счастливой и спокойной жизни рядом с ним и ребеночком, маленьким человечком… Она рыдала, она ненавидела Антона, она жалела себя. Но не сомневалась в двух вещах: во-первых, Антон ее больше никогда не увидит. Никогда. И никогда она не сможет быть рядом с ним. Она предательства не прощает.

А во-вторых, ребенка она, несмотря ни на что, оставит. Да она и не может его не оставить. Доктор вчера сказал, что срок уже четыре месяца.

* * *

Рустам чувствовал свою вину и вел себя смирно, без обычного гонора. Он в десятый раз повторил:

– Ну уверен я был, что она поедет в Москву. И людей заготовил, все чики-чики. Сопроводили бы в лучшем виде. Кто ж знал, что она – в Стамбул…

– Ты, ты должен был знать, – жестко сказал Шляга.

Павел Ильич прервал их перепалку.

– Рустам, расскажите, – он намеренно обращался к нему на «вы», – каких людей все-таки удалось достать на Стамбул?

– Да выбор-то где! Какой такой выбор! За полчаса найти! Чтоб и в городе, и загранпаспорт был!

– Я дал вам полтора часа, – жестко сказал Павел Ильич. – Будьте добры, уточните. – Он был подчеркнуто вежлив.

– Ну – Завгар и Гымза. С этими ясно. А вот старший, Мелешин…

– Что? Что с ним?

– Начальник охраны мой. Десантник. Медведя завалит. Но…

– Что – «но»? Договаривайте!

– Он хочет сказать, что не уверен, будет ли тот мочить, – пришел на помощь к Рустаму Шлягун.

– Что ж ты таких ссыкунов себе в начальники-то охраны берешь? – возвысил голос Ильинский, непринужденно переходя на «ты». – А?!

Крыть было нечем.

– Почему сам не поехал?

– Так ведь в городе дела… – стал оправдываться Рустам.

– Дела? Знаем твои дела. Быстро найди мне тех, кто сможет. Двоих, а лучше троих. С нормальными паспортами. Отправляй их в Стамбул. И ты с ними. Ясно?

Рустам осклабился.

– Утром есть рейс из Краснодара. Будут проблемы с билетами – звоните мне, решим… Время есть. Глаз с девки не спускать!..

Рустам и Шляга слушали его молча. Вот поэтому он, а не какой-нибудь Шляга здесь главный. Потому что он, Павел Ильич Ильинский, умел из самого критического положения найти выход. И выход этот был самым разумным.

Именно потому – а не из-за власти или из-за денег – слушали все его.

Стамбул, 27 мая 1999 года

Пароход «Екатерина Вторая» подходил к Стамбулу.

Мелешин стоял на верхней палубе и с любопытством смотрел на прорисовывающиеся в дымке дома с разноцветными крышами.

Вот пароход вошел в пролив. Впереди маячил мост – точь-в-точь такой, как в Москве близ Парка Горького, только раз в сто больше.

Вот и он в первый раз выбрался за границу! Выбрался морем, как мечтал в детстве. Повезло ему в этот раз с работенкой. Когда Рустам осторожно показал ему «объект» – симпатичную испуганную блондинку, – Леха втайне обрадовался. И тому, что она молода и красива. И тому, что она, похоже, не должница и не стукачка. Судя по всему, просто курьер. Можно сказать, почти коллега.

Ну а раз коллега – ворон ворону глаз не выклюет.

* * *

Полпервого ночи Рустам вместе с двумя своими приспешниками выехал в Краснодар. Машин на трассе почти не было, и они неслись под двести, только шины визжали на крутых поворотах. Рустам сам сидел за рулем.

В отличие от прочей южнороссийской и столичной братвы, прочно усевшейся на неповоротливые американские семейные автомобили (джипы), он обожал спортивные машины. Ездил Рустам на антрацитно-черном «Корвете» 1996 года. Он купил бы себе и «Феррари» (средства позволяли), но счел, что это будет слишком вызывающе. На всем побережье был, говорят, всего один «Феррари» – у Евгения Кафельникова. Но ему такие понты гаишники и налоговики, наверно, прощают.

До краснодарского аэропорта они долетели за час.

Там их ждал неприятный сюрприз.

Чартерный рейс до Стамбула, назначенный на восемь утра, откладывался… на сутки! Как пояснил дежурный по аэропорту, с которым Рустам поговорил очень конкретно, не набрали достаточного количества пассажиров. «Челноков» нынче стало мало.

Рустам был взбешен.

Остаток ночи ушел, чтобы попытаться зафрахтовать самолет на Стамбул.

Однако подходящих самолетов в аэропорту не было.

Утренним рейсом Рустам с подручным вылетели в Москву.

Затем – переезд на таксере из Внукова в Шереметьево-2 и билеты на рейс «Туркиш айрлайнз», вылетающий из столицы в стамбульский аэропорт Ататюрк. Себе Рустам взял первый класс, подручные летели по обычному тарифу.

В аэропорту Ататюрк бандиты оказались точно по расписанию. В желудке у Рустама бултыхалось не менее полутора литров халявного спиртного.

В аэропорту им шлепнули марочку-визу. Рустам стал в очередь на паспортный контроль. Офицер взял его паспорт. Рустам изо всех сил таращил глаза после бессонной ночи, двух перелетов и трех бутылок «беленькой». «Айн момент», – сказал пограничник и стал изучать его паспорт. Смотрел он в него долго, хмурясь.

А еще через секунду Рустам ощутил, как на его запястьях щелкнули наручники.

* * *

«Сколько же здесь рыбы! – удивлялся Мелешин. – И кефаль, и камбала, и крабы! Вроде бы и море одно – Черное. Только у нас оно все какое-то мертвое, одни зеленухи. А тут – такое изобилие…»

Мелешин не спускал глаз с девушки. Та выглядела веселой и вполне отдохнувшей. Кажется, она и не подозревала о том, что кому-то поручено за ней следить. Девушка ступила на берег и замахала, подзывая таксиста. Она громко сказала водителю, садясь в машину: «Marmara, please».

Алексей сел в следующую машину и приказал, с трудом подбирая английские слова, ехать как можно ближе за вот этим такси. Шофер недовольно скривился, и Мелешину пришлось долго вспоминать, как по-английски будет «хорошие чаевые».

* * *

«Неужели мне удалось… как это, слово такое есть… оторваться? Сбросить хвост?» – радовалась Таня, сидя в безопасном тепле такси. Она с любопытством смотрела по сторонам и удивлялась, почему на улицах не видно женщин в паранджах и мужчин в чалмах – ей раньше всегда казалось, что жители Стамбула выглядят именно так. Но нет, город казался вполне европейским. Многие женщины были одеты в элегантные – в основном длинные – платья. Правда, у некоторых на голову было накинуто что-то вроде длинного полупрозрачного платка. Многие мужчины выглядели совсем по-европейски: в белых рубашках, галстуках, хорошо сшитых костюмах. Они выходили из дорогих машин. Встречались, однако, и довольно-таки зачуханные экземпляры, с трехдневной щетиной и какие-то немытые.

Дома тоже выглядели по-разному.

В районе порта в каждом здании был магазин. Многие назывались по-русски – Таня только удивлялась: «Дружба», «Москва», «Одесса» и даже «Южнороссийск». Было множество домиков с надписью «HOTEL» или даже по-русски «Гостиница». Из окон гостиниц свисало белье.

«Браво, «челноки»! – подумала Таня. – Ай да Зойка!.. Турок – и тех научила говорить по-русски!»

С не меньшим интересом Татьяна наблюдала за сумасшедшим движением на дороге. Автобусы были переполнены. Люди свисали с подножек. Было немало наших «шестерок» и «девяток». А вот «Пежо» она пока не видела ни одного.

Казалось, здесь ездят, вообще не соблюдая никаких правил. В Москве машины хоть на красный свет останавливаются, а здесь гонят как хотят. За десять минут они два раза чуть не врезались – она даже зажмуривалась, а водителю хоть бы что, держится за руль одной рукой и подмигивает своей пассажирке. Татьяна спросила – в надежде, что шофер поймет по-английски:

– Is this difficult to drive in this city?[2]

Тот улыбнулся и ответил с каким-то грузинским акцентом:

– Канэшна, нэт.

* * *

Мелешин несколько раз пытался завязать разговор с водителем. Но тот как воды в рот набрал – усиленно делал вид, что пассажира не понимает. Однако впереди идущую машину, в которой сидела девушка, они ни разу не потеряли из виду, хотя движение в городе было абсолютно безумным. Алексей, хоть и был классным водителем, тысячу раз подумал бы, прежде чем сесть за руль в Стамбуле. Наверно, водитель молчит потому, что сосредоточен на дороге. Нервная у местных таксистов работенка. От такой к сорока годам поседеешь.

Наконец Танино такси свернуло на относительно спокойную улицу, и Мелешин немного расслабился. Движение здесь было не столь интенсивным – значит, они точно ее не потеряют, если уж на такой сумасшедшей дороге не упустили. Алексей еще раз повторил таксисту про «хорошие чаевые». Тот только пожал плечами.

* * *

Таня предвкушала горячую ванну с пеной. И свежевыжатый апельсиновый сок, который она попросит принести прямо в номер. И пушистый халат, в который она облачится после ванны, – Зоя, кажется, говорила, что в «Мармаре» дают халаты?

Татьяна еще никогда не жила в пятизвездочных отелях. Теоретически, конечно, она могла себе это позволить и раньше – но как-то в голову не приходило. Зачем тратить на пустую роскошь честно заработанные деньги, если ей и в «трех звездах» неплохо?

Но теперь все изменилось. Теперь она богата. Она, конечно, не спустит все свои сокровища на дорогие гостиницы, но разок-то можно себе позволить!

– Далеко еще? – поинтересовалась она у водителя уже по-русски. Они петляли по каким-то пустынным, узким переулкам. На тротуарах никого не было видно – только на перекрестках сидели на корточках какие-то душманы. На ветру полоскалось свежевыстиранное белье.

Шофер покачал головой – мол, уже рядом.

И тут откуда-то из двора на огромной скорости выскочила машина и перегородила им дорогу. Визг тормозов такси гулким истерическим эхом прокатился по переулку…

* * *

Каждый раз, когда Танино такси сворачивало, а они – еще нет, у Алексея замирало сердце. Ему все казалось, что сейчас его «объект» куда-нибудь исчезнет. Но они тоже поворачивали и видели такси – и Мелешин успокаивался… Переулки становились все уже и уже. В одном из них водитель резко затормозил…

Танино такси тоже стояло – прямо посередине.

И дорогу ему перегораживала какая-то черная машина.

– Стоп, стоп! – закричал Алексей.

Но его водитель дал по газам и с криком «Mafia!» резко свернул в небольшой «рукавчик».

Мелешин действовал быстро. Он выхватил руль из рук шофера, успев крикнуть своим помощникам, которые сидели на заднем сиденье: «Держите его!»

Они втроем за несколько секунд выкинули водителя из машины, и Алексей, не колеблясь, сел на его место. Он мгновенно развернулся и помчался обратно…

Танино такси по-прежнему стояло посреди переулка. Багажник был открыт.

А черной машины уже не было. Девушка потерянно стояла возле такси, и ее водитель что-то горячо ей втолковывал…

Алексей понял – груз «ушел».

* * *

Мелешину было страшно – чуть ли не впервые в жизни. Когда они с дедом попадали в шторм на своем утлом «Альбатросе», когда он в армии мочил «дедов» – он никогда еще не боялся так.

Так, как сейчас, когда он звонил сказать, что упустил груз.

* * *

Гостиница была роскошной. В ресепшн внизу играл струнный квартет. Официанты в белых перчатках разносили аперитивы и кофе. Шастали богатые старухи. На их сморщенных декольтированных шеях побрякивали бриллианты.

Портье с холодным любопытством осмотрел Танин «челночный прикид», но в номере не отказал. Ему лишь бы платили. А тут девушка – русская, судя по всему, – размахивает пачкой наличных. Странно все в этой России! В газетах пишут, что там одни забастовки и голод, но портье еще ни разу не встречал голодных русских. А гостей из России в пятизвездном отеле останавливалось немало. И совсем не «челноки».

Татьяна проигнорировала высокомерные взгляды, которыми ее одаривал персонал гостиницы. Она мельком посмотрела лишь на карточку-визитку, которую ей выдали на ресепшн. На месте имени было написано «Tanya», а вместо фамилии – отчество: «Ivanovna». Таня только улыбнулась. Турки! Что с них взять – все перепутали!

Вертлявый мальчик-портье принес ее багаж в просторный светлый номер. Она торопливо сунула ему доллар – поскорей бы остаться одной! – и без сил опустилась на огромную кровать, застеленную шелковым покрывалом.

Номер был идеальным. Прохладная чистота, мебель из натурального дерева, пушистый ковер на полу. Ванная отделана мрамором, висит не меньше десятка махровых полотенец разных размеров. В ванной – отводная трубка телефона… И вся эта роскошь – для нее, Тани. В первый – и последний! – раз в жизни.

«Вот и кончилось мое богатство, – с грустью думала она. – Вот я и снова обычная девушка Таня. Не будет виллы в пригороде Парижа, не будет и спортивной машины…»

Она, не вставая с кровати, дотянулась до барного шкафчика и вытащила оттуда бутылочку с ромом. Обычно она никогда не пила раньше шести вечера, но сегодня ей просто необходимо было отметить свою убедительную победу.

Ром мгновенно ударил в голову. Таня закусила солеными орешками, которые тоже нашлись в баре, и подумала: «Наверно, все это жутко дорого».

Эх, была бы она богата! Никогда бы больше не выгадывала, не высчитывала, что и где купить подешевле. И жила бы только в таких гостиницах! Надеюсь, у меня достаточно денег, чтобы расплатиться за ром и орешки из бара…

Татьяна пересчитала те доллары, которые она догадалась рассовать по карманам, – их оказалось почти шесть тысяч. Этого с избытком хватит, чтобы оплатить любой счет даже в такой крутой гостинице. И на билет до Москвы хватит. И на… А на что еще? Что она будет делать дальше? Просто вернется домой?

Таня перекатилась на другую сторону кровати, к тумбочке с телефоном – ее мобильный в Стамбуле не работал. Она набрала Валерин номер и, ожидая соединения, подумала: «Звонок из гостиницы, наверно, тоже влетит в копеечку…»

* * *

Валерий Петрович хорошо знал свою падчерицу.

Он выслушал все ее заверения в том, что она сегодня же вылетит в Москву. Он попросил, чтобы она перезвонила, когда купит билет, положил трубку – и понял.

Понял, что Таня в Москву завтра не вернется. Понял, что она не отступится от своей мечты о сокровищах. И все его просьбы-мольбы – бросить это темное дело! – пошли впустую. Бабули-княгини нет? Вместо нее – загадочный русский мужчина, который не оставил на письме даже своих отпечатков? Таня согласна и на загадочного мужчину. И на бандитов, которые за ней следят и которые, судя по всему, отобрали сокровища, стоило ей вывезти их за границу.

Но она сделает все для того, чтобы вернуть свой – а она уже считала его своим! – клад.

* * *

Шлягун в своем кабинете в мэрии Южнороссийска положил трубку телефона.

Дела складывались паршиво донельзя.

Дикая злоба разъедала все внутренности Шлягуна. Были бы рядом мудаки Рустам с Мелешиным, он бы пришиб их, ни секунды не медля. Глаза бы им выдавил. Яйца раздавил.

Козлы упустили девку! Она сорвалась, и теперь весь его, Шляги, красивый план летел к черту!

Шляга глухо застонал, выдернул из розетки лампу и изо всех сил шандарахнул в стену.

Стало вроде полегче. Шляга достал из холодильника бутылку водки и засосал из горла. Голова чуть-чуть прояснилась. Слепая злоба отступила.

Что злиться на судьбу! Она играет в свои игры. Кто ждал, что Рустама возьмут на границе? Кто знал, что Мелешин окажется полным придурком? Эх, был бы я там, в Стамбуле! Они давно были б у меня в кармане! Я – не Мелешин.

Но если б да кабы – во рту росли бы яйца!

Надо думать, что делать дальше.

В случайности Шляга не верил. Чтобы случайный, с понтом, грабитель случайно выбрал из сотни пассажиров «Катьки» именно ту, что везла хабару на пару «зеленых лимонов»? Ха! Расскажите это вашей бабушке.

Значит, телка не так проста, как кажется. Значит, это он. Ее сообщник. Значит, они сговорились. Наверно, еще там, в Южнороссийске.

Он в Стамбуле спокойненько, быстренько, кинув козла Мелешина, перебросил себе товар. И с понтом ушел на дно.

И что теперь? Искать его? В Стамбуле семь миллионов жителей. А он уже сейчас может быть где угодно. В Москве. В Лондоне. В Стокгольме. Если он использовал девку втемную и не станет с ней делиться – хрен мы его отыщем.

Но что-то подсказывало Шляге: телка – не лох-терпила. Она не из таковских. Бля буду, она – сообщница.

А коли так, рано или поздно она с ним встретится. Они должны, должны увидеться еще хотя бы раз! И вот тогда надо не щелкать хлебальником. Накрыть и его, и хабар.

А это значит: надо вести девицу. Сколько нужно будет – столько вести. Пусть месяц, пусть два… Хотя так долго не понадобится.

Не похоже, чтобы у девки было море бабок. Скоро у нее «капуста» кончится, она поедет в свою Москву, а вот перед этим они обязательно повидаются. Гадом буду – свидятся.

И вот тогда-то и мы с ними свидимся.

В Южнороссийске, за окнами мэрии, раскочегаривался не по-весеннему жаркий день.

Михаил Ефремович Шлягун включил кондиционер и вызвал Леночку.

Секс, как и водка, его успокаивал.

* * *

Таня бесцельно шла по стамбульской набережной. Она вспомнила, как злилась всего-то позавчера, когда гуляла по Южнороссийску, что местные рестораны не вывешивают перед входом меню.

Здесь меню висели. В придачу к ним на пороге каждого ресторанчика стояли зазывалы, которые так и норовили втащить к себе посетителей. Но Татьяна злилась все равно, злилась еще больше. Только теперь не на рестораны, а на свою неудачу. Ее обманули! Ее подставили! Ее предали!

Она наконец выбрала, где поесть, и мрачно уселась за столик у окна. Быстро, как и вчера в Южнороссийске, сделала заказ и глубоко задумалась. Что же дальше?

У нее – вместе со своими деньгами – имелось больше шести тысяч долларов. И еще – яйцо Фаберже, которое до сих пор уютно гнездилось в бюстгальтере. По-хорошему – это уже состояние. Интересно, сколько яичко стоит? Тысяч тридцать, не меньше. Может, действительно плюнуть и вернуться в Москву? Она и так уже неплохо заработала…

Заработала? Ты разве хотела только «заработать»? Разбогатеть – и все?

Конечно, хотела. Но еще больше ты стремилась разгадать загадку.

А загадка сейчас стала еще интересней.

С удовольствием поглощая острые баклажанчики, фаршированные орехами, и запивая их приятным светлым вином, Татьяна прикинула, как действовать дальше.

Взгляд, который она подняла от столика, официант воспринял как призыв и со всех ног бросился к ней. Нигде, кроме как в Стамбуле, она еще не видела такой предупредительной обслуги.

Официант немедленно притащил шиш-кебаб – огромное блюдо с тоненькими ломтиками мяса, залитыми сметаной, и горой жареной картошки.

Настроение у нее улучшилось.

Она покончила с кебабом и с нескрываемым удовольствием принялась за восточные сладости – истекающие маслом и медом пирожные с орехами. Запивала их свежевыжатым апельсиновым соком. Под конец трапезы официант, непрерывно кланяясь, принес ей чашечку крепчайшего, настоящего турецкого кофе со стаканчиком ледяной кристально чистой воды.

И за все про все – всего-то восемь долларов! Ай да Турция!

Таня подозвала официанта, протянула ему щедрые чаевые – тот, показалось, хочет бухнуться ей в ноги – и поинтересовалась, далеко ли отсюда ближайший пункт проката автомобилей.

Оказалось, что до него можно дойти пешком. «Наверно, это добрый знак», – подумала Таня. К ней снова возвращалось хорошее настроение. У нее появился план.

Она вполне может себе позволить ненадолго задержаться в Стамбуле. Чем черт не шутит? И почему действительно не пошутить с чертом, используя те деньги, которые она все равно не заработала, а просто вытащила из загадочного чемоданчика?

Татьяна вспомнила, как однажды ее мама высокопарно сказала: «Чужие деньги еще никому не принесли счастья. Никогда!» Тогда дочка с ней не согласилась, и у них разгорелась привычная горячая перепалка, которая, как обычно, закончилась тем, что каждая осталась при своем мнении…

Сейчас Таня подумала: «Мамми была права!»

Не станет она тратить эти деньги на какие-нибудь дурацкие шмотки! Но и бедным их не раздаст! Она их использует на то, чтобы разгадать загадку!

Татьяна вышла из ресторана на набережную и бодро зашагала в направлении офиса проката автомобилей.

Поглощенная своими мыслями, она не замечала, что ее опять «ведут». На этот раз – четверо.

* * *

Старый жирный дурак! Эгоистичный осел. Да еще тупоголовый комитетчик.

Валерий Петрович припомнил все эпитеты, которыми его наградила Юлия Николаевна. Ничего в общем-то особо оскорбительного. Он сам себя ругал еще крепче.

– Ты немедленно вылетаешь в Стамбул! – истерично кричала его бывшая супруга. Французская тушь уже не выдерживала ее слез и растекалась по щекам неопрятными подтеками.

– Юлечка, я все еще невыездной, – спокойно отвечал он.

– Тогда сделай мне загранпаспорт! Немедленно! Я поеду сама! Раз тебе наплевать!

Валерий Петрович только вздохнул.

– Юля, с ней уже ничего не случится, понимаешь? Ее просто использовали. Для того, чтобы она вывезла чемодан за границу. Таня это сделала. Она им больше не нужна. Ее никто не обидит.

Юлия Николаевна нервно вскочила на ноги и залепила ему пощечину своей хрупкой лапкой.

– Как я могу тебе верить? Ты уже говорил, что нет никакого клада! «Пусть ребенок развеется!» Во что ты ее втравил?!

Ходасевич тяжело поднялся и молча отправился на кухню за валерьянкой.

На столике возле телефона лежал список номеров советских купюр из чемоданчика. Номера ему продиктовала Таня.

* * *

Итак, что же мы имеем?

Человек в черной куртке. Говорил по-английски. С акцентом? Если и с акцентом, то не с американским. Американский акцент Татьяна легко определяла на слух. Но и не с русским.

Да и сказал-то он немного: «Не двигаться! Открыть багажник!» Водитель такси ему беспрекословно подчинился…

У него был пистолет. А может быть, револьвер. Таня не особенно разбиралась в оружии.

Рост… кажется, средний рост. Волосы – светлые, даже слишком светлые. Парик? Может, и парик… Про лицо она ничего сказать не может – весь низ лица был закрыт шелковым платком. В таких любили скакать народные мстители из старых вестернов. Глаза? Глаза, кажется, голубые. Или серые. Или зеленые. Что там особо разглядишь за одну минуту под дулом револьвера!

Да, не густо. Средний рост, английский с непонятным акцентом… Черная куртка… Черный платок на лице…

Может, это он и есть – тот самый человек в черном, о котором говорила «колдунья» Мария Петровна? А если даже это он – что с того? Звонить старушке и спрашивать, как его искать?

Глупости все это. В колдунов Таня не верит.

Маловато зацепок получается…

Единственный путь розысков, который видела Татьяна, – это найти машину, на которой ехал грабитель.

«С машиной-то у тебя промашечка вышла», – злорадно подумала она. Несмотря на то, что Татьяна была до смерти перепугана, она успела заметить две вещи: во-первых, на автомобиле не было номеров. А во-вторых, она рассмотрела на черном боку машины наклейку: «rent-a-car»[3].

Значит, ей нужно найти то место, где он брал напрокат свою дурацкую тачку. Свой «Опель Вектра» черного цвета.

* * *

Валерий Петрович Ходасевич смотрел на яркую зелень своего московского двора.

Мысли его были далеко: где-то там, на стамбульских улицах, где носилась в одиночестве его взбалмошная, авантюрная, милая падчерица.

В какую странную историю она попала, думал полковник Ходасевич. Точнее, не попала, а втравила в нее самое себя. В странную – и опасную. И вляпалась она в нее – тут Юлия Николаевна совершенно права (пусть не по форме, но по содержанию) – благодаря его, отчима, молчаливому попустительству.

И ее, Таню, надо вызволять из этого приключения. А вызволить ее, великую упрямицу, будет непросто. Для этого ее надо убедить, что пора возвращаться. А вернется она – уж я-то знаю Танин характер! – только если признает свое поражение. Или если разгадает загадку.

Но кто сказал, что ключи от загадки – в Стамбуле? Или в Париже? Или в Южнороссийске?

С таким же успехом они могут отыскаться в Москве. Или – вообще нигде…

Валерий Петрович запыхтел и закурил очередную сигарету. Пачки сигарет и зажигалки были у него разложены по всей квартире – на подоконниках, столах, в туалете, в ванной, – чтобы не приходилось долго искать курево, когда придет охота подымить. Всюду стояли и пепельницы.

Он потащился на кухню, включил электрочайник и уселся за стол, покрытый чисто протертой клеенкой. Тут же под рукой были стопки желтой, выцветшей от времени бумаги и авторучки, купленные когда-то в «Детском мире» по тридцать копеек.

Валера привык сопровождать свой мыслительный процесс записями. Может, поэтому он не сделал впечатляющей карьеры в своем таком сугубо конспиративном ведомстве. А может, напротив, именно поэтому и сделал…

Кто ж теперь поймет, сделал или не сделал он карьеру. Кто знает, чего он мог достичь потенциально – и чего на самом деле добился. Этого ни в одном личном деле не найдешь. Ни в одном послужном списке. Даже у них там, в КГБ.

Только на небесах.

Валерий Петрович задумался и принялся записывать на бумаге вопросы. Всякий он начинал вопросительным знаком, словно писал по-испански – им же и заканчивал. Вопросительных знаков было много.

? – Почему письмо от «княжны» пришло именно к Юлии Николаевне –?

? – Действительно ли письма посылались из Франции –?

Жаль, конверты забрала с собой Татьяна. Осталось только одно письмо, посланное с экспресс-почтой (оно сейчас находилось на экспертизе у Козьмина).

? – Какое отношение автор писем – по заключению Козьмина, русский по происхождению мужчина лет 45–60, с высшим образованием и высоким уровнем интеллекта – имел к сокровищам –?

Ну, на этот вопрос может быть самый простой ответ: именно он когда-то этот самый клад и прятал. Но тогда:

? – Что помешало ему сейчас самому воспользоваться этим кладом –?

Действительно – что?

Он инвалид и прикован к постели?

Он осужден в России за тяжкие преступления и полагает, что будет схвачен, едва переступит границу? Но сейчас есть столько возможностей – особенно там, на юге, – перейти границу нелегально…

Может быть, он знает, что за сокровищами идет постоянное наблюдение, и боится попасть в руки бандитов? Но тогда почему он послал на это дело – подставил, можно сказать, – случайного человека, Таню? Подставил безо всякой для себя пользы и смысла, зная, что клад все равно отберут?

Наконец:

? – Почему бандиты не отобрали у Тани сокровища сразу же –?

Почему дали ей уехать в Стамбул? Может быть, они рассчитывали загрести жар чужими руками? Хотели, чтобы она вывезла сокровища за границу, и там уж спокойно отобрать их? Но решение об отплытии в Стамбул пришло к Тане случайно и в последний момент. Она с таким же успехом могла бы отправиться в Москву. Или сдать клад в ближайшее отделение милиции…

? – Может быть, те, кто следил за Таней, рассчитывали, что она со своим чемоданом выведет их на нечто более ценное –?

На что именно? На еще большие ценности? Но что может быть ценнее того, что содержалось в чемоданчике – ведь, если верить Таниному взгляду (пусть чересчур поспешному, зато цепкому), сокровищ там было на несколько миллионов долларов?

А может, Таня ошиблась? И в чемодане всего лишь была искусная обманка: копии картин, дутое золото, стекляшки вместо бриллиантов? Тогда его красная цена – не пара миллионов, а несколько тысяч долларов. И почти все они, кстати, остались у Тани… А вот ежели это обманка, тогда содержимым чемодана запросто можно рискнуть – если, конечно, в нем имеется какой-то ключ, который может вывести на настоящие сокровища… Или, может, благодаря этой приманке охотились не за другими ценностями, но за человеком? Ловили, так сказать, кого-то на живца?

Было еще несколько вопросов – более мелких:

? – Почему задержали теплоход –?

? – Почему отпустили Таню, когда таможенник уже готов был осмотреть ее сумки –?

? – Что за странная фраза таможенника: «Папе вашему кланяйтесь»? Что за «папа» у Тани объявился –?

? – Кому, короче говоря, по силам это все организовать? Задержать пароход? Пропустить на борт человека без досмотра? – ?

? – И кому выгодно –?

Да, вот это – вопрос вопросов: кому все это выгодно?

Полковнику Ходасевичу никогда – ни в книгах, ни в жизни – не были интересны проделки маньяков. Всякие там убийства, совершаемые спятившими людьми. Он рассматривал следствие как шахматную партию и любил, когда по ту сторону доски сидит умный, хитрый и ловкий человек. И самым главным всегда было – и оставалось – ответить на вопрос: а зачем он, этот человек, вообще сел играть? Ответив на него, можно ответить и на все остальные.

Пока, думай не думай, ответ на него, а следовательно, и на другие поставленные им вопросы не просматривался.

Валерий Петрович вздохнул и распечатал новую пачку «Родопи».

Коль скоро информации явно мало, чтобы хотя бы начать размышлять, – что ж, придется добывать информацию.

И начинать надо с чемодана. Точнее, с его содержимого.

Валерий Петрович достал записную книжку и потянулся к телефону.

* * *

Подполковник Сергей Жилин, проработавший в системе МВД всю жизнь, был одним из бесчисленных друзей (или добрых знакомых) полковника Ходасевича.

Ходасевич умел дружить. И умел помогать людям. Поэтому они, в свою очередь, любую его просьбу воспринимали чуть ли не с радостью: как же, представилась оказия отплатить Валерию Петровичу добром за когда-то сделанное им добро! Можно помочь самому Ходасевичу!.. Потому и просьбы его, всегда высказанные в самом наимягчайшем тоне, люди воспринимали, словно спущенный с самого верха беспрекословный приказ. И выполняли куда быстрее и четче, чем приказ.

Подполковник Жилин раньше работал в системе ОБХСС. Сейчас он был на пенсии, а дачи у него вроде бы не имелось – посему Валерий Петрович рассчитывал застать его дома.

– Привет, Сереженька, – мягко сказал в телефонную трубку Ходасевич. – Что ж ты в такую жару дома кукуешь?

– Так ведь у меня особняков на Рублевке нету! – весело отозвался Жилин. – Не то что у моих подопечных!..

– Ну и радуйся, что нету!.. Особняки пылесосить долго!

– Ничего, я б тебя нанял – отсасывать-то! – сказал Жилин и захохотал.

– Вот он, типичный уровень ментовского юмора, – вздохнул Ходасевич. – Эх, милиция-милиция… Ладно, Сереженька, у меня времени мало, поэтому я к тебе сразу с просьбочкой…

– Слушаю, Валерий Петрович! – радостно откликнулся Жилин.

– Возьми карандаш-бумагу, записывай. Нужно установить, когда – год, месяц – печатались банкноты образца 1961 года. Все – сторублевки. Пиши номера и серии… И еще: проверь, «чистые» ли они или где-то у вас светились…

И Валерий Петрович продиктовал Жилину номера тех сторублевок, что Татьяна не утопила вместе с чемоданчиком в южнороссийской бухте, а взяла с собой как сувенир в Стамбул.

* * *

Павел Ильич Ильинский чувствовал себя неспокойно.

По привычке анализировать все свои ощущения до конца, до самого донышка, он разобрался в причинах беспокойства и понял: это связано с чемоданчиком, девицей и Шлягуном.

Павел Ильич брился. Зеркальная стена в ванной, отделанной мрамором, отражала полного мужчину с обвислыми, почти женскими грудями, поросшими седым волосом. В седых кустах в паху пряталась маленькая пиписька.

Зато лицо было на загляденье. Умное волевое лицо с буравчиками глаз. Лицо настоящего руководителя.

Павел Ильич вставал раньше всех в доме. Жена и сын еще спали. «Кто рано встает, тому бог подает», – любил поговаривать Ильинский. Если не хочешь, чтоб тебя съели, ты должен знать все, что делается в городе. И приходить на работу надо раньше всех. Чтобы видеть из своего кабинета, как торопятся на службу секретутки и чиновнички. Почему-то зрелище спешащих подчиненных придавало Павлу Ильичу дополнительные силы.

Освежившись одеколоном «Хьюго Босс», Павел Ильич вышел на кухню. Эта его городская квартира была огромной по стандартам простого населения, но крошечной в сравнении с прочим жильем, имевшимся у мэра: всего-то три комнаты.

Павел Ильич сделал сам себе яичницу с салом, разрезал пару помидоров, густо намазал бутерброд черной икрой. Он любил поесть, особенно с утра, невзирая на любое похмелье. За едой хорошо думалось.

Значит, этот дурак Шляга упустил чемоданчик. Говорил же ему: лучше синица в руке, чем журавль в небе. Нашла эта телка место, взяла чемодан – надо было ее тут же замочить, деньги и золото поделить. В конце концов, все это нам принадлежит по праву. Стали бы на пару миллионов богаче.

Хотя зачем мне, в сущности, эта пара миллионов? Одни проблемы. Где прикажете эти картины продавать? Как вывозить?.. Хотя вывозить – фуфло. Как ты позавчера: за десять минут целый пароход на час задержал, пока этот дурак Рустам человека с загранпаспортом искал.

И телку в два счета от досмотра избавил. А что, красивую легенду придумал. Девка, мол, сучка, дочка вице-премьера, из дому сбежала, поехала по свету куролесить. Золотая молодежь, мажорка. Да и наркоша, наверно. Надобно ее тихонечко выпустить, чтоб не догадалась, что ее ведут. Да охраночку свою к ней приставить. Быстро, быстро ты для начальника порта с таможней легенду придумал. За две минуты. Хотя они, конечно, взяли под козырек и сделали б все безо всякой легенды.

Но с объяснением – лучше. А то непонятно, почему мэр вдруг вмешивается в судьбу какой-то московской потаскушки. Пошли бы разговоры. Может, любовница? А может, героин везет? А может, и то и другое?..

А с легендой все красиво: он, Ильинский, как отец родной (городу, жителям его и вообще хорошим людям), печется о беспутной дочке большого человека. Ему да и городу всему эта забота зачтется.

«Это все хорошо, – думал Ильинский, допивая жидкий чай (кофе он не любил, заботился о цвете лица и о здоровье), – но это дело прошлое. Что дальше-то делать? Какие инструкции дать Шляге? Он ведь крутой-крутой, а без моей «руководящей и направляющей роли» – никуда. Что вообще делать? Сворачивать операцию? Отзывать всех домой? Или продолжать следить за девчонкой? Или пытаться искать этого грабителя?

Ох, не верится мне, что был он человеком случайным… Значит, надо и его искать, и за девкой следить?.. Наверное, так… Решу позднее. Шляга позвонит – я на ходу и решу.

А пока надо узнать об этой телке побольше. Может, она и не случайный человек? Может, она вовсе даже не «чайник»? Может, это контора затеяла дьявольскую операцию? И за Рустамом и его людьми в Стамбуле висят люди с площади Дзержинского? Тронут девку – а чекисты их цап-царап!.. (У Ильинского аж испарина выступила от таких мыслей.) Да нет, быть не может! Слишком уж все сложно!.. Если б нас со Шлягой хотели бы взять – взяли бы давно. И на чем-то попроще.

Но разузнать никогда не помешает. И прежде всего – о девчонке».

Ильинский набрал номер мобильного телефона главы южнороссийского ФСБ.

– Дрыхнешь? – сказал он намеренно злым голосом: пусть каждую минуту помнят, кто здесь хозяин.

* * *

Подполковник Жилин перезвонил полковнику Ходасевичу через пару часов.

Тот за это время выкурил пятнадцать сигарет и сделал семь звонков разной степени важности и полезности.

– Записывай! – закричал Жилин и сразу же стал диктовать: – Банкнота номер Ик 2745012 выпущена в октябре 1966 года; номер Уф 3739307 – в мае 1973-го…

– Да подожди ты!.. – досадливо прервал его Валерий Петрович. – Что за манера – скидывать всю информацию кучей? Давай-ка скажи мне: когда выпущена самая поздняя сторублевка?

Жилин зашуршал бумагами:

– В январе 1975-го.

– Ну и все! Спасибо тебе! Очень выручил! Что-нибудь о «засвеченности» есть?

– Ну, это не так скоро, Валерий Петрович.

– Ты, часом, каких-нибудь громких дел по своей линии по Южнороссийску не помнишь?

– Южнороссийск? А где это?

– У самого синего моря.

– Да нет: ты ж знаешь, Петрович, я всю жизнь в Москве… – виновато сказал Жилин.

– Ну, поспрошай у своих, ладненько?.. И я жду звонка – завтра утром, хорошо?

Ходасевич бросил трубку и стал одеваться.

* * *

Рустам сидел в своем отдельном номере с видом на море и злобно смотрел на Мелешина, который пристроился на пуфике возле телефона и упорно накручивал диск.

Будь его, Рустама, воля, он бы этого, блин, десантничка сегодня же спустил бы под воду с гирьками на ногах. Трепались про него: «Парень – класс, медведя завалить может!» Да на хрен ему медведь, ему груз нужен! Пока – груз!

Да еще и эти турки с их треклятой безопасностью! Замели его на границе, мурыжили-мурыжили – только все равно отпустить пришлось. А здесь за это время груз-то и утек! Сам бы Рустам так сроду бы не прокололся! Эх, надо было сразу самому ехать, а не шкандыбать до аэропорта!

Рустам уже рот открыл, чтобы обрадовать Мелешина тем, что тот больше не жилец, но в последний момент вспомнил:

– Пацаны, кто из вас по-английски рубит?

Ответом было гробовое молчание.

Один горе-десантник негромко сказал:

– Я – немного.

Теперь дурацкий Мелешин обзванивал все конторы, в которых выдавались напрокат автомобили. А Рустам не спускал с него глаз. Не нравился ему этот парнишка, ох как не нравился…

* * *

В гостиницу Татьяна вернулась только в семь вечера, когда позакрывались все офисы.

Она рухнула на свежезастеленную кровать – горничные даже покрывало поменяли.

Татьяна чувствовала себя совершенно разбитой. За день ей удалось найти три конторы по прокату машин – и ни в одной из них не было в наличии автомобилей марки «Опель Вектра». Ее уговаривали взять «Линкольн», «Мерседес», «Вольво», «Рено», даже «Ладу»… От назойливых турок трудно было отвязаться. В каждом офисе ей предлагали кофе или чай. Теперь сердце от выпитого в течение дня крепчайшего кофе колотилось…

Помимо прокатных фирм Татьяна ухитрилась за сегодня провернуть еще кучу дел. Сперва она отправилась на такси в «Эк Меркез» – это был, как писали в путеводителе (он бесплатно лежал в номере), самый шикарный из универмагов Стамбула.

«Эк Меркез» оказался огромным магазином величиной с ГУМ. На входе автоматчики досматривали сумки и заставляли пройти через электронные детекторы, как в аэропорту. В Турции боялись террористов.

Автоматчик внимательно рассмотрел и ощупал яйцо Фаберже, лежащее у Тани в сумке. Удивленно посмотрел на Таню и ее скромный прикид, но ничего не сказал, пропустил.

В универмаге, чистом, безлюдном и прохладном, Таня дала себе волю.

Она купила три гарнитура французского белья. Перемерила кучу джинсов и остановилась на классических синих «Ливайс» и расклешенных черных от «Гэсс». Приобрела пару футболок с видами Стамбула. Несколько кофточек. И, наконец, «на выход» купила красное платье мини от «Наф-Наф». Затем обрушилась на косметические магазинчики. В заключение приобрела темные очки от «Живанши».

Расплачивалась она всюду старинными долларами из чемоданчика. Кое-где продавцы молча удивлялись, но брали американские деньги охотно. Попробовала бы я с этим старьем сунуться к нам на Щелковский рынок, подумала Татьяна. Надо обязательно положить здесь деньги в банк и получить кредитную карточку. Но это после…

А сперва… Таня приказала отправить все свои покупки в гостиницу, а сама взяла такси и отправилась на Золотой Базар.

Крытый Золотой Базар поразил ее воображение. Его, наверно, нельзя было обойти и за пару дней. Он занимал такую площадь, что, верно, если собрать все оптовые рынки Москвы – да что там Москвы, всей России! – они свободно разместились бы на его территории. И товары были знакомыми. Примерно тем же торговали на рынках в России, только здесь ассортимент был раз в сто шире. Попадались и очень неплохие вещи.

Но Таня не стала заходить ни в одну из лавочек. Едва она поворачивала к витринам голову, турки-зазывалы, стоявшие у дверей, кричали ей: «Эй, Наташа, заходи!..» «Как они узнали, что я русская, – дивилась Таня, – ведь я же сняла свой ужасный прикид и выгляжу совсем по-европейски. Вот физиономисты!»

Таня только зажмуривалась и пролетала мимо лавчонок. Зайдешь в одну – не выберешься потом с этого базара никогда.

Вскоре она отыскала ряды, где торговали золотом.

Зашла в самую богатую лавочку. Попросила приказчика проводить к хозяину. Ее тут же отвели в заднюю комнату. Предложили кофе.

Она выложила перед приказчиком яйцо Фаберже и сказала, что хотела бы продать его. Таня, конечно, понимала, что здесь она получит едва ли треть, если не десятую часть от его настоящей цены, но не тащить же это сокровище опять через границу!.. Хозяин напружинился, молча осмотрел сокровище, достал лупу. Потом спросил, сколько она хотела бы получить за изделие.

– Тридцать тысяч долларов.

Хозяин отпрянул в ужасе, замахал на нее руками.

– Ну, а ваша цена?

– Сто долларов, – сказал тот по-русски.

Таня молча взяла яйцо и направилась к выходу.

Турок вскочил и заслонил ей дверь.

– Тысяча!.. Тысяча долларов! – завопил он.

Началась торговля по-настоящему.

Торговались они минут сорок. В конце концов сошлись на десяти тысячах.

Таня не сомневалась, что турок озолотится на этом яйце. Но ей не терпелось избавиться от чужого сокровища, к тому же оно ей вовсе ничего не стоило. А от богатства, легко пришедшего, надо и избавляться легко.

После этого Татьяна положила деньги в банк и завела себе кредитку American express. Четырнадцать с лишним тысяч долларов – это тоже неплохо. Для начала…

* * *

В газетном отделе Ленинской библиотеки знакомых у полковника Ходасевича не было. Но заместителем директора самой Ленинки работала женщина, которой Валерий Петрович в свое время – лет пятнадцать назад – оказал неоценимую услугу. Валерий Петрович позвонил ей – и никаких проволочек с доступом к нужным ему изданиям не было. Тут же, и очень любезно, ему принесли переплетенные тома.

Валерий Петрович ограничил поиски «Правдой» и «Известиями». Временные рамки он задал себе с запасом: от января 1975-го, когда была изготовлена последняя сторублевая банкнота из числа находившихся у Тани, до марта 1990-го, когда прошла реформа и сторублевки образца 1961-го перестали представлять какую бы то ни было ценность.

Он знал, где искать: интересующая его заметка должна быть на последней полосе. Либо небольшое информационное сообщение под грозным заголовком «Расхитителей – под суд», либо хлесткий, бойкий фельетон.

Полковник Ходасевич, конечно, знал, что 95 процентов информации разведчики черпают из открытой печати. Но он знал и то, что к Советскому Союзу с его скрытностью и шпиономанией эта цифра была неприменима. Дай бог, если о нужном ему деле найдется в газетах хотя бы глухой намек.

А может, о нем вообще не писали? Или не довели до суда? И оно тихо-мирно закрыто? А может, никакого дела даже не было?… Что ж, тогда придется воспользоваться другими методами. А сейчас надо с чего-то начинать.

Он зажег зеленый светильник, нацепил очки и принялся методично просматривать газеты.

…Когда Валерий Петрович вышел из библиотеки, уже стемнело.

Он махнул рукой, подзывая частника.

Погрузился не на переднее, по обыкновению, а на заднее сиденье, чтобы спокойно подумать. «Извозчики» вечно начинали перед ним исповедоваться. Сейчас это будет мешать.

Ходасевич был раздражен. Глаза болели. Плечи и спину ломило. Страшно хотелось курить.

Из подшивок ему удалось выудить немногое. А главное – было совершенно непонятно, что именно из этого немногого имеет отношение к загадочному чемодану. И имеет ли вообще.

За пятнадцать лет две главные советские газеты написали о семи уголовных делах, где, видимо, фигурировали достаточно большие деньги и которые происходили в Краснодарском крае вообще и в Южнороссийске в частности. В первые годы выплывала все какая-то туфтень.

Дело номер один, сентябрь 1975-го: хищения в системе потребкооперации на юге России.

Ходасевич отмел его почти сразу же. Главным образом из-за временных ограничений. «Правда» написала о нем в сентябре – значит, учитывая неторопливость тогдашних газет и их желание все на свете со всеми согласовывать, суд состоялся где-то в июне. А то и раньше.

А сколько шло следствие? А когда арестовали подельников? Наверняка раньше, чем в январе 1975-го. А именно в январе была отпечатана самая молодая купюра из чемоданчика.

Дело номер два, февраль 1977-го: взяточничество при поступлении в институты Краснодара.

А вот это запросто может быть оно. В газете написано, что банда взяточников орудовала на протяжении нескольких лет. Значит, лет десять минимум. За это время вполне можно сколотить на абитуриентах капиталец, которого хватит на пару таких чемоданчиков.

Осудили взяточников на шесть, восемь, одиннадцать лет лишения свободы с конфискацией. Значит, они – те, кто дожил до конца срока, конечно! – уже на свободе. Ходасевич записал их фамилии.

А главное – почему второе дело представлялось перспективным: раз банда, так сказать, орудовала, прикрываясь личинами советских преподавателей (в том числе – подумать только! – марксизма-ленинизма), значит, у людей могло хватить ума собирать не только золото-бриллианты, но и Малевича с Кандинским. Последние в качестве объекта накопления как-то нехарактерны для провинциальных воров в законе, барменов или расхитителей социалистической собственности. А вот для вузовских профессоров – в самый раз…

По причине убогой провинциальности возможных фигурантов Валерий Петрович скептически отнесся к перспективам дела номер три. Заметка о нем вышла в декабре 1979-го. Называлась она «По заслугам!», была без подписи и состояла строк из двадцати. Речь в ней шла о хищениях сырья на Южнороссийской швейной фабрике. Ни одной фамилии не называлось. Говорилось глухо: «Преступники приговорены к различным срокам лишения свободы. Незаконно нажитое имущество конфисковано». А кто они, те преступники?..

Водила, обиженный тем, что пассажир-толстяк в диалог не вступает, только дымит себе на заднем сиденье, разбрасывая пепел куда ни попадя, развил уж очень большую скорость. При повороте на Нижнюю Масловку машину едва не занесло. Тут же с обочины вылетел гаишник и вскинул светящийся жезл. «Сроду вас здесь не стояло!» – заорал шофер, притираясь к обочине. Остановился, сдал назад и вылез, шандарахнув дверью так, что затушил Валерин «Ронсон».

Вас тут не стояло… Валерий Петрович вдруг похолодел от мысли, которая только сейчас пришла ему в голову: а если преступники вообще не из Южнороссийска? Если они откуда-нибудь из Караганды, Чимкента или Ленинграда?.. А почему бы, собственно, нет? Южнороссийск – место почти курортное. Живет себе человек где-нибудь в Питере, каждый год наведывается под Южнороссийск в санаторий и пополняет там свою сокровищницу. А потом его берут или он умирает…

Ежели так – все его построения насмарку. И вся его сегодняшняя работа – коту под хвост. И вообще – грош ему цена.

Но нет, нет, так не может быть, успокаивал он себя. Те, кто следил за Таней, чувствовали себя вольготно. Так в чужом городе себя не ведут. Они явно местные. А потом: кто-то ведь остановил пароход. Кто-то дал команду пропустить Татьяну без досмотра. Что, из Питера это делали? Нет, это орудуют свои. И преступник был свой, южнороссийский.

Вернулся шофер, весьма довольный:

– На двадцатку наказали!

– Дело наживное, – буркнул Ходасевич. Платить за шоферские лихачества он не собирался. Так никакой пенсии не хватит, даже полковничьей.

Насколько все было бы проще, если б он до сих пор был на службе! Просмотреть оперативные разработки по Южнороссийску – совсем не то, что выискивать сообщения «из зала суда» в газетах. Читать оперативные документы – занятие хоть и куда более трудоемкое, зато привычное. И в отличие от газет пишут его коллеги точнее.

Но в контору ему вход заказан. Слишком уж громко он хлопнул тогда дверью… Никогда он терпеть не мог непрофессионалов. Ну, а уж если чайники начинают учить тебя жить и работать – как тогда, в 91-м, – вообще туши свет.

Свои ребята, конечно, в «доме два» остались, но обращаться к ним означало подставлять их. На это можно пойти только при крайней нужде. Такой момент, чувствовал Ходасевич, еще не наступил. А пока постараемся обойтись своими силами.

Валерий Петрович стал вспоминать, какие же еще «южные дела» удалось ему вычислить из глухих советских газет.

Основной вал их пришелся на переломное время: последние годы застоя и первые перестроечные годы. Тогда газеты захлебывались: «дело Медунова», «сочинское дело» и прочие щекочущие размахом грабежа дела. (Валерий Петрович даже заказал в придачу к «Известиям» и «Правде» смелую «Литературку» того периода: вспомнил, что там печатали судебные очерки на южном материале.) Размеры хищений и взяток того периода поражали воображение даже сейчас. У городского прокурора конфисковано два миллиона рублей! У бармена – простого бармена! – из Геленджика обнаружили купюр и ценностей на полмиллиона!..

А ведь тогдашние полмиллиона рублей – это, пожалуй, все равно что сейчас миллион долларов. А если на эти деньги накупить тогда за бесценок Малевича с Кандинским?.. Что ж, такой предусмотрительный человек мог обратить сегодня свои полмиллиона старых рублей в десять миллионов «зеленых».

Валерий Петрович был почти уверен: чемодан с сокровищами связан с делами именно рубежа восьмидесятых. Он выписал из газет абсолютно все упоминавшиеся на тогдашних громких процессах фамилии. Вышло более двадцати. Теперь надо установить, где они, что с ними…

Это возможно, но… Проходило по «южным делам» в общей сложности не двадцать, а больше ста обвиняемых. Об этой цифре упоминали. А фамилий – двадцать. А сколько еще не проходило по делам? Осталось в стороне?

«Искать всех их, конечно, надо, – размышлял Ходасевич. – Но это похоже на ловлю одной-единственной рыбы удочкой». А полковник Ходасевич привык орудовать сетью. И работать не один, а со штатом помощников.

Если бы Юлька была хоть чем-нибудь полезна!.. Хоть бы что можно было ей поручить! Нет, она вся занята хлопотами о срочном получении загранпаспорта: рвется к Тане в Стамбул. Валерий Петрович запыхтел. Его раздражала черная работа. На нее уходило столько времени! Она так отвлекала от мыслей!.. А главное, пока ровным счетом ничего эта черная работа не давала.

А Танечка, миленькая его авантюристка, пока он бесплодно ползает по библиотекам, носится по Стамбулу и ежеминутно подвергает себя опасности.

И как ее, дурочку, оттуда вытащить?

– Приехали, – буркнул шофер.

* * *

Лифта не было, и Валерий Петрович долго, пыхтя, поднимался на пятый этаж хрущобы.

Была уж полночь, он весь день ничего не ел (не считая четырех зеленоватых сосисок в библиотечном буфете). Ломило глаза от просмотра желтых и трескучих газет. Болела поясница. А главное, полковник Ходасевич был раздражен оттого, что день прошел практически впустую. Его расследование (как любили писать чтимые им авторы крутого американского детектива) не продвинулось ни на дюйм.

Валерий Петрович долго, отдуваясь, тащил свою шестипудовую тушу на пятый этаж. «Если б я был в крутом детективе, – пришло ему в голову, – то там, на квартире Гараняна, меня бы ждала засада. Я бы пр-р-рострелил головы двум молодчикам, а потом ко мне прильнула бы пышногрудая блондинка. Эхе-хе… Насколько действительность скучнее вымысла. Сейчас ко мне прильнуть может только жгучий Гаранян.

Да и не хочется, чтобы ко мне кто-то льнул. Спать – хочется. Есть – очень хочется. А вот пышногрудой блондинки, равно как и коварной брюнетки, решительно не хочется. Старость…»

То, что он хотел попросить у Гараняна, было настолько важно, что Ходасевич не доверился телефону, решил съездить лично. К тому же Гаранян – один из немногих его «агентов», кто был не на пенсии, но на службе.

– Валерочка! – На шею Ходасевичу бросилась Тамара, жена Гараняна. («Вот и пышногрудая блондинка», – мелькнуло у Валеры.) Тамара расцеловала Валерия Петровича в обе щеки.

Из комнаты в тесную прихожую выходил хозяин в элегантном спортивном костюме.

– Давай на кухню, есть будем. Ты же проголодался! – увлекла его на кухню Тамара.

В кухне Ходасевича ждал настоящий пир. Сациви, лобио, хачапури, горы зелени и помидоров. Пахло шашлыком. Тамара, настоящая русачка, становилась с годами, как это порой бывает в интернациональных семьях, все больше похожа на армянку. И готовила южные блюда лучше иной армянки.

Валерий Петрович вздохнул и вытащил из кожаного портфеля бутылку армянского коньяка. Пару дней назад он снял со своего счета в Сбербанке сто долларов. Они уже подходили к концу.

О деле удалось поговорить только около двух часов ночи, когда Тамарочка отправилась спать.

– Ну ты даешь, Ходасевич! – сказал Гаранян, выслушав просьбу.

– Надо, – твердо отвечал Валерий Петрович.

– Когда?

– Завтра к вечеру.

– С ума сошел! Через неделю.

Они поторговались еще и сошлись на послезавтра – плюс бутылка армянского коньяка.

* * *

Валерий Петрович вернулся к себе домой в Останкино около трех ночи.

Он знать не знал, что ему весь вечер названивал подполковник Жилин. Автоответчика у Ходасевича не было. Зачем ему нужен был этот ответчик, если он и из дому почти не выходил. Только эта неделя какая-то сумасшедшая получилась.

Ходасевич долго не мог заснуть. От выпитого коньяка болела голова, от жирного шашлыка – печень. Он вставал, курил, думал… Под утро забылся.

Его разбудил телефонный звонок. Солнце шпарило вовсю. Валерий Петрович доковылял до телефона, который стоял по старинке в коридоре.

Звонил Гаранян. По тому, что говорил он экивоками, Ходасевич понял: звонит с работы.

– С тебя еще один коньяк.

– Сопьешься, – буркнул сиплым спросонья голосом Валерий Петрович. – Говори.

– Запрашивали три папочки. Знаешь, чьи?

Валерий Петрович понял: кто-то влезал в компьютерные файлы личных дел. Гаранян работал в главном вычислительном центре ФСБ.

– Мою, наверно.

– Правильно.

– А перед этим чью?

– Юлии Николаевны.

– Молодец! Пять баллов!.. А с чьей все началось?

– Не знаю! Говори ты!..

– Танюшки.

– Та-ак… Откуда был запрос?

– Все оттуда же.

Ходасевич понял: из Южнороссийска.

* * *

В разгар заседания по городскому бюджету в кабинет неслышно вошла секретарша, положила перед Ильинским плотный конверт, запечатанный сургучом.

Ильинский оборвал печать. В конверте было несколько отпечатанных на принтере листов. Нахмурясь, он стал читать.

Прочел, положил листы по старой привычке оборотной стороной вверх. Встал из-за стола.

Выступающий стал сбиваться, но Ильинский демократическим движением руки успокоил его: ничего, мол, страшного, продолжай.

Подошел к окну. Сквозь полуоткрытые жалюзи была видна площадь перед горисполкомом и каменный Ленин. За Лениным виднелся похожий на древнеримскую баню кинотеатр «Украина». Павел Ильич вдруг вспомнил, как бегал туда с мальчишками на Тарзана.

Так, с девчонкой все просто. Она вся ясная и прозрачная. Вот отчим у нее… Павел Ильич вдруг снова испугался. А если это в самом деле подстава? Он хорошо знал, сколь много детей своих сотрудников вербовала себе контора. Самый надежный кадровый резерв. Да нет, перестань. Слишком уж изощренно, чтоб за это браться. Прихватить тебя и Шлягу – да и всех здесь сидящих – можно гораздо проще.

А вот мамашка… Где-то он уже про нее слышал… Юлия Николаевна… Юлия Николаевна… Надо бы сосредоточиться и вспомнить…

* * *

В восемь вечера Таня лежала, почти без сил, на своей роскошной кровати в номере 200 отеля «Мармара». Авто, взятое напрокат похитителем, ей разыскать не удалось.

Но оставалось еще три прокатных офиса. Их она проверит завтра.

А сегодня будем наслаждаться красивой жизнью! Первый и, наверное, последний раз.

Таня вытащила из бара бутылку «Хольстена» и открыла гостиничную папку. Так, что же имеется в этой пятизвезной «Мармаре»? Три ресторана. Один – с восточной кухней и два – с европейской. Ну их в болото, эти рестораны. Кормят там наверняка не лучше, чем на набережной, а сдерут раз в десять больше.

Два бара. Нет уж. У нее вон свой бар, стоит возле кровати. И никаких рож рядом болтаться не будет. Таня и так уже утомилась от масленых взглядов и заигрываний, которыми ее замучили эти турки в прокатных офисах.

Среди документов, которые ей выдали в ресепшене, был купон на десятидолларовую фишку и бесплатный коктейль в казино при гостинице. Туда она зайдет – раз уж фишка халявная. Поставит на свое любимое число тринадцать. Если выпадет – значит, ей повезет найти свои сокровища… Какой там шанс получается? Выиграть – кажется, один к тридцати пяти.

Ну, а вернуть обратно клад – шансов гораздо меньше.

А что еще? Тренажерный зал и зал для аэробики. Нет, она и так за день напрыгалась. Зал заседаний, оборудованный телексом и факсами… Не с кем ей заседать.

Турецкая баня? Массаж?

Да, именно это ей сейчас и нужно.

* * *

Мелешин положил трубку и потерянно взглянул на Рустама:

– «Опели Вектра» есть только в фирме «Let’s». Но они не дают справки о том, кому выдавались машины. Сказали, что такие вопросы – только через полицию…

* * *

Таня млела под сильными руками молодого массажиста, облаченного лишь в легкие шорты. Она сначала немного испугалась идти к мужчине, но все массажистки-женщины были заняты, и выбирать не приходилось. «Вдруг клеиться будет?» Массажист как будто прочитал ее мысли и ответил на безупречном английском: «Все будет, как вы пожелаете, мадам».

Татьяна пожелала сделать только массаж.

Бани в «Мармаре» были, так сказать, широкого профиля. Имелись здесь сауна и русская баня. За стеклянными дверями под открытым небом голубел бассейн. Можно было выбежать туда и искупаться.

Но Таня отправилась в турецкие бани – они занимали основное место в банном помещении.

Там было совсем не жарко. Гулкий полукруглый зал весь отделан розоватым мрамором. Полы теплые. В середине зала – мраморное возвышение. На нем ничком, закрыв глаза, лежал завернутый в длинное полотенце волосатый и усатый мужчина.

По периметру зала шли мраморные же скамьи. Через равные промежутки из стен торчали золоченые краны. Тут и там лежали посеребренные шайки и ковшики. Кроме мужика на возвышении, в бане была только одна женщина. Она сидела, завернутая в полотенце, у одного из кранов.

Таня решительно подошла к ней.

– Могу я присесть с вами рядом? – спросила она по-английски.

– Sure! – радушно воскликнула женщина.

Мраморный полок был теплым. Теплой была и стена, к которой Таня с удовольствием прислонилась.

Таня украдкой взглянула на женщину. Той было уже, наверное, лет под пятьдесят, но ее холеные лицо и плечи свидетельствовали о той работе над своим телом, которую могут позволить себе только очень богатые женщины.

– Откуда вы? – радушно спросила иностранка.

– Из Москвы. А вы?

– Из Эквадора.

Выяснилось, что дама просто решила попутешествовать по Европе. Она уже побывала в Лондоне, Париже и еще в десятке европейских стран и городов. Послезавтра летит в Петербург, оттуда – в Стокгольм и Копенгаген. Потом, быть может, она еще съездит в Юго-Восточную Азию.

«Вот так, – грустно подумала Таня, – не упустила бы я сокровища – смогла бы вести вот такой же рассеянный образ жизни».

– Не знаете ли вы, в чем смысл этой бани? – поинтересовалась Таня.

– Сидеть, – улыбнулась дама. – Окатывать ноги и руки водой. Греться. Потом лежать – вот там, на возвышении. Там горячее всего. Главное – все это делать не спеша.

– Не спеша? О, это не по мне!

С мраморного постамента в центре слез мохнатый мужик.

Завидев женщин, подошел к ним. Вежливо спросил на ломаном английском:

– Извините… Вы не хотели бы переспать со мной? Все вместе?

Вздыбившееся полотенце свидетельствовало о серьезности его намерений.

– Благодарю вас, нет, – с достоинством ответила дама из Эквадора.

Таня просто поднялась и вышла из зала. Эквадорка из высшего света поспешила за ней.

Они отправились в сауну.

Горячий пар и ледяной душ – это куда как лучше соответствовало русскому Таниному характеру, нежели долгое и неторопливое сидение в турецкой бане.

* * *

Через час, распаренная и румяная, Татьяна вышла из бани и направилась в казино. Хоть посмотрит, что это такое. В Москве она ни разу не бывала в подобных заведениях. Считала их бандитскими притонами. Да и денег было жалко.

Казино в «Мармаре» поражало фальшивой роскошью. Потолок с золотой лепниной, золотая же униформа у крупье и официанток. Золотые рыбки в огромном аквариуме при входе. И множество людей с золотыми перстнями…

В первом зале выстроилась целая батарея игровых автоматов. Их облепляли исключительно «новые турки». Бородатые, в несвежих свитерах и совсем невкусно пахнущие. Они азартно и шумно кормили автоматы блестящими жетончиками. Фу, гадость какая. Здесь Татьяна не задержалась и быстро проскользнула в следующий зал.

Тут были в основном европейцы. Шла игра в покер, блэк-джек, баккара. И, конечно, в рулетку.

Сколько же здесь народу! И глаза у всех какие-то дикие… Таня с интересом разглядывала, как люди толпятся вокруг игровых столов и горстями швыряют свои фишки. Она обратила внимание на какую-то бабульку. На вид лет сто, не меньше. Все время ставит на «зеро». Ставит по сто долларов. И проигрывает.

Моя парижская бабка – которой на самом деле не было! – кажется, писала, что она не отказывает себе в игре в казино… Вот уж сомнительное удовольствие!

Татьяна решительно подошла к кассе и обменяла свой купон на фишку. Кассир с легким презрением спросил: «Это весь ваш обмен?»

Таня не удостоила его ответом. Ей хотелось поскорее выбраться из этого «золотого» места, в котором она чувствовала себя абсолютно чужой.

Она взяла в баре бесплатный кампари с апельсиновым соком и подошла к тому столу, за которым играла бабулька. Осторожно пристроила свою фишку на «тринадцать».

Крупье быстро наклонился и сдвинул ее фишку с единственным словом: «No!»

Татьяна смутилась – она, наверно, сделала что-то не то?

Завертелся волчок рулетки… Таня чувствовала себя дура дурой.

Какой-то парень, который стоял позади нее, тронул за плечо и сказал по-русски:

– Эту халявную фишку можно ставить только на цвет. А в номер – нельзя.

А, вот у них какие правила! Татьяна швырнула свою фишку на «красное». В этот раз крупье промолчал.

Рулетка замедляла свой бег. Шарик бессмысленно прыгал по числам… Вот почти что упал на «1» – красное… перепрыгнул на «9» – тоже красное… задержался на «28» – черное… и плавно катится на «3» – красное…

* * *

«Завгар придурок!» – шипел себе под нос Рустам.

Он сидел у стойки бара и издалека наблюдал за столом, у которого стояла Татьяна.

Завгар и Мелешин стояли ближе к ней. Этот осел ей что-то сказал! Познакомиться решил, баран проклятый!

Рустам утомленно прикрыл глаза. Что за идиоты вокруг!

* * *

Шарик упал в лунку под номером «3». Полежал в ней – сотые доли секунды – и окончательно остановился на «зеро».

– Mon Dieu![4] – воскликнула старуха, подтягивая поближе к себе выигранные деньги.

Остальные игроки насупились – на «зеро» не поставил больше никто. Крупье с трудом сгреб целую гору фишек.

Татьяна резко отошла от стола и пошла к выходу из казино. Что-то ее беспокоило. И этим чем-то был отнюдь не проигрыш десяти халявных долларов.

Этот парень, который сказал ей, что на «тринадцать» ставить нельзя… Она его определенно уже где-то видела!

* * *

В фирме «Let’s» в районе Элмадаж ей повезло. Она поняла это, даже не заходя в офис.

Вот он, черный «Опель»! Стоит на стоянке перед входом. Правда, сейчас на машине были номера…

Салон – такой же, из светлой кожи. И наклейка «рент-а-кар» в том же месте. И главное – царапина на левом крыле. Таня хорошо рассмотрела эту царапину…

Как же ей узнать, кто брал машину напрокат? Ведь ей в жизни этого не скажут – коммерческая тайна!

Рустам, который сидел в ближайшем кафе, потягивая «Перье», увидел девушку и злорадно ухмыльнулся.

Пускай-ка она попробует сделать то, что им не удалось!

* * *

Выйдя из фирмы «Let’s», Татьяна первым делом отправилась в ближайшее кафе в туалет. Ей надо было умыться после той истерики, которую она так классно разыграла в офисе.

Молодой клерк сначала и слушать ее не хотел. Притворялся, что не понимает по-английски. Делал вид, что идет звать на помощь менеджера…

Но все-таки ей удалось рассказать до конца свою байку о том, что позавчера поздно вечером она безнадежно заблудилась в переулках Стамбула… К ней начали приставать, и какой-то человек, европеец, над ней сжалился и подвез ее до гостиницы. Уверена, он был именно на этой машине, она хорошо запомнила! А она, дура, забыла в салоне сумочку с документами…

– Вы понимаете, что это значит для русского человека – потерять паспорт? Как я теперь вернусь домой?

Клерк полчаса убеждал ее в том, что в салоне никаких посторонних предметов не было, они это проверили. А данные о том, кто брал автомобиль напрокат, им выдавать запрещено…

Но красивая русская девушка все рыдала и рыдала…

И наконец он сжалился.

Татьяна умылась, вернулась в ресторан и села за столик.

Ожидая заказа, она еще раз перечитала крохотную белую бумажку: Жан-Поль Фрайбург.

Какая, черт возьми, знакомая фамилия!

* * *

Татьяна опустила шторку на иллюминаторе. Самолет делал разворот над морем, и синяя блестящая гладь до боли слепила глаза. Она прислушалась, пытаясь понять, что говорит по громкой связи пилот. Высота, скорость… это просто… а сейчас он о чем? Пассажиры дружно смеются – наверно, летчик сказал что-то забавное… Да, подзабыла она французский. Простые вещи понимает, а шутки – уже нет.

Пожилая дама, которая сидела рядом с Татьяной, заметила, что девушка тщетно пытается понять французский юмор, и сказала ей по-английски:

– Пилот говорит, что в хвосте самолета имеется комната для приватных свиданий. Он может выдать ключ.

Таня изумилась – ничего себе порядочки в авиакомпании «Air France»! Она простодушно поинтересовалась у своей соседки:

– Неужели правда имеется?

Та рассмеялась:

– Думаю, это все-таки шутка!

…Таня не раз слышала от знакомых, что французы – нация веселая и сексуальная. Пожалуй, так оно и есть, если даже пилот на высоте в девять тысяч метров такие хохмочки отпускает…

Может быть, она познакомится в Париже с каким-нибудь сексуальным остряком? Было бы неплохо немного развеяться. Но веселиться – это потом. Сначала поищем проклятый чемодан.

Как хорошо, что у нее в паспорте стоит открытая шенгенская виза и она может без проблем полететь во Францию!

* * *

«Навязал я себе на голову эту гребаную десантуру!» – злобствовал Рустам. Он угрюмо прихлебывал французское вино и даже не чувствовал его вкуса.

Мелешин сидел рядом и пил апельсиновый сок.

…Когда стало ясно, что девица собирается лететь во Францию – и самолет у нее через три часа! – Рустам обратился к браткам:

– Быстро! У кого в паспорте есть шенгенская виза?

Никто не откликался. Неужели ему придется лететь одному?

И только Мелешин, выдержав паузу, негромко сказал:

– Я собирался в отпуск в Италию. У меня виза уже стоит.

Да, повезло Рустаму с помощничком! Бестолочь проклятая! Ничего этот Мелешин не умеет! И никуда от него не денешься.

А все же лучше хоть какой помощник, чем лететь одному. Тем более что всяких чуждых языков Рустам не знал. И знать не желал.

– А по-французски рубишь? – грубо ткнул он Мелешина в бок.

Тот слегка отстранился и кратко ответил:

– Немного.

Тоже мне десантничек! Языки он знает! Лучше бы учился, как за грузом следить!

* * *

Татьяна вежливо попросила свою дружелюбную соседку по самолетному креслу:

– Pardon, madam, вас не затруднит немного поговорить со мной по-французски?

Пожилая дама охотно откликнулась на ее просьбу. Видно было, что той приятно, что русская девушка пытается общаться с ней не на дежурном английском, а на ее родном языке.

Сначала они говорили довольно медленно – Татьяна мучительно вспоминала вторые формы глаголов и правила построения фраз. Но через час полета – и разговоров! – Тане стало полегче. Позабытые слова сами вылезали откуда-то из дальних закоулков памяти. Или это хорошее французское вино так развязывало язык?

Татьяна спросила свою соседку – не может ли она порекомендовать какую-нибудь не очень дорогую гостиницу в Париже? Всякие «Крийоны» и «Рицы» ей пока не по карману…

Пожилая дама оживилась:

– Танешка, если вы ничего не имеете против Больших бульваров, то поезжайте в отель «Меркьюри», бульвар Монмартр.

– А что я могу иметь против Бульваров?

– Там гуляют до трех утра. В вашем возрасте это, впрочем, не страшно. Скорее – наоборот…

* * *

Самолет прибыл в аэропорт Шарль де Голль точно по расписанию. Рустам с Мелешиным с целью маскировки вышли последними и чуть не потеряли из виду Татьяну – она уже проходила паспортный контроль.

Рустам решительно растолкал очередь из медлительных французов и протиснулся вслед за ней. В спину ему явственно пробурчали: «Merde!»[5]

Мелешин с интересом смотрел по сторонам. Какие интересные здесь эскалаторы – просто лента движется по земле, без всяких ступенек! И как чисто кругом – в Стамбуле было гораздо грязней. И парижанки в смелых юбочках кругом…

Если бы только он был здесь один.

А Рустам – который раньше относился к нему совсем неплохо! – вдруг превратился в злобного змея, который сидит где-то под корягой и шипит по поводу и без повода. Да, Мелешин прокололся. Единственный раз в жизни прокололся. Но что он мог поделать?

Интересно, как бы сам Рустам действовал в такой ситуации? Вообще бы затормозился. А может, наоборот, перестрелял бы всех: Таню, похитителей, шофера. И его, Мелешина, в придачу…

…Рустам сердито рявкнул:

– Чего лупишься? Давай лови тачку!

Мелешин послушно вышел на проезжую часть и подозвал таксиста.

Париж, 28 мая

Пока оформляли документы, Татьяна отошла к окну. Из него были видны Большие бульвары. За роскошной зеленью платанов катил сплошной поток авто. По тротуару шла веселая толпа. Она пару минут понаблюдала за входом в гостиницу. И увидела.

На улице у газетного киоска стояли двое. Оба они выглядели очень по-нашему. И одного из них она определенно видела в Стамбуле. Он стоял рядом с ней в казино «Мармара»…

Татьяна поднялась в свой номер. Номер выходил окнами во двор. С третьего этажа были видны крыши Парижа. Глядя невидящими глазами на ослепительный Сакре-Кер, который отлично просматривался вдали на холме, она глубоко задумалась.

Что же, в конце концов, происходит? За ней продолжают следить? Но зачем? Они ведь уже отобрали чемодан. Неужели вся эта бурная деятельность только из-за того, что она прихватила оттуда доллары и яйцо Фаберже? Но послушайте – это все уже давно можно было отобрать! Она болталась по Стамбулу два дня, одна, без всякой охраны. Заходила в какие-то глухие места, где на нее можно было запросто напасть. Она бы даже не пикнула. Нет, им явно нужно что-то другое.

Татьяна прошла в огромную ванную. Шесть полотенец, шампунь, ополаскиватель, пена, целлофановая шапочка для волос – все с логотипом гостиницы. Даже не скажешь, что здесь только «три звезды».

Ванна с пеной. Вот что ей нужно для просветления мыслей. И бутылочка ледяного «Эвиана» без газа.

Она быстро сорвала запыленную за дорогу одежду и сложила ее в мешок для грязного белья (на мешке тоже красовался логотип «Меркьюри»). Прошлась по номеру, сладко потягиваясь и предвкушая предстоящую расслабуху в обжигающей пенной воде. Приготовила чистое белье, достала из бара бутылочку минералки…

Что-то она еще не сделала. Ах да – не задернула шторы. А напротив-то – дом! Судя по всему, другое крыло гостиницы.

«Эх, развратная я тетка!» – весело подумала Таня. Париж сам собой настраивал на легкомысленный лад. Она осторожно приблизилась к окну и увидела двух подростков, похоже американцев, в окне напротив. Мальчишки смотрели на нее, разинув рты. «Вот подфартило школьничкам!»

Таня помахала им рукой и не спеша, чтобы детишки еще немного полюбовались на ее роскошную грудь, задернула штору.

* * *

Ее дочка пошла вразнос.

– Татьяна, ты где?!! – Юлия Николаевна услышала в трубке ее голос и даже не сочла нужным поздороваться.

Дочь легкомысленно ответила:

– Ты, мамми, не волнуйся. Я тут в Париж заскочила…

Юлия Николаевна чуть не задохнулась. Она, видите ли, заскочила в Париж!

– Мы здесь все с ума сходим! Что ты творишь! У меня вчера давление поднялось – 180 на 110! Немедленно возвращайся домой! Я требую!

Таня поморщилась. У мамми всегда так, все свалено в одну кучу. И давление, и с ума она сходит, и еще требует чего-то…

– Здесь красотища, полно цветов. Гостиница хорошая. – Татьяна как будто не слышала, что она ей говорит.

– Немедленно домой!

– Погода прекрасная, деньги у меня есть… Кофе тут обалденный… Ой, карточка кончается… Пока, мамми, целую!

В трубке пошли короткие гудки.

Юлия Николаевна бессильно опустилась в кресло. Отдышалась. Набрала телефон Ходасевича. И ледяным тоном доложила:

– Наша Татьяна заскочила в Париж.

– Я в курсе, – коротко ответил Валерий Петрович.

* * *

«Наверно, Валера прав. Не нужно им это яйцо. И баксы не нужны.

Видать, сокровища-то у них перехватили. И они надеются, что я их к похитителям приведу. Вот дурачки! Если б я сама знала, где их искать! Так, крошечная зацепка…

Но раз вам нужен чемодан, а не я, – берегитесь!

Поиграем с вами в казаки-разбойники. Поучимся «сбрасывать хвосты». Спешить мне некуда – я вас так замотаю, что мало не покажется!»

Таня растянулась на роскошной мягкой кровати и стала вспоминать все способы «сброса хвостов», которые она видела в фильмах и читала в детективах. И с Валерой они как-то на эту тему говорили…

«Я вам, ребятки, хоть и не шпион – но голова у меня на плечах имеется».

* * *

Мелешину было достаточно бросить на Татьяну один взгляд – и он сразу понял: что-то изменилось. Что-то определенно изменилось.

От нее исходило напряжение. Она волновалась. Даже в походке девушки чувствовалась какая-то нервозность.

Мелешин легко тронул за рукав Рустама:

– Нам срочно нужно подкрепление. Девица нас вычислила. Вдвоем – не справимся.

* * *

Над Парижем поднимался чудесный день. Из-за умытых поливальными машинами тротуаров воздух был свеж и прохладен. Татьяна слегка поежилась – сегодня она встала непривычно рано, и ей было по-утреннему зябко. Она завернула в первую же кафешку – чашечка кофе со свежеиспеченными круассанами наверняка придаст ей бодрости.

В кафе было тихо и сонно. Усатый бармен сладко зевал, лениво уставившись в телевизор. Увидев посетительницу, он вскинулся:

– Que-ce que vous voudrez?[6]

– Un cafe noir et… deux, non, trois croissants[7].

Бармен стал артистично колдовать за кофейным автоматом, бросая по временам жгучие взгляды на прекрасную иностранку.

Таня взглянула на часы – половина восьмого. Будний день. Почему не видно рабочей спешки и деловитости? В Германии в это время уже час пик кончился, все сидят по офисам. А здесь большинство окон закрыто деревянными ставенками. По улицам лениво выгуливают такс. Парижане, видно, любят поспать. Ну и правильно делают! Татьяне это было по душе.

Она с аппетитом умяла три круассана, запивая их обжигающим кофе. Заказала вторую чашку. Слава богу, ей нечего бояться того, что она растолстеет. Где уж тут толстеть, если за тобой постоянно следят! Она потянулась к сумочке. Достала синюю пачку французских сигарет «Голуаз» – бармен одобрительно улыбнулся и подбежал к ней с зажигалкой. В зеркале на стене отражалась улица. Преследователей видно не было. Неужели они проспали?

* * *

Рустам внимательно выслушал доводы Мелешина. Страхуется, десантничек чертов! Боится снова проколоться! Понимает, что уж тут-то свой контрольный в голову он точно получит.

А если он прав? Девица-то тоже, наверно, не дура. Ее ведут аж от Южнороссийска. Даже лох мог заметить «хвост»…

Рустам весь подобрался.

– Ребяток я вызову. А как действуем сейчас? – Рустам спросил его тем тоном, как маститый хирург интересуется у студента-ординатора методикой предстоящей операции.

Мелешин помедлил.

– Разделяться нельзя. От одного – точно уйдет. И еще. Нам нужны рации. И мобильники. И подкрепление.

– Я тебе сказал, кажется: пацаны – будут.

* * *

Татьяна решила, что главное сейчас – не спешить. Она нещадно ругала себя из-за того, что, едва приехав в Южнороссийск, сразу же бросилась за кладом. Нужно было сначала осмотреться, проверить окрестности… Правда, мысль о слежке ей тогда в голову не приходила. Она ведь ехала за бабулькиными сокровищами. Откуда ей было знать, что вместо них ей попадется какой-то бандитский «общак»?

Но сейчас она уже девушка опытная. «Хвостов» за собой не приведет.

Татьяна поблагодарила бармена – тот от похвал красивой девушки расцвел и спросил, не желает ли она поужинать с ним.

– Извини, но у меня вечерний визит к бабушке-княгине, – сказала она и расплатилась. Бармен был не в ее вкусе.

Таня не спеша вышла на улицу. Людей стало побольше. По бульвару катился поток авто. Таня с удовольствием замечала, что в нем много точно таких же, как у нее, «пежиков». Как он там, маленький, близ волнолома в Южнороссийске?

Встречные мужчины внимательно, с ног до головы, оглядывали ее тренированными взглядами. Одеты все были изысканно и эффектно. В глазах многих встречных мужиков она прочла, что те поставили ей (после осмотра) высокий балл и готовы были к ней подклеиться – если б на службу не спешили. Парижане наконец-то засобирались на работу.

Таня шла не торопясь, гуляючи. На углу дома прочитала: «Boulevard des Capucines». Неужто тот самый бульвар Капуцинов? Да, в самом деле похож на знаменитые картины импрессионистов. Жаль, у нее в чемоданчике не было Моне или Ренуара. Таня вздохнула: а что толку, все равно бы украли. Она остановилась перед витриной многоярусного ресторана. Сделала вид, что изучает меню. А сама осмотрелась. «Хвоста» не было. Неужели они и правда проспали?

Мелешин с Рустамом стояли в десяти шагах от нее. Еле успели заскочить в сувенирный магазинчик и теперь старательно притворялись, что внимательно изучают акварельные картины с видами Парижа.

* * *

Валера ей однажды сказал: «Никогда не доверяй первому впечатлению. И второму – тоже не доверяй. Действовать нужно только наверняка». В пример он привел слова какого-то супергероя из боевика: «Если сомневаешься – значит, так оно и есть».

А Таня все еще сомневалась. Стало быть, нужна еще одна, последняя, проверка. Она удастся только в том случае, если городские автобусы в Париже ходят точно по расписанию.

* * *

Рустаму пришлось признать, что десантничек-то не так уж и плох. По крайней мере, он оказался прав насчет того, что девица чего-то заподозрила. Она явно пыталась «сбросить хвост». Работала, конечно, неумело, но старалась. Она, наверно, и в койке старается. Хорошо бы после всего с ней позабавиться. Телка первый класс. И не дура.

Пока им везло – их не вычислили. Но Мелешин все талдычил: «Срисует!» Пришлось рявкнуть: «Заткни пасть, падла!..»

Девица не спеша шла по улице, то и дело поднося к лицу правую руку.

– Чего она – от мужиков закрывается? – проворчал Рустам.

– У нее в руке зеркало, – объяснил Мелешин.

– Во, блин! – почти восхитился Рустам.

«Автобус подходит», – увидела в зеркальце Таня. Она все рассчитала точно. Как раз в 9.22 она окажется на остановке.

– Такси! – рявкнул Мелешин.

Рустам послушно замахал рукой. Машина остановилась сразу же. Они ее не упустили.

…Таня, стоя на задней площадке, прекрасно рассмотрела, как двое уже знакомых мужчин садятся в такси, которое трогается вслед за автобусом.

* * *

От усталости, от беспокойства за Таню у Ходасевича ночью прихватило сердце. За грудиной болело нестерпимо. Будто туда, внутрь, горчичник положили. Жгло, ох как жгло!

«Скорую» Валера вызывать не стал. Он не любил врачей и боялся их. Доковылял до аптечки. Сунул под язык таблетку нитроглицерина.

Через пару минут полегчало. Валера напился валерьянки, корвалола… Меры в лечении он не знал и накапал себе капель по пятьдесят и того и другого средства. Потом выпил растворимого кофе, выкурил три сигареты и снова улегся.

Боль вроде не возвращалась. Уже светало, и под окном вовсю распевали птицы.

Он опять проспал, и опять его разбудил телефонный звонок.

Это был Гаранян.

– Я готов тебе отдать тот должок, – сказал он. Опять маскировался, говорил экивоками.

– Когда? – просипел Ходасевич.

– Приезжай домой в то же время.

Валера сделал подобие зарядки, порасставляв перед зеркалом руки. Поплелся в душ.

Надо тащиться на рынок, а перед тем – в сберкассу. Наличные опять иссякли.

Знал бы он, сколь ценные сведения для его домашнего следствия собирается передать ему Гаранян, он бы не бутылку армянского коньяка привез ему, а по меньшей мере ящик.

Или чемодан.

* * *

Да, они ее обложили! Где только прятались, если она их заметила только сейчас? Нет, ехать на поиски месье Фрайбурга пока никак нельзя. Она весь день бродила по восхитительному летнему Парижу. Побывала в Музее д’Орсе. Долго ходила по залам, подолгу задерживаясь перед Ван Гогом, Сезанном, Матиссом. С тайным злорадством думала, что ее преследователям сейчас невесело, живописью они вряд ли интересуются. Потом перешла через Сену по мосту Искусств, прошлась по улице Риволи и дошла пешком аж до Елисейских Полей. По пути заглядывала в магазины, подыскивая себе какое-нибудь истинно парижское платье. Но все, что ей по-настоящему нравилось, стоило запредельных денег. Небольшой кусочек тряпочки от Донны Каран тянул на полторы тысячи долларов. Не дешевле стоило и «маленькое платье» от Максмара. Таня в который раз грустно подумала: «Эх, не упустила бы я сокровища!..»

На Елисейских Полях она обнаружила, что подошло время обедать. Татьяна внимательно изучила вывешенные на улице меню. Названия блюд звучали весьма аппетитно, но цены были явно не рассчитаны на ее скромные средства. Теоретически она, конечно, может пообедать хоть в «Генрихе Четвертом», но с такими запросами деньги у нее быстро кончатся, и ей придется вернуться домой. Вернуться ни с чем. Татьяна свернула с шикарных Елисейских Полей и нашла ресторан попроще.

* * *

В небольшом домашнем кафе «Chez Jaque»[8] царило веселье. Улыбался бармен за стойкой, с трудом сдерживала смех официантка. Метрдотель, который бросился навстречу Татьяне, сиял, как новенькая монетка в десять франков.

– Мадемуазель, – горячо обратился он к ней, – только не говорите мне, что вы нас не спасете!

Таня немного опешила от такого приема. Они что тут, все с ума посходили? Но лицо метрдотеля излучало такое комически-трагедийное отчаяние, что и Таня не смогла сдержать улыбку. Она постаралась, чтобы ее французский звучал максимально грамотно:

– А что у вас происходит?

К ней подбежала официантка и затараторила:

– Я ее понимаю! Я ее понимаю!

Бармен при этом просто зашелся в хохоте.

Таня уже почти решила бежать от этих дурачков, но метрдотель отчаянно вцепился ей в рукав.

– Пожалуйста, останьтесь! Пожалуйста, помогите нам!

И ей объяснили, в чем дело. За столиком у окна сидит какой-то американец, и никто, даже сам шеф-повар, который знает о пище все, не может понять, что тому надо. Официантка жалобно обратилась к Тане:

– Я перечислила ему все блюда! Говорю: «Может быть, вы желаете курицу?» А он: «Ноу курица». – «Тогда телятину в винном соусе?» – «Ноу». – «Свиную отбивную с картошкой?» – «Ноу». – «Что-нибудь выпить?» Опять – «Ноу». И что же нам с ним делать?

Да, тяжело в Париже тем, кто не говорит по-французски! Таня в очередной раз порадовалась тому, что она когда-то добросовестно ходила на все языковые семинары и теперь может объясниться с гордыми французами, которые принципиально не желают учить английский.

– Если я вам помогу… – Таня на секунду задумалась над правильным согласованием времен, – вы мне нальете бесплатно стакан хорошего вина.

– Pas de verre! Une boutelle! – крикнул из-за стойки бармен.

Татьяна приблизилась к столику, за которым в грустном одиночестве сидел американец. Кроме него, посетителей не было. Американец беспомощно и с легкой иронией озирал веселую суматоху в кафе.

А он очень даже ничего! На вид – лет тридцать. Но если взглянуть в глубокие, вдумчивые глаза, то можно дать все сорок. Одет просто, но видно, что человек состоявшийся, с положением. И далеко не глупый. И совсем не урод.

Татьяна легко перешла на английский – этот язык вообще для нее почти родной:

– Как я могу вам помочь?

Американец просиял. Улыбка у него оказалась широкой и какой-то беззащитной.

– Мадемуазель, я буду вам безумно признателен! Я пытаюсь объяснить ей, – он кивнул в сторону официантки, – что я вегетарианец и вино тоже не пью, а она меня не понимает. Хотя, – неуверенно добавил он, – я говорю с ней по-французски…

Теперь и Татьяна с трудом сдерживала смех:

– Значит, вы сказали ей – по-французски – что хотите только зеленый салат, сыр и минеральную воду?

– Ну да! – жалобно ответил американец. В его глазах плясали веселые чертики. – Но они почему-то не понимают… Вуаля!

Таня быстро перевела на французский его заказ, а себе попросила принести полупрожаренный говяжий бифштекс – и не забыть про вино! Официантка, бармен и метрдотель опять засмеялись – все вместе, дружно, – и зааплодировали.

Американец тоже облегченно улыбнулся и поспешно предложил Татьяне:

– Позвольте угостить вас обедом!

Таня еще раз внимательно взглянула на него – недурен, очень недурен… кольца обручального нет! – и легко согласилась.

– Только не забудьте, что бутылка вина мне полагается бесплатно. За помощь заведению!

Том оказался прекрасным собеседником. Он умел и рассказывать, и слушать, и спорить. Говорил он с чудовищным акцентом выходца со Среднего Запада, но зато неторопливо, с хорошей артикуляцией, и Таня понимала его с полуслова.

Том долго не верил, что она – из России. Он комично восклицал: «Где ваши лапти? Где ваша ушанка?» Татьяна хохотала и парировала: «Где ваша сигара? Где chewing gum?»

К концу обеда они оба чувствовали, будто знакомы уже по меньшей мере год.

Персонал кафе исподтишка наблюдал за их оживленной беседой. Метрдотель довольно цокал языком – он предчувствовал «амур» и гордился тем, что сотворил это собственными руками…

За кофе Татьяна уже знала, что Том – журналист «на вольных хлебах». Ездит по всему миру, снимает и пишет для солидных изданий типа «National Geographic». Это приносит стабильный доход.

Разведен, детей нет. Живет в страшной глуши, в Монтане (это как наш Красноярский край) – в доме, который построил собственными руками. На десять миль в округе нет ни жилья, ни магазинов, ни света. Зато на его ранчо есть телефон, компьютер, факс… Он всегда может связаться со своими издателями или с друзьями в любом уголке света…

Том оказался совсем не типичным американцем. Он, во-первых, не был надменен и не считал (как большинство из них), что вся планета Земля начинается и заканчивается его всесильной страной.

Затем (что тоже странно): ее новый знакомый обладал чувством юмора – и блестящим. Таня хохотала над его историями, которые Том рассказывал с уморительно серьезным видом. Он мгновенно парировал (или подхватывал) шутки Татьяны. Сказывались, очевидно, его ирландские корни – ведь жителем Нового Света Том был всего лишь во втором поколении.

Наконец, он много знал и много читал. Чехова считал драматургом номер один, «куда там этому англичанину Шекспиру». Для него не пустым звуком были имена Достоевского, Толстого, даже Пушкина и Бунина. Таню он поразил тем, что прочитал недавно толстенный том Ахматовой. («А я-то, – со стыдом подумала Татьяна, – кроме как в хрестоматии пару стихов ничего не читала».)

Американец много ездил по миру, от Новой Зеландии до Гренландии, только в России ни разу не был. Нынче он в Париже на конференции по паранормальным явлениям. Но конференция страшно скучная.

И вообще ему здесь очень одиноко.

А как же было одиноко в Париже ей!

Обед в пустом кафе затянулся часа на два. За кофе Том попросил составить ему компанию и вечером вместе отправиться в кабаре «Лидо». «Говорят, «Мулен Руж» сдает, а «Крэйзи Хорз» – слишком американское…»

Таня согласилась не медля. С Томом ей было легко.

* * *

Ешь твою медь!

Из кафе на противоположной стороне улицы Рустаму был прекрасно виден столик у окна.

Девка оживленно говорила с каким-то чуханом. Чухан был явно заграничного вида.

Кто это?

Сообщник?

Связник?

Или просто случайный знакомый? И она его клеит?

Хер ее знает!

О чем они, интересно, так весело сговариваются там? О том, где и когда их третий друг передаст им чемодан?

– Мелешин! Чеши к ним! Пройди мимо! О чем они там говорят?

– Срисует…

– Иди, копыто!

Мелешин нехотя поплелся через улицу. Пряча лицо, прошел мимо девки с хахалем. Окна в кафе были открыты по случаю тепла.

Не спеша повернул обратно.

– Ну?!

– Они говорят по-английски. Очень быстро. Но, похоже, просто кадрятся.

– «Кадрятся»! Переводчик хренов!..

* * *

После представления в «Лидо» Таня с Томом вышли на Елисейские Поля.

Таня поразилась: два часа ночи, а народу и машин на главной парижской улице больше, чем днем.

Все рестораны работали. За столиками, выставленными на улицу, не было ни одного пустого места. Парижане сидели за ними, как в партере театра, и осматривали текущую мимо толпу. «Вот почему они так долго спят!» – весело подумала Таня.

В Париже ей определенно нравилось. И Том ей нравился. Закончившееся представление – яркое, веселое, быстрое, слегка эротичное – будоражило кровь. А может, то были пузырьки только что выпитого за столиком кабаре очень сухого, ледяного шампанского?

Они немного прошлись по Елисейским Полям в сторону площади Согласия. Ночной Париж пил, хохотал и целовался.

Прямо на тротуаре устроили представление роллеры. Носились змейкой мимо пластиковых фишек. Прыгали по искусственным перилам. Вокруг собралась толпа. Хлопала удачному трюку. Подбадривала упавших.

Таня вдруг почувствовала, что очень устала. Том ощутил перемену в ее настроении и поднял руку, подзывая такси.

На «Мерседесе» они скоро подъехали к ее отелю. «Сейчас скажет, что хочет проводить меня до номера! Согласиться, что ли?»

Том ласково дотронулся до ее плеча:

– Tanya, вы самая загадочная девушка в мире! Я болтал с вами весь вечер, но так и не знаю, зачем вы приехали в Париж… И когда я увижу вас снова…

А американец-то – культурный! На быстрый секс не набивается! Это Тане, с одной стороны, понравилось…

Она слегка погладила его по руке:

– Том, я чудесно провела вечер. И я очень хочу увидеть тебя снова! Может быть, завтра? – Она кокетливо улыбнулась.

Он быстро ответил:

– Завтра я весь день свободен.

– А конференция?

– Пусть заседают без меня!

– Нет, Том. – Она поколебалась. – Завтра с утра я еду по делам. Позвони мне часов в пять. Но только я не уверена, что успею вернуться…

Он согласился неожиданно быстро:

– О’кей, моя леди. – Пожал ее руку и пошел прочь от гостиницы. Татьяна недолго посмотрела ему вслед – Том ни разу не обернулся – и поднялась к себе.

Никогда еще ей не было так одиноко…

* * *

Метро в Париже совсем не похоже на метро в России.

Все выглядит гораздо проще и камернее. Станции украшены только рекламными щитами, а поезда не такие длинные, как у нас. Зато едут они – благодаря толстым резиновым колесам – мягко и бесшумно.

Сегодня Татьяна решила попробовать «сбросить хвост» в метро. Как же она раньше до этого не додумалась!

Ее преследуют всего двое. Они наверняка сядут в соседний вагон. Когда поезд уже будет готов тронуться, она выскочит! А они скорей всего не успеют среагировать. И если ей удастся это сделать, то она отправится на станцию «Gare du Nord». Это Северный вокзал, а оттуда до месье Фрайбурга рукой подать…

Сегодня ее «охрана» даже не особо маскировалась. Она смогла внимательно рассмотреть и молодого тренированного парня – кстати, с довольно интеллигентным лицом! – и отвратного мужика средних лет – явно с «зоновским» прошлым.

Таня сидела на мягком диванчике рядом со входной дверью и ждала подходящего момента…

* * *

Рустам снизошел – пожал Мелешину руку: «Держи краба! Все зашибись!» Они по-прежнему сидели в вагоне метро. Сейчас они выйдут в город и наконец-то спокойно пообедают.

Рустам ухмыльнулся. Он вспомнил, как девица вдруг выпрыгнула из вагона… увидела, что они за ней не успели… просияла… и спокойно пошла по платформе. Как хорошо, что самолет из Москвы сегодня не опоздал и братки с раннего утра включились в работу!

Мелешин и Рустам как раз неспешно обедали, когда ребята отзвонились.

Докладывал Рыжий:

– Девица привела в Анган-ле-Бен. Это в пригороде Парижа…

* * *

Татьяна радовалась как ребенок – ей удалось! Она сделала это! За ней больше не следят!

