Росе Флемминг

Дело о «карикатурах на пророка Мухаммеда»

Предисловие к русскому изданию

Радость ожидания

Я жду реакции российских читателей на «Дело о „карикатурах на пророка Мухаммеда“»[1] с радостью, но и с некоторой тревогой. Ведь эта книга в значительной степени основана на моем личном опыте изучения борьбы за права человека и механизмов угнетения в СССР и новой России. Безусловно, я очень рад, что могу поделиться размышлениями с русскоязычным читателем, которому как никому другому может быть понятен мой взгляд на цензуру и самоцензуру, на сущность свободы и толерантности. Тревожит меня лишь одно: знает ли этот читатель описанную действительность и согласится ли с моими выводами?

Россия занимает важное место в моей жизни. Впервые я встретился с этой огромной восточной страной летом 1980 года, во время московских Олимпийских игр, где был гидом делегации датских коммунистов. Тогда же мне посчастливилось познакомиться с русской женщиной, на которой я женат уже больше тридцати лет. Почти сразу же после туристской поездки я вернулся в Москву и в 1980–1981 годах изучал русский язык в Государственном институте русского языка имени А. С. Пушкина, расположенном на юго-западе Москвы. Этот год изменил мое отношение ко многим вещам — отчасти потому, что я влюбился и женился, получив редкую возможность пожить в общей квартире (так называемой коммуналке) на Арбате, в историческом районе российской столицы, но главным образом из-за близкого знакомства с диктатурой. Правда, чтобы «переварить» столь сильное впечатление, мне потребовалось некоторое время, но в конце концов я стал антикоммунистом.

В 1982 году я вернулся в Данию и устроился переводчиком русского языка в Датскую организацию помощи беженцам, где помогал советским эмигрантам проходить интеграционную программу датского правительства. Это был полезный опыт, в том числе позволивший мне познакомиться с европейскими диссидентскими кругами. Я стал регулярно читать зарубежные русские газеты и журналы, такие как «Русская мысль», «Континент», «Страна и мир», «Синтаксис», «Грани» и «Время и мы», а также литературу, выпускаемую эмигрантскими издательствами на Западе. Параллельно я продолжал изучать русский язык, уделяя основное внимание русской литературе, семиотике и языкознанию.

Когда в 1985 году генеральным секретарем ЦК КПСС стал Михаил Горбачев, который начал перестройку и объявил гласность, интерес мира к ситуации за железным занавесом резко возрос. Я переводил на датский русские книги, такие как «Печальный детектив» Виктора Астафьева, «Дети Арбата» Анатолия Рыбакова, рассказы Евгения Попова и Булата Окуджавы, а также первые воспоминания Бориса Ельцина. На волне социально-политических потрясений в горбачевском Советском Союзе крупные датские газеты решили направить в Москву своих корреспондентов. Мне удалось оказаться в числе тех, кому это было поручено, хотя я и не был дипломированным журналистом. С 1990 по 1996 год я работал московским корреспондентом газеты «Берлинске Тидене», затем, проведя три года в Вашингтоне, в 1999 году вернулся в российскую столицу уже в качестве сотрудника «Моргенависен Юлландс-Постен». В следующий раз я оказался в России в 2004 году, а потом вернулся в Данию, став редактором отдела культуры «Юлландс-Постен». Это был краткий обзор внешней стороны моих отношений с Россией.

Но в моем «советском» и «российском» прошлом были и другие события, повлиявшие на мое понимание карикатурного скандала, который в начале 2006 года приобрел глобальный размах и превратился в дискуссию о соотношении свободы слова и уважения к религиозным чувствам других. Отправной точкой послужили самоцензура и страх в культурной среде Западной Европы, возникавшие всякий раз, когда речь заходила об исламе, — нечто подобное я уже видел в СССР, хотя до определенного момента не связывал эти явления. После публикации рисунков самые разные круги общества стали требовать ввода уголовной ответственности за богохульные высказывания и изображения. Все это было мне уже знакомо и напоминало борьбу советской власти с инакомыслящими. Для руководства КПСС произведения Александра Солженицына были богохульством, как для правительств исламских стран — «карикатуры на пророка Мухаммеда», опубликованные «Юлландс-Постен». Такой вывод можно сделать, например, из протоколов совещаний Политбюро, где принимались решения в отношении Солженицына, которого называли не иначе как еретиком, оскорбившим святыни советских граждан. Статьи 70 и 190 п. 1 Уголовного кодекса СССР очень похожи на законы о богохульстве, по которым в эпоху Реформации еретиков сжигали на кострах.

С этой точки зрения заметна прямая связь между преследованием инакомыслящих в СССР и двумя судебными процессами против директора музея имени Сахарова Юрия Самодурова и его коллег, проходившими в Москве в 2005 и 2010 годах. Один из них подробно описан в последней главе этой книги и свидетельствует о том, насколько важно настаивать на различии между словом и делом, между оскорбительными словами и физическим насилием или разрушением. В 2003 году Музей имени Андрея Сахарова организовал выставку, ряд экспонатов которой многие верующие сочли оскорбляющими их религиозные чувства. Группа христиан разгромила выставку, однако они избежали ответственности, поскольку их действия были признаны естественной реакцией на нанесенное им оскорбление, в то время как Самодурова и его коллег осудили за подстрекательство к религиозной ненависти.

Этот судебный процесс наглядно показал, что, не видя различия между словом и делом, общество не может отличить преступника от его жертвы. Именно поэтому Самодурова и его коллег превратили из жертв в преступников, в то время как преступники перешли в категорию жертв. В либерально-демократическом обществе должно существовать четкое различие между словом и делом — в противоположность странам с авторитарными режимами, где органы власти подвергают людей уголовному преследованию не только за дела, но и за слова. В этом и заключается основная мысль «Дела о „карикатурах на пророка Мухаммеда“».

Посвящается Гуку, Туллесену и Тулику

«Глупцы, — сказал я, — вы ведь не знаете,

Что молчание растет, как раковая опухоль».

Саймон и Гарфанкел

Оглядываясь назад

Сомнение — состояние неприятное, но уверенность — просто смехотворное.

Вольтер

2009 год, воскресное утро. Я принимаю душ в своем номере в одном из отелей Лиона и слушаю, как дождь стучит в окно, за которым в конце узенькой улицы виднеется городская река. Через час в лионской мэрии французская газета «Либерасьон» собирается провести конференцию по существующим в Европе угрозам свободе слова. Я участвую в этой конференции. Последние годы меня часто видят на подобных мероприятиях. Вчера я был в Париже, а в начале недели — на конференции в Берлине, где оказался в центре жаркого спора по поводу присутствия ислама и его последователей в европейских средствах массовой информации. Едва я начал выступление, как одна из слушательниц встала и направилась ко мне, зло вопрошая, с какой стати я учу демократии ее и других мусульман, находящихся в зале. Раздраженно ткнув пальцем в сторону организаторов мероприятия, она спросила, как только им пришло в голову пригласить меня, и, не дожидаясь ответа, покинула помещение.

В Америке меня встречали акциями протеста студенты высших учебных заведений, недовольные тем, что мне было предоставлено слово. В Иерусалиме перед входом в университет, где я должен был выступить с докладом, прошла демонстрация, организаторы которой требовали исключить меня из списка докладчиков. После того как весной 2009 года я высказал свое мнение на конференции ЮНЕСКО в Дохе, где обсуждались границы дозволенного в отношении реализации права на свободу слова, негодующие жители Катара завалили письмами электронную почту местных органов власти. Министерство внутренних дел организовало «горячую линию» для звонков граждан, возмущенных тем, что эмир пустил меня в страну. Местная пресса называла меня не иначе как датским дьяволом.

Весной 2006 года студенческое общество «Оксфорд Юнион» пригласило меня принять участие в дискуссии о противоречии между правом человека на свободу слова и необходимостью уважать религиозные чувства других людей. С момента своего основания в 1823 году общество «Оксфорд Юнион» было известно как форум, на котором могли обсуждаться любые актуальные и вызывавшие серьезные разногласия темы, такие как война, или проблемы расизма и нетерпимости к другим религиям, или ближневосточный конфликт, или другие взрывоопасные вопросы. Премьер-министр от партии консерваторов Гарольд Макмиллан даже назвал богатый традициями «Оксфорд Юнион» последним бастионом свободы слова в западном мире. Должен сказать, что противоположность точек зрения воспринимается там как нечто само собой разумеющееся. Тем не менее, по сообщениям местной прессы, мой визит стал крупнейшей спецоперацией за несколько лет с тех пор, как Оксфордский университет посетил «король поп-музыки» Майкл Джексон. В аэропорту меня встретил начальник службы безопасности и тайно препроводил в отель, где я зарегистрировался под чужим именем. Еще до начала дискуссии окрестности Оксфорда оцепила полиция, а всем участникам данного мероприятия, чтобы попасть в зал, пришлось пройти через металлодетектор.

Когда несколько лет назад в Москве должен был состояться конгресс Всемирной газетной ассоциации, российские власти пытались вежливо, но настойчиво рекомендовать мне держаться от нее подальше. Исламские лидеры в России были против моего присутствия, но Кремль не мог сказать мне об этом прямо, опасаясь международного скандала, который мог быть вызван запретом на въезд в страну для одного из участников конференции по свободе печати. Только позже я понял смысл сигналов, исходящих от российских властей, а тогда, ничего не подозревая, отправился в Москву. С тех пор я не могу получить визу, несмотря на то что благодаря моей жене, родившейся в России, приобрел в российской столице много близких родственников и хороших друзей и в общей сложности прожил там двенадцать лет. Такого со мной не бывало даже при коммунизме, хоть меня и называли антикоммунистом за общение с диссидентами.

Подобных эпизодов у меня наберется немало, но вряд ли стоит приводить здесь их все. Принимая тем осенним утром душ, я обдумывал аргументы для предстоящей дискуссии, а заодно и сложившуюся ситуацию. Я прослыл опасной персоной — многие ненавидят меня, а кто-то даже мечтает убить! Я тщетно пытался объяснить себе очевидный парадокс: ведь я не ищу любой возможности раздуть конфликт только из желания поспорить и совсем не радуюсь, задев кого-то словом или поступком, но при этом меня называют возмутителем спокойствия и безответственным провокатором. Как это могло случиться?

Я всегда любил обсуждения, предпочитая те, в которых позиции участников совпадали. В годы становления собственных взглядов меня беспокоило, что кому-то могут не понравиться мои мысли и слова. Я избегал конфликтов и, по словам одного моего знакомого, «стремился угодить» собеседнику.

Со временем все изменилось. Я повзрослел, женился, завел детей и стал гораздо меньше бояться, что никто не разделит мои убеждения. Социально-политические темы привлекли меня в 1980-е годы, когда я оказался в Советском Союзе. До этого я считал политику скучнейшим делом, занимаясь в основном языкознанием, семиотикой и экзистенциальными вопросами, стимулировавшими мой разум. Круг моих интересов был совершенно далек от политики. Однако в СССР я узнал правду жизни. Я понял, что свобода не является чем-то само собой разумеющимся и что кому-то приходится дорого платить за возможность выразить свое мнение; что общество может быть пронизано страхом, когда по улице ходят лишь с оглядкой, а многие живут так и дома. Я понял, что цензура все же существует, хотя в ней и нет особой необходимости, поскольку вокруг установилась «тирания молчания». Таким образом, политика приобрела для меня экзистенциальный смысл, чего раньше я не мог даже вообразить. Слова внезапно стали что-то значить, слова могли иметь последствия. Они могли быть опасными.

Обо всем этом я, конечно, не вспомнил в сентябре 2005 года, когда на меня буквально обрушилась ответственность за журналистский проект, известный как «карикатуры на пророка Мухаммеда», «дело о рисунках» или «карикатурный скандал», как окрестила его мировая общественность. Тем не менее жизненный опыт, опираясь на который я исследую и объясняю себе различные явления, помог мне сформировать отношение к делу о «карикатурах на пророка Мухаммеда».

Как правило, в спорных ситуациях я придерживаюсь твердой позиции, но все же по некоторым вопросам у меня нет однозначного мнения. Я слишком часто сомневаюсь. А если долго размышляю о какой-нибудь проблеме, пытаясь рассмотреть ее с разных сторон, то и вовсе теряюсь. Видимо, современному человеку без этого нельзя, и в сомнении, которое является отправной точкой любого исследования, приводящего к новому пониманию действительности, кроется сила светского демократического общества. Сомнение порождает любопытство, заставляет задумываться о важных вещах, но может и вызывать недовольство, поскольку заключает в себе представление о чем-то неполном, неясном и несовершенном.

Вместе с тем история западной цивилизации доказала, что сомнение — неисчерпаемый ресурс, основанный на самосознании человека и неразрывно связанный с решением важнейших проблем бытия, так как благодаря ему оспариваются и опровергаются догмы. Этот процесс может пугать, причинять боль, приводить к конфликтам. Однако, с точки зрения европейца, сомнение не является поводом для беспокойства. Бывший министр иностранных дел Дании Пер Стиг Меллер однажды заметил, что сомнение свойственно даже демократическим институтам. Но они и сильны тем, что, в отличие от диктатуры и тоталитарной идеологии, основаны на принципе, согласно которому никто не может обладать монополией на правду. В данном случае речь идет о разделении власти, секуляризации, политическом плюрализме, свободе слова, свободе вероисповедания и свободном выборе предмета и способа его изучения. Сомнение — источник положительного заряда всех этих принципов.

Разумеется, у всякого сомнения должны быть границы. Иначе в какой-то момент человек начнет сомневаться по любому поводу, перестанет разделять добро и зло, полагая, что истины не существует, и в конце концов не сможет отличать правильное от неправильного. И тогда сомнение становится угрозой для демократии, поскольку человек уже не видит принципиальной разницы между заключенным концлагеря и режимом, который его туда отправил, между преступником и его жертвой, между тем, кто защищает свободу, и тем, кто борется с ее проявлениями.

Так почему же публикация «карикатур на пророка Мухаммеда» стала настолько значительным событием, что даже спустя пять лет вызывает интерес в Дании и во всем мире? Как и многим другим неоднозначным событиям, этому сложно найти определенное объяснение. Британский историк и журналист Тимоти Гартон-Эш в одном из своих эссе, посвященных двадцатилетию падения Берлинской стены, отметил, что мнения разных людей об этом событии напрямую зависят от страны их проживания, политической ориентации и сферы деятельности. Так, немец из Западной Германии, придерживающийся левых взглядов, скорее всего скажет, что к сносу стены привела восточная политика Вилли Брандта в 1970-х годах. Поляк подчеркнет заслуги родившегося в Польше папы римского, Леха Валенсы и независимого профсоюза «Солидарность». Американец-республиканец заявит, что политическое равновесие в Европе того времени нарушилось благодаря деятельности президента Рональда Рейгана. Российские эксперты укажут на ведущую роль Михаила Горбачева в этом процессе. Кто-то еще, принизив роль государственных руководителей, станет превозносить деятельность народных масс или диссидентов на Востоке. Представители Аль-Каиды и прочие исламисты по сей день уверены, что развал мировой социалистической системы спровоцировала именно их борьба против Советского Союза, завершившаяся его поражением в Афганистане. На самом деле свою роль здесь сыграли все указанные факторы, а также многие другие, в том числе резкое падение цен на нефть в середине 1980-х.