Через час она уже сходила с пригородного поезда в маленьком городке под названием Анган-ле-Бен. Именно отсюда в Москву приходили письма, подписанные госпожой Савичевой-Фрайбург, которая проживала, если верить написанному на конверте, в доме 48-bis по улице Liberté.

А машину напрокат в Стамбуле брал некий Жан-Поль Фрайбург. Не может быть, чтобы это оказалось совпадением.

* * *

Улица Liberté начиналась прямо от железнодорожного вокзала. Татьяна сразу увидела табличку-указатель и посчитала это добрым знаком. Она не спеша шла по тротуару и внимательно смотрела на таблички с номерами домов. 32, 34, уже близко… Неужели дом на самом деле существует? Впереди голубело озеро. 36, 38… Таня ускорила шаг. 44, 46… И улица закончилась.

Не хватило всего одного дома.

Татьяна стояла на берегу озера и отчетливо понимала – ее поиски закончились ничем. С чего она взяла, что загадочный месье Фрайбург действительно живет по адресу «княжны»? Конечно, она с самого начала понимала, как мало у нее шансов, но надеялась, надеялась…

Она устало опустилась прямо на траву, поближе к успокаивающей голубой воде. Попыталась взять себя в руки. Но слезы так и норовили обжечь глаза. «Кого мне, в конце концов, стесняться?» Городок казался совершенно пустынным. Таня бросила на траву сумку и горько разрыдалась.

Она не заметила движения за своей спиной и не успела среагировать, когда кто-то крепко обхватил ее сзади и закрыл ей ладонью глаза.

Таня пискнула: «Помогите!» Задергалась в чьих-то сильных руках. И лягнула незнакомца ногой. Тот издал короткий вскрик – и сразу же ее отпустил. Татьяна резко повернулась. Перед ней стоял Том.

* * *

– Боже, как ты меня напугал, – облегченно сказала она. И улыбнулась.

Но Том был серьезен. Он потирал колено, по которому его со всей силы стукнула Татьяна.

– Пойдем присядем. – Он увлек ее на лавочку, которая стояла прямо возле воды, и без перехода начал: – Таня, я не знаю, в какие игры ты играешь. Я действовал исключительно из личных побуждений. Да, виноват, я шел за тобой от самой гостиницы. Мне просто очень захотелось тебя увидеть. Но ты знаешь, что за тобой следят? Следят как минимум четверо!

* * *

Татьяне очень нравился Том.

Было в нем что-то очень мужественное – и одновременно детски-беспомощное. Казалось, что на него и опереться можно, но в то же время его хотелось приласкать, утешить…

Том был каким-то очень открытым. Он легко и весело рассказывал Тане о своей жизни в Америке, о друзьях, работе, увлечениях. Ему явно нравилось, что она слушала его с интересом.

Но все это было вчера.

Сегодня Том смотрел на нее колючими глазами чиновника из американского посольства.

– Таня, когда я увидел, что за тобой следят, я хотел просто развернуться и уйти. Я не желаю впутываться в какие-то мафиозные игры – про вашу мафию я наслышан. Но все-таки я подошел к тебе… только потому, что… – Он немного смутился. – Ну, в общем, подошел… И я уйду, если ты не объяснишь мне, что происходит. У меня нет желания играть втемную.

Татьяна почти оправилась от шока и теперь мучительно соображала – что же ей делать? С одной стороны, ужасно хотелось усесться вместе с Томом где-нибудь в тихом местечке и все ему рассказать. Все-все, с самого начала… Она так устала носить в себе эту тайну.

Но что она знает о Томе? Только то немногое, что он успел рассказать ей о своей жизни. А вдруг все это вранье? Легенда?

Он вызывал доверие, на него хотелось положиться. Но, может быть, это удачно придуманный имидж?

Вдруг его к ней подослали?

Но позвольте – с Томом они вчера столкнулись совершенно случайно. Никто не знал – да Таня и сама не знала, – где она будет обедать. И тем более никто не мог догадаться, что ее попросят перевести заказ Тома на французский.

А потом – что же, ее интуиция ничего не стоит? Таня редко ошибалась в людях, потому что почти всегда с первого взгляда интуичила, можно ли человеку доверять.

Сейчас ее интуиция просто вопила: «Доверься! Он тебе поможет!»

Татьяна уже почти решилась рассказать все. Она ласково положила руку Тому на плечо и только тогда поняла, что ее так беспокоит.

Вчера он был одет в черные брюки и элегантную рубашку из черного же шелка. Сегодня он – в джинсах и футболке. И джинсы, и футболка – черные.

Таня опять вспомнила свою милую попутчицу-колдунью. В этот раз вспомнила с раздражением. И зачем она тогда согласилась выслушать про этого человека в черном?!

Какая гадость эти бабьи сказки!

А может, не сказки?

Что-то удержало ее от рассказа.

Татьяна глубоко вздохнула и сказала Тому, стараясь, чтобы ее улыбка выглядела максимально беспечной:

– Ты согласишься хотя бы выпить чашечку кофе в компании с русской мафиози?

* * *

– Том, я никак не могу доказать тебе, что не имею никакого отношения к мафии. – Таня нервно затянулась крепчайшим «Житаном».

Он тоже достал сигареты, хотя вчера не курил вовсе.

Таня решила его немного уколоть, как это делала порой вчера:

– А как же хваленый американский здоровый образ жизни?

Том никак не отреагировал на ее шутку. А ведь они так весело смеялись, посмеиваясь над национальными привычками друг друга…

Да, он ей не верил. Он ей определенно не верил.

Она сбивчиво продолжила:

– Том, милый, я попала в нехорошую историю. И совсем не по своей вине. Да, за мной действительно охотятся – правда, я поняла это только вчера… Но им нужна не я… Я – поверь мне! – здесь совсем ни при чем… Совсем!

Таня говорила и сама понимала, как нелепо все это звучит. Нелепо даже для нее – не то что для Тома, который был явно воспитан на американских статьях про кровожадную русскую мафию, опутавшую своими щупальцами полмира.

Она опустила глаза – куда только подевалась ее хваленая смелость? – и жалобно закончила:

– В общем, я ничего не могу тебе рассказать. Тут так все запутано. Но я клянусь тебе, клянусь – я никогда не имела ничего общего с бандитами!

«Сейчас он встанет и просто уйдет. И я никогда его больше не увижу, – отстраненно думала она. – Что ж, значит, судьба… Везет в делах – не везет в любви… Впрочем, в делах мне тоже сейчас не везет».

– Таня, посмотри на меня, – тихо сказал Том.

Она робко взглянула на него и выдавила, чуть не плача:

– Ты можешь просто уйти. И даже не извиняться.

– Таня, ты действительно не имеешь права рассказать мне, в чем дело?

Она жалобно пожала плечами.

– Тогда разреши мне просто быть рядом с тобой.

Он вытащил еще одну сигарету, прикурил, закашлялся и заговорил – быстро и сбивчиво:

– Понимаешь, когда я только увидел, как ты смеешься с барменом, там, в этом кафе, я понял. Понял в ту же минуту – эта девушка создана для меня. Как это сказать? Вспышка, всплеск, удар молнии, тайфун! Я далеко не мальчик, мне почти сорок, но ты – первый человек в моей жизни, которого я не хочу потерять. Даже если за тобой – и за мной! – будет охотиться вся русская мафия.

– Вся-вся? – через силу сквозь слезы улыбнулась Таня.

– Вся. И КГБ в придачу, – улыбнулся Том и протянул ей черный носовой платок.

* * *

– Приказывай, мой босс! – ухмыльнулся Том, к которому вернулась его вчерашняя веселость.

Таня просияла и ласково шлепнула его по руке:

– Том, милый, я клянусь тебе – когда мы справимся, я расскажу тебе все-все, до капельки! И даже кое-чем поделюсь…

– Наркотики не употребляю! – сразу отреагировал Том.

– Я тоже их терпеть не могу. Нет, дело тут не в наркоте… Клянусь!..

– Оружие? Плутоний? Термоядерная бомба? – юмористически-деловито поинтересовался Том.

– Картины из Эрмитажа.

– Вау! Рембрандт? Рубенс? Дега?

– Малевич и Кандинский.

– О, у русской мафии хороший вкус!.. Двадцать процентов – мои.

– Десять, – мгновенно отреагировала Таня. Она не была бы Таней, если б не поторговалась даже в таком полушутливом разговоре.

– Пятнадцать, – тут же сказал Том. Он не был бы американцем, если б тоже не попытался набить цену.

– О’кей, – с деланой неохотой согласилась Таня. Они скрепили сделку рукопожатием. – То-гда слушай, младший партнер… Мне обязательно нужно найти одного человека. Это мужчина, русский по происхождению, лет сорок пять – пятьдесят. Среднего роста, со светлыми волосами. Возможно, его зовут Жан-Поль Фрайбург. Возможно, но не факт… И еще – он присылал мне в Москву письма. Письма приходили из этого городка. Вот обратный адрес: Rue de la Liberté, 48-bis. Но я уже успела проверить – такая улица действительно есть, но последний дом на ней – сорок шестой. И дальше – озеро…

Том протянул:

– Да-а, не густо… А письма он присылал от своего имени?

– В том-то и дело, что нет. Писал он от лица княжны Фрайбург, которая якобы была нашей родственницей. Но мой отчим, который занимается психологией, – Таня решила не уточнять, что Валера работал в страшном для всех иностранцев КГБ, – выяснил, что текст написан мужчиной. Русским по происхождению.

– Почтовый штемпель на конверте местный, – задумчиво сказал Том.

– Да, я уже думала, что надо зайти на почту… Только о чем их спрашивать?

– Хорошо, допустим, мы туда зайдем… Княжна представлялась русской? И мужчина тоже русский? Интересно… Как ты думаешь, русская церковь в этом городишке есть?

Таня просияла:

– Отличная идея! Поищем!

Том опять закурил – Таня за ним просто не успевала, ее уже тошнило от табака.

– А эта… княжна… – Слово «княжна» Том попытался произнести по-русски и споткнулся. – Она вам писала подробно?

– Еще как! Рассказывала свою биографию, про мужа писала, историю семьи выкладывала…

– Ну, это-то все выдумки. А что-нибудь про свою нынешнюю жизнь?

– Погоди-ка… А, писала, что до сих пор не может себе отказывать в маленьких удовольствиях – нарядах «от кутюр», поездках на Лазурный Берег, игре в казино… Но это все тоже, конечно, вранье!

Том задумчиво сказал:

– Когда человек врет… – и внимательно посмотрел на нее, сделав паузу.

Таню осенило:

– Он врет «близко к тексту»!

Том резко обернулся и вдруг сжал ее в своих сильных объятиях и поцеловал. Поцеловал страстно, истово, как будто в последний раз. Она еле отдышалась, но, боже мой, как же ей было приятно! Неужели это – оно? Эта дурацкая, воспетая всеми поэтами любовь?

Том с улыбкой смотрел, как она приглаживает взъерошенные от объятий волосы.

– Танечка, ты сама-то знаешь, что ты не только красивая? Ты очень, очень умная! – И добавил, почему-то шепотом: – А я уж и не надеялся когда-нибудь найти такую девушку…

Пауза. Они сидели друг напротив друга. Ей хотелось, чтобы он снова ее поцеловал. Но Том только проникновенно посмотрел на нее и продолжил деловым тоном:

– Так вот, предположим, что он, этот твой мужик (он же княжна), врет близко к тексту… Таня, посмотри направо – видишь, что написано на этом большом здании?

Она пригляделась. Надпись гласила: «Муниципальное казино».

– Но ведь казино, наверно, и в Париже полно!

– В том-то и дело, что там казино запрещены! Французы выгнали азарт из Парижа. И насколько я знаю, Анган-ле-Бен – это ближайшее к городу место, где можно поиграть!

Татьяна подозрительно спросила:

– Интересно, а откуда ты это знаешь?

Том весело ответил:

– Ну, настоящий мужчина просто обязан уметь играть в покер!

* * *

«Значит, казино, почта и русская церковь», – подытожила Таня. И подумала: хорошенький набор. Вопросительно посмотрела на Тома.

– That’s right, my boss, – живо откликнулся он.

Таня потянулась. Ее охватила приятная лень.

Они опять сидели на скамейке у озера, и легкая летняя рябь почему-то нагоняла такую усталость…

– Казино, почта и церковь… – зачем-то опять повторила она. Черт, как же ей все это надоело! Надоели поиски, погони и непредсказуемость нынешней ее жизни.

Каждое утро она не знала, где ей придется сегодня ночевать. И придется ли вообще – вдруг бандиты решат ее все-таки прикончить?

Да и к чему, если разобраться, ей нужны эти сокровища? Этот загадочный Фрайбург, «переодетый» русской княжной? Зачем ей жить с вечными бандюками на хвосте? Она была почему-то уверена: стоит ей отказаться от поисков и взять билет до Москвы – и уркаганы отстанут. (Знала бы она, как жестоко ошибается!..)

А может, жизнь повернется так, что ей придется покупать one way ticket в Монтану? К чему ей, в сущности, эти полотна, золото и книги? И найти их не найдешь, а ежели даже чудом отыщешь – замучаешься потом продавать… Загадка? Тайна Фрайбурга-«княжны»? Да, разрешить ее было бы интересно, но ведь не ценой жизни!.. И не ценой потери Тома… А может, стоит расслабиться и ничего не искать, а тайна возьмет да когда-нибудь разрешится сама собой?..

Том словно прочитал ее мысли:

– Танечка, ты устала?

Она только кивнула головой. В глазах опять защипало – неужели она сейчас разревется? От усталости, от собственного бессилия…

Том заграбастал ее своими ручищами. Но объятие было ласковым. Она чувствовала аромат его одеколона, его чистого тела, его крепких сигарет. Он успокаивающе сказал:

– Мне кажется… что и почта, и казино, и церковь… стоят здесь уже тыщу лет. Они и завтра никуда не денутся. Давай сегодня расслабимся! Просто погуляем по городу… – Он немного смешался и решительно закончил: – Держась за руки. Как подростки.

Таня прижалась к нему еще крепче и лукаво спросила:

– А нам обязательно бродить по улицам? Или ты не можешь взять номер в отеле?

Том слегка покраснел и ничего не ответил. Татьяна ехидно добавила:

– Могу оплатить половину!

Том проигнорировал ее реплику и тихо спросил:

– Ты правда этого хочешь?

– Почему тебя это удивляет?

* * *

Рустам выслушал доклад Рыжего и нахмурился. Какое-то фуфло происходит с этой телкой… Он чувствовал, что почва опять уходит у него из-под ног.

Мелешин смирно сидел рядом и с расспросами не приставал.

Рустам буркнул:

– Слушай, тебе наша коза нравится?

Тот мгновенно отреагировал:

– Работает грубо и…

– Да нет! – раздраженно перебил Рустам. – Как баба – она ничего?

Мелешин удивленно взглянул на шефа и (Рустам готов был голову на отсечение дать!) слегка смутился:

– Телка как телка…

– Наша телка только что взяла номер в отеле в Анган-ле-Бен. Повела трахать американца.

* * *

Таня с разбегу бросилась на широченную кровать. Да, французы знают толк в кроватях – это не то, что в Лондоне, где в гостиницах стоят какие-то узенькие койки. Она с удовольствием перебутырила нежное шелковое покрывало. Том стоял рядом и с улыбкой наблюдал за ней.

Таня весело спросила:

– Ты знаешь, что в Советском Союзе в один номер селили только официальных супругов?

– А как определяли?

– По штампу в паспорте.

Том удивился:

– А как же… ну, если я просто с подругой?

– А с подругой – гуляй по улицам. Или проси у друзей ключи от пустой квартиры.

Том серьезно сказал:

– Да, в вашей стране ответственно относятся к вопросам морали.

Таню очень развеселило это заявление. Что же, они будут сидеть в номере и обсуждать различия морали в России и в США?

Номер словно создан был для порока. Для адюльтера, свиданий впопыхах.

Красные бархатные портьеры. Зеркала на обеих стенах. Куда ни встанешь, где ни ляжешь – обязательно увидишь самое себя. И партнера.

Чтобы преодолеть смущение, охватившее ее – и, видимо, Тома, – она подошла к нему, растерянно сидящему на широкой кровати, и потрепала по голове.

Он обнял ее. Как покойно было в его объятиях! Отступили куда-то и стали мелкими-мелкими все тревоги, мучившие ее последние дни. Том ласково, словно дочку, посадил ее на колени и мягко поцеловал в губы.

Она ответила на поцелуй и впервые за последние долгие, суетные недели забыла о кладе, о мафии, о приключениях.

И о том, как она всю жизнь была одинока…

* * *

Домой в Останкино от Гаранянов Валера вернулся, как и в прошлый раз, часа в три ночи.

Опять болела печень. Снова он не удержался и налопался жирной пищи – на этот раз умял две тарелки плова.

Но теперь Валерий Петрович не стал ложиться, а переоделся в домашнее, прошел на кухню и заварил себе крепчайший кофе.

Уселся за покрытый клеенкой стол и принялся изучать объемистые досье, которые распечатал для него Гаранян.

В первом досье речь шла об ОПГ (организованных преступных группах) Южнороссийска.

Так… Характеристика региона… Историческая справка… Любят же у нас в конторе писать много и не по делу… Все это прочтем потом… Ага, вот:

«В ходе ряда столкновений между различными ОПГ г. Южнороссийска в течение 1995–1996 гг. были убиты 21 человек, в том числе Хасанов (Хасан), Ибрагимов (Горе), Ревазов (Реваз), Гогочадзе (Гога), Каретников (Финка), Шуйский (Шея) и другие. После этого полный контроль над Южнороссийским регионом перешел к так называемой «портовой» ОПГ.

«Портовая» ОПГ контролирует, по-видимому, все порты г. Южнороссийска, в том числе грузовой, нефтеналивной, лесной и пассажирский. Под контролем «портовых» находятся грузовая и пассажирская таможни. «Портовой» ОПГ принадлежит ряд коммерческих и охранных структур, в том числе… (Вместо названий фирм были пробелы – не всю информацию Гаранян мог доверять даже старому другу.) Вышеуказанные структуры, в свою очередь, владеют контрольными пакетами акций АО «Южцемент», АО «Южпиво», АО «Южный рыбзавод». «Портовики» контролируют также вещевой, продуктовый и автомобильные рынки города…

«Портовая» ОПГ имеет своих агентов в правоохранительных структурах города… (Так, это Гаранян опять опустил…) В составе «портовой» ОПГ действует тщательно законспирированный агент ГУББ… (Это тоже не моего ума дело…)

«Портовая» ОПГ насчитывает около 200 активных членов. Структура – жесткая, иерархическая…

Во главе ОПГ стоит ШЛЯГУН М. Е. (ШЛЯГА).

ШЛЯГУН родился в 1947 году в г. Южнороссийске. Образование незаконченное среднее. В 1979 году осужден по ст. ст…. («Основная статья, – подумал Валера, – «хищение в особо крупных размерах») на 12 лет лишения свободы, с отбыванием наказания в колонии строгого режима. В 1987 году условно-досрочно освобожден. В 1988 году прибыл в г. Южнороссийск. Сразу же приступил к созданию преступной группировки…

Ладно, с этим ясно…

В числе активных деятелей ОПГ: РУСТАМОВ (РУСТАМ), ПЕТРОВ (ПЕРО), ЗАВГОРОДНИЙ (ЗАВГАР), КУЦАЕВ (КУЦЫЙ)…

Бог с ними, с этими Завгарами-Куцыми!.. Дальше!

Следующим в папке лежал файл, посвященный южнороссийской власти. Опять начало из общих слов… Так, а вот это, наверно, интересно…

«В 1991 году мэром г. Южнороссийска был избран ИЛЬИНСКИЙ П. И.

ИЛЬИНСКИЙ П. И. родился в 1946 году в г. Южнороссийске. Образование – высшее (Академия народного хозяйства им. Г. В. Плеханова, 1966–1971).

С 1972 по 1978 год работал старшим экономистом на Южнороссийской швейной фабрике. Являлся секретарем комитета ВЛКСМ фабрики.

В 1979 году осужден по ст…. на три года лишения свободы (условно)…

Стоп!

Не это ли я ищу?

Мэр Южнороссийска Ильинский П. И. и главарь «портовой» группировки по кличке Шляга были осуждены в одном и том же году.

Только один получил 12 лет строгого режима, а другой – «трешник» условно…

Ну, и что это дает?

Полковник Ходасевич откинулся на кухонном стуле и закурил.

Есть и еще одно «странное сближение».

«Правда» глухо писала в 1979 году о хищениях на Южнороссийской швейной фабрике. «Преступники сурово наказаны…» Тогда на фабрике работал Ильинский…

* * *

На 20.00 Ильинский вызвал главу местного ФСБ.

Среди прочих дел, в середине разговора, попросил подготовить все дополнительные данные, что удастся найти, на «тех трех москвичей», имея в виду Татьяну, Валерия Петровича и Юлию Николаевну.

Подполковник не заставил повторять. И вопросов не задавал. Просто склонил голову с аккуратнейшим пробором: «Сделаю, Павел Ильич…»

Смышленый!

За то и держали.

* * *

Они лежали под прохладной простыней. Шелк ласкал тело. Таня устроилась на плече Тома. Плечо было крепким. Они не успели занавесить гардины, и за окном разливался неспешный, провинциально-французский закат. Золотые блики скользили по разглаженному лицу Тома.

Как же хорошо было Тане… Хорошо рядом с этим мужчиной… Он, добропорядочный американец, решился помогать ей. Не убоялся даже кровожадной русской мафии.

Может, рассказать ему все? После всего, что было, после той радости и успокоения, которые он подарил ей, между ними не должно быть тайн… Таня уже приготовилась выпалить: «Я готова сделать чистосердечное признание!..»

Но тут Том ласково высвободился из ее объятий: «Пойду закажу кофе! Надеюсь, здесь поймут мой английский…» Он отошел к телефону. Татьяна по-прежнему нежилась в кровати, любуясь его крепким торсом. Момент был упущен. Может быть, к лучшему?..

Пока Таня принимала душ, принесли кофе. Чашка крепчайшего кофе, свежий апельсиновый сок, только что испеченные французские рогалики – что еще нужно женщине! Кроме, конечно, надежного мужика и восхитительного секса… После такого можно снова клад искать!..

Том сразу угадал ее настроение:

– Мадам, вы опять готовы к бою? Тогда нам нужно поторапливаться.

– Зачем? – удивилась Таня. – На почту и в церковь мы уже опоздали. А казино работает всю ночь…

– Видите ли, сударыня, – заговорил Том великосветским тоном, – мы с вами неподобающе одеты. – А закончил просто: – В джинсах нас оттуда вышвырнут к чертовой матери!

– А в Стамбуле даже в свитерах пускают.

– Французы, мадам, несколько более консервативны, чем турки, мадам… Так что нам надо успеть пройтись по магазинам… Если вы, конечно, соизволите принять от меня в подарок вечернее платье, мадам… А если нет – пойдете в джинсах, мадам…

* * *

Рустам опять нервничал. Не сиделось ему в Париже. Не то чтобы он не доверял Рыжему и Кольту – просто волновался. Известное дело: когда сам контролируешь, сам и отвечаешь. А тут упустят пацаны телку – и что? С них шкуру спускать? Это ему как не фиг делать. Но легче-то от этого не станет!

Он толкнул в бок Мелешина, который добросовестно изучал французско-русский разговорник:

– Эй, переводчик, иди в койку. Завтра с ранья едем в этот Анган.

* * *

У Тома оказался безупречный вкус. Он забраковал по меньшей мере семь платьев, которые Татьяне вроде бы даже и понравились. «Нет, это не твое», – упрямо повторял он.

Таня уже начала сердиться, когда примеряла восьмой по счету наряд. Она, конечно, любила ходить по магазинам, но это занятие ей слишком быстро надоедало, и она покупала первое, что на сердце легло… Зеркала в примерочной почему-то не было, и ей пришлось выйти в торговый зал. «Сейчас опять скажет – не твое».

Она подошла к огромному зеркалу – и обомлела. На нее смотрела не Таня. Совсем не та девушка, которая уютней всего чувствует себя в джинсах.

Из зеркала на нее глядела настоящая женщина. Синий шелк плотно облегал грудь, оставлял открытой спину и мягкими волнами спускался к ногам. От бедра сбоку шел высокий разрез.

– Вау! – воскликнул Том. Его восторженно поддержала продавщица:

– C’est magnifique!

Хозяин магазинчика, появившийся в дверях подсобки, поднял большой палец.

Таня подобрала свои распущенные волосы, наскоро соорудив из них что-то вроде короны. Теперь, когда шея была открыта, платье смотрелось еще прекрасней. На эту шейку еще хорошо бы бриллиантовое колье…

– Ты – королева! – гордо сказал Том.

И сразу перешел на обычный тон:

– Переодевайся скорей. Тебе еще нужны туфли, а мне – костюм.

В примерочной Таня быстро стянула через голову платье и кинулась смотреть на ценник – сколько же такая красота стоит? Она не собиралась позволять Тому оплачивать ее покупки, но хватит ли ей своих денег?

Том бесшумно протиснулся в примерочную и ловко выхватил платье у нее из рук. И исчез за дверкой. Таня хотела было броситься за ним, но не бежать же голяком! А когда она оделась, Том ждал ее с пакетом в руке:

– Пошли! В Анган-ле-Бен рано закрывают магазины.

И только по тому пиетету, с которым их провожали продавщицы и сам хозяин бутика, Таня догадалась, что платье было дорогим. Или, скорее, – очень дорогим.

* * *

– Танечка, прими надменный вид. Мы вступаем в обитель богачей! – шепнул ей Том перед входом в казино.

Швейцар в элегантной ливрее распахнул перед ними дверь и поклонился Татьяне:

– Bon soir, madame!

С Томом он почему-то не поздоровался.

– Чего это с ним? – прошептала Таня Тому.

– Ты смотришься так изумительно, что меня он даже не заметил!

Том был тоже совсем неплох в своем наскоро купленном смокинге, белой манишке и красной бабочке.

Они подошли к стойке регистрации. Девушка с роскошной многоэтажной прической официальным тоном попросила их предъявить паспорта. Она изумленно рассмотрела Татьянину «краснокожую паспортину»:

– Неужели мадам из России?

За нее загадочным тоном ответил Том:

– Мадам пока из России.

Регистраторша понимающе улыбнулась и больше вопросов не задавала.

Татьяна и Том прошли к бару и заказали по бокалу шардоне. Таня удивленно рассматривала игроков – ничего общего с грязными турками, которые ей так не понравились в стамбульском казино. Мужчины в идеально сидящих костюмах, дамы в дорогих туалетах… Зрелище напоминало великосветский фильм. Игра шла неспешно, солидно и, видимо, по немалым ставкам.

– А мне тут нравится… – протянула Татьяна.

– Значит, мадам создана для красивой жизни, – мгновенно отреагировал Том. – Ну что, пойдем сражаться?

– Да я не умею. Единственный раз пробовала – и проиграла…

– Сколько? – деловито осведомился Том.

– Десять долларов.

– Сегодня тебе разрешается проиграть сто! – великодушно позволил он. – Пойдем, пойдем. Я научу тебя играть в покер.

* * *

Татьяне не очень понравилось играть. Она никак не могла запомнить покерные комбинации. Ей было гораздо интереснее наблюдать за Томом. Он так ловко открывал по одной карте, так искренне огорчался, если у него не было игры, и так остроумно шутил с дилером, который, к счастью, хорошо понимал по-английски, что она опять залюбовалась им.

За час он выиграл двести долларов. Том радостно сказал:

– Уходим! Твое платье мы отыграли!

Таня недоверчиво посмотрела на него:

– Все платье? Не один только разрез?

Том расхохотался. Он положил в карман две сотенные фишки и протянул Татьяне ту, с которой они начинали играть, – достоинством в пятьдесят долларов:

– Поставь куда-нибудь. А я пока пококетничаю с девушкой на регистрации. Поинтересуюсь нашим Фрайбургом.

Таня рассеянно шла между столов. Многие, очень многие мужчины оборачивались ей вслед.

Но она никак не могла определиться – куда же ей поставить? Она почти было решила просто бросить фишку на стол – пусть катится сама, куда упадет, там и судьба… Или остаться верной своему любимому числу «тринадцать»? А может, опять поставить на красное?

Так она дошла до последнего стола в зале. Здесь никто не играл. Девушка-крупье вежливо поприветствовала Таню. Кого-то она ей напоминает… До боли знакомое лицо! Татьяна быстро перебрала в уме всех своих знакомых. И вспомнила. Крупье была очень похожа на дочку ее воронежской попутчицы Марии Петровны. Как давно это было!..

Точно, дилерша (с небольшой поправкой на французский шарм) удивительно напоминала ту девушку в фате, что она видела на свадебной фотографии в квартире «бабы Маши».

Татьяна решительно бросила свою фишку на стол. И услышала, словно в голове прозвучал голос Марии Петровны: «Двадцать четыре».

* * *

Таня радостно бросилась навстречу Тому, который как раз входил в игровой зал. Она с сияющим лицом протянула ему внушительную стопку стодолларовых фишек и радостно сказала:

– Вот теперь-то, я думаю, мы отыграли мое платье!

Том – не считая – определил:

– Тысяча семьсот пятьдесят? А еще пятьдесят ты дала на чай…

Она восхищенно подтвердила:

– Точно! Ты умеешь считать на расстоянии?

Том поцеловал ее в щеку. Таня почувствовала, как по ее телу разливается приятное тепло. Так было всякий раз, когда он ее целовал, даже если поцелуй был выражением не страсти, но нежности…

– Ну, а у меня выпало «зеро». Не было здесь никогда никакого Фрайбурга.

* * *

Рыжий первым увидел Рустама с Мелешиным и просиял.

– Ты чего лыбишься? – подозрительно спросил напарник.

– Жрать щас будем, вот чего! Пересменка!

Рыжий, не дожидаясь вопроса, поспешно доложил шефу:

– Все тип-топ! Баба в нумерах.

Было восемь утра. По озеру танцевали первые солнечные лучи. На улицах появлялись ранние прохожие.

Рыжий с напарником еле держались на ногах. Они почти не ели – так, перебились сандвичем с лотка. И не спали – Рустам строго-настрого запретил дрыхнуть. Велел всю ночь «с входа глаз не спускать»! Они и сидели до утра на лавочке на берегу озера. Наблюдали за гостиницей.

Рустам окинул их цепким взглядом и загоготал:

– Чтой-то вы, братва, совсем взбляднули! – И милостиво предложил: – Пошли похаваем! Только чтобы вход был виден. Кстати, запасного тут нет?

– Обижаешь, командир, – обиделся Рыжий.

Владелец кафе хмуро оглядел четверых небрежно одетых мужчин и решил, что встречи в дверях они не стоят. Он просто махнул им рукой на неудобный столик в проходе. От этих ранних посетителей исходила какая-то опасность. Горы мышц, холодные глаза. А уж когда он услышал русскую речь…

Официантке «братва» тоже не понравилась. Она, не поздоровавшись, швырнула на стол одно на всех меню и поспешно отошла.

Рустам хмуро глянул на нее и процедил:

– А они тут все борзые…

Рыжий с готовностью предложил:

– Можно воспитать!

Рустам только рукой махнул:

– Засветишься, бестолочь! Зачем тебе меню – все равно по-ихнему ни хрена не рубишь. Вон Мелешин пусть переводит.

В кафе зашел еще один посетитель. Если бы его увидела Таня, то ей наверняка показались бы знакомыми его до странности светлые волосы. Этого гостя хозяин пиццерии встретил сам и любезно провел к столику у окна. Лично принес меню, начал что-то горячо говорить. Посетитель охотно вступил в беседу.

– Чего они талдычат? – поинтересовался Рустам.

Мелешин смутился:

– Так, французская ахинея…

Рустам сдвинул брови:

– Я, кажется, ясно спрашиваю!

– Хозяин сказал, что рад его видеть. Тот поинтересовался, кто мы такие. Он ответил – какие-то русские. А этот… говорит, что… вообще бы запретил русским въезд во Францию…

– Та-ак, – Рустам насупился. Отдышался. Решил – да и хрен с ними! И резко приказал Мелешину: – Давай переводи, чем тут кормят!

* * *

Татьяна не первый раз оказывалась в одной постели с мужчиной. Но хотя ей нравился качественный секс, она не любила спать вместе. Посторонний человек рядом всегда мешал – то своим храпом, то тем, что вытягивался поперек кровати, оставляя ей лишь крошечный треугольник пространства… Она всегда старалась не оставаться с кем-то на ночь. А если уж приходилось – спала в углу кровати, сворачиваясь в комочек-эмбрион.

Сегодня она проснулась и обнаружила, что лежит на «томовской территории», а ее голова покоится у него на плече. Том не спал. Как только Таня открыла глаза, он страшным шепотом попросил:

– Мадам, верните мою руку! Пока ее окончательно не парализовало!

Татьяна удивленно спросила:

– Мы так проспали всю ночь?

– Вы так проспали…

– Бе-едненький, – протянула она, – так ты не выспался!

– С тебя причитается. Или попьем сначала кофе?

– Зачем нам кофе? – промурлыкала она.

* * *

Пицца, которую им принесли, оказалась на удивление невкусной и черствой.

Рыжий удивленно спросил:

– Во Франции такая дерьмовая кухня?

Рустам, который раздражался все больше и больше, рявкнул:

– Лопай, что дают!

Они ели в полном молчании. Рустам наблюдал за хозяином кафе. Тот подсел за столик к посетителю и оживленно с ним беседовал.

– Все ту же пургу гонят? – поинтересовался Рустам у Мелешина.

Тот кивнул:

– Говорят, что французы едят пиццу ножом и вилкой.

Рыжий поспешно потянулся за салфеткой и вытер жирные руки.

* * *

«Орел – почта, решка – церковь!» – Том высоко подбросил десятифранковую монету. Таня поймала ее на лету.

– Ого, вот это реакция! – восхитился Том. – И после этого ты говоришь, что не работаешь ни на мафию, ни на КГБ?

– Я просто играю в теннис! – Татьяна разжала ладонь и продемонстрировала «орла». – Том, давай быстренько отстреляемся, и я тебе все расскажу, на кого и зачем я работаю!

– О’кей, старший партнер!

Он с улыбкой смотрел, как она натягивает свои узкие джинсы:

– Жду не дождусь, когда ты снова наденешь то синее платье… Может, когда поедем знакомиться с моим отцом?

Таня ничего не ответила, но на ус намотала.

* * *

Посетитель кафе долго благодарил хозяина за радушный прием и восхитительную кухню. Проходя к выходу, он задел чашку с кофе, из которой пил Рустам. Чашка разбилась с оглушительным звоном. А посетитель, не останавливаясь, пошел дальше… Нервы у Рустама не выдержали, он резко вскочил и схватил гада за рукав. Посетитель грубо сбросил его руку и что-то сказал. Переводчик-Мелешин не потребовался – Рустам и так понял, что его просто послали. Послали французским матом.

* * *

Таня задержалась на ресепшн – она узнавала, где находится почта и есть ли в городе русская церковь. Том сказал, что будет ждать ее на улице: «Смотри, там полиция понаехала – пойду посмотрю, в чем дело! Я ж все-таки журналист!»

– Смотри сам не попади в полицию, – напутствовала Татьяна.

– За что? Я мирный человек!

Таня довольно долго разговаривала с приветливым пожилым портье, который не только дал ей адрес единственных в городке почты и церкви, но и нарисовал подробную схему, как туда пройти пешком. Старичок – видать, в молодости был тем еще повесой! – напоследок пошутил:

– Мадемуазель желает обвенчаться в Анган-ле-Бен?

Таня весело ответила:

– Ну, если только с вами!

– Я готов! – мгновенно ответил старичок-портье и сложил руку крендельком.

– Может быть, завтра… – засмеялась Татьяна.

Все еще смеясь, она вышла на улицу. Полицейские машины уже уехали. В кафе напротив была разбита витрина, виднелись упавшие столики и разбросанные стулья, блестела разбитая посуда…

– Ух ты, какой погром! – оценила Таня.

– А ты знаешь, кто этот погром устроил? Те милые ребята, которые за тобой вчера следили. Их только что увезли в полицию, – объяснил Том.

* * *

На почте было пусто, гулко и почему-то сыро. За стойкой скучала пожилая дама. Том оживился: «О, бальзаковский возраст! Это мой контингент! Танечка, спроси-ка, говорит ли она по-английски?»

Почтальонша, оказалось, долгое время преподавала в Англии французский. Она с восторгом отнеслась к возможности пообщаться с «native speaker»[9]. А уж если этот самый «спикер» еще и симпатичный мужчина, который с таким вниманием ее слушает…

Таня быстренько вышла на улицу, чтобы не смущать пожилую даму. Она с удовольствием подставила лицо летнему солнцу – как эта бедняжка-почтальон целый день сидит в таком сыром помещении?

Том появился только через полчаса:

– Бр-р, ну там и сырость, я даже мокрицу видел. Лягушатники!.. – Он поежился и многозначительно добавил: – Мадам сказала, что мой визит будет греть ее целый день! Она, кстати, вдова, и у нее свой дом в Анган-ле-Бен…

Таня неосторожно ответила:

– Да она ж тебе в бабушки годится!

Том искренне обрадовался:

– Ура, мадемуазель меня ревнует! – Он вновь стал серьезным: – Что удивительно, эта леди помнит человека, который отправлял тебе эти письма. Она еще удивилась и спросила его – что же, мол, за адрес ты пишешь, ведь такого дома в нашем городе нет! А тот засмеялся и сказал, что это просто розыгрыш…

Таня умирала от нетерпения:

– Говори быстрей, какой он?

– Блондин. Среднего роста, глаза светлые. По виду – лет пятидесяти. Говорит по-французски с легким акцентом. Мадам утверждает, что это русский акцент.

* * *

Какие суки! Гниды, падлы! Чтоб черти взяли эту гребаную заграницу! Уже два раза он побывал за решеткой – сначала в Турции, а теперь здесь, в этом долбаном городишке. А менты-то местные – такие же продажные твари, как и у нас! Ажаны!.. Сначала гнали всякую лажу насчет суда и прочей дребедени. Исправительные работы ему обещали! Подметать тут метелкой или горшки в больнице подавать! Рустам аж заржал от такой перспективы.

Он приказал Мелешину: «Спрашивай одно – сколько?» Мелешин и спрашивал – наверно, раз двадцать. Наконец полицаи сдались. Взяли с них тридцать кусков за разбитую витрину. Тридцать кусков франков! Почти пять штук гринов! Да за такие бабки весь ихний Анган можно завитринить!

Но не это было самым худшим.

Как только их отпустили, они бросились к гостинице.

Эмиссар-Мелешин вернулся от ресепшн подавленный:

– Девка вместе с хахалем выписались час назад и пошли пешком в сторону вокзала…

Час назад! Значит, сейчас они уже в Париже!

Одни. И, быть может, спокойненько делят с этим падлой его сокровища!

* * *

– Да, это не Нотр-Дам, – скептически протянул Том, когда они подошли к совсем небольшой и неброской деревянной часовенке. – У вас в России что – все церкви такие?

– Обижаешь! – рассердилась Таня. – У нас церкви покрасивей Нотр-Дамов будут. Один храм Христа Спасителя чего стоит!

– А, я об этом слышал. Большевики снесли церковь – построили бассейн, а нынешний ваш мэр осушил бассейн – и построил церковь. Где же вы теперь плаваете?

Да, Том никогда не бывает серьезным! И сердиться на него невозможно.

Таня решительно потянула на себя дверь – тщетно. Церковь была заперта.

– Постучи сильнее, – посоветовал Том.

– Сильнее – не нужно, – услышали они.

Из боковой двери показался молодой чернобровый священник.

– О, а вот это – мой контингент, – прошептала Татьяна Тому.

Она подошла к священнику и сказала по-русски:

– Батюшка, благословите!

* * *

– Танечка, что с тобой? – испуганно бросился к ней Том, когда она вышла из церкви.

Татьяна не отвечала. У нее кружилась голова, перед глазами все плыло. Что же все это означает?!

Она бессильно облокотилась на Тома и с трудом выговорила:

– Поехали быстрей в Париж! Он назначил мне встречу! Сегодня вечером. И я хочу до нее все тебе рассказать.

* * *

Хотелось тишины.

Ильинский выехал на дачу один. Даже шофера отпустил.

Дорога петляла в яркой зелени. «Волга» (ничем внешне не отличимая от обычных «волжанок», но собранная по спецзаказу – и с шестицилиндровым крайслеровским движком) мягко вписывалась в повороты. Море горело синим.

Где-то тут, неподалеку от Косой Щели, эти уроды прятали чемоданчик.

Не надо было лезть в эту историю. Забыть нужно было о гребаных побрякушках.

Все Шляга… А мне теперь расхлебывай. Шляга ведь простой, как паровоз. Им владеют яркие чувства. Замочить. Припугнуть. Наехать… А думать – это не для него. И делать нестандартные ходы – не для него.

А сейчас – Павел Ильич это чувствовал – требовалось именно нетривиальное решение.

Через пятнадцать минут он был на даче. Загнал «Волгу» в гараж. Сделал себе джин с тоником и льдом. Вышел на балкон (размером с теннисный корт).

Солнце опускалось в море. Под балконом волна, шипя, накатывалась на его личный пляж. Пара зонтиков отбрасывала длинные тени.

Павел Ильич поставил ледяной стакан на стол и открыл досье.

Папочка, собранная на Ходасевича, оказалась тонкой. Все-таки комитетчик – засекреченный человек!

Зато досье на Юлию Николаевну было обширным.

* * *

– Добудь мне дело Южнороссийской швейной фабрики! – Голос Валеры в трубке был напряженным.

– Что? Который час? – просыпаясь, пробормотал Гаранян.

– Это очень срочно! Я тебя очень прошу: быстро достань мне дело!

– Валера! Пять утра!

– Я знаю. Но раз я звоню – ты ж понимаешь: это очень, очень важно!

– До вечера не терпит?

– До утра не терпит!

– Ну не ори… Подожди, возьму карандаш… Диктуй… Какого года? Семьдесят девятого?.. Ладно… И не звони мне больше! Понял? Я сам тебе позвоню…

– Очень срочно! Умоляю, дорогой, очень срочно!

* * *

Раннее ласковое утро.

Ради вот таких минут я и пашу всю жизнь. Восход. Море. Личный пляж. Балкон, отделанный каррарским мрамором.

Ильинский только что проштудировал все досье на Юлию Николаевну.

В ее биографии оказались интересные моменты.

Ильинский почувствовал сердцебиение.

Неужели оно?

А что, надо проверить.

Павел Ильич достал сотовый телефон и набрал номер.

* * *

Звонок был междугородным.

Юлия Николаевна подскочила в постели в своей московской квартире. Сердце колотилось. Телефон звонил, не переставая.

– Да! Да? – подскочила она к трубке. – Таня?!

– Привет, – раздался мужской голос. – Не узнаешь?

– Нет! Кто это? Что с Таней?

– Да ничего, ничего с ней.

Голос, искаженный расстоянием, казался смутно знакомым.

– Кто это говорит?

– Не узнаешь?

– Ты?!

– Я, я…

– Где ты?

– Там же, где и был. В могиле.

– Что?!

– Заслужил вот один звонок. А будешь себя хорошо вести – я тебя навещу.

На противоположном конце провода бросили трубку.

Трубка выпала из рук Юлии Николаевны. Перед глазами все закружилось. Она мягко осела на ковер.

* * *

Михаил Ефремович Шлягун мчался по трассе Южнороссийск – Краснодар.

– Берите ее! – коротко скомандовал он в мобильный телефон.

– Девчонку?

– А кого ж еще, твою-то мать! Живо!..

Шляга бросил телефонную трубку.

Рустама как под дых ударили. Где он сейчас может взять девку?

* * *

Гаранян понимал: не может столь спокойный человек, как Валера, по пустякам звонить в пять утра. Дело, значит, очень для него важное и безотлагательное.

И уже в одиннадцать они договорились встретиться с полковником Ходасевичем на станции «Кузнецкий Мост».

Со стороны их встреча свиданием не выглядела. Никто из спешащих по платформе москвичей и «гостей столицы» не заметил, как один немолодой человек обгоняет другого – старого, грузного, – а после их столкновения синяя папочка из рук первого переходит в руки второму.

* * *

Юлия Николаевна очнулась через полчаса.

В тот самый миг, когда ее сознание переходило из обморочного забытья к реальности, она вдруг ясно и ослепительно поняла все.

Догадка была яркой и обжигающей.

Юлия Николаевна бросилась к телефону и стала накручивать номер Таниного мобильного.

Телефон не отвечал.

* * *

Полковник Ходасевич, нарушая все правила конспирации, раскрыл папку прямо на эскалаторе.

Ему было достаточно бегло просмотреть ее, чтобы понять: его догадка была правильной.

Через десять минут он с Центрального телеграфа набирал номер мобильного телефона Тани.

Телефон не отвечал.

Ходасевич стал названивать в ее гостиницу.

– Сожалею, но телефон в номере не отвечает, мсье.

Валера бессильно прислонился к стене междугородней кабинки.

* * *

Татьяна и Том очень быстро вернулись в гостиницу Анган-ле-Бена. Еще быстрее собрали вещи и выписались. Портье-старичок на прощание многозначительно пожелал им «удачи в личных делах»…

Казалось, что вокзал – вот он, рядом, а Таня никак не могла понять, почему они все идут и идут… Она изо всех сил вцепилась в руку Тома – сильно кружилась голова, и почему-то не хватало воздуха. Неужели она заболела? В такой неподходящий момент?

Том вгляделся в ее бледное лицо и аккуратно высвободил свою руку:

– Подожди минуту, Танечка. Я сейчас поймаю такси.

– Не надо! I am fine![10] – слабо запротестовала она.

– В такси – тем более будешь «fine», – решительно сказал Том.

Он быстро нашел машину и приказал водителю:

– Париж! Отель «Риц»!

Таня нашла в себе силы улыбнуться:

– Ты живешь в гостинице для богачей…

Том беспечно махнул рукой:

– «National Geographic» оплатил… Мне-то все равно, где жить.

В машине Татьяне стало чуть-чуть полегче, но все равно ее голос звучал слабо:

– Том, слушай… Я расскажу тебе все с самого начала… Моя мама всегда увлекалась генеалогией нашей семьи и…

Он мягко прервал ее:

– Больше ни слова. Через полчаса мы будем в гостинице, я уложу тебя в постель, закажу обед и потом тебя выслушаю.

У Тани не было сил возражать. Она закрыла глаза и положила голову на плечо Тома. Попыталась расслабиться и подремать. Но в голове упорно стучало: «Сегодня! Сегодня в девять!»

Она почти добилась своего. Она его нашла. Но почему ей не нужна уже ни разгадка тайны, ни сокровища?

* * *

У Рустама оставалась последняя – и единственная надежда. Надежда на то, что девица вернется в свою гостиницу в Париже. Надо же ей забрать свои шмотки?

Правда, внутренний голос ехидно комментировал: «На хрен ей это тряпье – она уже миллионерша!» И Рустаму хотелось заскрипеть зубами, стереть в порошок этот внутренний голос. Разбить окно в такси или морду этому козлу Мелешину. Впрочем, и Рыжий тоже хорош. Коцнуть бы их всех, помощничков… Довели дело до французской ментуры! И при этом девку опять упустили! Втроем упустили, придурки! А сами остались крайними. Их обидчик куда-то испарился, а хозяин кафе заявил полиции, что «эти русские передрались между собой». Робкие возражения Мелешина на ломаном его французском никто и не слушал!

Ищи-свищи теперь эту телку! Только как ее искать?!

Внутренний голос насмешливо подсказал: «Почему же, найти будет можно. В особняке где-нибудь на Багамах…»

Рустам аж застонал.

* * *

«Я с детства мечтала пожить в парижском «Рице», – промелькнуло в голове у Татьяны.

Вот мечта и сбылась. Но только ее почему-то совсем не радовал ни отливающий золотом паркет, ни потолки с лепниной, ни огромные чудо-пальмы в кадушках…

Побыстрей бы добраться до постели!

Том понял ее состояние. Он помог ей раздеться, принес из ванной мокрое пушистое полотенце и положил на ее пылающую голову. «По-моему, у тебя температура».

Быстро заказал обед – зачем-то с черной икрой.

– Том, ты с ума сошел! Мне икра в Москве надоела! – попыталась соврать Таня.

– Икра отлично восстанавливает силы, – отмахнулся Том.

Официантка быстро принесла заказ. Она с легкой завистью посмотрела на красивую девушку в постели и на представительного мужчину, который заботливо попросил подкатить столик с изысканным обедом поближе к даме.

И только когда Таня через силу впихнула в себя и икру, и нежнейшую форель, сваренную в белом вине, и два пирожных со свежими фруктами, Том сказал:

– Теперь я тебя слушаю.

Ее рассказ занял полтора часа. Том слушал, не прерывая, и только легонько поглаживал Таню по пылающему лбу. Впрочем, к концу рассказа лоб стал совсем прохладным – температура спала.

– Священник сразу спросил мое имя и фамилию. Я ответила. И он сказал, что интересующий меня человек будет сегодня в девять вечера у главной лестницы в «Чреве Парижа»…

– Знаешь, что в этой истории самое странное? – задумчиво спросил Том.

– То, что меня до сих пор не убили?

– И это тоже… Но давай разберемся… Как я понял, владелец чемодана тебя просто использовал – для того, чтобы ты достала чемодан и вывезла его в безопасное место. Но на клад претендовали и другие люди. Кто?

– Наверно, эти бандиты из Южнороссийска, – сказала Таня.

– Точно! Они заметили, как ты доставала чемодан, и до сих пор за тобой следят. Возникает вопрос – почему же они сразу не отобрали у тебя сокровища?

– Я уже думала над этим. Может быть, им нужен не столько клад, сколько тот человек? Ну этот ОН, который его спрятал? Которого мы ищем? Может, он знает что-то очень ценное? Или владеет этим?

– Правильно, моя умница!.. Значит, бандиты задерживают теплоход и договариваются с таможней, чтоб тебя пропустили, – это возможно?

– В России – возможно, – уверенно ответила Таня.

Том продолжал:

– И они надеются, что ты приведешь их к этому человеку. Они твоими руками вывозят сокровища за границу и надеются там завладеть кладом и вдобавок выйти на другого человека. На того – Фрайбурга. Зачем-то он им нужен… Но он их опережает. До сих пор все понятно. Понятно, кроме одного. Как ОН узнал, что ты едешь именно в Стамбул? И как оказался там раньше тебя?

Татьяна только пожала плечами.

Том задумался. Он продолжал легонько поглаживать Таню по голове. Потом его рука скользнула на ее шею и задержалась на пульсе, бьющемся в сонной артерии:

– Многовато, около ста… – Том потеребил цепочку на Таниной шее и задумчиво спросил: – Слушай, а этот кулон… Он какой-то старинный…

Татьяна вздрогнула:

– Том, мне его прислала – «княжна»! Написала, что это фамильная драгоценность!

– Княжна?! Быстро снимай.

Татьяна молча протянула ему медальон.

Том достал свой швейцарский офицерский нож. Внимательно рассмотрел медальон. Потом открыл золотую крышку.

В медальоне таилось что-то металлически-блестящее.

– Что это? – в ужасе спросила Таня.

– Это? Насколько мне известно – передатчик. ОН все время знал о всех твоих передвижениях с точностью до километра.

Таня утомленно закрыла глаза:

– О боже!

– Итак, – сказал Том, – мы поняли почти все. Кроме одного. Зачем ему с тобой встречаться?

* * *

Бронзовые часы на камине в номере 333 парижского отеля «Риц» показывали шесть вечера. Татьяна и Том уже перебрали тысячу вариантов – по какому сценарию пройдет сегодняшняя встреча?

Они разыгрывали предположительные варианты и так и этак, но ничего путного не получалось.

При этом они должны были все время иметь в виду, что у Фрайбурга-«княжны» есть пистолет… Пистолет Татьяна уже видела в Стамбуле.

– Так мы совсем в дебри забредем. – Том решительно поднялся. – Слушай, давай сделаем вот что. Ты вещи не хочешь забрать из своей гостиницы?

– Не отказалась бы!

– Тогда лучше сделать это сейчас, пока наши бандиты сидят в полиции.

– А ты думаешь, они еще сидят?

– Где же им быть! Они же все кафе разгромили! Дай бог, завтра под залог выпустят. Здесь, в Европе, с этим строго.

– Ну давай съездим, – неуверенно сказала Таня. Она все еще неважно себя чувствовала.

– Не мы съездим, а я съезжу. А ты будешь спать, время еще есть. Не возражаешь?

Таня совсем не возражала. Ей было очень приятно, что нашелся наконец кто-то. Кто-то достаточно сильный для того, чтобы она позволила ему решать за нее.

* * *

«Да, тут, если возьмут, уж взяткой не отделаешься», – глодала Рыжего нехорошая мысль. Они с напарником, понукаемые безжалостным Рустамом, поднялись по водосточной трубе до третьего этажа и залезли в окно Таниного номера. Стекло бить не пришлось – щеколда была не заперта.

Рустам с Мелешиным остались внизу.

А Рыжий с Кольтом получили строгий наказ – мочить. Мочить без жалости.

Мобильный телефон прозвенел только в половине седьмого.

– К вам гребет американец. Глушите прямо у двери.

* * *

Перед глазами плавали разноцветные рыбы. Они постоянно меняли то цвет, то форму. Превращались то в крошечных карасиков, то в огромных китов. Он тщетно пытался сбросить наваждение, выбраться из этого рыбьего царства… Хотя бы взглянуть на часы… Но это ему никак не удавалось…

* * *

Дверь открылась без стука.

Таня, которая приходила в себя в теплой ванне, удивилась. Они с Томом договорились, что он постучит условным сигналом. Неужели в «Рице» такие бестактные горничные? Приходят убирать в присутствии постояльцев? Разве не висит на двери: «Просьба не беспокоить»?

Она быстро завернулась в полотенце с намерением устроить разнос нарушительнице покоя… И тут дверь в ванную комнату распахнулась.

На пороге стоял Рустам. Он плотоядно улыбался.

* * *

БЕЗ ДЕСЯТИ ДЕВЯТЬ!

А он лежит тут с разбитой головой!

Том попытался вскочить на ноги и застонал. Глаза заливало кровью.

Он полез в карман за носовым платком.

В карманах явно кто-то рылся.

Деньги, паспорт и две кредитки оказались на месте.

Исчезла только визитная карточка отеля «Риц».

* * *

Ноги не слушались, голоса не было. Как в дурном сне, когда не получается выбраться из кошмара. Она только плотнее запахнулась в полотенце и перепуганно смотрела на Рустама. «Надо выглядеть смело!» – билось в голове. Но смелости не было. Смелость израсходовалась за все эти дни бесконечных поисков и погонь.

Татьяна слышала, как в комнате кто-то ходит, что-то падает на пол. Значит, этот человек здесь не один. Значит, здесь вся банда. А Том, где же Том?

Кажется, этот вопрос она задала вслух. Потому что кто-то ей злорадно ответил: «Твой хахаль отдыхает!» Второй голос добавил: «Утомился, поди, тебя драть!» И ржание. Похотливое мужское ржание, такое неуместное в изысканном интерьере отеля «Риц»…

Ей швырнули джинсы и футболку: «Одевайся!» Она не решилась попросить их отвернуться. Просто зашла за открытую дверцу шифоньера и молча натянула одежду. Интересно, как бы поступил сейчас какой-нибудь Рэмбо? Что бы он сделал против четверых вооруженных мужчин, которые застали его врасплох? Татьяна попыталась вспомнить, обсуждали ли они подобные ситуации с Валерой…

На первый взгляд ей остается только подчиниться. А на второй… Татьяна молча вышла из-за дверцы шкафа и прошла – под охотничьими взглядами мужчин – к комоду. Схватила огромную колониальную вазу – ого, какая тяжесть! – и изо всех сил швырнула ее в окно. Венецианское стекло разбилось с оглушительным звоном.

* * *

Том попробовал бежать. Не получилось. В голове, казалось, поселились какие-то крабы. Они раздирали его своими безжалостными клешнями. В висках стучало. Черт, он сейчас упадет!

Пришлось замедлить шаг. Он прошел через холл, старательно пряча от портье свое разбитое лицо. Поймал такси. Поколебался, прежде чем назвать адрес. Часы безжалостно демонстрировали: пять минут десятого. В гостинице ее все равно уже нет.

«Чрево Парижа! Vite!»[11]

* * *

Окно номера выходило во двор. Один из бандитов тут же бросился задергивать шторы. Двое других рывком подскочили к ней. Ей со всего маху влепили сильнейшую пощечину. Потом вцепились в волосы и ударили еще раз. Татьяна успела пробормотать: «Не надо»… И потеряла сознание.

Пришла в себя она быстро – на нее выплеснули стакан ледяной воды.

– Слушай, детка! – сказал ей самый старший из бандитов. Глаза его горели нехорошим огнем… – Шутить с тобой я не буду. Еще одна выходка – пришью на месте!

Он сунул ей под нос пистолет. В носу защипало от запаха холодной стали.

– Ты поняла?

Она поспешно кивнула.

Он ударил ее еще раз – в живот: «Так поймешь лучше».

Сгибаясь от нестерпимой боли, Татьяна углядела – или ей это только показалось? – искру сочувствия в глазах одного из бандитов.

* * *

«Чрево Парижа» находится в самом центре города, на месте огромного рынка, описанного еще Эмилем Золя. Теперь рынок снесли, и на этом месте помещается – по традиции – огромный торговый центр. Днем здесь вполне цивильно – работают картинные галереи, куча магазинов и ресторанов. Ходит респектабельная публика. Но к вечеру магазины закрываются. Работает лишь пара ресторанчиков низкого пошиба. Однако двери в отделанные мрамором коридоры центра не закрывают. «Чрево Парижа» берет на откуп веселая парижская молодежь. Здесь собираются роллеры и гоняют по просторным коридорам, прыгают на своих коньках по перилам лестниц. Брейкеры под дикую музыку из магнитофонов и одобрительные крики демонстрируют по одному – по двое свое странное искусство. В сторонке сидят на корточках наркоманы, погруженные в «кайфовые» мечты.

Том с трудом пробивался сквозь толпу гудящих подростков. Ничего не скажешь, место выбрано неплохо! Любой человек – если он не одет в традиционную униформу (широкие штаны и футболку) – сразу бросается в глаза.

Где же здесь главная лестница?

* * *

Шеф службы безопасности постарался ничем не выдать своего удивления.

Мускулистые мужики с жесткими глазами в «Рице» иногда встречались – некоторые гости приезжали с охраной. Но охранники всегда держались обособленно. Их никогда не видели вместе с женщинами. Тем более с одной женщиной на четверых.

Эта девушка явно не их поля ягодка. Он припомнил – кажется, мадемуазель была вместе с американцем из номера 333. И при чем же тогда здесь эти четверо?

Он поспешно направился навстречу странной компании.

* * *

Главную лестницу оккупировали любители пива. На каждой ступеньке помещалась или воркующая парочка, или веселая компания. И все были при бутылках. Том внимательно рассматривал пивохлебов. В основном беспечная молодежь. Мальчики и девочки с крашенными в авангардные цвета волосами. Были среди них и люди постарше – мужчины лет за тридцать. Но эти настолько усердно пытались подцепить себе кого-нибудь из «молодняка», что явно не тянули на загадочного НЕГО.

На Тома никто не обращал внимания. Подумаешь, фингал под глазом и волосы с несмытой кровью! Здесь и не таких видали!

Часы показывали половину десятого. Том купил себе бутылку пива и устроился на единственной свободной ступеньке. Он решил подождать еще пятнадцать минут.

* * *

Мускулистая компания явно ускорила шаг. Один из мужчин не очень вежливо обхватил девушку за талию и буквально поволок ее за собой. Шеф службы охраны быстро огляделся – как назло, никого из подчиненных поблизости не было. А годами выработанное чутье подсказывало, что сейчас ему пригодилась бы их помощь…

Он нагнал «охранников» только у выхода из гостиницы. И обратился прямо к девушке: «У мадемуазель все в порядке?»

Она затравленно посмотрела на него и промолчала.

За нее на ломаном французском ответил один из мужчин:

– Она не понимает по-французски. А в чем дело?

Проигнорировав мужчину, он опять обратился к девушке – теперь по-английски:

– У вас действительно все в порядке?

Она поспешно кивнула.

Странная процессия села в первое же такси в ряду машин, стоявших у гостиницы.

Шеф службы охраны смотрел им вслед. И увидел: когда девушку довольно грубо заталкивали на заднее сиденье, ей в спину упирался пистолет.

Такси тронулось.

Он достал мобильный телефон и сообщил в полицию номер машины.

* * *

Теперь Том был одним из многих любителей пива. На него по-прежнему никто не обращал внимания. Ну сидит себе мужик, скучает с грустной физией – мало ли тут таких?

Том внимательно рассматривал всех вновь прибывающих. Три веселые девчонки. Грязный дедуля-клошар – пришел побираться. Парочка любопытствующих туристов… Неужели все впустую? Неужели он сейчас просто встанет и поедет в «Риц» – ни с чем?

Том понимал, что в отеле его ждут плохие новости…

Стоп-стоп, а кто вот этот мужчина? Держится как свой – джинсы, футболка, длинноватые волосы, перехваченные кожаным ремешком. Бутылка пива в руке. Но глаза тревожные. И возраст явно неподходящий для безалаберных посиделок на лестнице.

Том решительно встал ему навстречу.

* * *

Такси успело проехать от силы один квартал, когда Рустам рявкнул Мелешину:

– Тормози падлу!

– Зачем? – удивился тот.

– Заткни пасть! Тормози!

Мелешин пожал плечами и попросил водителя остановиться.

Они быстро пересели в другое такси.

Как только машина тронулась с места, Рустам шваркнул по плечу Мелешина:

– Зачем тебя только держат, ты, десантура гребаная! Ничего, что ли, не заметил? А ты, Рыжий?

Все молчали.

– Эх вы, детки! – покровительственно процедил Рустам. – Тот мужик из «Рица» сразу куда-то звонить начал. Не иначе как номер машины в полицию передавал!

Татьяна, которая тоже успела рассмотреть этот маневр шефа службы охраны, потерянно закрыла глаза. Теперь их никто не ищет. И даже загадочный ОН не будет знать, где она находится.

* * *

«Боже мой, неужели?» – молнией мелькнуло в голове у Тома.

Да нет, не может быть, это пиво играет нехорошие шутки. Пиво на голодный желудок да на разбитую голову.

Он решительно встал со своей ступеньки, оставив недопитую бутылку на лестнице – ее тут же подхватил дедок-клошар.

Что же ему сказать? На язык просились грубости: «Как ты смел втравить ее в это? О чем ты думал, старый хрыч?»

Он сдержался. Просто подошел вплотную и тихо проговорил:

– Татьяна в большой беде.

* * *

У двери номера 333 стоял полицейский. Игнорируя его вопрос, заданный по-французски, Том решительно открыл дверь. В лицо рванулся сквозняк. Он цепко, по-журналистски, осмотрел номер. Окно разбито. На полу вперемешку валяется его и Танина одежда. Ее распотрошенная косметичка. Раздавленный флакончик духов.

И новое синее платье, купленное вчера в Анган-ле-Бене. Оно зачем-то было разорвано пополам.

В комнате находились еще один полицейский и представительный мужчина в форменной куртке «Рица» со значком шефа службы охраны. Вид у них был более чем виноватый…

Том не стал дожидаться вопросов и сразу перешел в наступление:

– Хорошенькая у вас служба охраны! Что здесь случилось? Где девушка?

Шеф службы охраны опустил глаза и… бросился к бару, приготовить ему что-нибудь выпить. Как легко тут все у них, у этих лягушатников! Налил коктейль – и сразу подружились!

Том рявкнул:

– Не трудись, я не пью!

И решительно вышел прочь. Ему вслед что-то закричали, но он только ускорил шаг. Не стал дожидаться лифта и бегом спустился по лестнице.

* * *

Тане было тесно и душно. Слева наваливался парень, которому она тут же дала кличку «Столовка» – от него сильно несло чесноком и вчерашним супом. Справа ее прижимал еще более отвратительный тип – немытый и непричесанный. Настоящий бомж…

Чесночные, грязные – это еще полбеды! Больше всего Татьяну беспокоили их глаза. Глаза холодные и пустые, без малейшей искорки мысли, без крошечного оттенка жалости.

Единственный из бандитов, который показался ей более-менее симпатичным, похоже, не пользовался влиянием в этой компании. На него все время рявкал Старший, да и Столовка с Бомжом посмеивались. Его она назвала про себя Мышонком. Хотя по физическим данным Мышонок был, пожалуй, самым накачанным. Он выглядел скорее как Могучий Мышонок. Интересно, почему остальные бандиты его унижают? И не удастся ли этим воспользоваться?

За окном проносился пригород. Аккуратные домики с игрушечными черепичными крышами, прилизанные палисадники, теннисные корты.

Интересно, куда ее везут? И почему взяли сейчас, хотя ведут они ее уже больше недели. Татьяна могла поклясться, что видела уже на парижских улицах и Бомжа, и Столовку, и Могучего Мышонка.

– Что вам надо? – хрипло спросила Таня. Голос, как ни старалась она сохранять самообладание, дрогнул.

– Шоколада! – рявкнул один из бандитов, и все залились жеребячьим ржанием.

– Девочка, веди себя хорошо, и ты получишь сладкое, – сказал, полуобернувшись с переднего сиденья, человек восточного вида. Именно он у бандитов, определила Таня, был за главного. И он был страшнее всех. – Твоя мамочка разрешила нам тебя взять. И побаловаться.

Мама? Взять ее? Что за бред?

Какая ужасная, словно в дурном сне, поездка! Что за дикий диалог!

* * *

Том не мог обращаться к нему по имени. Его когда-то учили на спецкурсе по этике, что если ты называешь человека по имени, значит, ты его уважаешь. А как он мог его уважать? После того, что тот сделал с Татьяной? С его Татьяной?

ОН понуро стоял у входа в гостиницу «Риц». Швейцар подозрительно косился на тертые джинсы и длинные волосы под кожаным ремешком, но пока молчал. Том сказал как можно короче:

– В номере полный разгром. Ее нет. Полиция не в курсе.

ОН сказал с чувством превосходства:

– Я знаю, где ее искать.

– Ваш кулон не поможет. Я снял его с нее.

ЕГО как будто ударили по лицу. Он сразу постарел и стал еще более нелепо смотреться в своих молодежных джинсах…

– Зачем, ну зачем вы это сделали?

Казалось, что ОН сейчас его ударит. Том автоматически отступил на шаг. И попал в объятия полицейского, которого он только что видел в своем номере. На ломаном английском тот сказал:

– Прошу вас вернуться в гостиницу.

* * *

Маленький Жак считал себя самым счастливым парнем на свете. Во-первых, он жил в Марн-ла-Вилле. Это было лучшее место на земле с тех пор, как здесь построили Диснеевский парк. И с тех пор, как папа подарил ему на день рождения годовой абонемент. Теперь он мог в любое время сколько угодно кататься на любых аттракционах.

Во-вторых, у Жака были замечательные родители. Они были постоянно заняты своими важными взрослыми делами и совсем не докучали воспитанием. Ему разрешалось гулять аж до одиннадцати вечера.

Не ругали его и за рваную одежду, и за синяки, полученные в честных битвах с соседскими мальчишками. Папа, наоборот, хвалил его за то, что он маленький настоящий мужчина.

А с тех пор, как умерла старушка Мартин из соседнего дома, Жаку стало жить еще веселей. Дом у старушки был огромный, с галереями, переходами и огромным садом. Сначала мальчишки под руководством Жака совершали набеги за огромными яблоками и строили на территории мадам Мартин шалаши. Потом дом стал сдаваться в аренду – и Жаку стало жить еще интереснее. Каких только постояльцев он не повидал! Сюда приезжал известный старый артист – кажется, его звали Жерар – с двумя почти голыми тетями. Приезжал модный писатель – вместе с молодым дяденькой, у которого были накрашены глаза. Наведывались компании тетенек – Жак видел, что они творили в саду!

На чердаке своего дома Жак соорудил наблюдательный пункт. Дед подарил ему старенький бинокль, а бабуля отдала почти новый диван. Родители на чердак никогда не лазили – говорили: пусть у мальчика будет в доме своя тайна…

Сегодня Жак вернулся из Диснейленда только в восемь – после пяти головокружительных спусков на «космической пушке». Он нетерпеливо съел ужин, которым его накормила Ворчливая Жаклин, захватил бутылку пепси и отправился на свой чердак. После горок его слегка качало… Сейчас он развалится на своем диване и заодно посмотрит, не появились ли в доме новые постояльцы…

* * *

По мрачной длинной галерее Татьяну привели в огромную восьмиугольную комнату. С ней оставили Столовку и Бомжа.

Старший снизошел до объяснений:

– Я пошел звякать! Мелешин приготовит пожрать. А вы с девки глаз не спускайте. – Он направился к двери и уже выходя добавил: – Ручонки не распускать, ясно? Телка моя! – Он глумливо добавил: – Если мамзель, конечно, не возражает…

Татьяна промолчала. Она устроилась в глубоком продавленном кресле и постаралась посмотреть на Старшего гордо и независимо.

Тот уверенно встретил ее взгляд и добавил:

– Гоношись, гоношись… Люблю целочек!..

Татьяна отвернулась.

Столовка и Бомж сидели молча. От них нестерпимо воняло чесноком и несвежей одеждой. Она постаралась дышать ртом и глубоко задумалась. При чем здесь ее мама? И где сейчас Том?

* * *

На пороге дома мадам Мартин Жак увидел странного дядьку. Дядька прислонился к перилам и что-то горячо говорил по телефону. Какой странный мужик, какой-то с виду восточный… Араб, индус?

Жак отворил окно и постарался расслышать хоть слово. Нет, только неясный говор. Но говор не французский.

Мальчик отбросил недопитую бутылку пепси и навел свой бинокль на окна второго этажа. В этой комнате пусто… И в той никого…

Только в восьмиугольном зале он разглядел за незашторенными окнами двух мужчин и девушку. Девушка съежилась в огромном кресле. А два мужика как будто за ней следили! Один стоял ближе к окнам, другой – у двери.

Ух ты, что здесь сегодня происходит!

Жак со своего чердака не раз видел, как развлекаются веселые компании, в которых несколько мужчин и только одна тетя. Сначала они пьют и танцуют, а потом начинают демонстрировать такую гадость! Он, честно говоря, еще ни разу до конца не досмотрел – противно было. Но сейчас тут происходит что-то совсем странное…

Жак навел бинокль на девушку. Да она красотка! Голубые глаза, золотистые волосы! Как в сказке про Золушку. А мужики, что ее охраняют – а Жак почему-то не сомневался в том, что ее охраняют, – такие противные. У одного по всей щеке огромный шрам. Другой какой-то немытый, все время чешется…

И тут его осенило: да они же ее похитили!

Жак мгновенно вскочил с дивана…

* * *

Том не питал особых надежд на то, что полиция ему поможет. И ему очень не хотелось тратить драгоценное время на бесполезные разговоры. Но что было делать? Ажан был вежлив, но настойчиво повторил, что ему нужно задать несколько вопросов.

Они молча вернулись в разгромленный номер. Пока поднимались на лифте, Том мгновенно выстроил стратегию своих ответов. С русской девушкой Таней они познакомились случайно. Почувствовали взаимную симпатию. Оба не связаны супружескими узами – так что нет ничего удивительного в том, что они стали жить в одном номере. Знал ли он, что за ней следят? Скажем так, подозревал. Обратил пару раз внимание на подозрительных типов. Но Татьяну ни о чем не спрашивал… Им было хорошо вместе, и не хотелось портить отношения неуместными вопросами. Да потом, насчет слежки он мог и ошибаться. Кто же знал, что все кончится вот так…

Том решил: побольше претензий, почаще не оправдываться, но нападать! В конце концов, во всем виновата служба безопасности «Рица» – как они могли допустить, что людей похищают прямо из гостиницы? Скандал! Этот скандал для отеля – почище гибели принцессы Дианы! Да они землю должны рыть, чтобы замять его. Тем более он, уважаемые месье, американский журналист!

«Наступательная» стратегия сработала. Полицейский уважительно рассмотрел синий американский паспорт и солидную визитную карточку и не стал мучить Тома лишними вопросами. Если он и догадался, что Том знает больше, чем говорит, то виду не подал.

– А вы приняли какие-то меры? Попытались задержать похитителей? Или ваше невмешательство в частную жизнь распространяется до столь широких пределов, что вы не препятствуете похищению людей? – саркастически спросил Том.

В разговор вступил шеф службы охраны:

– Я запомнил номер такси, на котором они уехали. Сейчас мы проверяем, где эта машина. Ответ должен быть с минуты на минуту…

* * *

Жак мгновенно надел кроссовки. В голове мелькнуло: может, ему самому спасти Золушку? Позвать мальчишек и… Он взглянул на часы: стрелка застыла на половине двенадцатого. Ого как поздно! Его воспитанные приятели давно уже спят. Да и к нему сейчас припрется Ворчливая Жаклин и погонит его в постель.

Ну, спать его она не заставит, но вот из дома точно не выпустит. Надо срочно выбираться отсюда!

* * *

Он впервые за долгие годы не запер за собой дверь. Не разулся. И даже свет на первом этаже не включил. Пробежал в кабинет. Включил компьютер. Процессор приветливо загудел, а монитор остался темным. Он нетерпеливо нажал на клавишу перезагрузки – и ничего не изменилось. Его навороченный Pentium, купленный полгода назад за двадцать шесть тысяч долларов, не работал.

* * *

Полицейский долго говорил по телефону. Том силился хоть что-то понять в его французской скороговорке, но уловил только одно: с пресловутым такси какие-то проблемы.

Как только разговор завершился, он нетерпеливо спросил:

– Вы их упустили?

Полицейский секунду поколебался. Но все-таки ответил:

– Через квартал от отеля они пересели в другую машину.

Том бессильно опустился в кресло.

Шеф службы охраны осторожно прикоснулся к его плечу:

– Но таксист запомнил номер той, второй машины.

* * *

В телефонной будке Жак прокашлялся и набрал номер местной полиции – этот номер висел у них на кухне. Он изо всех сил старался говорить басом. Но получалось плохо. По крайней мере, полицейский сердито спросил: «Какие проблемы… мальчик?»

Черт, когда же у него начнется эта несчастная голосовая мутация? Когда он наконец начнет говорить если не басом, то хотя бы нормальным взрослым голосом? Своим дурацким дискантом Жак сбивчиво изложил подозрения насчет дома мадам Мартин.

Полицейский слушал его невнимательно. Шумно прихлебывал кофе. Отвечал на приветствия своих коллег. И в конце разговора равнодушно сказал: «Спасибо за сигнал. Мы его по возможности проверим».

Жак швырнул трубку так, что в телефонной будке жалобно зазвенели стекла.

* * *

Первой мыслью было мальчишеское – ударить монитор кулаком. Второй – проверить, есть ли свет. Эту мысль он тут же отогнал – что за чушь лезет в голову, ведь процессор-то работает! Он дрожащими руками плеснул себе добрых полстакана виски. Выпил залпом. Выпивка освежила. Он обошел стол и тщательно проверил контакты.

* * *

Дверь открылась без стука. Татьяна ожидала увидеть Старшего. Ожидала его похотливых взглядов и недвусмысленных намеков.

Она еле сдержала вздох облегчения, когда увидела Мышонка-Гиганта. В руках он держал поднос с длинными бутербродами на белом хлебе и стаканами минералки.

Он молча подал еду Столовке и Бомжу.

– Поставь, – кивнул первый.

Второй схватил длинный сандвич и принялся запихивать его в рот.

А Бомж не притронулся к еде и, когда Мелешин вышел, спросил соратника:

– Ну че, ты трофеи-то взял?

Первый отрицательно промычал с набитым ртом.

А Бомж достал из кармана своей куртешки Танин медальон.

* * *

Опять зазвонил телефон. Полицейский решительно снял трубку. Том раздраженно посмотрел на него – этот ажан хозяйничал тут как дома! Но в конце концов, это пока его номер, пусть и разгромленный бандитами!

В этот раз звонили все-таки Тому. Полицейский неохотно передал ему трубку.

Том услышал возбужденный голос и мгновенно его узнал:

– Через десять минут! На площади Бастилии! Все работает!

* * *

– Жрете, засранцы? – ласково поинтересовался Рустам.

– Да разве это жратва?! – возмущенно прочавкал Бомж.

– Мелешин хреново готовит! – подтвердил Столовка.

Татьяна промолчала. Ей бутерброд понравился. Хлеб свежий, ветчина свежая, салат вполне зеленый – чего же еще надо? Зачем они все время придираются к Мышонку?

– Приезжает Хозяин, – сообщил Рустам. – Я еду в аэропорт. Беру с собой Мелешина. Буду через два часа. Мне повторить указания? Или сами знаете?

Столовка поспешно ответил:

– С бабы глаз не спускать! Руками не трогать!

– Умница! – пренебрежительно откликнулся Рустам и вышел.

Они с Мелешиным поспешно направились к центральной улице – в их переулке такси было не сыскать. За ними по пятам крался почти невидимый в темноте двенадцатилетний мальчик.

* * *

Том не сразу узнал ЕГО. Исчезли потертые джинсы и безразмерная футболка. Даже длинные волосы заменила аккуратная короткая стрижка. Теперь он смотрелся вполне респектабельным человеком. Вполне респектабельной сволочью.

Но что оставалось делать? Сейчас именно в его руках был ключ к разгадке. Том ни секунды не колебался, когда садился на пассажирское сиденье черного «Пежо-406». И так же уверенно взял пистолет, который протянул ему ОН.

За 21 год до описываемых событий.

Декабрь 1978 года

Он стоял у окна и смотрел на темную Красную площадь.

Сегодня он впервые почувствовал за собой слежку.

Как там пишут в этих пошлых совдеповских фельетонах? «Сколько веревочке ни виться…» Он чувствовал в груди тошнотный, тоскливый страх. Страх поднимался откуда-то из живота и постепенно затоплял все тело. Даже в плечах, даже в руках был он, этот страх. Даже кончики пальцев ощущали его.

Значит, меня возьмут. Привезут. Обыщут. Разденут. Обшарпанными коридорами поведут к камере. «Стоять! Лицом к стене! Вперед!» Потом лязгнет засов.

Потом допросы, суд…

Интересно, меня расстреляют? Или, учитывая чистосердечное раскаяние и молодость, дадут лет пятнадцать? В принципе это все равно. Жизнь будет кончена. Хотя нет. Даже пятнадцать лет – лучше, чем пуля в затылок.

Очень страшно. Майк рассказывал (интересно, откуда он знает?), как это делается. В камеру входит майор или капитан. Казенно сообщает, что Президиум Верховного Совета СССР отклонил ваше прошение о помиловании. Врач меряет тебе давление – зачем? Потом тебя выводят. Ты думаешь, что тебя просто куда-то переводят – в особо строгую камеру, что ли. Но где-то там, по пути, в темном коридоре, тебе стреляют в затылок. Без предупреждения. Очень страшно. Очень по-советски. Исподтишка.

Он тряхнул головой, стараясь отогнать ужасные мысли. Может, тебе показалось? Нет. Слежка была очень настырной. Очень демонстративной она была. Вызывающей.

Может, ошибка? Может, запугивают? Может, ничего, кроме какого-нибудь случайного «стука», у них на него нет? Может, все обойдется?

А если не обойдется? Если за ним действительно «хвост»? Если они все знают? Что остается делать? Бежать? Прятаться? Куда бежать? Где прятаться?

Может, продолжать жить, как живется? Примириться? Не пытаться обхитрить судьбу?.. Нет, надо смываться. И надо прятаться. Он не из тех несчастных, о которых писал в «ГУЛАГе» Солженицын. Он не станет покорно, как овечка, идти за ними, когда его станут брать. Сейчас не 37-й. Он будет орать, вопить, вырываться, убегать. Он сделает заявление иностранным корреспондентам. Он будет цепляться за свою жизнь, за этот морозный воздух, за этот вид на Красную площадь. Цепляться до последнего. Не дождутся. Прошло поколение баранов, радостно идущих на бойню. Он будет непокорен!

Но если поразмыслить здраво? В Москве его брать скорей всего не будут. Им же нужны улики. Им нужно взять его на месте преступления. А место его преступления – там. А туда он едет завтра.

Нет, надо подождать утра. Утро вечера мудренее. Может, зыбкий московский рассвет рассеет ночные страхи? Может, это все миражи?.. Глупо срываться и бежать в два часа ночи. Может, это просто расшалились нервы? И завтра все пойдет как прежде? Уже в девять ты сдашь номер и сядешь в такси. Поедешь в аэропорт, в одиннадцать сядешь в самолет, в два будешь уже дома. И все пойдет как прежде…

А сейчас тебе надо сделать вот что.

Хорошенько выпить. Это раз.

Рюмки после третьей позвонить Лидочке. Попросить прислать ту брюнетку, похожую на Эммануэль. Все-таки хорошо иметь много денег. Забавно, сколько в этой девахе огня, грации и чисто парижского шарма, словно она не в Люберцах выросла, а где-нибудь в Сен-Жермен-де-Пре.

Когда я ей сказал, что она как две капли воды похожа на Сильвию Кристель, она спросила: «А кто это?» Девочка ни разу не видела видеомагнитофона. А кто у нас в СССР вообще его видел? Члены Политбюро?

Нет, черт возьми, прожил он хоть, похоже, недолго, зато ярко. Что было бы сейчас с ним, когда б он был как все?.. Он представил себе. Служил бы он нынче в какой-нибудь московской конторе… Ну, получил бы двести – нет, триста рублей премии к Новому году. Прослушал бы поздравление секретаря парткома. Напился бы со всеми сослуживцами прямо в отделе, нажрался бы салата «оливье», прямо у кульмана зажал бы какую-нибудь практикантку… Потом ехал бы на мерзлом трамвае домой, в коммуналку… Ф-фу… представить страшно… Хуже любой камеры…

Ледяной Василий Блаженный – словно вазочка с шариками мороженого… На улице – ни души. Москва стынет. Замерзает. Сколько сейчас? Минус сорок, наверное. Таких морозов в столице еще не бывало. Старожилы, как говорится, не припомнят. Говорят, во всех этих панельных многоэтажках на окраинах люди пальто не снимают. Хорошо, что хоть в «России» топят, как в сауне. Цековская блатная гостиница. Еще б здесь не топили!

Громкий стук в дверь.

В сердце, в животе, в горле – все мгновенно оборвалось. Все клетки тела заледенели. Вот оно. Пришли. Как быстро!.. Боже, что делать?

Секунду он стоял, надеясь, что ошиблись дверью.

Громкий стук повторился.

Он решительно шагнул к двери и, не спрашивая – что там спрашивать, неужто не ясно, кто пожаловал? – распахнул дверь.

На пороге стояла она.

Пылающие с мороза щеки. Гневные голубые глаза.

– Боишься? – презрительно спросила она.

Он не мог вымолвить ни слова, пораженный внезапной радостью. Все его клетки затопляло чувство освобождения. Он жив, он жив! Он на свободе!

– Позволишь войти? – в том же суховато-надменном тоне продолжала она.

Он отступил и сделал преувеличенно-широкий, барский приглашающий жест.

Она вошла в номер.

– Раздеваться не буду, – бросила она.

– А я хотел бы, – скабрезно хмыкнул он.

– Паяц! – обдала она его презрением.

Презрение-то презрение, гнев-то гнев, но ты приехала ко мне. Без предупреждения и без приглашения. В два часа ночи приехала. По стылой Москве. По ледяным улицам, где не ходят трамваи, а такси будешь ловить два часа – не поймаешь.

– Позвольте, сударыня, предложить вам с морозца добрую рюмку коньяку…

Она не ответила, внимательно и быстро оглядывая номер. Номер был роскошным. Приемная, спальня… На столе стояла бутылка армянского коньяка «КВ» и валялся распечатанный блок «Мальборо».

– Значит, ты и вправду стал обыкновенным жуликом… – высокомерно и грустно протянула она.

Он пожал плечами.

– Но сколько веревочке ни виться… – произнесла она ту же самую клишированную фразу из судебных очерков в «Известиях», которая и ему сегодня приходила в голову.

– Теперь слушай, – продолжила она. – Тебя возьмут. Очень скоро. Наверно, даже завтра…

– Ты служишь на Петровке?

– Не перебивай. Раз я говорю – я знаю.

– Откуда?

Она продолжала, словно не замечая его вопросов:

– У тебя еще есть время. Бросай все. Уезжай. Бросай, бросай все, сматывай удочки и беги! Беги! В тайгу, в тундру, в пустыню!.. Может, они тебя не найдут… А может, лучше, чтоб нашли. Тебе же лучше.

– Ты меня любишь?

– Я ненавижу тебя. Негодяй. – Она развернулась, отворила дверь: – Прощай, мелкий жулик.

Он бросился к ней, схватил за рукав каракулевого пальто:

– Постой!

– Если ты думаешь, что я тебя простила, ты очень сильно ошибаешься. – Она брезгливо вырвала рукав из его рук. – Прощай!

Дверь номера с силой захлопнулась. Ее каблучки застучали по гостиничному коридору.

Объясняться бесполезно.

«О, эти русские женщины, – подумал он. – О, эти советские женщины! Они любят и ненавидят, спасают и презирают, оскорбляют и жертвуют для тебя собой – и все это одним махом, одновременно. В едином, так сказать, порыве!..»

Он задумчиво выпил рюмку коньяку. Постоял в раздумье, а потом решительно вышел из номера.

* * *

В парижском пригороде Марн-ле-Вилле малыш Жак в темноте своего переулка сразу приметил «Пежо» с парижскими номерами. Может, это полицейские так маскируются? Да нет, они бы приехали как полагается, с мигалкой… Жак мрачно подумал: «Сейчас в полицию еще один сигнал поступит… Ворчливая Жаклин позвонит, скажет, что я пропал».

Из машины вышли два человека. Они говорили по-английски. Надежно скрытый кустами Жак прислушался: как хорошо, что с английским у него все тип-топ!

– Их там может быть сколько угодно, – мрачно сказал один, тот, что постарше.

– Не больше четырех, – возразил второй, помоложе.

Жак решительно выскочил из кустов и возбужденным полушепотом проговорил:

– Месье! Пока их там всего двое! Я покажу, где черный ход!

* * *

Столовка громко рыгнул:

– Тошнит меня от этих долбаных сандвичей!

Бомж сердито буркнул:

– А меня тошнит, когда ты рыгаешь… Пойду отолью.

Он лениво поднялся и направился к двери.

Его остановил Столовка:

– Тормозни… Кажись, кто-то ходит.

Бомж среагировал мгновенно. Он одним прыжком подскочил к Татьяне и приставил к ее виску пистолет.

А Столовка осторожно подкрался к двери.

Часы показывали начало первого.

* * *

Самолет приземлился в полночь.

Виза ему была не нужна. Семь лет назад он за пять штук «гринов» купил паспорт гражданина Государства Израиль. Теперь мог ездить, куда душа пожелает.

Сонные французы быстро произвели все формальности, и уже в двадцать минут первого Михаил Ефремович Шлягун пожал руку Рустаму и небрежно кивнул Мелешину.

* * *

В полночь удалось выйти на связь с водителем того такси, в которое пересели бандиты вместе с заложницей. Тот сообщил адрес, по которому он отвез подозрительную компанию.

* * *

В двенадцать ночи дошло дело до телефонного звонка маленького Жака. По адресу дома мадам Мартин отправили наконец освободившуюся патрульную машину.

* * *

В голове плескалось море, кричали чайки. Промелькнула южнороссийская Набережная и ее красный «пежик»… Вспомнилось почему-то, как она первый раз пришла на лекцию в университет. Выплыло озабоченное милое лицо Валеры и встревоженные глаза мамми.

Татьяна закрыла глаза еще крепче.

Она тоже слышала, что в доме кто-то есть.

Но если этот кто-то – спаситель? – сейчас войдет в комнату, она мгновенно получит пулю в голову.

Татьяна так сильно зажмурилась, что теперь перед глазами плавали оранжево-красные круги.

* * *

Том недаром служил в морской пехоте.

Когда его напарник с непонятным угрожающим русским криком ворвался в дверь, он бросил с платана, росшего перед домом, булыжник в окно.

Пистолет, прижатый к виску Тани, дернулся в сторону обманки.

Первый бандит выстрелил в сторону русского, но тот уже успел отпрыгнуть в угол.

Том бросился с дерева прямо в окно, раздирая руки и лицо стеклом.

Пистолет стал поворачиваться в его сторону. Хватка, сжимающая Таню, ослабла.

С подоконника Том выстрелил прямо в лицо бандиту. Струя раскаленного газа ударила тому в глаза.

Второй бандит стал переводить пистолет на Тома.

И в этот момент лежащий на полу напарник в нечеловеческом прыжке кинулся на бандита и сшиб его с ног.

Выстрел, предназначенный Тому, угодил в потолок.

* * *

Таня не поняла, что случилось.

Она только слышала грохот распахнувшейся двери и дикий выкрик по-русски:

– Спецназ! Всем лечь!

Затем прогремело два выстрела, зазвенело разбиваемое стекло, на долю секунды мелькнуло, кажется, в окне лицо Тома, а потом снова чей-то нечеловеческий крик. И дикая боль в голове. Неужели человек чувствует, когда его голову разносит на куски?

Она потеряла сознание.

* * *

Рустам успел остановить таксиста. Машина свернула в проулок за пятьдесят метров до дома мадам Мартин. На подъездной аллее стояли три полицейские машины.

* * *

Первой мыслью было: «Неужели на том свете так сладко пахнет?»

Она двигалась куда-то. Голова по-прежнему болела. Но она чувствовала руки и ноги, она могла пошевелить ими и почему-то была уверена: ничегошеньки плохого с ней не случилось. И уже не случится.

Таня осторожно приоткрыла глаза. Она в машине. На заднем сиденье.

За рулем сидел Том. Его затылок она узнала бы из тысячи – даже в призрачном мелькании фонарей автострады.

А голова ее лежала на чьих-то коленях. Мужских коленях.

Мужчина погладил ее по голове. Она дернулась и перевела взгляд на его лицо. На нее смотрели пронзительные светлые глаза загадочного месье Фрайбурга. Того самого, что заварил эту кашу. Что ограбил ее на улицах Стамбула. Того самого, чье присутствие в своей жизни она шестым чувством ощущала всю последнюю неделю.

В глазах мужчины блестели слезы.

Да нет, что там – он натурально плакал.

Щеки его были мокры, а плечи тряслись.

Увидев, что она очнулась, он легонько провел ладонью по ее щеке и прошептал срывающимся голосом:

– Прости меня, доченька!

* * *

Куда мог пригласить отец вновь обретенную дочь в Париже?

Ну, конечно, в кафе «Генрих IV» на Елисейские Поля.

Как ни странно, ни он, ни она совсем не пострадали во вчерашних приключениях. Пара синяков и пустяковые царапины не в счет.

Больше всех досталось бедолаге Тому. Лицо и руки его посекло оконным стеклом. На рану на голове пришлось наложить в госпитале швы.

Теперь Том отсыпался в Танином номере в гостинице «Меркьюри». Возвращаться на ночь в разгромленную бандитами комнату в «Рице» он не пожелал, тем более что ему не улыбалась перспектива до утра давать показания полиции.

Таня и Антон поместились за столиком на двоих на улице. Сели рядышком, словно в кинотеатре, и смотрели на текущую мимо по Елисейским Полям шумную многоязычную толпу. Ласковый ветерок, прилетевший откуда-то с Ла-Манша, смягчал жару последнего майского дня. Трепетали платаны. Воздух и климат континентального Парижа чем-то тем не менее удивительно напоминали прибрежный Южнороссийск – город, который Антон навсегда покинул двадцать лет назад и где его дочь впервые оказалась в начале своих удивительных приключений всего – подумать только! – неделю назад.

Антон заказал в качестве аперитива рюмку перно, Таня решила начать завтрак с чашки крепкого кофе. Вышколенный красивый официант, мягко улыбнувшись Тане, поставил перед ними напитки и исчез.

Столик их был угловым, за соседним шумела над своей кока-колой семейка туристов-американцев, и потому ничто не могло помешать Антону рассказывать дочери, вчера столь чудесным образом обретенной, о своей жизни.

– Твоя мать бросила меня осенью 73-го, когда ты только была в проекте… – начал Антон.

– Подожди-подожди, – прервала Таня. – Она бросила тебя?

Антон смутился.

– Понимаешь, – чуть высокопарно сказал он, – в жизни мужчины и женщины довольно часто бывают моменты, когда надо уметь прощать. Твоя мать оказалась не способной на это…

Таня усмехнулась.

– Ясно. Она сняла тебя с какой-то бабы, – безапелляционно проговорила она.

Антон смутился еще больше.

– С чего ты взяла? Она все-таки рассказывала обо мне?

– Да по тебе, папаня, видно, – усмехнулась Татьяна, – что ты кобель еще тот…

Антон хватанул – залпом, по-российски – свое перно и сказал:

– Видишь ли, Таня, у каждого в жизни бывают свои ошибки. И задача того, кто рядом с тобой, в том, чтобы понять и простить… Ну кому, скажи на милость, стало лучше, что после того случая – моей ошибки, я не спорю, я искренне сожалею о ней и даже каюсь, – что после того моего проступка твоя мать решила полностью порвать со мной? Кто от этого выиграл? Она сама? Я? А может, ты?.. А ведь я приходил к ней, Таня. Я писал ей письма. Я тысячи раз просил у нее прощения. Но она даже не пожелала выслушать меня. Даже увидеть меня не пожелала!

– Что ж, – задумчиво протянула Таня. – На мамми очень похоже. Но для этого надо было очень сильно ее обидеть…

– Поверь мне, – с жаром, проникновенно проговорил Антон (видно было, что речь его не раз была проговорена им наедине с самим собой). – Это была чудовищная ошибка. Все это для меня ровным счетом ничего не значило. Я ни на секунду не изменил тогда твоей матери духовно, если ты понимаешь, о чем я говорю.

– Просто у тебя встал, и ты засунул его – другой… – цинично произнесла Таня.

Антон вроде бы даже сконфузился от того, что дочь с мужской прямотой назвала вещи своими именами. Он даже потерял нить своего рассказа.

Интернациональный народ, что проходил мимо кафе и по французской привычке посматривал на сидящих за столиками, отмечал эту пару. Светловолосый, загорелый, жилистый мужчина и хорошенькая девушка. Явно студенточку клеит бодрящийся парижский «папик», думал народ. Никому и в голову не приходило, что то были отец и дочь, увидевшиеся впервые в жизни.

– Я тысячи раз раскаивался в том, что случилось, – не без пафоса продолжал Антон. – Я тысячи раз пытался вымолить у твоей матери прощение. Но она не хотела меня даже видеть. Она посылала объясняться своих толстых подружек. Она вышвыривала в окно мои букеты… Что я мог сделать? Я даже не знал, что уже есть ты… Наконец – мое терпение тоже было небезграничным – я оставил попытки договориться с Юлей. Я закончил институт и попросил распределение поближе к своему родному дому…

– Ты так ни разу и не видел меня? – перебила его Таня.

– Нет, – сокрушенно, даже преувеличенно сокрушенно покачал головой отец.

– И больше не встречался с матерью?

– Встречался. Один раз. Но у этой встречи длинная предыстория, и, если позволишь, сперва я расскажу тебе именно ее… Месье! – вдруг поднял палец Антон. К ним подскочил официант. – Пожалуй, самое время подкрепиться, ты не против, дорогая? Что ты предпочитаешь? Хочешь, я переведу тебе название блюд?

– Благодарю, я владею французским, – холодно ответила Таня, углубляясь в меню.

В результате долгих выборов главного блюда, происходивших с парижской основательностью и с живейшим участием официанта, они остановились наконец на морском коктейле для Татьяны и утке для отца. Антон заказал себе розовое божоле, а Тане официант порекомендовал белое бордо урожая 1996 года.

– И еще рюмку перно – сейчас! – крикнул отец удалявшемуся официанту. Тот приостановился, поклонился и проговорил: «Biensur[12], месье».