Такое же многообразие причин имеет место и в случае карикатурного скандала. Одни считают, что главную ответственность за беспорядки несет газета «Моргенависен Юлландс-Постен», другие указывают на датских имамов, которые во время скандала разъезжали по Ближнему Востоку с провокационными материалами и тем самым способствовали росту антидатских настроений. Есть даже мнение, что во всем виноват премьер-министр Дании Андерс Фог Расмуссен, который в 2005 году отказался обсуждать публикацию рисунков с послами мусульманских стран и не стал дистанцироваться от «Юлландс-Постен». Кто-то полагает, что в эскалации глобального конфликта главную роль сыграла международная Организация Исламская конференция (ОИК)[2], которая, стремясь навязать ООН свое особое восприятие прав человека, с 2003 года требовала ввести юридическую ответственность за критику ислама — так называемую исламофобию. Также раздаются голоса, обвиняющие ряд стран (Египет, Саудовскую Аравию и Пакистан) в намерении с помощью рисунков отвлечь внимание от своих внутренних политических проблем. В то же время некоторые наблюдатели усматривают в конфликте проявление глобального противостояния между исламским и западным миром, которое Усама бен Ладен и его сторонники умело использовали для вовлечения собратьев по вере в «священную войну». В конце концов многие считают, что главной причиной недостаточного понимания религиозных чувств мусульман стал нравственный климат западного светского общества, в частности неуважительное отношение датчан к Богу.

Те, кто следил за развитием событий, также задавались вопросом о том, полезен или явно вреден карикатурный скандал для дискуссии о самоцензуре на критические высказывания об исламе. Общественность пыталась осознать, можно ли было избежать конфликта, — закономерен ли он или является результатом случайного совпадения событий, которое привело к тому, что международный скандал был вызван именно «карикатурами на пророка Мухаммеда», а не иными обстоятельствами.

Больше всего я хотел понять, как мне следует относиться к критике в адрес газеты «Юлландс-Постен» и меня самого. За последние пять лет мне пришлось проделать длинный путь, и в прямом, и в переносном смысле. Я обсуждал касавшиеся скандала события со своими соотечественниками как левых, так и правых политических взглядов, с мусульманами и христианами, с европейцами и американцами, с представителями народов Ближнего Востока и Азии, с друзьями и врагами, с верующими и атеистами… Оказалось, что взгляды моих собеседников не всегда напрямую зависели от их политических предпочтений, культурно-религиозных особенностей и мест проживания, как этого можно было ожидать. Я не хочу сказать, что большинство мусульман приняли мою сторону. Тем не менее часть из них поддержали публикацию «карикатур», в то время как многие христиане и атеисты осудили наши действия, требуя запретить рисунки. Дискуссия приобрела колоссальный размах и затронула фундаментальные проблемы, характерные для любой страны, несмотря на то что эти «карикатуры» в первую очередь имели отношение к обществу датскому и европейскому.

Последние пять лет я много читал и слушал, чтобы расширить свой кругозор и составить более глубокое представление о темах, поднимавшихся в ходе дискуссии о «карикатурах»: свобода слова и свобода вероисповедания, толерантность и нетерпимость, иммиграция и интеграция, большинство и меньшинство, — и это только часть из них. Изучать все эти вопросы — познавательное занятие, но по правде говоря, порой я бывал подавлен и разочарован. А что поделаешь, когда приходится давать отпор оппонентам со всего мира, и у каждого — твердое мнение насчет твоих слов и поступков? Когда видишь, что из одного непонимания рождается другое и весь мир, чувства которого ты каким-то образом задел, буквально кипит от возмущения? Когда коллеги спрашивают, как можешь ты спокойно спать, осознавая, что на твоей совести сотни погибших? Когда тебя обвиняют в расизме и фашизме, а также в намерении развязать третью, а то и четвертую мировую войну?

Задумав написать эту книгу, я намеревался разом покончить со всеми аргументами моих оппонентов, проявлениями непонимания и фактами искажения моих слов. Я собрал огромный архив различных материалов с комментариями, интерпретациями и мнениями о «карикатурах на пророка Мухаммеда» и хотел документально подтвердить свою правоту и ошибки других. Последние пять лет я в основном занимался «культурной войной». Я уважаю дискуссии, ценю их и потому собираюсь и впредь поднимать темы, которые люди хотят обсудить или просто узнать мою точку зрения. В то же время мне просто необходимо заглянуть внутрь себя, подумать о своей личной истории, о том, что мной двигало. Почему эта дискуссия так важна для меня, почему я с самого начала почти интуитивно определил суть вопроса, обращая гораздо меньше внимания на прочие аспекты?

Меня и в молодости интересовала связь между так называемыми малой историей и большой историей, между мотивами поведения индивида, его стилем жизни и позицией в серьезных общественно-политических вопросах. Собственно, мой интерес подогревался желанием достичь некой интеллектуальной честности через осознание того, что все истории начинаются и завершаются отдельными личностями, их выбором и решениями. Я полагал, что должен привести в соответствие свои мысли, позицию по тем или иным вопросам и тот образ жизни, который веду. То, что я говорю и делаю для себя, и свои взгляды и мнения, выраженные публично. Честно признаюсь, удавалось это не всегда.

В 2009 году Салман Рушди[3], давая мне интервью, затронул вопрос, ответ на который я искал в связи с карикатурным скандалом. Меня всегда волновало, когда другие рассказывали мою историю и интерпретировали мотивы моих поступков, не зная всего, что за ними стоит. Я воспринимал это как нарушение своих прав, хотя и осознавал: дело обрело такой размах, что начало жить собственной жизнью. Мнение людей о карикатурном скандале зависело в основном от их симпатий и антипатий, на факты внимания почти не обращали. И все же мне было неприятно, что другие рассказывают чужую историю, не давая человеку самому выступить в свое оправдание. Осенью 2008 года я посмотрел телепередачу, в которой Рушди говорил об экзистенциальной сущности человека как «рассказывающего историю», объясняя важность борьбы за право рассказать свою историю. В ходе нашей беседы я предложил ему развить эту мысль.

По мнению Рушди, все мы с младых ногтей в течение всей жизни используем различные истории о себе, чтобы лучше понять и точнее определить, кто мы есть. Данный феномен — следствие так называемого языкового инстинкта, составляющего неотъемлемую часть человеческой природы. Поэтому любые попытки ограничить его проявление — это не просто цензура или нарушение права на свободу слова, а насилие над нашей природой, вмешательство экзистенциального масштаба, которое, по словам Рушди, превращает людей в то, чем они не являются. Свободное общество отличается от несвободного тем, что в первом можно беспрепятственно рассказывать и пересказывать свои и чужие истории, обсуждать их, выражая свое одобрение или неодобрение. Обсуждение никогда не заканчивается, и в его ходе можно корректировать свою точку зрения. С появлением новых знаний происходит переустройство общества и его институтов на новый лад, начинают рассказываться и другие истории. Так произошло с рабством в США, нацизмом в Германии и коммунизмом в странах Восточного блока.

И полная противоположность — в закрытых и несвободных обществах. Здесь человек лишен права рассказывать свою или чужую историю. Вместо этого государство диктует населению, какой истории следует придерживаться. Люди лишены гражданских прав и фактически низведены до положения молчаливых и пассивных объектов. Государство владеет монополией на историю, преследуя каждого, кто оспорит официальную версию событий. Любые попытки критиковать диктатуру за подавление личности и нарушение гражданских прав, в том числе права писать свою историю, пресекаются цензурой или просто отметаются. Авторитарные режимы крадут историю у своих граждан, будучи в принципе неспособными предоставить людям право говорить о себе и других то, что они хотят.

В демократическом обществе, напротив, никто не имеет эксклюзивного морального, религиозного или политического права на строго определенные истории. То есть мусульмане имеют право рассказывать байки и делать критические замечания об иудеях, в то время как «неверные» могут подшучивать над исламом так, как им вздумается. Датчане могут иронизировать над шведами и норвежцами, «белые» — высмеивать «черных», «черные» мужчины — шутить о «белых» женщинах.

Нет ничего предосудительного в том, что многие критически относятся к национальным меньшинствам, у которых принято женское обрезание и девушки рискуют быть убитыми, если навлекут позор на свой клан; где браки по принуждению и полигамия являются частью культуры. Утверждение о том, что высмеивание и критика меньшинства является его привилегией, не только дискриминационно по сути, но и просто глупо звучит. В качестве примера возможных негативных последствий такого подхода можно привести эксклюзивное право нацистов критиковать самих себя, поскольку в сегодняшней Европе они относятся к выключенному из общественной жизни и преследуемому меньшинству. По той же логике, в России общественное порицание коммунистов стало бы возможным лишь после октября 1917 года, когда в результате переворота они захватили власть, а в 1901 году общественности следовало бы воздерживаться от критики в их адрес, так как тогда они были преследуемым меньшинством.

Такая логика опасна: она помогает возводить барьеры между социальными группами, стиль жизни и нравственные ценности которых различны, тем самым разобщая их, препятствуя межкультурному и межрелигиозному взаимодействию граждан. В демократическом обществе важно, чтобы народы не оказывались в замкнутом пространстве, еще больше обособляющем жизненные позиции людей со схожим менталитетом. Важно, чтобы социальные группы не прекращали диалог, чтобы они имели возможность рассматривать друг друга через призму собственного мировосприятия, особенно если их взгляды различаются или вовсе противоположны. Народы, которые общаются между собой, обмениваются мнениями и рассказывают истории, некоторое время спустя начинают влиять на мышление друг друга. И тогда уже труднее считать противоположную сторону врагом, извращенцем или безумцем — если только та сторона действительно таковой не является. Главное при этом — не кто и что сказал, а то, что высказывания открыты для дискуссии, легких и грубых насмешек, серьезной или несерьезной критики. Имеют значение лишь аргументы, а не цвет кожи, религия или политические симпатии.

О борьбе за право рассказывать историю Рушди сказал: «Этот вопрос всегда был основным в дискуссии о свободе слова и о том, каким образом следует рассказывать историю. Именно он стоит за нападками на „Сатанинские стихи“, так же как и за другими попытками ограничить свободу слова. Единственный ответ занимаемой мной в данном споре стороны подразумевает, что каждый человек имеет право рассказывать историю и делать это именно так, как считает нужным. Все зависит от того, в каком обществе мы хотим жить. В открытом обществе люди будут говорить на любые темы по-разному, вызывая порой недовольство и раздражение. Поэтому ответ однозначный: „Да, тебе это не нравится, но я тоже многое не одобряю“. Такова цена, которую приходится платить за жизнь в открытом обществе. Когда же начинаются разговоры о возможном контроле над некоторыми высказываниями и введении каких-либо ограничений, в мире перестает править свобода, с этого момента остается только обсуждать ту степень зависимости, с которой соглашаешься. При этом сам принцип несвободы уже принят».

Слова Рушди пришлись как нельзя кстати. Они словно открыли мне глаза и подтолкнули к реализации собственного замысла. Безусловно, у других есть право рассказывать свою историю о «карикатурах на пророка Мухаммеда», как им заблагорассудится, но ведь и я могу рассказать свою историю. Поэтому моя книга — не история о «карикатурах на пророка Мухаммеда» и не попытка охватить все стороны самого скандала и последующей дискуссии. Наверняка есть и другие версии, не менее правдивые, чем моя, и скорее всего, более полные. Я никоим образом не претендую на объективность. Единственная моя цель — поведать свою историю, рассказать о своем личном восприятии событий и эпизодов, которые я сочту нужным упомянуть. Я старался установить взаимосвязь между различными обстоятельствами и сформировать собственное мнение о событии, будоражащем мою жизнь и жизнь датского общества последние пять лет. Поэтому в книге я также рассказываю о своих ценностях и об ассоциациях с прошлым, навеянных карикатурным скандалом, о важных для меня отношениях, о повлиявших на меня встречах, о книгах, которые я прочитал, и странах, которые посетил. Это также попытка установить связь малой и большой историй, моей личной истории и карикатурного скандала как внутридатского события, которое приобрело мировой размах. На стыке малой и большой историй и отыскивается объяснение ранее упомянутого противоречия между моим восприятием себя как не особо конфликтного человека и мнением мировой общественности обо мне как об опасном и безответственном «возмутителе спокойствия». Поэтому в ходе повествования я заостряю внимание на процессе становления моих взглядов и полученном опыте, сформировавшем меня как личность. Я также постараюсь проанализировать недавнее прошлое времен холодной войны, как ее непосредственный очевидец, и отдельные события европейской истории, которые представляются мне важными. Например, я собираюсь подробно рассмотреть религиозный раскол в Европе XVI века как результат Реформации — протестантского бунта против католической церкви, а также более позднюю дискуссию о сомнении и вере, знании и невежестве, в ходе которой родилось представление о терпимости — толерантности, а следствием стала эпоха Просвещения XVIII века.

Какую позицию занимаю в «деле о рисунках» я сам, на нем основываются мои политические ценности?

Разумеется, на меня сильно повлияли такие социально-политические процессы в Дании 1960—1970-х, как массовые протесты молодежи, ее борьба против авторитарных тенденций в обществе, а также типичные для того времени мечты о либерализации и партнерстве. Но решающую роль в формировании моего мировоззрения сыграли знакомство с СССР в 1980 году, брак с советской гражданкой и изучение правозащитного движения в Советском Союзе. Полученный за железным занавесом опыт укрепил меня в главном убеждении — что у людей гораздо больше общего, нежели разделяющего их частного, хотя культурные, религиозные и исторические различия, казалось бы, свидетельствуют об обратном.

Это, однако, не означает, что нужно сбросить со счетов культуру и историю. И то и другое всерьез влияет (как положительно, так и отрицательно) на структуру и функционирование общества. Одни культуры придают большее значение свободе личности, другие ратуют за приверженность коллективу. Культура и история зачастую играют весомую роль в конфликтах, их могут использовать, чтобы оправдать подавление прав личности, но при этом они не являются вечными и неизменными величинами. Культуры хотя и медленно, но меняются. Вспомните такие страны, как Испания, Греция, Португалия, где еще несколько десятилетий назад господствовал авторитарный режим, где военная хунта сумела захватить власть, инакомыслящие томились в тюрьмах, а женщина не располагала равными правами с мужчиной. Сейчас все они — члены ЕС. Или вспомните Южную Корею и Чили, где во времена диктатуры политическая оппозиция жестко подавлялась действовавшим режимом. Сегодня это правовые государства с открытым обществом. Эти примеры призывают нас быть осторожнее в оценках, когда под воздействием имеющихся стереотипов мы попытаемся охарактеризовать какую-либо культуру как «несовместимую с демократией и свободой».

Развернувшаяся в наше время дискуссия об исламе и мусульманах напоминает мне споры о коммунизме и русских в СССР времен холодной войны. Раньше было принято считать, что на Западе больше внимания уделяется политическим и гражданским правам, в то время как по другую сторону железного занавеса возобладали права социальные — на работу, жилище, бесплатную медицину и образование, и потому представители западного империализма критиковали Восточный блок за нарушение прав и свобод личности. Похожее намерение достичь компромисса между фундаментальными правами и гендерным равенством отмечается и в более поздней дискуссии о мультикультурализме в западном мире, а также в споре о «карикатурах на пророка Мухаммеда», хотя это намерение не всегда четко формулируется.

Во времена холодной войны Советский Союз считался «врагом свободы». Коммунизм воспринимался как враждебная человеку идеология, политические системы Запада и Востока неизменно противопоставлялись друг другу, однако мне казалось, что мои друзья и знакомые среди русских в СССР искали именно той свободы и того равенства перед законом, которые вытекали из существующих во всем мире представлений о правах человека. И все же на Западе бытовало мнение, что у русских есть особый ген, ответственный за стремление к подавлению личности, и что они не приспособлены к жизни в демократическом обществе, где уважаются права и свободы каждого гражданина.

То же самое относилось к так называемой школе самосознания в советской науке, которая отстаивала и всячески продвигала тезис о необходимости описывать и анализировать СССР исходя из его уникальных исходных условий. Одним из последствий стало согласие общества с подавлением прав и свобод личности, поскольку русские якобы устроены иначе, чем народы западных стран, и поэтому политику Советского Союза в отношении своих граждан нельзя мерить по западной мерке. В результате многие даже представить не могли, чтобы режим пал вследствие народного восстания, однако оно в конце концов произошло. Чтобы хоть как-то привести свои теоретические выкладки в соответствие с реальностью, «школе самопонимания» пришлось полностью выключить из общественной жизни советское правозащитное движение и прочих диссидентов. Критиков системы называли «прислужниками Запада», утверждали, что их нельзя принимать всерьез и что они позволили втянуть себя в большую политическую игру Запада против Востока. То же самое в начале XXI века говорят о борцах за права человека и критиках ислама в мусульманском мире. Но истина в том, что перемены не наступят, пока люди не смогут свободно говорить то, что думают, без страха перед репрессиями.

Начиная с правления Михаила Горбачева Кремль принялся пропагандировать многое из того, что раньше запрещалось и подвергалось порицанию, и многие бывшие критики системы приняли участие в работе над новыми российскими законами, призванными гарантировать фундаментальные права граждан. Не знаю, произойдет ли то же самое в исламском мире, но значительная часть населения Ирана в 2009 и 2010 годах оказалась не готова принять «исламскую» версию прав человека, а многие иранцы, проживающие на Западе, поддержали меня и «Юлландс-Постен» во время карикатурного скандала. Они на собственном опыте узнали, какую цену приходится платить, согласившись с необходимостью цензуры для критики различных вероисповеданий и сатиры на религиозные темы.

Карикатурный скандал продемонстрировал, каким может быть мир в XXI веке, и поднял вопрос о том, как будут уживаться разные народы, если разделяющие их границы ослабнут или исчезнут совсем.

Во-первых, сейчас у огромного количества людей есть возможность путешествовать, то есть общество повсеместно становится все более мультинациональным, мультикультурным и мультирелигиозным. Люди все чаще вступают в контакт друг с другом, пересекая физические и духовные границы. Впервые за всю историю большая часть населения планеты проживает в городах, где соседи очень сильно отличаются друг от друга. Повсеместно царит многообразие. При этом у этнических, религиозных и культурных групп сохраняются разные нормы поведения, нравственные ценности, запреты, святыни и обычаи. Они по-разному определяют то, что является нарушением их прав, и то, что считается хорошим тоном. В связи с этим возросла вероятность «наступить кому-то на мозоль», то есть сказать или сделать что-либо неподобающее. Со временем эта тенденция лишь усилится. Люди будут перемещаться из одних частей мира и культур в другие по экономическим, религиозным или политическим причинам, в связи с изменением климата или желанием совершить турпоездку. Мир становится все теснее.

Во-вторых, развитие современных средств коммуникации привело к тому, что любое событие даже в самом отдаленном уголке земного шара воспринимается так, будто оно произошло совсем рядом, и потому вызывает реакцию людей независимо от их местоположения. Еще несколько десятилетий назад человек, проживающий в какой-нибудь деревне в Азии, Африке или Южной Америке, за всю свою жизнь пересекался лишь с парой сотен соотечественников, не зная о том, что происходит в пятидесяти километрах от него. Сегодня он узнаёт о событиях, разворачивающихся в пяти тысячах километрах от его деревни, и даже не умея читать и писать, незамедлительно реагирует на поток политических новостей. Подобное «загрязнение расстояния», как назвал это явление один французский теоретик-культуролог, чревато «утратой контекста», то есть искажаются не только реальные географические пропорции, например расстояние в пять тысяч километров между Копенгагеном и Кабулом, но и культурные — дистанция между отдельной цивилизацией и мировым сообществом. Когда событие начинает гулять по всему свету, все границы постепенно стираются. Попав в Интернет, любая информация становится достоянием мировой общественности. Таких понятий, как «здесь» и «там», больше не существует.

Этот феномен напрямую связан с юмором и сатирой религиозной направленности, поскольку они в значительной степени зависят от контекста. Что же с ними происходит, когда контекст растворяется в пространстве? Ирония или шутка легко может превратиться в нечто взрывоопасное, поскольку в отсутствие контекста, на почве недопонимания, у отдельного человека или народа может возникнуть ощущение, что нарушены его права. Именно поэтому в 2006 году Иран требовал от немецкой газеты «Тагесшпигель» извинений за опубликованный ею сатирический рисунок: четверо иранских футболистов, обмотанных взрывчаткой, а рядом — столько же солдат бундесвера. Надпись гласила: «Вот зачем на чемпионате мира немецкая армия!» Это была сатира на немецких политиков, предлагавших обеспечивать безопасность во время чемпионата мира по футболу, проходившего в тот год в Германии, с помощью национальных вооруженных сил. Но теократическое руководство Ирана восприняло ее иначе. Кончилось тем, что в немецкое посольство в Тегеране были брошены несколько бутылок с зажигательной смесью, а художнику, получившему письма с угрозами, пришлось сменить адрес. Другая немецкая газета поместила карикатуру на некоторые особенности порядка престолонаследия в Японии, что совершенно немыслимо для японцев, многие из которых испытывают к императорской семье почти религиозные чувства. В Германии же к этому относятся спокойно — здесь никого не может задеть глуповатая шутка о наследовании престола.

В ряде случаев юмористы прекрасно понимают опасность провокации. Так, весной 2006 года норвежский комик Отто Есперсен сжег Ветхий Завет перед включенными камерами. Все это происходило в исконно христианском городе Олесунн. Когда позже Есперсену предложили проделать то же самое с Кораном, он отказался, объяснив свое решение «желанием прожить чуть дольше, чем до конца следующей недели». Говорит ли этот случай об особом отношении норвежского общества к христианству или к исламу? Во всяком случае, премьер-министр Норвегии никогда не критиковал публичное сожжение священной для христиан книги, и я к этому отношусь нормально. Но почему двумя месяцами ранее он счел своим долгом осудить публикацию «карикатур на пророка Мухаммеда» в одной небольшой норвежской газете?

Теперь я твердо знаю почему, но в сентябре 2005 года мне еще только предстояло ответить на этот вопрос. И мы с «Юлландс-Постен» решили обратить внимание на самоцензуру в связи с особым отношением общества к исламу.

В отношении возможных ограничений свободы слова в мире, становящемся все более многообразным, есть два противоположных подхода. Сегодня границы того, что нарушает наши личные и коллективные права, все больше отличаются от прежних, когда мы чтили совершенно разные святыни и каждая социальная группа имела собственные табу. В этих условиях первый подход предполагает полное прекращение любых вербальных оскорблений в соответствии с принципом «Если ты принимаешь мои запреты, то я принимают твои». Если какая-либо социальная группа хочет защитить свои чувства от посягательств других, то аналогичные права должны быть предоставлены и всем остальным. Запретив отрицание Холокоста или преступлений коммунистов, точно так же надо ввести санкции за публикацию карикатур на исламского пророка. И так без конца. В результате у нас будет слишком много того, о чем нельзя говорить.

Второй подход основан на постулате: «В демократическом обществе никто не застрахован от критики, и поскольку мы все разные, нам нужен минимум ограничений свободы слова — только то, что абсолютно необходимо для поддержания мира в обществе». Общество со множеством культур, религий и этносов требует большего многообразия мнений и взглядов, нежели страна с однородным населением. Это кажется очевидным, но сложившуюся обратную ситуацию почему-то полагают случайной. Но именно здесь кроется так называемая тирания молчания. Сегодня в Европе принято ограничивать свободу слова, чтобы справиться с растущим многообразием, в то время как США давно избрали другой путь. В Европе большинство законов о юридической ответственности за отрицание Холокоста приняты после падения Берлинской стены. Некоторые факты говорят о том, что США с их традицией практически полной свободы слова все чаще будут оказываться в одиночестве. Это плохо для Европы, которой, мне кажется, есть чему поучиться у своего заокеанского друга.

Свобода и толерантность находятся под давлением. Как уже говорилось, сегодня мировые средства коммуникации стремительно развиваются, а люди пересекают культурные, религиозные и национальные границы с небывалой частотой и скоростью. Никогда прежде так много культур и религий с такими разными историями, запретами и догматами не оказывались в столь тесном соседстве. Никогда прежде такому многообразию не приходилось подстраиваться под одинаковые для всех законы. В этом новом мире с его новыми условиями человечеству необходимо заново обрести и усвоить такие ценности, как свобода и толерантность. Что означает «быть толерантным» в мультикультурном, мультиэтническом и мультирелигиозном обществе? Насколько далеко простираются границы свободы слова в обществе, где не у всех ценности одинаковы?

В мире, где царит многообразие, трудно предугадать, как твои высказывания будут восприняты другими. Деятелям культуры — писателям, редакторам, издателям, музейным работникам, художникам, газетным иллюстраторам, режиссерам, актерам и юмористам — непросто определить, что именно может вызвать негативную реакцию общественности, а что можно публиковать, не привлекая к себе нездорового внимания. В мультирелигиозном обществе многие стали чрезмерно ранимыми. Почему бы государственным руководителям не направить имеющиеся ресурсы, скажем, на организацию «курсов развития невосприимчивости», вместо того чтобы приучать людей к восприимчивости и молчанию, чтобы кого-либо не задеть? Ведь чтобы свобода и толерантность получили шанс на выжи-ванне, всем нам потребуется более «толстая кожа». Сегодня очень легко почувствовать себя уязвленным, хотели тебя обидеть или нет, и все чаще недопустимость нарушения прав других служит аргументом, когда нужно заткнуть рот тем, с кем ты не согласен.

Разумный вопрос: как может отразиться на праве граждан свободно выражать свои мысли и чувства данная тенденция?

Режимы, подавляющие личность, пытаются использовать ее в своих целях, предлагая в ООН и на других международных форумах ввести уголовное преследование за оскорбительные высказывания. Это позволило бы им пресекать любую критику и начать преследования меньшинств. К сожалению, многие политики и граждане свободного мира, столкнувшись с растущим многообразием и опасностью кого-либо нечаянно оскорбить, склонны одобрить новые ограничения свободы слова. Чтобы обеспечить этническое, культурное и религиозное разнообразие, они готовы пожертвовать многообразием взглядов и мнений — парадокс, иронию которого они не замечают. Они полагают, что их действия позволят гарантировать мир и толерантность (терпимость) в обществе, в чем лично я сильно сомневаюсь. Потому что по-другому соотношу свободу слова и толерантность. Эти два понятия трактуют как несовместимые, полагая, что одно из них противостоит другому. Говорят, что их нужно уравновесить.

Я же считаю, что свобода и толерантность — две стороны одной медали. Свобода слова работает, только если общество толерантно к широкому спектру высказываний, не обращая на них особого внимания. Толерантность теряет смысл, если свобода выражать свое мнение жестко ограничена. С исторической точки зрения свобода слова способствует развитию толерантности, и наоборот, и никакого противоречия здесь нет. В либерально-демократическом обществе они должны быть тесно связаны. Чем больше в каком-то обществе противопоставляются толерантность и свобода слова, тем меньше у него оснований называться «либерально-демократическим».

В этой книге девять глав. Три из них — о людях, у которых я брал интервью. Они так или иначе оказались вовлечены в карикатурный скандал, и каждый по-своему излагает его существенные аспекты. В следующей главе я расскажу о гражданке Испании, муж которой погиб во время теракта в Мадриде в марте 2004 года. О том, как она явилась на судебное заседание по указанному делу в футболке с известным рисунком Курта Вестергора, где исламский пророк изображен с бомбой в тюрбане. В главе «Отвратительная способность человека приспосабливаться» я беседую с Куртом Вестергором о его взглядах и особенностях, благодаря которым они формировались, о его работе. Я решил показать его жизнь в исторической взаимосвязи с развитием цензуры в Дании, уделив внимание деятельности Поуля Хеннингсена — известного датского общественно-политического деятеля, придерживавшегося радикальных культурных взглядов по защите свободы слова в годы перед началом и после окончания Второй мировой войны. В главе «Дорога к Богу» приводится интервью с Каримом Серенсеном — молодым тунисцем, арестованным в феврале 2008 года по подозрению в подготовке убийства Курта Вестергора. Карим Серенсен и двое его знакомых мусульман посчитали себя оскорбленными изображением пророка Мухаммеда с бомбой в тюрбане.

В трех главах (третьей, шестой и седьмой) я привожу свою версию карикатурного скандала. Это мой рассказ о том, что происходило до и после публикации «карикатур» в сентябре 2005 года. О чем я думал, каковы были мои мотивы и моя реакция, чему я научился, что узнал о вопросах, поднятых в связи со скандалом, и о самом себе.

В связи с этим я хотел бы подробнее рассмотреть существующие в настоящее время ограничения свободы слова, которые отражаются в законах о богохульстве, карающих за оскорбление других религиозных конфессий, в разжигании межнациональной розни, дискриминации по национальному или религиозному признаку, а также в отрицании Холокоста и преступлений коммунистического режима. Я знаю, что есть и другие, не менее серьезные угрозы свободе слова, но хочу обратить внимание именно на те, которые «дело о рисунках» вывело на первый план.

Когда-то в каждой западной стране существовали законы о богохульстве, строго карающие за любые оскорбления христианского Бога и веры. В ходе секуляризации, разделения религии и власти, многие из этих законов были упразднены, однако нередко их просто переставали применять на практике, чтобы не волновать общественность. Карикатурный скандал побудил мусульман и представителей других религий выдвинуть новые требования о более надежной защите религиозных чувств. Одни предлагали усилить контроль над высказываниями, другие заявляли о необходимости ввести новые законы.

Подобные требования привели к тому, что в ряде европейских стран партии, традиционно отстаивавшие право критиковать религии, отказались от упразднения законов о богохульстве, хотя парламентарии Совета Европы призывали изъять их из юридической практики. Защитники этих норм полагают, что в мультикультурном обществе меньшинства и их вера должны быть защищены от дискриминации в первую очередь. Они пытаются приравнять законы о богохульстве к тем, что карают за разжигание межнациональной розни и дискриминацию по национальному или религиозному признаку. В качестве аргумента они определенным образом трактуют события, которые привели к Холокосту во время Второй мировой войны. Вкратце это звучит так: «Плохие слова рождают плохие поступки». Расистская пропаганда нацистов привела к уничтожению евреев. Если бы власти Веймарской республики 1920-х — начала 1930-х годов пресекли злобную болтовню нацистов, то тем самым они предотвратили бы Холокост.

Другими словами, если бы в Веймарской Германии не было широкой свободы слова, нацисты никогда не пришли бы к власти и тем более не смогли бы беспрепятственно осуществить то, на что их толкала ненависть к евреям. Подобная интерпретация представляется мне сомнительной. Нет никаких документально подтвержденных фактов, позволяющих предполагать, что все произошло бы именно так, тем не менее конвенции ООН по защите прав человека обязывают подписавшие их страны ввести значительные ограничения на свободу слова.

Думаю, с тем же успехом можно отстаивать противоположную точку зрения: что Холокост можно было бы предотвратить, если бы в Веймарской республике существовали твердые гарантии свободы слова, а государственная власть защищала бы тех, кто выступал против Гитлера и его последователей. Вместо этого их ждали лишь насилие, жестокость и убийства со стороны разгневанных нацистов. Самое ужасное в этой ситуации, что многие предпочли промолчать. Таким образом, Веймарская республика фактически проложила Гитлеру прямую дорогу к власти — не из-за свободы слова, а наоборот, из-за того, что государственная власть не смогла ее обеспечить. Подобная интерпретация событий затруднила бы процесс ратификации упомянутых законов в либерально-демократических обществах.