– Итак, на чем мы остановились? – преувеличенно бодро воскликнул Антон, когда процедура заказа закончилась.

– Ты бросил нас с мамой и уехал из Москвы.

Антон скривился.

– Ну, об определениях, кто кого бросил, можно еще долго спорить…

– Ну уж не я – тебя.

– Да, – вздохнул Антон, – прости меня, моя милая… Вот перед тобой я действительно в неоплатном долгу… – Он слегка закручинился и продолжил: – Так вот, шел 1973 год. Я попросил распределения в приморский город Южнороссийск. Он был ближе всего от моего родного поселка – Архипо-Осиповка, может, слышала? Там жили мои родители – твои родные бабушка и дедушка…

– Я отдыхала там… – задумчиво проговорила Таня. – Они живы?

– Уже нет.

– Прости.

– Ничего. Я так их больше и не видел… – рассеянно проговорил Антон.

Очаровательный официант принес рюмку перно Антону. С поклоном поставил ее перед ним и еще раз улыбнулся Татьяне: «Что-то еще?»

– Спасибо, нет…

– А вам, мадемуазель?

– Еще чашку кофе.

– Одну минуточку…

– Ты много кофе пьешь… – по-отцовски ее пожурил Антон. Таня слегка поморщилась от этой участливости. Отец продолжил свой рассказ, уже не прерываемый ею. – Итак, в семьдесят третьем я после института по распределению поехал в Южнороссийск. Меня назначили художником на местную швейную фабрику. Дали комнату в общежитии. С восьми утра и до семнадцати ноль-ноль я служил на фабрике… Если б ты знала, до чего это было скучное время!.. Большую часть рабочего дня я проводил совсем не за разработкой новых видов одежды, как наивно рассчитывал. Нет, рисовал доски почета, плакаты типа «XXV съезду КПСС – 25 сверхплановых трусов!»… В лучшем случае оформлял фабричный клуб к Новому году… По вечерам пил портвейн в общаге… Никаких пейзажей или портретов в свободное время, как я планировал в Москве, не получалось. Слишком много сил выжимала эта совдепская халтура от звонка до звонка… Потом началась зима, задули норд-осты – если б ты знала, как паршиво у моря зимой!.. Я был уже близок к тому, чтобы бросить «художества», устроиться матросом куда-нибудь на траулер, а потом сбежать в первом же западном порту… Но все это требовало усилий, и нешуточных, а я был словно парализованный – от этих ветров, от портвейна, отупляющей работы…

Чувствовалось, что отец едва ли не наизусть выучил свой рассказ. Он прервался, чтобы закурить крепчайший «Житан» – третью сигарету за завтрак.

– Ты не пытался найти нас с мамой?

– Пойми, она меня прогнала… Прогнала в самой грубой форме… И я даже не знал, где она, что с ней… И я понятия не имел о том, что будет ребенок, что он родился… Ты то есть родилась… К тому же это безденежье… Я получал на фабрике сто двадцать рублей – на такие деньги даже в Москву толком не съездишь. Я в институте привык к несколько иным доходам – я тебе потом расскажу, от чего… И вот тут-то на горизонте появился Пол… Ну то есть Пашка… Мы все тогда были – Пол, Майкл, Антуан… Тлетворное влияние Запада, – усмехнулся отец, делая широкий жест, как бы охватывающий вот этот ресторан на Елисейских Полях и сами Елисейские Поля, включая Триумфальную арку неподалеку.

Официант принял жест Антона за призывный – подбежал и, улыбаясь, осведомился, не нести ли заказанное.

– Тащи, – велел отец по-русски. – Пол… Пашка Ильинский… Он сыграл в моей жизни огромнейшую, прямо-таки скажу, – отец усмехнулся, – судьбоносную роль…

– Ильинский… Ильинский… Где-то я слышала эту фамилию… Постой, это не он ли сейчас – мэр Южнороссийска?

– Он, он… – недобро усмехнулся отец. – Но тогда до этого было еще ох как далеко. Хотя задатки у парня были что надо… Он был тогда года на три старше меня. Уже партейный. И уже возглавлял на фабрике отдел снабжения – должность не для молодых и не для слабонервных, если ты знаешь… Впрочем, откуда тебе знать…

Подскочил официант, принес вино. Дал попробовать Тане бордо, отцу – божоле. Они посмаковали, отец утвердительно кивнул и отослал лакея, сделав жест, чтобы тот не появлялся подольше.

– Как-то мы сблизились с этим Павлом Ильинским – Полом. Он был человек бесконечно циничный, но обаятельный. И авантюрист страшный, еще почище меня. На работе он – Павка Корчагин, секретарь комсомольской организации: комсомольский значок, пламенные речи – про заветы отцов и все такое… После работы, среди своих (а в своих ходили очень немногие), он – Пол: гитарка, анекдотики, «Лет ит би!»… Я с самого начала почему-то подозревал, что он связан с КГБ. Уж очень он был раскованный… Сейчас-то я просто уверен, что так оно и было. Иначе б тогда он просто не поднялся бы. Получил бы, как Шляга, «пятнадцатирик», а то и просто шлепнули бы… Впрочем, это я забежал вперед… – Антон закурил еще один «Житан» – крепкий и вонючий, что наша «Новость». – Короче, – задумчиво сказал он, ломая спичку в пепельнице, – стали мы с Полом – Павлом Ильичом Ильинским то есть – встречаться все чаще. Он ко мне на работу в каморку заходил, после службы в общагу наведывался… Пили мы с ним…

– По бабам ходили, – в тон подсказала Татьяна.

– И это было, – легко согласился отец. – Много мы, конечно, с ним разговаривали – и не только о бабах. И о политике, разумеется. И об экономике. И о нашей зачуханной фабричонке в том числе… И все нас недоумение, даже злость брала: сырье у нас прекрасное, оборудование – нормальное, девки-мотористки – трудолюбивые… А шьем – ну такое, прости меня, говно, что в магазинах годами пылится! Трусы сатиновые синие до колен. В лучшем случае, как последний писк, – трусы в горошек!.. Говорили мы с Полом, говорили – и договорились до того, что нормальным путем ну никак ты эту ситуацию не перешибешь. Ну разработал бы я модную модель – такую, чтоб в магазине с руками отрывали… Ну и что? Ну, положим, директрисе нашей – ох, сука была еще та! – она бы, эта модель, понравилась… Так ведь надо еще в крае ее утвердить. Надо еще в Москву в министерство раз двадцать съездить – там утвердить… Потом в целях борьбы за снижение себестоимости из модели бы самые хиповые детали изъяли – ну, и вышли бы те же самые трусы!.. А мы их и так уже клепаем!.. Впрочем, зачем тебе эти дела давно минувших дней… Вы теперь иначе живете. И слава богу, скажу я тебе, что иначе. Хоть у вас там такое дерьмо, как Ильинский и Шляга, процветают. А мать твоя, кандидат наук, в говне сидит!.. Но все равно – хуже совдепии, наверно, ничего нету…

– Короче, – продолжил отец, наливая себе и Тане вина, – однажды Пол пришел ко мне с конкретным делом. Вот, говорит, давай мы организуем такую артель. Фирму такую. Я, говорит, буду доставать «левое» сырье. Ты, Антуан, будешь разрабатывать клевые модели. Девки наши, мотористки, станут шить на дому классные вещи… Я его схему понял сразу. Я и в Москве видел, как такие дела делаются, и сразу спросил: а сбыт?.. А он к этому вопросу был готов. А сбытом, говорит, будет у нас заниматься Шлягун Мишка, или Шляга, мы с ним в школе учились, он чувак тупой, но надежный, и меня слушает… Шляга, говорит, тут в городе на рынке всех знает: и хачиков, и цыган… А мне, помню, настолько к тому времени обрыдла эта фабрика и эта общага, что я сразу же сказал Пашке: «Давай!»

– Да ведь Пол твой, ты говоришь, на КГБ работал? Как же он мог такое предлагать?

– А может, он тогда на КГБ и не работал? – закричал отец и ударил ладонью по столу. – Может, его потом прихватили? А может, Кей-Джи-Би и нужно было с самого начала раздуть такое дело?!. Может, Пол с самого начала задание такое получил? Их же, «кей-джи-би», хлебом было не корми – дай у себя заговор какой раскрыть!.. Или хищение в «особо крупных»!.. Это ж для них было слаще меда!..

Американцы за соседним столиком испуганно напряглись при крике, в котором отчетливо прозвучала знакомая аббревиатура «КГБ».

– Прости, – успокоился Антон. – Ну, слово не воробей… Короче, начали мы с Полом работать. Взялись сперва сумки шить. Такие, знаешь ли, холщовые, с ручками. На одной стороне надпись «Мальборо», а на другой – Леннон нарисован по трафарету. Не Ленин, а Леннон… – усмехнулся он своей старой, с тех времен, наверно, еще, шутке. – И пошло дело. Пошло!.. Пол фактуру доставал. Девки наши мотористки на дому шили. Шляга отдавал сумки мелким оптом тем бабкам, что на рынке торговали… Деньги у нас в кармане зашуршали… Потом мы расширились – кепочки стали шить, беленькие такие. Потом в моду вошли трусы-плавочки – мы на них переключились… Пол «левак» – левое сырье то есть – доставал. Я решал, в какую сторону, исходя из сорта найденного «левака», производство развернуть. Всю «черную» бухгалтерию вел. Мотористочек моих контролировал. Шляга продукцию сбывал – в самом деле вроде честный парень оказался, хотя и недалекий… Сначала я, по правде сказать, думал, что нас через пару месяцев возьмут. А тут – нет: живем и живем. Дело крутится и крутится… А никто нас не трогает. До сих пор удивляюсь… И ты знаешь, какими мы деньгами крутили? Да у меня одного на карман в иной месяц тысяч по десять чистой прибыли было! Как тебе объяснить – десять «косых» рублей?.. Это если б сейчас ты штук по тридцать баксов заколачивала!

Антон вдруг тяжело задумался.

– Ну, а дальше? – спросила Таня, прихлебывая бордо.

– А ведь тридцать «косых», – лихорадочно проговорил, как бы не слыша Таниного вопроса, отец, – это ведь не шутка. Их ведь еще деть куда-то надо. Ну, «Волгу» я себе купил, белую. Дачу построил – на имя двоюродной сестры. Родителям на дом дал десять «дубов». Так ведь это ж все – месячная моя зарплата!

– И тогда ты стал собирать картины и драгоценности, – утвердительно сказала Таня.

– Да! Да! Я стал собирать картины и драгоценности! Я все думал: вот посадят меня – а в том, что посадят, я минуты не сомневался… Но не расстреляют же! Наверно, не расстреляют все ж таки!.. Евреев – «цеховиков» – вот их тогда расстреливали. Грузин, армян расстреливали… А русских – нет. Русским лет по десять-пятнадцать давали. С конфискацией… Ленинская национальная политика!.. – усмехнулся Антон. – Ну вот, думал я, дадут мне «пятнашку», отсижу – так я думал, – положим, лет десять. За примерное поведение скостят. Вернусь – и что?.. А вот оно что – чемоданчик. И до конца жизни смогу я жить безбедно… Да ты знаешь, – воскликнул, воодушевляясь, отец, – сколько тогда в Союзе картины стоили? Копейки, пыль! В них же тогда никто ничего не понимал! Я Кандинского знаешь за сколько купил? За пятьсот рублей! А Малевича? За полторы тыщи у вдовы одного ювелира! А Фаберже? Он хоть подороже был, там золото-бриллианты, да все равно я то яйцо за десять «косых» взял!

– Как же ты – и не сел, и убежал без своего чемоданчика? – прервала разгорячившегося отца Татьяна, презрительно щуря глаза.

– А это надо благодарить Юлю. Маму твою… Раз был я по делам в Москве. Жил, как всегда, в «России»… Вдруг ночью – стучат. На пороге – Юля. Мать твоя то есть. Ума не приложу, откуда она про меня узнала?.. «Беги, – говорит, – срочно спасайся, завтра тебя возьмут. Точно, – говорит, – знаю – возьмут…»

– Так вот почему у Валеры были такие неприятности! – как молнией пораженная, воскликнула Таня.

– У какого Валеры?

– Не твое дело! – отрезала Таня.

Отец аж отпрянул.

– Ну и что – мать у тебя была, а ты и тогда про меня так и не узнал ничего? – требовательно спросила Таня.

– Нет, – беспомощно пожал плечами отец. – Мать ничегошеньки про себя рассказывать не пожелала. Влетела, сказала – беги, мол… И вылетела, как фурия… Фурия-то фурия, а жизнь она мне спасла… Иначе б я вместо «свободного мира» две пятилетки – минимум! – на нарах бы парился…

За столом повисла неловкая тишина. Незаметно появился официант, истолковав паузу в разговоре «этих русских» как повод принести блюда. Поставил, разложил приборы. Так же неслышно удалился, чувствуя, что разговор идет серьезный и его вопросы теперь будут неуместны.

Пестрая красивая толпа все так же текла по Елисейским Полям, все так же светило парижское солнце. Все так же дул влажный ветерок с Атлантики, и мало кто обращал внимание, как нахмурена, едва ли не плачет, юная красивая леди за столиком рядом с бравым седым мужчиной. А если и видел, то понимал, видать, ситуацию так: сделал ей этот богатый месье предложение, «от которого невозможно отказаться», а она жалеет себя, но и отказаться не может…

– Ну, а дальше? – требовательно спросила Татьяна.

Отец вздохнул. Вяло заговорил, ковыряясь в утке:

– Ну, вышел я из гостиницы… Мороз был страшный… Я даже вещей не забрал… Взял такси. Помчался на Ленинградский вокзал. С первой же электричкой уехал в Калинин – ну, Тверь по-вашему… За мной, видно, особо-то не следили – уверены были, что я вернусь в Южнороссийск… В Калинине я сел на поезд до Таллина – тогда это ж еще наша страна была… Деньги с собой у меня были – и много. В кальсонах зашитые… – вяло усмехнулся отец и замолчал.

Таня, не чувствуя вкуса, ела нежнейшие креветки. Запивала вином. Сколько раз, еще девочкой, воображала она встречу со своим полумифическим отцом! И всегда он оказывался умным, красивым, добрым, ласковым… И всякий раз встреча их происходила в каком-нибудь романтическом месте – вроде этого кафе близ Триумфальной арки. Подумать только: Париж, устрицы, белое вино – и вновь обретенный отец!.. Совсем как во сне или в сказке!.. Но почему же ей совсем не радостно? Отчего слезы наворачиваются на глаза?.. Ах, Валера-Валера, лучше б ты удочерил меня!.. Лучше б никогда я и не думала об этом человеке!.. И не встречалась бы с ним!..

– В Таллине, – прихлебывая вино, продолжал Антон, – я купил паспорт моряка на чужое имя… Пять «дубов» – и все дела… Вышли мы в море – и в первом же западном порту я сделал ноги… Это был Гавр…

Он замолчал, мучительно вспоминая что-то.

– Ты бы лучше рассказал, папаня, – проговорила Татьяна, – зачем ты меня с чемоданчиком-то подставил?

– Да не подставлял я тебя! Не подставлял!..

– Зачем же ты наврал-то столько!.. «Княжна»!..

– А что мне было делать? Что?.. Представь: совершенно случайно прочитал я объявление Юльки… Матери твоей то есть… Очень мне захотелось повидать ее. Или хотя бы узнать о ее жизни. И что мне было делать?.. Писать ей: «Здравствуй, дорогая, это я, твой Антошка… Я тут двадцать лет не объявлялся, но вот – соскучился и хочу узнать, как у тебя дела…» Так, что ли?.. Да она – знаю ее характер! – тут же меня бы послала! Тут же!.. И не ответила бы ничего!.. Ну, я и придумал «княжну». Я ж помнил – она еще тогда на своей генеалогии была повернута!.. Шепотом, помню, в Кусковском парке призналась мне: прадед, мол, был у меня в Харькове князь и миллионер… Комсомолочка-активисточка!.. Я ведь наудачу первое письмо-то ей посылал… А она клюнула! И ответила! И узнал я про тебя. И фото твое получил! И увидел, какая ты красавица да умница…

– И через четверть века на тебя нахлынули отцовские чувства… – насмешливо, но сквозь слезы проговорила Таня.

– Не смей так разговаривать со мной!.. Да! Нахлынули!.. И я стал думать, как же мне увидеть тебя! Хоть разок!..

– Потому ты мне и ошейник подарил. Радиофицированный!..

– Да! Поэтому!.. Официант, еще перно!.. Да, я думал: поедешь ты куда за кордон – ведь мать писала, что ты выездная, – а я туда к тебе и подъеду…

– Что ж ты сам в Москву не приехал? Уж если не мать – я бы тебя приняла…

– Да ведь меня тогда к расстрелу приговорили! К расстрелу, слышишь? Заочно! Всех собак на меня тогда навешали!.. И амнистий мне никаких не было!..

Антон залпом проглотил еще рюмку и снова закурил свой вонючий «Житан». Он, видимо, захмелел.

– Я ведь так все хорошо придумал… – задумчиво проговорил он.

– Ага, чужими руками жар загрести. Так придумал, что меня чуть не убили!

– Прости меня, Танечка… – Отец потер глаза. Потом вытащил из кармана темные очки и нацепил их. – Свет режет… Я ведь и по здешним архивам лазил… Все про семейство Савичевых узнал… Фотку князя нашел…

– Прямо суперагент… – стараясь быть ироничной, проговорила Таня. – Как же ты такую слежку-то за мной смог наладить? Может, ты в ЦРУ работаешь? В Интеллинджент сервис?..

– Нет, Таня, я простой художник в компьютерной фирме. Рисую для клиентов оформление серверов, если тебе о чем-то это говорит…

– Говорит.

– Ну, я целый день за компьютером… Дома, один… В сущности, компьютер здесь мой единственный друг… Ну, я и увлекся всеми этими делами… Хакером заделался. Ну, а когда в этой тусовке хакерской вращаешься – не лично, а через компьютер, через Интернет, ты ж понимаешь, – узнать пароли НАСА или там АНБ – пара пустяков. И взломать их ничего не стоит. А передатчик-маяк я в радиомагазине купил…

– Замечательно! – воскликнула Таня. – Устраивать слежку за собственной дочерью!..

– Так все же для тебя, Танечка!.. И для мамы твоей!.. Ну посуди: что у меня тут, в этой Франции, есть? Ну, свобода… Работа… Дом свой… Денег, прямо скажу, хватает… Так ведь это ж еще не все!.. Друзей-то нет! И семьи нет! И детей нет!.. Ну просыпаюсь я, спускаюсь на первый этаж в кабинет – я дома работаю – и сижу за компьютером весь день. Один! И никому – ни одному человеку здесь – и нигде! – я не нужен! Понимаешь?..

– А ты женат был?

– Дважды, – скривился отец. Хлопнул залпом бокал вина.

– Много пьешь? – участливо спросила Таня.

– Немало… Ну, так вот я и думал – ночами что-то не спится, лежишь себе и думаешь – чем я вам там, в России, помочь могу? Ведь я ж понимал, что перед тобой виноват… И перед Юлькой виноват… Ведь я раньше-то про нее думал: ну, погуляла со мной – ну, нашла себе другого… Забыла меня… Забыла – ну и на здоровье!.. Ведь я про тебя не знал ничего!..

– И ты решил подарить нам свой чемоданчик… С бандитами в придачу…

– Да, решил! Откуда ж я знал, что этот урод до сих пор за этим местом следит! Ведь такое и во сне-то не приснится!.. Потом, думал я, вернешься ты в Москву – я вам и отпишу: извините, мол, за розыгрыш, никакой бабули нет, а есть я. Вот тогда и можно было открыться-то!..

– И сказать: давайте делиться…

– Да не нужен мне был этот чемоданчик! Понимаешь: не ну-жен!.. Денег у меня хва-та-ет!.. – Он сделал паузу и с трудом проговорил. – А тебя вот – не хватало…

– И ты бриллиантами решил купить любовь…

– Да нет же! Помочь вам хотел! Обеим!.. Я ж видел, как вам обеим трудно!

– Значит, тебе сокровища не нужны?

– Не нужны.

– Что ж ты тогда за ними в Стамбул помчался? Пистолет на меня наставлял! «Фрайбург»!..

– Да я ведь, Таня, к тебе помчался… Я ведь увидел у себя в компьютере: вот ты в Южнороссийске… Вот у Косой Щели… А вот почему-то по морю плывешь… Ну, я и бросился в Стамбул…

– Да, чтоб получить и деньги, и дочку. В одном флаконе!

– Да не нужны мне деньги!.. Не нужны – сколько тебе говорить?!

– Ну и где они тогда сейчас?.. Может, поделишься?..

– Сейчас позавтракаем и заберем… Вернее: ты заберешь… Пожалуйста, – он вытащил из кармана бумажку, – вот номер «сэйфти бокс» в «Креди Лионне». Вот ключ. Бери. – Он протянул ей через стол бумажку и ключ.

Она взяла и то и другое и опустила не глядя в сумочку.

Ее похождения, ее риск, ее нервы стоили того.

Она внимательно следила за лицом отца. Тот даже не моргнул, когда она бросала ключ в свою сумочку.

– А что было дальше – ты знаешь, – устало проговорил отец. – Прилетел я в Стамбул. Жду тебя на пристани у морвокзала… Волнуюсь – дико… Вот ты выходишь… Проходишь мимо меня… Я, честно говоря, даже язык проглотил – такая ты оказалась красивая, еще лучше, чем на фото… Не окликнул. Ну и хорошо, что не окликнул… Потому что увидел: ведут тебя. Это все со стороны так очевидно было… Что оставалось делать? На раздумья – секунды… Ну, я тогда и решил: они не за деньгами охотятся. И не за тобой. Им нужен – я…

– Но зачем, папа, зачем? – Таня впервые назвала его «папой».

– Не знаю, доченька, не знаю… Может, Шляга не может простить, что я им чемоданчик не отдал? Так они ведь знали, где он примерно лежит… Могли бы за столько лет сами найти… А может, и не сумели найти… Тогда почему его у тебя не отобрали? А может, Шляга решил, что это я его сдал? Заложил его, а сам утек за кордон… А Шляга мог свою злобу двадцать лет копить… Он такой – мстительный… Ну, что – может, выпьем, Танюша, за конец нашего приключения? Все хорошо, что хорошо кончается?

Таня чокнулась с отцом хрустальным бокалом.

Ею вдруг впервые за весь завтрак овладел зверский аппетит. Она стала поедать мидии, разложенные на полурастаявшем уже льду. Отец, улыбаясь, смотрел на нее.

Ни он, ни она не видели, как со стороны площади Звезды тихим ходом к ресторану приближается мотоциклист, затянутый во все черное и в черном непрозрачном шлеме.

* * *

Том закончил интервью и выключил диктофон. Надоел ему до смерти этот уфолог. Все они шарлатаны. Том вежливо улыбнулся собеседнику: «Весьма благодарен за интервью, мистер Лепински… Вы очень любезны…» Пошел он к черту!.. Сейчас он возьмет такси и через пятнадцать минут будет на Полях, где бесшабашная Татьяна встречается с этим своим авантюристом-отцом… Морду б ему набить…

* * *

Один за другим сухо треснули пять выстрелов.

Разлетелись осколки стакана.

Красное вино залило рубашку. А может, то была кровь?

Над тротуаром повис женский крик.

Мотоциклист в черном резко взял с места.

* * *

Через минуту он уже свернул с Елисейских Полей направо, на авеню Георга Пятого, а еще через пару минут выехал на набережную Сены.

Слева за рекой возвышалась громада Эйфелевой башни. Часы на ней, блеклые в свете яркого дня, указывали, что до наступления 2000 года оставалось 214 дней.

Движение по набережной было совсем не таким интенсивным, как утром.

Под мостом Мирабу наездник сбавил скорость, переехал через бордюр и на малой скорости подъехал к основанию моста. Здесь валялись груды картонных ящиков и тряпья: их оставили ночующие под мостом клошары. Кто-то из них, еще не проспавшийся, лежал под тряпками рядом.

Мотоциклист снял шлем и бросил рядом с мотоциклом. Стащил легкую черную куртку. Она полетела туда же.

Наездник забросал мотоцикл и куртку тряпьем и картонками.

Затем он перешел дорогу и наклонился над Сеной. В реку полетел пистолет.

Через минуту Михаил Ефремович Шлягун, в дорогом костюме и в галстуке за 300 долларов, уже поднимал руку, подзывая такси.

– Аэропорт Шарль де Голль, – сказал он, усаживаясь на заднее сиденье.

Просторное «Пежо-605» резко взяло с места.

«Я наконец-то сделал это. Я замочил гада. Двадцать лет я только об этом и думал.

Он сдал нас, паскуда, всех, сдал с потрохами, и менты его спокойненько отпустили за кордон. Он жил здесь на свободе и в сытости. А я десять лет валил лес под Котласом, а потом еще десять лет поднимался в этом сраном, моем любимом Южнороссийске.

Но теперь я с ним расквитался. Только жаль, ох, как жаль, что он не помучился. Я представляю его рожу, когда б мы вчетвером пялили бы у него на глазах его дочурку. А потом я бы лично ломал ему – по одному! – все его художественные пальчики. Вот крику было бы!..

Ну ладно – нет так нет. Главное – он, падла, будет гнить в гробу. И я сделал это. Сам. Своею рукой. Вот что главное».

И ради этого стоило десять лет держать пост у дикого пляжа.

Главное – свершилось. Исполнилась его вторая, и последняя, мечта, впервые задуманная двадцать лет назад в следственном изоляторе Южнороссийска. У него, Мишки Шлягуна, родившегося в задрипанной коммуналке у проводницы-пьяницы, теперь, во-первых, есть деньги и власть. Есть и будут всегда!

И во-вторых, он, Шляга, покарал эту наседку, этого стукача, этого гниду Антона – Антуана. Покарал собственной рукой.

«Это дорогого стоит. За это я сейчас в самолете и выпью. За упокой его гнусной души».

Через полтора часа он уже сидел в кожаном кресле салона первого класса аэробуса А-320, вылетающего рейсом «Эйр-франс» 2244 из аэропорта Шарль де Голль в московский аэропорт Шереметьево-2.

* * *

Отца отпели в маленькой русской церкви в Анган-ле-Бене. Заупокойную службу вел тот самый молодой чернобровый священник.

На похоронах, кроме священника, присутствовало всего четыре человека.

Пожилой толстый месье в траурной бабочке. Он скучал. Это был босс Антона из французского отделения компании «Дигитал электроникс».

Таня.

Том.

И Юлия Николаевна.

Юлия Николаевна наконец-то выправила себе загранпаспорт и сделала, всеми правдами и неправдами, французскую визу. Вчера днем она прилетела рейсом Аэрофлота в Париж. Но она приехала совсем не для того, чтобы попрощаться с человеком, который много лет назад был ее первым любовником. Сердце ее уже давно разрывалось, подсказывая ей, что у ее любимой, обожаемой Тани большие, даже очень большие и весьма опасные неприятности. Вчера ей было не до красот Парижа. Она только ахала, слушая продлившийся весь вечер и полночи рассказ Тани – впрочем, сильно последней смягченный – о ее приключениях в Южнороссийске, Стамбуле и Париже.

А теперешнее отношение Юлии Николаевны к Антону вполне укладывалось в те два слова, которые она то и дело, слушая вчера Танин рассказ, шептала: «Мерзавец! Какой мерзавец!» Тем не менее она поддалась на уговоры Татьяны и на похороны все-таки пошла. Теперь, накинув черный плат на голову, она стояла, прямая и строгая, слушая слова заупокойной молитвы.

Глаза ее были сухи.

* * *

Валерий Петрович вызвал курьера из экспресс-почты «Гарант-пост» на 12.00.

Утром он сходил на рынок и со вздохом поменял очередную стодолларовую бумажку.

Вложив документы в два конверта и тщательно запечатав их, Валерий Петрович еще раз задумался.

Будет ли во благо то, что он сейчас делает? Нет, не так надо ставить вопрос.

Валерий Петрович давно не верил в абстрактные понятия гуманизма и справедливости. Точнее, он не верил, что ему под силу изменить что-то в этом мире, чтобы хоть на йоту сделать мир добрее и справедливее.

И сейчас он спрашивал себя не о том, требуется ли то, что он делает, ради торжества абстрактной справедливости, но будет ли это полезно для его любимой Танечки, для Юлии Николаевны? И благодаря этому для него самого?

И он еще раз сказал себе: да, будет.

Позавчера подполковник Гаранян совершил ради него, полковника Ходасевича, очередное – будем надеяться, последнее, но самое тяжкое должностное преступление. Он передал Валерию Петровичу копии нескольких листов оперативного дела двадцатилетней давности по Южнороссийской швейной фабрике.

Из них явствовало, что главная роль в организации, а затем и раскрытии этого дела принадлежала агенту КГБ под кодовым именем Маккар (именно так, с удвоенным «к»). Именно Маккар все время снабжал КГБ информацией об организации подпольного производства на фабрике. Он доносил обо всех каналах, по которым шли хищения сырья, а также сбыт готовой продукции. Он сообщал всю информацию о своих подельниках, и главным образом – о Михаиле Шлягуне и Антоне Гришине.

Маккар тоже проходил по этому делу, но благодаря усилиям Комитета получил в ходе суда всего три года условно.

Судья, а также оперативные агенты конторы и МВД выстроили дело таким образом, что никто из подельников (кроме Маккара, конечно) не сомневался: «стукачом» являлся якобы Антон Гришин, приговоренный, несомненно для отвода глаз, к расстрелу, но которому комитетчики (по твердому убеждению всех осужденных), конечно же, помогли исчезнуть.

Раздался звонок. Валерий Петрович впустил в свою квартирку курьера из экспресс-почты. Вздохнул, заполнил бланки и расплатился. Узнать домашний адрес Михаила Ефремовича Шлягуна труда не составляло. Он получит пакет уже к вечеру.

Курьер взял конверт, помялся в ожидании чаевых. Не дождался и отправился восвояси.

Валерий Петрович закурил. Теперь оставалось ждать.

* * *

– Сегодня рано утром в Южнороссийске было совершено громкое убийство. В своем кабинете пятью выстрелами в голову был застрелен глава городской администрации Южнороссийска Павел Ильич Ильинский.

Телекамера показала залитый солнцем служебный кабинет, опрокинутое кожаное кресло и лежащий в луже крови труп, голова которого была укрыта тряпкой.

Валера сделал звук погромче и уселся в кресло. Закурил. На душе у него было муторно.

* * *

– …Преступление было совершено примерно в семь утра, когда Ильинский пришел на работу…

Зойка-«челночница» уже знала об убийстве.

Весь рынок об этом гудел с полудня. Но она не ждала, что сообщение об этом так быстро появится в выпусках московских новостей.

Поэтому она тоже сделала погромче звук у маленького «Шарпа» на кухне и еще яростней принялась месить тесто.

Вчера она отправила своих детишек на вторую смену в лагерь в Косую Щель. Слава богу, она наконец-то осталась одна.

Сегодня к ней придет наконец Сема. Она уже поставила в холодильник водочку. Парень он положительный, трезвый, рукастый. И очень сексуальный – она это чувствовала. Вот только захочет ли Сема связать себя с разведенкой с детьми? Ну да это все в ее руках. Зойка была оптимисткой.

* * *

«Павел Ильинский возглавил городскую администрацию в 1991 году. С его именем связывают в Южнороссийске впечатляющие планы по строительству нового нефтеналивного терминала близ поселка Косая Щель. Вместе с тем в местной и московской прессе появлялись публикации, в которых имя Ильинского связывалось с хищениями бюджетных средств в особо крупных размерах. Его обвиняли также в связях с южнороссийскими криминальными структурами. Однако ни одно из обвинений доказано не было. В этом году, как нам стало достоверно известно, убитый собирался принять участие в выборах в Государственную думу, выставив свою кандидатуру от КПРФ. Как сообщили нам в местной прокуратуре, версия убийства по политическим мотивам отрабатывается…»

Алексей Мелешин слушал сообщение в вечерних новостях в рабочем общежитии лесопромышленного комплекса в Сыктывкаре. На экране мелькали кадры знакомых ему с детства мест: Набережная, морвокзал, цементные заводы на противоположной стороне бухты…

Сразу же после того, как Мелешина выслали из Франции, он счел за благо не возвращаться в Южнороссийск, а махнул в северные края. Деньжат у него немного с собой было.

Он планировал обустроиться здесь, на Севере, куда давно звал его армейский друг, служивший в охране. Крепкие ребята нужны везде…

* * *

«Пока арестован один подозреваемый. Как нам сообщили наши источники в правоохранительных органах, он был задержан постовым милиционером на выходе из здания сразу после того, как в кабинете градоначальника прозвучали выстрелы. Имя его пока официально не называется, однако наши источники сообщили нам, что это…»

Юлия Николаевна остановилась как вкопанная на месте с лейкой в руках – она поливала цветы в своей московской квартире. Телевизор был просто фоном, но вот до ее сознания донеслись слова: «Южнороссийск», «убийство» – и она бросилась к телевизору.

Боже! Опять! А вдруг Таня снова замешана в этом?!.

Юлия Николаевна бросилась накручивать номер телефона дочери.

Голос за кадром продолжал:

«Это Михаил Ефремович Шлягун, работавший в мэрии Южнороссийска в должности советника по инвестициям…»

* * *

– …Осведомленные источники в правоохранительных органах утверждают, что Шлягун является руководителем одной из самых крупных и мощных криминальных структур Южнороссийска…

– Том, Том, беги скорей сюда! – закричала Таня, совершенно забыв, что Том вовсе не понимает по-русски.

На часть аванса от аукционного дома «Кристи» они сняли на все лето эту двухэтажную виллу в уединенном месте на самом берегу моря в Антибах.

Спутниковая тарелка позволяла им смотреть программы из России.

Том собирался здесь, на побережье, работать над книгой. Теперь благодаря своим 15 процентам (о которых они с Таней полушутя договорились когда-то в Анган-ле-Бене) Том будет совершеннейшим образом обеспечен в течение лет трех. Он рассчитал, что за это время сможет написать нечто такое, что потрясло бы мир и заткнуло за пояс ныне живущих американских классиков Апдайка с Сэлинджером.

Пока Том работал в своем затененном кабинете на втором этаже, Таня ленилась, загорала и гоняла на своем новеньком спортивном «Пежо-406-купе» по прибрежным дорогам. Она старательно разыгрывала перед Томом роль примерной жены, готовя «for the greatest writer»[13] то русский винегрет, то борщ, то селедку под шубой.

Сиесту, а также ночи они проводили в объятиях друг друга.

Впрочем, роль примерной жены будущего классика начинала ей слегка надоедать. Хотелось новых приключений.

Том скатился по лестнице из своего кабинета.

– Што?!. Танья, што?!. – он пытался выучить русский.

Таня молча ткнула в экран.

На экране показали любительскую фотку.

– …Шлягун, ранее судимый, – одна из самых авторитетных фигур в криминальном мире Южнороссийска… – продолжал бородатый корреспондент, снятый теперь на фоне столь хорошо знакомого Тане морвокзала. – Шлягун, как нам стало известно, был хорошо знаком с мэром Ильинским. Говорят, их связывали не только совместные коммерческие проекты, но и личная дружба. Что заставило Шлягуна расправиться со своим приятелем, занимавшим столь видный пост – причем не прибегая к помощи заказных убийц, а самому, – для следствия пока остается загадкой… Николай Николаев, Сергей Ребров – НТВ из Южнороссийска…

Картинка на экране телевизора сменилась.

– Подробности этого дела мы узнаем, видимо, в следующем, десятичасовом выпуске новостей, – хищно улыбаясь, сказала ведущая в Московской студии. – А через минуту-другую – спорт и погода…

– Таня, о чем это? – спросил Том.

Загорелый, в белых шортиках, он обнял ее.

Таня начала объяснять.

И тут зазвонил телефон.

– Мама, – улыбнулась Таня и потянулась к трубке.

Дата собственной смерти

Глава 1

21 июля, среда.

Мальдивские острова, вечер.

Наташа

Гроза приближалась неумолимо: небо черное, волны тревожно бьются о мол, трепещут на ветру пальмы. Туристы давно попрятались, на пляже остались только грустные от непогоды лежаки да Наталья с верной подружкой Варькой.

Варькой звалась чайка, но здесь, в чужой стране, полагаться можно только на птиц. Пусть бестолковое создание, пусть бессловесное, зато, в отличие от людей, зря клевать не будет.

Наташа предвкушением бури наслаждалась, а Варька, хоть и дитя стихий, откровенно нервничала. Преданно заглядывала в глаза и пищала:

– Кью-кьюи! Кью!

Переводчик с птичьего Наташе не нужен – и так поняла: «Идет непогода! Убирайся отсюда, человечье дитя!»

Но уходить с пляжа Наташе совсем не хотелось.

– Да хватит, Варька, паниковать! – подбодрила чайку Наталья. – Представь, что ты, – она запнулась, вспоминая Горького, – этот, как его… буревестник. Гордо реет над волнами, черной молнии подобный!

И плевать, что она, словно дурочка, разговаривает с чайкой. В конце концов, глупая птица здесь единственная, к кому можно обратиться по-русски.

– Кью-кью! – вновь выкрикнула чайка и заметалась по песку.

Над пирсом уже вспыхивали первые зарницы, вполголоса зарокотал гром. «Дождь, дождь!» – донеслось из бара.

Трусливая Варька не выдержала: сорвалась, борясь с порывами ветра, взмыла в темное небо… Улетела прятаться.

Наташа осталась одна на весь огромный пляж. В небе грохотало все уверенней, молнии полыхали ярче и ярче, из бара, как горох, посыпались туристы: потрусили к своим бунгало. Толстый Джон (хвастался, что миллионер, и врал, что холостяк) приметил, что Наталья сидит на берегу, крикнул:

– Наташья, идите домой! Вы промокнете!

– Don’t worry, John![14] – весело откликнулась она.

Она совсем не спешила домой, в душное бунгало для персонала. Во-первых, там суетно и кондиционер совсем старенький, больше дребезжит, чем охлаждает, а во-вторых: зачем прятаться от дождя? Дождь здесь большая редкость, он очень нежный и теплый, а майка с шортами на завтрашнем солнце высохнут мгновенно.

– Наташья! – не отставал настырный Джон. – Пожалуйста, уходите. В грозу на море находиться нельзя, и потом: вы промокнете…

Иностранцы – они как дети. Вдолбили им строгие родители: гроза – опасно, дождь – мокро, вот они и слушаются и к нормальным людям с глупыми советами пристают…

– Конечно, Джон, иду, – вздохнула Наташа.

Она встала и сделала вид, что уходит – а на самом деле просто спряталась за пальму.

Джон, довольный, что спас беззащитную девушку от грозы, заторопился к своему бунгало-люкс, а Наташа вышла из укрытия и снова плюхнулась на песок.

Она терпеть не могла, когда ей приказывают, и в прежней жизни такому Джону сказала бы коротко: «А ваше какое дело, дома я или под дождем?» Но здесь, на острове, приходилось играть по другим правилам. По чужим, не по собственным. Она тут не хозяйка – персонал, а циркуляр для персонала гласит: «Гость может быть не прав. И, скорее всего, – он не прав. Но перечить ему нельзя».

Привыкать, что перечить нельзя, было сложно. Потому что туристы на остров приезжали всякие: и зануды, и придиры, и откровенные деспоты. Не часто, но бывало: насмехались, издевались, говорили обидные слова. А в ответ полагалось лишь улыбаться и благодарить, и, не дай бог, на тебя пожалуются: на первый раз выговор, на второй – оштрафуют на месячную зарплату, а на третий – однозначно выгонят, и апелляции не рассматриваются. Довольно унизительно говорить «спасибо» в ответ на «стерву» – особенно если когда-то ты была сама себе хозяйкой, при крошечном, но отдельном кабинете и визитной карточке с гордой должностью «директор»… Но человек, как известно, привыкает к чему угодно. Вот и Наталья приспособилась. Ко всему. И к тропической жаре, и к тому, что приходится делить комнату с противной Жюстин, инструкторшей по дайвингу. И к хамам-туристам тоже. А успокаивать оскорбленное самолюбие ее научила сестра. Посоветовала: «Ты тоже на них ругайся. По-русски. Хоть матом. Это ж иностранцы, они все равно не поймут!»

Наташе этот метод понравился: действенный и безопасный. Ведь гости из России на этот курорт не приезжали, а за иностранцев можно было не опасаться: действительно не поймут и начальству не нажалуются.

…Еще год назад Наташа даже во сне увидеть не могла, что будет жить на острове – вполне комфортабельном, но таком крошечном, что за полчаса его можно обойти по периметру. Что научится обходиться без телевизора – тут они запрещены, специальная курортная политика: турист должен полностью отключиться от «большой жизни» и мировых катаклизмов, ну а то, что сотрудникам хочется быть в курсе событий, никого не волнует. Что почти забудет, как выглядят колготки и тем более туфли на каблуках. Что научится подобострастно кивать и говорить: «Да, сэр» или: «Как вы скажете, месье».

* * *

Еще год назад Наташа была счастлива: она – на своем месте, она – состоялась. В гуще жизни, в ритме большого города. Наташа очень гордилась, что успеха добилась сама. Никто не помогал – ни богатый папа, ни влиятельный любовник. Конечно, она не Рокфеллер и не жена Рокфеллера, но все атрибуты успеха в наличии: свое дело, квартира с машиной, модный гардероб… И полная независимость: нет над ней ни начальников, ни мужа-деспота.

Наташа работала в магазинчике под гордым именем «НАСТОЯЩИЙ». Магазинчик (по крайней мере, пока) заменял ей все: и мужа, и детей, и хобби. Потом, когда-нибудь, она, конечно, увлечется чем-то еще, но покуда – она хозяйка и директор. А также – снабженец и дизайнер, а в трудные дни – и продавщица, и даже уборщица.

– Не в лом тебе шваброй шваркать? Позориться?! – упрекал ее брат.

Брат тоже занимался бизнесом, тоже имел свое дело и очень серьезно относился к собственному статусу с имиджем. Щеголял в костюмах от Бриони, ездил только с шофером и отдыхал (разумеется, с молоденькой длинноногой женой) исключительно в Куршевеле.

– А что такого, если я швабру в руки возьму? – удивлялась Наташа. – И потом: я ведь не сортир на вокзале мою, а собственный магазин!

«НАСТОЯЩИЙ» магазинчик – и Наталья очень этим гордилась – был уникальным, одним на всю Москву. У него имелось свое направление: здесь продавали исключительно здоровую пищу. Низкокалорийные йогурты и «легкие» мюсли. Экологически чистые, без единого пестицида яблоки. Пророщенные бобы. Печенье из отрубей. Варенье без сахара… В общем, принципиально – ничего особенного, весь этот набор и в супермаркете можно найти. Но только сторонники здорового образа жизни ехали в «Настоящий» магазин, а не в супермаркет. Потому что у Наташи – над каждым продуктом висела табличка, а в ней расписывалось, сколько в нем калорий, углеводов и жиров. И покупателям вместе с чеком давали листовочку с рецептом «блюда дня» – очередного «облегченного» кушанья. Ну и, конечно, присутствовало в ее магазине то, что называется «атмосферой»: ненавязчивая восточная музыка, душистые куренья, и продавцов она наставляла, чтоб те вели себя, словно не за прилавком стоят, а принимают пациентов в дорогой клинике… Но главное, почему покупатель зачастил в «Настоящий» – здесь не было соблазнов. Никаких, как в супермаркете, пирожных с наглым кремом, макарон и жирного мяса по соседству с диетическими продуктами. А ведь так тяжело, когда хочется торта, проходить мимо него и не купить… В «Настоящем» же посетителей не искушали, им не нужно было бороться с собой, им даже в голову не приходило: поужинать бобами, а заесть – чем-нибудь вредным и сладеньким. Ничего вредного и сладкого здесь просто не продавалось – только скромное печенье из серой муки, благородная говядина без единой жириночки, овощи, легкие соусы…

– Вы наша спасительница! – говорили похудевшие клиенты Наталье, а она благодарно улыбалась и просила рассказать о ее магазине друзьям и знакомым.

Хозяйничать в «Настоящем» было, безусловно, тяжело – тем более что помощи от родственников Наташа не получала. Отец – тот «порадеть родному человечку» даже не предложил. А брату – Наташа отказала сама. Денис ведь всего на два года ее старше и свой бизнес тоже построил сам, без чьей-либо помощи, а она чем хуже?

– Хотя бы тем, что ты – женщина! Вам в жизни тяжелее! – кипятился брат.

– Да ладно тебе! – усмехалась Наташа. – У меня ж не транснациональная корпорация, а магазинчик. А в малом бизнесе во всех странах в основном женщины работают.

– Ну и справляйся сама, гордячка… – обиделся брат.

Наташа и справлялась, хотя одна СЭС чего стоила – привыкли, негодяи, что в обычных магазинах им коньяки с конфетами дарят, «здоровым питанием» подарки брать не желают. А пожарные? А мымрочки из налоговой? А собственная бухгалтерша, которая честная с ней, с Наташей (что плюс), – но и с государством тоже пытается играть по-честному, если не одернешь, – укажет в балансе реальную прибыль и заплатит несусветные налоги. Ну и поставщики, конечно, тоже хороши: так и норовят смухлевать. Однажды «для упрощения процесса» залили удобрениями яблочки, которые Наташа рекламировала как «абсолютно экологичные» – хорошо, что попробовала, прежде чем пускать в продажу. Почувствовала странный вкус, заказала химический анализ – и пришла в ужас от результатов… А еще, бывало, «здоровое печенье» на белой муке пекли, и «варенье для похудения» варили не на ксилите, а на сахаре… В общем, глаз да глаз за всеми нужен…

«Эх, хоть бы мужа толкового найти в помощники!» – вздыхала иногда Наталья. Но, конечно, понимала: по-настоящему толковый помощником у жены быть не захочет, будет собственным делом заниматься. А слизняки-подкаблучники ей и даром не нужны. Зачем? Чтобы деньги ее проедали? Она еще не настолько богата, чтобы вешать на шею нахлебников.

– А ты найди «золотую середину», – советовала сестра. – Чтоб и толковый, и не подкаблучник.

Сестра уверяла, что ее муж, британец Питер Хейвуд, – именно такой и есть.

Но у Наташи не было времени искать такого – круглые сутки в делах. Утром – она работает с поставщиками, днем – в магазине, вечером – ищет в Интернете рецепты здоровых блюд и только ночью может почитать или поваляться в пенной ванне. Какие уж тут поиски?.. Вот когда станут в ее «Настоящий» приезжать даже из других городов… Вот откроет она несколько филиалов…

Но ничего этого Наташа сделать не успела.

* * *

Гроза началась стремительно, в долю секунды. Только что молнии вспыхивали где-то совсем далеко и гром грохотал неуверенно, будто пробуя силы. И вдруг – налетело, обрушилось, забасило, завизжало… А потом навалился дождь, и не такой, как бывает у нас, когда стихия разгуливается постепенно, а сразу хлынуло сплошным потоком, ничего вокруг не разглядеть, будто стоишь под огромным, беспросветным душем.

– Наташья! Идите домой!!! – расслышала она мужской голос сквозь шум ветра и яростный плеск волн.

Крик раздавался из глубины острова. Джону опять неймется. Догадался, что Наташа с пляжа так и не ушла, и пришел проверить. Вот ведь беспокойный старикан! Но прятаться от него сейчас уже бессмысленно, и Наташа даже не обернулась. Она подставила гневным струям лицо. Подождала, пока вымокнет до нитки. И только тогда в последний раз с сожалением взглянула на бледный от пены океан и побежала к своему домику.

Нет, в ее нынешней жизни тоже есть свои прелести!

* * *

«Настоящий» магазин погиб бесславно, в одночасье. Самое ужасное, что через два дня после его смерти в помещении уже ломали перегородки и готовились к евроремонту.

Наташа, засунув гордость в карман, плакала в отцовском кабинете и умоляла отца «сделать хоть что-нибудь». Ездила к брату, просила помочь и униженно клялась, что «век не забудет».

Но ни тот, ни другой выручить магазин не смогли. Или не захотели. Помогли только сочувственными словами.

– Это всего лишь магазин! – неуверенно утешал Наталью брат Денис. – Единичная торговая точка…

«Нет. Это мой ребенок Моя любовь! Моя жизнь!» – думала Наташа.

– Найдешь себе новую игрушку – правильную! А уж тогда я тебе помогу. Подстрахую, – обещал отец.

«Новую? А я своим покупателям уже обещала: яблоки в этом сезоне будут вкусные как никогда…»

«Натусик, не расстраивайся: может, оно и к лучшему, – писала сестра. – Пока отдохни, а потом себе новую работу найдешь, поспокойнее. Будешь работать, как все: с девяти до шести. А то этот магазин тебя так выматывал!»

С девяти до шести. Делать, что велят. Слушаться начальников. Оглядываться на коллег. Интриговать, чтоб пробиться на службе. И вспоминать, бесконечно вспоминать, как все было в «Настоящем» магазине… Тихая медитативная музыка. Благодарные улыбки клиентов. Любовно продуманные восточные орнаменты на стенах…

«Я не выдержу этого. Не пойду в чужой и злой офис. Не смирюсь. Не переживу. Я вообще не могу оставаться в Москве!»

Наташа бродила по Интернету сутками: только бы найти работу подальше от столицы – когда-то такой любимой и милой.

Должность инструктора по теннису на далеком острове приглянулась ей сразу. Нет, не зарплатой: двести долларов в месяц звучали просто насмешкой. И не статусом – Наташа уже успела попутешествовать и знала, что спортивный инструктор на курорте – работенка жалкая и очень зависимая. Нет, ей понравилось, что остров – очень далеко, за шесть тысяч километров. «Спокойный и уединенный» – как гласила реклама.

«Там можно будет прийти в себя. Подумать о жизни. И решить, что мне делать дальше».

И она тут же отправила резюме – спасибо родителям, оно звучало солидно, особенно для крошечного острова и смешной зарплаты: кандидат в мастера спорта по теннису, пять выигранных юношеских турниров, английский и французский свободно.

На следующий день ей позвонил управляющий курортом и попросил выйти на работу как можно быстрее. Наташа сказала, что вылетит прямо завтра.

– Но наш курорт еще только раскручивается, – осторожно сказал управляющий. – Мы сможем платить вам чисто символическую зарплату. Зато еда у нас бесплатная и жилье тоже…

«Дожили, – грустно усмехнулась про себя Наталья. – Я буду работать за еду. Можно сказать, за чечевичную похлебку. А еще бывший директор».

А вслух повторила:

– Я прилечу первым же рейсом.

Лучше быть низкооплачиваемым персоналом, но вдали от всех, на крошечном острове, чем жалкой неудачницей в столице.

* * *

– Наташья, ты крейзи, – покачала головой Жюстин, соседка по комнате, когда Наталья вернулась, наконец, в домик.

– А ты зануда! – усмехнулась Наташа, стягивая мокрую футболку. – Знаешь, как здорово бегать под дождем!

Жюстин, уютно забившаяся под одеяло, презрительно дернула хрупким плечиком: никогда она не поймет эту русскую!

Наташа молча скинула насквозь промокшую одежду, накинула халат и подошла к окну. Уже совсем стемнело, стихия продолжала бушевать, пальмы беспомощно клонились под водяными потоками.

– Сюда приходил Джон, – вдруг огорошила ее Жюстин.

– Джон? – Наташа в первую секунду не поняла. – Какой Джон?

Начальство наставляло: «Туристы даже знать не должны, что вы живете прямо здесь, на острове. Им полагается считать, что курорт существует только для них». Поэтому домики для сотрудников прятались в самых труднодоступных уголках, густо обсаживались лианами и не имели никаких табличек.

– Ну, толстый Джон, который все на тебя глазеет! – уточнила Жюстин.

– И что он хотел? – холодно спросила Наташа.

– Что-что! – фамильярно хмыкнула Жюстин. – Чешется у него кое-где, неужели не ясно?!

– А все-таки: чего ему надо?

– Сказал, что беспокоится за тебя, – хохотнула соседка. – Гроза, а ты где-то ходишь. Он тебя на пляже искал. А потом так заволновался, что поперся на рецепшн: узнавать, где ты живешь.

«Ну, все. Девчонки с рецепшн наверняка проболтаются администратору, а не они – так Жюстин постарается. Выговор обеспечен».

Обычно Наташа очень старалась, чтобы ее работа не вызывала нареканий, но сегодня ей почему-то было все равно.

– Он просил мне что-нибудь передать? – Наташа постаралась, чтобы вопрос звучал равнодушно.

– Велел, чтобы ты обязательно приняла горячую ванну. И растерлась докрасна полотенцем, – насмешливо сообщила Жюстин.

«Вот дурачок!»

– И письмо тебе принес.

– Письмо? – искренне удивилась Наталья.

– Ждешь, что руку с сердцем тебе предложит? – фыркнула соседка. – Шиш тебе. Не от него письмо. Он просто на рецепшене болтался, когда почта пришла. Увидел твою фамилию на конверте и сказал, что сам отнесет.

Наташа отпрянула от окна:

– Но почта ведь только по субботам приходит!

– Ну, значит, это была экспресс-почта, – сварливо сказала Жюстин. – Сегодня, по-моему, как раз самолет прилетал. Еле успел до дождя приземлиться…

Наташа уже не слушала. Она кинулась к столу, распечатала конверт и вскрикнула…

Письмо начиналось так:

«Уважаемая Наталья Борисовна! С прискорбием извещаю…»

За день до описываемых событий.

Англия, пригород Лондона. Утро.

Рита

День начался, как обычно.

Первый раз они поссорились в семь утра: Пит возмутился, что в свежевыжатом соке обнаружилась косточка. Крошечная апельсиновая косточка, любой русский, даже самый склочный, ее просто выплюнул бы – но Пит был английским занудой и устроил целый скандал.

– Пойми, Пит, – увещевала его Рита, – я не виновата, соковыжималка такая! Что поделаешь, если она кости пропускает!

Но муж, бледный – он всегда белел, когда злился, – от ее оправданий завелся еще больше, и Рите, как всегда, досталось и за невнимательность, и за неприспособленность к хозяйству, и даже за «мировую никчемность». «World worthlessness», так Пит и сказал – с пафосом, презрительно выпятив нижнюю губу. А закончил речь словами:

– Ты это делаешь специально! Я всегда знал, что ты хочешь меня извести!

Шизофрения, натуральная. В России таких, как он, сажают в психушку и назначают добрую порцию аминазина. Но здесь, в Англии, порядки другие. Рита может, конечно, позвонить Питову психоаналитику и сказать, что муж опять ведет себя неадекватно. Только в Соединенном Королевстве понятия о врачебной этике странные – доктор тут же доложит своему пациенту, что на него жена нажаловалась, и тогда простым скандалом не обойдешься. В лучшем случае Пит опять перебьет всю посуду или начнет ей пальцы выкручивать, как месяц назад. Оба мизинца до сих пор едва шевелятся и болят…

– Пит, поступим так, – миролюбиво предложила Рита. – Не хочешь пить с косточкой – не пей. Давай сюда свой сок, я его… как это будет… filter?[15]

Она махнула рукой на сито.

– Not «filter», but «strain»[16], – отрезал Пит.

Милостиво протянул ей злосчастный сок и выдал очередную тираду: что она живет в Великобритании уже семь лет, но до сих пор не взяла на себя труд освоить великий и могучий английский.

– Как ты меня задолбал… – выдохнула Рита на родном языке (Пит хоть и был женат на русской, а ни единого слова, кроме «водки» с «матрешкой», не освоил).

– Процеди сок немедленно и подавай мне scrambled eggs[17]. – Пит, с достоинством истинного джентльмена, непонятую реплику проигнорировал.

Рита послушно выполнила приказание, и завтрак продолжился.

Впрочем, прежде чем муж отвалил в свой офис, ей пришлось выслушать еще ряд претензий: бекон, считал супруг, пригорел, порридж[18] опять в комочках, на наглаженной с вечера рубашке обнаружилась еле видимая морщинка… Рита молча убрала недоеденный завтрак и покорно отпарила несчастную складку, с трудом сдерживаясь, чтоб не метнуть горячим утюгом мужу в голову. Она считала секунды до сладостного момента, когда Пит покинет, наконец, дом.

– Сегодня я особенно тобой недоволен, – сказал ей муж на прощание.

– Извини, дорогой, – виновато улыбнулась Рита.

– Вряд ли вечером мы пойдем в ресторан, как я обещал тебе раньше, – Пит со вздохом уселся в свой серый «Ниссан».

Ну вот. И так дел полно – а теперь еще и ужин придется готовить. Но Рита спорить не стала. Молча распахнула ворота. Дождалась, пока машина скроется за поворотом. (Открывала тяжеленные створки и смотрела вдаль тоже не по велению души, а по обязанности – Пит требовал, тешил самолюбие: ведь ни одна из англичанок-соседок ворота для своих мужей не распахивала.)

Нет, с каждым днем с ним становится все тяжелее… Она не выдержит.

Проводив мужа, в дом Рита не пошла – отправилась в сарай. Там на дне ящика с инструментами, под плоскогубцами и отвертками, она прятала сигареты и зажигалку. Курить Пит ей не позволял, и ради любимой привычки приходилось идти на всевозможные ухищрения. Целый спорт: по монетке откладывать деньги, чтоб купить сигарет, постоянно перепрятывать пачки, выискивать места, где можно безопасно посмолить…

В этот раз Рита отправилась курить в оранжерею. Хотя и стены там, на радость соседям, стеклянные, но можно спрятаться в розовых кустах. И табачный дух в оранжерее не застаивается: вытяжка хорошая, а розы – природный ароматизатор.

Рита с наслаждением прикурила «Кент», затянулась, выдохнула дым на любимую чайную розу Пита… И задумалась, в который уж раз, бесцельно и горько, – что ей делать? Неужели придется признать: брак не состоялся, заграничной сказки не получилось, нужно возвращаться домой?

Будь она одна – ушла бы давно. Пусть без денег, со скандалом, на пустое место – согласна на все, лишь бы не делить кров и постель с человеком, которого больше не любила. Но дети, Лизочка и Тимоша, как быть с ними? Рита не сомневалась: если их спросят, с кем они хотят остаться, малыши выберут маму. Но только кто их спросит? В Англии законы суровые – для таких, как она, для пришлых. И при разводе, заключай мировое соглашение или судись, – дети все равно останутся с отцом. Потому что за мужем – с рождения английское гражданство, собственный дом, стабильность и перспективы. Он – англичанин, он – свой. А она в Англии – никто. И всем плевать, что в России ее отец – крупный бизнесмен с таким влиянием и статусом, что Пит рядом с ним – блоха, не больше. Что ее брат однажды попал в двадцатку «самых перспективных холостяков». Что сестра пару лет назад завоевала титул «Мисс «Малый бизнес».

Брат и сестра до сих пор считали, что она счастлива. Рита их не разубеждала. Она регулярно посылала родственникам благостные фотографии: «Тим играет в футбол», «Лиза печет пудинг», «Мы с Питом на пикнике». А в письмах яркими красками расписывала неспешную жизнь в фешенебельном пригороде Лондона, пятичасовые чаепития, к которым привыкаешь быстрее, чем к сигаретам, и как бывает весело, когда в день начала распродажи огромная толпа штурмует «Хэрродс»[19].

Конечно, в чужой стране жить нелегко. Иные люди, другие порядки, особые правила… Но за семь лет привыкнешь к чему угодно. Особенно к хорошему. К чистому воздуху, например. К изумительному чаю. К вежливым людям.

А каково нынче живется в России? Рита, спору нет, скучала – о всем том, о чем полагается тосковать: о русском языке, о черном хлебе, о березках. Но она смотрела новости и потому знала: жизнь на Родине – совсем не такая, как в выхолощенной Англии. В России, конечно, уже исчезли с улиц бандиты в широких спортивных штанах – теперь они ходят в костюмах и строят особняки в ближайших пригородах. Супермаркеты на каждом шагу, и нормальные парикмахерские появились, и ходить в ужасные районные поликлиники тоже не обязательно. Но все равно – до скучной английской стабильности Родине далеко. Жизнь в Москве до сих пор такая непредсказуемая и нервная… Засыпаешь – и не знаешь, что ждет тебя завтра. Хотя бы на родственников посмотреть – они вроде и на коне, швыряются деньгами, щеголяют в дорогих шмотках, – но сколько же им пришлось (и приходится) переживать! Отец купается в роскоши в новом трехэтажном особняке с прислугой, но при этом – на него устраивают покушение. Средь бела дня, на улице, его расстреливают из автоматов, и просто чудо, что не задевают…

Брат ни на что не жалуется, но в письмах проскальзывает: постоянно на нервах, приезжает домой за полночь и засыпает только со снотворным. А сестра, красавица и умница, так гордилась, что у нее собственный бизнес, но чем все кончилось? Бизнес накрылся, у сестренки депрессия, она прячется от нее на каком-то тухлом острове, черт знает где, в Индийском океане, живет в общаге, работает инструкторшей по теннису и через силу хвастается, что «духовно обновляется». Но разве в чужой общаге, в вечной сутолоке обновишься?!.

Короче, в России постоянно какие-то неприятности происходят. И с людьми, и со страной в целом. Самый надежный банк в любой момент может обанкротиться, самое красивое в мире столичное метро – взорваться, а помощница по хозяйству, даже если ее рекомендовала надежнейшая фирма по подбору персонала, – оказаться воровкой…

«Допустим, я вернусь в Москву, – думала Рита. – И даже, о чудо, сумею отсудить детей. И брат мне, допустим, поможет. Но всех моих проблем-то не решит! Не станет же он меня содержать – и все решать за меня? Да и стыдно – тут, в Англии, я придаток при Пите, а в Москве – повешусь на шею родичам. Так что придется самой: работать, обустраивать жилье, водить детей в садик… Интересно, остались в России детские садики? Наверняка остались – только, скорей всего, они теперь платные… Да, везде нужно платить. Но откуда деньги-то брать?»

Кем, интересно, она может работать? Театр, свою любовь, бросила, училище не закончила – выскочила замуж в восемнадцать лет, на втором курсе. Думала доучиться в Англии, но даже документы подать не успела: забеременела. А потом, когда Лизочка чуть подросла, уже Пит воспротивился. Заявил, что его дому нужна хозяйка, детям – мать, а из студентки ни хозяйки, ни матери не получится. Рита попробовала протестовать – и почти «сдвинула» непоколебимого Пита, – да только опять забеременела. А когда детей стало двое, разговоры об учебе стихли сами собой… Так что профессии нет. Разве что переводчиком можно работать – с русского на английский, но это еще хуже, чем официанткой, да и английский, она читала, москвичи уже освоили, понимают без толмача. Вот если б она китайский или арабский знала…

«В общем, совсем я никчемная, – страдала Рита. Ей мучительно хотелось закурить еще одну сигарету. – Не зря Пит однажды сказал: «Одной тебе быть нельзя. Пропадешь».

Она вытащила из пачки «кентину». С наслаждением понюхала, повертела в пальцах…

«А вот если… если бы вдруг…»

Рита подумала об отце: все-таки он – очень богат. Папаша никому, тем более ей, не говорил, какой суммой выражается его состояние, но Рита знала: денег у него очень, очень много. Вот если бы вдруг…

«Даже думать об этом нельзя», – одернула она себя.

Но мысли так растревожились, что Рита все-таки закурила вторую сигарету…

– Мамми! – донесся от крыльца возмущенный писк.

Рита поспешно загасила «кентину» (надо не забыть потом убрать «бычки») и пулей кинулась прочь из оранжереи.

Лизочка в одной ночной рубашонке стояла на пороге, ее губы дрожали. Впрочем, едва увидела маму, тут же заулыбалась, хотя и сказала обиженно:

– Мамочка! Я уже проснулась, а ты где-то ходишь!

– Доброе утро, солнышко! – улыбнулась Рита в ответ. – Я ходила в оранжерею, смотрела, расцвела ли чайная роза.

Дочка повела носиком, строго произнесла:

– А почему тогда от тебя пахнет сигаретами?

– Тс-с! – Рита сделала вид, что испугалась.

– Ну, что ты, мамулечка, – дочка великодушно обняла ее за талию. – Не бойся. Я тебя никогда не выдам. Это наш с тобой… сикрит, – Лизочка сбилась на английский.

– Секрет, – машинально поправила Рита.

– Мистери. Тайна! – подвела итог дочка. – Мы даже Тиму не скажем, райт?

– Правильно, – согласилась Рита. – Тим пока маленький, зачем ему знать?

– А я большая, большая! – запрыгала дочка. – И очень скоро я вырасту совсем и тоже буду курить!

«М-да. Что-то даже детей воспитывать – у меня и то не получается», – покаянно подумала Рита и спешно перевела разговор:

– А чего ты вскочила в такую рань?

– По нужде, – важно ответила дочь.

– По нужде? – не поняла Рита. Откуда, интересно, это словечко? Она ведь учит детей только правильному русскому, тщательно следит, чтобы в языке никаких просторечий не проскакивало.

– Ну, я не хотела просыпаться, а меня ВЫНУДИЛИ, – пояснила дочка. – В большой гостиной долго звонил телефон. Звонил так громко, что Питти мяукал. – Дочка вздохнула и жалобно закончила: – Питти вообще очень нервный, мама! Можно, я дам ему успокоительного, ну, того, что папа пьет?

Нет, все-таки, как она ни старается, ее дети – в первую очередь не русские, а англичане. Европейцы – которые готовы глотать успокоительное по любому поводу. И кормить им кота. Валерьянкой бы лучше котов кормили.

– Питти справится сам, – твердо сказала Рита. – А кто звонил?

– Вот смотри, мамочка! – укоризненно сказала дочка. – Ты же сама знаешь: телефон звонит семь звоночков, а потом включается автоответчик. Первые два – я еще спала. Потом еще три – это я ждала, что ты сама ответишь. А потом еще два гудка бежала. – Лиза вздохнула. – Но разве от моей комнаты до гостиной так быстро добежишь?

– А что Тим? – поинтересовалась Рита.

– А Тим спит так, что не разбудишь даже тушкой, – фыркнула дочь.

– Может быть, пушкой? – улыбаясь, поправила Рита.

– Какая, мамуль, разница! – отмахнулась дочь. – Так вот. До телефона я не добежала, и включился автоответчик. Я слушала. Говорил какой-то дядя. По-русски, но так быстро, что я совсем ничего не поняла… Кто это, мамочка?

– Может быть, твой дедушка из России? Или дядя Денис? – предположила Рита.

– Ну что ты, мама! – возмутилась дочь. – Они совсем не так говорят, я бы их сразу узнала.

Рита встревожилась:

– Тогда не знаю, Лизочка. Пойдем послушаем.

– А может быть, ты в лотерею выиграла? – вдруг предположила дочь.

– В лотерею? – удивилась Рита. – А при чем здесь телефон?

– А ты не помнишь, по телеку показывали? Тетеньке позвонили, что она миллион фунтов выиграла, и она в обморок упала!

– Но ты же сама сказала, что этот человек говорил по-русски. – Рита начала раздражаться.

Дети – они, конечно, очень милые, но такие нелогичные…

– А вдруг это русская лотерея? – парировала дочка и вкрадчиво заглянула ей в глаза: – И я подумала, что если ты и правда выиграла, то, значит, купишь мне Барби-невесту!

– Я тебе и так ее куплю, – опрометчиво пообещала Рита.

– Ур-ра! – просияла дочка.

Пулей бросилась в дом, с грохотом пронеслась по комнатам, визжала, звала любимого котенка:

– Ур-ра, Питти, ур-ра! Нам с тобой купят Барби!!!

Рита рассеянно улыбнулась, подошла к телефону и нажала на кнопку «new messages»:[20]

«Здравствуйте, Маргарита Борисовна! Это говорит Михаил Инков, заместитель вашего отца. У меня для вас тяжелое известие…»

Тишина. Шелест международного эфира. Вздох на другом конце провода. Рита вся напряглась. Примчалась Лизочка, на руках – котенок, остановилась рядом.

«Так вот, – откашлялся Инков, – ваш отец, Борис Андреевич Конышев, вчера вечером трагически погиб».

Рита ахнула, прижала руки к груди. Дочка смотрела на нее исподлобья, испуганно.

«Извещаю вас, – продолжал в автоответчике противный голос отцовского зама, – что похороны состоятся двадцать третьего июля в десять утра, и еще раз приношу вам свои соболезнования…»

В тот же день.

Москва, утро.

Денис

Денис проснулся за пять минут до будильника. За тяжелыми портьерами пряталось яркое летнее утро, из кухни призывно струился кофейный запах. Майя выпростала из-под простынки стройные ножки и сладко посапывала. Денис равнодушно скользнул взглядом по ее розовым пяточкам и тугим бедрам. Когда-то, очень давно, нежная кожа и точеная фигурка жены помогали ему проснуться: стоило только посмотреть, и настроение сразу скакало вверх (и не только настроение). Но сейчас он не чувствовал ничего. Тело и тело. Ладное, свежее. Почти чужое… В мозгу гуляла единственная мысль – выкурить первую сигарету немедленно или все же дотерпеть до первой чашки кофе?

«Нет. Дотерплю», – решил он. Отвернулся от пачки «Парламента» – она призывно подмигивала с тумбочки – и выбрался из постели. Майя что-то пробормотала во сне и, не открывая глаз, зашарила по кровати – искала сбившуюся простыню. Раньше Денису нравилось укутывать милую женушку. Он нежно оборачивал ее покрывалом, подтыкал его под спинку и растроганно слушал, как Майя сонным голоском шепчет: «Спасибо, Динечка!»

Но сейчас от нежностей воротило. Не укрывать ее хотелось, а наоборот – растолкать и грубо сказать: «Хорош дрыхнуть!»

Впрочем, Денис сдержался. Глупышка Майя все равно ничего не поймет – только обиженно захлопает ореховыми глазками: «Почему ты так? Я тебя чем-то обидела?» Не объяснять же ей!.. Да и что можно тут объяснить? Так что пусть лучше спит.

Он небрежно набросил на супругу простыню, накинул халат и вышел из спальни.

Из коридорного полумрака тут же выступила горничная:

– Доброе утро, Денис Борисович. Кофе сварился две минуты назад.

И снова Денис поймал себя на мысли: еще недавно ему очень нравилась эта девчонка – мила, услужлива, добросовестна. И кофе в ее исполнении бодрил не хуже, чем бренди. Но сейчас вдруг захотелось не здороваться с ней, а прошипеть: «Исчезни!»

Но он снова удержался.

– Доброе утро, Маруся. Я налью кофе сам, спасибо, можешь идти.

Маруся расстроилась: она любила, когда хозяин веселый, просит ее прислужить за завтраком, говорит комплименты, насмешничает. Сейчас она сразу погрустнела, хотя виду и не подала – но за то Денис ее и держал: понятлива.

– Хорошо, Денис Борисович, я ухожу. Кофе в кофейнике, завтрак на столе, сок сегодня грейпфрутовый.

Грейпфрут. Тоска, оскомина-кислятина. Как и вся его нынешняя жизнь. Впрочем, Маруся не виновата. Он сам однажды сказал ей, что в грейпфруте прячутся какие-то полезные микроэлементы – вот девочка теперь и старается. А где он, кстати, услышал про эти микроэлементы? От жены, от секретарши, случайно прочел в Интернете? Денис не помнил…

Память в последнее время вообще повиновалась плохо и вытворяла странные штуки. Не по заказу работала, а по собственному усмотрению. Вдруг, например, вспоминались давно забытые кусочки из детства, всплывали никому не нужные формулы из школьного курса химии – зато его гордость, сто телефонных номеров на память, уже несколько раз давала сбой…

«Надо, наверно, ноотропил попить, – подумал Денис. – Как учит Петька: «колеса» решают любую проблему».

Петькой Денис называл мужа сестры, Пита Хейвуда. Тот вечно глотал какие-то таблетки: то соображаловку улучшал, то настроение, как он говорил, «позитивировал». Впрочем, на взгляд Дениса, сколько Пита не лечи, а более вредную тварь все равно не найдешь, и чего только сестричка в нем нашла?!

«Надо бы написать Ритке. Или позвонить. Может, прямо сейчас? – думал Денис, равнодушно глотая завтрак. – А то на работе будет не до того…»

Он уже потянулся к телефону – и отдернул руку. Сестренка – натура чуткая. Сразу уловит, что он не в духе, и своим сочувственным щебетаньем быстро доведет его до мигрени.

Впрочем, мигрень начиналась и без того. И чем ближе становилось время, когда подъедет шофер, тем сильнее болела голова.

«Как после первого курса, на практике, когда я со своим тогдашним шефом поругался, – отстраненно вспомнил Денис. – Надо мной еще однокурсники потешались: что я плелся к офису медленней черепахи, лишь бы на работу прийти попозже…»

– Смешно, Денис. – Он попытался успокоить самого себя. – Ты уже далеко не второкурсник. Ты – хозяин, начальник, босс, у тебя все шикарно, понял? Шикарно, слышишь, шикарно!

Аутотренинг удался ровно наполовину – в этом Денис убедился, когда подошел к зеркалу. С визуальной точки зрения с ним был полный порядок: строгий и цепкий взгляд, уверенная складка рта, небрежно-дорогая стрижка. А в душе – как была суета-маята, так и осталась…

– Ничего. Прорвусь, – заверил себя Денис.

Он быстро принял душ, побрился, взял из Марусиных рук отутюженные костюм с рубашкой, повязал галстук… Под окном уже ждал верный «Бимер». Ленчик, шофер, шефа гудками не торопил. Развалился в водительском кресле и увлеченно разгадывал кроссворд.

Почему-то Денис разозлился и на Ленчика – хотя этот-то в чем виноват? Приехал вовремя, а что не сигналит – так это Денисов же собственный приказ: зря не бибикать. Зачем шум поднимать, если парковку и так прекрасно из окна видно? Разве что для понтов – но в их доме машиной с персональным водителем все равно никого не удивишь…

«Да что такое со мной?! Что за настроение идиотское?» – в который уж раз одернул себя Денис. И тут же в голову пришла еще одна мысль: «А может, зря я сдерживаюсь? В конце концов, я – босс, а они – персонал, мое дело – кричать, их дело – слушать и помалкивать…»

Но кричать он все же не стал. На прощание одарил Марусю хоть и вымученной, но улыбкой, и даже выдержал очередной бородатый анекдот, которым облагодетельствовал его Ленчик.

* * *

Едва приехал на работу, как ему полегчало. Спасибо новенькой с рецепшн: посмела играть на рабочем месте в «червы». Денис с чистой совестью отчитал вертихвостку – когда за дело, устраивать разнос куда приятнее, чем просто так. Девушка краснела, губы прыгали, а он чувствовал, как дурное утреннее настроение с каждой секундой гаснет, стирается, уступает место здоровым азарту и злости.

Напоследок пообещал нерадивой сотруднице:

– Еще раз увижу – уволю.

– Простите меня, пожалуйста… – покаянно пропищала девчушка.

А личная секретарша Дениса, наблюдавшая мизансцену, неодобрительно покачала головой: на ее взгляд, шеф перебарщивал.

Денис сделал вид, что не заметил ее недовольства.

– Лика, будь добра, кофе, – велел он, проходя в кабинет.

С облегчением снял пиджак, умостился в любимом кожаном кресле и быстро просмотрел органайзер: денек сегодня намечался горячий и склочный. Каким и полагается быть дню у владельца и директора инвестиционно-строительной компании.

В десять – встреча с подрядчиками из СМУ-15, в полдень – интервью для «Деловой газеты» (в скобках значилось, что «интервью независимое», то есть непроплаченное: значит, опять придется лавировать, обходить острые углы, а то и оправдываться). Потом – обед с потенциальным соинвестором, в шестнадцать тридцать – разборка с директором кирпичного завода и плюс еще тысяча мелких, но неотложных дел, которые нельзя скидывать на подчиненных. Бесследно исчезли двадцать машин с гравием. На объект опять завезли бетон низшей марки. И даже: как получилось, что на одной из строек засохли три тщательно сберегаемых, окруженных специальными заборчиками тополя?

Отец – уж что-что, а советы он давать любил, нет бы – деньгами помочь! – однажды упрекнул Дениса, что тот «берет на себя слишком много и не умеет делегировать полномочия». Но сын только пожимал плечами: ему нравилось. Нравилось быть реальным, а не номинальным директором. Во все вникать самому. Разбираться во всех тонкостях. И говорить с подрядчиками, обожавшими сыпать строительными терминами, на одном языке.

Инвестиционно-строительная компания, которой владел и руководил Денис, называлась незамысловато: «Уютный дом». Сестричка Наташка над названием хихикала: «Какая пошлятина!»

– Зато людям нравится, – парировал Денис. И даже однажды продемонстрировал сестре выкладки, подготовленные рекламным отделом: «Название «Уютный дом» ассоциируется у потребителей с чем-то надежным, незыблемым, вечным…»

– Ага. С вечным долгостроем, – тут же съехидничала Наталья. И припугнула: – Смотри, засудят тебя: «Зеленый берег»-то уже на год просрочил…

«Зеленый берег», дом класса «премиум», – любимое детище Дениса. Находится в исключительном месте: у Москвы-реки, в окружении березовой рощи. Приезжали экологи, брали пробы воздуха – показатели оказались почти такие же благостные, как в Барвихе. Но с «Зеленым берегом» с самого начала не задалось: то СЭС палки в колеса вставляла, то аборигены из пятиэтажек на демонстрации выходили, а теперь еще… Клиенты, выкупившие свои квартиры еще на этапе проекта, одолевали жалобными звонками, а кто и лично являлся, гневно топал дорогим ботиночком, грозил пенями и судом. Денис поступал с будущими новоселами избирательно: кого улещивал, кого успокаивал, а особо нервным говорил строго: «Не хотите – не надо. Я что, мешаю вам продать ваш пай? Продавайте. Как говорится, велкам. Только выставьте его на продажу – мигом купят, еще и с наваром останетесь. Но смотрите: как бы потом не пожалеть! Вы что, не видите: цены-то все растут!»

И покупатели смирялись. Сменяли гнев на милость и устало соглашались, что «потерпят еще квартал, но уж потом ждем новоселья, ладно?».

– Конечно, все будет, – заверял Денис.

Он тщательно поддерживал имидж будущего элитного дома «Зеленый берег»: уникальное, экологически чистое место, смелые инженерные решения, самые современные коммуникации, элитное окружение… Набор сладких, трескучих штампов, в которые так хотелось верить нуворишам, отвалившим по три тысячи долларов за квадратный метр…

Пока никто не знал о том, что дни «Зеленого берега» сочтены. Что элитный дом – такой привлекательный на макетах и милый даже на уровне чернового строительства – так и останется мечтой. Но скоро люди узнают, и тогда… Денису даже думать не хотелось о том, что будет ТОГДА. И он бился, отчаянней, чем рыба об лед, чтобы спасти свое детище. Ведь не бывает же совершенно безвыходных ситуаций, верно?

– Ваш кофе, Денис Борисович, – отвлекла его от грустных мыслей секретарша.

– Спасибо, лапа, – машинально поблагодарил он. (Словечко «лапа» Денис позаимствовал у отца: тот уверял, что это самое верное обращение к секретаршам, сохранившееся еще от цековско-обкомовских времен.) – Важные звонки были?

– Н-нет… то есть д-да… – неожиданно засмущалась «лапа».

Конышев удивленно взглянул на девушку – раньше та никогда не заикалась. Секретарша стояла на пороге кабинета, держала кофейный подносик. Руки дрожат, чашка с сахарницей ходят ходуном.

– Ты что, не выспалась? – с шутливым участием поинтересовался Денис.

– Д-денис Борисович, т-тут к вам посетитель, – продолжила нервничать секретарша.

– Ты же знаешь, – участие в голосе тут же сменилось раздражением, – что я занят, и…

Но девушка осмелилась перебить:

– Это Михаил Вячеславович Инков. Коллега вашего отца.

– И что дальше?

Денис Конышев прекрасно знал Инкова. Отцовский прихвостень. Никчемное и слабовольное создание. Что ему здесь понадобилось? Квартиру, что ли, решил прикупить? Так пусть идет к менеджерам. Не та птица, чтобы им лично генеральный директор занимался.

– Он просит вас срочно его принять, – наконец справилась с волнением секретарша. – По неотложному делу. – И взглянула на Дениса со странным сочувствием.

– Ну, если по неотложному… – сдался Денис. – Только предупреди его, что у меня пять минут, не больше.

Кофе Инкову он предлагать не будет.

Секретарша тут же растворила дверь в свою приемную, пригласила:

– Проходите, пожалуйста…

А Денис немедленно нацепил на лицо недовольное выражение – хорошо бы отделаться от этого Инкова как можно быстрее.

«Как странно он вырядился…» – мелькнула мысль, едва посетитель появился на пороге.

А потом вдруг разрозненные картинки слились в одну. Замешательство секретарши. Неожиданный, не упрежденный телефонным звонком визит Инкова. И его темный, несмотря на жаркий день, костюм. И черный, без рисунка, галстук.

– Что-то случилось? – тихо спросил Денис.

Инков скорбно кивнул:

– Да. Ваш отец…

– Что с ним? – повысил голос младший Конышев.

– Его убили, – опустил глаза отцовский заместитель.

Глава 2

В ночь на пятницу, 23 июля.

Мальдивские острова, город Мале.

Наташа

В зале ожидания хоть и глубокая ночь, но весело. Загорелые туристы демонстрируют друг другу яркие курортные карточки на экранах цифровых фотоаппаратов, смакуют джин или бренди и с интересом поглядывают на экран огромного телевизора: по CNN идет сюжет об урагане в Москве. Кадры, как всегда, получаются у западных журналистов эффектные: по брусчатке на Красной площади мчатся потоки воды, молнии грозно бьют в Останкинскую башню, гаишники в насквозь промокших плащах пытаются регулировать движение на затопленных улицах…

«Забавно у них там, в Москве», – услышала Наташа чей-то комментарий на английском.

Но лично для нее в разгуле стихии ничего забавного не было. Она то и дело поглядывала на часы и изо всех сил сдерживалась, чтобы не отправиться в дьюти-фри за очередной бутылочкой слабоалкогольного коктейля: нервы совсем на взводе. Самолет из столицы должен был прибыть в Мале еще пять часов назад, но не появился до сих пор, и Наташе даже не удалось выяснить: вылетел ли борт или до сих пор болтается в Москве, пережидая грозу. Может быть, ей полететь через Европу? Через сорок минут будет рейс на Мадрид, а через час – на Хельсинки… Наташа встала. Ногам, уже привыкшим к шлепкам-вьетнамкам, было очень неудобно в кожаных босоножках, грудь в тесном лифчике ныла (от орудия пытки под названием «бюстгальтер» она на своем острове тоже успела отвыкнуть).

– Нет, что вы, мисс! – разочаровал ее улыбчивый мальдивец-кассир. – Билетов, конечно, нет. Ведь все туристы раунд-трип[21] покупают, так? Откуда же возьмется билет в Европу?

– Но мне очень нужно! – Наташа ослепительно улыбнулась.

Наш кассир, русак, может быть, в ответ на такую улыбку и выдал бы какую-нибудь тайную бронь, но мальдивец только сочувственно покачал головой:

– Единственное, что могу предложить: первый класс до Лондона, посадка начнется через три часа.

– Нет. Через три часа мне уже поздно, – вздохнула Наташа.

Не признаваться же кассиру, что первый класс она просто не потянет: на кредитной карточке у нее всего восемьсот долларов.

«Да где ж его носит, этот долбаный самолет?!» – пробурчала она по-русски.

И словно в ответ включился динамик. Диктор на косноязычном английском сообщил: рейс из Москвы «в связи со сложными погодными условиями» прибудет в Мале только через четыре часа. А потом – высадка, уборка, заправка, посадка… Значит, вылетят они часов через восемь, не раньше. Примерно в десять утра по Москве. Ровно в то время, на которое назначены похороны отца.

Наташа едва не застонала, к горлу подкатил противный комок, такой мерзкий, что пришлось прикрыть рот рукой… К ней тут же бросился очередной иностранный старичок – из тех, кто обожает соваться в чужие проблемы, особенно если эти проблемы возникают у хорошенькой девушки. Осмотрел ее слезящимися, масляными глазками, вкрадчиво спросил:

– Can I help you?[22]

Наташа уже приготовилась вежливо поблагодарить за заботу и отказаться – именно так полагалось поступать персоналу на Мальдивских островах – и вдруг вспомнила, что она – больше не обслуга и терпеть навязчивых стариканов не обязана. Так что с легким сердцем нагрубила надоедале:

– Get out of here![23]

– Я же хотел как лучше! – обиделся старичок.

– Как вы меня задолбали, – вздохнула Наташа по-русски, имея в виду всех в мире навязчивых стариканов.

Впрочем, чего она злится? Долбать ее больше никто не будет – обратной дороги на остров нет.

Наташа вспомнила, как побежала к управляющему – сразу, едва получила письмо о смерти отца:

– Мистер Маккинзи, мне нужно срочно уехать!

Маккинзи – она выдернула его из постели – очумело захлопал глазами:

– Куда? Зачем?

– У меня умер отец. Нужно успеть на похороны.

И тут шеф ее поразил. Он строго сказал:

– Но у вас же контракт, Наташья!

– Я поеду в Москву за свой счет. И обязательно вернусь не позже чем через неделю, – заверила она.

– Вы меня не поняли, – покачал головой шеф. – Вам нельзя покидать остров до тех пор, пока действие контракта не истечет.

– Я повторяю: мне нужно попасть на похороны отца.

Наташин голос заледенел, глаза сузились. Маккинзи посмотрел на нее с удивлением и терпеливо сказал:

– Я понимаю ваши чувства, Наташья, но на завтра у вас намечено три урока по теннису. И на послезавтра, если не ошибаюсь, четыре.

– У вас блестящая память, – саркастически похвалила шефа Наталья. – Но на похороны я все-таки поеду.

– В таком случае, – твердо сказал Маккинзи, – можете считать свой контракт расторгнутым.

Шефу, видно, очень нравилось чувствовать себя вершителем судеб и говорить подчиненным роковые слова. Произнес их – и уставился на Наташу с плохо скрываемым любопытством: как она себя поведет? Заплачет? Извинится? Начнет упрашивать, чтобы ее не увольняли?

Но Наталья только улыбнулась и протянула шефу руку:

– Что ж, тогда всего доброго, мистер Маккинзи. С вами было очень приятно работать. Я улечу завтра утром.

Шеф, кажется, расстроился – видно, хотелось посмотреть, как русская гордячка начнет рыдать-умолять. И сухо сказал:

– Тогда и вам всего доброго.

И на прощание все-таки отомстил. Сказал сладеньким голоском:

– Только улететь утром – это вряд ли возможно. Вы сами знаете…

Наташа знала прекрасно: по утрам туристы с их острова улетают на легкомоторных «Сеснах» – чтобы успеть в аэропорт Мале на дневные рейсы. «Сесны» грузят туристами под завязку, бывает даже, что бортпроводнику места не хватает и ему приходится оставаться на острове и ждать, пока самолет вернется обратно. А прилетают гости – во второй половине дня. Высадив их, самолеты возвращаются в Мале порожняком, и билет до мальдивской столицы стоит сущие копейки.

– Я заплачу полную стоимость утреннего трансфера, – твердо сказала Наталья. – И полечу именно утром.

– Бесполезно, – отрезал шеф. – Утренние самолеты переполнены.

– У меня почти нет вещей. Разве не найдется единственного местечка? – вежливо спросила она. – Я согласна лететь, где угодно, хоть в багажном отсеке.

– Боюсь, что нет, Наташья, – ледяным тоном отрезал шеф. – Повторяю: мест на завтрашнее утро нет. Уж я-то знаю.

«Все ты врешь», – мысленно ответила она. Но спорить с шефом не стала. В пять – так в пять. В половине шестого она прилетит в аэропорт Мале, а в девять вечера есть ночной рейс на Москву. Не очень, конечно, удобно вместо сна ворочаться в самолетном кресле – но что поделаешь. Зато прибывает рейс в шесть утра. Как раз будет время принять душ и к десяти успеть на похороны.

Но только кто же знал, что в Москве разразится гроза и самолет из русской столицы безнадежно опоздает?!

…Наташа вздохнула и подошла к телефону-автомату. Нужно предупредить, что она задерживается.

Звонить решила брату – а кому еще? С отцовской женой (точнее, уже вдовой) отношения у Наташи напряженные; сестре, Ритке, звонить некуда – она сейчас тоже, наверно, в дороге – летит из Лондона. Значит, остается только брат. Денис.

Денис взял трубку сразу, его голос звучал вполне свежо и бодро, где-то в недрах квартиры играла музыка.

– Диня, у меня ужасные новости, – доложила Наталья. – Я не успеваю на похороны.

И, путаясь и сбиваясь, начала рассказывать, какая тут незадача с самолетами, а денег на первый класс, чтобы лететь через Лондон, у нее нет…

Но Денис ее даже не дослушал. И срочно перевести деньги, как втайне надеялась Наташа, не предложил. Спокойно сказал:

– Не понимаю: что тут ужасного? Ну, прилетишь не к похоронам, а к поминкам. Подумаешь, проблема!

– Но…

– Что, так хочется бросить горсть земли на гроб? – поинтересовался брат. И заверил: – Я брошу и за тебя, можешь не волноваться.

Наташа удивилась: Денис, конечно, циник, но не до такой же степени! Перебрал, наверно, чтобы нервы успокоить, вот и несет явную чушь…

– Ты чего, пьяный? – уточнила Наташа.

– Я – не пьяный. Я – навеселе, – ответил брат. И засмеялся.

От его смеха – на третий день после смерти отца – Наташу передернуло. Она пробормотала:

– Странный ты какой-то, Диня…

– А, Наташка, не бери в голову, – все еще смеясь, попросил Денис. И предложил: – Давай, я Ленчика в Шереметьево пришлю? Он тебя встретит и доставит – из аэропорта прямо к скорбной трапезе.

– Спасибо, – поблагодарила она. – Было бы неплохо. (Хотя в России теперь и не жила, а не забыла, каково это: ловить такси из Шереметьева.)

– Спасибо на хлеб не намажешь… А песок ты мне везешь? – вдруг спросил брат.

– Какой песок? – не поняла Наталья.

– Как какой? Мальдивский. Сама же рекламировала: белый, как сахар, нежный, как бархат. Не помнишь, что ли? Ты предложила, а я уже Майке пообещал. Она хочет инсталляцию сделать: песок, кораллы и ракушки.

«Какой еще песок в такой момент?! – мысленно удивилась Наташа. – Все-таки какой-никакой, а отец! Неужели трудно соблюдать элементарные приличия?»

А брат между тем продолжал разглагольствовать:

– Впрочем, я уже понял. Про песок ты забыла… Хотя… Ты же еще на Мальдивах? Ну да, Мале – это ведь тоже остров! Дойди до пляжа и набери! Хотя бы маленький пакетик!

– Знаешь что, Диня… – разозлилась Наталья.

– Зануда ты, – вздохнул брат. – Ладно. Обойдусь без песка. Ну, бывай. Встретимся завтра. На вечеринке. – Он снова засмеялся, но в этот раз смех прозвучал вымученно. – Все, пока.

Вот и поговорили – Денис положил трубку. Не очень-то вежливо для мужчины, пусть и родного брата, класть трубку первым. И потом, она ведь хотела его расспросить: что все-таки случилось с отцом? В письме, которое пришло ей на остров, говорилось кратко: «скоропостижно скончался». Но такая формулировка может значить что угодно. Авария. Инфаркт. Любой несчастный случай…

Но перезванивать Денису Наталья не стала. Он сегодня такой неприветливый, если не сказать – отвратительный… Интересно, что случилось с братом? Может быть, у него нервный срыв, потому и ведет себя так странно?.. Но у Дениса не бывает нервных срывов, он всегда, как бы определить это одним словом… Адекватный. Адекватный, лучше не скажешь. Когда надо – веселый, когда требуется – сдержанный, если необходимо – холодно-надменный. А вот сегодня – именно странный. Веселится – тяжело, с надрывом – в ситуации, когда нужно быть если не скорбным, то хотя бы сдержанным.

Наташа задумчиво отошла от телефона. Добрела до магазинчика «дьюти-фри». Все-таки купила себе еще один слабоалкогольный коктейль. Заодно приобрела и песок – упакованный в изящную жестяную баночку. Стоил он целых пять долларов, но все равно это лучше, чем среди ночи в кожаных босоножках шкандыбать на пляж. Пусть уж Денис порадуется… Но все-таки: почему он так непонятно себя ведет?

И вдруг в голову пришла столь неожиданная мысль, что Наташа даже шаги замедлила. Денис даже не считает нужным скрывать: ОН РАД, ЧТО ОТЕЦ УМЕР.

«Фу, какие глупости… – охолонила себя Наталья. – Но что все-таки случилось с папой?»

23 июля, пятница, ранний вечер.

Москва.

Наташа

После всех мучений, после болтанки над территорией Ирана, после бесконечных пьяных выкриков соседей-пассажиров самолет все-таки сел. Бодяга с пограничным контролем и багажом, по счастью, не затянулась, и уже в семь часов вечера Наташа, часть пестрой толпы туристов, схватила с транспортера свою сумку и поспешила в «зеленый» коридор.

Ленчик, водитель Дениса, ждал ее на блатном местечке, в зоне прилета, куда обычным встречающим «вход категорически запрещен» – охранникам приплатил, наверно. Увидел Наталью, просиял, бросился к ней:

– Шикарно выглядите, Наташа!

Подхватил ее сумку и обволок оценивающим взглядом.

– У вас такой загар, и глаза сияют, и…

Наташа поморщилась и решительно оборвала поток комплиментов. Совсем не то сейчас состояние, чтобы кокетничать с туповатым Ленчиком. Сколько можно гадать – нужно, наконец, выяснить. И, с места в карьер, она спросила:

– Скажи мне: отчего умер отец?

Ленчик тут же сник:

– А вам… вам разве не сообщили?

– Мне сообщили: «скоропостижно скончался». И все, – сухо ответила Наталья. – Расскажи, пожалуйста, что случилось.

– Так он… – Ленчик мучительно подбирал слова. – Так эта… Приедете – вам все и расскажут.

Ее голос заледенел:

– Нет. Я хочу знать сейчас.

Когда-то от такого тона Наташины подчиненные ежились. Видно, навык остался – съежился и Ленчик.

– Ну, это… убили его, – неохотно пробормотал он.

– Что-о?.. – Наташа замерла, остановилась. Мимо текла толпа загорелых, беспечных и веселых людей – они только что прилетели с Мальдив и спешили к такси и машинам.

– Встала, будто колода, – тут же обругала ее какая-то пассажирка.

– И правда, пойдемте, Наташа, – попросил Ленчик.

– Я никуда не пойду, пока ты мне все не объяснишь, – отрезала она.

– О господи! – водитель в отчаянии закатил глаза. – Да что ж объяснять-то, я сам почти ничего не знаю!

– Значит, расскажи, что знаешь, – велела Наталья.

– Ну… Ехал он домой. А машину его взорвали. Тачка в клочья, отец ваш насмерть, идет следствие – вот все, что слышал.

– Кто взорвал?.. Как? – Наташа пыталась – и не могла – прийти в себя.

– Да кто ж знает – кто, – вздохнул Леня. – Говорю ведь вам, следствие идет. Можно сказать, только что началось. Пойдемте быстрей, пожалуйста. А то Денис Борисыч сердиться будет. Приедем – все и узнаете.

«Мне, наверно, нужно сейчас заплакать?» – отстраненно подумала Наталья.

В глазах и правда защипало. Ленчик вздохнул, перекинул ее сумку на плечо и взял девушку за локоток:

– Пойдемте, Наташа, прошу вас. В машине поплачете, если так хочется.

Она смахнула слезы.

– Что ты, Леня, я вовсе не плачу, – ее голос дрогнул.

Значит, вот что скрывалось под обтекаемым «скоропостижно скончался»… Значит, отец убит…

И тут же в голове стрельнула новая мысль, очень странная:

ЭТОГО И СЛЕДОВАЛО ОЖИДАТЬ.

И снова Наташа остановилась, замерла, прислушалась к себе. Откуда взялась эта фраза? Почему она вдруг пришла в голову?