Главная моя мысль: негативные следствия для свободы слова обусловлены тем, что в последние десятилетия мир перестал различать слово и дело, то есть видеть разницу между тем, когда говорят нечто дискриминирующее, и совершением конкретного действия. Это явление связано с упомянутой выше интерпретацией событий накануне Второй мировой войны, сильно повлиявшей на формирование правовых норм во всем мире. Своей книгой я собираюсь начать обсуждение того, к чему может привести стирание границы между словом и делом. Для многих это болезненная тема, и я не отрицаю, что словом можно причинить боль, но решение не в том, чтобы запретить высказываться, а скорее в необходимости отвечать за свои слова.

За главами, посвященными событиям, которые предшествовали публикации «карикатур» и реакции на них, следует глава «Из России с любовью» — ретроспективный взгляд на историю диссидентского движения в Советском Союзе и на мои встречи с некоторыми из критиков системы с попыткой объяснить их влияние на мою позицию по многим вопросам. Я считаю, что понимание истории русских диссидентов имеет большое значение для раскрытия главной темы этой книги, несмотря на распад СССР и завершение холодной войны. Думаю так, потому что сейчас появился новый тип «критиков системы» — так называемые исламские диссиденты. Я наблюдал за ними с неким чувством радости, будто снова встретил что-то удивительно знакомое. В связи с этим я собираюсь в первую очередь говорить об исламских диссидентах, проживающих и работающих в западных странах, а не о тех, кто проживает в мусульманских странах, хотя и они, безусловно, заслуживают внимания. Я взял интервью у Айаан Хирси Али в Нью-Йорке, у Афшина Эллиана в Лейдене, а также у Мариам Намази в Кельне и Лондоне. Больше всего меня поразило то, что и те и другие диссиденты — критики коммунистической системы и бывшие мусульмане — своим стремлением защищать права и свободы человека напоминают Западу о ценностях и институтах, на которых должно основываться либеральнодемократическое общество.

Они не предлагают нечто новое или оригинальное, потому что нет ничего, что уже не было бы сказано о борьбе за права и свободы личности. И все же их мнение имеет огромное значение для Европы и других стран Запада. Пример их жизни — еще одно подтверждение того, что свобода не дается раз и навсегда, что представители других культур считают необходимым бороться за свободу и толерантность, даже если придется заплатить высокую цену, вплоть до тюрьмы, депортации, бойкота, угроз и смерти.

В последней главе книги я рассматриваю глобальную борьбу за права и свободы личности, гарантированные Всеобщей декларацией прав человека, принятой ООН в 1948 году. Сегодня борьба ведется во всех частях света, особенно она заметна в Совете ООН по правам человека — в Женеве, где один из лидеров Реформации Жан Кальвин основал теократическую диктатуру и в 1553 году участвовал в процессе против еретика Мигеля Сервета.

Дело испанского мыслителя дало толчок первой крупной европейской дискуссии о веротерпимости, то есть борьбе, которую я двадцать лет назад считал уже выигранной. В 1989 году аятолла Хомейни издал фетву[4] против Салмана Рушди, в то же время храбрые народы Центральной и Восточной Европы пытались разрушить железный занавес, требуя вернуть им свободу. Для меня эта фетва была всего лишь отголоском происходивших на Востоке эпохальных событий, которые захватили мое внимание. Призыв ко всем мусульманам мира убить Рушди из-за какой-то фразы в книге не был тогда воспринят мной как поворотный пункт истории, поскольку многое свидетельствовало о другом, более оптимистичном направлении развития мира.

Сегодня я знаю, что дело Рушди оказалось первым принципиальным столкновением права на свободу слова и вероисповедания с требованием защищать религиозные чувства — наиболее важным конфликтом для разворачивающейся в XXI веке борьбы с тиранией и подавлением личности. «Карикатуры на пророка Мухаммеда» стали одним из следующих актов глобальной драмы, имевшим решающее значение для дальнейшей истории Европы. Важность данного события, как и сотен других подобных дел, включая фетву против Рушди и осуждение Сервета, заключается в том, что все они становятся поворотными пунктами истории развития европейской цивилизации от не терпящих инакомыслия религиозных диктатур к светским демократическим обществам, основанным на идеях свободы и толерантности.

Аналогичные конфликты происходят в других частях света, но далеко не везде свобода и толерантность зародились таким же образом, как на Западе. В последней главе я постараюсь это показать на примере ряда историй, происходивших в Афганистане, Пакистане, Египте, России и Индии, где отдельные личности и социальные группы ежедневно испытывают серьезные ограничения в праве на свободу слова. Подобные ограничения, призванные, по мнению лояльных сил Запада, обеспечить мир и порядок в демократическом обществе, в других регионах мира приводят лишь к подавлению и тюрьме для инакомыслящих. Например, авторитарные режимы в мусульманских странах с помощью законов о защите ислама оправдывают насилие в отношении тех, кто не исповедует религию большинства или не придерживается принятых в данном обществе взглядов на мироустройство. Точно так же поступают индуисты в Индии и православные в России во имя своей веры.

Благодаря глобализации уже никто не довольствуется обсуждением ограничений свободы слова на национальном или региональном уровне. Как правило, заинтересованные лица стремятся выйти на международный уровень. Те представители Запада, которые для соблюдения интересов меньшинства, сохранения мультикультурности и пресечения различных проявлений дискриминации требуют усилить юридическую защиту Бога, различных вероисповеданий, религиозных символов, доктрин и ритуалов, должны понимать, что в других частях света подобные инициативы приводят к преследованиям, дискриминации и нарушению права на свободу слова и вероисповедания.

Именно поэтому для меня очень важно защищать само право на публикацию «карикатур на пророка Мухаммеда», отказ от которого независимо от намерения им воспользоваться фактически означает одобрение тех действий по ограничению свободы слова, которые авторитарные режимы совершают под предлогом защиты религии и чувств верующих от оскорблений. Я определенно не сторонник таких действий.

Массовые убийства и сатира

Я проснулся этим утром, ощутив пустоту неба.

Брюс Спрингстин

Октябрьский день 2007 года, Мадрид. Мы с Марией Гомес[5]сидим в ресторане гостиницы «Гран Отель Канариас», напротив музея Прадо и отеля «Ритц». В окне видна оживленная улица Пасео дель Прадо. Мария в джинсах, свободной белой блузке и больших темных очках, защищающих от яркого осеннего солнца. Она плотного сложения, с длинными светлыми волосами, а когда в ресторане она сняла очки, я увидел ее блестящие карие глаза. Я заказываю кофе с холодным молоком, Мария закуривает сигарету. Она взволнована, от воспоминаний о том, что случилось три с половиной года назад, у нее наворачиваются слезы. В течение нашего разговора ее голос звучал то печально, то зло, а злая ирония сменялась усталостью. Только что смеялась — и вдруг умолкла, уйдя в себя.

Со дня смерти мужа Мария не может работать. Два года назад она поехала с дочерью на остров Менорка отдыхать, а ее бывший муж и двое старших детей остались в Мадриде. Однако поездка не задалась. Видя на пляже детей, у которых есть и мать, и отец, Мария впала в депрессию и стала искать уединения.

Любимая мать Марии больна раком, дни ее сочтены. Живет Мария на скромную пенсию, которую государство выплачивает ей как супруге пострадавшего от теракта в Мадриде.

Все это и многое другое я услышал от нее тем теплым осенним днем, когда она буквально вернула меня в день 11 марта 2004 года, который никогда не забудет, как и сорок шесть миллионов ее соотечественников.

Наступил четверг. Мария Гомес, как всегда, поднялась рано. Она приготовила детям завтрак, отвела двух старших, пяти и восьми лет, в детский сад и школу, оставив четырехмесячную дочь дома. Скромный коттедж в северном пригороде Мадрида затих. Ни телевизора, ни радио, ни компьютерных игр. В это время Марию не интересовало, что происходит в мире. Она любила покой, наполняющий дом в невинные утренние часы.

В начале восьмого она отправила SMS-сообшение своему мужу Карлосу, который всю ночь работал в супермаркете пригорода Алькала-де-Энарес. «Доброе утро, любимый, надеюсь скоро тебя увидеть», — написала Мария.

С февраля тридцатичетырехлетний Карлос работал сварщиком в строительной компании. Поскольку в дневное время супермаркет обслуживал покупателей, ему приходилось работать по ночам. Это была его вторая смена в Алькала-де-Энаресе, а на следующий день его должны были перебросить в другое место.

Зазвонил телефон Марии. Время на экране было 7:41. В трубке послышался голос Карлоса:

— Я в поезде. Очень устал.

— Ты далеко? — спросила она.

— Подъезжаю к Санта-Эухении, буду дома через полчаса — сорок пять минут.

Это были последние слова Карлоса. Через двенадцать часов его обезображенный труп опознают в военном госпитале. Мария долго верила, что ее муж все же выжил в теракте, проведенном за три дня до испанских парламентских выборов 2004 года.

Все десять взрывов прогремели буквально перед тем, как часы показали 7:41, — время, когда Мария звонила Карлосу, осталось в памяти ее телефона. Позже выяснилось, что часы Марии спешили на несколько судьбоносных минут.

«Я позвонила ему в полдевятого, потому что он еще не вернулся. Что случилось? — думала я. — Странно, что он не отвечает. Наверное, поезд задержался или что-то в этом роде».

Чуть позже Мария выехала из дома с детьми. Из машины она отправила еще одно сообщение: «Что случилось? Ответь немедленно!» Но ответа не было. В школе Мария впервые услышала о теракте, но подробностей никто не знал. Учительницы, которая обычно ехала тем же поездом, что и Карлос, в тот день на работе тоже не оказалось. «Другие родители были очень добры ко мне. Две мамы вызвались поехать вместе с нами домой. Сказали, что присмотрят за моей младшей дочерью, пока я ищу Карлоса».

Мария волновалась, но женщины ее успокоили. Она включила телевизор и позвонила матери, но та не могла прийти. Вместо нее предложил свою помощь отец, с которым у Марии до того не ладилось. Она также позвонила бывшему мужу и попросила его забрать детей к себе. Кроме того, поддержку обещал ее брат, который только что прилетел из Нью-Йорка. «В тот момент никто из нас и подумать не мог, что Карлоса уже нет в живых. Мы полагали, что его всего лишь нужно найти. Не знали, что делать», — объясняет Мария.

Но Карлос погиб. Это произошло ровно в 7:38, когда в поезде № 21435, который следовал из пригорода Алькала-де-Энарес до главного вокзала Аточа в Мадриде, сразу же после отправления со станции Эль-Посо-дель-Тио Раймундо, расположенной в восьми километрах к востоку от центра, взорвались две бомбы.

Теракт в Мадриде 11 марта 2004 года стал крупнейшим в Европе событием такого рода с тех пор, как в 1988 году самолет авиакомпании «Пан Америкэн Уорлд Эйруэйз», рейс 103, взорвался над городом Локерби в Шотландии. Тогда погибли двести семьдесят человек. Общественность единодушно признала, что теракт в испанской столице достиг цели, предопределив итог парламентских выборов. Вопреки всем социологическим прогнозам к власти пришли социалисты, которые незамедлительно приняли решение о выводе испанских вооруженных сил из Ирака.

Десять бомб были спрятаны в рюкзаках в четырех разных поездах и приведены в действие посредством мобильных телефонов. Взрыв унес жизни ста девяносто одного человека из семнадцати стран, многие из них были иммигрантами, ежедневно ездили на работу из пригородов в столицу, извлекая, таким образом, пользу из роста испанской экономики. Среди погибших оказались сто сорок два испанца и, кроме того, граждане Румынии, Эквадора, Польши, Болгарии, Перу, Доминиканской Республики, Колумбии, Марокко, Украины, Гондураса, Сенегала, Кубы, Чили, Бразилии, Франции и Филиппин, часть из которых исповедовали ислам. Больше двух тысяч человек были ранены. Террористы, которых, согласно документам уголовного дела, было семеро, привели в действие бомбы с промежутком в несколько минут между 7:37 и 7:40, в час пик. Все взорванные поезда курсировали на линии между Алькалой-де-Энарес, расположенной в добрых двадцати километрах к востоку от центра, и главным вокзалом Аточа, которым ежедневно пользуются двести пятьдесят тысяч человек, — в нескольких минутах ходьбы от музея Прадо и Центра искусств королевы Софии, где выставлен шедевр Пабло Пикассо «Герника». На этой картине изображен налет немецкой и итальянской авиации в 1937 году на одноименный баскский город, ставший символом разрушений и страданий, причиняемых войной. После событий весны 2004 года, глядя на картину, невольно видишь то, что увидели спасатели в то роковое утро. «Никогда не забуду того, что там произошло, — сказал один из них корреспонденту британской газеты „Гардиан“ во время памятных мероприятий на станции Эль-Посо в годовщину теракта. — До сих пор помню запах пороха и как мы нашли на перроне голову какого-то мальчика, лежавшую на скамейке».

По телевизору показывали, что в вагоне, где ехал Карлос, взрывом снесло крышу, в другом — разорвало на части стенку. Одно тело оказалось на крыше, другие разбросало по железнодорожной насыпи. Во время взрыва погибло шестьдесят семь человек. Многие тела были так обезображены, что для опознания потребовался тест ДНК.

Мария нашла Карлоса поздно вечером 11 марта. Персонал службы спасения установил его личность по документам из бумажника. Она отправилась в госпиталь вместе со своим братом и его девушкой. Ее родители опередили их на другой машине. Когда приехала Мария, отец уже опознал Карлоса. Его почти невозможно было узнать. «Я спросила маму: „Где он?“ Она ответила: „Его больше нет“. Для меня эта новость была как страшный сон. Я опознала Карлоса по татуировке, остаткам его одежды и рукам. У него не было обеих ног ниже колена», — вспоминает Мария.

Ее мир рухнул. Буквально только что у них с Карлосом родилась дочь (старшие дети были от первого брака). Недавно они переехали в пригород Мадрида, чтобы начать новую спокойную семейную жизнь вдали от суеты большого города. Но все планы умерли вместе с Карлосом. «Мне словно связали руки. Несколько месяцев я провела как в замкнутом пространстве, жизнь текла мимо меня. Мне было абсолютно все равно. Сегодня это трудно представить, однако так все и было — просто ужасно!»

Окончив школу в конце 1980-х, Мария поступила в Мадридский университет на факультет журналистики, но бросила учебу и с тех пор сменила несколько мест работы, обычно занимая должность секретаря. Всю свою сознательную жизнь Мария придерживалась левых политических взглядов. Она редко голосовала на парламентских выборах, хотя симпатизировала социалистам. К своему удивлению, после теракта Мария обнаружила, что ее мнение по большинству вопросов практически соответствует взглядам оппозиционной Народной партии Испании, которая в 2004 году утратила власть — видимо, на избирателей повлияло заявление премьер-министра Хосе Марии Аснара о возможной причастности к теракту баскской организации ЭТА. 11 марта Мария наслаждалась утренней тишиной в пригороде Мадрида и совершенно не думала о том, что происходит за стенами ее дома. После гибели Карлоса она превратилась в «новостного наркомана». Теперь Мария с раннего утра просматривает все электронные СМИ. «Я больше никогда не выхожу из дома, не посмотрев новости».

Я узнал о Марии Гомес весной 2007 года из коротенькой заметки в газете, где говорилось о женщине, которая явилась в суд над двадцатью восемью обвиняемыми в теракте, надев футболку с известной карикатурой Курта Вестергора, изображающей пророка Мухаммеда с бомбой в тюрбане. Я подумал: «Что значит эта необычная акция? Кто эта женщина? Какова ее история? Почему она это сделала?»

Меньше трех недель спустя мы встретились. Это было до объявления приговора по делу о теракте. Мария вместе с другими потерпевшими присутствовала на процессе, проходившем в Каса-дель-Кампо — старом королевском охотничьем замке, который в исключительных случаях использовался для судебных заседаний. Вокруг него раскинулся большой парк развлечений. Она рассказала мне о том дне в середине февраля 2007 года, когда начались слушания. Впервые пострадавшие от теракта увидели обвиняемых. Девушка, потерявшая мать, бросила в лицо одному из них: «Ты убийца!» Мария говорит: «Я хотела посмотреть им в глаза. Мне пришлось встать прямо перед ними. Я пыталась глубже понять случившееся, однако их взгляды были пусты, они мне ничего не говорили».

Особое негодование пострадавших женщин вызвал предполагаемый организатор теракта — тридцатишестилетний египтянин Рабей Осман Сайед Ахмед, похваставшийся в телефонном разговоре, что спланировал взрывы в Мадриде, потратив на подготовку теракта два с половиной года. Позже его оправдали, но не отпустили, так как он должен был отбывать десятилетний срок в Италии. «Я хотел спланировать его так, чтобы он стал незабываемым и для меня. Я даже сам готов был взорваться, но меня отговорили», — сказал Осман (или Египтянин, как его прозвали потерпевшие), согласно протоколам допросов, с которыми итальянский прокурор выступил против него в суде.

Испанские власти нашли Османа в 2004 году в Милане, где он отбывал срок за участие в преступном сговоре с целью планирования международных террористических акций. С 1999 года до момента ареста в Италии Осман ездил по Европе — посетил Германию, Францию, Испанию и Италию, налаживая контакты в среде радикальных исламистов и отыскивая подходящих кандидатов на роль смертников. В его квартире в Мадриде полиция нашла компьютерную программу, позволявшую активировать одновременно несколько мобильных телефонов. Точно такая же аппаратура использовалась в мадридском теракте. По данным испанского министерства внутренних дел, в прошлом Осман работал взрывотехником в египетской армии и отсидел в тюрьме за участие в группировке «Исламский джихад». Эксперты по терроризму высказывали различные предположения о связях причастных к мадридским взрывам лиц с Аль-Каидой, а также об источниках финансирования и заказчиках. Общий вывод: на террористов сильно повлияла идеологическая пропаганда Аль-Каиды, оправдывающая террор во имя религии. Осенью 2010 года исследователь терроризма Фернандо Рейнарес привел новые данные о связях с предполагаемыми заказчиками. По его мнению, теракт был, скорее всего, задуман и одобрен членами Аль-Каиды в Вазиристане — районе на северо-западе Пакистана у афганской границы. Массовое убийство в Мадриде Рейнарес рассматривает как очередной удар в глобальном противостоянии радикальных исламистов современному светскому обществу.

После начала судебных слушаний Османа допрашивали первым, но он отказался отвечать на вопросы как обвинения, так и защиты. По словам Марии, в какой-то момент их глаза встретились и она смогла прочитать по губам его слова. «Я видела, что он назвал нас шлюхами. Мне захотелось броситься на него, убить, но я, конечно, не могла этого сделать. Ведь у меня трое детей, о которых надо заботиться, — говорит Мария. — В чем-то я их понимаю. Не в убийствах, конечно. Но мы же выражаем им свою ненависть. Будь я одной из них, я бы тоже возмутилась. Но до конца их понять, наверное, не смогу никогда».

Начиная с 11 марта тема ислама полностью поглотила Марию. Недавно умер ее дедушка, которого очень беспокоил наплыв иммигрантов из арабских стран и Северной Африки. Он часто рассказывал внучке о мавританском прошлом Испании. Раньше Мария не придавала значения его словам, а сейчас вспомнила их и испугалась, что мусульмане снова заполонят Андалусию, поскольку уровень рождаемости у них значительно выше, чем у испанцев. Впервые мавры заняли Андалусию в VIII веке, однако начиная с XIII века постепенно теряли контроль над территорией, пока наконец вся Испания не была отвоевана католическими монархами Фердинандом и Изабеллой. Они вынудили мусульман и евреев сменить веру или покинуть Иберийский полуостров. «Я не хочу воспитывать детей в духе расизма, но не могу не рассказывать им об угрозе со стороны ислама. Есть веские причины относиться к исламу критически. Религии могут быть опасными», — утверждает Мария.

За время изучения ислама она собрала большой электронный архив. На ее компьютере есть папка с «карикатурами на пророка Мухаммеда», опубликованными в «Юлландс-Постен». Однажды в Интернете Мария нашла немецкую фирму, продающую футболки. Она заказала одну из них — с известным изображением пророка с бомбой в тюрбане, заплатила по кредитной карте около двадцати евро, и через несколько дней товар пришел по почте. «Почему ты выбрала именно этот рисунок?» — спросил я. «Потому что он наиболее точно передает борьбу исламистов. Карикатура выражает мои чувства — все, что накопилось у меня на сердце. Она отражает действительность. Я также распечатала ее в крупном формате и повесила у себя на стене».

У Марии созрел план. 26 марта 2007 года она отвела детей в школу пораньше и поехала в зал судебных заседаний в Мадриде. Дорога заняла примерно полчаса. Вместо завтрака она выпила кофе с молоком и выкурила пару сигарет. Светило солнце, на небе не было ни облачка. Чтобы не привлекать внимание, поверх футболки Мария надела черную рубашку. «Я была в приподнятом настроении, зная, что теперь смогу показать террористам, что я о них думаю».

Эффект оказался гораздо сильнее, чем Мария могла себе представить. Обычно во время заседаний она сидела в конце зала, но в тот день заняла место в первом ряду, чтобы обвиняемые видели ее, а она их. Мария расстегнула рубашку и распахнула ее так, чтобы подсудимые в стеклянном боксе не могли не заметить рисунок на футболке. «Египтянин внешне никак не отреагировал на это».

Зато отреагировали другие подсудимые. Сославшись на оскорбление своих религиозных чувств, они потребовали через адвокатов, чтобы Марию удалили из зала суда. Полицейский сказал ей, что рисунок на футболке задевает чувства верующих, а секретарь сдержанно предложила следовать за ней. Судья поручил ей, проводив Марию к выходу, установить ее личность. Он хотел поговорить с ней наедине, когда заседание окончится.

Мария была потрясена. В смятении она покидала зал, а довольные подсудимые провожали ее глазами. «Я не знала, что сказать. От отчаяния в коридоре я разрыдалась. В чем дело? Разве мы живем не в свободной стране? Почему я не могу носить ту одежду, которую хочу? — спрашивала я себя. Ужасное ощущение».

Во второй половине дня у Марии состоялся разговор с судьей. Он решительно заявил, что не потерпит ее футболку во время судебного заседания, поскольку она дает защите повод утверждать, что процесс является «крестовым походом» против ислама и в связи с этим обвиняемые не могут рассчитывать на справедливый суд. Так уже произошло однажды, когда у прокурора на шее был крест. «Я вовсе не хотела оскорбить своей футболкой всех мусульман. Я думала только о Египтянине и других подсудимых. Моя акция была направлена только против них. То же самое я сказала арабскому переводчику, когда он вышел взглянуть на мою футболку».

31 октября 2007 года суд вынес вердикт по данному делу. Из двадцати восьми обвиняемых в причастности к теракту двадцати одному человеку был назначен тот или иной срок. Девятнадцать подсудимых были арабского происхождения, девять — испанского. Лишь троих из двадцати восьми осудили за убийство, приговорив к максимальному наказанию — сорок лет тюрьмы. Из оставшихся двадцати пяти никто не получил больше двадцати трех лет, а предполагаемый организатор теракта египтянин Рабей Осман был оправдан. Этот вердикт, а также тот факт, что только трое из обвиняемых были осуждены за убийство, возмутил Марию и других потерпевших. «Непонятно, как их могли оправдать. Если они все же невиновны в преступлении, то нужно выяснить, кто это был. Кто-то ведь отдал приказ!» — высказала общее мнение одна из потерпевших. «Я не судья и не адвокат, но то, что произошло здесь, позорно и отвратительно!» — сказала другая.

Простившись с Марией, я решил пройтись в тени деревьев мимо музея Прадодо Центра искусств королевы Софии, где, как уже сказано, выставлена картина Пикассо «Герника». «Полотно „Герника“ отождествляется не только с одноименным городом, но и со всеми обществами мира, когда-либо становившимися жертвой вопиющей жестокости, — пишет Гиз ван Хенсберген в книге об истории создания этой картины. — Так же как история Анны Франк воплощает судьбу всех еврейских детей, погибших в немецких лагерях смерти, а Освенцим символизирует ужасы Холокоста, слово „Герника“ стало нарицательным для массового убийства в любом уголке мира, где бы подобная трагедия ни случилась». Теракт в Мадриде не обратил испанскую столицу в руины, как это было с Герникой и другими городами, пострадавшими во время Второй мировой войны: Варшавой, Хиросимой, Сталинградом и Дрезденом. Но кровавые сцены 11 марта, судя по описаниям очевидцев, напоминали те ужасы, которые Пикассо запечатлел в своей картине.

Я пошел дальше, к центральному вокзалу Аточа, куда следовали четыре взорванных поезда. 11 марта 2007 года, спустя ровно три года после теракта, королевская чета установила здесь памятник погибшим. Это круглая башня высотой одиннадцать метров. На ее внутренней поверхности начертаны тысячи соболезнований, отправленных со всего света в первые дни после трагедии. В основании башни под широким бульваром есть специальная комната, освещаемая с улицы. Там посетители могут прочитать слова, вырезанные внутри башни.

Я думал о Марии Гомес и ее истории. Для нее изображение пророка с бомбой в тюрбане символизировало то, через что пришлось пройти ей и другим потерпевшим. Карикатура не наводила на мысль об оскорблении религиозных чувств — она отображала правду жизни. Это не была беспочвенная насмешка над верующими. Рисунок напрямую говорил Марии о трагедии, разрушившей ее жизнь. Трагедии, из-за которой она, несмотря на молодость, вряд ли когда-нибудь сможет снова пойти работать. Группа мусульман совершила убийство мирных людей, среди которых оказался ее муж Карлос, и Марии было все равно, правильно ли террористы интерпретируют ислам и сколько единоверцев разделяют их позицию. На убийство преступников толкнуло их понимание религии, ислама, а также слова и жизнь пророка, описанные в канонических текстах.

Я не мог понять, почему многие считают сатиру на исламских террористов предосудительной и неприятной независимо от того, насколько она резка и беспощадна. Сатира — это мирная штука, которая никого не убивает. Сатира — это цивилизованный ответ на варварство и насилие. После гибели Тео ван Гога в Голландии, терактов в Нью-Йорке, Лондоне и Мадриде, после угроз в адрес политиков и художников мне на некоторое время пришлось стать орудием западной цивилизации, с помощью которого она ответила на все это словами и карикатурами. Филипп Валь, главный редактор французской сатирической газеты «Шарли Эбдо», сформулировал эту мысль в феврале 2007 года, непосредственно перед началом судебного процесса в отношении него самого и его издания за перепечатку рисунка Курта Вестергора: «Что мы за цивилизация, если не можем иронизировать, насмехаться и глумиться над теми, кто взрывает поезда и самолеты, совершая массовые убийства невинных людей?»

Диалог Марии Гомес с предполагаемыми убийцами ее мужа дал мне пищу для размышлений, в том числе о «карикатурах на пророка Мухаммеда». Я осознал, почему в демократическом обществе столь важно проводить черту между словом и делом, между тем, чтобы сказать что-нибудь оскорбительное и сделать что-нибудь подобное. Если не видеть этой разницы, то сложно определить, кто в 2007 году в мадридском зале судебных заседаний был настоящим преступником, а кто — жертвой. Мусульмане, которые своей религией оправдывали массовые убийства, или Мария Гомес, рисунком на футболке заявившая о преступлении, которое было совершено против ее мужа и почти двухсот других людей в то роковое мартовское утро? И хотя суд не место для демонстраций, ответ очевиден, во всяком случае сторонникам цивилизации, которая борется с варварством. Массовые убийства и сатира принадлежат разным мирам. Все, кто уважает право на жизнь, предпочтут стать жертвой сатиры, а не убийства. Это еще раз напоминает нам, насколько принципиально различие между нарушением чьих-то прав словом и тем же нарушением, но действием.

Да, многие мусульмане, несомненно, восприняли карикатуру Курта Вестергора как оскорбление. Но когда это публикация рисунков, способных задеть чьи-то чувства, успела стать преступлением? Их каждый день печатают во всех газетах мира! Я не представляю более мирный способ ответить на запугивание и насилие во имя религии, чем сатирические рисунки. Разве Курт Вестергор убил кого-то своей карикатурой? Разве он призывал к насилию? Разве он зашел в своих действиях дальше своих коллег из других датских СМИ? Вовсе нет, скорее наоборот.

Из Москвы к Мухаммеду

Все произведения мировой литературы я делю на разрешенные и написанные без разрешения.

Осип Мандельштам

Придите, соберитесь, люди,

Где бы вы ни скитались,

И признайте, что воды

Вокруг вас поднялись.

Боб Дилан

Когда Мария Гомес утром 11 марта 2004 года ждала своего мужа, который так и не вернулся домой, я находился в аэропорту Копенгагена по пути в Москву. Сопровождавшему меня коллеге с датского телевидения внезапно позвонил начальник и сообщил о теракте в испанской столице. Три дня спустя в России состоялись президентские выборы, В отличие от парламентских выборов в Испании, также приуроченных к воскресенью 14 марта, российская избирательная кампания была пустой формальностью. Никто не сомневался, что Владимира Путина переизберут на второй срок. Сомнения были только насчет того, насколько он опередит своих соперников, насколько демократическими станут выборы и как много будет фактов махинаций. Освещение выборов в России было моим прощанием со страной и должностью московского корреспондента газеты «Юлландс-Постен», которую я занимал с 1999 года. Этой поездкой завершились мои странствия по миру, длившиеся четырнадцать лет.

Драматический распад Советского Союза в 1991 году произвел на меня огромное впечатление. В то время работа в Москве считалась редкой привилегией. Каждый день я сообщал новости, способные вскружить голову любому журналисту. Многочисленные советские запретные темы утратили сакральный статус неприкосновенности, коммунистические догмы, десятилетиями считавшиеся общепринятыми истинами, беспощадно изобличались, и мне порой казалось, что все это сон. Жизнь кипела. Люди, отсидевшие многие годы в лагерях как враги режима, шли теперь в политику и избирались на высокие должности. Они часто выступали на теледебатах, заставляя народ бросать все дела и бежать к голубому экрану, где партийных аппаратчиков втаптывали в грязь. Коммунистическую партию, семьдесят лет владевшую монополией на власть, буквально смели с трибуны Верховного Совета. Вдохновляющее зрелище, особенно при моих тесных контактах с критиками системы, которых после десятилетий «демонизации» начали ценить и уважать. Я с волнением наблюдал, как «тысячелетняя коммунистическая империя» подобно Атлантиде погружалась в океан, однако для миллионов невинных людей эта революция превратилась в кошмар, поскольку в результате развала страны они потеряли все свои сбережения и за одну ночь превратились из советского среднего класса в бедноту. Революция — насилие над людьми, она вызывает социальные, экономические и политические потрясения, трагичные и болезненные, хотя и приносит свободу, которой раньше не было. Мне, журналисту одной из самых стабильных стран, повезло лично наблюдать последствия настоящей революции для населения, которое оказалось в ситуации, совершенно незнакомой ни мне, ни моим соотечественникам. Не каждый день на твоих глазах распадаются мировые державы.