…Они уже подошли к машине. Ленчик уложил сумку в багажник, распахнул перед Натальей дверцу и с видимым облегчением уселся за руль – было видно, что вести машину ему нравится куда больше, чем утешать плачущих девушек.

– Ну что – с богом? – Ленчик взял с места так резво, что Наталью прижало к спинке сиденья.

И тут же возмущенно засигналил какому-то «Рено-Клио» с безусым парнишкой за рулем – пацан осмелился попытаться выехать с парковки вперед него. Наташа поморщилась: оказывается, она уже и забыла, какое оно – сумасшедшее столичное движение. Она вообще чувствовала себя чужой и слегка опьяневшей – от смены климата, от загазованного воздуха, от характерно быстрой московской речи. Очень быстро, оказывается, отвыкаешь от столичного ритма жизни! Тут все так стремительно, безудержно… Кажется, она даже русский слегка подзабыла: Ленчика – и то понимала с трудом, а уж говорок диктора по радио и вовсе звучал, словно совершенно чужой язык. Или дело не в том, что она от русского отвыкла, а совсем в другом: москвичи говорят так стремительно, словно горох в коробку сыплют – та-та-та-та-та…

«Ничего. Освоюсь, – успокоила она себя. – Во всяком случае, вспоминать родной язык легче, чем со всеми говорить на иностранном. Нужно просто на нем разговаривать». Она спросила Ленчика:

– Как дело с отцом было?

– Не знаю я ничего… правда… – Он жалобно взглянул на нее. – Ну, говорят, пластита до фига подложили… Килограмм пять, что ли…

– Где это случилось?

Шофер вздохнул:

– Подъездную дорогу к коттеджу знаете? Ее и заминировали.

– Кого-нибудь подозревают?

– Наташа, пожалуйста! – попросил Ленчик. – Мне Денис Борисыч велел… ну… чтоб без слухов. Спросите лучше у него, ладно?

– Хорошо, – вздохнула Наталья. – Тогда расскажи мне, где похоронили отца.

Ленчик вздохнул в ответ. Ему явно было нелегко – вести машину со всеми атрибутами московской езды – подрезать, сигналить, выезжать навстречу – и одновременно поддерживать беседу. Но все же ответил – кратко, в лапидарном стиле:

– Теляево. Были шансы на Ваганьковское. Не захотел. Удивились. Что делать?

«Ленчиков ответ переводить надо», – подумала Наташа. И перевела: «Планировали похоронить на Ваганьковском. Но оказалось: отец просил, чтобы его похоронили в Теляево – в коттеджном поселке. Такого поворота не ожидали, но волю покойного выполнили».

– Там разве есть кладбище? – удивилась Наташа.

Она хорошо помнила поселок, где в последние годы жил отец: несколько десятков кирпичных особняков за кирпичными неприступными заборами. Из инфраструктуры – только причал для лодок и круглосуточный магазинчик-палатка, а где там кладбище?

– Деревня. Березы. Грачи, – хмыкнул Ленчик.

И Наташа снова «перевела»: значит, на деревенском кладбище. За околицей деревни Теляево, к которой приписан коттеджный поселок. Под сенью берез… Что ж, отец заслужил покоя – хотя бы в смерти.

– Ублюдки… – пробурчал Ленчик.

Наташа вопросительно взглянула на водителя – он махнул в сторону ржавой «шестерки» с компанией подростков. Машина гордо плелась по самой середине дороги со скоростью не больше пятидесяти. Ленчик, надсадно сигналя, сел «шестерке» на хвост, принялся мигать дальним светом – по встречной не обгонишь, идет сплошной поток грузовиков.

– Куда ты летишь? – укорила водителя Наташа. – Я уже не спешу. Все равно опоздала.

– Денис. Не позже восьми. Нотариус. Завещание, – в том же кратком стиле отрапортовал шофер.

«Значит, брат велел, чтобы он привез меня к восьми – потому что придет нотариус и огласит завещание. Ну, конечно, как же без нотариуса – с отцовским-то состоянием!»

– А почему такая спешка? – удивилась Наташа. – Ведь только сегодня похоронили…

Она не ожидала, что Ленчик ответит на вопрос: откуда ему-то знать? Однако водитель ответил. Поморщился и объяснил:

– Рита. Лондон. Дети. Спешит.

– А Ритка разве без детей приехала? – удивилась Наташа.

Сестра – вот уж сумасшедшая мать! – обычно никогда не расставалась с детьми. В былые, богатые, времена Наталья пару раз приезжала в Лондон, приглашала сестру на обед или чай – и та всегда являлась с малышами, даже если они договаривались встретиться в каком-нибудь чопорном и фешенебельном ресторане. Дети шалили и визжали, официанты морщились, а Рита держалась как ни в чем не бывало.

– Специально не привезла. Психология, – презрительно фыркнул Ленчик. – Боится нервировать.

Ах, ну, конечно же, Наташа и забыла: Ритка ведь воспитывала детей по какой-то заграничной системе, кажется, японской, – и система гласила, что до десяти лет малыши должны получать только положительные эмоции. А тут: похороны, гроб, слезы… К тому же дедушку малыши едва знали: общались только по телефону и даже не видели ни разу.

– С кем же дети остались? – поинтересовалась Наташа. – С Питом?

– Нет. Бонна. Рекомендации. Но все равно боится. – Ленчик опять фыркнул. – Спешит обратно.

«Нехорошо это, – подумала Наташа. – Едва похоронили – и сразу завещание… А я и вообще получаюсь сволочь: даже на похороны не попала – сразу на оглашение. Впрочем, на Западе, по-моему, именно так и бывает во всех богатых семьях: утром похоронили, а уже вечером – наследство делят».

А Ритка, выходит, теперь живет «по-западному»: хочет как можно быстрей узнать отцовскую волю – и домой, в Лондон. Что ж, ее можно понять. У сестры с отцом свои счеты…

Наташа прикрыла глаза – от усталости и чтоб не видеть очередных шоссейных подвигов Ленчика. И сразу же накатило воспоминание: Рита, тогда еще совсем юная, яростно кричит отцу:

– Как же я тебя ненавижу!..

* * *

Тогда, десять лет назад, они были совсем другими.

Денис, худощавый, самоуверенный пятикурсник. Она сама – второкурсница, фанатевшая от студенческой жизни – какой разительный контраст с ненавистной школой! И ершистая (переходный возраст!) девятиклассница Рита с первыми мальчиками и слезами из-за ugris vulgaris…

– Совсем выросли мои птенчики, – вздыхала мама.

«Птенчики» действительно выросли. Болели первой любовью, решали первые взрослые проблемы. И не сразу поняли, что в их гнезде, в семье, случилась беда… А когда поняли – было уже поздно.

Они, конечно, и раньше видели: между родителями что-то происходит. За ужинами мама с папой едва перебрасывались парой слов – хотя еще недавно могли целоваться между супом и вторым, словно школьники. Совсем перестали сидеть рядышком перед телевизором, просматривая какой-нибудь «Окончательный анализ» с Ким Бейсингер и Ричардом Гиром. Прекратились и совместные поездки то в театр, то в магазин, то на природу. Отец больше не называл маму «лапулечкой», и, соответственно, нежное папино имя Борисонька превратилось в равнодушного Бориса.

Мама – особенно если подкрасться к ней незаметно – то и дело сидела в слезах. А отец, наоборот, все время был весел – лихорадочной, жесткой веселостью. Глаза поблескивают, губы вечно растянуты в неуместную, глупую улыбку.

Наташа покровительственным тоном спрашивала мать:

– Что случилось, ма? Что ты все киснешь?

Ей тогда было восемнадцать, и она ни секунды не сомневалась: в мире есть только черное и белое, простое – и очень простое. И мама должна просто ответить: что же с ней происходит? А дальше она, Наташа, излечит маму от любой хандры, это будьте покойны!

Но мама ей ничего не объясняла. Просто вздыхала и отвечала:

– Ничего, Наташенька, не случилось. Просто настроение плохое.

И дочь тщетно пыталась ее развеселить – таскала маму на выставки, в театры и даже в грузинский ресторан «Мзиури» с вечно пьяным вокально-инструментальным ансамблем. Но тоска из маминых глаз не исчезала даже перед самыми вдохновенными картинами, даже в самые волнующие моменты спектаклей… А в «Мзиури» мама вообще расплакалась – когда пьяненький вокалист из ансамбля с надрывом завыл из репертуара группы «Форум»: «Бела-а-я но-очь опу-устилась на-ад го-о-родом!»

И Наташа тщетно пыталась понять, зачем из-за «Белой ночи» так плакать…

Денис – он был самым старшим, целых двадцать два года – тоже переживал из-за мамы. Он понял, что происходит между родителями, быстрее девочек, но прятал беспокойство под напускным цинизмом, успокаивал сестер:

– Да не страдайте вы, девчонки! У папани нашего – кризис среднего возраста. Наверно, курочку себе завел, все они в таком возрасте любовницами обзаводятся… А маманя небось узнала, вот и куксится. Но только чего уж тут страдать? Дело житейское. Седина в бороду – бес в ребро. А на девицах мужики все равно не женятся, не бойтесь. Так просто, гуляют. А потом – домой, к женам.

Сам Денис в то время «курочек» менял, как перчатки, и отца в глубине души понимал: мамуля у них, конечно, классная, но это какой же надо героизм иметь, чтобы всю жизнь прожить с единственной женщиной! Денису девчонки обычно хватало на пару месяцев, не больше, потом бросал и отправлялся на новую охоту.

…Но больше всех страдала шестнадцатилетняя Рита. У нее, самой младшей, отношения с мамочкой всегда были особыми, с самого детства, когда крошечная Маргаритка, вместо того чтобы возиться с куклами, хватала веник и пыталась подмести кухню. Да и мама Риту явно выделяла, любовно называла ее «Моя хозяюшка, мое солнышко», а Наташа с Денисом даже не обижались. Что обижаться, если Ритка действительно уродилась хозяюшкой. То и дело в кухне торчит: то пироги вместе с мамой клепают, то стругают какие-то особые, навороченные салаты. Или сидят рядком на диване и вышивают на пяльцах глупые цветочки. А у Наташи с братом к домашним хлопотам ни склонности, ни интереса. Да и заняты оба под завязку: у нее, помимо стандартной учебы, теннис с иностранными языками, у Дениса – карате и программирование. Им даже посуду помыть некогда – да и зачем? Ритуля, добрая душа, без звука и над раковиной вместо них постоит, и одежду им перегладит.

…А обстановка в семье между тем накалялась. Теперь отец частенько не приходил ночевать, а когда бывал дома – в квартиру то и дело названивал сладкий девичий голосок и требовал к телефону «Бориса Андреевича». Причем голоску хватало наглости просить отца, даже если к аппарату подходила мама.

Наташа однажды решила вразумить родителя. Говорила, как ей казалось, вполне разумные вещи: «Папуль, я тебя понимаю, конечно… Любовь-морковь, все дела. Но пусть эта мымра хотя бы сюда не звонит!»

– Ах, Наташенька! – досадливо вздохнул папа. – Ты просто еще молода и ничего не понимаешь! И не смей, пожалуйста, называть ее мымрой.

А у Риты, которая тоже решила повлиять на папу, и вовсе получилась не беседа, а скандал. Деталей сестра не рассказывала, но выбежала из отцовского кабинета вся в слезах и долго рыдала за запертой дверью в ванной, так что уже думали вызывать слесаря и взламывать…

Даже невозмутимый Денис – и тот заволновался. Он, конечно, повторял сестрам: «Да бросит он скоро эту телку, зуб даю!» Но уверенности в его голосе становилось все меньше и меньше…

И вскоре разразилась катастрофа. Отец вызвал детей в свой кабинет и сообщил, что принял решение:

– Я обещаю вам: вы навсегда останетесь моими детьми. Самыми любимыми, самыми лучшими. Я всегда буду помогать вам и заботиться о вас. Но… в общем, вчера мы с мамой подали на развод.

– Ты порешь горячку, па, – твердо сказал Денис. – Ты об этом еще пожалеешь.

– Я тоже не понимаю, – подхватила Наташа. – Ну, втрескался, с кем не бывает! Любишь – и люби себе тихонько. Зачем с мамой-то разводиться?

И только Рита смертельно побледнела и промолчала. А когда они уже выходили из кабинета, вдруг остановилась на пороге и выкрикнула:

– Ненавижу тебя! Как же я тебя ненавижу!!!

* * *

Ленчик домчал Наташу в особняк, как и обещал: к восьми вечера. Гордо постучал по часам на панели приборов:

– Как заказывали: ровно двадцать ноль-ноль.

– Молоток! – машинально похвалила Наташа, мысленно посылая водителя в преисподнюю. Это же надо так ездить: до сих пор все кишки дрожат.

Ленчик, явно рисуясь, не стал дожидаться, пока автоматические ворота распахнутся до конца, и загнал машину во двор через предельную щелку: створка прошла в сантиметре от лакированной двери «Бимера».

«Никогда больше с ним не поеду!» – пообещала себе Наташа. А Ленчик выскочил из автомобиля, галантно распахнул перед ней дверцу, промолвил:

– Добро пожаловать, Наташа!

И напоследок наградил неуклюжим комплиментом:

– Вот вы не дали мне договорить, а я скажу – сроду такого загара не видел. Супер. Вы – как индианка.

Наташа вяло улыбнулась в ответ: вот именно, индианка. В Индии – было бы в самый раз, а здесь, в интерьере элитного подмосковного коттеджа, ее загар смотрится весьма неуместно – мраморные статуи и гипсовый фонтан, казалось, требовали только белого цвета… Бледно-белого. Траурного.

Навстречу из особняка ей навстречу уже спешила вторая жена отца.

Тамара. Та самая. Когда-то они называли ее мымрой. Когда-то они, все трое детей, изо всех сил желали ей смерти.

– Наташенька… – прощебетала Тамара.

В глазах – столько радости, будто родную дочь увидела, хотя Наташа поспорить может: Тамара ее не переваривает. Но как научилась придуриваться! Мачеха легким прыжком соскочила с крыльца, бросилась к падчерице, обняла, уместила ухоженную головку на Наташином плече, запричитала:

– Наташа! Ну как же так?! Как же так получилось, а?

Объятия мачехи Наталье совсем не нравились, но вырываться она не стала. Успокаивающе погладила Тамару по аккуратной, волосок к волоску, прическе и привычно принюхалась: какие на этот раз у нее духи? Аромат оказался незнакомым, и Наташа расстроилась: похоже, совсем она на своем острове отстала от жизни и от моды. Впрочем, угнаться за Тамарой у Наташи не получалось и раньше – пока жила в Москве и сама изо всех сил модничала. Но в их негласном с Тамарой соревновании всегда побеждала мачеха. Хотя и старше Натальи всего на два года, но стиля, вкуса и таланта шикарно одеться, эффектно подать себя – у Тамары больше в разы.

Вот и сейчас, вроде бы в трауре, и плачет на Наташином плече, но так и хочется назвать ее не «безутешной», но – «очаровательной» вдовой. Платье у Тамары, разумеется, черное, и длина – строго по этикету, ниже колена, и плечи тактично закрыты. Только послушная ткань (дорогая, как минимум от «Гуччи») будто специально подчеркивает тонкую, не больше шестидесяти «сэмэ», талию и пышную грудь обрисовывает, а уж стройные щиколотки, обтянутые тонкими черными колготками, и вовсе выше всяких похвал. Из-под кружевного платка цвета ночи элегантно выбиваются хорошо промытые пряди, ну а черные, тоже по похоронной традиции, туфли имеют каблук как минимум сантиметров в десять.

«Как была стервой, так и осталась», – раздраженно подумала Наташа и аккуратно стряхнула мачехины объятия.

– Тамар… я только с самолета, устала зверски… Можно, я в дом пройду?

– Конечно, миленькая, – засуетилась мачеха. – Проходи, устраивайся. Я уже и комнату приготовила, на втором этаже. Угловую. Там кровать, правда, узенькая, односпальная, но ведь ты к односпальным привыкла…

«Так всю жизнь и пролежишь в односпальной. Одна», – прочитала Наталья между строк.

– Без разницы, какая там кровать. Мне лишь бы рухнуть…

Ленчик уже подволок к крыльцу ее чемодан, но в дом не заходил. Стоял у порога, вопросительно поглядывал на Тамару.

– Ты что, не слышишь? – голос Тамары заледенел. – Второй этаж, спальня в восточном углу. Ступай.

«Ух ты, – восхитилась про себя Наталья, – какие мы стали барыни! Как вести себя с «прислугой» научились! Это ледяное «ступай» – вообще выше всяких похвал!»

Ленчика, похоже, тоже позабавили Тамарины интонации. Он дернул плечом и фыркнул – но, правда, только когда Тамара от него отвернулась. А сам пробубнил:

– Вещи Натальи Борисовны я, конечно, отнесу. Да только меня Денис Борисыч отпустил. До завтра, до утра.

Реплика его, конечно, на деле означала: «Вы хоть и крутая барыня – да мне не указ, у меня свой начальник – Денис, ему я и подчиняюсь».

– Да чего там нести? – спохватилась Наташа. – Совсем не тяжелое.

– Ладно, тогда можешь ехать, – по-прежнему царственно разрешила мачеха Ленчику. И светски сообщила Наташе: – Мы уже сели за стол, присоединяйся. Но ты ведь сначала захочешь принять душ?..

Она оглядела ее всю: от запылившихся в дороге босоножек до растрепанной прически. В глазах читалась жалость: «Вот растрепуха!»

– Всю ночь в аэропорту пришлось проторчать, – смущенно пробормотала Наташа.

Что за напасть: сколько она тренируется, чтобы не робеть перед мачехой, а все равно: эта холеная змея постоянно вгоняет ее в краску. И чего отец в ней нашел?! Бедный папа!

– Правда, Денис, Маргарита и Михаил Вячеславович хотели поздороваться с тобой немедленно, сразу, как ты приедешь… – Тамара явно упивалась ее смущением.

Ритке и Денису, конечно, наплевать, что она вся пыльная, и короткие дорожные шорты они не осудят: пусть несолидно, зато загар шикарный, настоящий тропический. Но вот Михаил Вячеславович… господин Инков… доверенный коллега отца… Наташа его не любила даже больше, чем мачеху. И совсем не спешила с ним встречаться. Вот отдышится она, примет душ, переоденется, соберется с духом…

– Я спущусь к столу через полчаса, – холодно пообещала Наталья.

Оттерла Тамару от входной двери и на цыпочках, чтобы не привлечь к себе внимания, проскользнула к лестнице, ведущей в верхние комнаты.

За сутки до описываемых событий.

Москва, утро.

Валерий Петрович

Валерий Петрович Ходасевич готовил мусаку: баклажаны, тушенные с говядиной и болгарским перцем.

Блюдо требовало сноровки, терпения и таланта. Длинный список ингредиентов, с десяток кулинарных тонкостей и как минимум два часа времени. Но мусака того стоила. Настоящее пиршество. Валерий Петрович с удовольствием вспомнил, как в прошлый раз на изысканный ужин пожаловала Татьяна, любимая падчерица. Как сначала отказывалась садиться за стол, отговаривалась какой-то новомодной диетой. Но едва сунула нос в кастрюлю, вдохнула непередаваемый аромат тушенного с баклажанами мяса и про диету больше не вспоминала. Умяла полную тарелку и даже забыла, что в любой обстановке ест строго по этикету – вилка в левой руке, нож – в правой, – выгребала соус столовой ложкой и хлебушком подчищала…

Каждый раз, когда Ходасевич думал о падчерице, он поневоле улыбался. Не подарок, конечно, девица: суматошная, взбалмошная, своенравная… но только нет большей радости, чем кормить милую Танюшку мусакой. И слушать, как она болтает своим заливистым голоском разную милую ерунду. И отбиваться от ее бесконечных нападок: «Ты много куришь! Ты опять пополнел!»

«А какие еще радости у пенсионера? – вздохнул Ходасевич. – Только своих близких вкусненьким побаловать да пообщаться с ними…» И он начал аккуратно срезать головки у баклажанов.

Валерий Петрович, полковник КГБ-ФСБ, пенсионерствовал уже много лет. Хотя и называл он свою жизнь «стариковской», но отставка, если положить руку на сердце, его совсем не тяготила. Слишком много нервов было отдано службе. Слишком много сил. Как пишут в современных резюме, работал он «под постоянным давлением». На износ, без выходных и праздников. А больше всего выматывали вечные «американские горки». То счет идет на минуты – то мучаешься от томительной неопределенности. То должен выглядеть жестко – а через полчаса играть роль простака-увальня. Просчитывать десятки вариантов развития событий – и одновременно сосредотачиваться на текущей задаче…

Валерия Петровича до сих пор мучил кошмарный сон – без сюжета, на уровне ощущений: будто он стоит один, на безликой площади чужого города. И знает: где-то его ждут, но он не знает, где. Он обязан предпринять что-то срочное, от его решения зависит исход операции – а он никак не может вспомнить, что именно ему нужно сделать…

После таких снов Ходасевич просыпался в холодном поту и долго расхаживал по темной ночной квартире: пил корвалол, курил в окошко, ждал рассвета, смотрел, как просыпаются воробьи… И каждый раз заново осознавал, что он наконец свободен. И каждый раз радовался, а потом засыпал – бездумно, часов до одиннадцати, как позволено спать только пенсионерам…

Правда, свои навыки и умения полковник не забывал. Физическая форма, конечно, оставляла желать, и лишнего веса он набрал изрядно: падчерица утверждала, что килограммов на сто двадцать потянет. Ходасевич с ней не соглашался: говорил, что веса в нем, как в Поддубном: ровно шесть пудов. На самом деле истина пролегала где-то посередине – весил он сто десять кило. Но худеть – как вечно худела Татьяна – Валерий Петрович не пытался и не собирался. Ел вдосталь, физкультурой не занимался. Утешал себя рассуждением: «Разве вес – это главное? Куда важнее, чтобы мозги оставались свежими, всегда «готовыми к бою». Вот мозгу, чтобы не зачах, действительно нужна постоянная тренировка. Поэтому Валерий Петрович, если его просили – а просили частенько, – до сих пор консультировал коллег. Давал советы любимому ученику, Паше Синичкину, – тот основал детективное агентство, следил за подозреваемыми умело, дрался лихо, а вот с «мозговым штурмом» справлялся с трудом. Помогал Валерий Петрович и любимой падчерице – Танюшка постоянно влипала в разные истории. А когда никаких дел не было, тренировался на детективах: читал романы, в основном классиков – Чейза да Стаута, и пытался понять, кто преступник, еще задолго до развязки. А потом, когда изверга настигало возмездие, продумывал, как бы он сам совершил подобное преступление… В общем, милые пенсионерские забавы. Из той же серии, что колдовать над мусакой.

«Интересно, нагрянет сегодня Танюшка или не нагрянет?» – гадал Ходасевич. Падчерица не появлялась уже неделю, он скучал о ней и не сомневался, что Татьяна об этом знает. Танюшка всегда, каким-то шестым чувством, улавливала, что нужна отчиму… Посему падчерица скорее всего объявится. Не сегодня – так завтра, когда мусака настоится и станет еще вкуснее.

Валерий Петрович почистил чеснок, измельчил его и взялся за мясо: для мусаки его нужно разделывать особенно тщательно, чтоб ни жилки, ни пленочки. Потом залил говядинку бульоном и сполоснул руки: самое время для перекура. Едва щелкнул зажигалкой, как зазвонил телефон. «На ловца и зверь бежит», – улыбнулся Ходасевич, снимая трубку. Но это оказалась не Татьяна.

– Валерий Петрович? – раздался взволнованный мужской голос.

Голос был знакомым.

– Да. – Ходасевич мгновенно включил свою тренированную память, прокрутил в уме сотню имен и вспомнил: – Привет, Денис. Как жизнь?

– Спасибо – узнали, – облегченно ответили в трубке.

– Еще бы я своего спасителя не узнал! – Ходасевич не смог скрыть теплых ноток в голосе. И радушно пригласил: – Я тут мусаку приготовил. Приезжай.

Валерий Петрович не сомневался: Денис откажется. Разве до мусаки ему, серьезному бизнесмену, разве до праздных посиделок с отставным полковником?

Но тот неожиданно ответил:

– Можно?! Я прямо сейчас бы мог…

– Конечно, жду тебя.

Валерий Петрович продиктовал адрес. Потом положил трубку и растерянно обвел взглядом квартирку: прямо скажем, и бедненько, и не очень чистенько… Впрочем, Денис вряд ли едет к нему за тем, чтобы любоваться скромными однокомнатными апартаментами.

* * *

С Денисом Конышевым Валерий Петрович познакомился пару лет назад в дачном поселке Хотьково.

Сам Ходасевич, горожанин до мозга костей, никогда даже не думал о даче. «Райские кущи» ему навязала Татьяна. Падчерица не раз возмущалась, что полковнику не удалось получить участок «от государства», и однажды пафосно заявила:

– Раз государство не додало – я тебе сама компенсирую!

Зарабатывала падчерица хорошо: была одним из лучших столичных спецов по рекламе.

Домик для Ходасевича явился сюрпризом: Таня хоть и не кровная дочь, а «шпионскую операцию» провернула грамотно, в кромешной тайне. Сама выбрала домик, сама купила на имя отчима, сама зарегистрировала сделку, а свидетельство о «собственности» отправила ему по почте: чтобы уж точно не отказался.

Ходасевич получил купчую и пришел в ужас.

– Танюшка, да какой из меня дачник?! – чуть не взвыл он. – Ты что, не знаешь? Я ж без города – никуда…

– Ты только понюхаешь, какой там воздух, и больше в Москву ни ногой, – отрезала падчерица.

– Да не нужен мне никакой воздух! Мне и здесь хорошо! – взмолился Валерий Петрович.

– Нет, нужен. Все старики… то есть, прости, все пенсионеры на дачах живут. А ты чем хуже?

– Ты можешь меня представить… скажем, с коромыслом? – усмехнулся Ходасевич.

– Какое коромысло! – засмеялась Татьяна. – Там все удобства имеются. Свет, вода, газ и канализация, в смысле – септик. А на кухне – и плита, и вытяжка, и даже посудомоечная машина.

– Ну, если так… – пробормотал полковник, потихоньку примиряясь. А что оставалось делать – не отказываться же?

Домик ему понравился. Воздух действительно оказался кристальным, под окном растут яблоньки, и тишина – полная, звенящая… Спалось в деревянном доме изумительно. Курилось на крыльце куда слаще, нежели в душной московской квартире. Только вот удобства хоть и выглядели красиво, а оказались не вполне городскими.

Посудомоечная машина после первой же загрузки жалобно пискнула и от дальнейшей работы отказалась. Вода из симпатичных никелированных кранов капала еле-еле, а газ – то коптил, словно жалкий свечной огарок, то вспыхивал олимпийским факелом… И Ходасевич с почти суеверным ужасом осознал: бороться с вышедшими из повиновения удобствами он не в силах. Ничего он не понимает ни в водоснабжении, ни в газификации… Он даже разбираться не стал, почему удобства «шалят», а просто решил признать свое поражение и позорно дезертировать в город. Именно в этот момент и появился Денис.

Дом Дениса (не чета деревянной дачке Ходасевича: кирпичный, двухэтажный, с огромной, сплошь стеклянной террасой) располагался на соседнем участке – можно перекрикиваться через стильную плетеную изгородь. Денис и крикнул:

– Эй, сосед! У тебя напор есть?

– Нет, – буркнул Ходасевич.

Он пребывал в самом раздраженном расположении духа и совсем не планировал вступать в беседы с каким-то «новым русским».

– А с газом как? – не отставал сосед.

– Тоже плохо.

– Вот байда! – расстроился собеседник. – И у меня еле теплится… Ладно, поеду сейчас разбираться.

Ходасевич с неудовольствием наблюдал, как сосед поместился в лакированный «БМВ» и стартанул так резво, что поднял на узкой грунтовой улочке целую песчаную бурю.

Полковник вернулся в дом, поставил на умирающую конфорку кофейник и целых сорок минут ждал, пока джезва вспенится пузырьками.

Но выпить кофе не успел – в дверь постучали. На пороге, сияя, словно красно солнышко, стоял сосед. Он радостно, как старому знакомому, улыбнулся полковнику и сообщил:

– Ну, урегулировал я проблемку! Построил этих рыл из правления, так что все будет: и газ, и напор.

– Где будет? – хмуро спросил Ходасевич. – У вас?

– И у меня, и у вас, – не смутился сосед. И спросил: – А, значит, теперь вы тут живете?

Валерий Петрович кивнул.

– Ну, тогда давайте знакомиться. Меня Денисом зовут, а вас?

Ходасевич неохотно представился.

– А можно, я ваш дом посмотрю? – неожиданно попросил Денис. И объяснил: – Я почему прошу? Когда строиться надумал, колебался – каменный делать или деревянный. Вот и хочу посмотреть, как оно в деревянном, не прогадал ли?

– Смотрите, – пожал плечами полковник.

Денис шустро пробежался по дому, заглянул в удобства, открывал краны, зачем-то спускал в туалете воду, заглянул в посудомоечную машину, а завершив осмотр, вдруг выпалил:

– Вот что, Валерий Петрович. Обнаружены явные неполадки. Септик ваш на пределе, котлу пора на профилактику, да и трубы, похоже, засорились. Что будем делать?

– А что вы предлагаете? – против воли улыбнулся полковник.

Этот взбалмошный «новый русский» начинал ему нравиться.

– Давайте лучше на «ты», – попросил Денис. И тут же поправился: – В смысле, вы меня называйте на «ты». А я уж буду вас по имени-отчеству величать. А предлагаю я – бескорыстную соседскую помощь по устранению дефектов коммуникаций… – Он фыркнул и добавил с усмешкой: – Хорошо звучит?

– Ты сантехник, что ли? – снова улыбнулся Ходасевич.

В глазах нового знакомца прыгали такие задорные бесенята, что быть серьезным рядом с ним не получалось.

– Нет, я экономист. В смысле, по диплому, – почему-то с сожалением произнес Денис. – Но сантехник у меня имеется: в бытовке дрыхнет. А с ним – газовик и электрик. Вызывал их для себя, а с материалами заминка, вот они и бездельничают. Так что очень все кстати сложилось. Сейчас растолкаю их и к вам пришлю. Все наладят в лучшем виде, не сомневайтесь.

Ходасевич слегка смутился. Сантехник, газовик, электрик… вряд ли они будут работать бесплатно, а денег у него с собой было совсем немного. Но Денис будто бы прочитал его колебания.

– Только вот, Валерий Петрович, какая просьба: начнут вымогать на бутылку – не давать ни под каким видом, договорились?

– Бесплатно, по-моему, только воробьи летают, – заметил полковник.

– Не бесплатно, а по-соседски! – вдруг рассердился Денис. – А гаврикам этим я и без того зарплату плачу. Они у меня в штате.

– В штате? А где ты работаешь? – поинтересовался полковник.

– А я директор инвестиционной компании, – ответил Денис. И пояснил: – Дома строю. Большие, многоэтажные, по такой системе: утром деньги – через год квартира. Компания молодая, но кое-что уже сдали, кое-что – строим.

– Молодцы, – похвалил Ходасевич.

Он не без удивления разглядывал Дениса: тот совсем не походил на директора, тем более инвестиционной компании – совсем юный, на вид не старше тридцати, глаза – беззаботные и носом шмыгает, как пацан… «Надо будет с Татьяной его познакомить», – вдруг подумал полковник.

…Танюшка с Денисом друг другу понравились, но романа между ними не склеилось. «Мы оба – слишком начальники, – пояснила Таня отчиму. – А Денису курочка нужна: чтоб в рот смотрела и говорила: «Да, дорогой, конечно, дорогой, как ты скажешь». Да у него, по-моему, уже и есть такая».

– Женат?

– Не говорит, но, кажется, да.

– Очень жаль, – огорчился отчим. – Парень хороший, мне понравился. Правильный такой…

– …до зубной боли, – перебила Татьяна. – И скучный. Только и знает, что про кирпичи рассказывать. А еще – про бетон и про фугенфюллер.

– Про что?!

– Фугенфюллер. Это штукатурка такая. Но ты не переживай! – заверила падчерица. – С Денисом мы друзьями остались. Зато в тебя он – просто по уши влюблен! А уж особенно, как я сказала ему, где ты работал, он в экстаз пришел!

– Болтушка ты, Татьяна! – рассердился отчим. – Сколько лет тебя учу: никогда не выдавай лишнюю информацию!

– Все продумано, – отрезала она. – Денис нос дерет, что он весь из себя такой генеральный директор. А ты теперь будешь важничать, что ты – разведчик и аналитик, и неизвестно еще, кто из вас круче, понятно?

Отчим от Татьяниной логики только головой покачал.

…Теперь, после лестной аттестации падчерицы, Денис и правда смотрел на него любопытно-восторженными глазами, и Ходасевич только про себя усмехался… Впрочем, соседским отношениям это только способствовало. Денис по-прежнему помогал полковнику то ремонтом, то дельным хозяйственным советом. Полковник же помощь принимал, а сам ничем ответить соседу не мог. Однажды даже разговор завел:

– Денис, я хотел бы вас как-то отблагодарить…

– Ни слова больше! – возмутился сосед. – Я же говорил вам: для меня это все такая мелочь…

– А для меня – нет, – нахмурился Ходасевич.

– Тогда идите ко мне в начальники охраны! – расхохотался Денис. И сам же ответил: – Так не пойдете же! Начохр должен быть дуб дубом, а у вас квалификация куда выше!

И Ходасевичу пришлось сказать:

– Ну, тогда подождем. Вдруг когда-нибудь тебе моя квалификация пригодится?

– Не дай бог! – замахал на него Денис.

– Вот и я говорю: не дай бог, – кивнул Ходасевич. – Давай лучше я тебе заплачу, а?

– Нет уж, Валерий Петрович, – хитро улыбнулся Денис. – Сами груздем назвались! Вот и ждите теперь, когда я с кузовом подъеду…

…Дениса «с кузовом» Ходасевич ждал больше года. За это время сосед обновил на его даче водопроводные трубы, приказал «своим архаровцам» привести в порядок септик и презентовал газовый котел – «я его в одном своем коттеджном поселке списал, специально под вас: очень клевый!»

И вот сейчас наконец приехал. Такой бледный, с запавшими глазами, что Валерий Петрович даже традиции соблюдать не стал. (А по традиции он гостя всегда сначала кормил и только потом спрашивал о деле.)

Но сегодня Ходасевич поинтересовался чуть ни с порога:

– Что-то случилось, Денис? Я могу чем-то помочь?

– Валерий Петрович, у меня убили отца, – бесцветным голосом откликнулся сосед по даче. – И я хотел бы, чтобы вы расследовали это дело.

Глава 3

23 июля, пятница, вечер.

Подмосковье, поселок Теляево.

Наташа

Наташа спустилась в столовую, как и обещала: через полчаса. Все уже ждали ее за накрытым столом.

– А вот и наша Наташенька! – с фальшивой радостью возвестила мачеха.

Наташа ответила Тамаре неприязненным взглядом.

Брат с сестрой особых восторгов не выразили.

– Привет, сестричка! – клюнул в щеку Денис. – Рад тебя видеть!

– Здравствуй, Натусик! – поцеловала в другую щеку Маргарита. – Садись быстрей!

А соплюшка Майя, жена Дениса, – та и вовсе поздоровалась «официально»:

– Добрый вечер, Наталья Борисовна.

Подчеркивает, что ли, дистанцию – что ей всего двадцать два, а Наташе – почти что тридцать?

На этом приветствия и закончились. Тропический загар никто не похвалил. Впрочем, какой уж тут загар, когда люди только что с похорон.

Атмосфера в столовой была мрачноватой, под стать всеобщему настроению: огромная люстра горела только в треть лампочек, и комната тонула в полумраке, портьеры зачем-то задернули, а на стол выставили тусклые, старинного серебра, приборы – они, как помнила Наталья, подавались только в исключительных случаях. Смерть хозяина, видно, таковым случаем являлась.

За столом собралось семеро. Разумеется, присутствовала вся семья: Рита, Денис с Майей и мачеха.

Рита, похоже, нервничала, Денис сидел мрачнее тучи, а у Майечки, вот удивительно, и вовсе глазки на мокром месте. Интересно, а ей-то что переживать из-за смерти свекра? Они едва знакомы были…

Конечно, не обошлось и без верного отцовского ординарца – противного Инкова, коллеги и заместителя. Этот на Наташу даже и не взглянул: они давно друг друга не переваривали, еще с давних, домальдивских времен. Бывает так: вроде и делить людям нечего, и никаких дел между собой не ведут – а неприязнь вспыхивает с первого взгляда… Наташа именовала Инкова «слизнем», он ее – «зазнайкой», и благодаря отцу, который не счел нужным держать язык за зубами, оба о своих прозвищах знали.

Слизень Инков сидел в самом неудобном месте, на углу, и яростно, будто сейчас отнимут, налегал на поминальную пищу.

А еще в столовой имелся неизвестный Наташе толстяк. Он представился Валерием Петровичем и вежливо сообщил, что его привел с собою Денис.

Наташа вопросительно взглянула на брата – интересно, зачем он притащил постороннего на семейную встречу?

– Это мой хороший знакомый, полковник ФСБ. Он выясняет обстоятельства смерти отца, – скомканно пояснил Денис.

Наташа поморщилась: неужели нельзя выяснить обстоятельства попозже, не в день похорон? Впрочем, толстяк вел себя тактично, ел аккуратно, с вопросами не лез, и Наташа решила просто не обращать на него внимания.

Восьмая, домработница Вика, за столом не сидела: суетилась, разносила закуски, подливала напитки да еще и успевала всхлипывать в насквозь промокший платочек.

Во главе стола незримо присутствовал и девятый – отец. Ему тоже поставили прибор. Вика аккуратно выложила в отцовскую тарелку все виды кушаний, наполнила хрустальную рюмку водкой, накрыла ее черным хлебом. Рядом с тарелкой стояла фотография в траурной окантовке – Борис Андреевич на ней выглядел молодым, счастливым, и черная рамочка смотрелась совсем не к месту.

Наташа то и дело посматривала на карточку, и ей никак не верилось, что отца больше нет. Не может он умереть – ведь отец, как ей всегда казалось, вечный… Такие люди не умирают в расцвете сил, они живут как минимум лет до восьмидесяти! Так и хотелось выкрикнуть, чтобы все присутствующие вздрогнули: «Это неправда! Папа жив!»

Но жизнь отвечала ей: «Правда, Наташа, правда…» И на подоконнике немым свидетельством веером лежала пачка полароидных снимков: гроб, венки, разверстая могила, плачущая Майя, грустные Рита с Денисом, бесстрастная Тамара…

Наташа растерянно оглядела сотрапезников, пробормотала:

– Я пыталась Ленчика расспросить, но он почти ничего не знает… Как это все случилось?

– Ой, Наташенька, – запричитала мачеха, – давай не будем, прошу тебя. – По подкрашенным ресницам скатилась тщательно продуманная слезинка. – Мне так тяжело…

– Если тебе тяжело – можешь выйти, – отрезала Наталья. – А я хочу знать, как погиб мой папа.

Мачеха отпора, видно, не ожидала. Слезинка тут же высохла, зрачки сузились. «Точно, она – гадюка. Сейчас бросится – и ужалит».

– Прости, Тамара, – сбавила тон Наташа. – Я тебя понимаю, но и ты меня пойми. Уже третий день в неведении. – Она обернулась к Денису, сказала с укором: – Мы вчера с тобой по телефону говорили – а ты мне даже ничего не объяснил. Про песок какой-то просил… Вот, кстати, держи.

Она вручила брату коробочку, тот смущенно положил ее рядом с тарелкой, пробормотал:

– Я не хотел тебя расстраивать. В смысле, еще больше расстраивать. К тому же до конца ничего не известно…

– Что неизвестно? – повысила голос Наташа. – Ленчик сказал мне, что отцовскую машину взорвали. Это правда?

– Правда, конечно, но…

– А можно без вводных слов? – продолжала кипятиться Наташа.

– Успокойтесь, пожалуйста, – вдруг встрял в разговор незнакомый толстяк (и Денис с нескрываемым облегчением вздохнул). – Я вам все расскажу. Да. Это правда.

Пауза. Полковник явно собирается с мыслями, и Наталья уже приготовилась наброситься и на него. Но тот взмахом руки остановил девушку:

– Факты таковы. Девятнадцатого июля ваш отец возвращался с работы. На своем автомобиле «Лексус». За рулем был сам. На подъездной дороге к поселку Теляево его машина была взорвана. Мощность взрыва – примерно пять килограммов в тротиловом эквиваленте. Тип взрывного устройства – дистанционное управляемое по радиоканалу. Преступление квалифицировано как теракт, исполнители и заказчики пока не установлены. Примите мои соболезнования.

В гостиной повисло молчание. Наташа гнала из головы картинку: окруженная лесом дорога… черный «Лексус», отец за рулем… и вдруг сноп пламени, грохот, и умирающие папины глаза…

– Но кто это мог сделать?! – наконец тихо спросила она. – Зачем?!! Это… из-за его бизнеса?

И снова ей ответил толстяк – ответил «никак», по-службистски обтекаемо:

– Следствие отрабатывает все версии, в том числе и эту.

Наташа была готова в очередной раз вспыхнуть – и снова полковник упредил ее гнев. Сочувственно взглянул на девушку и произнес:

– Могу сказать пока только одно. В случае с вашим отцом была заминирована не машина, но – дорога. Не самое типичное преступление.

– Может, хотели убить не его? И он попал – случайно?

– И эта версия тоже сейчас отрабатывается, – кивнул полковник.

Мачеха достала черный платочек с черными же кружевами и демонстративно промокала им глаза. Денис беспокойно заерзал на стуле, прокашлялся, поднял рюмку:

– Друзья… господа… я хотел бы напомнить, зачем мы здесь все собрались…

– Успеется, Денис, – перебила Наташа.

Она совсем не боялась показаться невежливой – здесь все свои, переживут, а на чужих, толстяка с Инковым, ей плевать с высоченной колокольни. И подчеркнуто холодно обратилась к Инкову:

– Михаил Вячеславович! А у вас есть идеи – кто это мог сделать?

Инков нападения не ожидал. Поперхнулся, закашлялся, закраснелся… «До чего же жалкая личность!» – подумала Наташа.

– Я… я весь тот день провел в офисе… – невпопад проблеял заместитель отца.

Наташа в этот момент смотрела на Валерия Петровича – и увидела, как сверкнули глаза толстяка.

– Ну что вы! – усмехнулась Наталья. – Я совсем не имела в виду, что дорогу минировали вы… Но отцовский бизнес… Кому как не вам знать его от и до? На вашей фирме что-то случилось? У вас были неприятности? Вы кому-то перешли дорогу? Задолжали?

Инков совсем сник:

– Я уже рассказывал Валерию Петровичу… Нет, ничего такого… Были, конечно, небольшие проблемы, но мы их решали в рабочем порядке… – Он, как и Тамара, опасливо покосился на толстяка.

«Серьезный фрукт этот Валерий Петрович, – оценила Наташа. – Как его все опасаются!»

Лично ей толстяк страшным не казался. Вполне адекватный дядька. Глаза умные… Наташа обратилась к нему:

– А вы, простите, здесь находитесь, как, э-э, официальное лицо?

Толстяк ответил уклончиво:

– Я здесь по просьбе Дениса.

И тут вдруг встряла Ритка. Со звоном опустила на тарелочку вилку:

– Наташ… Может, хватит, а?

Наталья удивленно взглянула на сестру.

– В каком смысле – хватит?

Сестра пожала плечами:

– Ну… Денис вон давно предлагает за отца выпить… Так давайте и выпьем.

– Что, выпить хочется? – вымученно улыбнулась Наталья. – Трубы горят?

Но сестра шутки не приняла – ответила ей всерьез:

– Да, мне хочется выпить. И потом: сейчас уже нотариус придет, – она взглянула на часы, – а мы отца даже толком не помянули. Сначала тебя ждали, а теперь ждем, пока ты в мисс Марпл наиграешься.

Наташа тревожно взглянула на сестру. Та выглядела неважно: бледная, под глазами темные тени, на черной блузке – пятно от сметанного соуса. «Безутешная вдова» Тамара рядом с ней – как мисс Вселенная подле мисс Урюпинск. Лакированное горе рядом с горем настоящим. Или Ритка переживает вовсе не из-за отца?

Что ж, не будем спорить с сестрой. И обижаться на младшенькую – тоже не будем.

Наташа подняла рюмку:

– За тебя, папа. Пусть земля тебе будет пухом.

* * *

Нотариус явился около девяти вечера. Сначала во дворе затормозила машина, потом – и очень нескоро! – за дверью столовой раздалось шарканье…

– Я хочу вас предупредить… – начала Тамара.

Но договорить не успела – на пороге показался нотариус.

Наташа не была знакома с отцовским нотариусом и теперь, увидев его, просто опешила: тот оказался таким стареньким, что удивительно: неужели эта груда костей, обтянутых желтой пергаментной кожей, еще способна на разумные действия?

«Замшелый… словно гриб-дождевик, – растерянно подумала она. – Причем очень старый гриб: обычно-то дождевики прохожие сразу давят, как только они вырастут, а этот будто два сезона в лесу под снегом просидел. Где отец только такого выкопал?»

Похоже, никто из присутствующих не ожидал, что нотариус будет настолько «антикварным»: сестренкины брови выстроились в насмешливый домик, брат переглянулся с женой, толстяк Валерий Петрович с трудом погасил в глазах удивленные искорки, а Инков – совсем невежливо хмыкнул. И только мачеха держалась хладнокровно и вежливо – похоже, она с нотариусом встречалась и раньше.

– Здравствуйте, Иннокентий Ильич. Мы рады, что вы приехали. Проходите, пожалуйста, к столу.

Говорила она подчеркнуто громко – значит, гриб не только замшелый, но еще и глухой.

– Да-да, проходите, – подхватил Денис. И невпопад предложил: – Хотите выпить?

Наташа не удержалась: фыркнула. Нотариус – он оказался не совсем уж глухим – наградил обоих неодобрительным взглядом.

– Иннокентий Ильич не пьет, – укоризненно пропела мачеха. И светски добавила: – Но от чашечки чаю, конечно, не откажется.

– Спасибо, Тамарочка, – прокряхтел гриб.

В глазах Риты промелькнул ужас, а Майечка, бессловесная Денисова женушка, уставилась на нотариуса с таким неприкрытым любопытством, что аж ротик от удивления распахнулся.

– Есть «черный лес». И чизкейк, – продолжала ворковать мачеха. – А чай вы хотите обычный или зеленый?

Она замахала рукой, призывая Вику.

Нотариус, кряхтя, поместился на свободный стул, аккуратно разложил на тощих коленках салфетку. «А ведь у него и зубов-то нет! – отметила Наташа. – Как же он будет чизкейк жевать?!»

Вика уже мчалась с подносиком: фарфоровая чашка, серебряная ложечка, тарелочка под тортик…

Наташа украдкой зевнула: похоже, посиделки затянутся до утра. Такие древние старички чай обычно подолгу пьют… Брат с сестрой с ней, похоже, были согласны: Рита нервно терзала бахрому от скатерти, а Денис наполнил рюмку коньяком и, не ища компании, выпил.

Вика аккуратно – похоже, боялась случайно задеть старичка – вдруг рассыплется? – начала сервировать нотариусу чай. Тот посматривал на девушку благосклонно. «Пожалуй, даже похотливо, – отметила Наташа. – Вот это гриб так гриб!»

Вдруг нотариус проскрипел:

– Виктория Кузьменко – это вы?

– Да, я, – удивленно ответила домработница.

– Ваше отчество, дата рождения, номер паспорта, – потребовал гриб.

– Чего? – растерялась Вика.

Нотариус окинул девушку снисходительным взглядом и проговорил:

– Тогда поправьте меня, если я ошибусь. Кузьменко Виктория Аркадьевна, родилась девятнадцатого января тысяча девятьсот семьдесят первого года, паспорт номер 45 06 408468, все верно?

– Ой… – удивленно пискнула Денисова жена Майечка.

А Вика пролепетала:

– Да, все правильно, но…

Голос нотариуса закаменел. Он строго сказал домработнице:

– Хорошо. Значит, вы тоже пойдете со мной.

Он снял с колен салфетку, вернул ее на стол и провозгласил:

– Я прошу пройти в кабинет следующих лиц: Наталья Конышева, Денис Конышев, Майя Конышева, Маргарита Хейвуд и Тамара Кирилловна Конышева. К остальным просьба оставаться здесь и ждать нашего возвращения.

«Вот гриб дает!» – в очередной раз восхитилась Наташа.

– А как же чай? – расстроилась мачеха.

– А как же я? – растерянно пробормотал Инков.

– Чаю мы с вами, Тамара Кирилловна, выпьем позже, – изрек нотариус. И назидательно добавил: – Дело, как говорится, прежде всего. – А Инкову сообщил: – Вас, Михаил Вячеславович, разочарую сразу: вы в завещании Бориса Конышева не упоминаетесь.

Инков и Ходасевич

Михаил Вячеславович Инков выглядел совсем растерянным. В столовой все стихло, семью Конышевых и их домработницу нотариус увел в кабинет, а он остался сидеть за столом, на тарелке замерзало жаркое. «Лицо обиженное, как у ребенка, – подумал Валерий Петрович. – По такой физиономии можно, как по книге, читать».

На круглой, простецкой мордахе Инкова проглядывало неприкрытое разочарование. Лицо говорило, кричало, жаловалось: «Нет, конечно же, я не ждал, что Боря завещает мне что-то существенное. Мы ведь даже не друзья – просто коллеги, а по большому счету: Борис Конышев – начальник, я, Миша Инков, – помощник. Но когда ты знаешь человека уже сто лет… Когда ты его бессменный заместитель… Когда проводишь бок о бок с ним как минимум по пятьдесят часов в неделю… Пусть он, может, и считал меня «шестеркой», но даже не упомянуть меня в завещании…»

– Что теперь будет с фирмой Бориса Андреевича? – прервал скорбные размышления Инкова полковник Ходасевич.

– Откуда мне знать? – буркнул Инков. И горько добавил: – Не я ж там теперь начальник…

«Ты никогда и не был начальником», – быстро подумал Ходасевич.

Потом внимательно взглянул на заместителя Конышева:

– Расскажите мне про «Древэкспорт».

– Да что я знаю о «Древэкспорте»? – с горькой иронией воскликнул Инков.

– Кое-что знаете, – отрезал Ходасевич. – «Древэкспорт» – это акционерное общество?

– Да.

– Акции существуют реально?

– Да.

– А кому принадлежит контрольный пакет?

– Ясное дело, Конышеву, – Инков пожал плечами. – У него – пятьдесят один процент. У нас, рядовых сотрудников (слово «рядовые» зам Конышева произнес с плохо скрытой злобой), – десять процентов. Остальные акции – на свободном рынке. За вчерашний день, кстати, котировки упали на семь процентов.

– А в какую сумму они оцениваются? – не отставал Валерий Петрович.

Инков заученно, как на уроке, отбарабанил:

– Было выпущено девятьсот тысяч акций. На рынке присутствуют, как я сказал, тридцать девять процентов. Вчера они торговались по сто семьдесят восемь рублей за акцию. Считайте сами.

Ходасевич посчитал быстро. Задумчиво произнес:

– Два с лишним миллиона долларов, и это только акции… Но ведь есть еще активы фирмы, имущество… – И неожиданно спросил: – А кто будет преемником Бориса Андреевича в «Древэкспорте»?

Инков опустил глаза и промолчал.

«Неужели рассчитывал, что Конышев назовет своим преемником его?» – изумился Валерий Петрович.

Он весь вечер наблюдал за Михаилом Вячеславовичем и пришел к выводу: тот совсем не годился на роль руководителя. Инков, по сути своей, секретарь. Исполнительный помощник. Толковая «шестерка». Но раз на поминках присутствовал только он и больше никого из «Древэкспорта»… Значит, получается, что Борис Конышев правил своей фирмой единолично. И преемника себе не готовил.

– Вы надеялись… – мягко начал Валерий Петрович.

Инков договорить не дал – оборвал его:

– Да ни на что я не надеялся!

Ходасевич не обратил внимания на его тон, сказал задумчиво:

– А вот мне завещать особенно и нечего, богатств не нажил: однокомнатная квартирка да коллекция видеокассет. Квартирку – отдам падчерице. А кассеты – завещал другу.

Инков продолжал смотреть в пол, но в его глазах что-то дрогнуло.

– У Бориса Андреевича были друзья? – осторожно спросил Ходасевич.

– Знаете, как Дюма писал в «Графе Монте-Кристо»? – вдруг усмехнулся Инков. – В деловом мире друзей нет: есть только корреспонденты.

– Хорошо. – Валерий Петрович решил зайти с другой стороны. – Как называлась ваша должность в фирме Конышева?

Инков поморщился:

– Заместитель директора.

– По каким вопросам? – подтолкнул Ходасевич.

– По общим, – неохотно ответил Инков.

– А другие замы у Конышева были?

– Нет, – поспешно ответил Инков.

– То есть политику фирмы вы с Борисом Андреевичем определяли единолично, – продолжал наседать Ходасевич.

– Еще Вероника была… – неохотно буркнул Инков.

– Это кто? – быстро спросил Ходасевич.

– Антипова Вероника Львовна, – вздохнул зам Конышева. – Главный бухгалтер «Древэкспорта».

– Ее координаты можете мне подсказать?

Инков с готовностью полез в карман, вынул визитницу – дрянную, из кожзаменителя, – и протянул полковнику карточку:

– Вот. Тут все ее телефоны. Рабочий, домашний, мобильный.

– Я возьму? – просьба Валерия Петровича прозвучала как приказ.

– Берите, – вздохнул Инков.

В его глазах читалось: берите что угодно, только оставьте меня в покое.

– Знаете, Валерий Петрович, – вдруг произнес он. – Я что-то себя неважно чувствую… – Инков поднялся. – Вы позволите?..

– Хотите уехать? – сочувственно спросил полковник.

– Хотел бы, – вздохнул Инков. – Только я, увы, человек маленький и шофера у меня нет. А выпил я изрядно. Пойду, пожалуй, в свою комнату. Переночую здесь, а завтра уж поеду. Можно?

Полковник удивленно взглянул на Инкова – странно было, что солидный и совсем немолодой человек просит у него позволения.

– Конечно, идите, – кивнул Ходасевич.

– Спасибо, – пробормотал Инков и пошаркал к выходу из комнаты.

Полковник проводил взглядом жалкую, согбенную фигурку – и вдруг подумал: «А ты, дядя, не так уж и прост».

Наташа

Хотя Наташа и делала вид, что на отцовское завещание ей наплевать, а все равно нервничала. Сложно чувствовать себя хладнокровной, когда совсем рядом, в дрожащих лапках нотариуса, спрятаны миллионы. Миллионы рублей – наверняка, а, скорее всего, и миллионы долларов. Интересно, насколько все же богат отец? Раньше Наташа никогда не задавалась этим вопросом. Гордая была: мне, мол, чужих богатств не надо – свои заработаю. Но теперь, когда жизнь шарахнула так, что приходится чуть ли не ежедневно выдергивать из шевелюры седые волоски, уже не до гордости. Поневоле начнешь надеяться на отцовские капиталы.

Ну-ка, попробуем прикинуть… Сколько, к примеру, стоит этот особнячок? Трехэтажный, кирпичный, на участке в полгектара? Наверно, не меньше миллиона долларов: здесь, в Теляево, земля дорогая… А еще, Наташа вспомнила, у папы имеется «дачка» на Кипре, бунгало в Америке, где-то в Майами, и роскошная квартира в Петербурге, на канале Грибоедова. Ну, и в Швейцарию отец сколько раз ездил – не только же на лыжах кататься? Наверняка у него и счета в швейцарских банках есть… И теперь – часть всей этой роскоши достанется ей! Как здорово!.. И как стыдно – что отца только сегодня похоронили, а она – радуется. Радуется тихо, наедине с собой – но все же… Нехорошо это: нацеливаться на деньги покойника, когда его тело едва успели предать земле. Но только что с собой поделаешь? И, если уж совсем честно, об отцовских деньгах Наташа думала и раньше – когда он был еще жив. Нет, пока у нее самой имелось дело – «Настоящий» магазин, она даже гордилась, что «плывет по жизни» сама, без отцовской помощи. Но теперь, когда дело ее разорено… Когда она вдосталь хлебнула унизительной жизни в роли тренера, читай – прислуги… Когда безденежье перестало забавлять и начало бесить…

«Хотя бы тысяч сто он мне оставил, чтобы можно было новый магазин открыть», – мечтала Наташа, пока все рассаживались по кожаным диванам и креслам. «А лучше, конечно, двести: чтобы не мучиться с арендой, а сразу подыскать нормальное помещение в собственность», – постепенно разохочивалась она, ожидая, пока нотариус водрузит на нос очки и распечатает конверт с сургучной, как в приключенческих фильмах, печатью. «Но самое шикарное – если б оставил полмиллиона: тогда можно будет сразу открыть не один магазин, а несколько: как сам отец и говорил, «мелкий бизнес и бизнес сетевой – это большая разница…»

– Дамы и господа! – Нотариус наконец угнездился в самом почетном, во главе длинного письменного стола, кресле. – Прошу внимания, я приступаю к оглашению завещания.

Старичок обвел Конышевых и примкнувшую к ним домработницу пронизывающим взглядом. Кажется, он наслаждался тем, что сейчас, пусть ненадолго, но он среди них – самый главный, и их судьбы – в его сухоньких, испещренных старческими пятнами руках…

– Считаю своим долгом проинформировать, – нотариус, похоже, специально старался выражаться высокопарно и витиевато, – что завещание Бориса Андреевича Конышева составлено в произвольной форме. Прошу не удивляться, законом это дозволено, и я…

– А можно ближе к делу? – нетерпеливо перебил его Денис.

Нотариус снял очки, наградил Дениса уничижительным взглядом – и продолжил свою речь, словно Денисовой реплики и не было:

– …И я со всей ответственностью заявляю вам, что данное завещание имеет полную юридическую силу.

Рита, под насмешливым взглядом мачехи, принялась нервно выстукивать по полу носком туфли.

– Впрочем, к делу, – наконец пощадил их Иннокентий Ильич. Снова водрузил на нос очки и принялся читать:

– Дорогие мои! Вот вы и дождались!»

Наташа вздрогнула. Мачеха осталась бесстрастной, Рита пожала плечами, Денис пробормотал:

– Папаня в своем репертуаре…

– Попрошу не перебивать, – пригвоздил его нотариус и продолжил: – «Итак, я мертв, и презренный металл мне больше не нужен. Вы, конечно, не раз задавались вопросом: а много ли у старого хрыча денег? Что ж, сейчас узнаете. Отвечаю, как на духу: достаточно. Хотите убедиться? Пожалуйста. Этот дом, здесь, в Теляево, оценен в миллион долларов. Квартира в Москве – еще четыреста. Квартира в Петербурге – сто пятьдесят. Бунгало в Майами – семьсот тысяч. Коттедж на Кипре – пятьсот семьдесят».

«Неплохо, совсем неплохо!» – Наташе было стыдно, но ничего поделать с собой она не могла: пыталась сложить в уме стоимость отцовских домов и поделить сумму на четверых: себя, сестру, брата и мачеху. Она бросила на родственников мимолетный взгляд и убедилась: похоже, брат с сестрой и даже глупышка Майя занимаются тем же самым. Вика же – поедает их всех завистливым взглядом. Одна только мачеха, вот артистка, так и хранит на челе маску безутешной вдовы и притворяется, будто ей все равно…

– «Теперь о банковских счетах, – нотариус, видно для пущего эффекта, повысил голос: – На момент составления данного завещания мои капиталы, размещенные на личных счетах в трех различных банках, составляли три миллиона шестьсот восемьдесят тысяч долларов».

Наталье еле удалось сдержать глупую и радостную улыбку. Может, ну его, этот возрожденный «Настоящий»? Зачем вообще работать, если на тебя такие деньги сваливаются?!

Но Иннокентий Ильич еще не закончил:

– «Также, как вам известно, я являюсь президентом и владельцем контрольного пакета акций акционерного общества «Древэкспорт». Хотя котировки акций и зависят от колебаний рынка, но заявляю вам со всей ответственностью: даже после того, как биржу наверняка всколыхнет известие о моей смерти, стоимость принадлежащих мне акций моей фирмы вряд ли составит менее двух миллионов семисот тысяч долларов».

– Ё-мое! – воскликнул Денис. – Факинг шит какой-то, так у вас говорят, а, Ритка? – Он дотянулся до сестры и фамильярно ущипнул ее за коленку.

– Incredible…[24] – прошептала сестра.

Кажется, она еле удерживалась от счастливых слез.

«А Ритке, похоже, деньги нужны, как воздух, – подумала Наташа. – Интересно только – на что? Вроде всегда хвасталась, что Пит содержит ее, как королеву…»

– «И теперь – о моем главном богатстве, – нотариус повысил голос почти до визга. – Мое главное сокровище – это, разумеется, мои дети. Я горжусь вами. Тобою, Денис, – твоим фантастическим талантом, который помог тебе практически из ничего построить собственную строительную империю, твоею мудростью, твоей красавицей-женой… (Майя, глупышка, совсем не обиделась, что она со своей красотой упоминается на двадцать пятом месте, – гордо выпятила пышную грудь.) Я горжусь и тобою, Наталья, – продолжал нотариус. – Твоим исключительным коммерческим чутьем, твоей несгибаемой силой духа, твоей интуицией, которая, верю, обязательно поможет тебе снова взойти на самые вершины бизнеса. А еще я очень счастлив, что благодаря моей младшей дочери Маргарите у меня наконец появились внуки. Спасибо тебе, Риточка, за очаровательных детей и еще за то, что благодаря тебе я понял, какой должна быть настоящая жена – такой, как ты: терпеливой, красивой и мудрой».

«Я была несправедлива к нему, – покаянно думала Наташа. – Почему я всегда считала, что отец – черствый и равнодушный?..»

Похоже, что и Рита с Денисом мучились похожими мыслями: сестричка покраснела, брат – опустил глаза… Одна мачеха осталась бесстрастной – сидит, словно снежная королева.

– «Но к делу. – Завещание наконец подошло к своей кульминации. – Я завещаю Виктории Кузьменко, самой преданной, исполнительной и аккуратной домработнице, сто тысяч долларов. Я знаю, Вика, что у тебя нет жилья – и теперь ты сможешь его купить. На однокомнатную – и неплохую! – квартиру тебе хватит. Деньги лежат в банковской ячейке, ключ прилагается».

Вика охнула.

– «Я завещаю Майе Конышевой, жене моего сына Дениса, находящиеся в моем банковском сейфе драгоценности на общую сумму порядка двухсот тысяч долларов. Ты красива, Майечка, но бриллианты, как ты знаешь сама, делают красивых просто неотразимыми».

– Вау! – просияла Майечка.

– «Я завещаю моим детям оставаться такими же замечательными людьми, какие они и есть сейчас. А все мое состояние, оцененное приблизительно в девять миллионов двести тысяч долларов, я завещаю своей жене: Тамаре Кирилловне Конышевой».

Нотариус снял очки и окинул присутствующих торжествующим взглядом.

– А дальше-то что? – нетерпеливо спросила Рита.

Похоже, о чем-то задумалась и последнюю фразу пропустила.

Денис смертельно побледнел. Наташа, наоборот, почувствовала, как ее щеки предательски вспыхнули. А мачеха наконец сбросила свою «равнодушную шкурку» и широко, торжествующе улыбнулась.

– Так что там дальше? – Рита по-прежнему не понимала.

– Бедная девочка не расслышала? – с фальшивым участием спросила мачеха. И с нескрываемым злорадством процитировала по памяти: «Все мое состояние, оцененное в девять миллионов двести тысяч долларов, я завещаю своей жене: Тамаре Кирилловне Конышевой».

А нотариус уложил свои очочки в кожаный футляр и подвел итог:

– Завещание прочитано полностью и вступило в свою законную силу.

Валерий Петрович

Оглашение завещания затянулось. Валерий Петрович давно вышел из-за стола, пересел в удобное кресло, поместил на подлокотник хрустальную пепельницу. Курил, поглядывал в окно на скучный пейзаж с традиционной для Подмосковья альпийской горкой и размышлял: о том, как непохожи сестры и брат Конышевы. Об их отношениях с мачехой. О Конышеве-старшем, так бесславно и нелепо погибшем… Думал и о заме Бориса Андреевича господине Инкове и все больше укреплялся в мысли, что в биографии этого человека нужно покопаться поглубже – как и во всей деятельности фирмы «Древэкспорт»… А еще, не совсем к месту, но что поделаешь, Валерий Петрович вспоминал о мусаке. Пропадает мусака – почти полная кастрюля осталась скучать в холодильнике. Не успела Танюшка к нему приехать, а теперь его и самого дома нет.

Полковник взглянул на часы и поморщился: совсем поздно, почти одиннадцать вечера. Теляево, спору нет, – местечко симпатичное, только общественного транспорта элитный коттеджный поселок не предусматривает, а машины у Валерия Петровича нет. И как, интересно, ему теперь добираться домой, в Москву? Топать на электричку у него нет сил, такси здесь вряд ли водятся, а девушки, Наталья и Рита, – без машин. Так что только на Дениса остается надеяться – один он с автомобилем. Или они с женой останутся ночевать здесь, в особняке?

Правда, Тамара Конышева, так и лучившаяся гостеприимством, настоятельно предлагала Ходасевичу тоже остаться в Теляеве. Обещала выделить «самую уютную комнату» и заверила, что спится здесь, как нигде: «тишина и воздух слаще, чем конфета «Мишка на Севере».

– А завтра, если хотите, мы с вами обо всем подробно поговорим. Сегодня, сами видите, не до того: похороны, поминки, нотариус…

Валерий Петрович тоже хотел пообщаться со второй женой Бориса Конышева, однако ночевать в особняке ему совершенно не улыбалось. Годы уже не те: не чужая роскошная кровать нужна, а собственная стариковская постель, где каждая выступающая пружинка – мила и приятна…

…А в кабинете до сих пор все тихо. Сколько же можно?! Валерий Петрович опять взглянул на часы – и вдруг наверху что-то стукнуло, донеслись встревоженные голоса, а потом – пронзительный женский вопль:

– А-ааааа!

Крик был столь отчаянным, что Валерий Петрович даже не стал раздумывать – надо ли вмешиваться в чужое семейное дело. Подхватился, вскочил и отправился по лестнице наверх. Дополз, распахнул дверь кабинета… и в недоумении застыл на пороге.

Странная ему открылась картина. Ближе всего, почти у двери, стояла Вика. Девушка выглядела не похожей на себя: совсем недавно, за ужином, это была типичная домработница – строгая, услужливая и сосредоточенная. А сейчас – вдруг явились шальные, беззаботные глаза, широкая, бессмысленная улыбка… Вика равнодушно взглянула на полковника и снова ушла в свои мысли – несомненно, самые радужные. «У нее – ожидания оправдались», – мимолетно подумал Ходасевич.

Нотариус Иннокентий Ильич тоже едва посмотрел на Ходасевича: он был занят. Сидел за столом и, высунув от усердия кончик языка, старательно запихивал в конверт отпечатанные на принтере листы бумаги, украшенные гербовой печатью, – судя по всему, завещание.

Этих двоих Валерий Петрович окинул мимолетным взглядом и тут же выбросил из головы: они проблемы не представляли. Зато с Конышевыми – причем со всеми – явно происходило неладное.

Рита Конышева-Хейвуд лежала на полу – свернулась в жалкий клубок, уткнулась носом в ковер и отчаянно рыдала. Рядом, присев на корточки, находилась ее сестра Наталья. Девушка растерянно гладила Риту по руке и повторяла: «Ритусик, ну, успокойся. Успокойся, пожалуйста, я прошу тебя!»

А Денис Конышев угрожающе стоял над креслом, в котором, изящно заложив ногу за ногу, раскинулась мачеха. Тамара Конышева выглядела умиротворенной и беззаботной. А лицо Дениса, отчаянно бледное, но с лихорадочными пятнами на щеках, Валерию Петровичу совсем не понравилось.

– Я тебя уничтожу! – кричал Денис.

Тамара Конышева, к которой и обращались эти слова, в ответ лишь улыбалась.

И даже Ходасевич, лицо незаинтересованное, еле сдержался, чтобы не поморщиться: счастливая улыбка смотрелась в напряженной атмосфере кабинета совершенно неуместно. Денис, несомненно, был одного мнения с полковником.

– Ликуешь?! – все больше распалялся он. – Уверена, что победила?! Нет, милочка, ошибаешься!!!

Тамара рассмеялась ему в лицо:

– Да что ты мне сделаешь?

Денис опешил, его руки автоматически сжались в кулаки. Выручила Майечка – встала между мужем и его мачехой, твердо сказала:

– Денис, не смей! Не смей, понял?

– Уйди, – досадливо отодвинул жену младший Конышев.

– Денис. Держи себя в руках, – попросил и Ходасевич – он по-прежнему стоял у двери. Вмешиваться в чужой скандал не хотелось, но не допускать же рукоприкладства!

Конышев удивленно обернулся на его голос. Глянул, будто видит Валерия Петровича впервые… Но в руки себя взял. Кулаки разжались, лицо разгладилось, а тон с отчаянного переменился на ледяной и решительный:

– Смотри, Тамара. Я тебя предупредил.

– Бесполезно, за-айчик! – нахально пропела мачеха.

На помощь брату пришла Наталья. Не вставая с ковра и продолжая успокаивающе гладить сестру по руке, она воскликнула:

– Почему же бесполезно? Мы как дети имеем право на обязательную долю наследства.

– И что дальше? – издевательски поинтересовалась мачеха.

– Как что? Будем завещание оспаривать, – пожала плечами Наташа.

– Попробуйте, – беспечно сказала мачеха. – Только ничего у вас не получится. Наследник первой очереди – это жена. Вот она – уж точно право на обязательную долю имеет. А детям – отец ничего завещать не должен. Вы уже взрослые. Сами зарабатывайте.

– Ты, Тамара, тоже взрослая, – спокойно сказала Наташа. – Тоже сама заработать можешь.

– Зачем же мне работать? – мачеха пожала плечами. – У меня теперь все есть, – она махнула головой на старика-нотариуса. – Вы разве не слышали, что сказал Иннокентий Ильич? Мне денег вашего отца надолго хватит!

«А ведь Тамара намеренно их провоцирует. Зачем?» – удивился Ходасевич. Но промолчал.

– Это пока у тебя все есть. А скоро – не будет, – заверил мачеху Денис.

Но голос его прозвучал без особой уверенности.

– Да хоть в лепешку расшибись, ничего ты мне не сделаешь! Я со своими деньгами лучших адвокатов найму. Кучерена с Падвой за мое дело драться будут. Против них – любой адвокатишко полный ноль, – усмехнулась мачеха. – А сейчас – могу я вас попросить?.. – Она встала и выразительно посмотрела на дверь.

Конышев-младший, похоже, от такого нахальства даже дар речи потерял. «Он ведь мне рассказывал, что помогал отцу этот дом строить. Стройматериалы ему по дешевке покупал, за рабочими присматривал, – вспомнил Ходасевич. – А теперь – его просят вон. Да, хороша же у Бориса Андреевича оказалась вдова…»

Майя встревоженно затеребила мужа за предплечье, забормотала:

– Пойдем, Динечка, ну, пойдем отсюда, а?

Но тут, отшвырнув Наташину руку, с ковра вскочила Рита. Она поднялась на ноги так быстро, что никто, включая полковника, даже понять ничего не успел. А Маргарита в безумном прыжке подскочила к мачехе и с размаху влепила ей пощечину.

Тамара охнула, отступила и схватилась за щеку. Падчерица осталась стоять напротив нее, замерев и прикрыв рот рукой.

– Зачем, Рита?.. – страдальчески выговорила Наташа.

Мачеха ласково, будто ребенка, погладила свою щеку с проступившим красным пятном и усмехнулась:

– Рита думает, это что-то изменит! Нет, Риточка, не надейся. Только зря меня злишь…

– Тамара, прости ее, – попросила Наталья.

– Про-остить? – возмутилась мачеха. – Это вряд ли. – И обратилась к Маргарите: – Имей в виду, крошка. Я тебя всегда не любила. А теперь – ненавижу. Так что имей это в виду.

Она резко повернулась и вышла из комнаты, от души шваркнув дверью.

– Тварь! – наконец выговорил Денис.

Схватил за руку Майю и тоже бросился прочь.

– Денис, подожди! – растерянно воскликнула Наталья.

Но в этот момент Рита тихо вскрикнула и снова осела на ковер. Оперлась руками о пол, окинула всех бессмысленным взглядом… а потом упала на бок – голова откинута, глаза закатились.

– Ритка!!! – бросилась к ней сестра.

Маргарита не двигалась, рука – Наташа теребила ее, пыталась нащупать пульс – лежала вяло и безвольно, лунки ногтей посинели.

– Что с ней? – отчаянно обратилась к Валерию Петровичу Наталья.

Она склонилась к сестре, прижалась губами к ее шее и выдохнула:

– Кажется, не дышит.

Глава 4

В ночь на субботу, 24 июля.

Подмосковье, поселок Теляево.

Наташа и Валерий Петрович

– Без паники, Наталья! – строго приказал полковник.

Он сам присел на корточки, накрыл сонную артерию Маргариты ладонью. Сначала ему тоже показалось, что пульса нет. Но, если надавить покрепче… сжать пальцы…

– Просто глубокий обморок, – обнадежил полковник и рявкнул домработнице Вике – девушка так и стояла у двери, с той же глупой, задумчивой полуулыбкой: – Быстро! Нашатырь принеси!

Окрик. Лучший способ вывести домработницу из прострации. Вика поморгала, будто просыпаясь, и заверила:

– Я мигом!

И выскочила из кабинета.

Нотариус же из-за стола так и не встал. Он с интересом разглядывал лежащую у его ног девушку и неодобрительно причмокивал сморщенным ртом.

Валерий Петрович снова взялся за Ритин пульс – действительно еле прощупывается, совсем слабенький. Но, слава богу, сердце бьется хоть и медленно – ударов сорок в минуту, – но ровно. Значит, ничего страшного не произошло, да и возраст у Маргариты еще не подходящий для инфаркта или инсульта.

Полковник попросил Наталью:

– Наташа, дайте мне подушку. Вон на диване лежит. Приподнимем ей голову…

– Извините, что я запаниковала, – пробормотала Наташа.

– Подушку мне дай, – повторил, переходя на «ты», Валерий Петрович.

Наташа подчинилась. Потом сделала пару глубоких вдохов и спокойно спросила:

– Может быть, нужно что-то еще? Воды, корвалол? Или грелку?

– Вода пригодится. Принеси, – велел полковник.

– Я, пожалуй, пойду… – вдруг встрял нотариус.

На него никто не обратил внимания. Старик, покряхтывая, вылез из-за стола и покинул кабинет. Прощаться с ним никто не стал.

Вика с нашатырем и Наташа с водой явились в комнату одновременно.

Ходасевич принял пузырек с нашатырем, отвернул крышечку и вопросительно взглянул на домработницу.

– Ватку? – догадалась та. И виновато промямлила: – Я не подумала… Принести?

– Не надо, – поморщился полковник. – Придется так.

Он поднес пузырек к ноздрям Маргариты, но Наташа его опередила – присела рядом и выхватила из кармашка носовой платочек. Ходасевич благодарно кивнул, щедро сдобрил изящную тряпочку нашатырем, сунул Рите под нос… Девушка закашлялась и, не открывая глаз, попробовала зажать нос рукой.

– Все в порядке, – облегченно сказал полковник. И ласково обратился к Маргарите: – А ну, милая! Давай, просыпайся! Открывай глазки!

Со двора послышались шум мотора, тихий скрип ворот.

– Кто это? – машинально спросил полковник.

Наташа подскочила к окну, выглянула и сообщила:

– Нотариус уезжает.

– А где Денис с Майей? – поинтересовался Ходасевич.

Наташа дернула плечом:

– Не знаю.

– Они в своей комнате закрылись, – с готовностью встряла Вика.

– Вот как? – протянул Ходасевич.

Вообще-то, он не сомневался: после сцены, имевшей место в кабинете, Денис покинет особняк немедленно.

– Может, Ритку на диван переложить? – неуверенно произнесла Наташа. – А то холодно, на полу-то… Давайте перетащим! Подождем немного, пока она в себя придет, а потом поедем отсюда, все вместе, ладно?

– Хочу домой… – тихо простонала Маргарита.

– Мы поедем домой! – склонилась к сестре Наташа. – Поедем, Риточка! – И обратилась к полковнику: – Жаль, конечно, что мы без колес… Может, попросить Дениса, чтобы отвез нас? Или до электрички дойдем? – она с надеждой вглядывалась в его глаза.

Но полковник уже принял другое решение:

– Нет, Наташа. Риту сейчас никуда тащить нельзя. Придется ее здесь оставить. И самим с ней оставаться.

– Фу, – скривилась Наталья.

– Ничего, мы никому не помешаем, – безапелляционно изрек Ходасевич. – Комнат в доме много.

* * *

С ночлегом проблем не возникло. Что приятно, даже с Тамарой общаться не пришлось – все уладили через домработницу. Валерий Петрович откомандировал Вику в спальню, где в гордом молчании замкнулась мачеха. Просил передать, что уже поздно, Маргарите – плохо, а машин ни у кого из них троих нет, и не позволит ли Тамара Кирилловна?.. Домработница вернулась быстро, сообщила:

– Тамара Кирилловна не возражает. Я провожу вас в комнаты.

Наташа и Валерий Петрович помогли Маргарите подняться:

– Вставай, Риточка, мы тебя в спальню отведем…

Маргарита с видимым усилием открыла глаза и простонала:

– Здесь? Не хочу!

Валерий Петрович приготовился уговаривать ее, но его опередила Наталья – она строго сказала:

– А не хочешь – тогда пошли на электричку. До станции – всего три километра. Может быть, и успеем на последнюю.

Маргарита попробовала встать – но голова у нее, похоже, еще кружилась. Она снова присела на ковер и жалобно, словно капризный ребенок, пробормотала:

– Что-то мне совсем плохо… Но я все равно не хочу оставаться! Сейчас, подождите! Я чуть-чуть оклемаюсь – и пойдем!

Но Наташа была неумолима:

– Пока оклемаешься – электрички точно перестанут ходить. Нет, Ритка, не капризничай, мы остаемся.

– Здесь Тамара… – Ритино лицо перекосила гримаса.

– Тамара у себя в спальне, ты ее и не увидишь, – успокоила Наташа. – А завтра встанем пораньше и сразу уедем.

Рита всхлипнула. «Совсем как моя Танюшка – когда в детстве коленку разбивала, – подумал Валерий Петрович. – Да, эта Маргарита, хоть и двое де-тей у нее, а сама выглядит, как ребенок…»

Наташа, похоже, думала так же – она опять обратилась к Рите строгим тоном старшей сестры:

– Все, Маргаритка, дискуссия закончена. Быстро встала и потопали в спальню.

«Сейчас взбрыкнет», – предположил полковник. Но Рита, к его удивлению, спорить больше не стала. Валерий Петрович и Наташа помогли ей дойти до комнаты на втором этаже, а там уже ждала Вика:

– Сюда! Постель я застелила…

– Спасибо, Валерий Петрович, – поблагодарила полковника Наташа.

Ходасевич с облегчением передал свой пост по правую руку от Маргариты домработнице. Девушки повели Риту в одну из спален, а полковник снова спустился на первый этаж, в столовую. Решил отдышаться и перекурить. Спать все равно не хотелось: слишком перенервничал.

«Нет хуже улаживать чужие семейные дела», – обреченно подумал Валерий Петрович.

* * *

Наташа подкралась неслышно. Или походка у девушки такая легкая, или он задремал? Полковник заметил ее, только когда старшая из сестер опустилась в кресло напротив.

– Ритка уснула, – сообщила Наташа. И предложила: – Давайте чаю выпьем?

– Давайте, – с удовольствием согласился Ходасевич. – А где здесь кухня? Или надо Вику позвать?

– Вика у мачехи, – поморщилась Наталья и передразнила: – «Викто-ория! Опусти мне жалюзи!» Так что обойдемся без Вики. Сейчас сама все организую. – И предупредила: – Только по-простецки, без изысков.

– Ничего. Не баре, – в тон ей ответил Ходасевич.

Наташа улыбнулась и бесшумно выскользнула из столовой. Вернулась быстро, вся нагруженная – притащила и электрический чайник, и пару стаканов, и чайные пакетики. Сообщила:

– В кухне полно разных чаев: и зеленый, и с бергамотом, и каркадэ. Но их все заваривать надо. А в пакетиках – только грузинский, его Вика, наверно, пьет. Сойдет?

– Сойдет, – кивнул полковник.

Примитивный грузинский чаек в граненых стаканах (откуда Наташа их только выкопала?) будет приятным контрастом элитным интерьерам особняка, изысканным кушаньям и служанке, мчащейся по первому зову…

– Мы вам, наверно, совсем идиотами кажемся, – предположила Наташа, после того как заварила чай и уселась в соседнее кресло.

– Кто это – «вы»? – уточнил Ходасевич.

– Ну, мы все. Конышевы. – Наташа опустила голову. – Думаете, наверно: вот семейка!

– Что вы, Наташа, – тактично ответил полковник.

Положа руку на сердце он до сих пор злился: из-за странного поведения Дениса, из-за обморока Маргариты, из-за того, что придется коротать ночь в особняке – сколь же комфортном, столь и чужом.

– Да ладно, не притворяйтесь. Я ведь вижу, – вздохнула Наташа. И виновато сказала: – Вы только не сердитесь на Ритку!

– Я не сержусь, – быстро ответил Ходасевич.

Она взглянула на него с укором:

– Конечно, сердитесь. Впрочем, я тоже на нее злюсь – зачем было позориться? Хотя я понимаю: ей обидно, что отец так поступил.

– Он вам совсем ничего не оставил? – поинтересовался Валерий Петрович.

– Если б просто не оставил… – Наталья поморщилась. И в подробностях пересказала полковнику отцовское завещание, а особо яркие кусочки процитировала на память.

– Жестоко, – покачал головой полковник. И спросил: – А вы… предполагали нечто подобное?

– Честно говоря, нет, – призналась Наташа. – Лично я терялась в догадках другого рода: сколько он мне оставит? Сто тысяч? Двести, триста? Или целый миллион?.. – Она горько улыбнулась и добавила: – Хотя теперь я думаю, что могла бы догадаться и раньше. Отец у нас был такой… – она замялась, подбирая слово, – …непредсказуемый.

– Непредсказуемый – или несправедливый? – уточнил Ходасевич.

– Вот именно, что непредсказуемый. А он сам считал, что очень справедливый. – Наташа задумалась и вдруг предложила: – Хотите, я вам одну историю расскажу? Из давнего прошлого?

– Насколько давнего? – прищурился полковник.

– О… просто из археологического! Когда же это было, в каком году?.. – вспоминая, наморщила лоб Наташа. – Денис тогда в пятом классе учился. В общем, очень давно. Ну, вот. Однажды Диня проштрафился – получил пару по математике – и дико перетрусил.

Ходасевич не удержался от улыбки: нелегко сопоставить успешного бизнесмена Дениса – и школьника, испуганного из-за «двойки».

– А отец у нас в смысле оценок был строг, – продолжила Наташа, – и особенно из-за математики всегда злился. По природоведению, например, можно было хоть колы получать, а математика, считал отец, – это святое.

– Что же в ней святого?

– Отец у нас говорил так, – усмехнулась Наташа, – любой текст напечатает машинистка, по географии – есть карты, а вот считать каждый человек должен уметь сам: иначе обманут.

– Трудно не согласиться.

– Денис тогда затер «пару» в дневнике лезвием, а сверху «штрихом» подкрасил, – продолжила Наташа. – Но папаня все равно его разоблачил: у него нюх на всякие подделки. Ну, и разозлился, конечно, ужасно. Пообещал Денису, что строго его накажет. А КАК накажет – не сказал. И КОГДА – тоже не сказал…

– Тяжело вашему брату пришлось, – посочувствовал Ходасевич.

– Ага, – согласилась Наташа. – Бедный Диня совсем извелся – у него как раз день рождения был на носу. Сначала он боялся, что велосипед не подарят, как обещали, – нет, подарили. Потом, что гостей не разрешат позвать, – разрешили. И тогда Денис решил, что наказание откладывается до лета, – что, наверно, его на море отдыхать не пошлют. И успокоился. Все говорил мне, что в гробу он видал это море. Но отец поступил совсем по-другому.

Наташа примолкла.

– Так что ваш отец сделал? – поторопил ее Валерий Петрович.

– До сих пор вспоминать неприятно… – откликнулась Наташа. – Денисовы гости должны были прийти в субботу, к четырем, – человек пятнадцать друзей и одноклассников. Он с утра уже начал их ждать: носится, помогает маме на стол накрывать. Наконец, четыре часа – никого нет. «А, они вечно опаздывают!» – не волнуется Денис. Потом половина пятого, без пятнадцати пять, – и до сих пор никого. Мы с мамой и Риткой сами ничего не понимаем, а отца дома нет, он по субботам всегда работал. Диня плачет, психует – думает, что друзья ему бойкот объявили, только не понимает, за что. В пять вечера мама, наконец, уговорила его – он позвонил кому-то из одноклассников. А тот его огорошил: «Твой папа нас всех сегодня утром обзвонил и сказал, что ты наказан и день рождения отменяется!» У Дениса знаете какая истерика была… – Наташа замолчала.

– А ваша мама? Она знала? – уточнил Валерий Петрович.

– Нет, – покачала головой Наталья. – Она потом на отца кричала, что жестоко так поступать с ребенком.

– Отец оправдывался?

– Все бубнил: «Я обещал наказать Дениса и наказал». Ну, и как его называть после этого?

– Извините, конечно, но я бы назвал его садистом, – сказал Ходасевич.

Наташа вздохнула и добавила:

– Отец – он во всем такой… Никогда не знаешь, чего от него ожидать…

– Интересно, почему все-таки Денис не уехал? – не вполне впопад спросил Ходасевич.

– Сама гадаю. Назло, что ли, Тамарке? – развела руками Наташа. – И Инков тоже остался, мне Вика сказала… Может, они хотят с утра, на свежую голову, с Тамарой поговорить?

– О чем тут говорить? – пожал плечами Ходасевич.

– Понятия не имею, – развела руками Наталья и разговор продолжать не стала. Было видно, что даже упоминание о мачехе ей неприятно. Она с минуту помолчала и вдруг предложила: – А хотите я вам другую историю расскажу, уже про меня? Вы ведь слышали про «Настоящий» магазин?

Наташа

Наташа хорошо запомнила тот день, когда они с папой «обмывали» ее диплом. Отмечали вдвоем – пошли, как предложил отец, по старинке, в «Прагу». Сидели за столиком на двоих, друг против друга, а в центре стола, гордо облокотившись на бутылку шампанского, источали вкусный типографский аромат «корочки» Финансовой академии. Диплом, на радость им обоим, оказался красным.

– Молодец, дочка. Горжусь тобой, – несколько раз повторил папа.

– Спасибо, папуля, – смущенно бормотала Наташа.

Накануне у нее был жестокий скандал с сестрой – Наташа сдуру проболталась Ритке, что отец пригласил ее в ресторан, обмыть «корочки».

– И думать не смей! – взвилась Ритка. – Как ты вообще можешь общаться с этой сволочью? Он с мамой такое сделал, а ты…

Прошло уже три года с тех пор, как отец ушел из семьи, но мама так и не оправилась. Ходила тихая, с потухшим взглядом. Полюбила сидеть у окна – смотрела сквозь стекло бездумно, не видя, обхватив руками виски. И часто жаловалась, что у нее болит голова…

– Ритуля, – вздохнула Наташа, – но ведь теперь уже ничего не исправишь, правда? Отец все равно не вернется…

– Он жизнь ей сломал! – распалялась Маргарита. – Ты вспомни, какая мама раньше была!

Наташа все помнила. Как раньше, еще до развода, мама пекла оладушки – вроде бы такое скучное, хлопотное дело! – но при этом часто улыбалась, а то и напевала что-то веселое. Как мыла пол, а ведь от одного вида швабры можно в тоску впасть, но пританцовывала, словно игривая девчушка… Как, кажется, давно это было! Жизнь будто на две глыбы разломилась: белый мрамор – это до ухода отца. А после – траурный черный гранит.

Теперь, когда папа звонил им домой, ему далеко не всегда удавалось вымолвить хотя бы слово, кроме «алло». С ним разговаривали только Наташа и Денис, а если трубку снимали мама или Маргарита, они тут же швыряли ее обратно на рычаг.

– Рита, но он все-таки наш отец! – убеждала Наташа сестру. – И нельзя его просто взять – и выбросить из своей жизни.

– Лично у меня – отца нет, – каменела лицом Рита. – А предателя Бориса Конышева я из своей жизни готова выбросить.

– Ты потом поймешь, что не права, только поздно будет! – сердился Денис.

– Отец-то уже не молод, – пугала Наташа.

– Вот пусть поскорей и сдохнет! – кричала сестра.

А мама, когда слышала их ссоры, никогда не вмешивалась. Молчала. И даже не пеняла Ритке, что слово «сдохнет» интеллигентные люди не произносят…

«Маму понять можно. А Ритка – просто еще маленькая. Максималистка. Привыкнет», – порешили Наташа с Денисом. И с отцом хоть не часто, но виделись. Вот и тогда Наталья сообщила брату:

– Меня папа диплом позвал обмывать! Пойти?

– Конечно, иди, – Денис ни секунды не колебался. И посоветовал: – Попроси, чтобы он тебя в свою фирму взял.

Отцовский «Древэкспорт» в ту пору был уже известен и развивался так бурно, что Наташины однокурсники по финансовой академии уже не раз подъезжали к ней с просьбой составить протекцию в папаниной фирме. Никто и не сомневался, что она будет трудиться именно там.

Но у самой Наташи были другие планы. И когда в тот вечер после пары тостов – за красный диплом и за «кровь Конышевых» – отец спросил, чем она собирается заниматься, Наталья твердо ответила:

– Хочу свое дело открыть.

– Какое? – тут же заинтересовался отец.

Наташа к разговору с папой подготовилась – извлекла из сумочки бизнес-план.

– Магазин, – сообщила она.

– Магазинов в Москве тысячи, – прищурился на ее бизнес-план отец.

– А у меня будет особенный. Настоящий, – твердо ответила Наташа и подтолкнула к отцу аккуратно прошитые листочки бизнес-плана. – Да ты почитай!

Бизнес-план дался Наталье нелегко – долгими ночами обдумывался, долгими вечерами обсчитывался…

Отец быстро просмотрел отпечатанные на лазерном принтере странички, проглядел диаграммы и графики, похвалил:

– Молодец, грамотно.

– Поможешь? – тут же ринулась в атаку Наталья.

Отец не ответил. Отложил бизнес-план, склонился над тарелкой. Задумчиво откусил и отправил в рот кусочек стремительно остывающего шашлыка. Недоверчиво спросил:

– И ты пишешь, что как минимум тридцать процентов москвичей готовы от этого, – он указал вилкой на аппетитный шашлычок, – отказаться?

– Конечно! – горячо воскликнула дочь. – Те, кто худеют, – раз. Те, кто холестерина боятся, – два. А потом, есть ведь еще религиозные посты, и многие их соблюдают…

– Говорят, что соблюдают, – поправил отец.

– Многие на самом деле соблюдают, – не согласилась Наташа. И добавила: – Я ж там, в бизнес-плане, и примеры привожу. Например, магазин «Real Food Store»[25] в Хелене, штат Монтана. Помнишь, я в Америку на стажировку ездила? Я в этом магазине две недели проторчала – сначала продавцом, а потом и на кассе. Там товарооборот…

– Я прочитал, какой там товарооборот, – перебил ее отец. – Но одно дело Америка, а другое – Россия. Наш русский Ванька на здоровую пищу плевать хотел.

– Это он раньше, пока в магазинах пусто было, плевал. Лишь бы какой еды ухватить и хоть чем пузо набить, – возразила Наталья. – А сейчас, когда у людей появился выбор, многие и выбирают то, что полезно для здоровья.

– Хорошо, Наташа, – вздохнул отец.

Она вдруг увидела, какие у него усталые глаза.

– Что ты от меня хочешь? – спросил он.

Честно говоря, Наталья хотела от отца многого: и чтобы он помог ей получить льготный кредит, а то, может, и сам денег на раскрутку даст? И чтобы помещение подыскал. И бухгалтера толкового посоветовал…

– Я хотела просто узнать, что ты про мою идею думаешь, – твердо сказала Наталья. Булгакова она знала хорошо и известную фразу Воланда понимала так: просить ни о чем не надо. Если захотят – дадут сами. А не захотят – хоть ты в лепешку расшибись, ничего не получишь.

– Думаю я, что идея твоя хороша, – строго сказал отец. – Только, увы, преждевременная. Не готовы еще наши граждане к здоровому питанию…

– Нет, готовы! – с детским упрямством возразила Наташа. Сердито, со звоном отшвырнула вилку и даже ногой топнула.

Отец оставил ее выходку без внимания.

– Я тебе совсем другое предложить хотел: пойдешь ко мне в «Древэкспорт»? Для начала – экономистом, а дальше – как себя проявишь. Может быть, заместителем моим со временем станешь, ты у меня девушка толковая, а там и…

«Древэкспорт». Мечта однокурсников. Стабильная, динамично развивающаяся компания, да еще под папиным крылышком…

– Нет, в «Древэкспорт» я не пойду, – твердо отказалась Наташа.

– И чем будешь заниматься? – внимательно посмотрел на нее отец.

– Настоящим магазином, – отрезала она.

– Что ж, Наташенька, тогда удачи тебе, – вздохнул отец. И предложил: – Давай заказывать десерт?

* * *

– Вот так и поговорили. – Наташа закончила свой рассказ и откинулась в кресле.

– И что, он ничем вам не помог? – поинтересовался Валерий Петрович.

Она печально улыбнулась:

– Вроде бы нет. Только… только было две странные истории.

– Какие же? – заинтересовался полковник.

– Ну, я зарегистрировала фирму – сама. Ничего сложного тут не оказалось. И теперь мне нужен был кредит. Я оставила заявки в семи крупных банках – все мимо со стандартным ответом: «Ваша заявка не может быть удовлетворена». Я тогда пошла в те банки, что попроще, – там и проценты за кредит, соответственно, оказались выше. Но по крайней мере хоть стали объяснять, почему отказывают: малый опыт, юный возраст… В одном банке даже сказали с прямотой римлян: бабам, мол, кредиты не даем. Но меня так просто не остановишь, и я решила: буду квартиру продавать, мне от бабушки однушка в Химках осталась. На минимальную раскрутку должно хватить. И, когда я уже выставила квартиру на продажу, мне вдруг позвонили из последнего банка. И велели срочно сообщить реквизиты для перечисления денег.

– Ваш отец имел отношение к этому банку? – понимающе усмехнулся Ходасевич.

– Нет, – развела руками Наташа. – В банке утверждали, что никогда ни о каком Борисе Конышеве не слышали.

– А что сказал отец? – спросил полковник.

– Сказал, что упорство и воля творят чудеса. И этот кредит – мне подарок за то, что я сразу не сдалась… А потом точно так же, неожиданно, на меня помещение свалилось. У метро, сто квадратов, со складом, в двух остановках от Садового кольца, на бойком месте… – Наташа мечтательно улыбнулась. – И стоило, представьте, столько же, сколько конура в Жулебино, которую я от отчаяния чуть было не сняла… Я тогда от счастья чуть не плясала. А отец снова уверял меня, что он тут ни при чем.

Наташа вскинула на Ходасевича грустные глаза:

– Но я почему-то уверена, что мне помог он! – И тихо добавила: – По крайней мере, мне хочется в это верить…

– Наташа, вы, по-моему, очень устали, – констатировал Ходасевич. Он взглянул на часы: почти два ночи.

– Ага… – Она сладко зевнула, прикрыла рот ладошкой. – Поздно уже. А Ритка небось часов в шесть завтра вскочит и нам спать не даст. Расходимся?