Распад СССР дал мне богатую пищу для размышлений. Раньше я безусловно одобрял сепаратистские движения, поскольку они способствовали ослаблению «империи зла». Требование национального самоопределения воспринимал как разумное и справедливое для народов, принудительно включенных в Советский Союз. Деятельность националистических движений в окраинных республиках, впервые заговоривших о свободе и демократии, подрывала режим. Меня это не удивило, потому что я уже изучал диссидентское движение в СССР 1970—1980-х годов. Балтийских, украинских, армянских и грузинских националистов то и дело отправляли в лагеря для политзаключенных. Национальный вопрос в Советском Союзе вовсе не был решен, как утверждал Михаил Горбачев в своей книге «Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира» (1987). Я верил, что напряженность межэтнических взаимоотношений снизится, как только отдельные народы добьются независимости, но она грозила взрывом. Примерно так и случилось в странах Балтии. Я видел штурм телебашни в Вильнюсе советскими войсками в январе 1991 года. Тогда в столкновениях погибло четырнадцать человек, в том числе женщина, попавшая под бронетранспортер.

Мне довелось видеть темную сторону национальных движений и когда империя уже лежала в руинах. Я много путешествовал, освещая войны и этнические конфликты в Нагорном Карабахе, Абхазии, Грузии, Молдавии, Южной и Северной Осетии, Ингушетии, Татарстане и Чечне. Беседы с лидерами сепаратистов показали, что новые государства подразумевали права только для представителей «правильной» этнической группы, а прочих, как граждан второго сорта, обрекали на изгнание из страны или смерть. Передо мной встал принципиальный вопрос о соотношении права нации на самоопределение, которому прежде я отдавал безоговорочное предпочтение, и прав человека.

Мне удалось поговорить на эту тему с Сергеем Ковалевым, который после смерти Нобелевского лауреата Андрея Сахарова в 1989 году стал духовным лидером российского движения за права человека. С 1974 по 1984 год он провел семь лет в заключении и три года в изгнании за антисоветскую пропаганду, а в 1986 году ему разрешили вернуться к семье в Москву. С тех пор его избирали депутатом российского парламента и главой действовавшего при нем Комитета по правам человека. Впоследствии он стал первым омбудсменом в России.

Ковалев был классическим диссидентом. За веру в гражданские права он заплатил своей свободой и карьерой и теперь говорил о необходимости создания международного института, обладающего соответствующими полномочиями и силовыми подразделениями и способного обеспечить права личности и различных меньшинств в любом уголке мира, где они нарушаются. В декабре 1994 года, перед началом первой войны между российской центральной властью и чеченскими сепаратистами, Ковалев отправился в Грозный, где находился во время бомбардировок, сровнявших большую часть города с землей.

Тем не менее он был ярым противником права нации на самоопределение, полагая, что этнические группы, требуя независимости, далеко не всегда имеют достаточно оснований для суверенитета. Поскольку мирный всеобъемлющий механизм отделения до сих пор не разработан, требование об образовании новой страны, как правило, ведет к кровопролитию. «Принцип национального самоопределения, — говорил Ковалев, — противоречит принципу соблюдения прав человека, так как государство, образованное по национальному признаку, разделяет свое население на граждан первого и второго сорта». По его мнению, не существует общепринятого определения понятий «народ» и «нация», то есть невозможно однозначно выделить субъект, обладающий правом на самоопределение. Это означает, что за каждым таким требованием последует новое, внутри отделившейся этнической группы, и так до тех пор, пока каждая не создаст собственное государство. Если бы все зависело от решения Ковалева, то страны скорее объединялись бы, а не раскалывались. Видя в Евросоюзе пример для всего остального мира, он утверждал, что важнейшая основа культурного, религиозного и этнического многообразия — гарантия прав личности.

«Согласие с правом наций на самоопределение запускает бесконечный процесс, развязывающий руки политическим авантюристам и карьеристам. Одно дело — народ, чьи права нарушаются, другое — амбициозная личность, стремящаяся стать лидером в собственной стране, особенно если в соседнем регионе одноклассники этой личности уже успели возглавить свои государства. Когда отделяется какая-нибудь этническая группа, на территории нового государства появляется другое меньшинство. Тогда и оно должно получить право „оторваться“ от тех, кто уже отделился», — утверждал Ковалев. Он воспринимал сепаратизм как нечто древнее, недемократическое и опасное в эпоху глобализации, политической интеграции и активных усилий мирового сообщества по разработке всемирных правовых норм. Ковалев считал, что права личности выходят за рамки отдельной нации и что развитие событий на Балканах и в регионах бывшего СССР наглядно показало: ущемление прав личности в угоду правам отдельной нации ни к чему хорошему не ведет. Он был убежден, что существует только один стандарт прав человека — Всеобщая декларация прав человека, принятая ООН и вдохновлявшая всех советских диссидентов. Установление по всему миру различных норм и правил Ковалев воспринимал как «опасную роскошь». Он сожалел, что права человека на Ближнем Востоке и в странах Азии воспринимаются иначе, чем в Европе и США, особенно когда объединение всего человечества уже является реальностью, а решение важнейших проблем требует глобального вмешательства.

Я часто вспоминаю наш разговор. Ковалев не был ни наивным человеком, ни далеким от реальности мечтателем или фанатиком. Он верил в идеал, который наметил сам и ради которого сознательно пожертвовал лучшими годами своей жизни. Этот идеал состоял в представлении о правильном общественном устройстве, отрицающем существование неких «параллельных» социумов с особыми правами человека, а также идею этнического, культурного и религиозного сепаратизма, где бы она ни внедрялась — на Кавказе или Балканах, в Мальмё или Роттердаме.

Я уехал из Дании в 1990 году и с тех пор не раз всерьез подумывал о том, чтобы остаться за границей. Но теперь мне следовало вернуться домой и начать новую жизнь, что нас с женой Наташей очень радовало. Мы уже привыкли внезапно отменять или прерывать отпуск, уикенд и любое другое запланированное мероприятие, если в мире происходило что-то, требующее моего присутствия. Пора было покончить с этим. Нам хотелось более стабильной жизни, при этом я рассчитывал по-прежнему уделять газете много внимания. Наташа уже давно хотела «домой» — многозначное понятие для нашей семьи, имеющей корни и в России, и в Дании, — однако для нее дом был там, где жили двое наших детей, то есть в Дании.

Я несколько раз откладывал возвращение на родину, опасаясь скуки в стране, явно обделенной событиями международного масштаба, вроде тех, что происходили в Кремле или Белом доме. «Только представь, как в полшестого возвращаешься с работы по центральной улице Копенгагена. Не очень-то бодрит!» — увещевал меня главный редактор, когда я несколькими годами ранее задумался о возвращении в Данию.

Помимо семьи у меня были еще две причины стремиться домой. Во-первых, рос внутренний дискомфорт от того, что мне приходилось всего лишь безучастно и безответственно наблюдать за жизнью других людей и обществ. Постепенно мной завладевало некое чувство отчужденности, хотя я хорошо говорил по-русски, приобрел в России родственников и друзей, очень полюбил эту страну и гораздо лучше вписывался в местное общество, чем мои коллеги. Мои мнения не имели никакой практической ценности, освещаемые мной события никак на меня не влияли. Я часто выступал на российском радио и телевидении, где, как правило, излагал западную точку зрения на ход событий в России. Я был волен выражать любые мнения, но все это было несерьезно.

Пустота внутри меня усиливалась экзистенциальным кризисом. Я начал задаваться вопросом, действительно ли живу затем, чтобы ездить по всему свету, погружаясь в чужие жизни и разговаривая о превратностях судьбы с людьми, которых я никогда больше не встречу. Я уже не горел желанием оставаться иностранным корреспондентом, однако медлил признать это, поскольку соответствующий образ все еще совпадал с моим представлением о себе.

Мои ощущения чем-то напоминали переживания американского рок-певца Джексона Брауна, которые он выразил в песне «Running on Empty», частенько звучавшей на школьных вечеринках конца 1970-х и сопровождающей очевидно бесцельный бег Форреста Гампа по Америке в одноименном фильме с Томом Хэнксом в главной роли:

Я не знаю, куда сейчас бегу. Я всего лишь бегу.

Я бегу — бегу в никуда.

Я бегу — бегу вслепую.

Я бегу — бегу за солнцем.

Но я отстаю.

Осенью 2001 года ситуация обострилась. После теракта 11 сентября в США я отправился в Таджикистан, чтобы оттуда перебраться в Афганистан и освещать американскую операцию, которая должна была вскоре начаться. После возвращения в Москву я стал плохо спать. Ночью я просыпался от ужаса, нередко испытывал приступы паники в многолюдных помещениях, страх смерти охватывал меня целиком. Днем я мог часами сидеть, уставившись в экран монитора, полностью парализованный и опустошенный, без единой мысли, без сил. Афганистан был ничем не хуже и не лучше Чечни, но почему-то вызвал у меня особое отвращение. И не только из-за пятерых моих попутчиков-журналистов, оказавшихся на линии фронта и погибших от рук Талибана. Меня потрясла легкость, с которой афганцы меняли стороны в вооруженном конфликте, — как перчатки. Вчера они сражались за Талибан, сегодня — против. Верность афганцев зависела от конкретного времени и конъюнктуры, что в общем-то неудивительно, учитывая новейшую историю страны. Мне эта особенность напомнила цинизм, повседневную борьбу с ним на журналистском поприще. Хотя нередко слово — лучшее оружие репортера, в другой ситуации оно легко превращается в его врага. Во всяком случае, у меня.

Кроме того, мне не хватало рабочего коллектива. Работать корреспондентом просто замечательно: ты сам себе хозяин, без лишних дебатов быстро воплощаешь задуманное в жизнь. Ты можешь путешествовать по миру, знакомя с ним читателя, общаешься как с «верхами», так и с «низами». Учишься самостоятельно справляться с трудностями и писать обо всем: от футбола до охоты на медведей, от небольших охотничьих племен в Сибири до международной политики высшего уровня. Возможности для профессиональной самореализации просто безграничны! Но при этом ты в одиночестве. В первые годы работы корреспондентом меня это не смущало. Я тогда еще только готовился к «покорению» России и жадно пытался понять эту полную противоречий, одновременно притягательную и отталкивающую страну и ее население. Но постепенно усиливалась тоска по рабочему коллективу. Мне очень хотелось мотивировать других, помогать им раскрывать свои профессиональные способности, хотелось испытать свое видение журналистики, сидя в редакторском кресле, самому организовать какое-то издание. Долгие годы меня подогревало желание создавать тему номера, но со временем оно ослабло.

Поэтому я и согласился занять должность редактора отдела культуры в газете «Юлландс-Постен». Я даже не думал о том, пойдет ли у меня такая работа или же события, определяющие новостную картину в Дании, будут навевать на меня скуку смертную. Тем не менее я смирился с новой действительностью, сказав себе, что всегда могу снова отправиться путешествовать по свету, если мне не удастся «расцвести» на новом поприще.

И у меня получилось. Я настолько втянулся в работу, что больше никогда не думал о прежнем образе жизни. В бытность корреспондентом мне частенько не хватало критики и «предметного спора» о работе с газетными материалами, дискуссии о жанрах и способах написания статей, и я радовался, что причастен к созданию чужих текстов, до и после того, как они попадали в номер. Я наслаждался коллективной работой, особенно тем, что мы выпускали ежедневное издание! Кроме того, привыкать к маленькой Дании после большого мира мне помогали способность вдохновляться любым новым делом и стремление к соперничеству, или профессиональное честолюбие, заставляя меня забывать все остальное, что не всегда шло на пользу моим близким, особенно когда мои дети были маленькими.

Заняв новую должность весной 2004 года, я посвятил своим коллегам в отделе культуры такую заметку: «„Юлландс-Постен“ — интернациональная датская газета, чье основное поле деятельности — культура. В ближайшие годы и десятилетия мир, плотным кольцом окружающий нашу страну, будет регулярно проникать через ее границы. Поэтому задача „Юлландс-Постен“ — предоставлять читателям максимум полезной информации, чтобы облегчить им контакт с этим миром».

Богатый репортерский опыт предопределил характер моей новой работы. Я должен был «интернационализировать» публикуемые материалы культурной тематики. Должен сказать, что, вопреки ожиданиям, мне это удалось. «Юлландс-Постен» превратилась в настолько интернациональную газету, что я и представить не мог.

Когда я стал редактором отдела культуры, в мире произошли два эпохальных события, радикально изменившие курс его развития. Первое — распад Советского Союза и реформы в Китае, означавшие интеграцию почти трех миллиардов человек в глобальную рыночную экономику, где по-прежнему доминировали США. Второе — взаимосвязь исламской и западной цивилизаций, получившая особый контекст после теракта 11 сентября. Обе истории относились к обшей теме «глобализация», и я считал, что их следовало отражать в разделе культуры, предполагающем публикацию статей о диалоге различных религий, национальностей и образов жизни.

Едва я успел переехать в офис на площади Конгенс Нюторв в Копенгагене, как вышел международный бестселлер критика ислама Ибн Варрака «Почему я не мусульманин» в переводе на датский, и я взял интервью у автора, посетившего Данию. Ибн Варрак предостерегал Европу от компромиссов в вопросах правового общества, в том числе принципов равноправия мужчины и женщины, равенства перед законом, разделения церкви и государства, свободы слова и вероисповедания. «Мы рискуем исламизировать демократию, вместо того чтобы демократизировать ислам», — сказал Ибн Варрак.

Ибн Варрак, родившийся в Пакистане и ребенком отправленный в английский пансионат, всячески защищал право на критику и самокритику, которое считал огромной силой Запада. Он видел в нем ключ к успеху европейской цивилизации, предполагавшей возможность исправлять любые ошибки, отказ от произвола власти и свободу бросать вызов авторитетам. Поэтому Ибн Варрака удивляло, почему многие представители левого крыла отказывались критиковать проявления дискриминации в других уголках света. По его словам, далеко не все на Западе способны отличить оправданную критику нарушения прав личности в исламском мире от проявлений расизма и нетерпимости к иммигрантам в европейских странах. Многие проблемы, на которых Ибн Варрак заострил внимание, касаются и предстоящей дискуссии о «карикатурах на пророка Мухаммеда».

За первую неделю на посту редактора отдела культуры я очень кстати написал статью «Как вылечить фанатика» о сборнике эссе израильского писателя Амоса Оза. Во время карикатурного скандала его книга помогла задать направление дискуссии. В своем произведении он сформулировал новый лозунг «Займись миром, а не любовью!», отметив, что теракты в Нью-Йорке 11 сентября были не чем иным, как «признанием в любви» Усамы бен Ладена. «Он так нас всех обожает, — пишет Оз с горькой иронией, — что хочет сделать нас всех мусульманами и спасти от зла этого мира, а именно — демократии, свободы слова, раздетых женщин и материализма. Какая любовь к Западу! Какая внимательность! Какая забота о нашем благополучии! Нет, — продолжает Оз, — проблема вовсе не в отсутствии взаимности, а в фанатизме, то есть неспособности таких, как бен Ладен, сосчитать больше чем до единицы». Иными словами, многозначность, многообразие, взаимосвязанность, плюрализм — чужеродные для ислама элементы, от которых необходимо избавиться. Мир возможен, только когда весь мир будет обращен в ислам.

«Думаю, суть фанатизма следует искать в желании заставить других измениться, — пишет Амос Оз. — Человеку вообще свойственно пытаться улучшить ближнего — заставлять измениться супруга, воспитывать детей или указывать на ошибки брату, вместо того чтобы позволить им остаться такими, какие они есть. Фанатик — в некоторой степени альтруист. Он склонен больше интересоваться другими, чем самим собой. Он хочет спасти твою душу, освободить тебя от грехов, ошибок, табака, веры или отсутствия веры, исправить твой подход к питанию, заставить тебя перестать пить или голосовать за неправильную партию. Фанатик много думает о тебе, но готов задушить тебя, потому что он тебя обожает, а ты не хочешь „спастись“», — добавляет он.

Оз скептически относится к тому, что называет «наивным европейским взглядом на разрешение конфликтов». «Европейцы, — считает Оз, — полагают, что все конфликты являются следствием непонимания, которое стороны могут легко разрешить, проведя сколько-то времени за столом переговоров».

В карикатурном скандале также имелось непонимание, однако оно вряд ли свидетельствовало о наивности, над которой Оз иронизирует в своей книге. Противоречия и культурные различия между исламским миром и Европой действительно существуют, однако и в самой мусульманской цивилизации есть внутренний конфликт между авторитарными режимами и инакомыслящими людьми, отстаивающими право на свободу слова и вероисповедания. Во время карикатурного скандала указанное противоречие привело к аресту многих редакторов и закрытию многих газет — не из-за самого факта публикации рисунков, а потому что эти редакторы были убеждены в праве читателей их увидеть. Один из таких редакторов, глава иорданской газеты «Аль-Шихан» Джихад Момани, по поводу терактов в трех отелях Аммана в ноябре 2005 года, унесших жизни шестидесяти человек (в том числе сирийско-американского режиссера Мустафы Аккада, продюсера фильма «Мухаммад — посланник Бога»), написал: «Мусульмане всего мира, будьте разумны! <…> Что больше порочит ислам — эти рисунки или фотографии террориста, который перед камерой перерезает горло заложнику, или смертник, который взрывает себя на свадьбе в Аммане?»

Что касается непонимания, то, надеюсь, однажды карикатурный скандал найдет своего режиссера, который воздаст должное всей этой истории. Это — «божественная комедия», материал для нескольких часов здорового смеха. Возможно, юмористический взгляд на эти события позволит исцелиться хотя бы одному фанатику, поскольку, как сказал Амос Оз, юмор — лучшее средство от фанатизма, и тот, кто может посмеяться над собой, сохраняет иммунитет против этой болезни: «Юмор… это способность посмотреть на себя со стороны и признать, что, какую бы жестокую несправедливость ты ни испытал, в ней всегда есть что-то комичное».

Перелистав номера приложения «Культурный уикенд» к газете «Юлландс-Постен» с весны 2004 года, когда я возглавил отдел культуры, до публикации рисунков пророка Мухаммеда в сентябре 2005 года, можно найти много сюжетов об исламе. Эта религия меня очень интересовала, но с развернувшейся в Европе дискуссией на тему ислама, мусульман и иммиграции я был знаком плохо, что и показали события 2 ноября 2004 года, когда в Амстердаме молодой мусульманин убил голландского режиссера и писателя Тео ван Гога. Вечером мне позвонил из Нидерландов бывший практикант «Юлландс-Постен», собиравший там материалы для дипломной работы. За день до гибели режиссера он взял у него интервью, которое, собственно, и собирался мне предложить. Но тогда я, ничего не зная о ван Гоге, не сообразил, насколько важным был сюжет. Неизвестный режиссер убит каким-то мусульманином, ну и что? Поговорив с дежурным по редакции, я отказался от материала, а зря. Это был серьезный недочет с моей стороны! Газета «Политикен», наш конкурент, на следующий же день опубликовала это интервью. Так что я не только мало знал об исламе, но и совершенно не владел информацией о насилии и запугивании людей на Западе во имя этой религии.

За несколько недель до публикации рисунков в СМИ появились статьи, впоследствии ставшие контекстом дискуссии о «карикатурах на пророка Мухаммеда».

В воскресенье 11 сентября 2005 года, в четырехлетнюю годовщину теракта в Нью-Йорке, передовицей «Юлландс-Постен» под рубрикой «Взгляд» стала вызвавшая жаркие споры статья «Религиозные боеприпасы террора», посвященная исследовательскому проекту кандидата наук Тины Мэгор. Аналогичный образ позже создал Курт Вестергор, нарисовав пророка с бомбой в тюрбане. Его рисунок мог бы стать иллюстрацией к данной статье о выполненном Тиной Мэгор сравнительном анализе образов врага и представлений о насилии в десяти основных священных текстах различных религий.

Вот что Тина говорит о мотивах своего исследования: «Очевидно, что аргументы для своих терактов против гражданского населения исламские террористы находят в Коране, хадисах и жизнеописании Мухаммеда. С самого начала истории ислама террор представляется легитимным, а иногда и обязательным средством борьбы. Мусульманские тексты сильно отличаются от других священных книг тем, что гораздо больше призывают к насилию и агрессии. Некоторые имамы говорят, что Коран запрещает убивать невиновных, однако это не совсем так. Многие места в исламских священных текстах прямо указывают, что гражданских „неверных“ уничтожать тоже можно». И добавляет, что в Коране есть стихи, где мусульманам предписывается не нападать первыми. Однако, по ее словам, таких мест очень немного, и они тонут в потоке призывов к войне против «неверных». Тина Мэгор особо отметила, что мусульмане Запада так или иначе оказываются причастными к действиям собратьев по вере, готовых к террору после буквального прочтения некоторых частей Корана.

Имам Ахмед Абу Лабан, одна из ключевых фигур карикатурного скандала, резко негативно отреагировал на исследование Тины Мэгор. Он назвал ее «глупой, полной предрассудков и нечестной», обвинил в произвольной интерпретации священных текстов с целью оскорбить мусульман и заявил, что Тина внесла свой вклад в распространение искаженных представлений об исламе и пророке. «Пророк Мухаммед не делал ничего, кроме того, что сказано в уставе ООН о самообороне», — сказал Абу Лабан.

Профессор Йорген Нильсен, преподающий изучение ислама в Бирмингемском университете, признал, что отдельные части Корана могут восприниматься мусульманами как призыв, особенно теми, кто отказывается изучать книгу в историческом контексте. «Как могут они остаться в стороне, если Коран — слова самого Бога? — спрашивает он. — Многие фундаменталистские движения не соотносят свою религию с реальными историческими событиями. При этом призывы к насилию в священных текстах они воспринимают как руководство к действию, отсюда прямой путь к терактам».

Одним из тех, кто понял Коран буквально, стал двадцатисемилетний Мохаммед Буйери, убийца Тео ван Гога. Летом 2005 года во время судебного заседания, на котором Мохаммеда Буйери приговорили к пожизненному заключению, он объяснил свой ужасный поступок верой в Аллаха и его пророка. Заявление Буйери потрясло всех, подтвердив, что мусульмане могут оправдывать насилие священными текстами. Убийца категорически отклонил версию, что он, как представитель этнического меньшинства, мог быть оскорблен словами ван Гога, обвинявшим мусульман в совокуплении с козами.

Обращаясь к матери убитого, Буйери сказал: «Знайте, что я действовал по убеждениям, не питая никакой ненависти к вашему сыну ни за его национальность, ни за оскорбления в адрес меня, марокканца. Он не мог каким-то образом оскорбить меня, потому что я не был лично знаком с вашим сыном. Я не обвиняю его в лицемерии, поскольку считаю, что он жил в соответствии с собственными убеждениями. История о том, что я чувствовал себя оскорбленным как марокканец или что он унизил своими словами меня лично, — полная чушь. Я действовал исходя из своих убеждений и поступил бы так же, будь это мой собственный отец или брат. Я не сентиментален. И клянусь, что снова поступлю так же, если когда-нибудь меня выпустят на свободу. Что касается вашей критики, то, говоря „марокканцы“, вы, видимо, подразумеваете мусульман. Я вас в этом не упрекаю, поскольку по тому же закону, который требует, чтобы я перерезал горло любому, кто оскорбил Аллаха и его пророка, я не должен жить в этой стране. Во всяком случае, в стране, которая защищает свободу слова, как об этом говорит обвинение».

В Дании дискуссия о легитимизации насилия и террора в священных текстах приняла новый оборот, когда стало известно, что 8 сентября 2005 года, сразу же после публикации исследовательского проекта Тины Мэгор в «Юлландс-Постен», датская полиция задержала датчанина марокканского происхождения Саида Мансура по обвинению в подстрекательстве к террору. У него дома нашли компакт-диск с обращением к убийце Тео ван Гога, где помимо ссылок на те места из Корана, которые приводила в своей работе Тина Мэгор, говорилось: «Мы террористы. Террор — наш долг. И Восток, и Запад должны знать, что мы террористы. Мы сеем страх». Весной 2007 года Мансура осудили на три с половиной года тюрьмы за призывы к террору. Он был идейным вдохновителем террористических ячеек в Дании и поддерживал связь со «слепым шейхом» Омаром Абделем Рахманом, организатором теракта в нью-йоркском Всемирном торговом центре в 1993 году.

За неделю до публикации рисунков пророка Мухаммеда в рубрике «Не молчи» «Культурного уикенда» выступил датский юморист иранского происхождения Фаршад Колги, выразив удивление «садомазохистской склонностью людей Запада постоянно обвинять себя во всех проблемах мира». «Суть проблем, с которыми сталкивается Дания, заключается в самобичевании по любому поводу. Даже когда взрывается бомба, мы говорим себе: „Что мы сделали не так? Взяли неверный тон в дискуссии? Спровоцировали их так называемым правилом двадцати четырех лет?“» — спрашивал он, намекая на вызвавший споры закон, призванный снизить число браков по принуждению среди иммигрантов, запрещая им заключать браки до достижения двадцати четырех лет.

Впечатленный только что просмотренным в Лондоне фильмом Мела Брукса «Продюсеры», Колги призвал высмеивать иранских мулл самым едким образом, поскольку «смех — лучший способ борьбы с деспотами»: «Нужно постоянно за ними наблюдать и при каждом удобном случае поднимать их на смех! Они этого не переносят, потому что все время беспокоятся о том, как выглядят. Смех для них — как солнце для Дракулы».

Колги сожалел, что его датские коллеги в основном предпочитают высмеивать западных политиков. «Вся датская сатира на телевидении, в театре и газетах педантично следует формуле „Мы смеемся над Джорджем Бушем, Андерсом Фогом Расмуссеном и Пией Кьерсгор“. И это неплохо. Но я сниму шляпу перед тем, кто осмелится потешаться над Усамой бен Ладеном».

За неделю до публикации другой датский комик, Франк Вэм, в интервью «Юлландс-Постен» рассуждал о границах юмора, существовавших во времена религиозного фундаментализма и террора. Он сказал, что никто не имеет права ограничивать круг тем, поднимаемых в его выступлениях. Тем не менее Франк признался, что внутри у него самого все же есть маленький цензор. По его словам, лишь публика вправе определять, над чем смеяться. Смех зрителей стихнет, если шутка окажется грубой или несмешной. «Например, можно смеяться над тем, что у нас принято убивать и поедать животных, но совершенно недопустимо шутить на тему секса с животными! Хотя если бы я был поросенком и мог выбирать, то, пожалуй, предпочел бы, чтобы меня пару раз изнасиловали, а не убили и съели, — говорит Франк Вэм. — Но люди начинают злиться, когда заговоришь с ними на подобные темы. Я вовсе не хочу предаваться плотским утехам с какой-нибудь козой. Я всего лишь считаю, что любопытно было бы выяснить, почему спать с курицей нельзя, а съесть ее, отрубив перед этим голову, — можно».

После этих слов можно было бы подумать, что Франк Вэм не упускает случая бросить вызов табу и готов поиздеваться над чем угодно. Но это не так — юморист делает исключение для ислама. «Я заметил, что не осмеливаюсь публично шутить над исламом, и это меня раздражает, поскольку я воспитан в среде, где принято говорить то, что считаешь нужным. Меня бесит, что кто-то кому-то может таким образом заткнуть рот», — объясняет Франк Вэм.

Юморист вовсе не хотел бы смеяться над исламом, да и не видит в этом ничего забавного, но он убежден, что люди должны иметь право говорить то, что хотят. «Еще ни один мусульманин не звонил мне с угрозами. Я знаю, что представления об ужасных последствиях — отчасти только мои фантазии, однако есть примеры, когда они воплощаются в реальность. Всегда найдется пара сумасшедших, готовых на все, лишь бы отстоять свои взгляды или помешать другому выразить противоположное мнение. Если бы я при всех помочился на Коран, то боялся бы какого-нибудь идиота, жаждущего всадить мне пулю в живот. Раньше я об этом даже не задумывался. Нужно, чтобы у каждого была возможность выразиться, на словах или как-нибудь по-другому, не опасаясь попасть за это в тюрьму или под прицел фанатика. Если мы станем в законном порядке контролировать самовыражение людей, то скоро вообще никто не осмелится что-либо сказать. И тогда нам останется лишь немая маска взаимоуважения, поклон да приподнятая шляпа».

Франк Вэм утверждал, что каждый юморист должен иметь право говорить что хочет и высмеивать других с собственных подмостков, а не на чужой территории. Я полностью согласен с этой мыслью и не раз приводил ее оппонентам в ходе карикатурного скандала. Я не пойду в мечеть рисовать на стене пророка Мухаммеда или раздавать верующим листовки с его изображениями, да еще не сняв ботинки перед входом. В мечети я бы старался придерживаться предписаний ислама и позаботился бы о подобающем одеянии для своей дочери, считая это долгом вежливости по отношению к верующим. Однако если мусульмане требуют, чтобы я следовал их догмам и запретам вне стен их молельных домов, то речь уже не об уважении, а о попытке подчинить меня чужим обычаям. То есть они этим нарушают мое право на свободу слова и вероисповедания, что неприемлемо для светского демократического общества, где никто не может требовать особого отношения к своим религиозным чувствам.

В этой связи возникает вопрос: распространяется ли запрет изображать пророка только на мусульман и страны, где ислам является господствующей религией, или ему также должны следовать и «неверные»?

Весной 2006 года я беседовал с британским экспертом по исламу Бернарда Льюиса у него дома, неподалеку от Принстонского университета в восточном штате Нью-Джерси. Он начал именно с этого взгляда на суть карикатурного скандала, поскольку и правительство, и ученые исламского мира потребовали наказать редакторов и художников за оскорбление пророка, а также призвали западные страны изменить законодательство, чтобы исключить подобные инциденты в будущем. По его словам, никогда раньше подобные требования в отношении «неверных» в их собственных странах не выдвигались. «Мне не удалось найти ни одного примера, когда обсуждалась бы проблема оскорбления пророка „неверными“ в немусульманском государстве. То есть в истории ислама и юриспруденции это совершенно новое явление», — сказал Бернард Льюис.

Когда я спросил ученого, как на это следует реагировать, он ответил: «Не знаю. Возможно, они считают Данию частью исламского мира. Думаю, формулировать эту мысль можно по-разному, но есть предположение, что Европа уже стала частью исламской цивилизации или находится в промежуточном состоянии, когда страны не являются полностью ни „мусульманскими“, ни „неверными“, — при этом они населены и управляются „неверными“, а также имеют особые договорные отношения с мусульманскими странами. Так было с некоторыми европейскими государствами, бывшими окраинами Османской империи. И все же странно, что традиционное для Европы непочитание пророка стало вызывать такую реакцию, поскольку деятельность „неверных“ в своей стране не подпадает под юрисдикцию исламского права».

Можно добавить, что современные средства коммуникации позволяют мусульманам следить за событиями вне исламского мира, то есть поток оскорбительных изображений обрушивается на них, где бы они ни находились. Должно быть, непросто выносить такой напор тем, кто воспитан в культуре, где картины воспринимаются как вызов священным символам. Чтобы это констатировать, достаточно лишь посетить мечеть.