– Пора, – кивнул Ходасевич. – Я тоже пойду. Через пять минут. – Он вытряхнул из пачки последнюю, как он надеялся, на сегодня сигарету.

– Ну, спокойной ночи, – пожелала Наташа. И пробормотала: – Просто не верится, что этот день наконец закончился.

Она встала, повернулась к выходу.

– Последний вопрос, Наташа, – остановил ее Валерий Петрович. – Что вы планируете делать дальше?

– Завтра? – не поняла Наташа.

Ходасевич мысленно поставил себе «двойку» – за неправильно сформулированный вопрос. Хотя ладно, натянем оценку до тройки с минусом – все-таки он тоже устал и к абсолютно корректным формулировкам стал временно неспособен.

– Нет, не завтра, а вообще, – уточнил полковник. – Вы вернетесь на Мальдивы? Или будете свой магазин восстанавливать?

– На Мальдивы мне хода нет, – усмехнулась она. – Я ведь контракт нарушила – уехала с острова, а уезжать оттуда было нельзя ни под каким видом. Так что мальдивская моя работка накрылась. А магазин… Я, конечно, мечтала его восстановить. Но, боюсь, второй раз мне со льготным кредитом не повезет… – Она взглянула полковнику в глаза и повторила: – Спокойной ночи, Валерий Петрович.

В то же самое время.

Маргарита Конышева

Маргарита еле дождалась, пока они все уберутся из комнаты. Нет хуже, когда над тобой квохчут. Достали! Наташка подушки (идеально ровные) взбивает, Вичка простынки (идеально разглаженные) расправляет…Так и хочется заорать: «А ну, пошли вон отсюда!» Но не крикнешь ведь…

– Маргарита Борисовна, вот колокольчик, – суетилась Вика. – Если вдруг что, сразу звоните. Он звонкий, по всему дому слышно. Я тут же прибегу.

– А я в соседней комнате буду, – приставала сестра. – Через стенку. Чуть только что – стучи, хорошо?!

И опять приходится притворяться. Выдавливать из себя жалобную, болезненную улыбку, отвечать слабым голосом:

– Конечно, я позвоню. И постучу… Спасибо вам! Но мне уже гораздо лучше, только голова немного кружится…

Уйдут, наконец? Нет, так просто не выгонишь. Продолжают суетиться.

– Смотри, Маргарита: тут, на тумбочке, корвалол. И нитроглицерин. И снотворное. Обязательно выпей, – командует Наташа.

– А вода вот, в графине. Холодная, минеральная, без газа, – рекламирует Вика.

Выдавить из себя:

– Да я не буду ничего пить. Мне правда уже лучше…

– От корвалола хуже никогда не будет. – В тоне старшей сестры звучат диктаторские нотки. – И снотворное тоже не повредит.

– Хорошо, я выпью, – покорно соглашается Рита.

– Викто-ория! – вдруг раздается из недр коридора.

Мачеха. Ненавистный, барский, манерный голос.

– Я побегу! – тут же вскидывается домработница.

– Гадина… – не выдерживает Рита.

– Выкинь ее из головы, – велит Наташа.

Удастся ли обмануть сестру?

– Да я, Наташ, на самом деле уже ругаюсь по инерции, по привычке. Перегорела…

– И правильно, – верит ей сестра. – Вот еще, злиться на нее, энергию тратить! Да кто она такая, эта Тамара? Ноль без палочки!

– Хуже нуля. Минус один! – слабо улыбается Маргарита. И снова врет: – Все, глаза слипаются…

– Ну, я пошла, – наконец поднимается Наталья.

На пороге комнаты сестра останавливается и заверяет:

– Все будет хорошо, Риточка! Честно. Я тебе обещаю.

«Спасибо, конечно, за обещание, только на старших сестру с братом я больше не надеюсь. Надеяться в этой жизни можно только на себя».

Когда Наташа наконец отчалила, Рита рывком сбросила одеяло и встала из постели. (Видели бы ее сейчас Наталья с Викой – хором бы заорали, что после обморока резких движений делать нельзя.)

Тапочки надевать не стала – подкралась к двери босиком, на цыпочках. Осторожно приоткрыла ее, выглянула в коридор: пусто. Снова закрыла дверь и заперла ее на защелку. Потом подошла к окну и опустила плотные портьеры – сестра с домработницей хоть и суетились, а про шторы забыли.

Вернулась к постели. Сразу, чтобы не забыть, вынула из облатки две таблетки нитроглицерина и одну снотворного – и выбросила их в унитаз, благо ванные комнаты в отцовском особняке прилагались к каждой спальне. Подумала – и вылила туда же половину пузырька с корвалолом. Потом слегка сбрызнула водой простыни и смяла их – это будет пот и ночные кошмары. Пусть все считают, что она провела тяжелую ночь.

А затем, опять на цыпочках, прошла к шкафу, достала с нижней полки чемодан, открыла его.

Двойное дно в ее чемодане было самым примитивным – всего-то дополнительный, незаметный карман. Но Рита не сомневалась: сюда никто не лазил. Ведь никому и в голову не придет, что у домохозяйки-простушки Риты Конышевой-Хейвуд могут быть какие-то секреты…

Она сдвинула одежду в сторону, расстегнула молнию двойного дна, достала оттуда папку. Папка была толстой, включала в себя и газетные вырезки, и распечатки из Интернета, и несколько документов, написанных от руки. На обложке значилось: «БОРИС КОНЫШЕВ, ТАМАРА КОНЫШЕВА». И фотография отца с мачехой – оба веселые, с беззаботной миной пялятся в объектив…

И Маргарита тоже им улыбнулась. Холодно и бесстрастно.

Она бросилась на кровать, открыла папку и пробормотала:

– Значит, она осталась одна…

В то же самое время.

Виктория Кузьменко

– Викто-ория! – донеслось из хозяйской спальни, и Вика поспешила на Тамарин зов.

Она торопливо шла по длинному коридору и грустно думала: «Какая я, к черту, Виктория? Какая Победа? Вичка. Шестерка. «Человек без статуса», как однажды пошутил Денис Конышев…Человек, который живет только по хозяйской милости». Один, только один раз жизнь улыбнулась ей – ярко, в тридцать два зуба, и этим единственным, маленьким счастьем все ее везение и исчерпалось…

Вика чуралась красивых фраз, но Борис Андреевич Конышев и вправду был ее благодетелем. Больше, чем благодетелем. Конышев привез ее в особняк. Он показал ей, какой может быть настоящая жизнь. И почти сделал ее частью этой настоящей, красивой жизни. Но теперь хозяин мертв. И сказка закончилась, так и не начавшись…

Вика нацепила на лицо приветливую улыбку и постучалась в дверь хозяйской спальни.

– Войди, – царственно приказала Тамара.

Тамара Конышева благодетельницей не была. И этого не скрывала – тут же брюзгливо нахмурилась и напустилась с упреками:

– Где ты ходишь? Почему не опущены жалюзи? И где вода с лимоном?

– Извините меня, Тамара Кирилловна, – покаянно пробормотала Вика.

Она уже давно усвоила: виновата – не виновата, а перед Тамарой, барынькой, всегда легче извиниться.

Вика – она до сих пор стояла на пороге – расслышала, как по коридору прошелестели легкие шаги – видно, Наталья куда-то направилась. У двери в Тамарину спальню шаги на секунду замерли – похоже, Наташе стало любопытно, о чем у них с мачехой разговор. «Как обидно, что моя жизнь идет так нескладно, – вдруг подумала Вика. – А ведь я старше их всех – и Наташи, и Риты, и Дениса. Ну и что ж, что не образованная, как они, зато не глупее их буду… А денег у меня теперь даже побольше, чем у этих двух сестриц-гордячек… Гусыни…»

Викины размышления оборвал очередной Тамарин окрик:

– Что встала столбом? – неприязненно спросила домработницу Тамара. И приказала: – Немедленно опусти жалюзи.

Вика расслышала, как Наташа – она все еще стояла за дверью – презрительно фыркнула.

– Сию секунду, Тамара Кирилловна, – пробормотала Вика, стыдясь своего раболепного тона.

Вика с облегчением услышала, что Наташины шаги прошелестели к лестнице – и дальше, вниз, в столовую.

Она опустила жалюзи (почему бы Тамаре самой с этим не справиться – всего-то за бобышку нужно дернуть?!) и снова покорно замерла у порога.

– И вообще, Виктория, нам надо обсудить некоторые позиции, – изрекла Тамара. – Я полагаю, что, в свете завещания Бориса Андреевича, работа здесь теперь стала тебе неинтересна.

«Что ж ты говоришь, как по писаному?! – разозлилась Вика. – Сложно, что ли, по-человечески сказать, что уволить меня хочешь?!»

– Что вы, Тамара Кирилловна, мне нравится у вас работать. И я очень дорожу этим местом, – покаянно произнесла она вслух.

И подумала: «Да чтоб ты сдохла! Но только где еще мне будут столько платить?»

– Ты ж у нас теперь и сама… богачка. – Слово «богачка» Тамара произнесла с нескрываемым презрением. – Сколько там Борис тебе завещал? Тысяч тридцать?

– Сто, – тихо ответила Вика.

– Ах ты, батюшки! – глумливо усмехнулась Конышева. – Это ж какие деньги! Тоже теперь можешь домработницу нанять!

– У меня ведь бабуся… – жалобно вздохнула Вика. – Она в деревне живет, дом разваливается, удобств нет…На эти деньги я хоть квартиру куплю…

– Ах да, да, – небрежно произнесла Тамара. – Ты же у нас обременена многочисленным семейством…

Вика благоразумно промолчала. Но Тамару уже было не остановить:

– Да, Виктория, мой Борис добрым был. Таким добрым, что каждый норовил ему на шею взгромоздиться. – Она вскинула на домработницу яростный взгляд. – Ты думаешь, я не знаю, что ты продукты из дома воруешь? Конфеты, колбасу, консервы? Все, что не портится? И в свою деревню голимую коробками шлешь?!

– Но я…

– Знаю. Прекрасно знаю, – заверила ее Тамара. – И Борис знал. Только жалел тебя, тварюгу. Делал вид, что ничего не замечает. И меня просил не вмешиваться. Я до поры и не вмешивалась. Но теперь в доме другие порядки, поняла?

– Поняла, – опустила голову Вика.

Жаль, конечно. Бабуся не раз писала, какое подспорье Викины посылки.

– Увижу, что продукты исчезают, – уволю в двадцать четыре часа, – пообещала Тамара.

Вика опять промолчала и опустила голову еще ниже. А Тамара – кажется, она даже расстроилась, что не удалось спровоцировать домработницу на скандал, – велела:

– Ладно, иди… принеси мне воды с лимоном.

Вика быстро выскользнула из комнаты. Аккуратно притворила за собой дверь Тамариной спальни и огляделась – на этаже пусто, только снизу, из столовой, доносятся голоса – наверно, Наташа беседует с толстяком Валерием Петровичем.

Убедившись, что за ней никто не наблюдает, Вика воровато сунула руку в карман и извлекла оттуда помятую, забахромившуюся фотографию. На карточке была изображена Тамара – холодные глаза, надменный взор… Впрочем, разглядеть черты ее лица в подробностях не представлялось возможным: вся фотография была истыкана булавочными «укусами». Вот и сейчас Вика отколола от изнанки фартука булавку и с наслаждением вонзила острие в Тамарино лицо.

– Чтоб ты сдохла! Чтоб ты сдохла! – в бессильной ярости повторяла домработница.

Потом вернула карточку в карман, вздохнула, пригладила волосы и поспешила на кухню – смешивать для своей хозяйки лимонный сок с водой.

Денис и Майя

Денис лежал на постели – голова облокотилась на жесткую спинку, ботинки пачкают белоснежное покрывало – и бездумно смотрел в потолок. Возле кровати, на кресле, примостилась Майечка. Она всхлипывала, без конца утирала покрасневший носик и монотонно повторяла:

– Динечка, пожалуйста! Ну давай уедем отсюда, Динечка! Я прошу тебя!

Но Денис не отвечал – просто, похоже, не слышал. А Майя не сдавалась:

– Динечка, ну что ж ты лежишь-то так? – продолжала приставать она. – Ну, давай я тебе хоть чайку принесу?

И снова – никакого ответа.

– Динечка! – Майя решилась встать с кресла, осторожно коснулась его руки. – Может, все-таки уедем? Домой, там все свое, и Тамарки этой нет, поехали, а?

Он раздраженно сошвырнул ее ладонь со своей руки и отрезал:

– Нет. Мы останемся здесь. Все!

– Но почему? – всхлипнула супруга.

– Я так хочу, – отрезал Денис. – И оставь меня, пожалуйста, в покое.

– Ты, значит, хочешь? – протянула Майя. – А я? Может, я хочу чего-то другого?

Он только плечами пожал: кого, мол, это волнует?

– Знаешь, Денис. – Жена неожиданно перестала плакать, голос наполнился льдинками. – А ведь я знаю, почему ты решил остаться.

– Знаешь – и знай, – равнодушно откликнулся Денис.

– Только ничего у тебя не получится, – вдруг произнесла Майя. – Уж это я тебе обещаю.

– Ты бредишь, детка, – пожал плечами муж.

– Ты тоже бредишь, если думаешь, что это сойдет тебе с рук, – с неожиданной резкостью отрезала жена.

Она вернулась в кресло, подняла с пола глянцевый журнал и демонстративно уткнулась в моды текущего сезона.

24 июля, суббота.

Подмосковье, поселок Теляево, утро.

Наташа

Ночь получилась совсем короткой, Наташа толком и поспать не успела. Едва провалилась в забытье, как за окном уже начали трещать воробьи, а в портьеры заколотилось солнце.

«Черт, дождя нет, придется вставать», – еще в полусне подумала она.

Неохотно открыла глаза – и только тут вспомнила, что она – уже не на острове. И ей совсем необязательно просыпаться перед рассветом, чтобы посмотреть, какая за окном погода. (И если солнце, то вскакивать с первой зорькой – нужно было успеть, еще до завтрака, провести первое занятие по теннису.)

Она взглянула на часы: половина шестого, действительно жуткая рань. Но в доме, кажется, уже начали просыпаться: вот кто-то осторожно, чтобы не разбудить, прошел мимо двери ее комнаты. Вика, наверно, или Маргарита… А вот снова шаги, и лестница заскрипела так надсадно, что и сомнений нет: это толстяк Валерий Петрович спускается в столовую.

«Поспать еще? Или тоже встать? – никак не могла решить Наташа. И, наконец, определилась: – Пожалуй, встану. Хорошо бы сбежать еще до того, как Тамара выползет».

Она сбросила одеяло, поежилась от утреннего холодка – а тут, в России, утро гораздо прохладнее, чем на Мальдивах! – и пошлепала в ванную комнату.

С удовольствием полежала в джакузи – ей, «персоналу», на Мальдивах это удовольствие было недоступно, – приняла горячий душ, причесалась-умылась и поспешила в столовую. Хорошо бы не просто умотать до того, как проснется Тамара, а еще и успеть кофейку вне ее присутствия выпить.

В столовой уже сидели и Денис с Майей, и Рита, и Валерий Петрович, и Инков. Сестра, против ожиданий, выглядела вполне прилично, даже румянец пробивается. А толстяк, видно, спал плохо. Бледный, лицо отекло, нижняя губа брюзгливо оттопырена. Денис – мрачный, Майя – обиженная, Инков – как всегда, «никакой».

– Доброе утро всем! – поздоровалась Наташа. – Как у нас с кофейком?

– Полчаса ждали, – усмехнулась Рита. – Вичка только что изволила принести. – И показала на стол, где помещались железная банка кофе, коробка с рафинадом, чашки и электрический чайник.

– Ну и прекрасно! – обрадовалась Наташа. И предложила грустному полковнику: – Вам, Валерий Петрович, наверно, покрепче? Не выспались?

– Не вполне, – признал тот. – Пожалуйста, три ложечки… Хотя… это ведь растворимый? Тогда лучше четыре.

– А Тамарочка наша по утрам изволит пить капучино, – сообщила Наташе Маргарита. – А также свежевыжатый сок, круассаны и клубнику со взбитыми сливками кушает. Вичка ей только что потащила…

– Ну и пусть подавится, – пожала плечами Наташа. – А тебе, Маргарит, сколько кофе?

– А я эту бурду даже пить не буду, – буркнула сестра. – И вам не советую. Поехали лучше, а? А то тошно мне…

– Нет уж, Ритка, – возмутилась Наташа. – Кофе – это святое.

Она только приготовилась сделать первый, самый сладостный глоток, как по лестнице вдруг загрохотали шаги.

В особняке, Наташа уже подметила, все, включая хозяев, старались ходить неслышно, «по-барски», а тут не просто шаги, а топот, будто слон бежит.

Наташа, Рита, Майя, Инков и Валерий Петрович удивленно переглянулись. Один Денис, похоже, ничего не замечал – так глубоко задумался.

На пороге столовой возникла домработница – лицо бледное, рот перекошен в гримасе, губы шевелятся, но не могут вымолвить ни слова.

– Что случилось, Вика? – спокойно спросил Валерий Петрович.

– Там… там… – наконец выдавила она. – Там Тамара… Ее… Ее… – Губы не слушались. – Ее убили!..

Глава 5

Валерий Петрович

– С чего вы взяли, что – убили? – с хладнокровным любопытством проговорил полковник.

Однако домработница больше не могла произнести ни слова. Она застыла на лестнице, губы впустую шевелились, в глазах расплескался ужас.

Ходасевич попытался зафиксировать реакцию всех пятерых, находящихся в гостиной: Инкова, Майи, а также падчериц – Наташи с Ритой и пасынка – Дениса.

Каждый из них выказал свое удивление с той или иной силой, в зависимости от характера и темперамента. Самым непроницаемым выглядело лицо Дениса – но, впрочем, он был бизнесменом, а этому племени, словно игрокам в покер, положено скрывать свои эмоции. Денис лишь поставил на блюдце чашечку кофе, из которой намеревался отхлебнуть, и незапланированно промокнул губы льняной салфеткой.

Склонная к истерике Рита откинулась на стуле и вся побелела как полотно: того гляди снова в обморок грохнется.

До Наташи, самой симпатичной и быстро соображающей среди всей компании, известие дошло быстрее, чем до прочих. В глазах ее мелькнул (Ходасевич мог поклясться) злорадный огонек. А потом – ее загорелое лицо выразило радость и надежду. Надежду и радость. Радость – избавления от противной родственницы и вновь возникшую надежду – на немалое наследство. Впрочем, как умный человек, Наташа постаралась быстро затушевать эти эмоции и проговорила:

– Убили? Как?..

Вопрос остался без ответа, потому как домработница по-прежнему стояла без движения – но ни одного внятного слова больше не произносила.

Инков, верный заместитель покойного директора «Древэкспорта», как и Денис, постарался не выдать своих эмоций – однако в глазах его промелькнула сложная смесь чувств. Горести среди них, естественно, не было. Присутствовали испуг, растерянность, но одновременно и удовлетворение.

Однако самую неадекватную реакцию выдала Майя – молоденькая то ли жена, то ли возлюбленная бизнесмена Дениса. В ее глазах полковник прочел нескрываемое торжество и злорадство.

Ходасевич первым завершил немую сцену. Он поднялся с места и, тяжело ступая, пошел к лестнице. Подойдя к ее изножию, он обернулся ко всем тем, кто собрался за завтраком, и сухо проговорил:

– Попрошу ничего не предпринимать.

А потом мягко сказал домработнице:

– Пойдемте, Вика, со мной.

В его словах слышалась такая привычка командовать, что даже испуганная домработница не могла не подчиниться. Она посторонилась, давая дорогу грузному полковнику, а потом безропотно, словно ведомая дудочкой крысолова, пошла за ним следом.

На площадке второго этажа Валерий Петрович бросил взгляд на оставшихся в гостиной. Было очевидно, что гости уже оправились от первого шока и ждут не дождутся, когда полковник уйдет, чтобы поделиться друг с другом своими эмоциями по поводу смерти ненавистной хозяйки.

* * *

Дверь в спальню Тамары оказалась полуоткрыта. Полковник вытащил из кармана носовой платок, обернул им руку и, осторожно взявшись за косяк, распахнул дубовую дверь на всю ширину.

Спальня хозяев оказалась куда роскошней, чем комнаты для гостей: площадью примерно метров тридцать. Огромные высокие окна, выходящие в сад, были завешены жалюзи и, судя по всему, плотно закрыты. В полутемной комнате царила кондиционированная прохлада. На стене, расположенной напротив кровати, висел огромный телевизор с плазменным экраном, а еще выше, над телевизором, помещалась обрамленная в роскошную раму большущая картина с морским пейзажем, написанная под Айвазовского (а возможно, и сам Айвазовский).

На полу у самой двери валялся поднос. По плитке в стиле древнеримских терм разлетелись осколки чашки, молочника, стакана. Растеклись кофе, и сливки, и апельсиновый сок. Валялась в луже воды свежесрезанная роза.

Полковник рассматривал интерьер – благодаря давней привычке обращать внимание прежде всего на детали.

«Главное бросится в глаза само, – всегда считал он. – А вот второстепенное – прячется в тени. Дьявол таится в мелочах». Однако сейчас ни единой детали в глаза не бросилось. Ничего нелогичного. Ничего настораживающего. Ничего странного.

И тогда полковник, не двигаясь с места, перевел глаза на главное.

Посреди огромной кровати, в безвольной позе, завернутое в окровавленную простыню, лежало тело Тамары Конышевой. Из-под простыни, пропитанной кровью, виднелась запрокинутая голова: черные локоны, восковой заострившийся нос. С кровати бессильно свисала обнаженная рука.

Полковник отступил назад, в глубь коридора. В голове мелькнуло: «Проклятие! Какого рожна я в это вляпался? Вот тебе и плата за налаженный септик! Уж лучше б я ассенизатора вызвал».

Все время, пока Ходасевич с порога осматривал спальню, домработница даже носа в нее не казала. Она прижалась к коридорной стене, воздела очи горе – губы продолжали беззвучно шевелиться.

Валерий Петрович со вздохом выудил из кармана пиджака сотовый телефон, набрал номер. Тихо проговорил свой «эфэсбэшный» пароль:

– Абонент «ухо – волк – лямбда». – А когда его немедленно переключили на дежурного по области, представился: – Полковник ФСБ Ходасевич. У меня убийство. Поселок Теляево, дом Конышевых. Убита хозяйка дома, Тамара Конышева.

Затем, после секундного колебания, набрал другой номер – своего куратора полковника Олега Николаевича Ибрагимова. Ему он тоже сообщил об убийстве и попросил приехать.

То, что в разговоре со службой «02» он представился полковником ФСБ, гарантировало, что менты прибудут сюда столь быстро, сколь возможно. И будут рыть землю. Во всяком случае, самое первое время – пока Ходасевич здесь. И еще – они будут задавать вопросы. Много вопросов. Ему, полковнику, в том числе. Ведь он провел здесь всю ночь. Он находился в доме в то время, когда Тамару убили. И, значит, автоматически попадает в число подозреваемых. Одного из шести главных подозреваемых. Тот факт, что он – человек посторонний и у него, в отличие от всех присутствующих, не имелось никакого мотива убивать Тамару Конышеву, вряд ли смутит бравых милиционеров. Вопросов они, Ходасевич не сомневался, зададут много, в том числе и с подковыркой. Нелюбовь ментов к соседям из комитета давно и хорошо известна.

Валерий Петрович еще раз окинул взглядом комнату – может, он что-то упустил – и вдруг поймал себя на мысли, что он впервые видит место преступления. Вообще первый раз в жизни видит окровавленный труп.

Он ведь не оперативник, не следователь. Он служил в разведке, а это означало не отстреливаться и не бегать по крышам, а разговаривать с людьми, наблюдать, читать газеты и делать выводы. И даже потом, когда полковник официально вышел на пенсию и стал помогать родной конторе, его делом была аналитика, и о преступлениях он никогда не судил воочию, а по фотографиям, косноязычным строкам давно заполненных протоколов, сухим столбцам сводок и досье.

Полковник понятия не имел, что нужно делать при осмотре места преступления.

Да и не собирался он ничего осматривать. Сейчас у него было единственное желание: убраться из этого дома побыстрее и подальше.

И все-таки интересно: зачем его сюда пригласили? Точнее: зачем его сюда пригласил Денис? Именно сейчас? Это случайное совпадение? Или Денис знал, что здесь произойдет? И ему зачем-то понадобилось присутствие в доме в ночь убийства полковника ФСБ? Например, для того, чтобы обеспечить себе алиби? И почему – вопрос, который не давал ему покоя всю ночь, – Денис не уехал вчера, после скандала с мачехой?

«Вопросы без ответов. Ответы в пустоту».

Что ж, пора вниз – к гостям. Ждать милицию. Она, судя по всему, скоро появится.

Тут Ходасевич кое-что заметил. Он наклонился к ручке двери, осмотрел ее. Выпрямился и резко спросил Вику, по-прежнему застывшую у стены:

– Когда вы входили сюда утром – дверь была открыта?

Домработница непонимающе воззрилась на него. Она, похоже, еще не вышла из шока.

– Когда вы обнаружили убитую, – раздельно повторил Валерий Петрович, – дверь была отперта?

– Да, – кивнула Вика, и по ее лицу пробежала смутная тень недоумения.

– Но в двери замок. Обычно покойная закрывалась на ночь?

– Когда… Раньше… При хозяине… – с усилием пробормотала домработница. – Они закрывались… Всегда снутри закрывались…

– А теперь?

– А теперь дверь была отперта. – Вика преодолела внутренний ступор и вдруг начала говорить быстро-быстро и косноязычно: – Я толкнулась, она просила разбудить, я хотела постучать, а дверь открыта, я взяла и вошла, а она вон там…

– Странно, – хмыкнул полковник. – Полный дом гостей. Все ее ненавидят. А она дверь не запирает. Странно, не правда ли, Вика?

– Неправда, – вдруг проговорила невпопад домработница. – Я ее не ненавидела. – Голос ее прозвучал твердо.

– Да? – удивился Ходасевич. – Ну ладно. Пойдемте вниз, к гостям. Они, я думаю, нас заждались.

* * *

Когда полковник, тяжело ступая, спускался по лестнице вниз (проклятая полнота не давала возможности махом перескакивать ступеньки), он сразу заметил, что настроение в столовой переменилось. Гости, которых он оставил растерянными, пораженными, теперь словно сплотились и создавали впечатление единого коллектива. Словно они, в отсутствие Ходасевича, пришли сообща к какому-то решению и теперь ждали его, чтобы ему об этом решении поведать. «Ну-ну, посмотрим», – усмехнулся про себя Ходасевич и сделал глубокий вдох, пытаясь победить одышку. «Проклятие. Одышка, когда спускаешься по лестнице, – это совсем бардак. Запустил я себя. Надо снова начинать делать зарядку».

– Ну, что? – не дожидаясь, пока он спустится, нетерпеливо выпалила загорелая, словно туземец, Наташа.

– Мачеха ваша в самом деле убита, – весомо проговорил Ходасевич.

Присутствующие – и Наташа, и Рита, и Майя, и даже Инков – посмотрели на Дениса: он, очевидно, успел стать в их микроколлективе неформальным лидером. Кажется, его даже уполномочили что-то сказать. Заявление не заставило себя ждать.

– Валерий Петрович, дорогой, – проговорил Денис (он встал из-за стола и сделал несколько шагов по направлению к полковнику, простирая к нему руки), – я прошу вас!.. Я прошу вас, раз уж так счастливо случилось, что вы оказались с нами! Пожалуйста!.. Мы сейчас обменялись мнениями и пришли к выводу: никто из нас мачеху не убивал. Никто!

Прочие гости смотрели на Дениса с молчаливым одобрением.

– Вы понимаете, – продолжил он, обращаясь к полковнику, – все мы – интеллигентные люди. Мы не можем убивать. Кого бы то ни было. Мы просто неспособны на это. Поэтому я прошу вас от имени всех нас, пятерых. Пожалуйста, защитите нас.

– Защитить? От кого? – холодно поинтересовался полковник.

– У нас у всех семьи. Мы не можем себе позволить, чтобы на нас падала тень подозрения в убийстве! – Денис умоляюще прижал ладони к груди. – Поэтому мы просим вас, Валерий Петрович, пожалуйста! Возьмитесь за это дело. Распутайте его! Найдите убийцу! Раз уж вы оказались здесь.

Не прерывая Дениса, Ходасевич непреклонно покачал головой. Но тот с горячностью продолжал:

– Мы скинемся, все впятером, мы заплатим вам. Столько, сколько вы скажете. Вы же знаете нашу милицию: они могут расследовать убийство до второго пришествия! И подозревать будут, конечно, только нас! Нас всех! Вы представляете, какой это удар по нашей репутации?! И главное: никто из нас, пятерых, не убивал!

– А как же я? – вдруг жалобно проговорила Вика, стоявшая за спиной Ходасевича.

Денис холодно глянул на домработницу.

– А что – ты? – переспросил он ледяным тоном.

– Но я ведь тоже – не убивала! – с отчаянием выкрикнула Вика.

– Подожди, – отмахнулся от нее бизнесмен и вопросительно повернулся к полковнику: – Пожалуйста, Валерий Петрович.

– Мой ответ: нет, – тоном, не терпящим возражений, произнес Ходасевич.

– Мы вам хорошо заплатим. Очень хорошо.

– Это исключено.

– Десять тысяч. Американских долларов, – быстро проговорил Денис.

– Нет.

– Но почему?! – воскликнул Денис.

– Потому что это похоже на взятку. И на подкуп свидетеля.

– Почему на взятку? Это просто гонорар! – воскликнула умница Наташа, обращаясь к полковнику. – За то, чтобы вы все расследовали сами, во всех деталях и по-честному!

А Денис, в свою очередь, произнес:

– Хорошо. Двадцать пять тысяч долларов.

И домработница Вика снова влезла в разговор:

– И я еще добавлю пять. Тысяч долларов. – Быстро проговорила она из-за спины Ходасевича. – В конце концов, у меня теперь есть наследство. И я тоже никого не убивала.

– Подумайте, Валерий Петрович! – сказал Де-нис. – Двадцать пять тысяч долларов. Такие деньги на дороге не валяются.

– А вместе с моими получается тридцать, – пискнула домработница.

– Я не следователь. И не частный детектив, – покачал головой Ходасевич. («Черт возьми, а ведь тридцать тысяч «зелеными» – неплохая сумма. На такие деньги можно даже в кругосветное путешествие съездить».) – Хотите, я вам найду специалиста?

– Мы доверяем вам, – твердо проговорил Денис. – Именно вам, а не какому-нибудь постороннему «специалисту». К тому же вы, так сказать, в теме.

– Нет, – снова помотал головой полковник. («Соглашайся, дурак! Это ж твоя пенсия на пятнадцать лет вперед!»)

– Но, Валерий Петрович!.. Вы же взялись расследовать дело о смерти отца!

– Я взялся не расследовать, а только познакомиться с ним. И потом – он был убит в результате теракта. И следствие по делу о смерти вашего отца ведут, в том числе, мои коллеги из ФСБ. А убийство вашей мачехи – обычная «бытовуха». А к этому комитет и мои друзья не прислонятся никаким боком.

Тут истерическая «англичанка» Рита сползла со своего стула, сделала несколько порывистых шагов по направлению к Ходасевичу и вдруг – бухнулась перед ним на колени!

– Ну, пожалуйста! – артистическим шепотом проговорила она, по-театральному вздымая к Валерию Петровичу руки. – Мы все вас просим!

«Фарс какой-то», – с неудовольствием подумал полковник.

– Встаньте немедленно, – сухо бросил он женщине. И обратился к Денису: – А если выяснится, что убийца – один из вас?

– Я все равно вам заплачу, – быстро откликнулся бизнесмен. – Сам заплачу. Лично.

Он почувствовал, что оборона Ходасевича дала трещину, и стремился развить успех.

– А если убийцей окажетесь вы? – Валерий Петрович пристально глянул на Дениса.

– Я не убивал, – с улыбкой помотал тот головой.

«Соглашайся, старый дурак! Второго случая заработать такие деньги у тебя никогда больше не будет! Во всей твоей оставшейся жизни!»

– Хорошо, – неожиданно даже для себя самого откликнулся полковник. – Только я прошу вас оплатить мою работу авансом. И еще одно условие: деньги я вам не верну. Даже если окажется, что убил один из вас.

«Да что ж это я делаю?! Зачем?! Вот старый идиот!»

Денис по очереди оглядел всех собравшихся. Каждый из них ответил молчаливо-одобрительным взглядом.

– Я немедленно выпишу вам чек, – быстро проговорил Денис. – На всю сумму сразу. Потом мы сами рассчитаемся с моими родственниками и господином Инковым.

Он стремительно подошел к обеденному столу и вытащил из кармана чековую книжку. Загорелая красавица Наташа бросилась к Рите, по-прежнему стоящей на коленях, и принялась ее поднимать.

– Вот видишь, – нашептывала она ей, – он согласился и все расследует, и все будет хорошо.

А Денис начал заполнять чек на имя Валерия Петровича и отрывисто, не глядя, бросил в сторону домработницы:

– Значит, ты, Вичка, тоже в доле?

– Да, – мгновенно откликнулась она.

– Ну да, ты же у нас теперь богатая наследница, – саркастически хмыкнул Денис, аккуратно выводя в чековой книжке: «Тридцать тысяч американских долларов».

– Теперь, после смерти мачехи, мы все оказались богатые наследники, – метнула в его сторону острый взор Рита.

Денис вырвал из чековой книжки листок, помахал им в воздухе, чтобы высохли чернила, и протянул полковнику.

Ходасевич взял чек.

– Итак, с этой минуты вы приняты на работу, – почти весело сказал молодой бизнесмен.

– Коль скоро вы меня нанимаете, – сказал полковник, – позвольте дать вам один совет. Вам всем. – Он обвел взглядом собравшихся: Наташу в обнимку с Ритой, Вику, Майю, мрачно сидящую за столом и что-то рисующую чайной ложечкой на салфетке; Инкова, угрюмо утонувшего в кресле – тот за все время разговора не произнес ни звука. – Когда приедет милиция, вам следует рассказывать ментам правду, только правду и ничего, кроме правды. А если кто-то из вас и в самом деле убил Тамару и (или) своего отца, признаться операм во всем и сразу.

– С чего вдруг? – буркнул Инков.

– Потому что они убийцу все равно расколют.

– Вы так уверены? – прищурилась Наташа.

– Абсолютно, – безапелляционно произнес полковник. – И еще я вам категорически советую: не надо ничего скрывать от меня. Иначе получится, что вы просто выбросили деньги на ветер.

– Я готова к вашему допросу, даже с пристрастием, – кокетливо проговорила «туземка» Наташа.

– Потом, – любезно кивнул Ходасевич. – После милиции.

И тут, как по заказу, на подъездной дороге к дому раздались вскрики милицейских «крякалок».

– Давай, Вичка, иди открывать ворота, – распорядился Денис.

Вечером того же дня.

Особняк Конышевых.

Валерий Петрович

Полковник Ходасевич мысленно подводил итоги дня.

День выдался странным, нелепым, сумбурным.

После того как убралась восвояси милиция (а произошло это только в восьмом часу вечера), Ходасевич по первому разу побеседовал с каждым подозреваемым. А далее на семейном совете было решено: всем, включая Инкова и полковника, оставаться в доме. Ужинать здесь, ночевать, завтракать, и так вплоть до той поры, покуда Валерий Петрович не найдет и не изобличит убийцу. Или хотя бы не выйдет на его след. Особенно на этом настаивал Денис. Сестры, Наташа и Рита, его горячо поддержали; Майя, тихонькая мышка, промолчала; Инков и Вика сдержанно согласились.

И вот Ходасевич снова устроился в гостевой комнате. Она для него уже стала привычной – Валерий Петрович быстро обживал любой номер в любой гостинице.

Пепельница. Стол, мягкий свет лампы, балкон. Ручка, блокнот, ванная, стакан остывшего чаю. Диктофон. Отдаленное покряхтыванье лягушек с водохранилища. Тишина. Что еще нужно для того, чтобы размышлять – думать, вспоминать, анализировать…

Вспомнить все события сегодняшнего дня. Все произнесенные слова. Проанализировать каждую мелочь. Обсосать детали.

Валерию Петровичу повезло: минут через пятнадцать после ментов на место преступления приехал самолично его старинный приятель из конторы полковник ФСБ Ибрагимов.

Благодаря присутствию Ибрагимова менты отнеслись к Ходасевичу весьма лояльно, допросами его не мучили, больше того: делились с ним информацией касательно преступления, и даже в избытке.

Другое дело, что информация эта ни Ходасевичу (ни, похоже, самим ментам) ничего пока не давала. Осмотр места преступления, опросы свидетелей, осмотр дома – сведений были горы, но располагались они сейчас в памяти полковника, словно хлам на старом чердаке: все навалено вперемешку, и непонятно, что нужно, что нет, и вообще: имеется ли в этом собрании фактов хоть что-то по-настоящему важное.

И теперь, поздним вечером, за столом, под светом лампы, куря одну за другой вонючие сигареты «Ту-134» (по четыре рубля за пачку), над листом блокнота – Ходасевич занимался тем, чем занимался всю жизнь: сортировал и анализировал информацию.

Первое, записал он, – место преступления.

Откинулся в кресле, закурил, задумался.

Комнату для гостей в особняке Конышевых, которую ему отвели для ночлега, так и хотелось назвать «номером»: удобная, но стандартная и безликая до невозможности. Всего метров восемь площадью: кровать, шкаф, стол, кресло. Лампа, пепельница. Все. Правда, есть ванная. И балкончик.

Полковник встал, распахнул дверь на балкон и выбрался наружу. Дожди прекратились, ночь выдалась звездной, а где-то на юге полыхала розоватым заревом Москва. Балкончик был настолько маленьким, что едва вмещал полковника. Странно, но эта гостевая спальня была одной обалконенной во всем доме. Рядом светили огни другой гостевой: там (как и вчера) поместился Инков. Еще чуть дальше была спальня, где расположилась Наташа. Куда-то на другую сторону дома выходили окна Дениса с Майей, а также Риты и Вики.

Классический детектив. Шестеро под одной крышей. Один – сыщик, а один – убийца.

«Итак: кто убил? И почему?.. Как же пока мало о них обо всех удалось узнать! Может, это каждый из них по разу ударил ненавистную мачеху ножом – как у Агаты Кристи в «Восточном экспрессе»? Ведь в теле Тамары менты насчитали пять ран. Пять ударов ножом, по числу гостей…»

Полковник вернулся в комнату, закрыл за собой дверь – не дай бог, комары налетят.

«А почему бы нет? Каждый может оказаться убийцей. У каждого из них есть мотив. У каждого из Конышевых: и у Наташи, и у Риты, и у Дениса. И у Инкова – тоже. И у Майи.

И мотив грандиозный: наследство. Речь идет о миллионах долларов. За такие деньги многие убить за честь почтут. Вот только… Почему мачеху убили именно сейчас? Почему – так скоропалительно? Как говаривал Гамлет, не успевши башмаков износить, в которых шли на похоронах… Почему убийца не выждал, не затаился, не подготовился – а потом не нанес удар чужими руками? Как убрали самого Конышева?

Почему такая спешка? Куда убийца торопится? Или – у кого-то из них заныло ретивое? Обида от того, что уплыло наследство, оказалась настолько сильна, что невозможно было ни часа стерпеть?»

Ходасевич снова сел в кресло. Загасил сигарету. Придвинул блокнот.

«Итак, попробуем мыслить, как положено: системно. Что там нам известно по первому пункту – месту преступления?»

Тамара убита пятью ударами ножом. Убита между четырьмя и семью часами утра. Возможно, убита во сне. Во всяком случае, она не защищалась. Никаких следов борьбы. Никаких следов кожи убийцы под ногтями. Никаких отпечатков пальцев.

Вопрос: кто-нибудь проникал в дом? Ответ: нет. Входная дверь заперта изнутри. Черный ход – тоже. Окна закрыты, не взломаны. Но… Есть одно «но». Кто-то, кажется, проникал на участок. Менты тщательно осмотрели и главные ворота с калиткой, и «черный ход» на задах участка. С главным входом все оказалось в порядке, а вот с задней калиткой… Она оказалась отпертой. Судя по всему, взломанной. По всем признакам – неумелой рукой. Правда, никаких свежих следов милиционерам обнаружить не удалось – да и как их обнаружишь на бетонных-то дорожках? По поводу калитки опросили и всех Конышевых, и Вику, и Инкова. Гости, разумеется, ничего не знали – не видели. А Вика – та смутилась, задумалась, покраснела… И показала, что ежедневно проверять заднюю калитку – это, конечно, ее обязанность… Но так как убили хозяина… неразбериха, хлопоты… Ей оказалось не до того… В общем, в последний раз она проверяла калитку аж пять дней назад. Еще до гибели Конышева-старшего. «Может, бомжи залезали?» – предположила Вика. Насчет бомжей, в элитном-то поселке, – сомнительно. Тем более что не только дом, но и все прочие хозяйственные постройки – гараж, банька, летний домик – оказались заперты, и ничего из них не пропало.

Теперь другой вопрос: орудие преступления. Оно не найдено. Вот это, пожалуй, стоит записать и подчеркнуть: орудие не найдено.

А ведь менты перевернули вверх дном весь дом. Тщательно осмотрели все комнаты. Лазили в погреб, на чердак.

Переворошили весь участок. Спустили воду из бассейна. Искали в гараже, в бане и в летнем домике… Но нет. Орудие как в воду кануло. Известно только, исходя из характера ран: это был длинный нож, примерно сантиметров двадцати пяти в длину, с широким лезвием – до пяти сантиметров.

Может быть, это один из кухонных ножей? Об этом милиционеры расспрашивали домработницу Вику. Но что Вика? Может быть, и кухонный… Ножей разного калибра в доме – полно. В том числе и тех, что подходят под описание орудия преступления.

Кухня здесь вообще оборудована что надо. Блендеры, миксеры, шейкеры, измельчители мусора. Куча кастрюлек. И – десятки кухонных ножей. Они лежали в верхнем ящике рабочего стола. Они стояли в двух деревянных коробах на том же столе. А еще была пара охотничьих ножей, принадлежащих старшему Конышеву – они хранились в его столе в кабинете.

Что-нибудь из этого многообразия исчезло? Об этом мильтоны пытали Вику два часа. Она не помнила. Она не могла ничего сказать с уверенностью.

Ладно. Хорошо. Непонятно, откуда нож взяли. Но есть и второй вопрос: где он сейчас, этот самый нож? Куда делся после того, как им совершили убийство? Испарился? Провалился сквозь землю?

А может быть, – странно, почему менты об этом даже не подумали, – убийца и в самом деле взял один из кухонных ножей, затем – совершил им преступление, а потом… принес его обратно на кухню, тщательно вымыл и положил (поставил) на место? Хорошая мысль. Это умно. И для этого надо иметь дьявольски крепкие нервы. И еще – позаботиться о том, чтобы кровь с ножа не перепачкала одежду и не оставила следов на полу.

Валерий Петрович закурил новую сигарету и записал в блокноте:

?Где нож?

Самые главные вопросы он всегда записывал, начиная и заканчивая вопросительным знаком – словно бы по-испански писал.

Как, кстати, будет по-испански «где нож?». Ответ всплыл сам собою:

?Donde esta cuchillo?

Или даже в данном случае:

?Donde esta navaja?

А по-английски?

?Where is the knife?

А по-французски?

?Ou est le couteau?

Валерий Петрович напряг память и сообразил, как звучит то же самое по-баскски, по-каталонски и по-португальски. Бессмысленное занятие, пенсионерская мозговая тренировка. Еще можно, до кучи, припомнить, конечно, итальянский и турецкий, но на этих языках Ходасевич говорил совсем плохо. Во всяком случае, под личиной итальянца или турка он ни разу в жизни не работал. И не смог бы.

Однако вернемся к нашим мутонам: все-таки, где нож?

Денис

В то же самое время в другой гостевой комнате мучился без сна Денис Конышев. Свет был потушен, Маечка тихонько лежала рядом. Кажется, спала.

Раньше Денис не знал, что такое бессонница. Засыпал, стоило ему только свет потушить. А порой – даже со светом. Слишком он уставал. Слишком много дел, забот, встреч происходило в течение дня. Слишком много проблем приходилось решать. Но тогда, раньше, эти проблемы, пусть со скрипом, с нервами, на пределе, – но решались.

А сейчас ситуация выглядела безвыходной, и совсем не смерти отца или мачехи были причиной Денисовой бессонницы. Их гибель не являлась проблемой. Проблема – это нечто, требующее решения, а тут-то что решать? Убиты – и бог с ними. Отца немного жаль, конечно. И Тамарку тоже слегка жалко – но что теперь поделать? Что об этом думать? Чего ворочаться? Что решать? Ни его, ни ее уже не вернешь. А похороны Тамарки, дележ ее наследства – все пройдет заведенным чередом. Все организуют и решат без него, Дениса, и даже за него. Не стоило этим заморачиваться.

Денису не давал покоя его бизнес. Которую ночь подряд. Работа уже требовала не раздумий, а решений. Однако никакого решения Денис не мог принять – потому что куда ни кинь, выходил клин. Или, говоря по-современному, вилы.

Дело шло к тому, что «Зеленый берег» – недостроенный многоквартирный дом на берегу Москвы-реки, Денисову гордость и славу, – придется сносить. Или, во всяком случае, консервировать. Одно ясно: если оставить все как есть, ни одна госкомиссия его в эксплуатацию не примет. Следовательно, жильцы не смогут оформить свои квартиры в собственность – а ведь они уже проданы, включая пентхауз на пятьсот квадратных метров и пять офисов под магазины-салоны на первом этаже. Продано все – на общую сумму… Цифра сама собой всплыла, с точностью до последнего знака: восемнадцать миллионов триста пятьдесят шесть тысяч долларов с центами. И если не сдать дом в эксплуатацию, и если вдруг поднимется паника и жильцы потребуют свои паи обратно – бизнес Дениса рухнет. Он просто не сумеет с ними расплатиться. Даже сейчас деньги, замороженные на возведение «Зеленого берега», тормозили строительство других объектов. Да плюс к тому он ежемесячно выкладывал огромные суммы, пытаясь спасти дом…

Завещает ли ему что-нибудь мачеха? И если да, то сколько? Вдруг сама собой в голове всплыла сумма: десять миллионов. Непонятно почему и откуда взялось именно это число, а не иное?

Но Денис верил в свои озарения. Они часто сбывались.

И если озарение сбудется и сейчас, ему удастся спасти свой бизнес…

Раздумья не давали заснуть. Майя тихо, как мышка, лежала рядом – спиной к нему, не шевелясь, не дыша.

Чтобы избавиться от утомительных мыслей и наконец уснуть, Денис решил прибегнуть к испытанному расслабляющему средству: к сексу.

Он положил руку на Майино плечо. Плечо оказалось не податливым, сонным – наоборот, закаменевшим, твердым. Майя не спит, понял он.

Денис попытался повернуть жену к себе. Она не поддалась, дернула плечиком. Все ее тело было напряжено.

– Эй, ты чего? – вполголоса удивленно спросил Денис.

Майя не ответила, сжалась еще сильнее, чуть не в клубочек свернулась, в зародышевую позу.

– Что с тобой? – поинтересовался он, уже хмурясь.

Он не терпел, когда ему перечили, когда кто-то вставал поперек его желаний. Особенно в частной жизни. Ему хватало стрессов и преодолений на работе. Дома он требовал податливости и мягкости.

Майя опять не ответила. Денис снова взял ее за плечо, чуть ли не грубо, слегка потряс.

– Что случилось? Ты заболела?

Майка резко вывернулась из-под его руки, одним прыжком вскочила с кровати. Включила ночник. Свет ударил в глаза, заставил зажмуриться. Майка стояла напротив кровати и зло глядела на него. Она была в ярости.

– Ты чего? – недовольно спросил он.

– Ты вчера был у нее! – прошипела Майя, чуть не выплюнула ему в лицо. – Опять!!

– У кого?

– Не придуряйся! Ты навещал ее! – Рот ее злобно исказился, глаза глядели ненавидяще, слово «навещал» она выплюнула, словно живую лягушку. – Ты был у нее прошлой ночью!

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – сухо проговорил Денис.

«Отрицать. Все отрицать. Ни в чем не признаваться. Никогда и ни за что».

Он знал, что единственный способ оправдаться, если тебя застукали, – все отрицать. Какой бы очевидной не была твоя вина. Даже если тебя застали прямо на месте преступления. Ни в коем случае никаких оправданий. И, не дай бог, никаких признаний.

– Ты, сучонок, – если дело доходило до ссоры, Майя не стеснялась в выражениях, – уходил сегодня ночью. Где ты был?!

– Да нигде я не был. В ванной, наверно.

– В чьей, интересно, ванной?!

– В нашей.

– Я туда заглядывала! Я проснулась в четыре утра. Тебя рядом нет. Где ты был?!

– Тебе, детка, наверное, приснилось. – Голос Дениса прозвучал исключительно холодно.

– «Приснилось»?! Да пошел ты! Где ты, я спрашиваю, был?! У нее?!

– У кого «у нее»? – тупо переспросил Денис. Иногда в таких ссорах помогало прикинуться дебилом.

– Ты знаешь, у кого! Знаешь! У тебя давно с ней шашни! Я в курсе!

– Я считаю, что наш разговор беспредметен и поэтому должен быть прекращен, – чрезвычайно сухо сказал Денис.

После заявлений, сделанных подобным тоном, его сотрудники, клиенты или заказчики обычно сникали и умолкали. Но не такова Майя. Стоит, тяжело дышит, руки в боки, ноздри раздуваются.

«А ведь я мог догадаться, что не все в порядке. Она легла спать не голенькой, как обычно, а надела ночную рубашку».

– Мерзкий ублюдок!! – прошипела Майя.

– Я считаю, что разговор окончен, – Денис повернулся на другой бок, отворачиваясь от Майи.

– Да?! Окончен?! Ну уж нет! Ты!.. – Майя задыхалась от злобы. – Не прощу! Никогда не прощу!..

– Пошла ты, – сказал он спокойным, равнодушнейшим тоном.

– Я еще вчера знала, догадывалась! Когда ты не захотел уезжать! – продолжала беситься женушка.

– Заткнись, – тихо попросил Денис.

Но супруга распалялась все больше:

– А уж не ты ли ее убил?! А?!!

– По-моему, у тебя паранойя, – спокойно буркнул Денис, не поворачиваясь.

«Надежды на расслабляющий секс не оправдались. Жаль».

– Вот как?! Паранойя?! Что ж, тем лучше. Тогда меня оправдают!!

В Дениса полетела пепельница. Она врезалась в стену над кроватью, осыпалась сверху осколками.

– Пошла вон, факанная дура!

Вот он и не сдержался. Вспылил – во второй раз, кажется, за весь год. Но лучше уж прикрикнуть, чем выслушивать вздорные обвинения.

Майя ахнула, на глазах у нее навернулись слезы. Она развернулась, схватила с кресла халатик, выскочила из комнаты, хлопнула дверью.

Денис осторожно, чтоб не порезаться, спустил ноги с кровати, сунул их в ботинки (тапочек у него здесь, в доме отца, естественно, не было).

«Надо собрать осколки. А то еще порежусь ночью. Что бы мне приспособить под совок?.. И куда, интересно, она убежала?»

Странно, но после бурной ссоры на душе почему-то стало покойно, словно он хорошим сексом позанимался.

Наташа

Наташа и Рита слышали отдаленный шум ссоры, доносящийся из комнаты брата.

– Ого, – сказала Наташа, когда полетела и разбилась пепельница. – Чего это они?

– Майка, наверное, бесится.

Затем по коридору, а потом по лестнице простучали злые босые ножки Майи – и смолкли на первом этаже, в гостиной.

Сестры сидели в комнате Наташи: она на постели, а Рита, свернувшись в клубочек, в кресле.

– Как они вообще: ладят друг с другом? – спросила Наташа, имея в виду Дениса с Майей.

– Ну, ты спросишь! Откуда мне знать? Я в Лондоне живу, он в Москве.

– Мало ли, – пожала плечами Наталья. – Может, он писал тебе. Или по телефону говорил.

– Писать мне, конечно, Денис не писал…

– Да он, по-моему, никому не пишет… – вставила Наташа. – Даже по «мылу»…

– …А по телефону – разве будут мужики обсуждать свою семейную жизнь по телефону? Он-то и звонил мне раза три за все годы. Каждый разговор – по три слова. «Как дела? – Нормально. – Завтра мой заместитель едет в Лондон, тебе не надо что-нибудь передать?» Вот и все разговоры.

– А как ты, вообще, живешь-то там, сестренка?

– Ох, не спрашивай, – вздохнула Маргарита. – Давай лучше покурим.

– Я бросила, – равнодушно пожала плечами Наталья.

– Зачем?! – удивилась сестра.

– Там, на моем проклятом острове, сигареты пять долларов пачка. А у меня зарплата была двести баксов. Кормежка бесплатная, конечно. А вот сигареты – шиш. К тому же строгий запрет: при гостях не курить. Как в пионерлагере, прятаться нужно было.

– Круто ты попала.

– Все уже. Как попала – так и вырвалась. Пришлось уволиться.

– Почему?

– Не хотели отпускать к отцу на похороны.

– Вот сволочи! И что ты теперь будешь делать?

– Понятия не имею.

Рита встала с кресла, достала из сумочки пачку сигарет, отошла к окну, приоткрыла створку, со вкусом закурила.

– Ничего, что я тебя отравлю?

– Ничего. Только комаров мне не напусти.

Разговор не клеился. Слишком много времени прошло после последних задушевных бесед между сестренками. Ох, давно это было – кажется, так давно, что даже непонятно: было ли вообще?

– А что ты про все это думаешь? – Рита обернулась к Наталье и обвела руками перед собой – та, несмотря на неопределенность жеста, поняла, что имеет в виду сестра. Однако на всякий случай переспросила:

– Про отца и Тамару?

– Да.

Маргарита выдохнула дым прямо в комнату, Наталья брезгливо замахала рукой, отгоняя его.

– Прости.

– Ничего… Отца, конечно, жалко. Знаешь, я с самого начала чувствовала, когда он маму бросил и с этой стервой связался: не будет у него счастья.

– Значит, жалеешь его?

– Конечно, жалею.

Рита отвернулась от окна, затянулась последний раз, загасила сигарету в пепельнице и с вызовом, выпятив подбородок, произнесла:

– А я вот – не жалею. Нисколечко. И даже думаю: хорошо, что он умер.

– Да что ты такое говоришь! – ужаснулась Наталья.

– Да. Очень хорошо. – Озлобленно повторила Рита. – Только жалко, что слишком поздно. И жалко, что перед смертью не мучился совсем. «Бах!» Взрыв прогремел – и готово, душа уже на небесах. Всего шесть секунд – жаль, что так быстро.

– Нельзя так говорить… – пробормотала пораженная и смущенная Наташа.

– Можно! – яростно прошипела младшая сестра. – Я никогда не забуду, что он нашей маме сделал! Все то зло, что он ей причинил! Он, наш папаня, – мерзавец, ублюдок, сволочь! Ты знаешь, почему я училище бросила, за Пита вышла и в Англию уехала? Я тебе не говорила, нет? Чтобы от него, от отца, держаться подальше! Видеть его не могла! Слышать ничего о нем не хотела!

– Закрой окно, – хмурясь, произнесла Наталья, – а то дует и комары налетят.

Рита в сердцах хлопнула створкой окна.

– По-моему, ты зря себя накручиваешь, – пожала плечами Наташа. – Мало ли что в жизни бывает. Все мужики, как им полтинник стукнет, бесятся. Кризис среднего возраста. Ну, ладно, случилось: ушел он от мамы. Зачем уж так на него злобиться? Не по-христиански это. Надо понять его и простить. Тем более, он нам отец все-таки. К тому же только что умер. Может, его душа еще где-то здесь витает.

– Вот и пусть слышит! Никогда ему ничего не забуду и не прощу. Что он с мамой сделал! Ведь она сгорела, как свечка! За три года сгорела!.. И на кого он ее променял? На эту змею тонконогую, насквозь фальшивую. Правильно, что ее убили! Правильно! И не в деньгах тут дело. Совсем не в деньгах! Просто Бог – он правду видит. И все по справедливости судит. И каждого награждает по делам его. Вот он Тамарку и вознаградил. Собаке – собачья смерть. Гореть ей в аду! А деньги, наследство и прочие алмазы в каменных пещерах – это тьфу, мишура, плюнуть и растереть.

– Ты, я смотрю, – стараясь быть ироничной, проговорила Наталья, – так озлоблена, что прямо убить их готова – если б они уже не умерли… Так, может, это ты их обоих грохнула?

– Может, и я.

Рита проговорила эти слова тихо, уверенно и спокойно скрестила руки на груди.

– Ритка! – ужаснулась Наташа. – Да что ты такое говоришь?!

– А что? – с вызовом произнесла младшая сестра, вздергивая подбородок. – Не похожа я на хладнокровную убийцу?

– Да что ты несешь такое? – прошептала Наталья.

Сестра выглядела настолько убедительной в собственных словах, что на секунду закралось страшное подозрение: а вдруг это и вправду она?

– Ну, – с насмешливым вызовом продолжала Рита, – и что ты будешь делать, если я тебе скажу, что эти два убийства, отца и Тамарки, организовала я? А? Выдашь меня властям? Отречешься от меня? Осуждать будешь?

– По-моему, ты, Маргарита, не в себе, – сухо проговорила Наталья. И, пытаясь перевести разговор в шутку, усмешливо добавила: – Что ты там курила? Гашиш?

– Господь иной раз не успевает сам грешников карать, – не отвечая ей, с таинственной полуусмешкой произнесла Маргарита. – Иногда человеку приходится помочь Богу установить справедливость.

«По-моему, у нее не все с крышей в порядке, – озабоченно подумала Наталья. – Рехнулась на почве последних сильных переживаний. Или от муженька, придурка, заразилась. Говорят, психические заболевания тоже бывают заразными. А Пит ее – явный шизо».

– Ну, предположим, – рассудительно сказала Наташа, стараясь вернуть сестричку на рельсы здравого смысла. – Предположим, ты вчера ночью зарезала гадюку Тамарку. А как ты могла отца-то убить? Когда его взорвали, ты в Англии была!

– Да, я была в Англии, – холодно улыбнулась Рита. – А ты не знаешь, что здесь, в России, убийства заказывают? И стоит недорого. Всего десять штук зеленых. Даже я могу себе это позволить.

– Ага, заказывают. Из Англии – по телеграфу, – мрачно пошутила Наталья.

Ей начал надоедать их «задушевный» разговор, попахивающий безумием. В виновность сестренки она по-прежнему не верила ни на йоту.

– А ты знаешь, моя дорогая, что я три месяца назад была в Москве? Инкогнито.

– Зачем?

– Затем, чтобы как раз все организовать.

– Ну да… – недоверчиво протянула Наташа.

– Хочешь, я тебе паспорт покажу? Там все отметки: когда въехала в Россию, когда отбыла… Я майские праздники здесь провела, а никто об этом не знал. Я как раз все и устроила.

– Ерунду ты говоришь, Маргарита.

– Ох, Наташка! – неожиданно страдающим тоном произнесла Рита и порывисто бросилась в ее объятия. – Если б ты знала! Если б ты знала, как мне тяжело!

Наташа обняла сестру и ласково и осторожно погладила по плечу.

– Ничего, Риточка, ничего, все пройдет, все обойдется…

Рита всхлипнула, по ее щекам полились слезы.

Инков

Заместитель убитого Конышева уже спал, когда вдруг прозвонил его мобильный телефон.

Инков нашел себе приют в одной из многочисленных гостевых комнат хлебосольного дома Конышевых. Он, кстати, единственный из гостей в точности знал, почему покойный Борис Андреевич устроил столько помещений для гостей.

Конышев свято верил, что в России бизнес делается на личных связях. Поэтому он при каждом удобном случае и даже без оного заманивал всех мало-мальски нужных людей к себе в особняк. Кто здесь только не перебывал – и чиновники из министерства, и заграничные партнеры, и директора провинциальных лесных объединений и леспромхозов. Каждого из них ждал стандартный, но никогда не приедающийся набор русских дачных развлечений: банька с бассейном, пиво с раками, водочка с икрой, барбекю (заменившее отжившие шашлыки). Конышев даже нанимал, для особо важных партнеров (при молчаливом попустительстве новой супруги), девок из элитных эскорт-агентств – представлял их гостям аспирантками из Лесотехнического института, где он якобы семинар по маркетингу ведет. Девки укладывали с собой спать – в этих самых гостевых комнатках особняка – и шведов с финнами, и кряжистых директоров из костромских лесов, и даже людей из министерства. А на следующий день те, кому сделали подобного рода релаксирующий массаж, становились расслабленными, податливыми, шли на уступки в переговорах. От девчушек-проституточек, между прочим, и Инкову с барского плеча порой кое-что перепадало. Хороши были девки, знали в любви толк.

Вот и сейчас ему снилось, что он находится в этой же самой комнатке, да только не спит, а перед ним раздевается молодая чернокудрая красавица – настоящий стриптиз исполняет, хотя и любительского пошиба. И вот уже скинута кофточка, и сняты джинсы, и девчушка осталась в крошечных стрингах и полупрозрачном бюстгальтере, и поползла вниз по плечу бретелька лифчика, и… И в этот самый миг в сновидение ворвался проклятый телефонный звонок. «О нет!» – мысленно взмолился Инков, но от кинжальных вскриков мобильника хрустальный сладкий сон стал разваливаться на куски. Через пару секунд он рассыпался, исчезла полуобнаженная наяда, и Инков обнаружил себя лежащим навзничь на кровати со вздыбленной плотью. Он был раздосадован, что порушили его сладкий сон, но одновременно рад, что, несмотря на годы, ему до сих пор являются эротические сновидения – а телефон все звонил и звонил, и Инков схватил с тумбочки трубку.

– Слушаю, – буркнул он недовольно.

– Это Антипова, – прохрипела трубка.

Инков скривился: «О боги!»

Звонила главная бухгалтерша «Древэкспорта». Трудно было себе представить, особенно по контрасту с только что просмотренным сном, объект менее сексуальный – и внешне, и по роду занятий. Антипова была дамочкой глубоко за шестьдесят, глыбообразной, с волосами на подбородке. Она непрерывно курила сигареты «Парламент» и говорила оттого хриплым басом. Впрочем, деловые ее качества: быстрота ума, умение ускользать от налогов и прятать деньги в «левых» фирмах – были настолько очевидны, что с ее неприглядной внешностью мирился даже сибарит старший Конышев – а уж Инкову сам бог велел.

– Что там у вас, Вероника Львовна? – досадливо буркнул Инков.

Глянул на часы. Два ночи.

– У меня есть новости, – кокетливо прохрипела трубка.

– Ну?!

– Вы там, надеюсь, сидите?

– Вообще-то я уже сплю.

– Много спать вредно.

– Что за новости в два часа ночи?

– А я, между прочим, еще на рабочем месте. И спешу вам сообщить одно известие. Только не падайте.

– Ну.

– Конышев продал свою долю «Древэкспорта». Я только что узнала.

– Конышев?! – не понял, тем более со сна, Инков. – Продал?! Он же мертв!

– Ну да, мертв, – хрипло забулькала трубка. – Сейчас. А за два дня до смерти – продал. Всю свою долю, подчистую.

Инков почувствовал, как его сердце ухнуло куда-то вниз. Во рту появился неприятный кислый привкус. «Господи, да что же это? – промелькнуло в голове. – Выходит, все старания напрасно?»

– Кому продал? Зачем? – с оттенком отчаяния проговорил он.

– Ну, зачем продал, этого я вам не скажу, – сипло расхохоталась бухгалтерша, – ибо знать не знаю. А вот кому продал – могу поведать. Только что сама получила подтверждение, потому и на работе кукую. Знаете, в одном банке только что кончились присутственные часы, и мой контрагент сумел, наконец, выйти со мной на связь.

– Какие еще присутственные часы?! Ночь на дворе!

– Они – и банк, и мой контрагент – находятся в другом часовом поясе, Михаил Вячеславович, – хрипло рассмеялась Антипова. Она, видимо, наслаждалась растерянностью и плохой сообразительностью зама директора.

– Ах да. – Инков потер лицо рукой. – Ну и что?

– Продал наш бывший шеф свои акции некой компании «Трэйд фоти файв». Всю свою долю в «Древэкспорте» продал, до копеечки.

– Что за «Трейд фоти файв»?

– Компания зарегистрирована в оффшорной зоне, на Каймановых благословенных островах. Счет держит в банке «Гран Кайман бэнк».

– А куда Конышев дел деньги за проданные акции?

– Догадайтесь с трех раз.

– Не знаю я. Давайте без загадок, Вероника Львовна. И так тошно.

– Деньги поступили на счет оффшорной компании «Деметрис», зарегистрированной на Кипре.

– Кто ею руководит? Кто там главный?

– Ну, знаете ли, – хрипло забулькала Антипова, – мои связи хотя и широки, и даже, в определенном смысле, безграничны, но в данном случае ничем вам помочь не могу.

– О боже! – простонал Инков. – Да как же он мог? Без вашего ведома! Или вы – знали?

– Ничегошеньки не знала, дорогой Михаил Вячеславович. Уверяю вас.

– Вы же у нас главбух? Или уже нет? – с язвительной досадой проговорил Инков.

– Ну, мой дорогой! Данную сделку он мог совершить и без моего ведома. Он продал свою личную собственность. Оформил сделку купли-продажи – и тю-тю.

В голосе бухгалтерши Инкову послышалось торжество.

– Да вы как будто рады, Вероника Львовна! – воскликнул он.

– Господь с вами, Михал Вячеславыч, – укоризненно произнесла она.

– А можете вы выяснить: кто стоит за фирмой-покупателем? Что это за «Деметрис»? Кому он принадлежит?

Антипова хрипло расхохоталась.

– Что вы, товарищ Инков! Я же вам не Интерпол, не ЦРУ какая-нибудь!

– И что ж теперь делать? – растерянно, словно мальчик, выдохнул в трубку Инков.

– Лично я сейчас возьму такси, – поведала бухгалтерша, – вернусь домой, выпью сто пятьдесят коньячку и завалюсь спать. И вам советую.

– У меня голова кругом идет… – пожаловался гренадерше-бухгалтерше Инков. – Что нам с вами вообще-то делать?

– Вы имеете в виду: в глобальном смысле? – сипло хмыкнула Вероника Львовна. – Не иначе, скажу я вам: сидеть на службе тихо и ждать со дня на день новых хозяев.

Антипова сладко зевнула и отрубилась.

Инков растерянно нажал на «отбой». Спустил ноги с кровати.

От того, что его разбудили среди ночи, голова была тяжелой. Сердце после разговора с бухгалтершой бухало в груди. Ясно, что после таких известий не уснуть.

«Пойду-ка я тоже выпью коньячку», – подумал Инков. На правах близкого друга дома он хорошо знал, где внизу в гостиной находится бар с секретом, который Конышев постоянно пополнял запасами элитного спиртного.

Инков нацепил брюки, рубашку, сунул ноги в полуботинки и, позевывая, вышел в коридор.

Вика

Вика всю жизнь любила мечтать. Мечтала она в основном перед сном, засыпая, и грезы незаметно переходили в сновидения, а когда она пробуждалась, сны постепенно истончались, а потом продолжались мечтаниями, и, только повалявшись минут десять и привыкнув к новому дню, она вставала и принималась за обычные дела. И в санатории она всегда специально просыпалась за четверть часа до подъема, и в Барыкино, а теперь даже будильник себе ставила с таким запасом, чтобы ей хватило утреннего времени на то, чтобы перейти из мира сказки к грубому свету повседневного дня. Порой она себя стыдила за свои мечтания: «Тебе почти сорок лет, кляча, а ты все грезишь!..» – но на самом деле, в глубине души, ничего постыдного в своем занятии не находила.

Вот и сейчас, когда Вика лежала навзничь с сомкнутыми веками, мечты, одна за одной, наплывали на нее. И была в них яхта, и нежно-синее небо, и темно-синее море, и берег в дымке вдали, и мужчина весь в белом, с загорелыми красивыми руками, и они с ним совсем одни, на десятки миль вокруг, и только яркий диск солнца равнодушно взирает на них… А потом вдруг оказалось – как уже бывало не раз и не два, – что мужчина, оказывается, это ее хозяин – точнее, покойный хозяин, Борис Андреевич Конышев… Но сейчас мечта повела себя не как обычно, не развернулась во всю ширину свою, не продолжилась, а сразу оборвалась – потому что от хозяина, от всего его загорелого живого тела вдруг явственно потянуло могильным холодком…

Она всегда Конышева-старшего называла и в глаза, и мысленно Хозяином с того самого дня, как он появился четыре года назад в их хатке в Барыкино – загорелый, красивый, седой, на сверкающей заграничной иномарке, – и они с бабкой кушали привезенную им диковинную иностранную снедь, а потом он долго о чем-то говорил с бабулей, а Вику они специально услали в магазин (он дал денег, целую пятисотрублевую бумажку, которую она ни разу не видела, только в телевизоре). А Вика вместо того, чтобы тащиться в магазин, спряталась под окошком и стала подслушивать, но мало тогда чего услышала и ничего почти не поняла, а потом вышла бабка и погнала ее из-под окна по-матерному. А в магазине явление Вики с пятисотрублевкой произвело такой ошеломительный эффект, что она потом его надолго включила в свои вечерние мечты (продавщица Язвиха чуть не на зуб купюру пробует, а потом хмуро спрашивает: «Украла, что ли?» – и Вика торжествующе отвечает: «А вот и не украла! Подарили!»). А когда Вика, сжимая в кулаках две бутылки водки, вернулась в избу, бабка встала торжественно и объявила ей, что участь ее решена (эти слова, «участь ее решена», Вика прочитала в каком-то романе, и они ей ужасно нравились). Итак, объявила бабка, этот господин, Борис Андреевич Конышев, – старый друг ее, Викиного, отца-покойника, и они вместе служили в армии, и были корешами – не разлей вода, и он, папаня Викин то есть, однажды даже спас ему жизнь. Он, гость ихний, эту услугу не забыл и всю жизнь забыть не может. Однако потом, после дембеля, их пути-дорожки разошлись и следы друг друга потерялись. Отец Викин на Север завербовался, да так там и сгинул, а ихний визитер в самой Москве кальеру сделал. И вот стал он большим человеком – однако папаню Викиного не забывал и даже искал его по всей стране, а сейчас наконец нашел – пусть не его самого, а дочку его. И хочет он дочери друга – Вике то есть – отплатить добром за добро, как в Писании велено. И потому он, товарищ Конышев, возьмет теперь Вику с собой в Москву. Жить она, Вика, будет первое время у него в доме. Станет по хозяйству помогать, а за это будут ее жильем обеспечивать, собственной личной комнатой, даже с ванной, и кормить станут, и еще будет господин ей на сберегательную книжку откладывать каждомесячно сумму аж в десять тысяч рублей. А потом, когда Вика в Москве освоится, она сможет себе на эти деньги даже квартиру собственную купить и займется тем, чего ей в жизни хочется, – может быть, даже на библиотекаря выучиться.

Вика и попрощаться тогда в Барыкино ни с кем толком не успела: ни с тетей Валей-москвичкой, ни со стариком Иогансеном, ни с Раенками, ни с Буденными…Только пожитки и книги свои собрала – и уже сидела следующим утром в тихой, теплой и ароматной роскоши хозяйского автомобиля, а тот несся с потрясающей скоростью в сторону столицы с ее Красной площадью, Останкинской башней и Мавзолеем. Впрочем, и Красную площадь, и Мавзолей, и разные другие разности Москвы, включая эскалаторы и ВДНХ, Вика увидела много потом, а поначалу Хозяин привез ее сюда, в особняк, – большой и роскошный, как средневековый замок. И тут Вику встретила, испытующе щурясь, строгая молодая женщина, как потом оказалось, Тамара Кирилловна, жена хозяина, и показала ей белоснежную ванную – ее собственную, Викину, ванну! – и кровать с белоснежными простынями, а потом накормила странной пищей под названием «гамбургер» и стала показывать, как пользоваться разными бытовыми чудесами, которые раньше Вика только в кино по телевизору видела: электрической плитой не с конфорками, а с чудной ровной поверхностью, пылесосом, печью-самобранкой для подогревания, выжималкой для соков и даже огромным, как киноэкран, телевизором…

Как давно это было – целых четыре года назад! Сейчас Вика уже не дичится и лихо управляется и с пылесосом, и с блендером, и с микроволновой печью, и на счету у ней в сберкассе – она недавно проверяла – лежит уже сумма, про которую она раньше и во сне мечтать не могла, а те самые первые дни – день чудесного появления Хозяина в избушке в Барыкино и день приезда в этот дом – вспоминались Вике сладко-сладко и были ее самыми любимыми мечтами. И пусть на самом деле все оказалось совсем не так, как ей поначалу рисовалось, и не спас в действительности ее папаша-герой жизнь Хозяину, и пусть нет уже на свете ни Хозяина, ни его жены, разлюбезной ехидны Тамары Кирилловны, и непонятно, как жизнь повернется и потечет дальше, а только те дни, дни перемен, были и остаются для Вики самыми любимыми. Потому что происшедшее тогда научило ее, что жизнь, бывает, становится с ног на голову и чудеса иногда сами собой случаются, словно в сказке. И сегодня ты живешь в избушке с упавшим забором, провалившейся ступенькой и коптящей печуркой, и грибы собираешь для продажи у большой дороги, а завтра ты правишь бал в замке, в чистоте, уюте и роскоши и в крахмальном передничке подносишь холеным господам ледяные напитки. А раз жизнь так чудесно меняется – значит, она и дальше будет демонстрировать Вике свои великолепные повороты и выси, и вдруг, кто знает, опять взмахнет палочкой ее далекая фея, и Вика уже не подносить да убирать за гостями будет, а сама станет, развалясь на кожаных креслах, покрикивать: «Подайте мне кофе! Принесите мне шампанского!» Почему бы и нет, а? Она ведь такой же человек, как другие, и, значит, имеет все права. А теперь, с некоторых пор, как не стало в живых Хозяина и Тамарки, она даже имеет для благосклонных жизненных перемен все возможные шансы!

Глава 6

Ночь.

Валерий Петрович

Полковник Ходасевич не мог заснуть.

Он привел в порядок свои записи: наметил, о чем спросит завтра подозреваемых – всех шестерых, кто находился на даче, и, по телефону, – полковника Ибрагимова. Можно с чистой совестью и подремать, но сон не шел.

Порой Валерию Петровичу помогало от бессонницы парадоксальное средство – добрая чашка растворимого кофе. Однако в его спальне, где покойный хозяин, казалось, все предусмотрел для приема гостей – ванная, кондишен, пиво и минералка в мини-баре – не было ни чайника, ни кофе. Недоработочка с его стороны.

Что оставалось делать? Пришлось накинуть рубашку и тащиться вниз, на первый этаж.

В коридоре второго этажа было темно. Все, похоже, спали. Однако, когда Ходасевич ступил на лестницу, перед ним внизу, в огромной гостиной, открылась чудная картина. Там горел мягкий свет торшера, звучала негромкая музычка, на журнальном столике стояла бутылка коньяку в окружении двух бокалов, а подле, на диване, сидели двое: мужчина и женщина. Позы их не оставляли сомнений в некоторой интимности происходящего. Мужчина закинул руку на спинку дивана за головой женщины; женщина доверчиво припала к его плечу. Возможно, между ними назревал поцелуй.

Несмотря на то что диван располагался так, что голубки сидели к Ходасевичу спиной, полковник без труда узнал женщину. Это была красотка Майя, супруга Дениса. В первый момент Валерий Петрович подумал, что рядом с нею сидит муж, однако спустя секунду с удивлением убедился, что это лысоватый, немолодой и блеклый Инков.

Полковник не собирался прерывать их тет-а-тет, однако и убегать, не получив вожделенного кофе, ему не хотелось. Тут ступенька под его ногою скрипнула – и любовники (или кем там они приходились друг другу?) отпрянули в стороны. Во взгляде Инкова, который тот бросил через плечо в сторону лестницы, Валерий Петрович прочитал явный испуг – мгновенно, впрочем, улетучившийся после того, как делец узнал полковника. В глазах Майи, когда она обернулась на скрип, промелькнули несколько более сложные чувства: Ходасевич заметил в них торжество пополам со злорадством, но потом, когда Майя увидела, что застукал-то ее совсем не тот человек, кого она втайне надеялась увидеть, лицо ее отразило досаду.

– Прошу прощения, – пробормотал полковник. – Я пришел выпить кофе. – И стал спускаться по лестнице.

Майя вскочила. Пока Ходасевич спускался по лестнице, он расшифровал мизансцену следующим образом: вероятно, Майя решила пофлиртовать с Инковым ради того, чтобы досадить своему мужу, красавчику Денису. Они, видать, здорово поссорились. (Полковник слышал, как пару часов назад из их комнаты доносились возбужденные голоса и даже билась посуда.) Похоже, супружеский конфликт вышел на почве ревности, и Майя придумала беспроигрышную месть: соблазнить в отместку первого встречного. Им и оказался Инков.

Впрочем, кто знает? Может, причина полуночных почти объятий кроется совсем в другом?

– Я сделаю вам кофе, – ласково сказала Майя полковнику. Она раскраснелась, и глаза у нее живо блестели.

– Не поздновато ли будет для кофе-то? – буркнул Инков, сверля Ходасевича злыми глазками.

– Вы какой кофе предпочитаете – в этом часу ночи? – пропела Майя, демонстрируя свою начитанность и чувство юмора.

– Ложка порошка, две ложки сахару. На большую чашку.

Майя отправилась на кухню – здоровенное помещение, примыкающее к не менее гигантской гостиной.

Полковник без приглашения сел рядом с Инковым – на то место, которое только что занимала Майя. Он даже сумел почувствовать исходящее от обивки дивана тепло ее тела и легкий запах ночного крема. Инков недовольно покосился на Валерия Петровича.

– Возможно, вас просто используют, – вполголоса сказал Ходасевич, указав глазами в сторону Майи, – а вы нарываетесь на крупные неприятности.

– Не ваше дело, – прошипел Инков и бросил на полковника очередной злобный взгляд.

Тут подоспела из кухни Майя с дымящейся чашкой в руках.

– Что-нибудь еще? – кокетливо протянула она. – Чай, коньяк, потанцуем?

– Коньяку я выпью. – Полковник взял стоящую на журнальном столике бутылку «Мартеля» и ливанул себе в кофе добрых пятьдесят грамм. Предложил любезно девушке: – Садитесь с нами, Майя.

– О-о, нет, – пропела та. – Я с вашего разрешения пройдусь.

– Не замерзнете? – с долей иронии спросил Ходасевич. И вправду: Майя была в халатике поверх ночной рубашки и босичком. Весьма пикантный вид.

– О-о, нет, – игриво рассмеялась Майя. – Ночь сегодня теплая. Не бойтесь, я никого не буду соблазнять. Больше не буду, – добавила она со значением. – Пойду погуляю по участку. Надеюсь, полковник, – она игриво склонила голову набок, – по участку нам ходить дозволяется?

– Дозволяется, – буркнул Ходасевич.

– Прекрасно.

Майя развернулась, пересекла гостиную, легко справилась с замком, распахнула дверь на улицу и вышла в ночь.

Инков вздохнул:

– Ну что ж, может, оно и к лучшему. А то и вправду потом хлопот не оберешься. – Он быстро налил себе коньяку. – Ваше здоровье, полковник. – И выпил одним глотком.

Ходасевич уже обратил внимание, что бизнесмен изрядно навеселе. Что ж, очередная рюмка должна его подхлестнуть. Полковник догадывался, к какому типу людей принадлежит Инков: меланхолический молчун. Однако, крепко выпив, подобные субъекты обычно становятся красноречивы, если не сказать болтливы. Сие обстоятельство, подумал полковник, можно использовать. А то из трезвого лесоторговца клещами слова не вытянешь. Дневной их разговор совершенно не получился – Валерий Петрович остался им весьма недоволен.

– И вечная память Борису Андреичу, – добавил Ходасевич, приветственно поднимая кофе с коньяком.

– Вечная память, – как эхо откликнулся Инков.

– Вы долго работали вместе с покойным? – мягко произнес полковник.

– Да лет двадцать пять.

– Ого!

– Да. Сперва в министерстве, потом, когда катастройка началась, Борька кооператив открыл, меня к себе позвал… Ну, с тех пор все и завертелось. Пятнадцать, считайте, лет в одной фирме ишачим.

«А пьяный Инков и вправду разговорчивей, чем трезвый», – с удовольствием подумал Ходасевич.

– Всякое у нас с ним бывало, – с пьяноватой сентиментальностью сказал Инков, по-старушечьи покачивая головой, – и наезды пережили, и инфляцию, и дефолт… А теперь вот вишь…

– А что, на Конышева и раньше случались покушения? – осторожно спросил полковник.

– Да были, – досадливо махнул рукой Инков.

– А кто на него покушался и почему? У вас есть предположения?

– Предположения? Есть, есть предположения! Да что толку? Андреича-то уже не вернешь.

– Не вернешь, это верно. Но, может, благодаря вашей помощи мы найдем убийцу? – Ходасевич испытующе посмотрел на Инкова.

– Может, и найдете. Но мы ведь вас наняли, чтобы вы расследовали убийство Тамары, разве нет?

– Где одно, там и другое, – неопределенно пожал плечами Валерий Петрович.

– Вы что, думаете, что убийства Бориса и Тамары связаны друг с другом?

– Возможно.

– Их что – один и тот же человек убил?

– А вы сами как думаете, Михаил Вячеславович?

– Я так не думаю, – с нажимом произнес Инков. – Под Конышева подложили пять кило взрывчатки. Тамару, скорее всего, убил кто-то из домашних. Вы думаете, Майя умеет обращаться со взрывчаткой? Или Денис? Или эта дурочка Вика? Про Наташку с Риткой я вообще не говорю. Одна в то время, когда Бориса взорвали, сидела на своих Мальдивах, другая – в Англии, какое там убийство?

– Ну, существуют еще наемники, – пожал плечами Ходасевич. – Бывают и заказные убийства.

– Все, конечно, бывает, уважаемый гражданин полковник. Но если вы спрашиваете мое мнение, я вам отвечу, что два убийства, Конышева и его жены, между собой не связаны. Его, по моему мнению, замочили одни люди – и с одним, определенным мотивом. Ее – кто-то другой, и мотив был другим. Только не спрашивайте меня, кто убил. Ни про него, ни про нее. Особенно – про нее. Сам голову ломаю.

– А кто убил вашего босса, можно узнать ваше мнение? – осторожно спросил полковник.

– Я думаю, – твердо сказал Инков, – Бориса убили из-за бизнеса.

– И кто, как не вы, представляет себе всю подноготную вашего бизнеса… – мягко подольстил собеседнику Ходасевич.

– Да. Да. Я представляю. Но никому никаких показаний никогда давать не буду. – И добавил вполголоса с пьяной доверительностью: – Я еще жить хочу.

– А я вас ни о чем официально и не расспрашиваю. Никаких протоколов вы подписывать не будете, и нигде ваше имя фигурировать не станет. Я вообще неофициальное лицо. Друг семьи, отставник, пенсионер.

– «Эфэсбэшники» пенсионерами не бывают. Вы, как говорится, всегда на посту.

– Допустим, – пожал плечами полковник, – и что же из этого следует?

– Из этого следует, что с вашим братом надо быть предельно осторожным.

– Будьте. Кто вам мешает?

«Зачем, спрашивается, применять на допросах «сыворотку правды» – кое-кому достаточно двести грамм коньячку налить», – насмешливо подумалось Валерию Петровичу.

Несмотря на экивоки Инкова, было видно, что история, связанная со смертью начальника, прямо-таки прет из него наружу, губы ему жжет.

– Все, что я расскажу, должно остаться между нами, – твердо глянул в глаза Ходасевичу Инков. – Обещаете?

– Обещаю. Итак?

Инков вздохнул, плеснул себе еще коньяку и залпом выпил. Полковник отхлебнул кофе с коньяком и почувствовал внутри блаженное расслабление.

– Знаете, полковник, – нахмурился Инков и потер лицо рукой, – я не хочу вдаваться во все детали, тем более что бизнес – вещь специфическая, посторонним часто непонятная… В общем, чтобы вам доступней объяснить… Итак, у нашей с Борисом фирмы все время имелась своя поляна: то есть леспромхозы, лесные объединения, которые через нас поставляли свою древесину на экспорт. Некоторые из них нам, то есть «Древэкспорту», и принадлежали. Какие-то на двадцать пять процентов, другие на пятьдесят или даже семьдесят пять. Все у нас шло хорошо, ладно, по накатанной. Но Конышев – он же неугомонный… То есть был неугомонный… И вот однажды он решил залезть на чужую поляну. Как вам такое образное сравнение, не слишком буреломное?

– Да нет, все ясно, – пожал плечами Ходасевич.

А Инков уже не слушал его, он вошел во вкус и наяривал дальше:

– Поляна эта показалась Конышеву сочной, плодородной и вроде бы никем не занятой. Типа не нужной никому. Ну, Борька и стал производить разные телодвижения – чтобы ее к рукам прибрать. Дело это не быстрое, и вроде бы сначала все шло гладко. Но потом, в один прекрасный день, к Конышеву (как он рассказывал – одному мне и под большим секретом) пришли люди и попросили… Мягко так, вежливо сказали: полянка эта, мол, наша, и пастись на ней вам, то есть «Древэкспорту», совсем не нужно. Конышев то первое предупреждение всерьез не принял. Люди, что к нему приходили, в нашем мире были совершенно не известны. И кто за ними стоит – тоже тогда, по первости, узнать не удалось. И в тот первый раз Конышев сказал мне: «А, ерунда, обычные понты, чтобы цену на поляну набить. Продолжаем работать в прежнем режиме». Я-то, честно говоря, уже тогда бы все остановил. Но Конышев – начальство, а слово начальства – закон. Ну, мы и продолжали захват намеченной поляны… Я понятно излагаю?

– Вполне.

– И вот полтора месяца назад, в начале июня, случилось первое покушение. Вы знаете, мне до сих пор кажется, что это покушение было невсамделишным…

– Невсамделишным? А каким?

– Предупреждающим, что ли… Да и сам Конышев был со мной согласен… Если в деталях, дело обстояло так: Борис ехал на своем «Мерседесе» на работу – личного шофера у него не было, охраны, впрочем, тоже… Наш бизнес не настолько крупный и не такой криминальный, чтобы «личниками» себя окружать… И вот на Проспекте Мира Конышев остановился на светофоре, а дальше все было, как не раз уже в Москве бывало… Короче, рядом с его машиной тормознула какая-то ржавая «шестерка», из окон высунулись два ствола и принялись палить в «мерин» шефа. Менты потом насчитали в автомобиле двадцать одну пробоину. Конышев бросился вниз, под сиденье, закрыл голову руками… Возможно, быстрая реакция его спасла, а может, и вправду покушение было шутейным, только чтоб напугать… «Шестерка» умотала с места преступления – потом ее нашли брошенной во дворах у метро «Алексеевская». А стрелявшие так и растворились в городе. Ваш хваленый план-перехват «Вулкан-пять», по обыкновению, ничего не дал…

Рассказчик перевел дыхание. Ходасевич сам подлил Инкову коньяку и приветственно поднял свою кружку с кофе.

Инков выдохнул, заглотнул и сморщился – словно не «Мартель» пил, а какую-нибудь поганую водку-сучок. Полковник отхлебнул кофе: даже дурацкой растворимой бурде хороший коньяк придавал изысканный, кружащий голову вкус.

– Вас не будет раздражать, если я закурю? – осведомился Валерий Петрович.

– Не будет. Только, пожалуйста, я вас попрошу, не курите вы гадость эту вашу болгарскую. У покойного здесь были прелестные сигары.

Инков легко вскочил с дивана, подошел к бару, вытащил с верхней полки деревянную коробку «Портагаса» и серебряную гильотинку. По тому, как он промахнулся с первого раза раскрыть дверцу, Ходасевич понял, что тот пьян сильнее, чем ему казалось.

Инков подал сигарный ящик, Валерий Петрович кивком поблагодарил, выбрал сигару, обрезал ее и с наслаждением раскурил. Сигара и в самом деле была хороша. Полковник даже не удержался, затянулся – и закашлялся с отвычки. Давненько ему не приходилось курить настоящих «гаван».

– Вас, наверное, интересует, что было дальше? – осведомился Инков, садясь.

– Безусловно.

«Чудо, что такое: допрашивать пьяного свидетеля, – иронично подумал Ходасевич, – полное самообслуживание – сам себе вопросы задает, сам на них отвечает».

– Как ни странно, – продолжил рассказ Инков, – первое покушение никак не повлияло на планы шефа прихватизировать ту поляну, на которую он нацелился. Когда я посоветовал ему быть осторожнее, Конышев легкомысленно (на мой взгляд) сказал, что стрельба – ерунда, дикая случайность, в него вообще стреляли по ошибке. Он сказал, что поговорит с кем надо и проблем у нас никаких больше не будет…

– С кем он собирался поговорить?

– Имен я их не знаю, – покачал головой Инков, – но, кажется, это были ваши коллеги, курировавшие наш бизнес…

– И Конышев, как говорится, решил вопрос?

– Больше мы к этому разговору не возвращались, но… Но захват поляны продолжили, и дело уже, казалось, было совсем на мази – да только тут случилось новое покушение…

Валерий Петрович с удовольствием выпустил дым – от хорошей «гаваны» словно мелкие пузырьки вскипали внутри, будоражили кровь. Пепел не падал, нарастал на кончике сигары плотным столбиком – верный показатель качественного продукта.

– Произошло это месяц назад, – продолжал исповедоваться Инков, – а точнее, восемнадцатого июня. Борис Андреич в ту ночь ночевал не здесь, в особняке, а в Москве – у него есть квартира в центре, в районе Лубянки.

– Тамара, кстати, проводила ту ночь с ним, не знаете? – невинно спросил Ходасевич.

– Н-нет, насколько я знаю, она в городе очень редко появлялась, в основном проживала здесь, в особняке. А что, вы ее подозреваете? – насторожился Инков.

– Да нет, я просто уточняю детали.

– А-а. Так вот, Конышев в то утро вышел из своего подъезда – а машина у него обычно прямо во дворе ночевала – у них там, знаете ли, шлагбаум на въезде во двор, и у каждого автовладельца свои ключи. И когда утром, в восемь тридцать, Борис шел к своей машине (а он после первого покушения новую себе купил, «БМВ»), вдруг прогремел взрыв. «Бэха» его разлетелась на мелкие кусочки – ба-бах! Взрыв был такой силы, что ему волосы опалило и лицо. И обломками от авто еще пару машин рядом покорежило. Слава богу, шеф тогда не пострадал – ни царапинки.

– Почему бомба сработала раньше времени? – тихо, вроде бы сам себе, задал вопрос полковник.

– Вы у меня спрашиваете? – ухмыльнулся Инков. – Это вы у своих коллег спросите. Может, она от сигнала центрального ключа сдетонировала? Борис мне говорил, что он в момент взрыва двери открывал центральным ключом – он всегда заранее им щелкал, чтоб, наверное, все видели, к какой он крутой тачке идет…

– И как ваш босс отреагировал на второе покушение? – перебил Ходасевич.

– Знаете – диаметрально противоположно, нежели на первое. По-моему, он испугался. Сильно испугался. Как только он на работу в тот день добрался, вызвал меня и приказал: все работы по нашей поляне свернуть. Отыграть ситуацию назад. Все уже купленные акции продать – по любой цене. Всем местным чиновникам протрубить «отбой» – невзирая на деньги, потраченные на взятки. И вообще на том регионе, где эта поляна находилась, поставить большой и жирный крест.

– Почему же Конышев после двух-то покушений не взял себе наконец охрану?

– Охрана в бизнесе обычно проблем не решает, – назидательно проговорил Инков.

– А что – решает? – полюбопытствовал полковник.

– Только собственные действия.

– Конышеву они, однако, не помогли.

– Да, не помогли, – поморщился бизнесмен и вздохнул. – А мы-то думали, что уже все позади.

– А что говорят у вас на фирме по поводу убийства босса? – поинтересовался полковник.

– А что тут говорить? Его взорвали здесь, неподалеку от дачи, на проселочной дороге. Конышев ехал домой с работы, оставалось ему до дома километра три. Место пустынное, безлюдное, кругом лес, великолепная погода… И вдруг – бамс! Взрыв был такой силы, что даже тут, в особняке, Тамара его слышала. Она забеспокоилась, позвонила мужу на мобильник, тот не отвечал, она решила поехать ему навстречу. Приехала – а от его новой тачки один остов, обломки метров на двести разлетелись. Взрывчатку заложили под дорожное покрытие. Даром что проселок, яма на яме…

– Странный какой-то способ, – будто бы про себя заметил полковник.

– Почему? – откликнулся Инков.

– Больше похоже, – доверительно сказал Ходасевич, – на партизанскую войну в горах, чем на взрыв неугодного бизнесмена.

– Ну, это вам, «гэбэшникам», видней. Вы у нас спецы по террору, антитеррору и всяким разным бомбам.

– А вы, Михаил Вячеславович, случайно не в курсе: взрывчатка при первом и втором покушении оказалась одинаковой?

– Это вам тоже лучше у ваших коллег спросить, – усмехнулся Инков.

– Спрошу, и непременно спрошу. Но, может, и вы что-то слышали?

– Утверждать не берусь, однако говорили, что взрывчатка оказалась однотипная. Только во второй раз ее было больше. В первый раз грамм двести в тротиловом эквиваленте, а второй – целых пять.

– Значит, – неожиданно подытожил полковник, – вы утверждаете, что Конышева взорвали конкуренты по бизнесу? – И испытующе глянул на Инкова.

Тот явно смешался от прямо поставленного вопроса, но все же промямлил:

– Похоже, что так.

– Несмотря на то что Конышев после второго покушения пошел на попятный с вашей поляной, – раздумчиво произнес полковник. – Интересно… – С удовольствием уронил в пепельницу с сигары столбик пепла, наросший уже сантиметров на пять, и вдруг, словно невзначай, спросил: – Так кому же он все-таки перешел дорогу?

– Неважно, – помрачнел Инков.

– Мы же договорились: весь наш разговор строго между нами.

– Не люблю озвучивать не обоснованные на сто процентов подозрения.

– Слушайте, Инков, – строго произнес Ходасевич. – Я ведь все равно узнаю. Не от вас – так от других сотрудников вашей фирмы… Это ведь вопрос только времени и усилий. А я лишних усилий, – полковник, снижая тон разговора, выразительно похлопал себя по объемистому животу, – видит бог, не люблю.

Инков вздохнул, оглянулся по сторонам и сказал, понизив голос до шепота:

– На нас наезжали люди из многопрофильного концерна «Интерслава». Того самого: нефть, газ, алюминий, палладий; банки, яхты, футбольные клубы.

Делец насладился произведенным на полковника эффектом, а затем оглянулся в сторону лестницы и добавил вполголоса:

– А в холдинге «Интерслава» фирму, занятую жилищным строительством в Москве, возглавляет сын покойного – Денис Борисович Конышев.

Утро.

Денис

Когда разгневанная Майка ночью ускакала из комнаты, Денис решил не мучиться и выпить снотворное: оно у него всегда было под рукой. И через двадцать минут, вместо бесплодных и отупляющих мыслей о «Зеленом береге», он спал сном младенца.

О Майе, их ссоре и ее причинах Денис даже на секунду не задумался. Много чести!

Проснулся он исключительно для себя поздно: в девять утра – бодрый, здоровый, веселый. Ночной хандры как не бывало, а на Майкины сцены он вообще никогда никакого внимания не обращал.

Майя спала рядышком – однако даже во сне умудрялась хранить оскорбленный вид: лежит на краешке кровати, отодвинувшись от него как можно дальше, с прямой спиной. Когда она пришла ночью, Денис не слышал, спал слишком крепко. Но она в очередной раз вернулась. Он и не сомневался, что вернется, но все равно отметил сей факт с удовольствием. Слишком она его любит, самонадеянно подумал он. Его самого и его деньги.

Денис вскочил с кровати – Майя даже не пошевельнулась. «Пусть дрыхнет, гулена», – великодушно подумал он. А ему самому пора вставать. Он прошлепал босиком к платяному шкафу. Распахнул дверцы. И тут глаза его расширились от изумления, а из горла вырвалось недоуменное восклицание:

– Что за хрень!

На нижней полке шкафа, под плечиками с брюками и рубашками, лежал окровавленный нож.

Вика

Опять приезжали милиционеры, и приходилось подавать им чай-кофе в гостиной. Распорядился, чтобы она им напитки подавала, Денис Борисович – он вообще после смерти Хозяина стал в доме словно самый главный – во всяком случае, именно он ей, Вике, теперь указания отдавал, причем таким грозным тоном, будто бы она обязана его беспрекословно слушаться. Он, Денис, вообще стал после смерти мачехи очень самоуверенный – как будто дом вместе со всем его содержимым и его сестрами, Риткой и Наташкой, и даже Викой, принадлежит теперь ему. Он даже над толстым «кагэбэшником» попытался было верховодить – да только тот на него волком глянул и сказал не по-нашему что-то такое, что Денис глаза отвел и покраснел как рак – и начал обращаться с толстяком очень почтительно. Однако то, что в его комнате окровавленный нож оказался, наглости Дениса совсем не умерило. Он сам о находке с утра во всеуслышание объявил, трогать нож запретил и сам милиционеров вызвал, а потом на крыльце их встретил, в дом провел.

А потом милиционеры снова допрашивали каждого из присутствующих и дольше всех – ее, Вику. И где она спала, и не слышала чего-нибудь ночью, и главное: узнает ли она этот нож и где он раньше был. А чего ж ей было его не узнать: нож был ее, в смысле хозяйский, и лежал он раньше среди других ножей и ножичков на кухне, а потом, после убийства Тамары, пропал. Только она, Вика, тогда на это внимания не обратила, потому что ножей разных в доме было много: и для рыбы, и для мяса, и для хлеба, и для овощей. А вот теперь он нашелся, и, судя по всему, именно им хозяйку зарезали. И никому было непонятно, откуда он взялся, потому что вчера те же самые милиционеры все комнаты осмотрели – включая, естественно, Денисову, – и никакого ножа в глаза не видывали.

А еще позже мильтоны уехали, и нож, конечно, с собой забрали. И тогда все собрались в гостиной, а Денис Борисович велел ей, Вике, подавать обед – или что там от него осталось. А закусок и второго еще с поминок по Хозяину сохранилось много, и ничего пока не испортилось. Вика пошла было на кухню разогревать, но задержалась, потому что раздался телефонный звонок и Денис подошел к телефону – он по-прежнему держал себя в доме как новый хозяин. И пока он слушал, что ему там в трубке говорят, лицо его вытягивалось, словно он узнал странную и удивительную новость. Ей, Вике, страсть как хотелось понять, что, но Денис Борисович, когда положил трубку, строго велел ей отправляться на кухню и дверь закрыть – и только тогда начал рассказывать о звонке всем остальным. Ей, конечно, у двери удалось кое-что услышать, но толком понять, что произошло, Вика так и не смогла.

Наташа

Денис положил трубку, отправил в кухню Вичку (у которой ушки выросли, как локаторы), закрыл за ней дверь и торжественно объявил:

– Мне только что звонил нотариус. – И выдержал паузу.

Все с любопытством воззрились на него, а Ритка спросила:

– Чего он хочет?

– Он хочет огласить завещание покойной Тамары Конышевой. Сегодня.

– Сегодня?! – удивленно проговорил Инков.

– Так рано? – поразилась Майя.

– А мы-то здесь при чем? – спросила Ритка.

– Да вы что? – изумленно сказала Наташа. – Разве можно? Сейчас? Когда человека еще не похоронили? Это же неудобно, неприлично! Так не делают!

– Однако, – ответил всем сразу Денис, – нотариус настаивает, что огласить завещание следует немедленно, потому что именно таковой была воля покойной: обнародовать его как можно скорей после ее кончины.

– Ну, она и извращенка… – пробормотала Наташа.

– Н-да, странное решение, – скривился Инков.

– Но тем не менее, – развел руками Денис, – Тамара завещала огласить свою волю, как только смогут прибыть все заинтересованные стороны.

– Ну, и когда же они прибудут? – спросила Наташа.

– А они все здесь, – ухмыльнулся Денис. – Кроме, извините, вас, полковник, потому что вы, Валерий Петрович, вполне естественно, в завещании не упоминаетесь.

– А мы что, упоминаемся? – поразилась Наташа.

– Нотариус утверждает, что да, – подтвердил Денис.

– Все мы? – выпучила глаза Ритка.

– Именно, – торжествующе провозгласил братец. – Во всяком случае, нотариус просил прибыть на оглашение меня, вас обеих, сестренки, и господина Инкова. Ты, конечно, тоже там НЕ упоминаешься, – снисходительно обратился Денис к своей Майке, – но тебе, как известно, всегда положено находиться при мне.

Та в ответ на слова мужа только презрительно фыркнула.

– Ну, а еще-то кто приедет? – спросила Рита. – Из родственников Тамары?

– Больше никого, – сделал отметающий жест Денис.

– Как?! – удивилась Наташа.

– Покойница, как известно, была, слава богу, круглой сиротой. Никаких родственников у нее нет. Нотариус сказал: никто, кроме нас, больше в завещании не упоминается.

– Не может быть! – потрясенно воскликнула Наташа.

– Да не бывает человека совершенно без родственников! – вымолвил Инков – казалось, даже его, вечно аморфного, флегматичного, поразила сложившаяся ситуация.

– Всегда появляется какой-нибудь двоюродный племянник… – поддержала Инкова Рита.

– …Которому в итоге отходит все… – подхватила Наташа.

– …А мы все остаемся с носом, – докончила ее сестра.

Сестры посмотрели друг на друга и расхохотались. Они снова, будто в детстве, стали понимать друг друга – легко, с полуслова.

– Неужели нынче бывают круглые сироты? – пробормотал Инков. – Фантастика какая-то! Где только такие водятся?

Денис развел руками:

– Ну, не знаю, господа. Я за что купил – за то продал. Во всяком случае, на оглашении завещания никого, кроме нас, не будет.

Маргарита

У Риты на минуту возникло ощущение «дежавю»: все происходило ровно так же, как позавчера.

Старичок нотариус на пороге. «Здравствуйте, Иннокентий Ильич». – «Давайте пройдем в кабинет». Только чаю нотариусу никто не предложил – и не было мачехи, которая в прошлый раз встречала его. Мачехи не было и больше никогда не будет. Почему-то именно когда вошел нотариус, Маргарита почувствовала ее отсутствие со всей остротой. «Не слишком ли жестокое для нее наказание, – на секунду задумалась она, – лишение жизни? Вычеркивание из списка живых? Навсегда?»

Они поднялись на третий этаж в отцовский кабинет – опять те же лица, что и позавчера, минус мачеха, плюс Инков. (Полковник остался внизу, в гостиной.) И снова замшелый нотариус расположился во главе стола, а «безутешные» родственники расселись вокруг, даже не пытаясь изобразить хотя бы видимость скорби.

«Все это чрезвычайно странно, – подумала Рита, – мы терпеть не могли мачеху и даже не очень это скрывали. А она вдруг только нас вписывает в свое завещание. Нет, что-то здесь не то. Какой-то подвох».

– Начинаем оглашение завещания, – проскрипел нотариус. Он внушительно оглядел присутствующих.

Денис с Майей друг на дружку не смотрели: между ними явно пробежала черная кошка. Они и не разговаривали сегодня, если не считать высокомерных подколок Дениса в адрес молодой супруги. Наталья устроилась в том же кресле, что и в прошлый раз, а хмурый Инков поместился у самой двери. В отличие от предыдущего завещания, никто, казалось, не питал по поводу воли покойной никаких иллюзий, и не одна Рита ждала какого-нибудь подвоха.

– Хочу предупредить вас, что данное завещание, как и завещание господина Конышева, составлено в произвольной форме, – внушительно произнес старый перечник, хлопнул обеими пигментированными руками по столу (был бы у него судейский молоточек, он бы им непременно стукнул, подумалось Рите) и начал быстро-быстро провозглашать преамбулу: составлено тогда-то, там-то, нотариусом таким-то… Затем Иннокентий Ильич еще раз с силой хлопнул ладонями по столу и зачитал, уже членораздельно, текст завещания:

– «Пункт первый. В случае, если я умру ранее, чем мой возлюбленный супруг Борис Андреевич Конышев, все мое имущество, движимое и недвижимое, вклады и депозиты в банках, драгоценности и ценные бумаги завещаются, безо всяких условий и оговорок, ему – Борису Андреевичу Конышеву».

Старик нотариус оглядел присутствующих и сказал:

– Поскольку обстоятельства, предусмотренные пунктом первым, не наступили, переходим к пункту второму завещания Тамары Кирилловны Конышевой.

Новоявленные наследники переглянулись – Наташа не сочла нужным скрыть усмешку.

– «Пункт второй. В случае, если смерть Бориса Андреевича Конышева последует прежде моей, в силу вступает данный пункт завещания. Согласно ему все мое имущество и наличные средства завещаются следующим лицам».

Инков, не получивший по первому, конышевскому, завещанию ничего, метнул на нотариуса злой взгляд. Остальные остались индифферентны.

– «Подпункт два-один. Моим падчерицам, Наталье Борисовне Конышевой и Маргарите Борисовне Хейвуд, я завещаю каждой: по одному доллару США плюс компенсация их дорожных расходов к месту оглашения завещания, из расчета путешествия первым классом».

– Старая дура!! – в сердцах воскликнула Наталья, хотя покойную никак нельзя было назвать ни старой, ни тем более дурой.

– Какое издевательство! – протянула Рита. – Какое свинство!

– Нет, ну какова садистка, а? – проговорила Наташа, адресуясь к сестре.

– Сука она настоящая, – не сдержавшись, прокомментировала Маргарита.

– Дорогу нам, видишь ли, она оплатит. Какая щедрость.

– Нет, к черту, Наташка, пойдем отсюда! – Рита порывисто вскочила с места.

– Уважаемые леди, – строго произнес Иннокентий Ильич, – я могу понять ваши чувства, хотя и не могу разделить их, и, тем более, я попросил бы вас воздержаться от замечаний в адрес моей клиентки, тем паче оскорбительных. Имейте уважение к покойной. И прошу вас оставаться на своих местах до того момента, пока я не закончу оглашение завещания.

Продолжаю. – Нотариус опять с силой хлопнул ладонями по столешнице и уткнулся в текст. – «Подпункт два-два. Поскольку оглашение данного пункта подразумевает, что мой любимый супруг, Борис Андреевич Конышев, уже скончался, то, возможно, именно мне принадлежит его доля или часть ее в компании «Древэкспорт». Я, в свою очередь, завещаю ее, в полном объеме, многолетнему заместителю мужа Михаилу Вячеславовичу Инкову».

Все повернули головы к Инкову. Он на мгновение воспрял, расцвел, а потом грустно усмехнулся.

– Что ж, спасибо тебе, Тамара, – вздохнул он, возводя очи к небесам.

– И, наконец, «Подпункт два-три», – талдычил свое старый папоротник. Возможно, именно такие моменты, дарующие ему власть и влияние, и давали древнему нотариусу волю к жизни, и теперь он на полную катушку упивался своей ролью владетеля судеб. – «Все прочее мое имущество, движимое и недвижимое, а также вклады и депозиты в банках, а также драгоценности и ценные бумаги, не упомянутые в подпунктах один-два, я завещаю… – Нотариус сделал театральную паузу и исподлобья оглядел присутствующих. – Я завещаю… – для пущего драматизма повторил он, – моему пасынку, Денису Борисовичу Конышеву».

Пауза повисла в кабинете: томительная, нехорошая пауза. Рита посмотрела на Дениса: он растерянно улыбался и хлопал глазами. Похоже было, что воля покойницы все-таки оказалась для него полной неожиданностью.

– Опять – все ему! – в сердцах, не умея сдержаться, досадливо проговорила Наташа.

А глаза Майи метали молнии. Она, не говоря ни слова, вскочила из-за стола, подбежала к креслу, где сидел ее супруг, и прошипела:

– Ну, мерзавец! Теперь мне все понятно!

И кулаком ударила оторопевшего Дениса по лицу. Удар оказался настолько сильным, что его голова аж дернулась назад. Потом Майя закрыла лицо руками и, плача, выскочила из кабинета. Хлопнула дверь, и в оторопелой тишине невозмутимо прозвучали заключительные слова нотариуса:

– Оглашение завещания окончено.

Глава 7

Майя

Горохом простучали по лестнице каблучки Майи. Она летела, не разбирая дороги. Пронеслась по гигантской гостиной, подбежала к входной двери. Вон, вон из этого дома!

Но тут она обнаружила, что выскочить прочь ей мешает мощное тело полковника Ходасевича. Она попыталась обогнуть его, но тот снова заступил ей дорогу.

– Пустите! – вскинула она на него зареванное, злое лицо. – Что вы делаете?!

– Куда это вы собрались? – спросил полковник.

– Да вам-то что?! – гневно изумилась она.

– У вас тушь потекла. И помада размазалась.

Взгляд Майи метнулся в поисках зеркала, и ее наступательный порыв слегка ослабел.

– Пойдемте, – полковник неожиданно подхватил ее под руку, и она, к своему удивлению, подчинилась ему.

Ходасевич вывел Майю во двор – в светлый день, наполненный солнцем и синим небом.

– Куда вы меня тащите? – пробормотала девушка.

– Тут есть замечательное укромное местечко, – заговорщицки пропыхтел полковник. – Банька. То, что надо, чтобы отсидеться. А там имеется и вода, и зеркало – все, что вам сейчас нужно.

Майя безвольно дала себя увлечь к отдельно стоящей одноэтажной баньке. Она ощущала исходящую от полковника силу и почти с удовольствием покорялась ей.

– Он опять обидел вас? – спросил полковник, когда они вошли в предбанник.

В отделанном вагонкой помещении пахло деревом и березовыми вениками. Сквозь занавешенные окна прорывались столбы и полоски света. В них танцевали пылинки.

– Кто? – Она сделала вид, что не поняла.

– Денис.

Майя глубоко вздохнула и кивнула.

– Бывает, – примиряюще сказал полковник.

– Да что вы понимаете! – выкрикнула она. – Он спал с ней!!!

И тут Майя неожиданно обнаружила, что вдруг припала к широкой груди полковника и рыдает на ней. Это оказалось даже приятно: поплакать на плече постороннего мужчины, когда тебе от него ничего не надо. И он от тебя ничего не добивается. Боль, досада и горечь солеными потоками вымывались из груди. Когда рыдания перешли в прерывистые всхлипы, Ходасевич ласково похлопал ее по плечам и проговорил:

– Ну-ну, полно.

Отстранил от себя Майю, усадил на диван, полез в холодильник – там оказалась минералка. Старый толстяк налил воду в пивную кружку, протянул. Майя с жадностью выпила.

– Мне надо умыться, – сказала она, глядя в пространство.

– Пожалуйста.

Майя вскочила и исчезла в мыльном отделении.

Полковник закурил, подошел к окну и приоткрыл створки. Основной дом был виден отсюда как на ладони. Он выглядел тихим, пустынным, печальным.

Из ванной вышла Майя. Она привела себя в порядок. Губы сомкнуты, голова гордо вздернута. Девушка решительно направилась к двери.

– Что случилось? Тамара оставила наследство вашему мужу? – негромко спросил Ходасевич.

– А вы откуда знаете? – Майя сбилась с ноги и удивленно уставилась на него.

Полковник пожал плечами.

– Я прав?

– Она оставила ему все!

– Все свои деньги? Почему?

– Неужто не ясно?! – зло прошипела Майя. – Он спал с ней!!!

– Может быть, имелись другие причины?

– Какие причины?! Какие еще могут быть причины?!

– Хм. Значит, из того, что Тамара оставила вашему мужу наследство, вы делаете вывод, что он спал с ней? И это – единственная улика?

– Нет, не единственная! Не единственная!

– Хотите коньяку? – вдруг спросил полковник. – Здесь, оказывается, есть и коньяк.

– Хочу, – неожиданно для себя вдруг кивнула Майя.

Через минуту полковник достал из холодильника бутылку армянского коньяку, ловко откупорил ее и разлил по рюмкам: себе и Майе. Она присела в кресло, они чокнулись, и Майя лихо, по-мужски, опрокинула свою дозу.

– Лимонов, к сожалению, нет.

Девушка выдохнула и промолчала.

– У вас, – словно невзначай спросил Ходасевич, – есть какие-нибудь еще улики, что у Дениса связь с Тамарой?

– Нет.

– Но одного завещания мало, чтобы сделать такие далеко идущие выводы.

– А вы его не защищайте! Я, конечно, понимаю, Денис – ваш друг и, как это называется, заказчик… И вообще, мужская солидарность и все такое… Но он – сволочь! Сволочь!

– Да какие ж у вас против вашего мужа другие доказательства? Может, это с ее стороны была просто симпатия, или бизнес, или – предположим даже – неразделенная любовь?

– Он в ночь убийства где-то шлялся!

– Ну и что? – пожал плечами Ходасевич. – Я вот, к примеру, вчера ночью тоже из комнаты выходил. Да и вы, Маечка, сидели с Инковым в гостиной.

– Да?! – азартно выкрикнула Майя. – А Денис в ту ночь явился вообще под утро! И вид у него был, как у кота шкодливого!

– Может, это ваш муж и убил Тамарочку-то? – мимолетно предположил Ходасевич.

– Может! – в негодовании выкрикнула Майя. – Все может быть!

– А когда он в ту ночь в комнату вернулся?

– Я не помню… – нахмурилась Майя. Она заколебалась: а не лишку ли сказала полковнику. – Точно не помню. Кажется, часов в пять утра.

– А Тамару убили между четырьмя и семью… – пробормотал Ходасевич.

– Я же не утверждаю, что это непременно он убил, – дала обратный ход Майя. – Просто я говорю: он где-то шлялся. Откуда я знаю? Может, он с Вичкой, домработницей, кувыркался.

– Все бывает, – с деланным безразличием промолвил полковник.

– А может, он Тамару не убивал. Он, допустим, с ней повошкался, а потом от нее ушел, дверь она оставила незакрытой, а кто-то другой на нее напал…

– Может, и так, – добродушно согласился Валерий Петрович.

– Да что я вам тут говорю! – с досадой воскликнула Майя. – Все равно Денис – ваш заказчик. И даже если он убийца – вы его отмажете.

Полковник пожал плечами:

– Мои услуги оплатили все присутствующие в доме. В равных долях.

– А что вы сделаете, если окажется, что убийца – Денис?

– Верну ему его долю, – безапелляционным тоном ответил Ходасевич. – А затем позвоню в милицию.

– Да?! – изумилась Майя. – Неужели?

– А как иначе?

– Хм. Знаете, я почему-то верю вам.

– Вы мне верите, потому что я говорю чистую правду.

– А мне, – вдруг шепотом произнесла Майя, – почему-то кажется, что убийца – Денис и есть… Закройте окно!

Ходасевич безропотно подошел к окну предбанника и захлопнул его, закрыл на задвижку.

– Мне кажется, – проговорила девушка, – что это он все подстроил.

– Что конкретно подстроил? – спросил полковник, снова закуривая.

– А все! Вспомните, у кого нож нашли? У Дениса! А кто последним убитую видел? И, может, спал с ней? Денис!.. Я вам больше скажу, – еще сильнее понизила голос и округлила глаза Майя: – Я думаю, что… ах нет… что это я? Ведь он муж мне…

– Говорите, – Ходасевич хладнокровно изучал лицо Майи.

– Я думаю, что… – Девушка прерывисто вздохнула. – Денис и убийство своего отца подстроил!

– Факты? – деловито спросил Ходасевич.

– Ох, я не знаю… – испугалась Майя.

– Сказавши «а», говорите «б», Майечка.

– Знаете… Незадолго до смерти… Смерти Бориса Андреича, я имею в виду… Денис так с ним ругался по телефону… Я слышала, как он на него наезжал…

– Откуда вы знаете, что он говорил именно с Борисом Андреевичем?

– Так ведь я потом у Дениса спросила, с кем это он. И тот ответил: с папаней.

– А о чем шел разговор? О Тамаре?

– Нет, ну что вы! – отшатнулась девушка. – О бизнесе.

– О чем конкретно?

– Ой, да я в этом ничего не понимаю… Но, я помню, Диня говорил – спокойно так, но очень строго, как он умеет… – Майя подняла глаза, припоминая. – Он говорил: «Оставь это дело в покое, если не хочешь неприятностей на свою седую голову».

– А что, Майечка, у вашего мужа и свекра разве были общие деловые интересы?

– Я не знаю. Кажется, нет.

– Но, может, все-таки они из-за женщины ссорились? И эти слова – насчет «оставить в покое» – к Тамаре относились?

– Нет! Нет! Они про бизнес говорили! Точно!

– С чего вы взяли?

– Тон был такой… Деловой… И слова серьезные… «Акции» там всякие… «Опционы»… «Пролонгации»…

– А как вы думаете, Майя, – резко сменил тему полковник, – связь вашего мужа с Тамарой (если она была, конечно) долго длилась?

Глаза девушки наполнились слезами.

– Не знаю… Правду же говорят, что жены про своих мужей все узнают последними… Но у Дениса, мне кажется, в последний год кто-то действительно появился… Кто-то серьезный… Ровня ему, не шлюшки какие-нибудь… Я это чувствовала…

Ходасевич не стал спрашивать, с чего Майя заключила, что Денис изменяет ей – слишком скользкая и неназываемая материя. Однако спросил:

– Но раньше вы подозревали, что Тамара – его любовница?

– Нет! Ничего такого.

– А вы когда-нибудь встречались все вместе, вчетвером: Денис, его отец, вы и Тамара?

– Нет-нет, никогда.

– Может, Денис в одиночку к ним в гости ездил?

– Нет… Хотя… – Майя нахмурилась, припоминая. – Однажды он поздно приехал, веселый такой, ужинать не стал. Налил себе выпить и вдруг говорит: «Хороший мой папаня дом себе построил…» Я его спросила: «С чего ты вдруг вспомнил?» А Денис смутился, сказал: «Да просто так». А может, – вдруг, словно пораженная этой, внезапно пришедшей в голову мыслью, она сказала: – Так, может, он у нее в тот день был? Ее навещал? – И глаза Майи снова наполнились слезами.

– Как бы то ни было, Тамара мертва, – сухо проговорил полковник. – Она сейчас в морге. И скоро ее похоронят. И, значит, никаких оснований ревновать к ней Дениса у вас больше нет.

Последние слова Ходасевича были чистой воды провокацией, однако Майя поддалась на нее.

– Я знаете что подумала… – протянула она. – Может быть, все и вправду мой Денис затеял?

– Что – «все»?

– Все! Они с Тамарой сговорились, и он отца своего убил! К тому же у него с отцом и какие-то разборки по бизнесу были!.. Вы его еще не знаете, он может! У Дениса и доступ к взрывчатке есть, он ведь строитель, а они, я знаю, один старый цех в Подмосковье взрывали. Денис же знал или догадывался, что отец все мачехе оставит. Вот они с Тамарой и решили: вместе грохнуть папаню. И грохнули! А потом… Потом он к ней позавчера ночью сходил, и они чего-то там не поделили, и тогда Денис решил и Тамару тоже убрать. Он, наверное, знал или догадывался, что она все ему завещала!

– По-моему, Майя, вы фантазируете, – сухо произнес Ходасевич.

Майя уставилась в глаза полковника сухими невидящими глазами:

– И вы даже не проверите эту версию?

– Отчего же? Проверю. И прошу, кстати, чтобы вы мне помогли.

– Я – вам? Как?

– Мы сейчас с вами вернемся в дом. Как ни в чем не бывало.

– Ни за что.

– Я прошу вас. Неужели вы не понимаете? Денис, наверно, решит объясниться с вами насчет наследства. А если не захочет – сами потребуйте у него объяснений. И раскрутите его на разговор о Тамаре. Может, он проговорится? Или, наоборот, все удовлетворительно объяснит? Может, на самом деле его связь с Тамарой существует только в вашем воображении?

– Как же, как же… – горько протянула Майя.

– Пойдемте. – Галантный полковник подал ей руку.

– Но я не буду жить с ним, если окажется, что все это – правда! – вдруг выкрикнула Майя.

– Конечно, не будете, – мягко успокоил ее полковник. – К тому же Дениса вашего и посадить могут.

Вместе, под руку, они вышли из здания бани.

Полковник, наверное, счел бы идеи Майи чистым бредом, если бы не одно «но».

В то самое время, пока наверху оглашали завещание Тамары, он позвонил своему коллеге полковнику Ибрагимову, и тот, среди прочего, сообщил ему следующий небезынтересный факт: согласно данным медэкспертизы, погибшая в ночь перед смертью действительно имела половой акт. При этом акт был, что называется, «по любви»: никаких насильственных действий по отношению к Тамаре Конышевой убийца не производил.

Сперму, обнаруженную во влагалище Тамары, отправили на экспертизу (сказал Ибрагимов). По ней будет определена группа крови того, кто занимался с ней любовью за несколько часов до смерти.

Почему-то Ходасевич был уверен, что она совпадет с группой крови Дениса Борисовича Конышева.

Рита

Когда все спустились в гостиную, нотариус церемонно распрощался и отбыл на своем древнем «Мерседесе». Маргарита была одновременно ошеломлена, зла и разочарована. Наташа изо всех сил старалась скрыть свою досаду. Инков выглядел растерянным. Торжествующую Вику немедленно услали на кухню. А вот Денис, казалось, хотел – да не мог скрыть своей радости.

– Да-а, интересно, Диня, – насмешливо пропела Наташа, – за какие такие заслуги покойница именно тебе все оставила?

– Майя очень хорошо поняла, почему, – подхватила Рита, стараясь быть ироничной, однако голос ее звучал не насмешливо, а зло. – Не в бровь, а в глаз поняла. В буквальном смысле – в глаз. Бац – и кулаком! Тебе, кстати, как, Динечка, – не больно? Может, перевязку сделать? Ледяной компресс приложить?

И впрямь – под глазом Дениса набухал кровоподтек.

– Придется теперь тебе заниматься похоронами мамочки, – в унисон ехидной Рите продолжила Наташа. – Я сначала хотела предложить свою помощь, но теперь – извини. Кому платят, тот и похоронную музыку заказывает, – переиначила она известную поговорку.

– Клянусь вам, – воздел руки Денис, обращаясь к сестрам, – я понятия не имею, почему Тамара это сделала! Ни малейшего понятия!

– Конечно-конечно, – издевательским тоном согласилась Наташа. – Просто неожиданный подарок судьбы. За твои, Денис, красивые глаза.

– Девочки! – умоляюще произнес Денис. – То, что придумала Тамара, – несправедливо. Она специально хочет вбить клин между нами. Хочет поссорить нас. Гадит нам всем – теперь из могилы. Неужели вы не понимаете?

Молодой человек обвел сестер виноватым взглядом и продолжил:

– Я устраню эту несправедливость! Как только реально вступлю в права наследства, я поделюсь с вами!

– Поделишься? – прищурилась Наташа. – Это интересно. А поконкретней?

– Да, на какую сумму мы можем рассчитывать? – добавила Рита.

– Ну-у, я не знаю, – немедленно заюлил Денис, – это мы решим в свое время, на семейном совете. Но я обещаю: я вас не обижу.

– Раз ты такой добрый, – рубанула сплеча Рита, – можешь поделить наследство поровну: тебе, мне и Наташке.

– Можно и так, – промямлил брат, однако большой уверенности в его голосе не чувствовалось.

В этот момент в дом вошли Майя и полковник. Майя держалась высокомерно: она вскинула голову и избегала смотреть на кого-либо из присутствующих – тем более на мужа. Супруг бросил на нее насмешливый взгляд.

– Денис, мне надо поговорить с вами, – без долгих предисловий, твердо сказал Ходасевич. – Наедине.

– Пожалуйста-пожалуйста, – торопливо откликнулся тот.

– Давайте пройдем в кабинет вашего отца.

Денис

Когда они уселись в кабинете, друг напротив друга за журнальным столом, полковник спросил:

– Это правда, что Тамара все оставила вам?

– А-а, – осклабился Денис, – Майка уже вам настучала? Да, глупо было бы отрицать. К моему величайшему удивлению, это правда.

– А почему покойница так поступила?

– Клянусь вам! Не имею ни малейшего представления.

– Вот как? Может, вас связывали с ней особые отношения?

– Майка нафантазировала? – недобро усмехнулся Денис. – Нет. Нет. Между мной и Томой ничего не было.

– Вот как? И вы не понимаете, почему наследником стали именно вы?

– Не знаю. Представления не имею! Может, – я только что говорил об этом сестрам – для того, чтобы нас рассорить.

– Странный мотив, – покачал головой Валерий Петрович, – особенно если учесть, что Тамара за гробовой доской не может этим насладиться.

– У меня есть, конечно, одно объяснение, – развел руками Денис. – Родных у Тамары действительно не было, а моих сестер она по-настоящему ненавидела (хотя и скрывала свои чувства). Ну, а ко мне все-таки относилась более-менее нормально. Даже хорошо.

– Вот как? С чего вы это взяли?

– У меня тоже глаза есть. И уши.

– Вы часто встречались с Тамарой?

– Ну, вот сразу – «встречались»! – развел руками молодой человек. – Вы хуже моей Майки, честное слово!.. Да, мы, конечно, виделись с отцом – и, стало быть, с Тамарой тоже. Причем значительно чаще, чем они встречались с сестрами, – ведь те сейчас живут за границей. Я видел, что Тамара относится ко мне неплохо. Ничего интимного – но неплохо. Я бы сказал, что на добро она отвечала добром. Я понимал своего отца и уважал его решение, когда он бросил нашу мать и ушел к Тамаре. Я не обвинял его – в отличие от девочек – в том, что он оставил маму. Я ж не баба и понимаю, что жизнь сложная штука, и все в ней бывает, и Тамара не банальная коварная разлучница. Она полюбила моего отца, а он полюбил ее. Так ведь бывает, правда? И кто в этом виноват? Хотя, конечно, я отдавал себе отчет, что другим людям от их решения жить вместе – в частности, моей матери – было больно. Но я ни разу не осудил за это ни отца, ни Тамарку.

– А вы не могли бы рассказать о Тамаре подробнее?

– Почему я?

– Ну, не сестер же мне ваших спрашивать.

– Да, – пробормотал Денис, – они вряд ли будут объективны.

– Итак?

– Что вас конкретно интересует?

– Как она появилась в жизни вашего отца?

– Это интересная история, – Денис усмехнулся. – Тамарка вообще по жизни очень пробивная – то есть, я хотел сказать, была пробивной. Родом она откуда-то с Поволжья – из Мордовии, кажется, из Саранска.

– Саранск не такое уж Поволжье.

– Да? Ну, не важно. В общем, какая-то дыра… Родственников у Тамарки и в самом деле никого нет. И мать и отец умерли, когда она была маленькой, воспитывала ее бабушка (теперь, впрочем, она тоже скончалась). Бабушка у нее была из старой советской интеллигенции… Директриса школы, преподаватель английского и французского, муштровала Тамарку: по утрам – овсянка и физзарядка; по нечетным дням музыка, по четным – танцы…

«А он неплохо – для дальнего свойственника – осведомлен о подробностях личной жизни убитой, – подумал полковник. – И рассказывает о ней с теплом. С теплом, достойным любящего человека».

– В школе Тамара, – продолжал Денис, – блестяще училась, окончила ее с серебряной медалью, перед ней были открыты двери местного госуниверситета. Но вместо этого в один прекрасный день она вдруг исчезла из дома. Бабушка с ума сходила, – а Тамара объявилась в Москве. Она хотела учиться здесь, в столице, и самостоятельно строить свою карьеру. Сняла комнату, подала документы в иняз… Но, знаете, наверно, чем порой кончаются наскоки провинциалов на столицу? В иняз она провалилась. Очень переживала, плакала… Однако в свой Саранск не вернулась. Наврала бабушке, что поступила в педагогический. А сама начала работать – сначала в театре осветителем, потом каким-то чудом уцепилась за телевидение, а затем – пришла в фирму к моему отцу…

– А вы хорошо осведомлены о жизни Тамары. Откуда?

– Отец рассказывал, – нимало не смутившись, быстро ответствовал молодой человек. – Ему же не с кем было поделиться, сестры устроили ему форменную обструкцию, а я готов был выслушивать его рассказы о любимой Тамарочке.

– Что же он еще рассказывал?

– Она пришла на фирму к моему отцу секретарем-референтом. Причем, когда устраивалась, наврала, что в совершенстве владеет английским и французским, что у нее высшее образование… Потом-то выяснилось, что это все неправда, что диплома никакого нет, а по-французски и по-английски она просто кое-как изъясняется… Но было уже поздно: мой отец втюрился в нее, а уж она его из своих рук не выпустила.

– Провинциальная история успеха, – заметил полковник. – Золушка становится принцессой.

– Совершенно верно. Но все равно, – печально улыбнулся Денис, – сказка оказалась с печальным концом.

– Ваш отец и Тамара дружно жили?

– По-моему, да. Я не замечал, чтобы они ссорились или плохо друг о друге отзывались.

– Может, Тамара все-таки была влюблена в вас?

– В меня? – не очень натурально изумился Денис.

– Да. Я все пытаюсь найти объяснение ее завещанию. Тому, что она все оставила вам. Странный поступок – согласитесь.

Денис пожал плечами.

– А что? – продолжил полковник. – Может, это и вправду любовь? Вы, наверное, похожи на своего отца, но ему было под шестьдесят, а вам всего за тридцать. Он уже стар, а вы молоды и хороши собой. По крайней мере, по возрасту Тамара ближе к вам, чем к нему.

Денис, казалось, обдумывает замечание полковника. Наконец он покачал головой:

– Не знаю. Не думаю. Никакой такой любви я с ее стороны не замечал. – И вдруг добавил со сдержанной яростью: – И знаете что, полковник? Не надо меня провоцировать.

– Валерий Петрович.

– Что?

– Называйте меня лучше Валерий Петрович… Хочу заметить: версия, что Тамара любила вас, прекрасным образом объясняет ее завещание.

Денис окрысился:

– Я вас, Валерий Петрович, для чего нанял? Для того, чтобы вы расследование вели? Или в моем грязном белье копались?

– Вы меня – наняли, это верно, – холодно глянул на собеседника Ходасевич. – Да ведь не вы один. Члены вашей семьи – тоже пайщики данного, так сказать, консорциума. Да и на работу к вам я не просился. Вы сами умоляли сделать вам одолжение. Так что будьте любезны отвечать на мои вопросы – в противном случае я возвращаю вам чек и немедленно уезжаю.

Во время сей отповеди лицо Дениса менялось: от удивления к возмущению. Младший Конышев явно не привык, чтобы с ним разговаривали подобным тоном. Однако он все-таки смирил гордыню (или решил, что полезнее будет изобразить смирение) и пробормотал:

– Извините. Вы правы. Извините.

– Так-то лучше, – крякнул Ходасевич. – Тогда продолжим. Скажите, ваш бизнес пересекался с бизнесом отца?

– С какой стати? Я строю дома, он экспортировал лес. Ничего общего.

– И вы с ним никогда не говорили о бизнесе?

– Понима-аю, – протянул Денис. – Майка вам и об этом разболтала. Вот коза неугомонная! Кто ее просил трепаться!.. Да, однажды мы с ним по телефону обсуждали деловые темы. Не хочу углубляться в детали, но мой отец – я думаю, случайно, неумышленно – залез в чужую епархию, и меня попросили предостеречь его, чтобы он не делал глупостей.

– Кто вас просил его предостеречь?

– Мои партнеры по бизнесу, скажем так.

– Конкретнее?

– Да какая разница! Наш с ним разговор ни при чем, уверяю вас!

– А почему вы думаете, что ваши партнеры по бизнесу не имеют отношения к его убийству?

– Это совершенно исключено, – Денис сделал решительный отметающий жест. – Они цивилизованные люди и криминальными методами вести дела ни в коем случае не будут. Это не в их правилах.

– Денис, – Ходасевич стремительно поменял тему и пристально посмотрел на собеседника, – что вы делали в ночь, когда была убита ваша мачеха?

– О-о, господи! – досадливо вздохнул тот. – Спал.

– По-моему, не только.

– Ну, Майка! Ну, стервь! Ну, помело!

– Значит, вы в самом деле отсутствовали в своей комнате, – спокойно заметил полковник.

– Да! – чуть не выкрикнул Денис. – Отсутствовал!

– Поточнее, пожалуйста, – сухо вопросил полковник. – Когда вы отсутствовали? Как долго? Где были?

– Ох. Глупая история… Я проснулся среди ночи. Наверное, около трех. Никак не мог уснуть. Все о работе думал. Знаете ли, у меня сейчас непростые времена… Ну, я ворочался, ворочался и понял, что не засну. Решил пойти прогуляться.

– В котором часу это было?

– В половине четвертого ночи. Может быть, в четыре. Я на часы не смотрел.

– И вы…

– Я оделся, вышел на улицу. Побродил по участку, покурил. Потом замерз, вернулся. Лег, уснул.

– Во сколько вы возвратились в свою комнату?

– Думаю, часов около пяти. Как раз чуть начало светать.

– И, пока вы гуляли, вы ничего подозрительного не заметили? Никого не встретили?

– Нет. Ничего не заметил. И никого. В доме было тихо, как в гробу. Я и подумать не мог…

– А свет у кого-нибудь в комнатах горел?

Этот простой вопрос, казалось, застиг собеседника врасплох.

– Я не приглядывался…

– Вы же говорите, что по участку гуляли? Оттуда виден дом.

– Нет-нет, – торопливо проговорил молодой человек, – свет не горел ни у кого.

– Отлично. И к комнате Тамары вы не приближались и в нее не заходили.

– Я же говорю вам: нет! Уже в сотый или тысячный раз!

– Знаете, Денис, я бы очень хотел вам верить, но экспертиза недвусмысленно свидетельствует, что в ночь убийства ваша мачеха имела половое сношение с мужчиной.

Полковник испытующе уставился на молодого человека. Он в течение всего разговора тщательно отслеживал реакции Дениса на вопросы – казалось, очень простые вопросы. Ходасевич почти всегда – сказывались десятилетия работы – мог безошибочно определить, безо всякого «детектора лжи», врет человек или говорит правду. Мимика лица, тембр голоса, взгляд, непроизвольные жесты – все эти индикаторы точно свидетельствовали, когда собеседник кривит душой. Оставалось только своевременно и правильно ставить вопросы, чтобы вывести контрагента на чистую воду.

Но в случае с Денисом все оказалось сложнее. Он был непроницаемым – какими обычно бывают работники спецслужб, прошедшие соответствующую подготовку, профессиональные мошенники, бизнесмены или игроки в покер. По его реакциям полковник никак не мог с уверенностью заключить: врет его собеседник или все-таки говорит правду.

А может, это он сам, Ходасевич, состарился и потерял чутье?

Вот и на последний вопрос-реплику об интимной жизни Тамары в ее последнюю ночь реакция Дениса оказалась неожиданной. Молодой бизнесмен усмехнулся, хлопнул в ладоши, откинулся в кресле и захохотал.

– Ну, Инков! – пробормотал он сквозь приступ искреннего смеха. – Во дает! Вот шустрый тихоня!

Рита

Вся ее жизнь шла наперекосяк. Это было первое, о чем она думала, просыпаясь: моя жизнь не удалась. Мне тяжело. Мне плохо. Я не хочу жить.

Рита пыталась отделаться от этих мыслей, изгнать их повторением молитвы, но собственный голос, шепчущий привычное «Отче наш», казался ей самой неискренним, и сквозь слова, обращенные к Богу, проступала отчетливо мысль: как я несчастна!

Ее не радовало ничего: ни собственный особняк в предместье Лондона, ни обеспеченная жизнь, ни свобода. Ее не радовали полки супермаркетов, уютные палисадники, чистый воздух. Ее не радовали даже собственные дети. Она пыталась умилиться их щебетанью и шалостям – а думала только о том, сколько сил она уже положила на них и сколько еще придется отдать, и все – без малейшего намека на вознаграждение или хотя бы благодарность. Она была глубоко несчастна.

И она знала, твердо знала, когда это началось. С какого момента ее жизнь ухнула в пропасть: в тот день, когда ее обожаемый отец ушел из семьи. Когда он связался с этой тварью Тамаркой. Именно тогда заболела, да так и не смогла оправиться мама, а сама Рита бросила театральное училище, приняла предложение ничтожества Пита и уехала в Англию. Но отъезд из страны не принес ей ни облегчения, ни забвения. Наоборот, ей стало только хуже.

И каждый день, много дней подряд – год за годом! – она просыпалась и думала, как она несчастна. И постепенно начинала понимать, кто в этом виноват. Доходила до этой мысли. Прозревала.

Виноват во всем был отец.

Это он разрушил семью. Он убил маму. Он искалечил Ритину жизнь.

Он – и еще эта сволочь, Тамарка.

Много дней Рита думала об этом, и вина отца выглядела несомненной. Больше того: с каждым новым утром – тоскливым и щемящим – его вина становилась все более отчетливой и выразительной. И в одну прекрасную минуту Рита поняла, что ей следует делать. И в тот самый миг ей стало легче. Ей сразу стало легче!

И вскоре, совершенно не раздумывая о деталях, она знала, что стоит ей только остановиться и начать рефлексировать, как она начнет сомневаться и бросит все. Рита пошла на первое преступление: сняла со своего крошечного счета в банке все наличные, оставила записку Питу, что уезжает, и первым же рейсом отправилась в Москву.

Пит потом простил ее – а что ему еще оставалось делать?

Но вот сумеет ли она простить саму себя?

Ее мечта исполнилась. Отец мертв. И Тамарка тоже мертва.

Нет, Рита не испытывала ни малейшей жалости и ни малейших угрызений совести тоже. Но, спрашивала она себя, стало ли ей легче? Та радость жизни, что давным-давно, после предательства отца, покинула ее, – вернулась ли она? Ушли ли боли за грудиной? Стихла ли тоска? Стало ли ей веселей смотреть на мир? Она задавала себе все эти вопросы и честно на них отвечала. Нет, нет и нет. Боль, и грусть, и тоска вернулись и принялись мучить ее – и даже с новой силой.

Значит, отец и мачеха были ни при чем? Значит, они погибли совсем напрасно? Значит, их смерть ничто не изменила?

И причина заключается не в них – а в ней? В ней самой?

Вика

Она, конечно, не ослушается. И пойдет на кухню. И станет готовить им и ужин, и чай. И с улыбкой подавать им. Но они пока не понимают – жаль, что не понимают! – что она теперь никакая не прислуга. Она – ровня им.

Вика многому научилась с тех пор, как стала жить дома у Хозяина. Дай бог каждому! Дай бог каждой из них! Пусть она не заканчивала эти их институты-университеты, но она теперь была не только умна, но и воспитана, и образована. Конечно, никакого регулярного плана ее воспитания-образования у Хозяина не было. Но когда у него выдавался свободный день – раз или два в месяц, не чаще, – Хозяин был занятым человеком! – он брал ее с собой, сажал в машину и вез в Москву. И они были только вдвоем. Конечно (и Вика замечала это), Тамара ревновала его к ней, но ничего не говорила и даже старалась не показывать вида. А Хозяин водил ее в Кремль и на Патриаршие пруды, в Пушкинский музей и Храм Христа Спасителя и рассказывал обо всех достопримечательностях, полотнах и скульптурах, и получалось у него лучше, чем у любого экскурсовода. А потом он приглашал ее в ресторан и попутно поведывал, как и что едят в разных странах: о кухнях средиземноморской, китайской, японской и о разных винах, и даже научил ее есть палочками. Поэтому во многих вещах Вика разбиралась так, что дай бог любой девчонке вроде Риты с Наташкой.

А еще Вика читала. В особняке действовал один важный запрет: в отсутствие Хозяина и Тамары нельзя включать телевизор. Сам Хозяин телевидения не любил, называл его «ящиком для идиотов», смотрел только (изредка) новости, когда в стране и мире что-нибудь важное случалось, да фильмы на плоских дисках, которые назывались DVD. Поэтому досуг свой Вика коротала с книжками.

Она еще в Барыкино пристрастилась читать и брала книжки у тети Вали-москвички и у Иогансенов, а профессия библиотекаря ей вообще казалась земным раем: тихо, покойно, сладкий запах пыли, и за то, что ты читаешь, тебе еще и платят. (В библиотеке она всего раз была, в райцентре, и там было хорошо, как в сказке, но записать ее туда отказались, потому что она оказалась не местная, а из деревни.) Но она и в деревне много перечла, дай бог любой городской, а больше всего ей нравились «Граф Монте-Кристо» и «Унесенные ветром».

А здесь, в особняке, у Хозяина была огромная библиотека, и тот совсем не возражал, чтобы она ею пользовалась – напротив, когда у него было время, советовал, что взять, а иногда даже беседовал с Викой о прочитанном. Но беседовал не свысока, как обычно разговаривают учительницы, а как с ровней. И Вика прочла «Анну Каренину», и «Над пропастью во ржи», и «Прощай, оружие!», и еще много, очень много прекрасных книг и над всеми ними плакала, потому что было очень жаль того американского офицера, у которого жена в роддоме умерла, и Анну Каренину, и подростка, который убежал из школы и неприкаянный бродил по Нью-Йорку.

Но читать ей доводилось только ночью – потому что хлопот по дому было, что ни говори, невпроворот. Сходить на станцию купить продукты, убрать, постирать, пропылесосить, а еще приготовить завтрак, обед и ужин, и подать, и убрать грязную посуду в чудо-посудомойку. А еще она постепенно становилась главной над другими, приходящими слугами: садовником Тимофеичем и работником по саду Колькой, и Валентиной, которая окна мыла, и Евгением Палычем – золотые руки, который устранял разные поломки в сантехнике, электричестве и всякие другие. И они, приходящие, постепенно, постепенно уже не к Тамаре шли спрашивать, что следует делать, а к ней, Вике. Поэтому в последнее время, без преувеличения, можно было сказать: весь дом на ней держался.

А теперь? Что теперь дальше с домом-то будет? Хозяина было жалко, сил нет, и даже гадючку Томку (как она ее звала за глаза) немного жаль, но больше всего Вике почему-то жалко было, что прошло то золотое время в особняке, когда они жили втроем, все вместе, как семья; и она понимала, что деньки те ушли навсегда и больше никогда ничего не повторится. А теперь особняк отойдет, наверное, Денису, и он начнет здесь хозяйничать и заведет свои порядки – и Вика ему, конечно, больше не понадобится. Да она и не станет ему прислуживать, даже если он ее попросит. Даже если умолять будет, на колени вставать. И не только потому, что Вика была слишком предана Хозяину (хотя, конечно, и любила его, и доверяла ему во всем).

Просто Денис не имеет никакого права над ней главенствовать. Потому что она не потерпит, что он над ней станет командовать.

Потому что теперь Вика чувствовала себя ровней ему. Ровней – им всем. Для этого у нее имелись все основания.

Наташа

– Честно говоря, я хочу домой, – тихо сказала Наташа.

– Я тоже, – откликнулась Маргарита.

Пока толстяк-полковник допрашивал наверху Дениса, они сидели рядком на диване в гостиной и разговаривали.

– Ты имеешь в виду – домой в Англию? – вопросила Наташа.

– А у меня нет другого дома, – печально ответствовала Рита.

– Что ж, скоро вернешься туда.

– Черта с два. Менты с нас подписки о невыезде взяли – забыла, что ли?

– Ну, живи пока здесь. Надеюсь, Денис не будет против.

Риту передернуло.

– Не хочу я больше здесь! Не могу.

– Или можешь в Москве, в отцовской квартире. Денис, я думаю, даст тебе ключи.

– Хрен редьки не слаще.

– Тогда поехали ко мне. Да, конечно! Что ж я сразу не предложила? Поживи пока у меня.

– Боюсь, – вздохнула Рита, – этот толстяк не скоро нас отсюда выпустит. Вон они там, наверху, с Денисом сговариваются, как лучше нас прищучить.

Глаза у Риты были печальные-печальные. Больные, можно сказать, глаза. Еще бы! После всего, что она натворила… После всего, о чем вчера ночью поведала Наташе…

Сейчас Наташа понимала одно: ее сестра – в большой беде. Ее надо спасать.

Но как? И что Наташа может сделать? Чем помочь?

Пока – ровным счетом ничем. Только сидеть с ней рядом, и молчаливо сочувствовать, и тихо разговаривать, порой бережно касаясь плеча или беря за руку.

А может, если Маргарита все расскажет – для начала этому толстяку с ухватками следователя, – ей самой станет легче?

Тут на лестнице появились Денис и жирный полковник.

Диня стал спускаться вниз в гостиную. Вид у него был довольный и победительный.

А полковник не утрудил себя спуском вниз. С самой верхней площадки он провозгласил:

– Маргарита, не могли бы вы подняться в кабинет?

Рита дернулась. Глаза у нее стали совсем грустными – даже, скорее, загнанными.

Наташа ободряюще похлопала ее по запястью: не бойся, мол, иди. На секунду задержала руку и почувствовала, как бьется Риткино сердце: часто-часто, часто-часто, словно у испуганного котенка.

Рита жалко улыбнулась и встала:

– Уже иду.

Глава 8

Валерий Петрович

Когда они расположились в кабинете Конышева-старшего, Ходасевич хмуро проговорил:

– Без долгих предисловий. Три месяца назад вы, Маргарита Борисовна, приезжали в Москву. Зачем?

– Я?!

Рита попыталась сыграть изумление: глаза расширены, ладони прижаты к груди. Она явно переигрывала. На два-три тона, не больше, но краски все равно выглядели жирнее и гуще, чем следовало.

«А актриса она и вправду неважная. Правильно, наверно, ее из театрального училища турнули со второго курса».

– Вы пересекли границу с Россией, – не обращая внимания на ее деланное изумление, угрюмо продолжал полковник, поглядывая в свой блокнот, – на пограничном контроле «Шереметьево-два» семнадцатого апреля сего года в двадцать часов сорок пять минут. В тот же день вы зарегистрировались в гостинице «Измайлово», корпус «Бета». Прожили там всего одни сутки. Однако имеются и другие следы вашего пребывания в Первопрестольной. Восемнадцатого апреля вы по своему российскому паспорту обменяли в Сбербанке на Никитском бульваре одну тысячу фунтов на рубли. Затем вы совершали аналогичную операцию тридцатого апреля – но уже на сумму три тысячи фунтов. И покинули вы Белокаменную только через месяц: пятнадцатого мая прошли погранконтроль там же, в «Шереметьево-два».

– Откуда вы все это взяли? – устало выдохнула Рита.

– Так ведь было дело? – вдруг ласково спросил Ходасевич и даже подмигнул ей.

Маргарита тяжело вздохнула, а потом вдруг кивнула – и тут же закрыла ладонями лицо.

Полковник с удовольствием закурил.

«Не зря я попросил Ибрагимова выяснить: а правда ли, что последние полгода эти девчонки, Рита и Наташа, безвылазно просидели за границей? Молодец Олег: довел до меня информацию быстро и четко».

– Ну что ж, рассказывайте, – вздохнул Валерий Петрович, – каким ветром вас занесло в столицу?

Маргарита Хейвуд

Рита начала:

– В одно прекрасное утро в Лондоне я поняла, что должна уехать. Не спрашивайте меня, почему и зачем. Может быть, я сама расскажу вам об этом – позже. Да я в тот момент толком и сама не понимала, что меня заставило вернуться в Москву… И вот в то утро Пит, мой муж, отправился на работу. Я в очередной, дветысячепервый раз закрыла ворота за его машиной, а сама вернулась в дом – дети еще спали – и безотчетно начала укладывать чемодан. Потом я позвонила «бэби-ситтер», попросила срочно приехать, а сама оставила мужу записку (звонить я ему побоялась): «Милый, прости, но я ухожу от тебя». Затем поручила детей прибывшей няньке и отправилась в банк, где содержался мой личный «поощрительный» счет. На него Пит на мое имя откладывал каждую неделю по пятьдесят фунтов – при условии моего безупречного поведения. Если же я нарушала установленные им правила, он штрафовал меня. Например, если застукивал, что я курила, то наказывал на пятнадцать фунтов; если я пересаливала жаркое, то это «стоило» мне десяти фунтов; на столько же уменьшалась сумма, если я неподобающе вела себя – например, перечила или ему докучали дети… Не знаю, зачем я все это вам рассказываю…

Так или иначе, несмотря на многочисленные штрафы, на моем счету к тому времени скопилось около пяти тысяч фунтов. Я сняла их все наличными – однако счет не закрыла, наверное, подсознательно все-таки надеясь на возвращение… И билет я взяла в оба конца – правда, я уверяла себя, что обратный билет всегда можно сдать или перенести на более поздний срок. И в тот же день я успела вылететь из аэропорта Хитроу на самолете компании «Бритиш Эйрвэйз».

Всю дорогу я наслаждалась свободой и тем, что дети, а тем более муж, не «достают» меня – выпила несколько «джин-тоников», разболталась с попутчиком, русским бизнесменом, который оказался довольно цивилизованным господином, – словом, чувствовала себя великолепно. Ни брату, ни тем более отцу я не сообщила о своем приезде. Я летела в родной город абсолютно инкогнито, и это было так… пикантно, что ли. Это так освежало!

Москва меня встретила хмурыми сумерками, хмурыми лицами пограничников и таможенников, хмурыми залами аэропорта. Оказалось, что здесь еще совсем холодно, люди ходят в тяжелых пальто, и на деревьях не проклюнулись даже почки – а ведь в Лондоне уже вовсю цвели каштаны! За много лет я забыла, что за тоска – наша столица, особенно в межсезонье. Бизнесмен, летевший со мной, предложил подвезти меня – его встречал личный шофер, но я решила, что это уж слишком, и взяла такси до гостиничного комплекса в «Измайлово». Я слышала, что это довольно поганая, но зато не очень дорогая гостиница для иностранцев. Там я получила номер, приняла душ, включила телевизор и стала думать, а что мне, собственно, конкретно делать в Москве? С чего начинать? Наташа была на своих Мальдивах, ни отцу, ни брату я звонить не хотела, и на это были свои причины. И я набрала номер одной своей подружки – еще по театральному училищу. К счастью, она не поменяла свой номер телефона, и оказалась дома, и искренне мне обрадовалась. Мы с ней заточили часа, наверное, на полтора. И когда я призналась, что собираюсь жить в Москве как минимум месяц и не знаю, где мне остановиться (цены даже в «Измайлово» были для моего кошелька неподъемными), она закричала, что меня ей послал сам бог! Почему? Выяснилось, что ее двоюродный брат уехал работать по контракту в Америку, а сам поручил ей надзирать за квартирой и, главное, кормить кота. Квартира брата находится хоть и недалеко от нее по московским меркам (она жила в «Текстильщиках», а он в «Выхино»), но все равно каждый день ездить туда было утомительно. И моя подруга с ходу предложила мне жить там и даже слушать не хотела никаких моих возражений, что это, мол, неудобно.

Полковник спросил:

– А ваша подруга не поинтересовалась, почему вы не хотите остановиться у отца, брата или сестры?

Рита ответила:

– Спросила, но я сказала ей, что я со своей семьей в ссоре и не хочу просить их ни о каких одолжениях. Этот ответ ее вполне удовлетворил. Так что на следующий день мы встретились, я угостила ее обедом, а она перевезла меня в квартиру своего брата. Больше того! Когда я заикнулась, что мне может понадобиться машина, подруга предложила воспользоваться ее старой «девяткой». Все равно, сказала, ее пора продавать, а руки не доходят, и ничего страшного, если она одолжит ее мне – при условии, конечно, что я буду оплачивать бензин и возможные поломки и аварии. Она написала мне доверенность, внесла мою фамилию в страховой полис – так уже на второй день в Москве я оказалась и с квартирой, и с машиной.

Я, честно говоря, отвыкла от подобного почти бескорыстного радушия. Оно, по-моему, свойственно только русским, и его не дождешься на Западе.

У меня появился кров над головой, средство передвижения и даже живая душа, о которой я должна заботиться, – кот; но я до сих пор понятия не имела, а зачем я, собственно, явилась в столицу? Как мне поступить?.. И в самый первый вечер на новом месте до меня вдруг дошло, с чего мне начинать. Я привыкла доверять своей интуиции, какие бы абсурдные, на первый взгляд, решения она ни предлагала. И теперь внутренний голос нашептал мне, что начинать надо со слежки за моим отцом.

Тогда я еще не знала в точности, что буду делать дальше. Но отца я ненавидела – да, это факт. Я не стану скрывать этого. Я ненавидела его и мою мачеху, Тамару. Но вначале у меня не было никакого определенного плана.

Словом, ранним утром следующего дня я приехала сюда. Я остановила машину там – в леске, на пригорке. (Рита показала рукой, где.) Оттуда прекрасно просматривался весь участок и дом. К тому же я обзавелась биноклем. Позже я увидела, как выводит из гаража машину отец. Как он садится в свой «Мерседес» и уезжает. У меня хватило ума не последовать за ним. Он легко бы оторвался от «девятки», к тому же очень просто мог вычислить меня на проселочной дороге, ведущей от участков в сторону города. И я осталась здесь. И провела здесь весь день, до самой темноты, пока не вернулся отец. Если б вы знали, какое это, оказывается, тяжелое занятие – наружное наблюдение!

Полковник Ходасевич пробурчал:

– Я знаю.

Рита воскликнула:

– Ах да, я забыла, кто вы… В общем, глаза щипало от напряжения, хотелось пить, есть, вся одежда и ноги промокли от лесной сырости… А главное, я ничего особенного не увидела. Томка никуда не выезжала, всего два раза выходила во двор – и только… Вечером отец вернулся и исчез в доме… Я устала, была вся разбита, но на следующий день решила повторить свой подвиг… Утром опоздала на свою «вахту» и даже не видела, как отец уезжает из дома. Опять провела здесь день, замерзла, промокла – и опять не разглядела ничего интересного. Но все равно: это мое новое занятие так разительно отличалось от моих серых будней в Англии, что я чувствовала себя какой-то радостной, обновленной, посвежевшей!..

На следующий день я поняла, что не вынесу еще одного дня сидения в мокром лесу, и решила перенести слежку к офису отца. Это было опаснее, потому что он меня мог увидеть, но зато это мероприятие будоражило мне кровь еще сильнее, чем наблюдение за его особняком. И вот я с утра пораньше приехала на Большую Ордынку – к дому, где помещался офис отца. Я припарковалась на противоположной стороне улицы, метрах в двадцати от входа. Видела, как утром подъезжает к офису отец, как исчезает в подъезде… И… И, собственно, это все. Один раз он, правда, вышел на крыльцо проводить какую-то «шишку»… А вечером отец сел в свою машину и уехал – наверно, домой. И больше – ничего.

Я стала спрашивать себя: а что я делаю? И, главное, зачем? Чего я хочу? Чего добиваюсь? Я не могла ответить себе на эти простые вопросы. Но назавтра зачем-то снова примчалась спозаранок к отцовскому офису. И тут мне улыбнулась удача. Борис Андреич приехал, как всегда, рано и на целый день исчез за стенами конторы. Однако вечером он вышел из офиса не поздно, около пяти. А самое главное – его сопровождала женщина. Точнее, совсем молодая девушка. Он распахнул перед ней дверцу «Мерседеса», усадил ее – по всему было видно, что отношения между ними далеко не просто товарищеские, а, скорее, интимные. Я дико обрадовалась! Вот оно! Гадине Тамарке тоже наставляют рога! Она тоже может узнать весь ужас быть обманутой женой!

Окрыленная, я поехала следом за отцовским «Мерседесом». Движение было плотное, весь центр забит пробками, поэтому я, даже на «девятке», не упускала любовников, и мне удавалось держать их в поле видимости. Наконец они прибыли – по расстоянию это было недалеко, но времени поездка заняла много – и вошли в ресторан на Страстном бульваре. Ресторан выглядел фешенебельным – коллег по работе в такие не водят. Я припарковалась неподалеку от заведения (жизнь в Европе научила меня всюду находить места для парковки) и продолжила наблюдение. Наконец, около девяти отец и юная особа вышли из ресторана. Девушка была изрядно навеселе, и папаня аккуратно поддерживал ее за талию. Он усадил ее в машину, и они сорвались с места.

Вот тут я их и упустила. Они повернули направо на Тверскую, меня отделяло от них четыре-пять машин, но передо мной загорелся красный. Я все-таки рискнула и свернула, но тут же раздался разбойничий посвист «гаишника». Пришлось останавливаться, а к моей машине уже вразвалочку шел милиционер…

Я откупилась от него – однако безнадежно упустила отца с его новой молодой любовницей. Куда они поехали? К нему на квартиру? Или к ней? А может, он целомудренно отвез ее домой, поцеловал в щечку и отправился восвояси? Это вряд ли, решила я, слишком уж интимными выглядели их отношения, однако и такое – правда же? – не исключалось. Тогда меня осенило. Машина любовников удалилась в ту сторону, где находилась московская квартира отца. И я отправилась к его дому. Я оказалась права. Результат оправдал мои ожидания. Автомобиль папани стоял в его дворе. Я осмотрелась. В окнах его квартиры, в спальне, интимно горел ночник. Значит, они здесь, и ясно, чем они там занимаются! Меня охватил охотничий азарт. Однако потом я задумалась, и мое воодушевление быстро сменилось унынием. Хорошо, застукала я отца с любовницей – и что дальше? Допустим, расскажу я об этом Тамарке. Или анонимку ей напишу. Однако какие у меня доказательства, что отец ей изменяет? Ровным счетом никаких. Ни фотокарточек, ни аудиозаписей, ни чьих-нибудь свидетельств. Я даже не знала имени-фамилии этой девицы! Возможно, Тамарка на него наедет – да он ведь сумеет вывернуться. Оправдается, представит дело самым невинным образом. Мужчины это умеют, а мой отец, старый лис, тем более…

Полковник Ходасевич перебил ее:

– Значит, вы собирались шантажировать отца?

Рита рявкнула:

– Ничего я не собиралась!

Полковник Ходасевич вкрадчиво произнес:

– Тогда зачем вы следили за ним?

Рита пробормотала:

– Сама не знаю. Что-то как будто меня вело. И заставляло довести дело до конца. И тогда я решила обратиться к частному детективу. Найти его мне помогла та же подруга, что предоставила квартиру. Я думаю, что она взялась меня опекать потому, что я не входила в ее обычный театрально-киношный круг, где царили зависть и интриги. Я была ей не конкурентка и к тому же, по ее мнению, ничего не добилась в жизни. Поэтому она охотно демонстрировала мне свое великодушие и покровительство… Впрочем, это, конечно, к делу не относится…

Полковник Ходасевич встрепенулся:

– А как вы объяснили подруге, зачем вам понадобился частный сыщик?

Рита призналась:

– Наврала с три короба. Рассказала, что разыскиваю моего старого поклонника, о котором помнила только его имя. Словом, нагородила всякой романтической чуши. Она с удовольствием в нее поверила. И через два дня я, по ее рекомендации, уже пришла в частное сыскное агентство. Там очень по-деловому отнеслись к моей просьбе проследить за человеком и огласили расценки на свои услуги: двести долларов в сутки плюс компенсация всех расходов – до достижения удовлетворительного для меня результата. Я рассказала, как выглядит мой отец, где живет в Москве и за городом, на чем ездит и что собой представляет его предполагаемая пассия. Заплатила детективам аванс. И они взялись за работу.

– А чем в это время занимались вы? – поинтересовался полковник Ходасевич.

Рита вздохнула:

– Ничем. Отдыхала. Гуляла по городу. Поняла, что очень соскучилась по детям, взяла себя в руки и все-таки позвонила мужу. Я очень боялась этого звонка, но произошло то, чего я никак не ожидала: Пит не только не сердился на меня – он был несчастным, растерянным. Все спрашивал, где я, ну почему же я уехала! Он униженно умолял меня вернуться. Дети были здоровы, скучали по мне, и я очень ободрилась тем звонком. Я объяснила мужу, что у меня срочные дела в России, но не сказала, когда вернусь – да и вернусь ли вообще. Когда я положила трубку, поняла, что уезжала совсем не зря: Пит наконец-то понял, какое важное место я занимаю в его жизни. А я догадалась, что приобрела над ним не виданную для меня раньше власть.

А уже через четыре дня детективное агентство доложило мне о достигнутых результатах. Молодцы ребята, они не стали тянуть время, накручивать счетчик. Я заплатила им за работу тысячу долларов, а взамен они предоставили мне роскошные фотографии моего папани в объятиях молоденькой возлюбленной. Я узнала, что ее зовут Людмилой Фейгиной, что ей двадцать три года и она работает у отца на той же должности, какую в свое время занимала мачеха: секретаря-референта. Не знаю, может, моего отца возбуждала сама профессия секретарши? Или он, наоборот, брал на работу секретарш с расчетом на скорый интим?.. Во всяком случае, у меня теперь имелись весьма пикантные фото, где фигурировал он и его секретутка-проститарша. Только вот что делать дальше, я пока не знала.

Но во время разговора с детективами – это были два молодых бывших опера, ушедших из милиции на «вольные хлеба», – мне пришла в голову другая забавная идея. Мне понравилась их оперативная, циничная и действенная работа, поэтому я, неожиданно для самой себя, вдруг заказала им новую слежку. Теперь – за моей мачехой Тамаркой. И к тому же я попросила парней покопаться в ее прошлом: тот ли она человек, за которого себя выдает? Правда ли, что Тамара – бедная сиротка из интеллигентной семьи из Саранска? Парни-детективы переглянулись: кажется, они почему-то были уверены, что наше сотрудничество не закончится. За работу они взялись охотно, только сказали, что слежка за женщиной обойдется дороже, чем за мужчиной. «Почему?» – засмеялась я. «Женщины хитрее», – серьезно ответили они… Мы ударили по рукам, и я заплатила новый аванс.

Следующие недели в Москве я провела довольно праздно. Ходила на выставки, в кино. Моя подружка таскала меня в свой театр на спектакли, где она исполняла не главные, но все ж таки заметные роли, водила за кулисы, и я благословила Бога, что он уберег меня от театра: слишком уж много там оказалось мелочных, неумных людей да и с чудовищными амбициями. Наступили майские праздники, из Москвы все разъехались, я гуляла одна по солнечным улицам и была счастлива как никогда в жизни.

А после праздников проявились мои частные детективы. Они запросили с меня без малого три тысячи долларов – зато пообещали взамен убойный материал на мою мачеху. Я примчалась к ним в агентство. Они встретили меня любезно, напоили кофе и рассказали, что ничего компрометирующего в сегодняшней жизни моего «объекта» они не раскопали. Моя мачеха вела скучную и праведную жизнь домохозяйки. Следила за домом и садом, управляла горничной Викой, посещала массажистку, косметолога, парикмахера, маникюршу. Ездила по бутикам и супермаркетам, пила в центровых кафе кофе в полном одиночестве. Словом, все стерильно и абсолютно ничего интересного, даже скучно.

Полковник Ходасевич встрепенулся:

– Вы уверены?

Рита удивилась:

– А почему вы спрашиваете?

Полковник Ходасевич произнес:

– Разве они не установили, что Тамара встречается с любовником?

Рита ответила вопросом на вопрос:

– А что, он у нее был?

Полковник Ходасевич пожал плечами:

– Я не знаю, потому и спрашиваю.

Рита напряглась:

– Нет, ничего такого они мне не рассказали. Зато они нашли в ее прошлом много интересного. Оказывается, Тамара Луганцева – такова девичья фамилия моей мачехи – действительно родом из Саранска, там она закончила школу. Она сирота, ее вырастила бабушка, которая сама недавно скончалась, так что никаких родственников у мачехи и вправду нет. Она приехала в Москву поступать в иняз, не поступила, но потом – работала вовсе не на телевидении и не в театре, как она моему отцу рассказывала. Мачеха в семнадцать лет пошла на панель и была профессионалкой до того момента, как устроилась на фирму к отцу.

Частные сыщики раздобыли для меня убийственные материалы. Например, копии двух протоколов об административном правонарушении, в которых черным по белому было записано: Тамара Луганцева задержана и оштрафована за занятия проституцией. Кроме того, парни-сыщики предъявили мне пленку, на которой было записано пятнадцатиминутное порно. Тамара Луганцева, жена моего отца, – похоже, что обдолбанная какими-то таблетками, – трахалась одновременно с тремя парнями на скрипучей кровати, в комнате, похожей на притон. Это было шикарно! Моя мачеха была запечатлена на пленке во всей своей красе. Было так противно, что я еле досмотрела ролик до конца.

Мои подрядчики, конечно, заметили, что предметы первого и второго их исследования, мой отец и мачеха, живут вместе. «Это ваши враги?» – спросили они участливо. «Да, это мои родители», – ответила я. «Что вы собираетесь делать дальше?» – «Я не знаю».

Я и вправду не знала, как поступить со свалившимися на меня материалами. Как я ни ненавидела отца, а тем более мачеху, как ни нужны мне были деньги и самостоятельность, я даже представить себе не могла, что буду их шантажировать. А что еще я могла сделать с убойным компроматом? И тогда я поступила так, как подсказал мне мой внутренний голос. Я отправила эти материалы адресатам.

Полковник Ходасевич уточнил:

– То есть?

Рита объяснила:

– Мачехе я отправила с курьерской почтой те фотографии, где отец балуется со своей новой секретаршей Людмилой, а отцу – копии протоколов и диска, из которых явствовало о роде занятий мачехи в молодости. А сама в тот же день уехала в Лондон.

Полковник Ходасевич перешел в нападение:

– И стали ждать, кто из них убьет партнера первым: мачеха – отца или наоборот.

Рита закричала отчаянно:

– Нет!! Я совсем об этом не думала!

Полковник Ходасевич настаивал:

– А о чем – думали?

Рита залепетала:

– Ни о чем! Ни о чем! Я сама не понимала, зачем это сделала! Но мне же надо было что-то сделать?!

Полковник Ходасевич спросил с издевкой:

– Ну и как? Вам стало легче?

Рита закричала в истерике:

– Нет! Нет! Нет!

Наташа

Рита отсутствовала долго. Она спустилась вниз только часа через полтора. Глаза у нее были на мокром месте, однако выглядела она на удивление лучше: разрумянившаяся, посвежевшая.

Прямо с лестницы она крикнула Вике, накрывавшей чай:

– С тобой хочет поговорить полковник. Поднимись, он в отцовском кабинете!

Вика вздрогнула, покраснела и едва не разбила чашку.

Рита подсела на диван к Наташе, прижалась к ней.

– Ну, как?

– Я ему рассказала, – прошептала Рита.

– Умница. Все рассказала?

– Почти все.

– А что не…

Вика тем временем отправилась наверх. Она шла, повесив голову, как на заклание.

Вика

Она ужасно волновалась, пока поднималась по лестнице, – внутри все тряслось и щеки горели. Но когда Вика увидела полковника – он сидел в кресле, грузный, домашний, какой-то нахохлившийся, – на душе у нее почему-то отлегло, словно кто-то невидимый шепнул ей: «Этот человек не причинит тебе зла», – и она поверила. Толстяк кивнул ей радушно:

– Пожалуйста, присядьте, – и она опустилась на кресло напротив. – Скажите, Вика, – мягко спросил полковник, – вы давно живете в семье Конышевых?

– Да, – кивнула она, – четыре года уже.

– А до этого вы где проживали?

– В Барыкино.

– Это под Москвой?

– Нет, – сказала Вика и вспыхнула, оттого что разговор поворачивался в ту сторону, куда бы ей не хотелось.

– А где?

– В Нижегородской области.

– Вот как? А у вас был опыт работы домоправительницей?

– Нет, – покачала она головой. Она чувствовала себя ужасно: как зверек, которого загоняют в ловушку.

– Почему же вы стали работать здесь?

– Меня, – прошептала Вика и опустила голову, – хозяин, то есть Борис Андреевич, пригласил.

– А почему – именно вас?

Кровь бросилась ей в лицо.

– Он сам нашел меня, – пробормотала Вика. – Он приехал к нам с бабкой и позвал меня жить к себе.

– Но почему же все-таки вас? Вы с ним раньше были знакомы?

– Он сказал, что… – Вика совершенно смешалась и не знала, что ответить. А может, признаться? – Что… Он был знаком с моим отцом…Они в армии вместе служили…И он, то есть мой отец, его, Бориса Андреича, от смерти спас. Мой отец давно умер… И поэтому Хозяин… Поэтому он решил найти меня и отблагодарить.

– Вот как? А когда ж это они вместе служили? Давно, наверное?

– Да… Лет тридцать назад. Или даже тридцать пять.

Вика от стыда по-прежнему не могла поднять голову. На глаза навернулись слезы.

– А почему ж Борис Андреевич так долго к вам ехал? Только сейчас о вас вспомнил?

– Я… Я не знаю…

– Ладно. Все ясно. Покончим с этим. Давайте поговорим о другом. У Бориса Андреевича, вашего хозяина, с Тамарой были хорошие отношения?

– Нормальные, – подтвердила она. На сердце отлегло. Кажется, толстяк не будет больше ее расспрашивать о неприятном.

– Но в последнее время отношения между ними здорово испортились. – Толстяк не спрашивал – он утверждал, словно сам откуда-то знал про все.

– А с чего вы это взяли? – ощетинилась Вика.

– Вика, – укоризненно покачал головой полковник, – я спрашиваю не потому, что хочу влезать в дела вашей семьи и сплетничать, а потому, что расследую убийство. Двойное убийство, вашего хозяина… – «Интересно, почему он называет его так же, как я, – Хозяином?» – подумала Вика. – …и его жены. И вы же сами в этом расследовании заинтересованы. И даже деньги мне заплатили… Поэтому, пожалуйста, отвечайте. Итак: отношения между Борисом Андреевичем и Тамарой в последнее время испортились. Правильно?

Вика опустила голову и кивнула:

– Да.

– Это началось в последних числах мая, так?

Вика подумала и кивнула:

– Да.

– Они ссорились друг с другом?

Она снова кивнула.

– И перестали спать в одной комнате?

– Да.

– Он угрожал убить ее?

– Нет!

– А она – его?

– Ну… Ну, мало ли что в запальчивости скажешь…

– Значит, угрожала. А кто из них открыл вам тайну вашего происхождения?

Вику будто громом поразило. Ей показалось, что она ослышалась.

– А откуда вы про это знаете?! – Вика ошарашенно вылупилась на толстяка.

– А вы, голуба моя, – полковник усмехнулся и вдруг подмигнул ей, – сами мне про это сказали.

– Я?!

– Ну да. Вы, Вика, извините, конечно, но вы настолько нескладную историю мне поведали про то, почему начали здесь работать, что сразу было видно: вы и сама в нее не верите.

– И что с того?!

«Зря, зря я успокоилась!.. Почему я решила, что все позади?! Вот он опять об этом. Может, и не упираться уже?»

– К тому же, – сказал толстяк, не удостаивая ее ответом, – я вижу, как вы держитесь. Какими глазами на вашего брата и сестер смотрите.

– На кого я смотрю?!

– На вашего сводного брата, Дениса. И на сводных сестер, Наталью и Маргариту.

– И как это я на них смотрю?!

«Он все знает, – в ужасе подумала Вика, – он знает все. А остальные – они тоже знают?!»

Полковник любезно проговорил:

– Как ровня вы на них смотрите, а не как простая домработница.

«Что же мне делать?!»

– Ничего здесь постыдного нет, – ласково продолжал толстяк. – Вам-то чего стыдиться? Борису Андреичу надо было стыдиться, вашему отцу.

Вика решила больше не упорствовать. Она подняла на полковника жалобные глаза.

– А вы больше никому не скажете?

– Для вас тут нет ничего постыдного, – внушительно повторил толстяк, – но если вы настаиваете – конечно, я ничего никому не скажу… А вы, наверное, – ласково продолжил он, – сами недавно эту тайну узнали?

Она затравленно кивнула.

– И кто же вам об этом рассказал – он сам?

Вика молчала, собираясь с духом.

– Или мачеха?

Женщина выдохнула:

– Она.

– А потом это подтвердил ваш отец, – снова с утвердительной интонацией произнес толстяк, словно он и вправду знал все про всех на свете.

Вике ничего не оставалось делать, только согласиться:

– Да.

– А с чего начался тот, самый первый, ваш разговор с мачехой?

– Только вы ничего никому не говорите, ладно?

– Конечно, – просто и радушно ответил полковник. – Мы ведь уже с вами договорились. Это ваша тайна, только ваша. – И она ему почему-то сразу поверила.

– Однажды мачеха днем очень сильно выпила, – начала Вика. – Это было после того, как они начали сильно ругаться и перестали жить вместе. Она, наверно, целую бутылку выпила или больше. И сидела в гостиной совсем пьяная. Я не хотела с ней разговаривать и на кухне от нее пряталась. Но она меня к себе вызвала и начала говорить – в основном про то, какой он, Хозяин, Борис Андреич то есть, сволочь. И смолоду, говорит, был таким, и на всю жизнь остался. Душегуб, говорит, и предатель. Я ей только возразила, типа: «А откуда вы знаете?» – а она… Она взяла и рассмеялась, и рассказала мне, что в молодости он однажды девушку молодую соблазнил, а когда она забеременела, он от нее отказался и бросил. И девушка уехала из Москвы в свою деревню, а потом родила девочку и сама вскоре умерла… А потом Тамара меня спрашивает: «А знаешь, Вика, как та деревня называлась?» Я говорю, нет. А она говорит: «Барыкино». И девушка, говорит, которую Борис соблазнил, была твоя мать. А родилась у этой девушки – ты. А Борис Андреевич – твой отец». Я тогда закричала, что я ей не верю, а она говорит: «Сама у него спроси». Я убежала к себе и долго плакала… А потом… Потом, спустя время, Борис Андреич сам мне подтвердил, что все – правда и он мой отец.

– Видите, какая вы счастливая, Вика, – неожиданно заметил полковник. – После стольких лет нашли отца.

– Да, – скривила она рот, – нашла… И сразу его потеряла…

– А вы не думаете, что вашего отца убила ваша мачеха?

– Тамара?! – вылупилась на него Вика. – Ни за что!

– А почему?

– А кто же тогда ее убил? Ведь отец к тому времени уже мертвый был!

– Ну, – усмехнулся полковник, – значит, Тамару убил кто-то другой.

– Нет, – решительно покачала головой Вика, – она не могла его убить. Тем более так.

– Так? Что вы имеете в виду?

– Ну, она не могла его взорвать… Дорогу заминировать… Она же не террорист какой… Как она могла со взрывчаткой управиться?!

– А если б не взрывчатка? Если б, допустим, его отравили? Что бы вы тогда сказали? Могла мачеха его отравить?..

– Странные вы вопросы задаете, а еще следователь, хоть и ненастоящий… Да и сразу видно, что ненастоящий… «Могла – не могла»… Надо говорить про то, что есть, а не про то, что могло быть или не могло.

– А ведь вы правы, Вика, – улыбнулся полковник. – Правы, как никто. Ну, а он?..

– Что?

– Он, отец, хотел ее, Тамару, убить?

– Что вы! Как бы он ее ни ненавидел! Он не такой. Он добрый.

– Вот видите, – заметил толстяк, – а про мачеху вы не сказали, что она «не такая» и что она «добрая».

И Вика про себя согласилась с ним, что если не знать о том, каким способом хозяина убили, можно было бы подумать, что это Тамара его замочила. Вот она-то как раз – могла его убить.

– А отец мачеху и вправду сильно возненавидел? – невинно, как бы невзначай, поинтересовался хитрец полковник.

Вика задумалась. Потом кивнула, но еще через секунду, спохватившись, отрицательно потрясла головой.

– Перестал любить – да, – задумчиво произнесла она. – Это было видно. И спать они вместе больше не спали. А вот насчет ненависти – нет, – она решительно помотала головой, – не скажу.

– А другие его дети? – Полковник сделал ударение на слове «другие», словно в очередной раз подчеркивал, что она, Вика, – тоже ребенок Бориса Анреевича.

– Что – другие?

– У них какие были отношения с вашим хозяином и хозяйкой? Они не ссорились?

– Ну-у… – Вика задумалась над тем, как бы ей получше ответить. – С Маргаритой, которая в Лондоне, ни Борис Андреич, ни Тамара никогда не общались. Денис хозяину иногда по телефону звонил – наверное, раз в неделю, – а заезжал очень редко…

– А дома у вас Денис бывал в присутствии отца? Или когда Тамара одна была дома?

Вика поняла, что толстяк опять подлавливает ее. В мозгу мгновенно вспыхнула картинка: она ушла на станцию за продуктами, а возвращается – на дворе стоит машина, которую она хорошо знает. Она входит в гостиную без стука и видит: в дальнем углу, у камина, – мачеха в объятиях мужчины, Тамара хихикает и отбивается, а тот сжимает ее все крепче, а потом целует в шею. Тут мачеха замечает Вику, отталкивает его от себя, он оборачивается, и Вика понимает, что он – тот человек, которого она и ожидала увидеть: сын Бориса Андреича – Денис…

– Нет, – решительно ответствовала Вика. – Денис приезжал, только когда дома был Борис Андреевич. С Тамарой у него, по-моему, не складывались отношения.

– Ясно. Ну, а часто ли здесь бывала Наташа?

– Да раз в год по приглашению. А в последнее время она вообще за границей жила… Правда…

Она осеклась, не зная, рассказывать ли дальше или нет, а потом решила все-таки рассказать – Наташка ей никогда не нравилась, слишком уж надменная была, как гусыня.

– Правда, незадолго до того, как она уехала, она приезжала сюда, и они с Хозяином ссорились. Я ему как раз чай в кабинет несла и услышала…

– По какому же поводу они ссорились?

– Я не знаю, но Наташка на Хозяина кричала.

– Вот как? Что же она кричала?

Вика задумалась, будто бы припоминая, хотя на самом деле и без того все прекрасно помнила.

– Она кричала: «Папа, зачем ты это сделал?!. Почему ты отобрал у меня мой магазин?!.» А он чего-то тихо оправдывался.

– Что вы говорите? – рассеянно поднял бровь полковник и сделал какую-то пометку в своем блокноте. – Это все, что вы расслышали? Или было еще что-то?

– Да нет, все. Я вниз спустилась. У меня нет привычки подслушивать.

– Хорошо, – сказал полковник и грузно, в несколько приемов, поднялся с кресла. Потом церемонно, как в старых фильмах, поклонился Вике и сказал: – Спасибо вам, Вика, за ценную информацию.

Она поняла, что разговор окончен, и спросила:

– Я могу идти?

– Да, – произнес он и добавил: – И попросите, пожалуйста, подняться ко мне Наталью Борисовну.

Вика обрадовалась: и оттого, что он, наконец, отпускает ее, и оттого, что она застучала противную Наташку – сейчас и той, выходит, придется оправдываться!

– Хорошо, – кротко сказала девушка, встала и выпорхнула из кабинета.

Наташа

В то самое время, пока полковник разговаривал с домработницей, Наташа сидела на диване в гостиной рядом с Ритой.

Сестренки вместе закончили сервировку стола к чаю, брошенную на полпути Викой. Однако за стол никто, кроме Майи, не сел. Все разобрали чашки, разошлись по углам огромной гостиной и занялись каждый своим делом. Денис устроился, положив лэптоп на колени, в кресле у камина, вытянув ноги к негорящему очагу. С Майей они по-прежнему не разговаривали. Инков взялся за свой мобильник и завел совсем не подходящий для субботнего вечера разговор. В его репликах так и мелькали всякие там «балансы», «пиломатериалы» и «обрезные доски». А Наташа тихонько беседовала с Ритой. С каждой беседой сестры все лучше и лучше понимали друг друга, словно в юности, когда они могли протрепаться ночь напролет в своей комнате в квартире на Октябрьском поле в те благословенные времена, когда мама еще была жива, а отец был с ними, и все они друг друга любили…

– А как тебя встретил муж, когда ты в мае вернулась к нему из Москвы? – спросила Наташа Риту.

– От счастья был на седьмом небе. Прямо аж весь лучился. Вот брюлик мне купил. – Рита вытянула левую руку с кольцом на безымянном пальце. – И все говорил, как он меня любит. И дети тоже, конечно, были счастливы. Но, знаешь, Пит как-то очень быстро радоваться перестал. Опять привык, что я рядом, что я никуда не денусь и все равно вернусь к нему. Да еще и ревновать начал. Все выведывал, к кому это я ездила в Москву, всяких признаний требовал… Очень скоро опять свою силу стал показывать, да еще и нетерпимее стал.

– Значит, ничего ты своей поездкой не добилась.

– Знаешь, я очень хорошо поняла банальную истину, – Рита вздохнула. – Правильно говорят: «От судьбы не убежишь».

Наташа хотела возразить, что очень даже убежишь, но тут на лестнице появилась Вика и с верхней ступеньки на всю гостиную провозгласила:

– Наталья Борисовна, вас просят подняться наверх.

…Когда Наташа поднялась в отцовский кабинет, толстяк-сыщик стоял лицом к открытому окну и курил. Не оборачиваясь, мягко сказал:

– Присаживайтесь, Наталья Борисовна.

Слегка уязвленная тем, что полковник не соизволил повернуться к ней лицом, Наташа уселась в кресло.

– Вы курите?

Толстяк повернулся к ней и затушил сигарету в пепельнице.

– А я думала, вы заметили – сыщик ведь обязан быть наблюдательным, не правда ли? – что я не курю.

– Извините, – кротко, не обратив внимания на ее насмешку, крякнул Ходасевич, медленно погружая свою тушу в кресло. – У меня к вам, – продолжил он, – всего один вопрос, но важный. Вы ведь, Наташенька, уехали на свой Маврикий потому, что у вас бизнес отобрали, правильно? Ваш «Настоящий» магазин?

– Во-первых, я не на Маврикий уехала, а на Мальдивы. А во-вторых, бизнес мой никто у меня не отбирал.

– А как же дело было?

Наташа пожала плечами.

– Гораздо прозаичнее. Люди, у которых я арендовала помещение для магазина, нашли себе других арендаторов. Те могли платить гораздо больше, чем я. Если вам интересно знать детали, я снимала площади по триста долларов за метр, а новые хозяева с ходу предложили платить по шестьсот. Я не смогла перебить эту цену. Да если б и смогла… Нельзя выкладывать за аренду целых шесть сотен – мой магазин тогда совсем перестал бы приносить прибыль. Я бы разорилась! Я все тщательно просчитала, не раз и не два. Что мне оставалось делать? Только уйти…

– А вы не обращались к кому-нибудь за помощью?

– К кому?

– К отцу, например. Или к брату.

– А что они могли бы для меня сделать?

– Дать кредит, например.

– Но мне пришлось бы его отдавать! Этого я тоже не могла себе позволить.

– А почему ни брат, ни отец не помогли вам деньгами – безвозмездно?

Наташа пожала плечами:

– Они оба не такие люди. К тому же у брата сейчас, насколько я знаю, и со своим собственным бизнесом проблемы.

– А вы знали, – начал полковник с той же усыпляюще-спокойной интонацией, с какой задавал предыдущие вопросы, – что за той компанией, которая отобрала у вас магазин, стоит ваш отец?

В первый момент до Наташи вопрос даже не дошел – настолько неожиданно он прозвучал.

– Откуда вы узнали? – ошарашенно протянула она.

– Неважно, откуда я об этом узнал. Интересно, откуда узнали об этом вы. И что вы стали делать после того, как у вас открылись глаза.

– Вам-то какое до этого дело?

– Не надо конфронтации, – поморщился полковник. – Давайте настроимся на сотрудничество.

– Кому оно нужно, – дернула плечом Наталья, – это сотрудничество!

– Вам.

– В смысле?

– Вы же хотите найти убийцу вашего отца.

Наташа поморщилась:

– Все это «бла-бла-бла». Разговоры в пользу бедных!.. Ну ладно, раз вы спрашиваете, я расскажу. О том, что к сделке имеет отношение мой отец, я узнала случайно. Просто попались на глаза учредительные документы той фирмы, что меня выживала, и там, среди прочих учредителей, значился «Древэкспорт». Трудно было не догадаться, что за теми, кто меня выталкивает, стоит мой отец.

– И что вы сделали, когда узнали об этом? Бросили все и уехали на свой Маврикий – то есть, простите, на Мальдивы?

Наташа не заметила (или притворилась, что не заметила) провоцирующего тона полковника и сухо сказала:

– Я поехала к отцу и потребовала у него объяснений.

– А он? Все отрицал?

– Нет, ну зачем? Он сразу же во всем признался.

– А вы?

– Я? – Она через силу усмехнулась. – Я спросила его, зачем он это сделал.

За восемь месяцев

до описываемых событий

– Зачем, папа?! Зачем ты это сделал?!

Наташа сжала кулачки и в ярости придвинулась к нему.

Они находились в том же самом кабинете в особняке, где через восемь месяцев Наташа будет рассказывать об обстоятельствах, связанных со смертью отца, но ни он, ни она пока, естественно, не подозревали об этом.

– Что сделал – конкретно? – хладнокровно ответствовал Борис Андреевич.

– Почему ты отобрал у меня мой магазин?!

Отец демонстративно поморщился от ее крика и хладнокровно сказал:

– Я сделал это, потому что ты, дочка, не понимаешь слов. Не понимаешь русского языка. Сколько раз я тебе говорил: твоя идея нежизнеспособна. Это тупик.

– Но магазин давал прибыль!..

– Прибыль? – презрительно усмехнулся отец. – Какая там прибыль – тысяча в месяц?

– Мне хватало.

– На эту твою так называемую прибыль невозможно даже развиваться. А тот бизнес, который не растет, – умирает. Это аксиома. У тебя не было элементарного запаса прочности. Малейшая подстава или толчок в спину – и твой бизнес рухнул бы.

– Пока что он рухнул из-за тебя.

– Нельзя строить бизнес на эксклюзивном товаре, основываясь на вкусах особенного потребителя. Вот если бы у тебя было двадцать магазинов, а этот, «Настоящий», – двадцать первым, тогда ладно. Тогда можно продавать всякую ерунду вроде пророщенных бобов.

– Но их покупали!..

– Кто? Две с половиной модели?.. Как ты не поймешь, Наташенька, чем проще товар, которым ты торгуешь, тем больше шансов раскрутиться. Я тебе сто раз об этом говорил. Водка, хлеб, пиво, макароны…

– Ага, а еще – оружие, наркотики, женщины.

– Нет, – покачал головой отец, – ты упрямая. Ты действительно не понимаешь слов. Именно потому я и поступил так, как поступил.

– Перестань решать за меня, как мне жить!

– Это для твоего же блага.

– Не надо мне такого блага!

– Когда-нибудь ты скажешь мне спасибо.

– Не скажу! – в ярости закричала она. – Не скажу! Не скажу!..

Наши дни

– И после этого, – сказал полковник, – вы решили убить своего отца.

– Что?! – воскликнула она. – Я?! Ну нет!

– А почему нет? – невинно спросил Ходасевич. – Вам было, за что мстить ему.

– Нет, – решительно помотала головой Наташа. – Я могла не соглашаться с ним, не любить его, даже ненавидеть… Но убивать?!. За что?!

– Но он, наверное, далеко не впервые вмешивался в вашу жизнь.

– За это не убивают.

– Убивают и за гораздо меньшее.

– Но не я. И вообще: не надо меня провоцировать.

– Однако согласитесь: смерть отца была вам выгодна. И не только возможным наследством.

– Как видите, – иронически протянула Наталья, – я получила бо-ольшое наследство!

– Ведь вы, Наташа, понимали: если не станет отца, Инков вряд ли будет заниматься магазином. Ему он не нужен. Он продаст его, и вы сможете вернуться на прежнее место.

– Нет, – покачала она головой. – Бизнес – это дорога с односторонним движением. Ставки в нем все время только растут. И если помещение кому-то сдавали за шестьсот, вряд уже кому-нибудь станут сдавать за триста. Да и не в этом дело!.. Я уже переросла этот свой магазин. Я переболела им. Все. Хватит.

– Значит, в итоге вы решили, что отец был все-таки прав?

Наташа долго молчала, а потом кивнула:

– По сути – пожалуй, да. Да, он был прав. Но, конечно, только по сути. Не по форме.

– А он вам что-нибудь предложил, когда отбирал у вас бизнес? Что-нибудь взамен него?

– Да, предложил. Снова предложил работать у него в фирме.

– И вы…

– Как видите, я отказалась.

– Наверное, ему очень нужен был человек, который унаследовал бы его дело.

– Возможно. Но наследников такими методами не назначают.

– Может быть, вашему отцу самому нужна была ваша помощь? И он в такой доступной для него форме у вас о помощи попросил?

– Что вы имеете в виду?

– Может, у него был конфликт на работе – например, с Инковым? И ему срочно понадобилась поддержка преданного человека из своей семьи?

– Я ничего не знала об этом.

– Или отец вдруг узнал, что он серьезно болен? Готовился отойти от дел?

– Если так – почему бы ему просто не сказать об этом?

– Думаю, впрямую просить помощи у детей ему было тяжело и неудобно – тем более что он вас в свое время бросил.

– И что? Надо было подставлять меня и подличать? Нет, Валерий Петрович, по-моему, все, что вы говорите, – исключительно ваши домыслы. Или у вас есть факты?

– Нет, фактов у меня никаких нет.

– Тогда о чем говорить?

Полковник вздохнул:

– Что ж, Наталья Борисовна, спасибо, что пришли, и попросите, пожалуйста, зайти ко мне Инкова.

– Скажите, Валерий Петрович, – спросила Наташа, вставая, – а мы можем уехать?

– Уехать?

– Да. Мы с Ритой очень устали. И нам обеим тяжело находиться в этом доме.

Она замерла, ожидая ответа.

– Можете, – рассеянно, словно речь шла о чем-то несущественном, махнул рукой полковник. – У меня к вам больше нет вопросов.

– Спасибо, – едва ли не униженно поблагодарила она («Какую все-таки власть забрал над нами этот толстяк!») и понеслась вниз.

…Инков, в свою очередь, отправился наверх, и о чем там он говорил с полковником, Наташа не знала – да и не хотела знать. Надоел ей до чертиков этот дом, расспросы толстяка, гнетущая атмосфера подозрительности. Она затормошила Ритку: «Уезжаем, уезжаем!» – вызвала по телефону такси и понеслась в свою комнату собираться.

– Вы куда? – поинтересовался Денис, не отрываясь от ноутбука.

– Домой! Нас полковник отпустил.

– А нас? – по-детски жалобно спросила Майя, вопросительно взглянув на мужа.

Денис холодно сказал:

– Мы в любом случае остаемся здесь.

– Ну да, вам же надо обживать ваш новый дом, – вполголоса съязвила Наташа. Она не поняла, расслышал ли Денис эту реплику, но, судя по тому, что он нахмурился, все-таки расслышал.

Через сорок минут пришло такси, и радостная Наташа вместе с Ритой залезли в него у ворот дома – бывшего отцовского дома.

– Как все-таки хорошо, что я никому не сдала свою квартиру! – с чувством сказала Наташа. И скомандовала шоферу: – Домой, на Октябрьское поле!

Глава 9

25 июля, ранний вечер.

Наташа

Такси уносило сестер прочь из особняка.

– «В Москву, в Москву!» – процитировала классика Наталья.

– Да хоть к черту на рога, только б сбежать из Теляева! – подхватила Маргарита.

– А мне в вашем поселке понравилось… – не согласился с девушками молоденький румяный шофер. – Все так солидно, культурно… Ух ты, а здесь пожар, что ли, был?

Такси как раз проезжало обгоревшие сосенки и засыпанную гравием воронку – то самое место, где взорвали машину отца.

Наташа с Ритой не удостоили шофера ответом.

– Крутые, значит, – вздохнул водитель. – С кем попало беседы не ведете… – Он сделал равнодушное лицо, включил музыку и прибавил газу.

Такси вывернуло на трассу, и за окошком полетел яркий, как на картинке, пейзаж: позлащенные солнцем леса, прозрачные полянки, озерца… Наташа пыталась полюбоваться подзабытой подмосковной красотой, да только не получалось: молодой шофер разогнался так, что картинки не проплывали – мелькали. Шоссе хоть и вело к дорогим особнякам и эллингам для роскошных яхт, а годилось только для джипов. Старенькая же «Волга» то и дело влетала в ямы, корпус зловеще поскрипывал, двигатель щелкал и ухал.

«Хоть бы ради спортивного интереса выбоины пытался объезжать!» – подумала Наталья. Но, не желая обижать юного шофера, промолчала.

Маргарита же стесняться водителя не стала. Поинтересовалась:

– Чего несешься? Колымага того и гляди развалится.

– Ничего, она у меня девочка еще крепкая! – браво заверил шофер.

– Девочка! Скажи лучше: бабушка! – фыркнула Рита. Она ерзала на заднем сиденье машины, тщетно пыталась вытянуть ноги и ворчала: – До чего же у вас такси неудобные…

Наташа фыркнула:

– «У вас» – в смысле, где?

– Ах, ну да! – улыбнулась Рита. – Ты ведь тоже теперь не местная… А на Мальдивах, кстати, такси есть?

– Есть, – кивнула Наташа. – Целых трех видов. Катерки. Гидросамолеты. И носилки.

– Это как? – не поняла Маргарита.

– Да просто. Носилки с креслицем, а их четыре туземца волокут. Туристам нравится: налижутся в баре и потом требуют, чтобы их тела до бунгало тащили.

– Придурки, – констатировала Рита.

– Люди отдыхают, – пожала плечами Наташа. – Они за это деньги платят.

– Нет, сестренка, – покачала головой Маргарита. – Мы с тобой как-нибудь иначе отдохнем… – Она радостно улыбнулась и добавила: – Да я уже отдыхать начала – как только мы из особняка уехали. Мерзкое место, правда?

– Мерзкое, – согласилась Наташа. – Все вроде ладно-красиво-складно, а все равно там противно. Мне тоже сразу полегчало, как мы оттуда выбрались…

Рита кивнула:

– Этот дом будто все соки высасывал, правда?

– Ага. Я так радуюсь, как в детстве, когда мы с тобой вместе из дома сбежали, – вдруг всплыло у Натальи. – Помнишь? Поссорились с Диней – и убежали. Ты тогда во втором классе училась…

– Помню, – откликнулась Рита. – Ой, как же мне стало страшно, когда стемнело! А ты меня пугала, что, если я реветь буду, меня привидение утащит…

И Наталья вдруг подумала: «Никуда мне не деться от сестры. Пусть Ритка вредная, пусть – с причудами и ума у нее – совсем не палата. Но ведь она мне – самая близкая родственница. Родная кровь. Родственная душа…»

За окошками машины промелькнула деревенька. Бедненькая, серенькая, кривенькая. Но Наташу – она до сих пор пребывала в эйфории, что удалось сбежать из удушающей атмосферы особняка, – даже убогие избушки радовали. Солнечным, как сегодня, днем они смотрелись сказочными домиками, а старушки, восседавшие на лавочках у калиток, и вовсе выглядели добрыми феями. Перед бабульками стояли ведра – посиделки совмещались с придорожной торговлей.

– Грибы, что ли, уже пошли? – предположила Наталья.

Эх, хорошо бы сейчас остановить машину и махнуть в лес! Подышать сосновым воздухом, полюбоваться пресловутыми березками – ведь как ни красивы пальмы и тропические цветы, а по нашей природе тоже, оказывается, скучаешь…

– Нет, грибам еще рано, – авторитетно объяснила Рита. – Бабки картошку продают. Прошлогоднюю.

– А ты откуда знаешь? – удивилась Наталья.

– Инков сказал, – фыркнула Маргарита. – И нам советовал: обязательно по дороге пару ведер купить.

– В Москве, что ли, картошки нет? – не поняла Наталья.

Вот дела – всего-то восемь месяцев она в Москве отсутствовала, а, пока ее не было, из столицы, оказывается, исчезли корнеплоды.

– Не в этом дело, – пожала плечами Маргарита. – В Москве картошки навалом – только молодой, привозной, откуда-то из Узбекистана. А Инков у нас экономный, ему и прошлогодняя сгодится. Как у этих бабок. Они ведь ее по дешевке отдают – чтобы не пропала, новый урожай на носу.

– Вот оно что! – улыбнулась Наташа. И предложила: – Так давай и правда купим, дома-то есть нечего…

На лице сестры отразился неприкрытый ужас:

– Соображаешь, что говоришь?! Сколько в этой картошке за год всяких вредностей накопилось…

Насчет вредностей Наташа сильно сомневалась – это у Ритки типичные страхи типичного европейца, но спорить с сестрой не стала.

– Не хочешь – не надо. Сходим в супермаркет, за молодой.

– И нажарим на сливочном масле! – просияла Рита. – Знаешь, как я соскучилась! Пит-то – он ничего на сливочном не ест. А жареную картошку вообще не употребляет. Говорит, вредно.

– Ну, жарила бы себе самолично, – улыбнулась Наташа.

– Одной – неинтересно, – вздохнула сестра. – Да и Пит бухтит, что я детям дурной пример подаю… Слушай, я тебя вот о чем хотела спросить…

Рита бросила быстрый взгляд на водителя такси – не прислушивается ли тот к разговору? Но шоферу, похоже, было не до них – думал о своем, гнал как ненормальный и потряхивал головой в такт бравурной музычке, разрывавшей приемник. И тогда Маргарита тихо спросила:

– Натулик… Почему ты все-таки уехала на Мальдивы?

Разговор сменился слишком резко, и Наташа даже не поняла:

– Что значит – «почему»?

Но по напряженному взгляду сестры увидела: Маргарита ее ловит. Неумело, в меру своих средненьких мозгов. Явно надеется, что Наташа проговорится. И выдаст сестре сенсацию. Что-то отличное от официальной версии Наташиного бегства на далекие острова.

– Магазин… – начала Наталья.

Но Маргарита тут же ее перебила:

– Про твой магазин я все знаю. Крушение бизнеса, крушение иллюзий, ха! – Она презрительно скривила губы и назидательно закончила: – Только из-за такой ерунды все не бросают и в тмутаракань не бегут.

– Во-первых, Мальдивы – совсем не тмутаракань, – спокойно возразила Наташа. – Вон весь мир туда отдыхать едет. А во-вторых, что ты хочешь услышать? – Она проницательно взглянула на сестру. – Историю несчастной любви?

– Хотя бы, – не смутилась Маргарита.

Наталье вдруг стало смешно. Любовь – вот ведь ерунда! Какая может быть любовь в наше неуемное время? Можно подумать, у самой Ритки с Питом любовь. Или у Майи с Денисом – вон ругаются так, что за стенами в два кирпича слышно. А уж отец с мачехой, пусть им обоим земля будет пухом, – и вовсе «эталон» высоких отношений. Как сама Ритка и рассказала: у отца – любовница и, скорее всего, не одна, а Тамарка – проститутка в отставке…

– Нет, никакой несчастной любви у меня не было, – твердо сказала Наташа. – Но, в общем, ты права. Помимо магазина была еще одна история… Причиной ее, конечно, не назовешь. Но косвенно, врать не буду, она меня тоже подтолкнула к тому, чтобы убежать отсюда к чертовой бабушке.

– Ой, расскажи, расскажи! – обратилась в слух Рита.

– Могу рассказать. Только ты смеяться будешь.

– Я никогда не буду над тобой смеяться, – обиженно произнесла Маргарита.

И Наташа еще раз порадовалась тому, что у нее есть сестра. Самый близкий человек, родная кровь…

* * *

Наташа никогда не верила в магию. Ни в белую, ни в черную. Ни в колдуний, ни в шептуний. Не ходила к бабулькам и даже на картах ни разу в жизни не гадала. Про магический салон, правда, думала. Но только с утилитарной точки зрения – когда решала, каким именно бизнесом ей заняться, – чтобы без огромных капиталовложений. Наталья тогда тщательно, как советовал отец и наставляли в институте, изучала рынок и обратила внимание, что объявлений о магических услугах полно во всех газетах. Судя по количеству, услугами колдунов пользовался едва ли не каждый второй москвич. «Может, и мне салон черной и белой магии открыть? – размышляла тогда Наталья. – А что: затраты минимальные, а емкость рынка огромная…»

Но, конечно, магический бизнес затевать не стала. Не потому, что сомневалась в коммерческом успехе, – колдуньей кто угодно может прикинуться и денежку стричь, – просто не по душе ей такой бизнес. Несерьезно и даже подло – наживаться на доверчивых и несчастных. Зато ее саму «колдуны» «развести» пытались не раз. Едва открылся «Настоящий» магазин и его координаты появились в справочниках, Наташу немедленно засыпали рекламой. Предлагали купить «талисманы на удачу в бизнесе», изгнать из помещения «негативную энергетику» и даже «совершить приворот на привлечение клиентов».

Колдовская реклама решительной Наташиной рукой отправлялась в мусорную корзину, магазин процветал, и все шло хорошо до тех пор, пока однажды…

…Погода в тот день была ужасной: сильнейший ветер с мелким дождем. А Ируся, новая продавщица, проявила ненужную инициативу: решила проветрить. Распахнула окно, а в этот момент кто-то из покупателей входную дверь отворял – в общем, так ветер махнул, что разлетелись и рекламные проспекты, и пакетики с травами, и даже бумажные упаковки с отрубями.

– Я хотела как лучше: ведь когда все время кондиционер включен, в помещении воздух застаивается! – оправдывалась потом Ируся.

– Да уж, избавилась от застоя, мало не покажется, – проворчала Наталья, оглядывая учиненный ветром погром. И постановила: – Ну, давай порядок наводить. Заодно и полы помоем – все равно народу никого, погодка адова…

– Хорошо, конечно, – вздохнула Ируся.

И поплелась в подсобку за шваброй.

– Мой давай как следует, – велела Наталья. – Во всех уголках. Начинаем отсюда, от стеллажей. Я подбираю все, что упало, а ты моешь.

Ируся снова вздохнула. А Наташа опустилась на колени – поднимать рассыпавшиеся пакетики с целебными травами. Травы покупали плохо, стояли они в самом дальнем углу, но ветер, негодяй, даже до них добрался… Наташа подняла несколько пакетиков разом – и вдруг нащупала меж ними какой-то плотный листок. Это, интересно, еще что?

Листочек оказался фотографией. Наташа рассмотрела ее – и не удержалась, вскрикнула.

– Что случилась, Наталья Борисовна? – тут же кинулась к ней Ируся.

Наталья не ответила. Она по-прежнему стояла на коленях и потрясенно рассматривала карточку. Свою собственную. Ее любимые черные джинсы, пушистый свитер, мягкие мокасины. Ее прическа, ее улыбка, ее нос. Ее лицо. А вместо глаз – две аккуратно выжженные дырочки…

– Ой… – выдохнула Ируся – она заглядывала хозяйке через плечо.

– Что же это такое… – растерянно пробормотала Наташа.

– Ой, – повторила Ируся. И запричитала: – Наталья Борисовна, да на вас порчу навели!

* * *

– Ну, как тебе? – спросила Наташа у сестры. – Смешно?

Такси приближалось к Москве.

– Пока нет, – серьезно ответила Рита. – И я даже знаю, чьих рук это дело.

– И чьих же? – удивилась Наташа.

– Вички, – безапелляционно отрезала сестра. – Отцовской домработницы.

– С чего ты взяла?

– А я позавчера в кухню прокралась. И видела, как она Тамаркину фотографию иголками колет. Прямо в глаза. И пришептывает что-то… Заговаривает. Значит, и тебя заговаривать пыталась. Гадина.

– Может, и гадина, – кивнула Наташа. – Да только Вика в моем магазине сроду не бывала… И вообще, не перебивай. Давай расскажу, что дальше было. Я, разумеется, мерзкую фотографию порвала. На Ирусю – цыкнула, а себе самой приказала: немедленно об этой пакости забыть. И забыла бы… – она вздохнула.

Маргарита подалась с заднего сиденья вперед, дышала в затылок, и даже водитель хоть и делал вид, что следит за дорогой и наслаждается музыкой, но, похоже, начал прислушиваться к разговору.

Наташа продолжила:

– Но тем же вечером, когда я ехала домой, меня остановил гаишник. В общем, за дело: я через двойную сплошную развернулась, а как быть, если до официального разворота целый километр? Ну, и завел, конечно, бодягу: то-се, будем права отбирать… Сама понимаешь, от двойной сплошной хиханьками не отбояришься (водитель такси понимающе покачал головой), так что пришлось платить. В кошельке, как назло, только доллары, но я на такие случаи всегда пятьсот рублей держу под козырьком – этим, знаешь, над водительским сиденьем…

– Ну, что ты тянешь?! – поторопила ее Рита.

«Наверно, подсознательно тяну, – подумала Наташа. – Очень уж неприятно к главному переходить». И она быстро, одной фразой, закончила:

– В общем, я полезла под козырек – и обнаружила там иголку.

– Иголку? – удивленно переспросила сестра.

– Да. Обычную швейную иголку. Толстую. Кончик у иголки – прокаленный, весь черный. И торчит она так, что острие направлено на меня.

– Ну и ну… – выдохнула Рита. – Я знаю, что это значит. Это наговор: тебе на несчастья.

– Ага, – вздохнула Наташа. – Знаешь, как я об эту иголку палец пропорола!

– Да не в пальце же дело, а в том… – горячо заговорила Рита.

Наташа остановила сестру:

– Да подожди ты. Я потом и сама в Интернете прочитала: кончик иголки колдуны специально прокаливают, чтобы на человека неудачи валились. Но дай сначала доскажу. Приехала я домой. Настроение, конечно, на нуле – понимаю вроде, что глупости, но на душе как-то нехорошо… Стала голову ломать: кто мог это сделать? Ну, в магазине, допустим, полно народу бывает. Но ключи-то от машины я никому не даю! И Вичка, кстати, раз ты на нее думаешь, никогда к моей тачке даже не подходила…

– А на автосервисе? – тут же спросила Рита.

– Ерунда, – пожала плечами Наташа. – Зачем автослесарю протыкать козырек иголкой?

– Ему могли заплатить.

– Позвонила я своему слесарю, – вздохнула Наталья. – Как дура. Конечно, он только посмеялся. Я, говорит, про каленые иголки слышал, жена рассказывала, но это, мол, типично бабские штучки. А мужики – с помощью лома мстят. И посоветовал: вспоминай, кто из твоих заклятых подружек в последнее время в машине ездил.

– Вспомнила? – потребовала Рита.

– Нет. Я… я решила сначала квартиру обследовать. Мне и правда не по себе стало. Вдруг, думаю, и дома какая-то гадость есть? И я нашла. Очень быстро. Под своей кроватью. Там лежала куколка. Знаешь, такой пупсик, маленький, целлулоидный, как мы в детстве играли…

Наташа замолчала.

– Ну?! – нетерпеливо потребовала Рита.

– Пупсик тоже оказался непростой, – неохотно продолжила Наталья. – Даже вспоминать противно. Они ведь обычно лысые, эти пупсики, но у этого были волосы, темные, как у меня, – видно, приклеенные. И глаза подрисованы, тоже зеленые, как мои. А на месте сердца – дырочка, и она измазана красным: будто кровь…

– Ох, Наташа… – Рита сочувственно смотрела на сестру. – Представляю, что ты пережила…

– Да ничего я особенно не пережила, – покачала головой Наташа. – Только разозлилась – и постаралась себе внушить, что не стоит обращать внимание на всяких идиотов. Вернее, на идиоток.

– Но как эта идиотка в твою квартиру попала?! – воскликнула Рита.

– А у меня как раз накануне вечеринка была. Давно планировали и наконец устроили. Человек пятнадцать бывших одноклассников собралось. Так что пупсика кто угодно из них мог подбросить.

– И ты кого-то заподозрила?

– Заподозрила. Одна девчонка всегда мне очень завидовала… И вполне могла подложить этого пупса – очень в ее духе, на серьезную подлость мозгов не хватит… Но откуда тогда взялась фотография? И иголка? Одноклассница эта со мной в машине никогда не ездила. И в магазине не бывала… Да и потом: иголки, фотографии, пупсики – это так глупо!..

– Совсем и не глупо… – начала возражать Маргарита, но Наташа снова ее перебила:

– А утром – мне стало совсем не до того.

– А что случилась утром? – обратилась в слух Рита.

– Да ничего особенного. – Наташа изо всех сил старалась, чтобы ее голос не дрогнул. – Просто мне прислали уведомление, что арендная плата за магазин повышается ровно вдвое…

– Значит, порча сработала, – серьезно сказала Рита.

– Про порчу я тогда не думала, – вздохнула Наташа. – Я магазин пыталась спасти. Арендодателя умоляла. Пыталась фирме, которая на мой магазин позарилась, отступные заплатить. А потом отцу в ноги бросилась…

– И так и не узнала, кто это сделал? – изумилась Маргарита.

– Кто повысил арендную плату? – усмехнулась Наташа. – Знаю. Ее повысили по указанию отца.

– Не прикидывайся, Наташка, – проявила неожиданную твердость Маргарита. – Про иголки и прочую дрянь ты тоже знаешь.

Наталья удивленно взглянула на сестру:

– С чего ты решила?.. Нет, не знаю. Только догадываюсь.

– И?..

– Я все-таки вспомнила, кто в последнее время побывал и в магазине, и в машине, и в квартире. – Наташино лицо исказила гримаса. – Это была…

– Можешь не продолжать, – прервала ее Рита. – Это была Тамара.

– Почему ты так решила? – изумленно спросила Наташа.

– Да – или нет? – не отставала сестра.

– Да, – кивнула Наталья. – Дня за три до того, как я все эти гадости обнаружила, мачеха неожиданно заявилась в магазин. Купила два пакетика отрубей, а потом приплелась в мой кабинет и начала на жизнь жаловаться: машина ее, хоть и иномарка, и дорогущая, а сломалась, и она теперь не знает, как домой, в особняк, добираться. Я посоветовала ей «Ангела» вызвать, а она чуть ни в слезы: «Не умею, говорит, с этими слесарями общаться, они все жулики и насильники». Не могла бы, канючит, ты меня сама отвезти, а заодно захватить из дома «Маркетинг» Котлера, папа, мол, давно просит. Я тогда не подумала, что этот «Маркетинг» отцу на фиг не сдался, а если и нужен, его в любом книжном можно купить… В общем, честно все сделала, как мачеха просила. И домой за книгой заехала (Тамара со мной, естественно, поднималась, кофейку с ней попили), и в особняк я ее доставила… А ты как догадалась, что это именно мачеха?

– Сейчас расскажу, – пообещала Рита. Но обратилась не к сестре, а к водителю: – Молодой человек! У вас простой как оплачивается?

– Если пойдем вместе кофе пить – то халява, – тут же среагировал юный шофер.

– Нет, ты нам не нужен. Мы вдвоем пройтись хотели, леса уж больно красивые… Давай ты нас полчаса подождешь, а мы тебе на кофе дадим. Да с пирожными, – предложила Рита.

– В одиночку кофе не пью, – надулся водитель.

– Тогда дадим на водку, – подключилась к торгу Наташа.

– Ладно, – вздохнул шофер. – Брезгуете моим обществом – платите деньги. Триста рублей – и гуляйте хоть час. Я там, у рощи, тормозну. Вроде светлая и дорожки протоптаны.

– Годится, – кивнула Наташа. Все-таки между ними, родными сестрами, и правда существует незримая связь: Ритка будто почувствовала, что ей тоже хочется по лесу побродить.

– Платим двести, – добавила Маргарита.

Водитель неохотно кивнул и затормозил.

* * *

Рощица оказалась почти цивилизованной – действительно, и дорожки протоптаны, и кострищ не имеется, и пустых бутылок под кустами почти нет.

– Круто! – оценила Рита. – Частный, что ли, лес?

– Почти, – кивнула Наталья. – Тут же водохранилища рядом – Пяловское, Пестовское, Клязьминское. Водоохранная, короче, зона, элитное местечко. Пролетарии давно свои сотки буржуям продали. А буржуи по лесам не гуляют, они на яхтах катаются.

Наташа упоенно вдохнула терпкий лесной воздух:

– Как пахнет-то приятно! И соснами, и сыростью, и цветами… Красота!

– А у тебя на Мальдивах не красиво? – поинтересовалась сестра.

– Еще как! На Мальдивах – хорошо, спокойно. Никто не достает. Но только там мне даже поговорить было не с кем… Представляешь – я с чайкой болтала. Рассказывала ей обо всем, задавала вопросы… Смешно, да?

– Совсем нет, – серьезно ответила Маргарита. – А я у себя, в Англии, разговаривала с розой. Тоже жаловалась ей, как мне плохо, рассказывала, что душа – не на месте, все куда-то просится, подальше оттуда… С Питом – об этом не поговоришь, а дети – они еще маленькие.

– Ритка, как все-таки хорошо, что мы с тобой наконец встретились! – с чувством сказала Наташа.

– Жаль только, что при таких обстоятельствах, – сразу погрустнела сестра. И тут же оборвала себя: – Ладно. Не киснуть. Послушай, что я тебе рассказать хотела…

* * *

Маргарита и представить себе не могла, что слежка – упоительное, азартное, веселое занятие. Что так интересно – наблюдать, как ненавистная Тамара пьет кофе. Или – сидит в салоне красоты. Или – примеряет платье в дорогом магазине. Чего, казалось бы, такого? Но Рита с детства любила игру, когда ты – видишь, а тебя – нет. И сколько раз, сокрывшись где-нибудь в укромном уголке, она наблюдала. То за мамочкой, то за папой, то за Денисом, то за сестрой… И тогда же, в детстве, Маргарита усвоила: скорее всего, ничего особенного ты не увидишь. Что таинственного в том, что мама – режет лук, папа – работает с документами, брат – грызет кончик карандаша, Наташа – битый час бьется над новой прической? Но изредка, если очень-очень терпеливо наблюдать, удается углядеть и по-настоящему любопытные вещи. Подсмотреть, например, куда мама прячет заранее купленные подарки. Или разведать, что у Дениса есть секретный журнал, а в нем – сплошные картинки с голыми тетками…

Вот и сейчас, наблюдая за невинными забавами (кафе-салоны-магазины) мачехи, Маргарита не сомневалась: нужно просто подождать. Просто быть терпеливой. Пусть нанятые ею частные детективы копаются в Тамарином прошлом. А она попытается отыскать «скелет» в ее настоящем. Маргарита не сомневалась: когда-нибудь, пусть не скоро, ее терпение будет вознаграждено. Прошлое Тамары уже было под контролем – ее «бельишко» тщательно изучали нанятые Ритой детективы. А она сама вместо того, чтобы ходить по театрам и кофейням, как уговаривала ее подружка, продолжала следить за мачехой.

* * *

– Странная ты, Маргаритка… – задумчиво сказала Наташа.

– Странная, – легко согласилась сестра.

– Неужели тебе не скучно было? Просто сидеть – и наблюдать?

– Не-а… – улыбнулась Рита. – Скучно мне дома, в Англии, было. Когда я все варила и варила Питу и детям эту проклятую овсянку… А тут – весело. А вдобавок пару раз я наглела. Однажды пообедала в том же кафе, где сидела Тамара. Там как раз бизнес-ланч был, толпа.

– Не боялась, что она тебя заметит?

– Боялась, – призналась Маргарита. – Зато сколько адреналину!.. А еще однажды в магазине я перекупила платье, которое отложила Тамара.

– И тебе его продали? – удивилась Наташа.

– Ага, – кивнула Рита. И пояснила: – Я наврала, что я – ее секретарша. И мне поверили, отдали платье. Знаешь, как Тамара потом бушевала, я сквозь витрину видела…

– Ты до сих пор маленькая, глупая девочка, – вздохнула Наталья. – Тебе платье хоть подошло?

– Не-а, Тамарка оказалась тощее, чем я, – вздохнула сестра. – Так и валяется ее платье в моем шкафу… – И продолжала рассказывать: – Но я все ждала чего-нибудь более интересного, чем магазины с ресторанами. И, представь себе, дождалась. Однажды Тамара привела меня в салон черной магии.

– Вот как… – протянула Наталья.

– Называется «Лилит», крутое местечко, в самом центре, – продолжила Рита. – Там Тамарка торчала долго, часа три, я вся извелась, пока на улице ждала. А когда она вышла за порог – я за ней не поехала, а сразу туда, в эту «Лилит». Забавная оказалась контора. Колдунья Евстафия в ней принимает. Мерзкая баба, огромная, в черном балахоне. Обещает, что даст «полную власть над темными силами», нехило, правда?

– Но это ведь несерьезно, Ритка! – развела руками Наташа.

– Поговорила я с Евстафией, – продолжила Маргарита. – Я для нее легенду придумала простую. Рассказала, что нужно, чтобы муж умер. За деньгами не постою – но только, чтобы с гарантией.

– Однако Пит твой – жив и здоров, – пожала плечами Наталья.

– Я ж не заказывала его, а справки наводила… А если б заказала – точно бы помер, – серьезно ответила сестра. – Эта Евстафия гарантию дает: если за три месяца мой заказ не исполнится, она деньги возвращает. Поэтому будь уверена: все эти пупсики окровавленные и иголочки каленые – точно Тамариных рук дело…

– Не верю я в эти заговоры, – поморщилась Наталья. – Бесовщина и маразм.

– Но магазин твой разорился! – перебила ее Рита. – И не говори, что Тамара в этом не виновата!

– А я и не спорю, – спокойно продолжала Наташа, – Тамара этому способствовала. Только не заговорами. Она просто папе на мозги капала. Что мой «Настоящий» – блажь и дурь и он, как отец, должен запретить мне заниматься чепухой. Я сама однажды слышала…

– А что отец?

– А отец ответил, что я – взрослая девочка и в своей жизни разберусь сама.

– Но твой магазин все-таки разорил.

– Ну и что теперь, Ритка?! – начала злиться Наташа. – Магазин – не вернешь, и отца – не вернешь, да и Тамары – тоже больше нет… И какая разница, кто виноват? И что с того, что этих пупсиков с иголками мне подбрасывала она? Уголовной ответственности за колдовство у нас нет…

– Просто Тамара – сволочь! – яростно выдохнула Рита.

– Знаю, – кивнула Наташа. – И что дальше?

– И то, что ее убили, – это правильно! – продолжала бушевать Маргарита.

Наташа снова кивнула:

– По форме – сказано негуманно, по сути – правильно. Но дальше-то что?

– А то, что я знаю, кто ее убил! – выкрикнула Рита.

И тут же испуганно прикрыла рот рукой и опасливо огляделась по сторонам. Но вокруг никого, только птички чирикают-веселятся, и тогда Маргарита повторила – уже вполголоса, но по-прежнему твердо:

– Я знаю, кто убил Тамару.

Она с вызовом посмотрела на сестру.

– Кто? – спокойно спросила Наталья.

– Денис, – выдержала ее взгляд Маргарита.

Наташа тревожно взглянула на сестру:

– Ритка, ты понимаешь, что ты несешь?

Маргарита отреагировала неожиданно:

– А ты понимаешь, дура, что я о тебе забочусь?

– Какая связь? – Наташа по-прежнему не понимала.

– А такая, – отрезала сестра. – Тебе бабки нужны? Нужны. Что я, не вижу, что ли, как ты по своему магазину убиваешься? И мне – тоже нужны. Я хочу детей взять и от Пита к чертям собачьим свалить. Но, оказывается, всех нужнее деньги – Денису… А он ни со мной, ни с тобой делиться не будет.

– При чем здесь Денис?

– При том. Убийца – он, и все отцовы деньги – ему достались. А мы – по нулям, зато знаем, что он – убил. Вот и заключим с ним сделку. Мы будем молчать, а он пусть Тамаркино наследство на три части делит. А не захочет – я все толстяку расскажу.

– Что – все? Что ты знаешь, Маргарита? – Наталья никак не могла поверить, что сестра говорит всерьез.

– Во-первых, я видела, что в ту ночь, когда Тамару убили, он шлялся по дому.

– Подумаешь, – Наташа пожала плечами. – Майя тоже знает, что его ночью не было. И всем об этом рассказывает.

– Во-вторых, я видела, как он спускался с третьего этажа. А ведь там только одна спальня – Тамаркина.

– Да? Это интересно. Но тоже не доказательство. Твое слово – против его слова.

– А ты упрямая, Наташка! – усмехнулась Рита. – То не доказательство, се не доказательство… Ну, а что ты на это скажешь?

Рита сунула руку в сумочку и выудила оттуда плотный конверт:

– На, полюбуйся.

– Что это?

Маргарита задержала конверт в руках – будто засомневалась, давать ли его сестре.

– Даже не знаю, можно ли тебе смотреть… Ты же у нас девушка незамужняя, почти девственная…

Наталья наградила сестру уничижительным взглядом, вырвала конверт из ее рук, вынула оттуда фотографию.

Качество у карточки было неважное, но она сразу узнала спальню. Самую большую и стильную спальню во всем особняке. Хозяйскую спальню – отца и Тамары. Ту, где, в конце концов, ее и убили. Плазменная панель на стене, кусок картины псевдо-Айвазовского, кровать с прихотливо изогнутой спинкой… Сейчас, на фотографии, простыни на постели были сбиты, подушка, видно, в порыве страсти, слетела на пол. А присутствовали на супружеском ложе Бориса Конышева двое. Его жена Тамара. И его сын Денис. Оба – раздеты, едва прикрыты простыней. Тамарина голова (лицо, даже на зернистой карточке видно, – умиротворенное и счастливое) прикорнула на Денисовом плече, руки обвивают его шею.

– Вот это да… – выдохнула Наталья. – Откуда у тебя это?

– А все оттуда, – хмыкнула Маргарита. – От частных детективов. Они ж за отцовским особняком тоже последили. И у них вдобавок всякая техника была. Фотоаппарат особый, с большим увеличением, пленка какая-то сильно чувствительная…

– Это точно не монтаж? – продолжала недоумевать Наталья.

– Да какой монтаж! – хохотнула Рита. – Посмотри, какое все яркое, живенькое! – И деловито добавила: – Правда, обошлась фотка дорого, три штуки баксов в итоге с меня за весь компромат содрали, половина, кстати, теперь с тебя. Но дело того стоит, согласись!

– Никогда бы не подумала, что Денис на это способен… – растерянно пробормотала Наташа.

– Ну, наш братик способен на многое! – пригвоздила Маргарита. – Так что, сестреночка, доказательства против Дениса у меня есть. И логическая цепочка тоже выстраивается: он соблазнил Тамарку, она, видно, в порыве страсти, завещание на него переписала. Ну, а Диня ж не дурак с этой старухой жить, у него Майка есть да и другие девчонки наверняка, – вот и кокнул ее. И на отцовский капитал лапу наложил. А мы с тобой по нулям остались… Нет, Динечка, этому не бывать, – Маргарита хищно улыбнулась.

– Неужели ты правда будешь шантажировать брата? – все еще не верила Наталья.

– Не я, Наташенька, а мы, – усмехнулась Маргарита. – Мы с тобой обе – будем.

«Я никогда не унижусь до шантажа, – подумала Наталья. – Это низко, примитивно, подло!»

Но вслух она сказала совсем другое:

– Пойдем, Ритка, в машину. Дома обо всем поговорим.

В то же самое время.

Подмосковье, поселок Теляево.

Инков и Ходасевич

Михаил Вячеславович вошел в бывший кабинет своего бывшего босса и подивился: насколько быстро он успел пропитаться духом толстяка Ходасевича, отставника-чекиста. Комната оказалась прокурена его дешевыми болгарскими сигаретами, наполнена крепким запахом его одеколона, да и вообще – выглядел полковник в хозяйском кресле чрезвычайно органично, словно за пару часов успел врасти в него. Будто и не принадлежал кабинет – совсем недавно! – покойному Борису Андреевичу, и тот никогда не топил здесь камин, не просматривал документы, не попивал виски…

– Михаил Вячеславович, у меня к вам есть еще два вопроса, – внушительно сказал Валерий Петрович, сверля Инкова своими полузаплывшими умными глазками, – и тот вдруг досадливо подумал: «Ох, зря мы его наняли. Совсем зря. Слишком умен».

Между тем Инков любезно ответил:

– Слушаю вас внимательно, Валерий Петрович.

– Да вы присядьте, – небрежно пригласил полковник, и Михаил Вячеславович в очередной раз с досадой подметил способность отставного кагэбэшника становиться хозяином в любой ситуации, – и послушался, сел.

– У вашего покойного шефа, – продолжил Ходасевич, – на работе была любовница.

Произнес он сию сентенцию не вопросительно, а спокойно-утвердительно. Прозвучало безапелляционно, однако Инков счел нужным удивленно вскинуть брови.

– Разве?

– Не притворяйтесь, Михал Вячеславыч, – поморщился полковник. – Звали ее Людмила, фамилия Фейгина, работала у вашего босса секретарем.

– Фейгина была его любовницей? Кто вам это сказал?

– Да перестаньте вы, товарищ Инков! Меня амурные дела вашего покойного босса совершенно не интересуют. И я не собираюсь бросать тень на его, так сказать, честное имя. Я расследую убийство. Два убийства. Вот поэтому меня интересует секретарша Конышева.

– Что ж вы меня спрашиваете, если сами про нее все знаете? – усмехнулся Инков.

– Я знаю далеко не все, – отрезал полковник.

– Не понимаю, какое отношение она имеет… – начал было Инков, но Ходасевич жестко прервал его:

– Прямое, Михал Вячеславыч. Возможно, самое прямое. – Внушительно глянул в глаза собеседнику – тот непроизвольно отвел взгляд, а полковник продолжил: – Поэтому давайте без препирательств. Ближе к делу. Для начала мне нужен телефон этой самой Людмилы.

– Какой вас конкретно телефон интересует? – Инков переспросил с легкой иронией – которая на самом деле маскировала неловкость от того обстоятельства, что Ходасевич столь легко подавил его волю. – Рабочий? Домашний? Мобильный?

– Давайте все.

– Как прикажете, – по-прежнему иронично скривил губы замдиректора.

Инков выудил из кармана микрокомпьютер, с которым никогда не расставался, полистал записную книжку и сказал:

– Записывайте. Людмила Фейгина. Мобильный… домашний… – А потом добавил с тщательно замаскированной ноткой торжества: – А рабочего, извините-с, дать не могу. Людмила Фейгина две недели назад уволилась. – И, внутренне усмехаясь, уставился на полковника, рассчитывая насладиться эффектом.

Упования Инкова не сбылись: может, Ходасевич и удивился, но даже бровью не повел, лишь сухо молвил:

– Вот как. – И переспросил, цепко вглядываясь в зама Конышева: – Две недели назад – стало быть, незадолго до убийства Бориса Андреича?

– Да, – кивнул Инков. – Дней за десять.

– По какой причине она уволилась?

– Понятия не имею. Она мне не докладывала.

Инков наслаждался своей маленькой властью, вдруг приобретенной им над полковником: потому что он владел информацией, а Ходасевич – нет.

– Что по поводу ее увольнения говорил сам Конышев?

– Лично мне – ничего. Сказал только, что Люда уходит, надо искать ей замену.

– И вы – нашли?

– Не успел.

– А что-то вроде отвальной вечеринки Людмила в офисе не устраивала?

– Нет.

– Что об увольнении в коллективе говорили?

Инков пожал плечами:

– Ничего.

– Бросьте, Михал Вячеславыч, – поморщился полковник. – Это ж любовница генерального! В любом коллективе женщины всегда о служебном романе судачат. – Усмехнулся и добавил: – Да и мужчины – тоже.

Инков на секунду поколебался – говорить не говорить, – а потом все-таки решил, что лично ему эта информация ничем не грозит, и произнес:

– Рассказывали, что Людмила с покойным крупно поссорилась. И тогда он взбрыкнул и ее уволил. Во всяком случае, когда она увольнялась, рассказывают, плакала.

– Вот как? – хладнокровно произнес полковник. – А почему Фейгина так расстроилась? Конышев дал ей отставку?

– Представления не имею.

– Ну ладно. Придется спросить у нее самой. – И, властно подняв руку, полковник остановил Инкова: – Не уходите.

Он выудил из кармана мобильник и, поглядывая на свежие записи в своем блокноте, набрал номер.

– Добрый день, – проговорил он в трубку. – Могу я попросить Людмилу Фейгину?

Связь установилась великолепная, и Инков отчетливо слышал реплики по другую сторону трубки.

– Кто ее спрашивает? – проговорил усталый, блеклый мужской голос.

– Это звонят с ее работы.

– Боже мой, – раздраженно ответствовал мужчина, – она же в отпуске.

– В отпуске?

– Ну да. А вы что, не знали? – Голос мужчины стал визгливо подозрительным. – Вы откуда, вообще, звоните?

– Я в компании «Древэкспорт» работаю.

– Н-да? И что вам надо?

– Мне надо срочно связаться с Людмилой. По служебному делу.

– Надо – звоните ей на мобильный.

– А она сейчас в Москве?

– Нет, Людмила в отъезде.

– Где?

– Послушайте! – взвился мужчина на другом конце беспроводной связи. Голос его звучал, показалось Инкову, отчаянно и жалко. – Почему я должен отвечать на ваши вопросы?!

– А вы, видимо, отец Людмилы?

– Я? – Мужчина деревянно усмехнулся. – Я – ее муж.

И – бросил трубку. В трубке запикали злобные короткие гудочки.

Ходасевич нажал на «отбой» – Инкову показалось, что полковник слегка растерян.

– Му-уж, – протянул он и резко спросил Инкова, словно выстрелил: – Вы знали, что любовница вашего шефа – замужем?

– Понятия не имел, – пожал тот плечами.

– Вот сейчас вы правду говорите, – удовлетворенно заметил полковник. – Ладно, вернемся к нашим мутонам. – И, тыкая толстым пальцем в крохотные клавиши мобильника, набрал, сверяясь с блокнотом, номер сотового телефона Людмилы.

Инков слышал, как в трубке раздался голос оператора. Он говорил по-английски: «The subscriber…s phone is switched off or out of coverage»[26]. А затем тот же голос повторил то же самое сообщение – но уже по-арабски.

Ходасевич нажал «отбой».

– Та-ак. – Он вперил острый взгляд в Инкова. – Что вы все-таки знаете об этой Фейгиной?

– Практически ничего. Молодая девчонка. Сразу после института.

– Как долго она у вас проработала?

– Месяцев семь-восемь.

– И успела за это время охмурить босса, – заметил полковник.

Инков усмехнулся:

– Ну, при условии, что босс мечтал о том же, – не так уж и долго.

– История повторяется, – констатировал Ходасевич.

– Что вы имеете в виду? – прищурился Инков.

– Вы же знаете.

– Что?

– Ох, Михал Вячеславыч… В свое время так же – на службе, в секретариате, – Конышев познакомился со своей будущей второй женой – Тамарой, мир ее праху. Вы что, впервые слышите? Все ж на ваших глазах происходило.

– А вы неплохо осведомлены о личной жизни моего бывшего шефа.

– Работаем помаленьку… – неопределенно заметил Ходасевич. – Скажите, Конышев с вами не делился: какие у него дальнейшие планы были в отношении Людмилы?

– В смысле?

– Может быть, он собирался бросить Тамару? Связать свою судьбу с Людмилой? Создать новую семью?

– Покойный, я вам уже говорил, был человек скрытный. Особенно в том, что касается его личной жизни. Никогда своими победами – в отличие от многих мужчин – не делился. Раз уж вы все знаете, – с тонкой язвительностью проговорил Инков, – глупо скрывать: я был в курсе, что у Конышева с Людмилой – роман. Но – не из его уст; хотя я и был его лучшим другом. Но шила в мешке не утаишь. У нас в центральном офисе всего человек сорок работает. Все на виду. Босс – тем более. Все все подмечают: улыбочки, визиты в кабинет, сидение рядом, провожания после работы… Естественно, по фирме ползли разговоры: на роток не накинешь платок… Но сам Конышев, повторюсь, молчал как партизан. Никогда и ни с кем, даже по пьяни, он свою личную жизнь не обсуждал. Во всяком случае, я от него подобных разговоров не слышал. А раз я не слышал – значит, и никто.

Михаил Вячеславович, произнесши все это, подосадовал: на самого себя. «Зря я, наверно, толстяку все подряд выбалтываю». А причина его откровенности заключалась в том, что Валерий Петрович настолько уютно сидел, раскинувшись, в кресле, с такой искренней заинтересованностью расспрашивал, что волей-неволей сам собой развязывался язык.

– Понятненько, – проговорил полковник. – А не могли бы вы, Михаил Вячеславович, выполнить одну мою просьбочку?

– Смотря какую.

– Простенькую. Узнайте, пожалуйста, у себя в кадрах данные по Людмиле Фейгиной. Ее домашний адрес хотя бы. А главное, выясните: кто ее муж? Имя его, фамилия, где работает, где проживает.

– Думаете, муж мог замочить Конышева? Из ревности?

– В жизни все бывает, – неопределенно пожал плечами полковник.

– А вы что, сами узнать адрес Фейгиной не можете? – с иронией спросил Инков. – Вы же вроде в органах работали…

– Все я могу узнать, – пожал плечами Ходасевич. – Но, во-первых, у меня сейчас есть и другие дела. Более срочные. А во-вторых, вы с моей просьбой справитесь быстрее меня. Ну что – договорились?

– Да, – буркнул Инков и встал, Ходасевич его не удерживал.

– Вы хотя бы окно открыли, – мстительно сказал Инков на прощание (не мог простить полковнику – а главное, себе, – что тот настолько легко одержал над ним верх в разговоре). – А то прокурили весь кабинет вашей болгарской дрянью.

Инков демонстративно поморщился и помахал у себя перед носом рукой.

– Михаил Вячеславович, – обезоруживающе улыбнулся Ходасевич, – не в службу, а в дружбу, ведь вы уже встали: откройте, а?

Инков чертыхнулся про себя – вот нарвался! – но почему-то не смог отказать полковнику. Была в Ходасевиче скрытая, но мощная воля и властность – почище даже, чем в покойном друге Конышеве. Инков покорно обогнул стол и распахнул окно.

– Дышите! – буркнул он.

– Вот спасибо вам! – радушно, но рассеянно откликнулся полковник, склоняясь над своим блокнотом.

А Инков, выходя из комнаты, мысленно – но только мысленно – послал полковника на три буквы.

Глава 10

25 июля, воскресенье.

Ранний вечер.

Подмосковье, поселок Теляево.

Вика

Вика резала лук для жаркого и плакала – окунала нож в воду, утирала слезы тыльной стороной ладони, а слезы сами текли и текли, и тут она вдруг подумала, что ведь никто – ни один человек – не оплакал по-настоящему ее Хозяина. На похоронах, конечно, поблескивали слезы на глазах у мачехи и у Дениса, но по-настоящему, чтобы в голос, с рыданиями, – никто не плакал. Постояли над могилой, слова разные поговорили – и скорей домой, наследство делить. И от этой мысли Вике стало вдруг так жалко Хозяина и себя, что она заревела уже не от лука, а по-настоящему.

Вика отошла в угол, спряталась за холодильник, и все рыдала, и рыдала, и вытирала слезы бумажными полотенцами, а когда слезы вдруг кончились, на душе у нее стало гораздо легче, а жалость к Хозяину и к себе превратилась в светлую грусть, как будто он просто уехал и они расстались ненадолго, но скоро встретятся. И тогда она пошла к кухонному крану и хорошенько умылась, а потом вытерлась еще одним бумажным полотенцем и с легким сердцем бросила лук на сковороду, в подсолнечное масло – оно зашипело и застрелялось, и Вика прикрыла лук крышкой. Вот мачеха настоящих слез для Хозяина не нашла, вдруг злорадно подумала Вика, ее Бог и покарал самым сильным наказанием – смертью.

Вика вернулась к столу, принялась разделывать мясо, отделять пленочки и жиринки, а ей в этот момент вспомнилась их последняя с Хозяином поездка – самая долгая, самая интересная, самая необычная. Будто он предчувствовал что-то и хотел, чтобы она запомнила его перед смертью с самой хорошей стороны: такого представительного, мудрого и обаятельного. И откровенного, и виноватого. Случилась поездка недавно, в мае, – уже после того, как Хозяин намертво поругался с мачехой, и три дня спустя, как пьяная Тамара открыла Вике тайну ее происхождения.

Все эти три дня в мае Вика была сама не своя, все думала о том, что рассказала ей хозяйка, и плакала, и рассматривала себя в зеркале, отыскивая в себе черты Хозяина, оказавшегося ее отцом, и хотела поговорить с ним, и боялась, и обмирала, когда видела его. А ночью ворочалась и думала: неужели и правда он – ее отец? И как у них все было с матерью? И как он жил один, без нее? И почему он вдруг ее отыскал? Неужели он разыскивал ее всю жизнь? А может быть, вовсе не искал и встреча их получилась совершенно случайной?..

Все эти вопросы – тогда, в мае, – мучили Вику, как чесотка, и она ворочалась до утра, не в силах придумать на них ответов, и клялась себе, что завтра же обо всем спросит у Хозяина. Но наступало завтра, и она снова встречала его… Но когда он завтракал, был таким сосредоточенным, а приходил с работы настолько сердитым и усталым, что Вика не могла заставить себя спрашивать его о чем-то.

А в пятницу на той самой неделе, когда Тамара открыла Вике тайну, Хозяин вдруг вернулся домой довольным и веселым, словно у него в жизни случилось что-то хорошее. Тамара при его появлении, как всегда в последнее время, скрылась в своей комнате. Борис Андреевич в одиночку с удовольствием покушал и выпил несколько бокалов виски. А потом, раздобревший, расслабленный, позвал из кухни Вику и сказал:

– Давай, собирайся. Завтра поедем.

– Куда?

– К тебе, в твою деревню.

У нее задрожали губы.

– Вы меня хотите отдать обратно?

Он на минуту опешил, а потом понял и захохотал:

– Тебя?! Отдать?! С чего ты решила?!

– А что вы тогда там, в моем Барыкине, забыли?

– Просто мы с тобой едем отдыхать. Только вдвоем. На уик-энд. Помнишь, ты рассказывала: в ваших местах и рыбалка хорошая, и охота, и соловьи поют. У твоей бабули ведь для меня найдется местечко?

– Ну, – недоверчиво кивнула она.

– Тогда – собирай пожитки, готовь нам пищу в дорогу и ставь на пять утра будильник. Завтра, как рассветет, поедем.

И опять она той ночью не могла уснуть, несмотря на то что вставать чуть свет. Лежала и все думала: не может быть, чтобы это было простым совпадением. Она узнала, что она его дочь, – и тут же Хозяин зовет ее в длинную поездку вместе, на ее родину. Ведь никогда она не уезжала с ним далеко и надолго. Это было неспроста, но Вика не могла понять, почему. Может быть, Хозяин хочет всему поселку объявить, что она – его дочь и он ее официально удочеряет? Да нет, это чушь! Но все равно Вике представлялись картинки одна слаще другой: вот она стоит на сцене клуба, и весь зал забит битком, и на нее направлены прожекторы, и невидимый громовой голос объявляет: «А сейчас перед нами выступит заслуженная артистка России Виктория Борисовна Конышева!» И зал взрывается бешеными аплодисментами – и тут оказывается, что это и не клуб вовсе, а Кремлевский дворец съездов – народу так много, что, куда ни посмотри, всюду блестят глаза, а потом вдруг получается, что она на сцене – вся голая, и ей становится очень стыдно…И тут начинает пищать что-то в оркестре – и она дергается, и оказывается, что она спала и видела все во сне, а пищал ей будильник на тумбочке, а на улице еще серым-серо, но надо вставать и собираться в дорогу…

Вика уселась в то утро в машину Хозяина усталая, не выспавшаяся, совсем расклеенная. Погрузила полную сумку продуктов – термос с крепким кофе, как он любит, и помидорки, и колбасную нарезочку, и вареную картошку, и курицу. А Хозяин был сначала злой и молчаливый, и хмурился, и курил, а потом солнце поднялось из-за горизонта и стало светить радостно и по-летнему, и тогда он за рулем как-то отмяк, приспособился к дороге, расслабился… И они ехали по пустому бетонному шоссе, и он стал объяснять ей, что дорогу эту в народе называют «бетонкой», а еще «Четвертым кольцом», и построили ее во времена холодной войны, чтобы тайно и быстро перебрасывать по ней баллистические ракеты. А Вика сидела, сидела, думала о себе и о своей жизни, а потом вдруг взяла и спросила, не в склад, не в лад. Спросила – и сразу же испугалась и покрылась краской стыда:

– А правда, что вы – мой отец?

Голос ее прозвучал тихо, и совсем невпопад, и ветер шумел из открытых окон, но Борис Андреевич все равно расслышал, уставился на нее, оторвавшись от дороги.

– Что?!

А Вика сразу, по одному виду его поняла, что все, что рассказала ей Тамара, – правда, и отвернулась, и сердце у нее наполнилось успокоением и радостью.

– Кто тебе сказал? – продолжал настаивать он.

Хоть Вика и отвернулась, но чувствовала, что он глядит, не отрываясь, на нее.

– За дорогой следите, – сказала она, тихо улыбаясь, – разобьемся.

И тогда он ударил по тормозам, и машина вильнула и съехала на обочину.

– Это тебе Тамара рассказала, – утвердительно проговорил Борис Андреевич. А она сидела, по-прежнему отвернувшись, и наслаждалась ситуацией. – Ах, дура, какая дура!.. И зачем я только ей открылся! – И Хозяин с силой ударил ладонями о руль.

Он снова повернулся к Вике:

– Что ты хочешь знать?

Она, наконец, глянула в его сторону и улыбнулась сквозь слезы:

– Ничего я не хочу.

Вика и вправду тогда ничего больше не хотела знать. Она уже уверилась в самом главном: что он – ее отец, а все детали в сравнении с одним этим фактом становились незначительными.

– Знаешь, что? – сказал тут он – Хозяин, обернувшийся отцом; отец, притворявшийся Хозяином. – Давай мы с тобой здесь перекусим. Да и поговорим.

И он свернул с трассы по проселочной дорожке в лесок и остановился. И они выбрались из машины, и Вика постелила на капот клеенку, и разложила закуски, и налила кофе. И светило почти летнее солнце, и надрывался сумасшедший соловей, так и не нашедший пары за все предыдущие ночи, и пахло черемухой. А еще – доносились ароматы крепкого кофе, жареной курицы и не успевшей остыть картошки (Вика ее в фольгу завернула и в два полотенца). И эти запахи и звуки: черемуха, соловей, яркое солнце, нежная зелень, кофе – навсегда запечатлелись в ее памяти фоном к рассказу Хозяина. К рассказу ее отца.

Рассказ

Бориса Андреевича Конышева

– Я был тогда молодой, очень дурной и очень наглый. Все это давным-давно случилось, в конце шестидесятых годов. Я учился в Москве, в очень модном и даже блатном вузе. Отец мой, как ты, может быть, слышала, был секретным полковником, занимался космосом; мама – работала в лесном министерстве. У нас была хорошая квартира, и дача, и даже машина «Москвич», что по тем временам являлось невиданной роскошью. Характер у меня был легкий, много друзей, девушки. Большинство – студенты – из таких же, как я, обеспеченных семей. Впрочем, мы тогда этим понятиям – «обеспеченный», «малообеспеченный», «богатый», «бедный» – много внимания не уделяли. Все были равны как на подбор; все, если мерить нынешними временами, почти что нищие. Мы с друзьями ходили в кино, на катки, катались на лыжах, и в бары и рестораны тоже ходили – когда стипендию получали.

Так вот, однажды я торчал с компашкой друзей – Колька Прокопцов да Мишка Инков – в кафе «Молодежное». Это было модное кафе, оно находилось на улице Горького, нынешней Тверской, – сейчас на его месте очень дорогой рыбный ресторан. Но в те времена студенты вполне могли в него зайти. Вот там и тогда я и познакомился с твоей матерью.

Ты меня, наверно, хочешь спросить, какая она была? Ты знаешь, я тебе отвечу честно: я сейчас уже не помню. Во всяком случае, ты, Вика, на нее совершенно не похожа. Кстати, ты и на меня-то не очень похожа. Но самое главное тебе могу сказать: ты эффектней и красивей, чем она. Хотя ей тогда было двадцать два, а тебе сейчас тридцать пять – извини, что напоминаю о твоем возрасте. Но я, собственно, имею в виду, что она, мама твоя, была какая-то… Не скажу блеклая, но… Незапоминающаяся, что ли… Ты и вправду намного лучше.

Ты меня можешь спросить: зачем же я тогда с ней познакомился? И я тебе отвечу: сам не знаю. Сильно выпимши был. Мы ведь тогда, знаешь ли, пили коктейли – всякие смеси шампанского, ликера, коньяка, да еще бармены в напитки наверняка водки добавляли, чтобы посетители быстрее дурели… Словом, я тогда как в дыму был… Вот и познакомился с твоей мамой – из чистого молодечества. Она с подружкой сидела за соседним столиком. Инков, значит, ее подружку закадрил. А Коля Прокопцов в тот вечер без пары остался.

Зачем я выбрал ее, Галину? Ну, еще и потому, что – извини меня, конечно, но начистоту так начистоту – она показалась мне легкой добычей. В общем, мы в тот вечер с друзьями разбежались, и я потащился ее провожать. Она училась в педагогическом – как я узнал потом, на последнем курсе – и жила в общежитии. Я ее проводил до общаги в Лефортово, и мы с ней даже целовались перед входом в общежитие, и я дал ей свой телефон – у нее самой, конечно, никакого телефона и не было.

Я, честно говоря, наверное, быстро забыл бы о ней, Галине, как вдруг она звонит: «Привет, как дела, как ты вчера добрался?» А потом: «Давай встретимся» – сама предлагает. Ну, я подумал и согласился: почему бы нет? Сходили мы с ней в кино, потом я ее снова до общаги проводил… А она, Галя, тут и говорит: «Может, зайдешь? А то выключатель у лампы сломался, а мне курсовую писать». Поднялся я к ней в комнату – такой, знаешь ли, девичий казарменный уют. Четыре железные кровати, четыре тумбочки, шкаф. Никого, кроме нее, дома нет. Ни единой девчонки-соседки. Починил я выключатель, а потом, сам не знаю как, очутился в ее койке. При этом – честно тебе, Вика, скажу – не испытывал я к ней ровным счетом никаких чувств. Ничего, кроме влечения. Знаешь, это у двадцатилетних парней бывает – когда, извини, все равно где, все равно с кем. – Он усмехнулся. – Юношеская гиперсексуальность по-научному называется.

Так и стали мы с Галей встречаться. Ходили с ней в кино и даже в театр. Я регулярно бывал у нее в общежитии – когда ее соседок дома не было. А когда они оказывались в комнате, Галя от другой какой-нибудь, пустой, ключи брала. Несколько раз она у меня дома бывала – естественно, пока родители работали. Я ее даже со своими друзьями познакомил. При этом – повторюсь, Вика, – никаких чувств я по отношению к ней не испытывал. Мне удобно было с ней встречаться, потому что это решало многие проблемы, связанные с моим необузданным, как у многих молодых мужчин, половым влечением. Я даже в то время был влюблен совсем в другую девушку – ту, которая впоследствии стала моей первой женой. У мужчин, если ты не в курсе, такое часто бывает: спишь с одной, а влюблен в другую. Особенно по молодости. Но она – другая – выглядела недотрогой, и я тогда помыслить не мог, что с ней можно делать все то же самое, что с Галей. Вот и получалось, что я с одной девушкой спал, а другую – молча обожал. И при этом даже не задавался вопросом: а что испытывает ко мне она, твоя будущая мать? Мне, дураку, казалось, что ее так же, как и меня, устраивает эта интрижка, густо замешанная на сексе, и она свиданничает со мной по тем же самым причинам, что и я с ней.

Надо сказать, что тогда – а это была осень шестьдесят восьмого года – я учился на четвертом курсе, а она уже на пятом. То есть она заканчивала свой пединститут, и, так как училась средненько, ей светило распределение куда-нибудь в глухомань. И я, конечно, держал в уме, что для нее было бы очень неплохим вариантом – захомутать какого-нибудь москвича вроде меня, женить на себе да и остаться в столице. Мне и мать моя с самого первого курса талдычила: будь осторожен с иногородними девчонками. Они-де спят и видят, чтобы парня-москвича, особенно из хорошей, интеллигентной семьи, окрутить да и прописаться на его площади в Белокаменной. Поэтому я держался настороже: никаких авансов моей девушке не давал, про любовь ей не говорил и жениться не обещал.

И вот в один прекрасный (в кавычках) день – дело было уже зимой – мы с ней в очередной раз встретились, и тут она мне вдруг и говорит… Обыденным таким тоном: «А знаешь, милый, у меня задержка. Уже неделя. Кажется, я беременна». Ну, а я… Я, честно говоря, сразу вспылил и сказал очень холодным тоном: «Твоя задержка – это твои проблемы. Я-то здесь при чем? Откуда я знаю: может, у тебя еще кто-то есть, кроме меня? Мы с тобой один день в неделю проводим. Может, в остальные дни ты там со всей общагой живешь!» И я – хоть мы с ней в кино направлялись – развернулся и ушел. Оставил ее, можно сказать, посреди улицы. И сразу в тот же момент решил: раз начинается такой шантаж – ну ее к черту. Не буду я с ней больше встречаться. Никогда.

Ты меня, конечно, извини, Вика, что так все получилось. И что я тебе это рассказываю. Но я никому никогда об этом не рассказывал. Надо же и мне хоть когда-нибудь кому-нибудь исповедаться.

Да… Так вот, на следующий день она, Галя, звонит мне домой. «Давай, – говорит как ни в чем не бывало, – встретимся. Я ошиблась. Все у меня в порядке». «Ладно, – говорю, – раз так, то давай». Договорились мы с ней встретиться, как сейчас помню, на станции «Маяковская». У бюстика поэту в конце зала. И тут… Знаешь, Вика, тут случилась странная вещь. Все мое нутро прямо воспротивилось этой встрече. Как будто нашептывал кто-то в ухо: не ходи к ней! И я понять тогда не мог, кто это был: бес или мой ангел-хранитель… Потом-то я, когда повзрослел, понял, что это, конечно, ангел. Его иначе еще называют интуицией. Позже я открыл для себя, что к своей интуиции надо всегда прислушиваться и поступать, как она велит. Тогда, в молодости, я этого закона еще не знал. Но все равно, слава богу, послушался своего внутреннего голоса. Не поехал к Гале на свидание. Просто взял – и не поехал. Без всяких объяснений. Я даже специально ушел из дома, чтобы она никак не могла меня застать, встретился с друзьями и принялся выпивать.

Вернулся домой я за полночь, узнал от матери, что Галя мне раза три звонила. А я попросил ее: в следующий раз, когда будет звонить эта девушка, меня к телефону не подзывать. Мать, естественно, спросила, почему. Ну, я не особо любил делиться с родителями подробностями своей личной жизни, но тогда (прошу учесть, что я был пьяненький) рассказал матери о сложившейся ситуации. А она мое поведение, конечно, одобрила. И сказала: «Не волнуйся, если ты сам не захочешь – никто тебя насильно под венец не поведет. А мы с папой тебя всегда прикроем». Ну, я, довольный, рухнул спать с мыслью о том, что эта кошмарная история с беременностью закончилась. И – извини, Вика, конечно, – постарался выкинуть из головы Галю и все, что с ней связано.

Прошло два месяца. Как я впоследствии узнал, твоя будущая мама не раз звонила мне домой, но мои родители не просто не подзывали меня к телефону, но даже и не передавали, что она мне названивала. У меня уже завязался настоящий роман с той девушкой, которая впоследствии стала моей первой женой, матерью Дениса, Наташи и Риты. Я, честно сказать, и вспоминать не хотел о Гале… Но вот вдруг – в феврале дело было – я выхожу из аудитории после последней пары и вижу: Галя. Стоит и на меня смотрит. Делать нечего, я подошел к ней. «Привет, – говорю, – чем обязан?» – «Вот, тебя жду». – «Зачем я тебе понадобился?» – «Ты знаешь, – говорит, – все подтвердилось. У меня будет ребенок. И ты – его отец».

У меня внутри все так и замерло. А она говорит: «Ни с кем я, кроме тебя, не встречалась и не была близка. Но теперь это все в прошлом. И ты можешь не бояться. Я тебя на себе насильно женить не собираюсь. И от ребенка этого избавлюсь. Но мне для того, чтобы сделать аборт, нужны деньги».

Я, честно говоря, обрадовался и спрашиваю: «Сколько?» Она говорит: «Тридцать рублей». Это были по тем временам очень большие для студента деньги, и я сказал, что у меня нет, но пообещал собрать для нее нужную сумму. «Когда?» – нахмурилась она. «Послезавтра». – «Нет, это поздно. Нужно завтра». – «Ладно, – говорю, – я постараюсь».

И мы договорились встретиться завтра здесь же, в моем институте.

Я, разумеется, деньги добыл. Сумма хоть и большая, но она показалась мне ничтожной в сравнении с теми неприятностями, которых я вроде бы сумел избежать. Ты ведь, Вика, учти, что в те времена Галя вполне могла нажаловаться в деканат, в комитет комсомола – и тогда бы мне точно пришили «аморалку». Могли и из института исключить, и из комсомола. В те годы подобные скандалы случались. Если, конечно, мужчина не шел на попятный и не женился на девушке. Поэтому деньги на аборт я, конечно, достал, однако видеть твою мать больше совершенно не хотел. Слишком много неприятных минут она мне уже доставила. И я попросил, чтобы деньги ей передал мой друг, Коля Прокопцов, а сам в тот день даже с занятий сбежал. На следующее утро Коля мне позвонил и сказал, что мое задание выполнено: денежки Галя получила. И – все. Больше я ее никогда не видел. Так и закончилась для меня эта история. Точнее, первая глава этой истории.

…Вика тогда перебила его – первый раз за весь рассказ. Она спросила, и голос ее дрогнул:

– А почему вы не думаете: может быть, моя мама вас любила?

– Тебя, – махнул Хозяин рукой, – называй меня на «ты». – А потом вдруг закричал: – Но почему же она мне этого не сказала?! Ни разу – за все то время, пока мы встречались?!

А Вика впервые в жизни решилась перечить Хозяину и проговорила, по-прежнему по привычке называя его на «вы»:

– Вы бы все равно этого не услышали…

– А с чего ты думаешь, что она меня любила? – спросил он.

– Не знаю, – опустила глаза Вика. – Мне так всегда казалось. Она всю жизнь, до самой своей смерти, внушала мне, какой замечательный человек мой отец, какой он высокий, красивый, сильный, добрый, умный. А когда я спрашивала, где он, она отвечала, что он – то есть, извините, вы – погиб.

– Ну, это все басни, – снисходительно бросил Хозяин.

– Нет, не басни! – закричала Вика. – Совсем не басни! Она вас любила!

У нее из глаз брызнули слезы, она отвернулась, а он налил ей в пластиковый стакан воды, протянул, и она воду жадно выхлебала и постепенно успокоилась.

– А что было потом, Вика? – спросил отец.

И тогда она пересказала ему, что помнила по рассказам матери и бабки. Мама ее после окончания московского института попросила распределить ее в родной поселок. Она приехала в Барыкино уже беременная Викой, а летом родила ее в районной больнице. Жили они все вместе в избе у бабки. Потом, когда мама чуть подрастила Вику, она пошла работать по специальности – в школу, учителем истории и обществоведения. А потом еще взяла себе дополнительно географию и труд для девочек. Бабка ходила за Викой. Вика была слабенькой, только в два года пошла, в три – более-менее заговорила, и еще у нее был вывих тазобедренного сустава, и она всеми возможными болезнями переболела, детскими и взрослыми: свинкой, ветрянкой, корью, не говоря уже об ОРЗ… «Меня бабушка только молоком и медом и выходила», – с гордостью проговорила Вика. А потом она пошла в школу, а вскоре случилась беда: мама внезапно умерла. Просто легла спать, а утром не проснулась. «А когда ее хоронили, у меня, – сказала тогда Вика, – первый припадок случился. Откачали, а потом долго посылали в разные санатории, лесные школы – тогда еще советское время было, поэтому все бесплатно. Меня вроде вылечили, но все равно я учиться еле-еле смогла, постоянно голова болела и если я чуть понервничаю – судороги. В общем, я только восемь классов с трудом закончила и ни учиться дальше, ни работать никуда не пошла. Бабке по хозяйству помогала, а жили мы на ее пенсию. Когда реформы начались, совсем нам худо было, мы с бабкой в лес ходили, грибы, ягоды собирали – на дороге продавали. На зиму картошкой, овощами запасались, а мяса почти совсем не видели. Так вот и жизнь моя прошла, а потом вы появились…»

А Борис Андреич тогда сказал: «Ты прости меня, Вика. За все прости. И за мамину судьбу, и за твою. Я просто не знал, что ты у меня есть. Если бы знал, я бы тебя сразу к себе забрал. Но я не знал ничего. Я думал, что Галка тогда аборт сделала – и забыла меня, как я ее».

А Вика спросила: «А когда вы про меня узнали?», и он ответил: «Только в двухтысячном году, незадолго до того, как тебя нашел. Была у нас в тот год встреча институтского курса – тридцать лет со дня выпуска. Все собрались в Москве, в ресторан пошли. Тогда я со многими из своих однокурсников впервые после вуза встретился. И с Колей Прокопцовым, моим старым другом, тоже. Его после вуза по месту жительства распределили – в Мурманскую область, и наши с ним пути-дорожки разошлись. Он и рассказал мне, что Галка, мама твоя, аборт, оказывается, не сделала. И что у нее ты родилась. Он, оказывается, с ней поддерживал отношения – все годы до самой ее смерти. Они дружили и даже переписывались. Но он мне никогда ничего не говорил, потому что мама твоя категорически его просила этого не делать. А потом, когда Галя умерла, Коля тоже от вашей жизни отстал и ничего не знал, не ведал о тебе вот уже почти четверть века. Меня эта история, которую Коля в ресторане рассказал, – честно тебе, Вика, скажу – всего перепахала. Ведь незадолго до этого моя первая жена умерла. А мы с ней тяжело расставались, и она меня прокляла, когда я от нее уходил. И видеть меня даже перед самой своей смертью не захотела. И детей моих – и Дениса, и Наташу, и Риту – против меня настроила. Особенно девочек. И тут я представил себе, что где-то моя кровинушка, сирота живет, уже совсем взрослая, и ничего даже про меня не знает – и сразу решил тебя отыскать. Слава богу, разыскать оказалось просто, ты жила все там же, куда мама твоя после института уехала, по тому же адресу, куда Коля Прокопцов свои открытки посылал». – «Почему же вы приехали и не признались, что вы мой отец? – сквозь слезы тогда спросила Вика. – Постыдились меня, да? Что я такая невежда? Курица деревенская?»

Борис Андреич скривился: «Да как-то неловко стало сразу бухнуть: я, мол, твой отец…» – «Целую историю придумали про армейскую дружбу…» – «Но ты представляешь: я увидел взрослую милую женщину, тебя то есть, – и у меня язык просто не повернулся признаться. Взять вдруг и сказать, что я – твой отец. Еще слова надо найти, чтобы объяснить, почему меня все не было, не было – тридцать лет подряд! – а теперь вдруг, здрасьте, я появился? Да ты бы меня, наверно, прокляла! Выгнала бы и велела больше не появляться!» – «Может, так оно и было б», – ответила она задумчиво. «Вот и я подумал! И смалодушничал. Не признался сразу. Решил: потом как-нибудь тебе расскажу. Придет время, я к тебе привыкну – и признаюсь. Ну вот: время и пришло». – «И все равно, – сказала тогда Вика задумчиво, – вы мне не сами признались, а ваша жена, Тамара, мне обо всем рассказала». – «Но ты прости меня, Вика, – покаянно произнес Борис Андреевич, и Вика с радостью тогда отметила, что никогда еще не видела его таким приниженным. – За все прости. И за то, что оставил тебя, и за то, что не признался сразу, что ты моя дочь. Прощаешь?» – «Бог простит», – сказала она, впервые в жизни ощущая свою власть над мужчиной. «Нет, ты скажи, что ты – простила». – «Да, – вздохнула она, – конечно же: прощаю».

И тогда она снова расплакалась, и Борис Андреевич, впервые в жизни, обнял ее – нежно, по-отцовски – и легонько похлопывал ее по плечам и бормотал: «Ну-ну, детка, ну-ну…» – и вытирал ей слезы бумажными носовыми платочками. А после, когда она наконец успокоилась и собрала с капота еду, а он снова сел за руль и она устроилась рядом, Вика чувствовала себя легко, а он шутил и по-старомодному, словно за барышней, ухаживал за ней. И часа через три они уже были в Барыкино, и бабка разахалась, и они, все трое, уселись за стол, и отец даже пил самогон – как он уверял, впервые в жизни. А потом Борис Андреич с бабкой, которая обычно становилась очень живой и бойкой от самогона, пошли к старику Иогансену договариваться насчет рыбалки и условились с ним поехать завтра, еще до света, сперва на отцовской машине, сколько смогут по бездорожью, а после пехом.

Спать тогда легли все трое в одной комнате – потому что других в избе не было, и Борису Андреевичу выделили лучшее место – на панцирной кровати с шишечками. И Вика впервые за несколько дней хорошо спала, а когда наутро проснулась, солнце стояло уже высоко, а кровать, где отдыхал отец, была давно пуста, и даже чайник, из которого он пил кофе, успел остыть. А к полудню явились они со стариком Иогансеном и, гордые, притащили целое ведро рыбы – и Вика взялась ее чистить, а бабка все ахала: да сколько ж вы наловили! Вика спросила, откуда столько, а отец захохотал: «Это у старика снасть хорошая!» – и Иогансену подмигивал (тот в предчувствии еды и выпивки тут же крутился), и чувствовалось, что между ними, двумя мужчинами, появилась какая-то общая веселая тайна. А потом они снова сидели за столом, хлебали уху и пили, и Борис Андреич сказал, что уезжать не хочется, и позвонил по мобильному своему заместителю Инкову и сказал, чтобы в понедельник обходились без него. И они снова спали в одной комнате в душной избе, а спозаранок отец с Иогансеном опять отправились на рыбалку, а Вика все утро проговорила с бабкой, и они обе плакали.

В обратный путь пустились только под вечер, и на прощание отец оставил бабке много денег, а они домой повезли свежевыловленную рыбу – в полиэтиленовом мешке, наполненном водой. Вернулись они в особняк уже за полночь – и эти три дня, целиком напролет проведенные Викой вместе с Хозяином, были для нее самыми счастливыми и оказались самым лучшим украшением ее внутренней копилки, где располагались реальные случаи из ее жизни и мечтания. Больше ничего подобного никогда не повторилось, а вскоре на отца произвели покушение, а потом – убили…

…Вот так, незаметно, за грезами, Вика и мясо потушила к ужину. Скоро подавать на стол. Подавать и радоваться – потому что все те, кому она прислуживает, на самом деле – ей ровня. Они – такие же, как она; и Денис – ей брат, и скоро все об этом узнают.

В то же самое время.

Валерий Петрович

Оставшись в одиночестве, Валерий Петрович выудил из кармана мобильник и набрал номер. Он звонил полковнику Ибрагимову.

– Добрый день, Олег Николаевич, – сказал он, когда соединение установилось. – Ходасевич тебя травмирует.

– Добрый-добрый, – проворчал тот.

– Хотелось бы узнать, что нового по моему дельцу.

– А-а, частный сыск в разгаре! – поддел Ибрагимов. – Товарищ полковник увлечен небольшой халтуркой…

– Халтурка не халтурка, а тебе же одной головной болью меньше, когда я это дело размотаю.

– Ладно, имеются у меня для тебя новости. Есть заключение экспертизы. Как раз сегодня переслали. Так что пляши.

– Что пишут?

– Подъезжай, прочитаешь.

– Ты лучше зачти мне быстренько.

– Ты же знаешь, Петрович, не положено. Гриф тут стоит.

– У меня времени нет ни минуты. Я тебя прошу: перескажи хотя бы своими словами. С меня, как дело закончу, – ресторан.

– Ресторан, говоришь?.. Ох, Валера, ты и мертвого уговоришь. Ладно, слушай.

Ибрагимов на другом конце провода зашелестел бумажками.

– В двух словах: в заключении речь идет о том, какого рода начинка использовалась в первом и во втором инциденте. Ты меня понимаешь?

– Естественно.

Разговор шел по открытой сети, поэтому Ибрагимов тщательно избегал пользоваться словами «взрывчатка», «взрыв», «убийство» и тому подобными. Почти наверняка линия прослушивалась, и компьютер прослушки автоматически давал команду на запись разговора при произнесении кодовых слов вроде «тротил», «теракт» или «мина». Впрочем, полковника Ибрагимова его же коллеги могли писать и безо всяких кодовых слов – просто профилактически. Поэтому и изъяснялся тот эвфемизмами.

– Так вот, – продолжил Ибрагимов, – в обоих случаях с участием твоего жмурика использовалась одна и та же, э-э, субстанция. Однако способ установки изделий в том и другом инциденте был разный. Когда товарищ Конышев подвергся атаке первый раз – удачно для него, неудачно для негодяев, – игрушка была установлена непосредственно в кабине его автомобиля, под креслом водителя. Ее мощность составила около двухсот грамм в эквиваленте. Машинка в тот первый раз была подключена к цепи сигнализации и, э-э, включилась при ее срабатывании. Во втором же случае, когда предприятие увенчалось для негодяев успехом, инсургенты установили хлопушку прямо на дороге. Там, если ты помнишь, грунтовая дорожка, – пояснил Ибрагимов. – Штуку на дороге закопали, но не глубоко, всего лишь сантиметров на тридцать – по сути, просто песочком сверху присыпали…

– Помню-помню, – откликнулся Ходасевич.

– Мощность штучки составляла уже, однако, килограммов пять в эквиваленте. Чпокнула она будь здоров; привели ее в действие при помощи дистанционного управления – видимо, сотового телефона. Вероятно, негодяй прятался в лесу и включил ток, когда авто твоего подопечного находилось на дороге точно над сюрпризом. Но самое главное заключается в следующем. Начинка, примененная в первом случае, оказалась идентична начинке, использованной во втором.

– Вот как…

– Полностью идентична, – повторил Ибрагимов.

– Итак, сначала прорепетировали, а потом устроили концерт всерьез, – констатировал Ходасевич.

– Возможно. А скорее, просто с первого раза у них не получилось, только со второго.

– Какая конкретно начинка использовалась оба раза?

Ибрагимов зашелестел бумажками.

– Она, эта начинка, – отечественного производства. Состояла на вооружении в армии. Больше того тебе скажу: удалось определить, что и в первом, и во втором случае кирпичики – из одной и той же партии. Была утырена со склада «вэ-чэ» номер… ну, это тебе знать не обязательно.

– Где-нибудь еще эта украденная партия светилась?

– Мы запросили. Получили ответ: в криминальных переделках – нигде. Во всяком случае, в цивилизованной части страны. По Северному Кавказу гарантии тебе дать не могу.

– А почерк негодяя? – с еле скрываемым нетерпением спросил Валерий Петрович. – Раньше где-нибудь встречался?

– По моим данным, нигде.

– А кто он: любитель, профессионал?

– Со стопроцентной гарантией сказать тебе не могу, но если хочешь знать мое мнение: это однозначно – любитель. Конкретными техническими подробностями, что позволяют сделать такой вывод, я тебя утомлять не буду, но странно вообще, что эта штучка у него сработала. Да еще два раза.

– Может, негодяй где-то раньше тренировался? Так сказать, на кошках?

– Возможно. Но никаких данных об этом нет.

– А запросили дело по поводу кражи начинки из той «вэ-чэ»? Есть какие-то зацепки?

– А там и дела-то никакого не было, – хохотнул Ибрагимов.

– Как это?

– Они там, в «вэ-чэ», даже не заметили, что у них горючку скоммуниздили. Узнали только сейчас, с нашей подачи.

– Замечательно! Ну и охрана у нас в армии!

– Вот и я говорю.

– Где конкретно располагается «вэ-чэ», откуда горючку украли?

– Сейчас… – Ибрагимов зашелестел бумажками. – Часть базируется недалеко от Москвы, в Нижегородской области.

– А точнее?

– Точнее тебе! – недовольно буркнул куратор. – Ты что, спутник-шпион? Или на американцев работаешь?.. Ладно, сейчас гляну…

Снова в трубке раздалось шелестение бумаг.

– Точнее, – он назвал место. – Это тебе о чем-нибудь говорит?

– Да особо – нет, – пожал плечами Ходасевич.

– Ну, ладно, я тебя удовлетворил? Пора, наверно, и меня в долю взять, а?

– Ох, Николаич, – искренне проговорил Валерий Петрович, – тут все настолько запутано, что я и сам не рад, что ввязался.

– Вольно ж тебе!.. Ну, сам ввязался – сам и вывязывайся.

– Умеешь ты заразить оптимизмом. Ладно, в любом случае – спасибо.

Ходасевич нажал отбой и потянулся к сигаретной пачке. Она оказалась пуста. Валерий Петрович с раздражением на себя и обстоятельства встал. Придется спускаться в «свою» комнату за сигаретами.

Майя

Такого не было никогда.

Нет, конечно, Денис сердился и раньше. Сердился ярко, эффектно. Он мог кричать на нее и клясться, что выкинет на улицу без копейки, «в одних, как я тебя подобрал, лосинах!».

Денис мог швырнуть ее на кровать, до боли сжать запястья, надавать пощечин… и каждой пощечине Майя радовалась, потому что это означало одно: Денис перезлился. Выплеснул свой гнев. Как это однажды заумная Наташка сказала… суфле… субле… вот – сублимировал. Но сейчас… Сейчас Денис на нее вовсе не сердился. И глаза у него были спокойные и пустые. Но смотрел он на нее, будто она старая, толстая, неряшливая корова. И когда она к нему обращалась, в ответ даже не раздражался. А просто заявлял спокойным, ледяным тоном: «Оставь меня в покое».

Все время от обеда до ужина Майя ходила за мужем бесшумной тенью, не спускала с него глаз. Он в спальню – и она за ним. Денис лежит на кровати – она рядом, на кресле. Муж спускается в столовую выпить виски – и Майя за ним спешит, робким голосом предлагает принести то льда, то содовой… И Денис жену не гонит. Просто смотрит сквозь нее, словно она стеклянная. А если Майя случайно касается его плеча, то стряхивает ее руку брезгливо, словно мокрицу…

Новый костюм – синие брючки и голубая кофточка в облипку, все от Гуччи (Майя его из шкафа Тамары конфисковала) – ни малейшего успеха не имел. Самые многообещающие улыбки натыкались на холодный, бесстрастный взгляд. И даже испытанное оружие – вызвать ревность: поворковать с Инковым, посекретничать с полковником – применять было бесполезно, все равно бы не подействовало.

И тогда она оставила Дениса в покое и отправилась бродить по участку. От бани к беседке. От беседки – к кустам малины. От малины – к альпийской горке… Простой, бездумный маршрут. «Неужели он меня совсем разлюбил?!» – страдала Майя. И проклинала себя – ох, как проклинала! – за недавний скандал в спальне. За пощечину в кабинете. За излишнюю откровенность, на которую ее развел противный толстяк.

«Зачем? Зачем я все это сделала?» – в тысячный раз терзалась она. И сама себе отвечала: «Но я же не сомневалась: Денис меня любит! Так любит, что простит! Простит что угодно!»

Но получалось, что Денис ее разлюбил…

Майя не выдержала. Нырнула в кусты малины, ведущие к задней калитке, подальше от любопытных глаз… тут же исцарапалась о колючие ветки… И зарыдала.

Плакала то ли от горя, то ли потому, что колючки безжалостно драли и дорогой синий костюм, и волосы, и ее самое.

Ревела долго – уже и смеркаться стало. А когда, наконец, отплакалась – вдруг заметила: под малиновым кустом, почти скрытая землей, тускло поблескивает монета. Майя потянулась выкапывать – и выкопала.

Монета оказалась иностранной. Изображение королевы и цифры: «10 pence». Английская монета. И что бы это значило? Какой-то англичанин или англичанка лазил здесь, в малиннике, на участке? И обронил монету?

Майя осмотрелась: совсем рядом находилась задняя калитка, выходящая в лес. И дом отсюда, из кустов малины, виден был как на ладони. Высокие окна гостиной. Кухня – там возится Вика. Вот подошел к окну в своей комнате на втором этаже толстяк полковник. Закурил, выпустил дым в открытую форточку, отошел. Этот малинник – идеальный наблюдательный пункт, подумала Майя. Ты видишь все, что творится в доме, а тебя не видит никто. И до крыльца рукой подать. Значит, кто-то здесь прятался и потерял монету. Английскую монету. А ну-ка, догадайтесь с трех раз: кто из постояльцев дома может носить в кошельках и карманах британский звонкий металл? Интересно, что лучше: сразу рассказать о находке толстому полковнику или пока повременить?

Майя сунула монетку в карман уже изрядно испачканных брючек. Потом кое-как вытерла слезы, выбралась из кустов и отправилась в дом переодеться перед ужином.

Глава 11

25 июля, воскресенье, вечер.

Подмосковье, поселок Теляево

Ужин проходил пасмурно.

За столом собрались четверо: Майя с Денисом, Инков и Ходасевич.

Майя сидела с обиженным видом и притворялась, что смотрит исключительно в тарелку. Однако украдкой то и дело взглядывала на мужа: затянувшаяся ссора с супругом ей давно надоела. Но Денису, похоже, было не до жены: не обращал никакого внимания ни на ее обиженную мордочку, ни на робко-призывные взгляды. Сидел сосредоточенный, весь в своих мыслях. Смотрел в стол и то и дело хмурился. Инков же – наоборот, блуждал взором по всей гостиной и нервно, с противным хрустом крутил бахрому крахмальной скатерти. И тоже молчал. А домработница Вика подавала блюда с таким неприступным и снисходительным видом, будто не в богатом доме служит, а в приснопамятной столовке советских времен.

Когда покончили с закусками, у Дениса вдруг зазвонил мобильник. Разговор состоялся короткий. «Алло, Жека?» – с напускной радостью ответил Конышев. С минуту слушал (лицо на глазах бледнело, под глазами проступали тени), потом произнес: «Я все понял» – и нажал на отбой. Растерянно, будто не узнавая, посмотрел на сотрапезников… Вернул мобильник в карман, с отсутствующим видом отодвинул тарелку и встал из-за стола.

– Куда ты, Динечка? – тут же вскинулась Майя.

Да, жена явно искала примирения. Денис окинул супругу невидящим взглядом и ничего не ответил. Понурившись, двинулся прочь.

– Динечка, но ты же не доел! – запищала Майя. Хотела броситься вслед за мужем, да замешкалась: оказывается, сидела за столом со скинутыми туфельками. Пока обувалась, Денис уже до двери дошел.

– Оставьте его, – тихо посоветовал Ходасевич.

Майя гневно дернула плечиком, выскочила, наконец, из-за стола и закричала вслед супругу:

– Денис, постой!

Валерий Петрович поморщился. Вика поедала Дениса глазами и с наслаждением предвкушала сцену, Инков притворялся, что с аппетитом ест и благовоспитанно ничего не замечает.

Конышев на секунду замер на пороге и отчетливо произнес:

– Пошла к черту. Дура.

– Что… – опешила Майя. – Что ты сказал?

– Я сказал: пошла к черту! – повысил голос Денис. И шваркнул дверью так, что в стеклянной горке еще долго позвякивала посуда.

Его супруга замерла, плечи ссутулились. Валерий Петрович ожидал слез – а чего еще было ждать от Майи? – но ошибся. Постояв секунд пять, она вдруг распрямила спину и прошептала: «И пойду! Пойду!!! Он еще пожалеет!» Решительно направилась к выходу из столовой и тоже грохнула дверью – да посильнее Дениса.

Инков отодвинул тарелку и растерянно взглянул на полковника.

– Надо ее успокоить, – ни к кому вроде не обращаясь, произнес Валерий Петрович.

– Конечно. Да. Я сейчас, – тут же засуетился Инков. И тоже поспешил прочь.

В столовой остались только Ходасевич и домработница. Вика сузила глаза. На хитрой мордашке читалось: «Знаю я, как ты будешь ее успокаивать!» Ей явно хотелось кинуться вслед и насладиться – чем получится. Очередной супружеской сценой. Или, что даже интересней, сценой супружеской измены.

Но Валерий Петрович остановил шпионский пыл экономки. Попросил:

– Подавайте десерт, Вика.

Просьба прозвучала скорее приказом, а приказывать ей он не имел никакого права, однако девушка покорно сказала:

– Да, конечно. Сейчас принесу.

И поспешила вон из комнаты. («По пути, конечно, проследит и за Денисом, и за Майей, и за Инковым».)

А Валерий Петрович спокойно покончил с горячим и перебрался с неудобного стула в мягкое кресло. «Похоже, что у Дениса большие проблемы с бизнесом, – думал он. – А из-за чего еще могут переживать современные молодые люди, как не из-за бизнеса? Озадачить Ибрагимова, пусть узнает, в чем дело? Или выждать, пока Конышев успокоится, и спросить напрямую?»

Полковник прошел к оконному проему – здесь, в гостиной, он старался дымить в окошко. Распахнул окно, потянулся за сигаретами, но прикурить не успел. Вдруг услышал отчаянный вскрик: «Черт, черт, черт!!!» Голос принадлежал Денису и, судя по всему, доносился из его с Майей спальни на втором этаже. Потом оттуда послышался звук удара – похоже, полетел на пол стол. А потом – звук крутящегося диска городского телефона: Конышев стал набирать номер.

Ходасевич, неожиданно быстро для его комплекции, пересек столовую и снял трубку параллельного аппарата за долю секунды до того, как установилось соединение. Денис вторжения в свой разговор не заметил, трубку не положил.

– Я вас слушаю! – донесся из трубки скрипучий тенорок.

Ходасевич узнал Денисова абонента: замшелый гриб. Семейный нотариус.

– Алло, Иннокентий Ильич? – спросил Денис.

В ответ прозвучал дребезжащий голосок старого нотариуса:

– Да, я. С кем имею честь?

– Денис. Сын Бориса Андреевича Конышева.

– А, Денисочка, – голос дедка наполнился фальшивой теплотой. – Не забываешь меня, старика! Чем могу служить?

Денис игривого тона не принял, сухо сказал:

– Иннокентий Ильич, у меня возникли проблемы.

– Какие могут быть проблемы у такого молодого, успешного, богатого бизнесмена? – продолжал балагурить старичок.

Ходасевичу показалось, что он видит, как морщится Денис.

– К сожалению, Иннокентий Ильич, проблемы у меня есть, и очень серьезные.

– Ну-с, чем можем – тем поможем, в меру наших стариковских сил… – с долей игривости проскрипел нотариус.

– Дело в том, что я не могу ждать официального открытия наследства, – произнес Конышев. – Обстоятельства складываются так, что отцовские деньги мне нужны немедленно. Вы можете мне помочь?

За полчаса до этого.

Денис Конышев

Звонков от Жеки Денис ждал с ужасом. Хуже них не было ничего. Гибель отца, смерть Тамары, навязчивые подозрения Ходасевича – такие мелочи в сравнении с кошмаром, когда вдруг зазвонит мобильник и на дисплее безжалостно высветится имя абонента: «Евгений»!

Евгений Коновалов был заместителем Дениса. Он работал в компании «Уютный дом» со дня ее основания, уже давно превратился в «Жеку» и стал Конышеву почти другом. Преданный сотрудник, светлая голова. Иногда – паникер, частенько – пессимист, он хорошо дополнял горячего, бесшабашного Дениса. В одной связке с Жекой Денис построил все свои дома – шестнадцатиэтажку в Бутово, монолитную высотку на «Щелковской», разноэтажный жилой комплекс в Люблино. Бок о бок. Всегда рядом. И сейчас они, по-прежнему вместе, завязли в амбициозном проекте – «уникальный новый дом на набережной», «Зеленый берег». Когда-то они мечтали, что «Зеленый берег» выведет их на новый уровень. А теперь…

– По пустякам вас дергать не буду, – пообещал Жека, когда Денис уезжал в отцовский особняк. – Я ж понимаю: похороны, поминки, то, се… Позвоню только в крайнем случае.

– Лучше не звони совсем, – попросил Конышев. И подумал: «Если не позвонишь – значит, все удалось».

– Это уж как получится, – серьезно ответил заместитель. – Сами понимаете: ситуация пиковая.

– Мы справимся, Жека, – в тысячный, наверно, раз заверил зама Денис. – Да ты сам увидишь.

– Хотелось бы, – кисло усмехнулся Евгений.

– Мы спасем его, – еще раз повторил Денис.

Он, как владелец и директор компании, просто обязан заряжать подчиненных оптимизмом. Но в нем самом оптимизма оставалось все меньше и меньше…

«Зеленый берег», дом на берегу Москвы-реки, был самым крупным проектом компании. Каких сил Денису стоило выбить участок, получить все согласования и разрешения, привлечь соинвесторов и клиентов… А когда все получилось и можно было приступать к строительству, он пообещал – себе и Жеке:

– Я буду не я: через год «Зеленый берег» станет самым понтовым местом в столице.

Денис понимал: в его положении он может бить только в яблочко. Все-таки «Уютный дом» хоть и часть всесильного холдинга «Интерслава», однако фирма максимально самостоятельная. И молодая – а ей удалось хапнуть участок под застройку в столь престижном месте. Поэтому «Зеленый берег» строили ответственно, по всем правилам. Со всеми необходимыми изысканиями, с заключениями обязательных экспертиз и комиссий.

С почвой – река-то совсем рядом! – им, безусловно, не повезло. «Из-за близости воды и, соответственно, слабой несущей способности грунтов нужно ставить фундамент на сваях», – в один голос наставляли эксперты. И Денис послушно заказывал в проектных мастерских проект фундамента с многократным запасом прочности, «забуривался» на большую, чем обычно, глубину – на целых сто десять метров. Он также, сжав зубы (расходы-то какие!), санкционировал применение особо прочной арматуры и использовал при строительстве фундамента бетон самой дорогой, наивысшей марки.

«Зеленый берег» рос быстро, и Денис (как ехидно комментировала супруга) радовался очередному возведенному этажу, будто рождению ребенка.

Благодаря массированной рекламе, квартиры в новом доме разошлись еще на этапе нулевого цикла, и очень скоро будущие жильцы взяли моду приезжать полюбоваться на споро идущую стройку.

Беда на «Зеленый берег» свалилась внезапно. Она явилась в виде крохотной трещинки, на которую и внимание-то обратили совершенно случайно – глазастый Жека углядел. Подумаешь, еле заметный глазу раскольчик в фундаменте, мало ли почему он возник – просадка, усадка, небольшое нарушение в технологии заливки бетона… Но Жека, неисправимый пессимист, неожиданно разволновался: «А вдруг грунт поплыл?..»

– Типун тебе на язык! – цыкнул тогда Денис. – Эту трещинку только в микроскоп и разглядишь. Замажем, и всех делов.

– Надо на всякий случай «маячки» поставить, – не сдавался Евгений.

«Маячком» называлась полоска бумаги, которая налеплялась на трещину. Останется листок на месте – хорошо, а порвется – значит, трещина увеличивается.

Денис, услышав предложение зама, только усмехнулся:

– Ты что, забыл, Жека? У нас две тысячи свай, каждая – по восемьдесят тонн выдержит. Какие могут быть деформации?

Но Жека, под скептическим взглядом шефа, все же залепил трещину бумажной полоской.

Полоску разорвало через две недели.

– Две недели – это очень быстро, – запаниковал Жека. – Неужели все-таки оплывает?!

– Не может быть. Это ошибка. – Денис растерянно смотрел на заключения экспертов: «Месторасположение жилого комплекса «Зеленый берег» оценивается как абсолютно безопасное в карстово-суффозионном отношении…Строительство при соблюдении ряда условий разрешается».

Весь ряд условий был неукоснительно соблюден, однако трещина в стене «Зеленого берега» стремительно росла.

Жека настоял на вызове независимого эксперта.

Его заключение оказалось неутешительным: «Зеленый берег» обречен. «На этом грунте даже гаражи-ракушки лучше не ставить, а вы такую махину возвели!» – ахал эксперт.

– Но мы же заказывали анализ грунта! – возмущался Денис. – Вот все рекомендации: строить можно, только фундамент – по особой технологии… Сколько мы денег выкинули на эти сваи, на арматуру, на плиту на дне котлована!

Но эксперт только плечами пожимал:

– Не знаю, кто такие рекомендации давал, но отвечать в любом случае – вам, строителям!

– И что теперь делать? – мрачно спросил Денис.

– Можно, конечно, попробовать усилить фундамент, – неуверенно предположил эксперт, – только вряд ли это поможет… Это же не коттедж, а шестнадцатиэтажный домина. Представляете, какая на него нагрузка?

– Не надо общих слов, – попросил Денис. – Предлагайте, как быть.

– Можете, конечно, затеять мышиную возню… – пожал плечами эксперт. – Но только помяните мое слово: в итоге все равно дом придется сносить.

С того дня жизнь Дениса превратилась в кошмар. Теперь ее наполняло то, что эксперт назвал «мышиной возней»: бесконечные совещания, многочисленные идеи, ужасающие траты… И постоянный страх, что про проблему с «Зеленым берегом» узнают соинвесторы и покупатели квартир.

Начали с самого простого – с осушения почвы. Но тщательно продуманный и дорогостоящий комплекс дренажных мер практически никаких результатов не дал. Не помогло и укрепление фундамента цементным раствором с добавлением химических реагентов. «Маячки» – бумажные полоски в местах трещин – продолжали рваться с пугающей быстротой.

Последним шансом была специальная установка под названием «стабилизатор пластично-мерзлых грунтов». Она промораживала землю под «Зеленым берегом», холод сковывал почву, и подмывание фундамента должно было прекратиться. На покупку и монтаж установки потратили всю прибыль компании за прошлый год плюс взяли кредит в пять миллионов долларов.

Установку подключили три недели назад, но о результатах пока говорить было рано.

– Через месяц все будет ясно. Не начнут рваться «маячки» – считайте, что вам крупно повезло, почти победили, – предупредил эксперт.

Месяц истек позавчера. Денис уехал в Подмосковье, на похороны отца. И взял с Жеки обещание, что тот не будет дергать его по пустякам – только если что-то случится.

Но сегодня мобильник все же затренькал, и на определителе высветилось: «Евгений».

Денис потянулся к телефону, изо всех сил стараясь унять дрожь в пальцах. Он старательно настраивал себя на беззаботное, уверенное «алло».

– Алло, Жека?

«Алло» получилось, но на «Жеке» голос все-таки дрогнул.

Евгений не стал тянуть. И даже не поздоровался. Коротко сообщил:

– Плохие новости. «Маяк» порвался.

Денис откинулся на стуле и почувствовал: лицо заливает смертельная бледность. Смерть отца, гибель Тамары, бесконечные подозрения Ходасевича… Какая это все ерунда по сравнению с Жекиной новостью. Вот сейчас в его жизни действительно все кончено.

Наташа и Рита

Какой бы сестричка ни была – истеричной, завистливой, вредной, – а все же она – сестра. Ближайшая родственница. Родная кровь.

– Я так рада, Наташа! Так рада, что у тебя поживу! То есть в нашей старой квартире…

– Мысли читаешь, – улыбнулась в ответ Наталья. – Я о том же как раз подумала.

Такси уже давно въехало в Москву, водитель, в меру умений, пытался объезжать пробки на Хорошевке.

– Надо еды купить, – напомнила Маргарита.

– И выпивки, – добавила Наташа. Ей хотелось выпить вместе с сестрой. Как в ранней юности – когда по глоточку отцеживали из бутылки с рябиновкой, которую настаивал отец.

– Помнишь, Ритка, как мы рябиновку у папы сливали? – усмехнулась Наташа.

Но сестра – нет бы ответить: «Помню!» – тут же нахмурилась. И выдала:

– А наш папаня всегда жмотом был!

– Да ладно тебе! – усмехнулась Наташа. – Он просто хотел, чтоб рябиновка настоялась, а мы ее сырой выпивали!

– Ой, Наташка! – начала заводиться сестра. – Да наш отец…

С Риткой можно говорить о чем угодно. Только не об отце.

– Магазин! Тормозните, пожалуйста! – перебила сестру Наташа.

– Еще на час… – заворчал таксист. Но послушно въехал на магазинную парковку.

– Мы быстро, – заверила водителя Наталья.

Едва сестренки вошли в магазин, как Маргарита засуетилась:

– Ты, Наташка, я помню, сыр бри любишь? Вон смотри, целая полка – сыры с плесенью. Берем? А колбасный сыр ты еще не разлюбила, помнишь, в школе за него готова была душу продать?

– Как ты все в голове держишь? – благодарно улыбнулась Наталья.

– Приходится, – вздохнула Рита. – Я ведь троих кормлю, не забыла? И у всех – свои вкусы, и каждому надо потрафить.

– А я, если семью заведу, трафить не буду, – ответила Наталья, сосредоточенно копаясь в россыпи сыров. – Скажу: «Лопайте, что дают»! – и весь разговор.

– Можно подумать, они послушаются! – фыркнула сестра. – Муж – ворчать начнет, дети – реветь.

– Со мной не поревешь, – заверила Наталья.

– Да ты вообще семью голодом уморишь, – пошутила Маргарита. – Будешь домашних здоровым питанием пичкать. Отрубями там, кефиром нулевой жирности… Из своего магазина.

«Откуда ж он возьмется, мой магазин?» – грустно подумала Наталья. Но в голосе сестры звучала такая убежденность, что спорить не стала.

– Ну, выбрала свой сыр? – продолжала болтать Ритка. – Пошли, пока я не забыла, в порошки.

– Куда?

– Ну, в чистящие средства. Надо какой-нибудь «Комет» купить. Есть у вас в России «Комет»? Или по-прежнему только «Пемоксоль»?

Наташа усмехнулась: фразочка «у вас в России» в исполнении сестрицы ее позабавила.

– «Комет»-то есть, а зачем тебе?

– Ну как же! – вскинула брови Маргарита. – Ты ведь в своей квартире сколько не жила! Знаешь, какая у тебя там грязища?! Надо будет порядок навести.

– Ну вот еще, – фыркнула Наташа.

Она подождала, пока сестра нахмурится и откроет рот, дабы начать лекцию о чистоте и сангигиене, и пояснила:

– Хоть я и уехала, а ко мне все равно два раза в месяц домработница приходит. Поливает цветы, стирает пыль, полы моет. Я ее специально наняла, чтоб квартира грязью не зарастала.

– Ну, ты буржуйка, – покачала головой Рита. В ее голосе явственно слышались завистливые нотки. – А я у Пита какой год помощницу по хозяйству прошу – не желает. Говорит: «Не потерплю, чтобы в моих вещах посторонние копались!»

– Дурак твой Пит, – пригвоздила Наташа. – И жадина. Похлеще папаши нашего.

– А у тебя и такого нет, – тут же ощетинилась сестричка.

«Удивительно, с каким упорством люди держатся за свои цепи!» – подумала Наталья. Но решила дискуссию не открывать. Предложила:

– Давай мы про мужей потом поговорим. Дома. Затоваримся побыстрей, а то таксист ворчать будет.

Но, хотя больше они и не болтали, быстро не получилось. Девушки вдумчиво, со смаком исследовали продуктовые ряды. На закуску, помимо сыров с плесенью, выбрали крекеры, баночку икры и нежно-розовую, как летний закат, ветчинку. («Пахнет вкусно, почти как английская», – похвалила ветчину Маргарита.) Пить решили красное сухое. Рита внимательно изучила ценники французских вин и, к Наташиной потехе, достала из сумочки карманный калькулятор. Поделила цены вин на курс фунта к рублю, и сумма на экранчике счетной машинки ей явно не понравилась. Сестра неуверенно предложила:

– Дорого, блин. Может, рискнем наше купить?

– А почему «рискнем»? – не поняла Наталья.

– А вдруг паленое? Я читала, от вашего спиртного люди слепнут…

Наташа улыбнулась и решительно сняла с полки бутылку «Киндзмараули».

– Ты, Ритка, как я погляжу, совсем иностранкой стала… Про Россию по газетам судишь – причем по старым. Кстати, а мясо мы будем покупать – или ты, как все европейцы, бешеной говядины боишься?

– Ладно тебе, – надулась сестра, – никакой говядины я не боюсь!

Но, когда выбирали мясо, все-таки попросила продавщицу взвесить свинины…

– Что-то вы долго, – заворчал таксист, когда девушки подкатили к машине тележку с продуктами.

– Очередь была, – не моргнув глазом, соврала Рита.

– Откуда очередь? – не поверил таксист. – Парковка вон совсем пустая… – И важно изрек: – Знаю я вас, теток. Не успокоитесь, пока весь магазин не скупите.

Он наметанным глазом оценил ассортимент и поинтересовался:

– Винишко, закусончик… Что-то праздновать будете, да?

– Да, – кивнула Наташа. И, имитируя революционный пафос, продекламировала: – Мы будем праздновать свободу!

Она имела в виду: свободу от неуютного отцовского особняка, от въедливого полковника, от неприветливой домработницы Вики… Но Маргарита истолковала ее слова по-своему:

– Ага. Отпразднуем, что Тамарка сдохла.

Таксист в изумлении воззрился на Риту. Наташа ткнула сестру в бок, прошипела:

– Ты что несешь?

– Да ладно тебе! – не смутилась сестра. – Будто сама не радуешься, что она кони двинула!

– Интересные вы девчонки… – протянул таксист, укладывая пакеты с продуктами в багажник.

До дома доехали быстро. Таксист галантно распахнул перед ними дверцу, помог донести продукты до подъезда и пожелал на прощание:

– Удачи вам, девочки!

– Удача нам пригодится, – согласилась Маргарита.

Кажется, она ни на секунду не переставала обдумывать свой дьявольский план – предъявить Денису компрометирующие фотографии и вынудить брата поделиться наследством.

– Вот мы и дома! Как хорошо-то! – воскликнула Наташа, пока ждали лифта.

– Чего хорошего? Кошками воняет. – Маргарита скептически оглядела неухоженный подъезд.

– Зато своя квартира, своя территория, никого посторонних, – возразила Наташа. – Сейчас залезем в халаты, наденем драные тапочки и будем сыр с вином лопать. Люкс!

– А ты уверена, что у тебя дома никого нет? – вдруг спросила сестра.

– В смысле? – не поняла Наталья.

– Ну, может, домработница твоей квартирой пользуется. И мы туда в разгар оргии попадем. Ты ж ее не предупредила, что приезжаешь…

– Какая оргия? – фыркнула Наташа. – Ей пятьдесят лет. И приходит она по четвергам, а сегодня – воскресенье. Да с чего ты взяла, что кто-то дома может быть?

– Мне показалось, что в твоем окне штора дернулась, когда мы к подъезду шли, – сообщила Рита.

– Ерунда, – авторитетно сказала Наталья. – Тебе почудилось.

– Но, может, все-таки сначала позвоним? – не отставала Маргарита.

– Куда? – не поняла Наташа.

– Ну, в твою квартиру. По телефону.

– Еще чего! – вспылила Наталья. – Это моя квартира! С какой радости я буду в собственный дом звонить?

– Но мне страшно… – вдруг прошептала Маргарита.

Ее глаза светились тревогой, рука, свободная от пакета, задрожала. Подошел лифт – и, когда дверь открывалась, Рита отшатнулась, будто в нем может оказаться убийца.

– Да успокойся ты! – Наташа втолкнула сестру в кабину. – Даже если помощница дома – что такого? Поздравит нас с приездом да и уйдет.

– А больше ты никому ключи не давала? – продолжала пытать ее Рита. – Подружки, бойфренды?

– Да что ж я, дурная?

– И все-таки – штора дернулась, – убежденно сказала Рита.

Страх сестры оказался заразительным. Когда девушки вышли из лифта и подошли к двери квартиры, Наташа, против воли, прислушалась – и ей вдруг показалось, что в глубь коридора удаляются осторожные, на цыпочках, шаги. Но делиться опасениями с Маргаритой она не стала. Достала из сумочки ключ, уверенно повернула его в замке и распахнула дверь.

В коридоре было темно и тихо, в нос ударило затхлостью – может, домработница здесь и убирала, но все равно с самого порога чувствуется, что в квартире никто не живет.

– Никого. А ты говоришь: оргия… – облегченно сказала Наташа, включая свет. – Что встала, проходи!

– Подожди, – остановила сестра. Тревога на ее лице проявлялась все явственней: зрачки расширены, губа прикушена.

– Да что с тобой такое! – рассердилась Наталья. – Проходи, я сказала!

– Тут пахнет… им, – прошептала Рита.

– Кем – «им»? – поневоле понизила голос Наташа.

– Питом… – еле слышно выдохнула Рита.

«Точно – ненормальная».

Наталья осторожно, чтобы не испугать сестру, произнесла:

– Риточка, милая, ну откуда здесь взяться Питу? Что ты? Ты, наверно, просто уже скучаешь по нему – вот он тебе и пригрезился…

– Нет, я не скучаю, – отчаянно замотала головой Маргарита, вцепляясь в руку сестры. – Но это его запах, его, его, его! Как ты не слышишь?! – Она в ярости затопала ногами.

«Господи, как я забыла, что сестричку лучше не злить! – расстроилась Наташа. – Впрочем, не впервой. Сейчас успокоится. Главное – не пугать ее и не спорить…»

Но от спора все-таки не удержалась:

– Ритка, какой, к черту, запах Пита? – Наташа добросовестно втянула воздух. – Пылью пахнет и сыростью, надо домработнице втык устроить, редко, видно, приходит… Решила, наверно, что я все равно проверить не смогу.

– Неужели ты не чувствуешь?.. – всхлипнула Маргарита.

Она по-прежнему стояла на пороге и, кажется, была готова убежать куда глаза глядят.

– Вот что, Ритка. – Наташа уверенно взяла тон старшей сестры. – Хватит маяться дурью.

Она швырнула на пол пакеты, схватила Маргариту за локоть и резким движением втянула ее в квартиру, а потом захлопнула дверь.

– Нет! – пискнула Рита.

– Мы знаешь как сделаем? – Наташа начала разговаривать с ней, как с ребенком. – Мы сейчас вместе квартиру обойдем. Все комнаты, все закоулки. Ты сама убедишься, что Пита здесь нет, хорошо?

– Не хочу… – Маргарита шмыгнула носом и обернулась к двери. – Выпусти меня.

«И чего я на Мальдивах о семье скучала! – подумала Наташа. – Да от них – сплошные хлопоты! Придурок на придурке!»

– Пойдем, Риточка, – ласково сказала Наталья. – Пойдем. Отнесем пакетики в кухню и посмотрим, где тут Пит прячется…

Она подхватила пакеты, взяла сестру за руку и потащила ее в глубь квартиры. Девушки прошли по коридору (когда проходили мимо ванной с туалетом, Наталья добросовестно распахивала двери, включала свет и демонстрировала Маргарите, что там пусто) и оказались в кухне.

Кухня встретила холодной, нежилой чистотой. Сияла фаянсом раковина, блестели намытые полы.

– Ну, видишь – никаких оргий тут не было, – сказала Наташа. – И Пита нет, все в полном порядке. Сейчас холодильник включим, ржавую воду спустим – и можно жить.

– Пойдем только сначала комнаты проверим… – прошептала Рита.

– Фу ты, господи, – вздохнула Наташа. – Ну, пошли.

Слева от кухни располагалась спальня – тоже скучная, нежилая. Кровать с покрывалом, под которым не углядывалось постельного белья, тумбочка без единой безделушки, комод с пустой вазой…

– В шкаф будешь заглядывать? – усмехнулась Наташа.

Рита сердито (это хорошо, что она уже не паникует, а злится) зыркнула на сестру, но в шкаф – заглянула и тут же закашлялась.

– Вот видишь, никакого Пита. Один нафталин, – снова усмехнулась Наталья.

– Но ты понимаешь… – паники в голосе сестры уже не было, только растерянность, – мне совершенно отчетливо почудился его запах. Характерная смесь, можно сказать, уникальная. Туалетная вода «Шанель Эгоист», а дезодорант – от «Кензо». Они, когда друг на друга накладываются, очень странно пахнут! Но Питу нравится…

– Обонятельный глюк. Это бывает, – спокойно сказала Наташа.

– Но все-таки давай и гостиную проверим, – попросила сестра. – Просто на всякий случай…

– Давай, – пожала плечами Наталья. – Только ты теперь вперед иди. Ты ведь уже не боишься, правда?

– Нет, не боюсь, – неуверенно сказала сестра. И осторожно направилась в большую комнату.

Наташа шла сзади. Она вдруг почувствовала, что ей не терпится побыстрей наброситься и на сыры, и на ветчину, и на вино. Ох, как есть-то хочется! Поскорей бы Ритку успокоить – и за ужин приниматься.

Маргарита осторожно открыла дверь в гостиную.

– Выключатель слева, – предупредила Наташа.

– Я помню, – буркнула Рита.

Ну, конечно: ведь когда-то в этой квартире они жили вместе. Всей семьей – счастливой, благополучной: мама, отец и трое любимых и любящих детей. А теперь: мамы нет, отца убили, остались они одни, две несчастливых взрослых сестры и брат. И то сказать, дружная семейка: из-за наследства ненавистной мачехи собачатся.

Рита потянулась включить свет – и вдруг дико вскрикнула.

– О господи, что еще! – Наталья не смогла сдержать недовольства в голосе.

И вдруг в полусумраке гостиной увидела: Риту хватает чья-то сильная рука… пригибает ей голову… тащит за собой, в глубь комнаты…

В первую секунду Наташа растерялась. Броситься выручать сестру? Или, наоборот, бежать прочь? За подмогой – или хотя бы за острым ножом на кухню?

– I will kill you, fucking bitch![27] – услышала она мужской голос.

Голос, очень знакомый, дрожал от ярости. И Наталья, повинуясь уже не разуму, а инстинкту, кинулась вслед за Маргаритой в комнату.

Первым делом щелкнула выключателем. Холодный электрический свет высветил картину: Маргарита с круглыми от ужаса глазами, шея сестры стиснута грубой мужской рукой, и, кажется, та уже задыхается. А рядом с ней, давит, сжимает ее – и вправду Пит! Пит, английский муж Ритки!

Боже, как он здесь оказался?!

Пит оттащил Риту в угол комнаты, одной лапищей стиснул талию, а второй – жал на горло.

– Ты! Придурок! – выдохнула Наталья. – А ну, отпустил ее!

– Get out of here![28] – рявкнул Пит.

– Что-о? – Наташа вдруг вспомнила, что муж сестры не понимает по-русски, и перешла на английский: – Ты, дерьмо собачье! Недоносок! А ну, отпустил ее немедленно, понял меня?

В ответ Пит сжал Ритину шею еще крепче и повторил:

– Убирайся отсюда. Мне нужно поговорить с женой.

– Пошел ты! – Наташа поискала глазами: нужно что-то тяжелое. Вот эта ваза, наверно, подойдет. А еще лучше – часы каслинского литья, бабушкин подарок…

– Если ты немедленно не выйдешь из комнаты, я ее убью, – спокойно, словно говорил о чем-то будничном, произнес Пит.

– А если ты ее немедленно не отпустишь – я убью тебя. – Наталья постаралась, чтобы ее голос звучал не менее спокойно.

– Посмотрим, кто из нас упрямее, – пожал плечами англичанин. И сжал Ритину шею так, что та захрипела.

Пит равнодушно обратился к жене:

– Умная девочка… А теперь скажи своей сестре, чтобы она убиралась.

Он слегка ослабил хватку, и Маргарита послушно выдохнула:

– Уходи, Наташа… Пожалуйста… Сделай, как он хочет!

Наташа лихорадочно соображала, как поступить. Может быть, попробовать разговорить его?

– Хорошо, Пит, – примирительно сказала она. – Давай договоримся так. Я уйду. Через три минуты. Совсем уйду, и можешь делать с ней, что хочешь. Только сначала отпусти Риту и ответь на пару вопросов, ладно?

– Ты не в том положении, чтобы торговаться, – усмехнулся Пит.

«Ладно-ладно. Куражься пока… – зло подумала Наталья. – Все равно я до тебя доберусь!» Она спокойно сказала:

– Итак, вопрос первый. Как ты попал в мою квартиру?

– Почему я должен тебе отвечать? – пожал плечами он.

– А потому что я могу подать на тебя в суд. За незаконное вторжение в чужое жилище. Эта квартира – моя частная собственность, а законы в России – такие же, как в Англии. Один звонок в милицию, то есть в нашу полицию, – и у тебя будут большие неприятности. Ты что, экстремал? Хочешь в российской тюрьме посидеть?

– В целом вы, леди, правы, – с ернической галантностью откликнулся Пит. – Но вот насчет вашей частной собственности – позвольте с вами не согласиться.

– Что ты лепишь?! – не поняла Наташа.

– Пусть тебе Маргарита ответит. – Пит неожиданно обратился к жене: – Как, деточка, ты сама говорила? «Это такая же моя квартира, как и ее?» А ну-ка, повтори!

Маргарита покорно подтвердила:

– Я тоже когда-то жила в этой квартире… Вот у меня ключи и остались.

– У тебя – да, но при чем здесь Пит? – возмутилась Наташа.

– А у мужа с женой – все общее! – осклабился англичанин.

До чего же отвратительная рожа! И Ритка еще подливает масла в огонь, преданно кивает:

– Ключи от этой квартиры у меня дома, в Лондоне, в шкатулке лежали. И Пит о них, конечно, знал. А замок здесь уже сколько лет не менялся…

– Я ответил на твой вопрос? – Пит посмотрел на Наташу с видом победителя. – Ты больше не обвиняешь меня в незаконном вторжении?

– Ладно, с этим ясно, – кивнула Наталья. – Но зачем ты явился сюда? Чего тебе в Лондоне не сидится?

– Я прилетел наблюдать за своей женой, – пожал плечами Пит. – Я часто ее контролирую, с ней иначе нельзя. Я специально за этим поехал вслед за ней.

– Постой, – перебила Наташа. – А когда ты прилетел?

– В один день с нею. В день похорон вашего отца. Только вечерним рейсом.

– А как же дети? – вдруг прошептала Маргарита.

– Ничего твоим детям не сделается. Остались с няней, – равнодушно отвечал Пит.

– Какой няней? У нас ведь нет круглосуточной няни! – в голосе Риты зазвучали панические нотки.

– С нашими детьми абсолютно все в порядке, – с металлом в голосе произнес супруг. – Поэтому заткнись.

Маргарита послушно заткнулась. Но, к Наташиной радости, покорности в ней поубавилось. Теперь в ее взоре светились обида и гнев.

– Ну, прилетел, и хорошо, – продолжила разговор с Питом Наталья. – Надо было поздороваться по-человечески. Чаю вместе выпить. А ты как ненормальный на Ритку бросаешься. Зачем? Что она тебе сделала?

Пит улыбнулся:

– Она сама знает.

И грубо ткнул жену в бок:

– Ну, говори!

Маргарита с ужасом посмотрела на мужа и жалобно прохныкала:

– Я не зна-аю…

– Знаешь, – сухо произнес Пит. И ударил жену по щеке – сильно, сразу проступило красное пятно.

– Пит, миленький, но она правда даже не понимает, о чем ты! – взмолилась Наташа.

– Понимает, – сухо молвил англичанин.

Новый удар – и в тот момент, когда изверг на секунду отвлекся, Наталья стремительным жестом дотянулась до журнального столика. Часы, ваза – это слишком объемно, а вот чугунная фигурка Дон-Кихота – вполне подойдет…

Ей повезло: Пит ее движения не заметил, и она засунула свое оружие за спину, под ремень джинсов.

– Пит, я не по-о-нима-аю! – заплакала Маргарита.

– Хорошо, я подскажу тебе. Чуть-чуть, – важно изрек Пит. – Давай вместе вспомним ту ночь, когда убили твою мачеху. Где ты была?

– Откуда ты знаешь, что Тамару убили? – удивленно спросила Наташа.

Пит не ответил, а Рита переводила затравленный взгляд с мужа на Наташу, с Наташи на мужа…

– Я не понимаю тебя, Пит, – твердо сказала Наталья.

Англичанин терпеливо повторил:

– В ту ночь, когда убили ее мачеху… миссис Тамара Конышефф… Маргарита зашторила свои окна и покинула свою спальню. Ходила по дому, спускалась на первый этаж… В спальне она отсутствовала больше часа, когда вернулась – погасила свет. Пусть скажет, куда она ходила. Я пришел сюда затем, чтобы узнать это. Пусть говорит.

– Постой, Пит, – озадаченно сказала Наталья. – А ты-то сам откуда про это знаешь?

– Я знаю все, – англичанин наградил ее высокомерной улыбкой.

А Рита вдруг залепетала:

– Что ты такое говоришь, Пит?! Я никуда не ходила, честно! Я всю ночь в своей комнате была…

Наташа уже вообще ничего не понимала:

– Нет, Пит, так не пойдет. Или ты клевещешь – или недоговариваешь. Пожалуйста, объясни, в чем дело.

– Мне надоело все тебе объяснять, – начал раздражаться Пит. – Ты какая-то бестолковая.

– Я нормальная, – парировала Наталья. – Это ты объяснять не умеешь.

Пит к отпору со стороны женщин явно не привык и взглянул на нее удивленно. Наташа повторила:

– Ты в чем-то обвиняешь Риту. Я хочу знать, в чем и какие у тебя для этого есть основания.

– Основания такие, что я ее муж, – отрезал Пит.

– А помимо?.. – не отставала Наташа.

– Хорошо, хорошо, – сдался англичанин. – Так и быть, я расскажу тебе. Из аэропорта я приехал в гостиницу, оставил там вещи и на двадцать часов заказал такси. До поселка Теляево…

Пит так увлекся рассказом, что жену практически не держал – так, слегка прихватил левой рукой. И Ритка, оставшись почти без контроля, немедленно этим воспользовалась. Резким движением сбросила мужнину хватку – но вместо того, чтобы бежать прочь из комнаты, вдруг залепила Питу пощечину. Выкрикнула:

– Подонок!!!

– Рита-а… – простонала Наташа.

Англичанин опешил только на долю секунды. А потом – не колеблясь и не задумываясь – наградил супругу таким ударом, что та еле удержалась на ногах. Потом снова стиснул ее в объятиях и спокойно спросил:

– Почему ты меня ударила?

Рита посмотрела на него с нескрываемой злобой и прошипела:

– Бросил детей… Ублюдок.

– Брейк, брейк, ребята, – Наталья начала потихоньку успокаиваться. Смертоубийства, кажется, не предвидится – похоже, подобные семейные сцены для Маргариты и Питера – норма. – Пит, ты мне еще не все рассказал…

– О господи! – раздраженно воскликнул англичанин. – Что еще?

– Ты вызвал такси, приехал в Теляево… – подтолкнула Наташа. – Кстати, в котором часу это было, ты помнишь?

– Помню. В десять вечера, – кивнул Пит. – До одиннадцати, пока совсем не стемнело, я просто бродил по поселку. А в начале двенадцатого подошел к дому и проник во двор…

Пит, похоже, смутился.

– И как же ты… туда проник? – усмехнулась Наташа. – Через забор перелез?

– Вскрыл замок на задней калитке, – потупился Пит. – Я пытался его потом починить, но не смог…

– Ага. Значит, это был ты! – в азарте воскликнула Наталья. – И что же было дальше?

– Ничего. Был во дворе. Наблюдал из малинника. Смотрел в окна. И видел, – Пит снова начал распаляться, – что моя жена вела себя неподобающе. Была ночь. В доме были мужчины. Много посторонних мужчин. А она, вместо того чтобы находиться в своей спальне… Говори, Маргарита. Куда ты ходила?

– Я… я никуда не ходила… – промямлила Рита. – Может быть, в туалет…

– Туалеты в доме твоего отца примыкают к спальням. А ты, повторяю, выходила из своей комнаты. Расхаживала по дому. Спускалась в гостиную. Разговаривала с какими-то кобелями…

– Какие кобели?.. – пискнула Рита. – Только с Денисом, он тоже не спал, маялся.

Пит снова ударил Риту. Так неожиданно и так сильно, что из разбитой губы тут же хлынула кровь.

– Больно-о… – простонала Маргарита.

– Будет еще больней, – заверил он, награждая жену новым ударом.

– Пит, немедленно прекрати! – возмутилась Наталья. И сделала шажок в их сторону. Пит ее движения не заметил – слишком увлекся, теперь удары на Маргариту сыпались градом. Еще шаг, еще… Занести руку с зажатой в ней чугунной фигуркой Дон Кихота… И в этот момент Пит обернулся.

Его глаза встретились с Наташиными. Она застыла – правая рука замерла в замахе.

– Нет смысла, Наташья, – совершенно спокойно сказал Пит.

И мягко перехватил ее руку, разжал пальцы, вынул из них фигурку… А потом – внезапно отпустил Риту, и та тяжело рухнула на пол – глаза закрыты, из уголка рта стекает струйка крови. Наташа в ужасе смотрела на англичанина. Наконец прошептала:

– Что ты наделал?

– Наделал? Я? – искренне изумился Пит. – Скажи лучше, что она наделала!

– Ты убил ее! – выдохнула Наташа.

– Эту тварь так просто не убьешь, – возразил Пит.

Он наклонился к лежащей на полу Маргарите (Наташа сжалась, ожидая, что он снова начнет ее бить) и веско, раздельно заявил:

– Запомни, Маргарита. Я мог бы убить тебя, но не делаю этого. И ты должна сказать мне «спасибо».

– Ты крейзи, Питер… – прошептала Наталья.

– Не выпить ли нам чаю? – вдруг улыбнулся Пит. – Ты, кажется, предлагала?

Его улыбка выглядела совершенно безумной.

– Ты точно крейзи, – вздохнула Наташа.

Пит притворился удивленным:

– Я просто предлагаю сестре жены выпить вместе чаю! Что же в этом ненормального?

– Ты мне еще за Ритку ответишь, – пообещала Наталья.

– Позволишь воспользоваться твоей кухней? – усмехнулся Пит.

И, не дожидаясь ответа, обошел Наталью и вышел из комнаты.

Наташа стояла, прижав ладонь к губам. На кухне зашумела вода, хлопнула крышка чайника.

– На-та-ша… – не открывая глаз, прошелестела сестра. – Помоги мне. Пожалуйста, помоги…

Наталья бросилась к ней:

– Ритка, как ты? Можешь встать?

– Да… нет… – Маргарита попыталась подняться, но снова рухнула на пол. – Голова кружится.

– Нужно вызвать врача, – нахмурилась Наташа.

– Нет… нет. Не надо врача. Мне уже лучше. – Рита приоткрыла глаза и горько усмехнулась: – Не впервой… Мне бы только лечь…

– Попробуй сначала встать. – Наташа подхватила ее под мышки.

Рита послушно попробовала и застонала:

– Ох нет, нет… Перед глазами все плывет… Можно, я чуть-чуть так полежу? Мне хорошо, правда! Ковер такой мягкий!

– Сейчас я перенесу тебя в постель, – пообещала Наталья. – Только простыни застелю, ладно?

Она бросилась вон из комнаты, помчалась в спальню. На ходу дрожащей рукой Наташа выискивала в кармане визитную карточку полковника Ходасевича.

Ей повезло: соединение установилось мгновенно.

– Слушаю вас, – недовольно пробухтел полковник.

– Валерий Петрович, – выкрикнула Наташа. – У меня есть новости. И еще – мне нужна ваша помощь!

Глава 12

Валерий Петрович

Самые ценные идеи Ходасевичу всегда приходили в голову на ходу. Он с усмешечкой порой цитировал кумира своей далекой шестидесятнической юности – Вознесенского: «Я пишу стихи ногами». Вот и Валерий Петрович: ответы на каверзные вопросы выхаживал. В загранкомандировках немало остроумных решений родилось во время прогулок по Буа де Булонь или парку Гуэль[29]. Да и в Москве: стоило протопать пешком от дома на Сельскохозяйственной до метро «ВДНХ», а потом потрястись в поезде до Ясенева, – но только стоя, обязательно стоя, не сидя! – как вроде бы сам собой придумывался новый оригинальный ход в извечной игре с потенциальным противником.

Вот и сейчас: едва полковник вышел из кабинета Конышева, где сиднем просидел за беседами с подозреваемыми весь сегодняшний день, как захотелось на волю. Вдруг возникшее желание пройтись означало, что фактов Ходасевич накопил предостаточно и теперь наступало время для их осмысления.

Он спустился на второй этаж, зашел в свою комнату, взял новую пачку «Ту-134» и сменил рубашку на легкий свитер.

Вечерело. С водохранилища поднималась прохлада. Из полуоткрытой балконной двери веяло свежестью.

Полковник запер свою комнату и сошел на первый этаж.

В огромной гостиной ему встретился один Инков. Пожилой бизнесмен сидел в кресле, мрачно уставясь на негорящий камин, и прихлебывал коньяк из огромного бокала.

– Валерий Петрович! – окликнул его Инков. Голос бизнесмена слегка заплетался. – Можно вас на одну минуту?

– Что вы хотели? – повернулся к нему Ходасевич.

– Когда вы, наконец, распустите по домам и нас? Мы не можем сидеть здесь вечно. Завтра понедельник. У нас у всех работа. Семьи.

– Я бы попросил вас, Михал Вячеславыч, – мягко сказал Валерий Петрович, – задержаться до завтрашнего утра.

– А что будет завтра утром?

– Завтра может многое разъясниться.

– Вот как? – поднял брови Инков.

– Обещаю вам.

И Ходасевич открыл наружную дверь и вышел в прохладный летний вечер.

Прямо с крыльца открывался вид на Клязьминское водохранилище. Сероватую гладь воды бороздили ослепительные яхты. Откуда они взялись здесь, на подмосковном водоеме, эти многотысячедолларовые красавицы? Из каких Ницц и Барселон приплыли? Полковник вместе со всем народом не успел и глазом моргнуть, как страну заполонили атрибуты богатства: роскошные иномарки, многоэтажные особняки, а там, где еще вчера покачивались на волнах весельные лодчонки со студентами на борту, теперь бороздили тесный простор могучие, шикарные белые суда.

Валерий Петрович, никем не остановленный и не замеченный, протопал по участку к калитке. Отпер массивную задвижку и вышел на подъездную дорогу.

Особняк Конышева находился на первой линии от воды, на пригорке. Отсюда вплоть до самого берега простиралась запущенная водоохранная зона. Надо отдать должное: Конышев блюл закон и к водоему свои владения не приблизил. От калитки до воды было по прямой метров сто. К берегу спускалась тропинка – она вилась мимо буераков, высокой травы и отдельно стоящих деревьев.

Сам поселок Теляево располагался за спиной Ходасевича. Он оглянулся. Поселок оказался виден как на ладони: весь застроенный особняками, самое меньшее – трехэтажными. Богатейские дома выглядели впечатляющими, каждый на свой фасон. Присутствовала, в череде других, скромная избушка из цилиндрованных бревен – копия деревенской хатки, прихотью архитектора увеличенная раз в десять; имелся футуристический особняк весь из острых углов, с трехсветными окнами, вышиной метров пятнадцать каждое. Третий дом смахивал на обиталище плантатора – рабовладельца с американского Юга, четвертый – на средиземноморскую виллу с опоясывающим балконом и внутренним двором – патио. Имелся и натуральный рыцарский замок с краснокирпичной крепостной стеной и четырьмя дозорными башнями, и даже нечто вроде панельной многоэтажки: чудовищный тонкий и высокий дом о целых шести этажах.

Валерий Петрович вздохнул. Не то чтобы он завидовал хозяевам всех этих монстров. Человеку свойственно завидовать или ревновать, если у него вдруг отбирают нечто, ему лично неотъемлемо принадлежащее. Или хотя бы присваивают его мечту. Но Ходасевич никогда в жизни даже не мечтал о подобном доме – как никогда не стремился к богатству и славе. Главными добродетелями он почитал незаметность и благородство. Незаметность и благородство – эти слова он мог бы высечь на щите, когда бы заказывал собственный герб.

Но герб – это скорее игрушка нуворишей. А Ходасевич не из их числа. Он всю свою жизнь верой и правдой служил Державе – и та вознаградила его скромной квартиркой на Сельскохозяйственной улице. (Даже убогую дачку – и ту купила ему внезапно разбогатевшая падчерица.) А обитатели здешних особняков о служении Отечеству, похоже, не задумывались – хоть многие из них являлись, верно, чиновниками, государевыми людьми. Однако они выбрали совсем иного идола для поклонения: Мамону. И, судя по особнякам и яхтам, прислуживали ему весьма успешно.

А ему такая жизнь не светит: проснуться в доме с видом на водохранилище и потом распивать кофе на личном балконе. Разве кто из буржуинов в гости его позовет или, как сейчас, пригласит расследовать убийство.

Валерий Петрович посмотрел налево, в противоположную от построек сторону. Конышевский дом стоял на окраине поселка. Рядом раскинулся лес – рукой до него подать.

Лес – сосновый, светлый. Именно в нем, похоже, пряталась в холодном апреле полубезумная Рита, решившая вдруг выслеживать своего отца и мачеху. И правда, из леса на холме конышевский участок просматривается великолепно. И заехать туда можно прямо на машине: лесок редкий. Именно оттуда приходил на участок в ночь убийства Тамары неизвестный. Именно там, совсем неподалеку, в глубине леска, проходит подъездная дорога к поселку – на ней взорвали Конышева.

В любом случае месторасположение дома Конышева – очень удобно для преступника: на самой околице. По одну сторону лес, по другую – вода, окаймленная неухоженной береговой линией.

Ходасевич не торопясь, стараясь не споткнуться, побрел по тропинке вниз к воде. С огромной яхты, легшей в дрейф метрах в ста от берега, доносились музыка и голоса. Звуки легко летели над водой, порой Валерий Петрович мог различить даже отдельные слова.

Вскоре тропинка спустилась к самой пойме. Дом Конышевых уже исчез из виду – его загородил собой холм, за которым он возвышался. Холм заслонил и остальные особняки – только пара-тройка крыш виднелась из-за бугра.

До воды оставалось метров двадцать, густо заросших осокой вышиною по пояс и камышами. Стало прохладно и сыро. Под ногами чавкнула грязь. Запели, залетали вокруг комары. Одного Валерий Петрович прихлопнул на щеке. Звук пощечины далеко разнесся над поймой. Дальше к воде идти не хотелось: и туфли измажешь, и комары искусают. Ходасевич постоял пару минут неподвижно. Удивительно уединенное местечко. Уединенное и мрачное.

Он пошел вдоль воды по направлению к центру поселка. Холм по-прежнему скрывал особняки. «Интересно, далеко ли отсюда до места первого убийства – той точки, где взорвали старшего Конышева?» Ходасевич остановился и повернулся в противоположную сторону – к лесу. Прикинул расстояние до места взрыва. Получалось близко: не больше километра, от силы полутора. И тут…

И тут ему в голову пришла идея. Она была ослепительна, словно вспышка молнии, озарившая дотоле мутный, неразличимый пейзаж, и все предметы и события, освещенные ею, словно бы враз встали на свои места.

Ходасевич застыл. Задумался. Медленно пошел. Он вертел в голове идею и так и эдак. Удивительно, но все – сходилось. И в пестром мельтешении фактов и событий, освещенном магниевым светом идеи, не оказывалось ни единого зазора, откуда бы торчало необъясненное и необъяснимое. Все складывалось рядком, ровненько и ясно. Полковник еще раз прокрутил про себя происшедшее. Да, новая, удивительная версия многое объясняла.

Но все же, все же… Нет, не все еще сошлось. Нужно прояснить две-три детали.

«Но я молодец, – сказал сам себе Ходасевич. – Я придумал, следом за убийцей, ловкий ход. Я понял направление его мыслей. Но теперь – мне надо кое-что проверить. Немедленно проверить».

И он заковылял по холму вверх, по направлению к дому.

* * *

Первым, кого Ходасевич встретил еще во дворе особняка, оказался Денис. Он самолично мыл машину – поливая свой лимузин из мини-моечного аппарата. Лицо Дениса было мрачнее тучи. Только теперь, когда серьезные неприятности затронули его бизнес, Конышев-младший стал наконец похож на человека, только что потерявшего отца.

– Денис, – обратился к нему Валерий Петрович, – не знаете, где-нибудь в доме есть атлас России?

– Зачем вам? – хмуро буркнул младший Конышев.

– Я в отпуск собрался, – усмехнулся полковник, так что Денису непонятно было, шутит ли он или говорит серьезно. – Карман жгут ваши денежки.

– Вы их еще не заработали.

– Скоро заработаю.

– Вот как? – ухмыльнулся Денис. – Что-то непохоже. – Но все-таки выключил моечный аппарат, бросил его на газон и полез вовнутрь своей машины, а через минуту вынырнул с атласом России.

– Держите.

– Благодарю.

Полковник даже не отошел от машины. Полез в алфавитный указатель. Быстро обнаружил искомое. Открыл нужную страницу.

Денис снова включил свою мойку. Струя воды, шипя, ударялась в полированный бок машины. Мелкая водяная пыль доносилась до полковника. Оседала на коже, свитере, карте.

Да, так оно и есть. Предчувствия не обманули Ходасевича. Ослепительная догадка, вспыхнувшая в мозгу, оказалась в принципе верной. Многое – сошлось. Он на правильном пути.

– Возьмите! – крикнул он Денису и протянул ему, не глядя, атлас.

– Что, на Волгу отдыхать поедете? – съехидничал молодой человек, глянув, на какой странице открыт атлас.

Полковник не удостоил его ответом и зашагал к дому. Ему надо было проверить еще две вещи.

* * *

Ходасевич застал домработницу Вику в ее собственной комнате. Это было к лучшему. Когда разговариваешь с человеком в его жилище, ему некуда убежать от тебя.

В комнате Вики ничего не переменилось с тех пор, как полковник осматривал ее вместе с милиционерами в тот день, когда убили Тамару. Правда, над кроватью появился фотографический портрет старшего Конышева, пришпиленный к обоям булавкой.

Вика поливала аспарагус. Когда полковник вошел, она испуганно вскинула на него глаза.

– Вика, – мягко произнес Валерий Петрович, – у меня к вам один вопрос.

– Да?

– Когда вы последний раз ездили на вашу родину, в поселок Барыкино?

– В мае, – пролепетала Вика. Лицо «кагэбэшника» показалось ей чересчур серьезным и строгим, и она растерялась. – В мае этого года.

– Вы ездили туда одна?

– Н-нет…

– А с кем же?

– С ним. – Она мотнула головой, указывая на портрет убитого Бориса Андреевича.

– Со старшим Конышевым? – уточнил полковник, памятуя о правиле: на каждый прямой вопрос должен быть получен столь же прямой и недвусмысленный ответ.

– Да.

– Зачем вы туда ездили?

– Ни за чем, – растерянно пробормотала домработница. – Просто так. Отдыхать. А что?

Ответ Вики мало того что как нельзя лучше укладывался в схему, выстроившуюся в мозгу полковника, но и дополнял ее новыми штрихами. «Значит, Вика может ни о чем не знать, – мелькнуло у него. – А может, и наоборот. И остается еще один вопрос: кто в ночь убийства Тамары проник на участок?»

И в этот момент у Ходасевича в кармане брюк зажужжал мобильник. Он снял трубку. «Слушаю вас», – пробасил нахмурившись. Он не любил, когда его прерывают.

Говорила Наташа Конышева.

– Валерий Петрович, – запыхавшись, протараторила она. – У меня есть новости. И еще – мне нужна ваша помощь.

Ночь.

Наташа

Эту ночь Наташа, как и рассчитывала, провела в своей квартире на Октябрьском поле – да только прошла она совсем не так, как Наталья планировала. Не состоялось неторопливого ужина в компании Маргариты, а потом долгого, задушевного разговора с сестренкой о том о сем. Пит Хейвуд, выскочивший, как чертик из коробочки, испортил сестрам все планы. После того как англичанин успокоился, а Рита пришла в себя, Наташа постелила гостям в спальне, а сама закрылась в столовой. Волей-неволей она слышала доносившиеся до нее через стенку раздраженные голоса по-английски: супруги продолжали выяснять отношения. Потом в какой-то момент Рита и Пит вдруг словно осеклись на самой высокой ноте. Наталья сперва испугалась, а затем вдруг с удивлением услыхала интимную возню, сопение, вздохи. Их сменили ритмичные женские вскрикивания.

Наташа зло положила себе подушку на ухо. «Никогда больше не поверю Ритуле, когда она на своего мужа будет жаловаться, – подумала она. – Ее на самом деле, похоже, скандалы с Питом вполне устраивают. – Вздохнула и резюмировала: – Что за гадость эта семейная жизнь!»

Вика

Вечером ее пригласил на прогулку полковник Ходасевич. После всего, что он ей рассказал, пока они неспешно прохаживались по ночной поселковой улице, домработнице было не по себе. И теперь Вика лежала в своей постели, но никак не могла уснуть. И она ни о чем не мечтала, как обычно бывало перед сном, и не прокручивала в уме моменты своих триумфов – реальных и воображаемых, – а свернулась калачиком под одеялом и в буквальном смысле дрожала от страха. В голове билась одна мысль: а вдруг я – следующая? А вдруг – я? А вдруг?..

Бояться было невмоготу, и она откинула одеяло, вскочила с постели и босиком подбежала к двери. В очередной раз проверила замок. Все было в порядке. Дверь закрыта, надежно отгораживает ее от страхов внешнего мира. Она вернулась к кровати, но тут ей показалось, что откуда-то издалека, с первого этажа, из гостиной, донесся шум: топот, а потом приглушенный расстоянием крик.

Вика задрожала всем телом. Хотелось снова зарыться в одеяло, спрятаться. Но любопытство все-таки взяло верх, и она пересилила страх, подошла к двери и осторожно отворила ее.

Майя

Денис демонстративно не обращал на Майю весь вечер никакого внимания. И спать ушел в другую комнату – ту, где раньше его сестра, Наташка, ночевала. И его уход был для Майи таким больным, тоскливым и страшным, потому что предвещал то, что он может вообще бросить ее и она останется в жизни совсем одна: без денег, без связей, без работы, как голенькая. Сейчас она готова была простить Денису все на свете: и грубость, и измены, и невнимание. И, если бы он вдруг оказался рядом, она даже сама готова была рухнуть перед ним на колени и вымаливать прощение – неизвестно за что. Но Дениса рядом, увы, не было.

Майя в эту ночь даже и не думала ни о чем другом, кроме Дениса. Ни о том, что она, возможно, подвергается опасности. И что убийца может быть рядом с ней, в доме. Она забилась в кровать и плакала по Денису, по его любви к ней, куда-то почему-то испарившейся… А потом, после слез, она успокоилась и, просветленная, уснула.

И не слышала ничего.

Денис

Он решил не спать этой ночью. Сидел одетый в кресле, с потушенным электричеством. Ждал. Прислушивался.

В доме все было тихо, и нервы постепенно расслабились, а мысли сбились на привычную колею: что же ему делать со своим домом, с этим любимым и проклятым «Зеленым берегом»?

Да, наследство, которое он получит от мачехи, может решить проблему. Ему повезло. Жизнь извернулась так, что оказалось, что он не даром, совсем не зря соблазнил Тамару. Их роман принес ему не только мощное чувство торжества над отцом, – а Денис каждый раз, когда Тамара стонала в его объятиях, испытывал неконтролируемую радость оттого, что он снова взял верх над папашей. Оказалось к тому же, что его связь с мачехой неожиданно принесла ему вполне весомые материальные дивиденды.

Наследство поможет Денису выпутаться из скверной истории с рушащимся домом. Ладно, закон есть закон, антиквариат-нотариус, видать, вправду ничего сделать не может, и в права наследования Денис сможет вступить только через полгода. Но под наследство можно взять кредит. Проценты сейчас вполне разумные. И на заемные деньги он сумеет провести комплекс мероприятий по укреплению берегов – вплоть до возведения плотины. А уже потом, при раздаче квартир, объявит гражданам-пайщикам, что стоимость жилья увеличивается. Тридцать-сорок тысяч «зеленых» на брата – при стоимости каждой квартиры свыше двух сотен «тонн» – не так уж и много. Пайщики заплатят. А что они, спрашивается, поделают! Договоры с ними составлены так хитро, что ни один суд не решит дела в их пользу. И рано или поздно Денис благодаря новым взносам от граждан «отобьет» вложенные в дом свои наследованные деньги.

Правда, комбинация удастся при одном условии: если он не станет, как дурак, играть в благородство. И не будет делиться наследством с сестрами, Наташкой и Риткой. Может быть, когда-нибудь потом… Попозже… Много позже… Когда он снова надежно встанет на ноги… Когда слупит дополнительные деньги с жильцов… Да, это будет правильно… Когда жуткая история с «Зеленым берегом» благополучно завершится, он, Денис, быть может, и сделает сестрам по подарку. Преподнесет каждой, в порядке компенсации, какой-нибудь роскошный, эффектный дар.

Наталье, скажем, можно будет презентовать помещение под ее «Настоящий» магазин. А Ритке, допустим, автомобиль. Какой-нибудь новый красивый «Ягуар». Пусть там по своему Лондону на собственных колесах рассекает.

Девчонки будут рады. И, наверно, перестанут дуться на него по поводу наследства. Но одарит их он не раньше чем решит собственную главную проблему – с новостройкой.

Тут Денис услышал легкий шум – какой-то едва уловимый шорох.

Он шел снизу, с первого этажа, из гостиной. Денис автоматически глянул на светящийся циферблат часов: половина третьего ночи. Он легко вскочил с кресла. За долгое время сидения в темноте глаза привыкли к сумраку. Он ясно различал стол, кровать, дверь. Стараясь не шуметь, Денис взял со стола пистолет. Скромный «ПМ», но на него у Дениса имелось разрешение. Коммерсант в России должен быть вооружен.

Все последние дни пистолет пролежал в бардачке его машины. Сегодня Денис, памятуя о предупреждении Ходасевича, взял его в комнату, но ни слова, естественно, не сказал об этом полковнику. Сейчас, пытаясь действовать бесшумно и отчасти ощущая себя при этом героем боевика, Денис отпер дверь и тихонько вышел в коридор.

Шум снизу повторился. Похоже, чьи-то шаги. Денис не стал включать свет. Выставив пистолет перед собой, он сторожко пошел по коридору к лестнице. Под ногами скрипнула половица. Денис замер. Вспомнил, что не снял пистолет с предохранителя. Исправил ошибку.

Во всем доме было тихо. Снизу, из гостиной, не доносилось ни звука – как будто тот, кто прятался там, услышал шаги Дениса и затаился.

Стараясь не шуметь, Денис достиг лестницы, ведущей на первый этаж. Заглянул вниз, в пролет – в гостиную. Сверху видна была всего лишь часть помещения – не больше трети. Глаза Дениса различили серые силуэты камина, кресла перед ним, уголка дивана. Ничего подозрительного. Денис пожалел, что не может отсюда, сверху, включить в гостиной свет – не предусмотрел папаня здесь выключатель. Денис пару раз указывал на недоработку Тамаре, а однажды сказал даже отцу. Тот, помнится, как раз пребывал не в духе и отбрил сына: «У себя на стройке будешь командовать!»

Выставив пистолет перед собой, молодой человек стал потихоньку спускаться по лестнице. Он старался не упустить ни единого движения, ни единого звука. С каждой ступенькой ему становилось видно все большее пространство гостиной. Ничего тревожного или необычного он не различал в синевато-сером сумраке. Может, ему показалось? И никого здесь нет?

Когда до пола оставался последний пролет, Денис остановился, обернулся, огляделся. Все чисто. Все спокойно. Нет, наверное, ему почудилось. Подавив вздох облегчения, Денис все ж таки решил включить свет и тщательно осмотреть гостиную, а потом другие помещения первого этажа: кухню, котельную и гараж. По последнему пролету он уже сбежал быстро и не таясь. Вот он на последней ступеньке. Остается три шага до выключателя. Сейчас гостиную зальет электрический свет из мощной люстры.

И в тот самый миг, когда Денис ступил на пол, сзади раздался шум: стук шагов. Кто-то со всех ног бежал из темноты по направлению к нему. Денис стал разворачиваться с пистолетом на изготовку, по направлению к опасности. Но – не успел.

Ему в плечо изо всех сил ударили сзади. Денис по инерции продолжил свое движение обернуться – и, уже почти падая, вдруг увидел смутную тень, чем-то знакомый человеческий силуэт, который теперь быстро удалялся от него по направлению к входной двери. И тут Денис, понимая, что на него все-таки напали, выкрикнул во весь голос то ключевое слово, о котором было условлено вечером с Ходасевичем:

– Пожар!!!

А сам – сам с грохотом рухнул на пол, но потом поднялся на одно колено, обеими руками сжал пистолет и трижды выстрелил в сторону удаляющегося силуэта.

Выстрелил – и бросился вслед за ним. Боли от падения он, в азарте схватки, почти не чувствовал. Но… человек, за которым он гнался, вдруг куда-то исчез – как и не было его.

И в тот же миг гостиная наполнилась светом, звоном разбивающегося стекла, грохотом сорванной с петель двери, грубыми голосами: «Всем лечь! На пол! На пол!» Денис невольно зажмурился от ярчайшего света, а когда через пару секунд распахнул глаза, то увидел с трех сторон от себя трех человек в камуфляже, наставивших на него короткие автоматы. А впереди, прямо перед ним, бросилось в глаза Денису, словно бы разверзся пол гостиной, и в паркете зияла дыра в метр шириной, и оттуда, снизу, из этой дыры, доносился топот удаляющихся ног.

За спиной Дениса, с верха лестницы, раздался властный голос полковника Ходасевича: «Не стрелять! Это – свой!» И в тот же миг, подчиняясь непонятному охотничьему инстинкту, который, верно, живет в душе каждого мужчины, Денис очертя голову бросился в странное отверстие в полу гостиной и спрыгнул вниз. Перед ним открылся длинный коридор, освещенный тусклым светом, а в нем спина стремительно удалявшегося человека. И как только его ноги коснулись бетонного пола подвала, начал стрелять в спину убегавшего мужчины. «Бах! Бах! Бах!» – гулко отразилось от стен, и на последнем выстреле человек вдруг споткнулся, словно ему поставили подножку, пролетел по инерции пару метров, а потом ноги его заплелись, и он повалился лицом вперед.

Забыв об опасности, Денис бросился к нему по низкому подземному коридору.

Подбежал к убегавшему – тот лежал недвижимо.

А полутемный подземный коридор тянулся еще дальше. Денис услышал, как сзади него прыгают в лаз грузные бойцы в масках, но не стал оборачиваться. Он склонился над упавшим. Этот человек покушался на него, он улепетывал от него, он – убийца!

Враг лежал без движения лицом вниз. В его спине и затылке было что-то очень знакомое. Сзади на рубашке расплывались два красных пятна. Они прямо на глазах становились все больше и больше. И тогда Денис наклонился к убитому, рванул его за плечо – и перевернул тяжелое тело на спину. На груди человека тоже алела кровь. Черты лица были неподвижны, глаза закрыты.

Денис с растущим изумлением вглядывался в лицо убитого.

Тот оказался не кем иным, как его отцом – недавно похороненным Борисом Андреевичем Конышевым.

Прошла неделя.

Наташа

Спустя ровно неделю после этих драматических событий действующие лица снова собрались в конышевском особняке, в хозяйском кабинете на третьем этаже. Через Дениса всех пригласил сюда Валерий Петрович Ходасевич. Пригласил для того, чтобы, как он выразился, «отчитаться перед заказчиками о проделанной работе».

Среди «заказчиков» недоставало Маргариты Конышевой-Хейвуд. Третьего дня она вместе с мужем-ревнивцем Питом отбыла назад в благословенную Англию. Впрочем, Денис тем не менее позвонил ей в Лондон и довел до ее сведения приглашение полковника, на что Рита полуофициально заявила, что доверяет представлять свои интересы «на данном форуме» (как она выразилась) сестре Наташе.

Не оказалось среди прибывших и Майи, жены Дениса. Формально он объяснил ее отсутствие недомоганием. Фактически – Денис предполагал, что разговор на встрече пойдет о нелицеприятных для него материях, и постарался оградить от них молодую супругу.

Таким образом, в кабинете старшего Конышева собралось пятеро: Валерий Петрович Ходасевич – во главе стола и пообочь, в креслах, заказчики его детективных услуг: Наташа, Вика, Денис и Михаил Вячеславович Инков.

– Начнем, – внушительно произнес Ходасевич после того, как все расселись. – Во первых строках довожу до вашего сведения, что Борис Андреевич Конышев, ваш отец, – кивок в сторону Наташи, Вики и Дениса, – чувствует себя лучше. Он находится в больнице при «Матросской тишине», и, по заверению врачей, жизнь его вне опасности.

От Ходасевича не укрылась промелькнувшая по лицу Дениса странная закаменелая гримаска.

– Он пришел в себя, – продолжил Ходасевич, – и вчера был допрошен в рамках уголовного дела, возбужденного по факту двойного убийства: его супруги Тамары Конышевой, а также неизвестного лица.

– Какого еще неизвестного лица? – нахмурилась Наташа.

– Об этом позже. И я бы попросил вас меня не прерывать. Я постараюсь по всем пунктам дать вам исчерпывающие объяснения, а потом, ежели что-то останется неясным, отвечу на ваши вопросы. Устраивает вас такой порядок?

Ходасевич обвел всех присутствующих холодным взглядом. Он явно чувствовал себя хозяином положения.

– Устраивает, – ответила за всех Наташа.

Инков кивнул. Денис досадливо пожал плечами: мол, делайте что хотите. Вика не проронила ни слова.

– Сегодня, – продолжил Валерий Петрович, – вашего отца допросил мой коллега полковник Ибрагимов. Допросил в рамках того уголовного дела, что было открыто после первого взрыва в его машине, которое теперь предстоит переквалифицировать и объединить с делами об убийствах Тамары Конышевой и неустановленного лица. Полковник сообщил мне, что ваш отец охотно сотрудничает со следствием, дает чистосердечные показания и демонстрирует раскаяние. Учитывая данные обстоятельства, а также его возраст, отсутствие судимостей и то, что вы, наверное, изыщете средства на недешевого адвоката, думаю, в итоге Борис Андреевич получит не самый большой срок. Хотя и не самый маленький.

– Сколько? – выпалила Наташа.

– Уверяю вас, мало ему в любом случае не покажется.

– И все-таки? – подался вперед Инков.

– Может быть, лет семь. А может, и все двенадцать. Но не буду предвосхищать решение суда – тем паче что это – дело будущего. Предмет же нашего сегодняшнего обсуждения – дела минувшие. И я хотел бы вам доложить: почему, зачем и каким образом Борис Андреевич инсценировал свое собственное убийство. Чьи останки были похоронены под его именем на здешнем, теляевском, кладбище? Каковы мотивы, подвигшие его к убийству своей супруги Тамары, и как он его совершил? И, наконец, каким образом нам стало известно, что настоящий преступник – именно он.

Валерий Петрович выдержал паузу, в течение которой выбрал, обрезал и раскурил сигару – ящик с ними Денис предусмотрительно поставил на стол по правую руку от Ходасевича. Пауза длилась ровно столько, что до всех присутствующих успело дойти, что множественное лицо в конструкции полковника «нам стало известно» – не более чем фигура речи, читать которую следует, как «мне удалось додуматься». Несомненно, работа, за которую присутствующие отстегнули в общей сложности тридцать тысяч «зеленых», требовала от полковника грамотной презентации, чтобы никому из заказчиков не пришло в голову сказать или даже подумать, что их денежки выброшены на ветер.

В паузу никто не вклинился, даже нетерпеливая Наташа. Ходасевич владел ситуацией.

– С самого начала расследования, – продолжил он, выдохнув едкий сигарный дым, – меня, признаюсь, удивило единодушие, с которым все вы, господа, а также отсутствующие здесь Маргарита и Майя согласились оплатить мои услуги. Все вы, разумеется, понимали, что частный сыск подразумевает более тщательное изучение обстоятельств дела, чем обычное милицейско-прокурорское следствие. В том числе понимал это и убийца, которым, как я полагал сперва, является один из вас. И тем не менее вы согласились израсходовать на расследование немалые личные средства. Разумеется, тот из вас, кто был убийцей, мог блефовать, чтобы не навести на себя подозрений. Но в таком случае он должен быть игроком высокого класса – чтобы быстро и практически без раздумий поставить на кон изрядные деньги в игре, по сути, против самого себя.

Валерий Петрович выпустил облако дыма и продолжил:

– Это заставило меня с самого начала подозревать Дениса. Только он один из вас был подготовлен к тому, чтобы блефовать с непроницаемым лицом. Мои подозрения усилились, когда я узнал, что Тамара перед смертью имела половое сношение, а Денис в своей комнате якобы нашел окровавленный нож. Однако я довольно быстро понял, что каждый из вас что-то скрывает. Каждый – что-то свое. Маргарита – свое истинное отношение к отцу и мачехе, свою иррациональную ненависть к ним. Плюс – свою тайную поездку в Москву и те открытия из частной жизни семьи, которые она совершила… Вы, Михаил Вячеславович, – Ходасевич повернулся к Инкову, – хранили в секрете истинное положение дел в «Древэкспорте»…

– Коммерческая тайна, – буркнул Инков.

– …Вы, Наташа, – не обращая на него внимания, сказал Ходасевич, поворачиваясь к младшей Конышевой, – скрывали истинную роль ваших мачехи и отца в кончине «Настоящего» магазина… А вы, Вика, – полковник поклонился домработнице, – держали за семью печатями тайну своего происхождения…

От того, что на нее внезапно обратили при всех внимание и затронули при этом щекотливый вопрос, краска бросилась в лицо Вике, и полковник счел нужным галантно добавить:

– …И я очень хорошо понимаю причины вашей сдержанности. – И старомодно полупоклонился в сторону Вики.

Ходасевич легко владел аудиторией.

– Согласитесь, – вкрадчиво сказал он, – что тайна каждого из вас могла стать катализатором убийства. Итак, – многозначительная пауза, – все вы – могли убить. У каждого имелся свой мотив – ненависть, ревность, деньги, бизнес – но… – Снова пауза. – Но никто из вас в итоге НЕ убивал. Чтобы понять, что все вы чисты перед законом, мне понадобились целых два дня, последовавших за убийством Тамары Конышевой. Не скрою, в ходе наших собеседований я изучал вас. И вы – все вы! – в итоге не произвели на меня впечатление убийц. Вы говорили не как убийцы; вели себя не как убийцы; наконец, у вас у всех – глаза не убийц. А это очень важно в поисках истины – глаза человека. Уж поверьте мне и моему опыту…

Валерий Петрович с удовольствием пыхнул сигарой. Собравшиеся молчали. «Чем же он подавляет нас? – промелькнуло у Наташи. – Вроде говорит тихо, ровно – а ведь, ясный перец, подавляет. Вон как все слушают – как завороженные».

– Итак, – продолжил «кагэбэшник», – по результатам «собеседований» я сделал вывод, что убил Тамару кто-то посторонний. Но тогда кто?.. Человек, проникший в ночь убийства на территорию участка? Кто он? Зачем он это сделал? Как он попал внутрь дома, в спальню мачехи? Все улики говорили, что неизвестный ограничился пребыванием на территории участка, но в дом не входил. Наконец, в тот последний вечер, когда произошла развязка, мне очень помогли вы, Наташа, – Ходасевич кивнул в ее сторону. – Помогли своим звонком и сообщением, что проникал на участок и наблюдал за домом, оказывается, примчавшийся из Лондона Ритин муж. Именно после моего с Наташей телефонного разговора разгадка случившегося стала для меня очевидной… А понял я, в чем дело, несколько раньше – на пару часов: после того как мои коллеги сообщили мне, что взрывчатка, которой и первый, и второй раз подрывали машины Конышева, имеет одно и то же происхождение. А главное – что она похищена с воинских складов, расположенных в Нижегородской области, в Городецком районе. После этого, если помните, Денис, я попросил у вас атлас России. И обнаружил, что село Барыкино – ваша, Вика, родина, – жест в сторону домработницы, – также расположено рядом с Городцом, в непосредственной близости от знаменитого Городецкого полигона…

– Я бы в тот момент решила, что убийца – Вика, – тихо промолвила Наташа.

Вика метнула в ее сторону острый, злой взгляд.

– Я тоже так было подумал, – кивнул Валерий Петрович. – Сначала, на одну минуту. Но быстро понял, что очень уж не вяжется взрывчатка с Викой, не правда ли?

Домработница опять вспыхнула, заалела щеками.

– Яд – возможно, – пыхнул сигарой Ходасевич. – Нож – вероятно. Но взрывчатка… Мне доводилось слышать о том, что женщины сводят счеты со своими мужьями и хозяевами, но как-то не случалось, чтобы они взрывали своих жертв…

– Все когда-нибудь бывает в первый раз, – подала реплику Наташа. Ей нравилось смущать бедную сводную сестру – хотя бы потому, что та трогательно переживала, когда высокое собрание обращало на нее свое внимание. Ходасевич сделал вид, что не заметил демарша Наташи, и продолжил:

– К тому же у Вики отсутствовал мотив. Ради чего ей убивать? Ради ста тысяч наследства? Убивать только что обретенного отца? Человека, который, в конце концов, вытащил ее из провинциального болота? Которого Вика мало того, что любила, – даже боготворила… Правильно я говорю? – Ходасевич участливо обратился к покрасневшей, потупившейся Вике.

– Правильно, – кивнула та. И призналась, тоном ниже: – Да, я его любила. – И добавила совсем тихо – шепотом, даже шелестом: – В отличие от всех вас.

Все прекрасно расслышали реплику Вики, и у каждого было что возразить ей, однако никто не стал этого делать.

– Добавим, – адресовался ко всем собравшимся полковник, – что, как только мне стало известно о происхождении взрывчатки, я сразу же узнал у Вики: она, оказывается, совсем недавно, в мае нынешнего года, ездила к себе домой в Барыкино. И, что самое главное, – ездила вместе с отцом. Именно там Борис Андреевич и закупил взрывчатку – для покушения на самого себя.

– Наверное, он у старика Иогансена ее купил, – внезапно сказала домработница, глядя прямо перед собой. Все повернулись к ней, а она вдруг, не поднимая глаз, разразилась целым монологом:

– Иогансен вместе с Хозяином два дня подряд на рыбалку ходили. И рыбу приносили целыми ведрами. Она еще какая-то странная была, снулая. Они не говорили, но я думаю, они ее тогда взрывчаткой глушили. Наверно, Борис Андреич ту взрывчатку и купил.

Вика испуганно оглянулась на Ходасевича и быстро добавила:

– Я об этом ничего не знала. Я это только сейчас поняла, поэтому раньше ничего вам про взрывчатку или рыбу и не сказала. Честно.

– А вас, Вика, никто не подозревает, что вы знали, – ласково проговорил Ходасевич. – Вы только после обо всем следователю расскажите. Борис Андреевич, я думаю, ваши показания подтвердит… Однако я должен вам заметить, господа, – обратился он уже ко всем, – что мои с вами собеседования все-таки не прошли даром. Я многое узнал не только о вас самих, но и о, так сказать, жертве. О человеке, которого я никогда не видел, – внесценическом, как говорят драматурги, персонаже. Я имею в виду Бориса Андреевича. Я постарался понять его природу, его характер, взгляды на жизнь, мотивацию… И когда я наконец узнал, откуда «родом» взрывчатка, я вдруг внезапно понял: если вывести за скобки смерть старшего Конышева и считать, что он не умер, но исчез – дьявольская разница! – то… То – это исчезновение более всего на руку ему самому.

Полковник вдруг вдохновился, подался вперед, последний раз пыхнул сигарой и положил ее дотлевать в пепельницу.

– В самом деле! – воскликнул он. – В каком положении очутился Борис Андреевич к концу мая нынешнего года – к тому времени, когда он вместе с Викой собрался на рыбалку в ее родное Барыкино? На работе у него были неприятности. Его великая, как он считал, идея – насчет приобретения, – Валерий Петрович метнул насмешливый взгляд на Инкова, припоминая его перефраз, – новой поляны для своего бизнеса, – рухнула. Более того, когда Конышев затеял расширение дела, он привлек к себе внимание со стороны мощного концерна. Его недвусмысленно, обстреляв машину, предупредили о том, что он должен отказаться от своих планов. Больше того, концерн «Интерслава» стал вынашивать планы приобрести «Древэкспорт». Поглотить его. Если бы поглощение состоялось, тогда в «Древэкспорте», скорей всего, уже не нашлось бы места для Бориса Андреевича – возраст-то у него, что ни говори, почти пенсионный. Конечно, он не умер бы с голоду, но компания, которую он строил всю жизнь, уплыла бы в чужие руки… Правильно я говорю, Денис Борисович? – неожиданно обратился полковник к Конышеву-младшему, который, казалось, слушал его вполуха, думая о своем.

– Абсолютно, – несмотря на внешнюю отстраненность, мгновенно откликнулся Денис.

– И вы ведь предупреждали отца, что на его фирму нацелился концерн «Интерслава»?

– Да, – кивнул тот.

– Именно этому был посвящен ваш последний серьезный телефонный разговор с отцом? Он состоялся в апреле, если я не ошибаюсь?

– Да. Вы о нем от Майки узнали?

Ходасевич развел руками.

– Домашняя полиция в действии… – буркнул Денис.

– Итак, – продолжил полковник, никак не комментируя сказанное и делая знак Денису, что их частный диалог исчерпан, – на работе у Бориса Андреевича далеко не все было ладно. Не ладно стало и дома. Обострила обстановку в семье старших Конышевых Рита. Это она выследила отца – и отправила мачехе детективный отчет о его похождениях с секретаршей Людмилой Фейгиной. Отцу, в свою очередь, она переслала документы, свидетельствующие, что Тамара в юности была проституткой и снималась в порнофильмах. Да и сейчас, как оказалось, его супруга далеко не безгрешна… И главным ударом для Бориса Андреевича стал не только сам по себе тот факт, что она ему изменяет, но то, что изменяет она ему с его собственным сыном. С Денисом.

Младший Конышев непроизвольно опустил глаза – однако ни для кого последнее заявление Ходасевича не стало особенной неожиданностью. Вика и без разъяснений давным-давно уверилась, что Денис спал с мачехой, Наташа знала об этом от Риты, ну а Инков – догадывался. Так что никто даже не отреагировал на сообщение полковника.

– И тогда, – продолжил Ходасевич, – после разочарующих открытий, скандалов, болезненного выяснения отношений и раздумий, старший Конышев и придумал трюк с собственным исчезновением. С исчезновением, замаскированным под смерть. Все вышесказанное – не мои домыслы. Об этом Борис Андреевич сам поведал на допросе полковнику Ибрагимову. Надо сказать, что у старшего Конышева была великолепная стартовая площадка для того, чтобы обставить свое исчезновение как смерть, а самому благополучно жить и, словно тень отца Гамлета, навещать тех, кто остался в живых. Еще в то время, когда особняк, где мы находимся, только проектировался и строился – в последней трети девяностых, – Борис Андреевич создал здесь подземное убежище и потайной ход, выводящий из особняка на самый берег водохранилища. Его задумку легко объяснить. Время тогда было неспокойное, ни один коммерсант не мог быть уверен в том, что он даже у себя дома находится в безопасности. Да и сейчас, по большому счету, кто может дать гарантию, что в один прекрасный день дом коммерсанта не станет штурмовать милиция, налоговая полиция, конкуренты по бизнесу, бандиты? Решительно никто. Каждый предприниматель всю жизнь старался и старается обезопасить сам себя. Каждый – на свой лад. И таким экзотическим методом, как строительство подземного хода, тоже. Кстати, вы удивитесь, если узнаете, сколько шикарных подмосковных особняков оборудовано катакомбами…

– И сколько же? – неожиданно, чтобы сбить полковника с толку (и сбить с него спесь), спросила Наташа.

– Примерно пятая часть, – не моргнув глазом, ответствовал Ходасевич: то ли вправду собирал статистику, то ли сымпровизировал на ходу. Инков покачал головой – возможно, удивляясь баснословному количеству «замков с подземельями», возможно, досадуя, что не соорудил в собственном доме подобных укреплений.

– Катакомбы – удобнейшая штуковина! – с легкой иронией воскликнул полковник. – Можно там содержать неугодных – как в тюрьме. Можно, в случае нападения, скрытно выбраться из дому. А у подземелья Бориса Андреевича была еще одна полезная функция. Там находилась аудио– и видеозаписывающая аппаратура, фиксирующая то, что происходило в доме.

Наташа в недоумении аж привскочила.

– Как?!

– Камеры и микрофоны имелись не во всех комнатах, – успокоил ее жестом Ходасевич, – а только в трех гостевых. Да еще – в бане. В той, кстати, комнате, где проживали вы, Наташенька, наблюдения не было. Да и в остальных помещениях камеры с микрофонами Конышев установил не из праздного любопытства. И не для того, чтобы следить за домашними. Михал Вячеславыч, – он кивнул в сторону Инкова, – рассказал мне, что Конышев довольно часто приглашал в свой дом партнеров по бизнесу. И даже нанимал женщин легкого поведения для обслуживания гостей. Потом пленки с записями этих плотских утех могли служить способом давления на особо несговорчивых партнеров.

– Но я не знал, что «прослушка» существует! – быстро проговорил Инков. Казалось, он старается оправдаться. – И никогда не слышал, чтобы Конышев кого-то шантажировал.

– Об этом, похоже, не знал никто. Ни вы, ни другие домочадцы, ни Тамара.

– Да-а, ну и дела! – протянула Наташа.

– Ну, папаша. Ну, затейник, – покачал головой Денис.

– И даже я ничего не знала, – чуть слышно прошептала Вика.

– Очень похоже, что о подземном убежище не ведала и Тамара, – развел руками Ходасевич. – Так что, повторюсь, стартовые условия для того, чтобы совершить задуманное преступление, у Конышева оказались великолепными. Выход из подземного хода в дом и к водохранилищу плюс – взрывчатка, купленная в Барыкино у Иогансена… Но, надо заметить, и подготовительную работу он провел на славу. Незадолго до исчезновения Борис Андреевич втайне продал принадлежащую лично ему часть «Древэкспорта» и перевел вырученные средства в оффшор за границей. Он перевел туда же свои средства со всех банковских счетов. Он продал недвижимость за границей. В общем, аккумулировал все свои деньги в этом оффшоре. По сути, его завещание было фикцией. Кроме данного особняка, Тамаре ничего и не причиталось.

Затем Борис Андреевич приобрел загранпаспорт на чужое имя. Кстати, сей документ, на имя Коренькова Андрея Владимировича, оперативники обнаружили в его комнате в подвале. А чтобы подготовить главное преступление, ваш отец подстроил второе покушение на самого себя. Он сделал это не только ради тренировки или чтобы опробовать взрывчатку, но и для того, чтобы убедить всех, что ему по-прежнему грозит опасность от рук неведомых конкурентов.

Первую бомбу Конышев установил в своей машине, подключив ее к цепи сигнализации. Когда он утром подходил к автомобилю, то издалека, от самого подъезда, нажал кнопку ключа, замкнувшего цепь. Прогремел взрыв. Тогда все, кто окружал его, уверились, что Конышева по-прежнему держат на мушке, хотя физической расправой ему никто уже не угрожал.

А затем, в качестве последнего подготовительного акта перед собственной «смертью», Конышев уволил свою любовницу Фейгину и отправил ее за границу – пока что в Египет. Он был уверен, что Людмила – его настоящая любовь, и он готов был провести рядом с ней остаток своих дней…

– Это называется «предынфарктный кобеляж», – саркастически прошептала Наташа.

Ходасевич сделал вид, что не заметил ее реплики.

– …Он ведь затеял эту историю не только ради того, чтобы избавиться от чего-то или кого-то: от хлопот с фирмой, постылой жены… И от вас, Денис… Он хотел и приобрести что-то. А приобретал он деньги, покой и – Людмилу Фейгину. И во многом именно из-за Людмилы (которая тоже жила с нелюбимым человеком) он инсценировал собственную смерть. Конышев хотел навсегда бросить страну, дом, Тамару, получить свои немалые денежки и жить с Людмилой долго и счастливо где-нибудь на острове в Карибском море… Впрочем, Людмила ничего не знала о тех подробностях плана Конышева, которые были связаны с душегубством (во всяком случае, так он сам утверждает). Она, по его словам, до сих пор находится в убеждении, что он просто продаст фирму, бросит опостылевшую супругу и присоединится к ней…

– Невинная овечка, – ехидно прокомментировала Наташа.

– Так или иначе, – развел руками Ходасевич, – диспозиция к дню его исчезновения сложилась следующим образом: Людмила Фейгина ждет Бориса Андреевича в Египте; часть фирмы продана и деньги находятся в банке на Каймановых островах; в джип «Лексус» загружена оставшаяся взрывчатка.

– Поразительно! – протянул Инков. – Я его видел весь тот день. Он был таким же, как всегда. Ничем не отличался! Никак себя не выдал! Удивительный человек.

– Да, – согласился полковник, – Конышев умеет владеть собой. Ни раньше, ни тогда он ничем себя не выдал. А вечером после работы, по пути домой, он остановился у строительного рынка в районе Мытищ. Там существует своего рода биржа труда – можно нанять приезжих для любой работы. И вот Конышев подрядил одного-единственного узбека – тот, дескать, должен выкопать небольшую траншею на его участке под телефонный кабель. Он пообещал узбеку хорошо заплатить. На предложение взять помощников отказался – жена, мол, все время в саду, у нее от вашего галдежа голова разболится… Он усадил рабочего рядом с собой в машину, и они отправились в путь. Не доезжая нескольких километров до Теляево, когда дорога свернула в лес, Конышев остановил машину. Потом неожиданно достал из-под своего сиденья нож и ударил сидящего рядом узбека в бок. Он так и не узнал даже, как звали этого несчастного. Этого человека, кстати, до сих пор никто не хватился… Затем Конышев съехал на своем джипе в лес. На опушке он добил рабочего, потом, на всякий случай, переодел его в свою одежду. Надо сказать, что и жертву свою он выбрал так, чтобы несчастный походил на него телосложением. Конечно, генетическая экспертиза его бы все равно изобличила, но до экспертизы дело, как вы знаете, не дошло. Все были уверены в том, что убит не кто иной, как Конышев.

Глаза Наташи наполнились слезами.

– Не могу поверить, что отец способен на это… – прошептала она.

– Много ты его знаешь, – проворчал Денис.

– Да уж тебе, конечно, видней, – огрызнулась Наташа. – Ты же с его женой спал.

– Перестаньте, товарищи, – поморщился в их сторону Инков, – пусть полковник рассказывает.

– А когда он убивал этого узбека в машине, отца никто не заметил? – спросила Наташа.

– Представьте, – пожал плечами Ходасевич, – джип с тонированными стеклами стоит в лесу. Кому придет охота с пассажирами связываться?.. Потом убийца выехал из леса обратно на проселок. Остановил свой джип. Это был единственный момент, когда ему могли помешать или в чем-то заподозрить. Но движения в тот час, около девяти вечера, не было. Не проехало ни одной машины – ни встречной, ни попутной. Темнело. Так что Конышев, никем не замеченный, вышел из машины и перетащил мертвого узбека на водительское сиденье. Потом заложил взрывное устройство на дороге, присыпал его грунтом. Подтолкнул машину, чтобы она встала точно над бомбой. Затем сошел с дороги, вбежал в лес. Огляделся. Никого поблизости не заметил – ни человека, ни машины. И тогда – замкнул цепь. Раздался взрыв. Он был такой силы, что обломки разметало буквально метров на триста. От бедного узбека остались какие-то клочья… Вот так, – резюмировал Валерий Петрович, – Конышев-старший для всех и умер. – И полковник в качестве заключительного аккорда побарабанил пальцами по столу.

В наступившей тишине Наташа переглянулась с Викой.

– А что было дальше? – робко спросила та.

– Дальше? – Ходасевич пожал плечами. – Дальше Конышев через лес вышел к берегу водохранилища, проник в свой подземный ход, а затем – в подвал собственного особняка. Там он уже все подготовил для того, чтобы отсидеться: постель, запасы еды и питья в холодильнике, у него в подземелье даже свой душ был. Он провел там четыре дня, а когда в особняке собралось – после поминок по нему же! – максимальное количество людей, включая всех вас и меня, Конышев ночью вышел из подвала. Вышел для того, чтобы совершить новое убийство. Чтобы покончить со своей женой Тамарой.

– Зачем, зачем, я не пойму, он все-таки это сделал?! – воскликнула Наташа.

– Он не любил ее. Но главное, что при этом он тем не менее не мог простить ей измены. Не мог смириться с тем, что она предпочла ему кого-то. Да еще – собственного сына. Он ненавидел ее. Он мечтал о мести.

– Зачем же такие сложности?! – вгорячах заметила Наташа. – Он мог сначала убить ее, а уже потом исчезнуть.

– Не скажите. Ваш отец умный человек. И он прекрасно знал, что первый, на кого обычно падает подозрение при бытовом убийстве, – это половой партнер жертвы. А когда потенциальный подозреваемый сам «умер» – кто его заподозрит?

– Я приходил в ту ночь к ней, – вдруг мрачно заметил Денис, явно имея в виду мачеху. – Она мне не открыла.

– А вы сами пробовали открыть дверь?

– Нет. Просто постучался, не дождался ответа и ушел.

– Возможно, Тамара не открыла потому, что к тому времени уже была мертва. Она, видимо, ждала вас в ту ночь, потому что когда отец постучал к ней в спальню, она тут же отперла дверь. Можно представить себе ее чувства, когда она увидела на пороге не вас, а только что похороненного мужа.

– Я думаю, что ради этого он все и затеял, – с горьким сарказмом произнесла Наташа. – Ради того, чтобы увидеть ее лицо, когда он к ней явится.

– Н-да, – покачал головой Денис, – он действительно оказался большим забавником, наш папашка…

– Конышев-старший не распространялся, – продолжил Ходасевич, – о чем они говорили с Тамарой в то утро. Строить различные предположения я не хочу. Доподлинно известно, что он имел с ней половую связь. Он, а не вы, Денис, как я подозревал вначале. И не вы, Михал Вячеславыч, как пытался представить мне дело Денис. И уже после секса Конышев убил жену ударом ножа. Тем ножом, что он позаимствовал на собственной кухне. Затем он вышел из комнаты и, оставив дверь открытой, никем не замеченный, спустился вниз, в свое убежище.

– Он рисковал, – заметил Инков. – Полный дом гостей.

– Да, ваш партнер был рисковым человеком, – согласился полковник. – Тут еще один момент интересен: дверь, ведущая в спальню убитой Тамары. Он оставил ее открытой. Он ведь тоже знал ваши, Денис, привычки. И надеялся, что вы придете «навестить» Тамару, к тому моменту уже мертвую. Он хотел, чтобы вы наследили возле ее тела. Он ведь хотел не только убить ее, но и бросить тень на вас. Подвести вас под статью. К счастью, вы, Денис, в ту ночь больше не вошли к Тамаре…

– И тогда на следующую ночь, – задумчиво проговорил Денис, – отец, воспользовавшись тем, что Майки нет в комнате, а я сплю после снотворного как убитый, подложил ко мне в шкаф окровавленный нож…

– Совершенно точно, – кивнул Ходасевич.

– Запираться надо было на ночь, – с усмешкой обратилась к брату Наташа. – Кстати, – повернулась она к Ходасевичу, – чьи все-таки комнаты прослушивал отец?

– Дениса, а также господина Инкова и Маргариты. Как вы понимаете, такой жребий выпал совершенно случайно.

– Вот здорово, – сквозь зубы протянула Наталья, – а Ритка как раз у себя в комнате самые нелицеприятные вещи об отце говорила.

– Да-а, – покачал головой Денис, – если у него и оставались какие-то иллюзии по поводу нашей семейки, то после подобных загробных разговоров они, я думаю, у бедного папани напрочь развеялись… А почему, – обратился он к полковнику, – он и на третий день не покинул свое убежище? Хотел еще кого-нибудь из нас замочить?

– Возможно, – кивнул Ходасевич. – Как умный человек, ваш отец, естественно, не признается, что замышлял еще одно преступление. И не признается, конечно, никогда. Утверждает, что оставался в подвале, потому что заранее с запасом взял билет на самолет. Чтобы ему с гарантией хватило времени на убийство Тамары. Кстати, билет тоже нашли в его «бункере». Улететь он должен был на следующее утро. Но если ему нужно было просто пересидеть ту ночь – зачем он тогда полез наверх, в дом? Ведь это риск, и немалый… Я все ж таки полагаю, что дело обстояло иначе: увидев (а точнее, услышав), что ему, во многом благодаря моему участию в этом деле, не удается опорочить Дениса, он решил покончить и с ним. Я думаю, что Конышев-старший замышлял в ту ночь еще одно убийство – ваше, Денис.

– Мне почему-то тоже так кажется, – кивнул тот. – Так что спасибо вам, Валерий Петрович: вы мне, можно сказать, жизнь спасли.

– Благодарю, – сухо ответствовал Ходасевич, однако заметно было, что он небезразличен к похвале. Затем полковник продолжил свое повествование: – Так вот, вернемся к развязке этой драмы. Тем вечером, когда я понял, что Борис Андреевич не умер, а только инсценировал свою смерть, я предположил, что он может скрываться где-то в потайной комнате в особняке. Предположил я и то, что он, возможно, способен прослушивать наши разговоры. Именно поэтому с каждым из вас, – полковник кивнул поочередно Денису, Вике и Инкову, – я говорил на улице. Я, как вы помните, предупреждал, что ночью, возможно, состоится еще один визит убийцы, и призывал вас к особой осторожности…

– Однако вы никому не сказали, что подозреваете самого Бориса Андреевича, – заметил Инков.

– А зачем? – пожал плечами полковник. – Главное, вы были предупреждены, вы знали, как следует поступать в случае опасности. Позвонив тем вечером оттуда же, с улицы, по мобильному, я вызвал группу захвата. Она расположилась вокруг особняка, а также на берегу водохранилища – там, где, по моему предположению, заканчивался подземный ход, – и готовы была выступить по первому же сигналу. Выступить – и схватить убийцу с поличным. Все в итоге произошло именно так, как я и ожидал. Убийцу взяли, жертв и разрушений нет. Я полагаю, дело можно считать закрытым. – Ходасевич пришлепнул ладонью по столу в качестве финального аккорда.

– Теперь предполагаются бурные изъявления нашей благодарности? – довольно язвительно спросила Наташа.

Она всю эту прошедшую неделю – и по сю пору – не могла прийти в себя от того, каким неприглядным оказалось в итоге ее собственное семейство. Подумать только! Ее отец – убийца! А родной брат? Чтобы отомстить старику за детские обиды, он совращает собственную мачеху, его жену. А младшая сестренка? Ритка собирает и на папаню, и на мачеху компромат и, чтобы побольнее уязвить обоих, высылает неприглядные материалы адресатам – так сказать, перекрестное опыление изменами, злобой и враждебностью. И еще – сестренка собственного брата шантажировать собирается… А вдобавок оказывается, что отец в молодости обесчестил девушку, и теперь у Натальи появилась старшая сводная сестра в лице – кто бы мог подумать! – домработницы Вички!

Она, Наташа, в этой истории вроде бы ни при чем, вроде бы в стороне. Но что из того? Вдруг у нее гены какие-нибудь порченые и она сама тоже способна на какую-нибудь подлость? И как ей теперь прикажете отвечать на вопросы подружек или тем паче молодых людей: кто ее отец? «Он сидит в тюрьме по обвинению в двойном убийстве»? Спасибо, да лучше бы он умер!

Вот и злилась от этих мыслей Наталья, оттого и волком глядела на всех присутствующих, включая раскопавшего всю эту грязь Ходасевича…

А Денис – Денис в данной ситуации оказался, как всегда, самым разумным, самым взвешенным – одно слово, старший брат. Он и сейчас нашел приличествующие случаю округлые, дипломатичные слова.

– Что ж, – обратился он к Ходасевичу, – мне остается только поблагодарить вас, уважаемый Валерий Петрович, от лица всей нашей семьи, а также от имени Михаила Вячеславовича и Викуси. – «Вичку-то он в число членов семьи не включил, – злорадно подумала Наташа, – так ей и надо!» – Вы открыли нам правду. Не скрою, она оказалась горькой и тяжелой – для всех нас. Но что поделаешь! Как говорится, неча на зеркало пенять… В любом случае мы весьма признательны вам, дорогой Валерий Петрович, за ваш нелегкий труд и заверяем, что мы, со своей стороны, не будем иметь к вам никаких претензий. Я думаю, что выражу общее мнение, если скажу, что вы оправдали возложенное на вас доверие, а также наши материальные затраты. Спасибо.

Денис

Денис хотел на этой ноте завершить посиделки, потому что отодвинул кресло, встал и церемонно кивнул Ходасевичу. Следом встали и Инков, и Вика – словно послушные воле Дениса, будто только и ожидали: к какому сильному человеку теперь, после ухода Бориса Андреевича, прислониться. Наташе тоже ничего не оставалось делать, кроме как подняться.

А полковник, кажется, и не замечал их: он, очевидно, устав от долгого рассказа и от того, что находился в центре внимания, нахохлился в кресле. Затем, ни на кого не глядя, хмуро потянулся к сигарному ящичку, выбрал «гавану», отчикал ей хвостик гильотинкой и не спеша, с видимым удовольствием раскурил. Инков, Вика, а следом за ними и Наташа, словно подчиненные после совещания, потянулись к выходу. Денис секунду поколебался, а затем тоже устремился к двери отцовского кабинета. «Пусть уж старик насладится в одиночестве и сигарой, и кожаным креслом, – мелькнула у него высокомерная по отношению к Ходасевичу мысль. – Когда бедолаге еще доведется». Однако в момент, когда Денис последним готов был переступить порог кабинета, полковник сухо промолвил:

– Пожалуйста, Денис Борисович, задержитесь еще на одну минуту.

Денис с готовностью повернулся к нему.

– Прикройте дверь и присядьте, – бросил полковник.

Денис в точности выполнил его распоряжение, хоть и слегка нахмурившись: он не привык, чтобы им помыкали.

Ходасевич вдруг спросил, как ударил – сразу, махом, не в бровь, а в глаз.

– Зачем вы стреляли в своего отца?

– Я? – растерялся Денис.

Полковник не мигая смотрел в его глаза. Очи его яростно сверкали: вовсе и не устал он, оказывается. Сигара дымилась в полной руке, покойно лежащей на столешнице.

– Я… – пробормотал Денис – подступили жар, и тошнота: как в детстве, когда отец же уличал его в том, что он курит. Такого страха и растерянности он не испытывал уже лет двадцать. – Я… Я не видел, что это отец… Не знал…

«Какого ляда я перед ним оправдываюсь! – мелькнуло вдруг у него. – Да за мои же деньги!»

– Знали, Денис Борисович, – припечатал полковник. – Все вы знали и прекрасно видели. Вы сообразительный человек, и тем вечером, после нашего с вами разговора, вы догадались, что искомым убийцей может быть ваш вдруг воскресший отец. И пистолет вы с собой в комнату взяли неспроста. И стреляли в отца – тоже. Стреляли – на поражение.

– Вы же сами только что говорили, – воскликнул Денис, – что он приходил убить меня!

– Но вы-то тогда об этом не знали! Может, он хотел просто поговорить с вами? Взглянуть в глаза? Вы же, в конце концов, начали военные действия против него. Вы соблазнили его супругу. Она, в его понимании, заслуживала смерти. А вы? Вы – нет. Вы все-таки его сын. А он – ваш отец. А вы – вы стреляли ему в спину.

– Он толкнул меня, – пролепетал младший Конышев и сам подивился, насколько по-детски прозвучало его оправдание.

– А вы – стали стрелять на поражение. И я очень хорошо понимаю, почему. Все очень просто: мертвый отец для вас был предпочтительнее, чем живой. Потому что если бы он умер, вы, благодаря мачехе, унаследовали бы его деньги. А покуда он жив – извините, шиш вам с маслом. А деньги вам, Денис, очень нужны. И ради этого вы были готовы на все.

– Вы ничего не докажете, – пробормотал младший Конышев.

– Естественно, не докажу, – кивнул «кагэбэшник». – И доказывать не собираюсь. Случившееся той ночью и ваши выстрелы в спину отцу останутся на вашей совести.

– Естественно, – огрызнулся Денис. – Ведь я же ваш главный заказчик. – Он овладел собой и с вызовом глянул в глаза полковнику. – Я плачу вам деньги.

– Полученные от вас – замечу, ото всей семьи – деньги я отработал, – пристукнул кулаком по столу Ходасевич. Было видно, что он не на шутку разозлен последней репликой Дениса. – Каждый труд должен быть оплачен. Мой – в том числе. – Он еще раз бабахнул кулаком по столешнице. – Но с вами лично я с этой минуты не хочу иметь ничего общего. И считаю, что наши отношения отныне полностью завершены.

Валерий Петрович резко поднялся, с силой воткнул сигару в пепельницу и с гадливостью раздавил – словно на нее перенес свое отношение к собеседнику.

– Не провожайте меня, – бросил он Денису, выходя из кабинета, – я найду дорогу.

Наташа

Инков предложил подвезти ее – Наташа отказалась.

Она решила пройтись до шоссе берегом водохранилища, а там сесть на автобус.

Ей требовалось побыть одной. «Лето, светло, тропинку я знаю – ничего со мной не случится, ходьбы тут двадцать минут». И она пошла по высокому берегу, наслаждаясь солнцем, теплом, воздухом. С ума сойти, на водохранилище полно яхт. Пацаны играют на берегу в «картошку». Мяч гулко шлепает по их телам. Малыши плескаются на мелководье и громко ржут. Облака в синем небе похожи на сливки.

Даже в самой гадской ситуации можно найти, чем наслаждаться.

Этому научила Наташу мама.

Бедная мама! Как жаль, что она умерла!

И, как ни кощунственно это звучит, как хорошо, что она не дожила до последних событий. Они бы раздавили ее сильней, чем предательство отца.

«Да, если бы мама была жива, а отец не ушел от нее… Конечно, тогда бы она не допустила, не позволила нашей семье так низко пасть, настолько опуститься, чтобы начать враждовать, и шантажировать, и унижать друг друга…»

«А что бы она, мама, сделала? – спросила себя Наташа. – Как бы поступила, если бы вдруг сейчас оказалась на моем месте?»

Для Наташи рано умершая мама часто была словно образец, которым она поверяла свою жизнь, и она все спрашивала себя: как бы мама повела себя в той или иной ситуации? Что бы мама сделала – теперь? И как поступить самой Наташе?

Разойтись с родными навсегда? Не видеть их, не звонить? Самой не отвечать на их звонки, «эсэмэски» и письма? И не ходить к отцу в тюрьму на свидания?

Поступить так – проще простого… Тем более что папаню, конечно, отправят в места не столь отдаленные; Рита живет в Лондоне; Денис и сам никогда особо не стремится общаться; а Вика, можно считать, – человек посторонний… Итак, решено?

Да, легче легкого в такой ситуации: отречься от родных, остаться в гордом одиночестве – благородной, принципиальной, обвиняющей.

Она представила подобный исход. Ощутила его кожей, во всех подробностях… И ей – ей стало неуютно. Возможное благородное одиночество будто бы жгло ее изнутри, щемило, тянуло. «Мама так бы ни за что не поступила», – она вдруг словно со стороны услышала чей-то явственный голос.

Нет, это не выход.

Тогда – что является выходом? И что же ей делать? Как быть? Сделать вид, будто бы ничего не случилось? Таскать передачки отцу? Нанимать ему адвоката? Писать письма в Лондон Маргарите? Регулярно перезваниваться с Денисом? Приглашать Вику на чай?

«А что мне еще остается?» – опять вдруг, словно бы со стороны, услышала Наташа.

И… И впрямь, ничего не остается. Только принять все как есть. И ничего нет в этом жертвенного. И ничего постыдного. Только спокойствие и умиротворение.

«В самом деле, – сказала она себе, – разве у меня есть выбор? Я не могу заново родиться. В другой семье. И – выбрать себе новых отца, брата и сестер. Я должна жить с ними – и мириться с ними. И прощать, и стараться сделать лучше – и их, и себя. А как иначе?»

Тропинка вела ее берегом. Солнечные блики играли на воде. Над головой тяжело пророкотал улетающий из Шереметьева огромный «Боинг» – подобные обычно курсировали в дальние края – в Токио, на Мальдивы… От этих мыслей – «Боинг», Токио, Мальдивы, а главное, от того, что она все для себя решила, на душе у нее вдруг стало легко, и Наташа зачем-то помахала самолету вслед – зная, что все равно, конечно, ее фигурку на берегу Клязьмы никто из пассажиров не заметит.

Пресса об авторах

…Литвиновы пишут весело и без комплексов… Отличное чтение для тех, кому надоели кровавые разборки, феня, мат и охи-вздохи по утраченной державности…

Петр Смирнов,

«Книжное обозрение»

…Однажды вечером в поисках легкой «чтивы» на ночь я совершенно случайно купила книгу Литвиновых. Начав читать, я не могла оторваться. Вечер плавно перетек в ночь, а ночь в утро. Следующая их книга была еще более интересная…

Анна Новикова,

«АиФ. Дочки-матери»

Романы брата и сестры Анны и Сергея Литвиновых читаются легко и доставляют удовольствие, потому что там есть и любовь, и страсть, и страх, и неожиданные повороты событий. Они держат читателя интересным сюжетом от первой до последней страницы…

Ирина Яковлева,

«Народная газета»

…Лаконично, сочно, местами виртуозно. Иногда даже веришь, что так может быть. А это для детектива – высший пилотаж…

Владислав Янелис,

«Вечерняя Москва»

Сюжет у Литвиновых закручен в такой замысловатый клубок, что оторваться, право, невозможно… Полночи не спал, пока дочитал до конца…

Книги Литвиновых раскупаются столь же быстро, как доллары в канун финансового кризиса…

Александр Пьянков,

«Вечерний клуб»

…У американских киношников есть такое понятие – саспенс. Это когда происходящее так держит зрителя, что тот ни на секунду не может оторваться от экрана. Литвиновы в совершенстве владеют искусством «держать» читателя. А не это ли главное в произведении подобного жанра?

Радует язык… Он на удивление правильный, живой и русский… Да и персонажи отличаются не только именами и кличками. У каждого своя судьба, характер, речь. И еще одна вещь удивляет. Все, чем бы ни занимались главные герои – прыжки с парашютом, игра в казино, погони и перестрелки, – описано столь выпукло и с таким знанием предмета, что просто диву даешься…

Дмитрий Куканов,

«Подмосковье»

…На сей раз детектив отсмотрен внимательными глазами, которые не упустят ни интересных деталей, ни восхитительных подробностей, цепко удерживая сюжет и внимание читателей…

Елена Плахова,

«Московская правда»

Сноски

1

Не сдавайся! (англ.)

2

Не трудно ли здесь водить машину? (англ.)

3

«Арендованная машина» (англ.).

4

Мой бог! (франц.)

5

Дерьмо! (франц.)

6

Чего изволите? (франц.)

7

Чашку черного кофе и два, нет, три круассана (франц.).

8

«У Жака» (франц.).

9

«Носитель языка» (англ.).

10

Я в порядке! (англ.)

11

Быстро! (франц.)

12

Конечно (франц.).

13

«Для величайшего писателя» (англ.).

14

Все в порядке, Джон! (англ.)

15

Отфильтрую (англ.).

16

Не «фильтровать», а «цедить» (англ.).

17

Яичница (англ.).

18

Геркулесовая каша.

19

Один из самых фешенебельных лондонских магазинов.

20

Новые сообщения.

21

Билет «туда-обратно».

22

Я могу вам помочь? (англ.)

23

Убирайтесь отсюда! (англ.)

24

Поразительно (англ.).

25

Магазин настоящей еды (англ.).

26

«Вызванный вами абонент не отвечает или находится вне зоны приема» (англ.).

27

Я убью тебя, чертова сука! (англ.)

28

Убирайся отсюда! (англ.)

29

Парки, расположенные, соответственно, в Париже и Барселоне.

Content

Анна и Сергей Литвиновы
Дата собственной смерти. Все девушки любят бриллианты (сборник)

Все девушки любят бриллианты

Дата собственной смерти

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Пресса об авторах

Сноски