Юморист Франк Вэм выразил эту мысль так: «Прежде христиане были сверхчувствительны ко всему, что даже вскользь затрагивало их религию, а сейчас громче всех заявляют о себе именно мусульмане. Я не стал бы подогревать эти настроения без крайней необходимости, мне просто хочется приложить руку к тому, чтобы каждый мог самовыражаться на той сцене, которую выбрал, и уважал право других выступать на своих сценах. Я ведь не стану высмеивать ислам перед верующими в мечети, мне всего лишь нужна возможность выступать в собственном зале перед людьми, которые за это заплатили, и шутить обо всем, что я сочту нужным».

В конце интервью, вызвавшего повышенное внимание общественности, Франк Вэм изложил свой взгляд на сущность и цель юмора и дал обоснование своим поступкам, справедливое также для многих художников-иллюстраторов, предоставивших рисунки журналистскому проекту «Юлландс-Постен». Он сказал: «Слегка выходя за рамки дозволенного, юморист делает это не для того, чтобы кого-то спровоцировать. Его задача — приоткрыть какие-то истины, нащупать больные темы, ну и выставить напоказ чье-то лицемерие. То, что не обсуждается, может казаться просто нелепостью, и мы забываем, почему это не так. Должно обсуждаться все. Почему нельзя есть друг друга? Почему нельзя заниматься сексом с сестрой? Почему нельзя убивать друг друга, воровать? Понимание всего этого не дано нам априори».

Заказать рисунки Мухаммеда меня побудила ситуация, в которой оказался писатель Коре Блюитген, написавший книгу о мусульманском пророке. В то время ему, бывшему активисту левого крыла, участнику борьбы с «мировым империализмом» 1970—1980-х и защитнику прав угнетенных народов третьего мира, а ныне школьному учителю, было сорок шесть. Блюитген жил среди иммигрантов в копенгагенском округе Нерребро и как-то раз подверг жесткой критике товарищей по партии за «наивность и нежелание бороться» против нетерпимости и угнетения, которые наблюдал в мусульманской среде своего квартала.

Летом 2005 года на празднике у знакомого журналиста, получившего место в информационном агентстве «Ритзау», Блюитген пожаловался, что не может найти художника-иллюстратора для своей рукописи о мусульманском пророке. По его словам, уже трое отказались, опасаясь возможной негативной реакции верующих. Журналисту история понравилась, и три месяца спустя он вернулся к этому разговору, спросив, как дела с поиском художника. За это время Блюитгену все же удалось найти того, кто согласился иллюстрировать книгу о пророке Мухаммеде, настояв при этом на анонимности из боязни насилия со стороны мусульман.

В пятницу 16 сентября утром агентство «Ритзау» распространило историю о проблеме писателя, и на следующий день «Юлландс-Постен», как и большинство других изданий, опубликовала подробную статью о данном событии. В газете также был напечатан рисунок из книги Блюитгена: пророк и один из его последователей верхом на верблюдах направляются в Мекку. «Художники боятся рисовать Мухаммеда» — с таким заголовком на передовице вышла газета.

В понедельник 19 сентября мне позвонил один из главных редакторов «Юлландс-Постен» Йорн Миккельсен, мой коллега по газете «Берлинске Тидене» в первой половине 1990-х. В то время я был корреспондентом в Москве, а он — в Бонне. «У меня есть идея, реализацию которой я хочу поручить тебе», — сказал Йорн. Он сообщил о предложении, которое один из наших сотрудников внес на заседании редсовета перед выпуском воскресного номера, где обсуждались возможные варианты продолжения истории Коре Блюитгена. Предполагалось провести небольшое исследование, предлагая художникам нарисовать пророка Мухаммеда, чтобы на практике доказать существование самоцензуры в творческой среде. Кроме того, полученная информация помогла бы нам выбрать для себя одну из двух основных позиций в дискуссии поданному вопросу. Первая: шум вокруг самоцензуры преувеличен, повода для опасений нет, вряд ли мусульманам придет в голову требовать от европейцев соблюдения канонов ислама, изображать пророка вовсе не запрещено. Вторая: страх перед этой религией — реальность, самоцензура действительно существует, население Европы особенно внимательно относится к исламу, опасаясь насилия со стороны его приверженцев.

Наша задумка представляла собой классический журналистский прием, применяемый, когда кто-то, получив разрозненные сведения о какой-либо проблеме, хочет узнать, как обстоит дело в действительности. Можно было просто обзвонить всех подряд и предложить прокомментировать слова председателя Датского союза художников-иллюстраторов Клауса Сейделя, который заявил, что не знает примеров самоцензуры своих коллег, однако выразил обеспокоенность ее возможным существованием. Но мы хотели, чтобы художники сами, не на словах показали, реальны ли самоцензура и страх перед исламом. «Покажи, а не говори!» — вот классический журналистский девиз данного подхода.

Идея мне понравилась, хотя я был загружен другими делами и сначала подумал: «О нет, еще работа!..» Йорну Миккельсену я сказал, что недавно обсуждал с Клаусом Сейделем другой вопрос и могу попросить у него адреса художников. Я позвонил Клаусу, который одобрил идею, пообещав поговорить с коллегами, и когда он прислал мне список членов Датского союза художников-иллюстраторов, согласившихся участвовать в проекте, я сразу сел за компьютер.

Уважаемый Художник,

Как Вы знаете, на прошлой неделе общественность обсуждала проблему изображения Мухаммеда в связи с категорическим отказом ряда художников иллюстрировать детскую книгу Коре Блюитгена о мусульманском пророке из страха перед возможными негативными последствиями. Газета «Моргенависен Юлландс-Постен» защищает свободу слова, поэтому мы хотим предложить Вам нарисовать Мухаммеда именно таким, каким Вы его себе представляете. Результаты будут опубликованы в номере, который выйдет на следующей неделе.

Жду Вашего ответа.

С наилучшими пожеланиями,

Флемминг Росе, редактор отдела культуры

«Моргенависен Юлландс-Постен»

Добавив, что издание выплатит символический гонорар в восемьсот датских крон, я распечатал около сорока копий письма и взял в секретариате пачку конвертов, чтобы собственноручно надписать все адреса и наклеить все марки. Затем засунул письма в пластиковый пакет и на велосипеде доехал от здания редакции на площади Конгенс Нюторв до почты на улице Кебмайергаде. Там я бросил письма в почтовый ящик, успев сделать это до девяти часов вечера, чтобы они были доставлены в течение следующей недели.

Следующие несколько дней я даже не вспоминал о проекте. Предполагалось опубликовать рисунки в рубрике «Взгляд» воскресного номера, поскольку мы не успевали их напечатать в нашем журнале о культуре, выходившем по пятницам, за который я, собственно, и отвечал. Проект передали редактору Пьеру Коллиньону, он и обсудил с главным редактором, как его реализовать. Только в конце недели Йорн Миккельсен сообщил мне, что проект запущен. Коллеги сомневались в истинности слов Коре Блюитгена, многие сотрудники даже отговаривали нас от этой затеи. Однако я этого не слышал, видимо потому, что находился в Копенгагене, в то время как мои коллеги работали в Орхусе.

Впоследствии вопрос о причинах, побудивших меня написать членам Датского союза художников-иллюстраторов, стал одной из главных тем дискуссии. Мне говорили, что я должен был лично связаться с теми, кто отказался иллюстрировать книгу Блюитгена. Может, они и правы, но помогает ли это понять, почему реакцией на публикацию рисунков стало насилие, запугивание и бойкотирование? Говорилось, что иллюстрации к книге были гораздо менее провокационны и оскорбительны, чем «карикатуры». Но столь однозначный вывод недопустим. Постепенно многие осознали: совершенно невозможно предвидеть, что именно могут счесть оскорблением мусульмане и представители других конфессий. Так было с напоминавшим арабское слово «Аллах» рисунком на крышечках рожков мороженого в «Бургер Кинг», со слоганом «Новая религия для ваших волос» в телерекламе косметического средства, с крестом на форме итальянского футбольного клуба «Интер», с содержащей строки Корана песней из компьютерной игры, со свиньей-копилкой в банке, с другом Винни-Пуха Пятачком и со многими другими вещами, о которых и при самой дикой фантазии вряд ли можно подумать, что они оскорбят чьи-то религиозные чувства.

«Карикатуры» позволили мусульманам придумать различные причины, почему они носят оскорбительный характер. Одни говорили, что их права нарушает само изображение пророка, но если это так, то почему в июне 2005 года они не отреагировали на рисунок творческого дуэта «Вульффморгенталер», где Мухаммед предстает в качестве пациента психбольницы? Или в 1999 году — на работу американца Гэри Ларсона, где вышучивается известное высказывание о Мухаммеде и горе? Или на серию комиксов «Мухаммед: хотите верьте, хотите нет!»? Или на многие другие изображения пророка? Специалисты по истории религии утверждают, что в самом исламе есть древняя традиция изображать пророка, которая бытует и поныне.

«История культуры, современные данные, детские книги и Интернет дают нам бесчисленные примеры того, что мусульмане на самом деле изображают Мухаммеда и их действия не приводят ни к каким последствиям», — утверждала в 2006 году Катарина Родевер, профессор истории религии.

Олег Грабар, ведущий исследователь традиций исламской культуры, выступил осенью 2009 года в журнале «Нью Рипаблик» с критикой популярного у мусульман и западных СМИ представления о том, что ислам якобы запрещает изображать пророка. По его мнению, то, что общество осуждает и требует наказания за любое такое изображение, считая его грехом или провокацией (что в корне неверно), — негативное следствие именно этого заблуждения.

«Сегодня, как и вчера, мусульманские художники пишут образы пророка для своих мусульманских меценатов», — сообщает Грабар. Он считает, что в исламском праве (шариате) нет ничего такого, что на основании Корана и хадисов однозначно запрещало бы изображать пророка. «В то время у толкователей священных текстов не было единства мнений по данному вопросу», — утверждает Грабар. Единственное основание для запрета, согласно Корану, — это слова Бога Деве Марии о том, что ее сын Иисус будет проповедовать: «Я пришел к вам со знамением от вашего Господа. Я сотворю вам из глины по образу птицы и подую в нее, и станет это птицей по изволению Аллаха». Многие толкователи Корана делали из этого стиха вывод, что изображение нужно только затем, чтобы сотворить из него живое существо, а значит, это привилегия Всевышнего, так как только Бог может создавать жизнь. Мусульманские ученые никогда не уделяли этому вопросу много внимания. И хотя большинство осуждало изображения, всегда находились сторонники другого мнения, и до недавнего времени в Иране можно было купить плакаты с портретом молодого Мухаммеда.

О «карикатурах» Грабар сказал: «Поскольку аргументы против так называемых карикатур сводились к юридическому обоснованию права изображать пророка, спорить об этом бессмысленно. Разумеется, можно ставить вопрос о художественном качестве рисунков, об их социальной или политической направленности. Но недостаток вкуса не является юридической категорией, а намерение причинить вред в данном случае выявить трудно, поскольку нет четко сформулированных морально-философских принципов. Печальная история датских карикатур показала, что невежество и некомпетентность — поистине повсеместные явления и что все, от писателей и комментаторов до лидеров бандформирований, должны глубже вникать в суть, прежде чем выносить свой вердикт или начинать беспорядки».

Журналист и комментатор иранского происхождения Амир Тахери тоже опровергает доводы оскорбленных мусульман о всеобъемлющем запрете на изображение пророка и о том, что в исламском мире не принято шутить над религией: «Многие портреты Мухаммеда нарисованы мусульманскими художниками, нередко по заказу мусульманских правителей». По поводу высказываний о том, что в исламском мире не принято смеяться над религией, Амир Тахери говорит: «Это действительно так, если считать исламским миром только „Братьев-мусульман"[6]и им подобных: салафистов, движения "Хамас", "Исламский джихад" и "Аль-Каида". Однако все они являются политическими организациями, которые лишь прикрываются религией. <…> Правда в том, что в исламе всегда находилось место для юмора и что эта религия никогда не призывала карать сатириков отсечением головы".

Если все же принять всерьез запрет на изображения, с учетом существования различных направлений внутри ислама, то следует отметить, что он действует лишь в отношении образов каких-либо языческих божеств, которым мусульмане могли начать поклоняться. Такие изображения действительно представляли угрозу исламу как монотеистической религии. У "карикатур на пророка Мухаммеда", опубликованных в "Юлландс-Постен", вряд ли был шанс стать объектом идолопоклонства, во всяком случае среди мусульман. Если же запрет направлен именно на его предотвращение, то он должен действовать только для мусульман и совершенно не касаться "неверных". То есть эти рисунки никак не могли нарушить запрет на изображения в его классической интерпретации.

Другие мусульмане говорили, что их религию оскорбляют сатирические изображения пророка с бомбой в тюрбане, саблей в руке или рогами на голове. Именно религию, а не чьи-то личные религиозные чувства, на чем постоянно акцентировали внимание западные критики "Юлландс-Постен". В то же время многие называли наиболее провокационной именно мою вводную статью. Такое мнение высказал основатель организации "Демократические мусульмане" Насер Хадер, а также мусульманский политик левых взглядов Асмаа Абдол-Хамид, указавший на мою фразу, где я требовал от всех членов демократического общества готовности стать объектом высмеивания. Видимо, они не поняли, что мое высказывание касалось всех граждан, а не только мусульман.

Спор о сути предполагаемого оскорбления религиозных чувств отнюдь не прекратился, когда первые угрозы получили авторы двух рисунков, которые мало кто оценивал неоднозначно. На первом — Мухаммед в пустыне со своим ослом, абсолютно нейтральный рисунок, который вполне мог бы стать иллюстрацией к книге о жизни пророка. На втором — мальчик Мухаммед, семиклассник из юго-западного района Копенгагена Вальбю, в футболке местной футбольной команды "Фрем" (Frem), на которой написано через дефис датское слово Fremtiden (будущее). Этот Мухаммед, не имеющий ничего общего с пророком, указывает на доску, где на фарси написано: ",Юлландс-Постен" — кучка провокаторов-реакционеров". Эта "карикатура" адресована скорее мне и моим коллегам, чем исламу и его пророку.

На Ближнем Востоке некоторые имамы заявляли, что сама мысль о таких рисунках может смутить мусульман, заставить их задуматься над тем, стоит ли придерживаться своей религии или поискать альтернативу. Они могут начать размышлять над своей верой, задавать критические вопросы, а то и распроститься с ней. По мнению имамов, свобода слова ведет к свободе вероисповедания, что помешало бы властям осуществлять контроль и принуждение. При таком раскладе "карикатуры" обладают революционным потенциалом. То есть утверждение об оскорблении чувств верующих направлено уже не на защиту отдельных личностей, а на то, чтобы мусульмане не отрывались от своего религиозного сообщества и не требовали свободы слова и вероисповедания. Подобные соображения известный телепроповедник Мухаммад Салих аль-Мунаджид высказал телеканалу "Аль-Джазира" весной 2008 года: "Проблема в том, что они хотят начать обсуждать, насколько истинен ислам и насколько ложны иудаизм и христианство. То есть они хотят обсуждать все. Вот в чем дело. Все начинается со свободы мысли, продолжается свободой высказываний и заканчивается свободой веры".

Вернемся, однако, к вопросу о сатирических рисунках: карикатуры это или просто иллюстрации? Как редактор я должен был поскорее найти тех, кто нарисовал бы пророка именно так, как сам его представляет. Жанр, в котором художник мог изобразить Мухаммеда, не имел никакого значения — реализм, абстракционизм, сатира, экспрессионизм, импрессионизм или что-то еще, не важно. Важно было то, каким образом художники из опасений ограничивают себя, когда дело касается ислама. Вот я и хотел найти людей, способных выразить свои мысли через изобразительное искусство, и выяснить, как они относятся к мусульманскому запрету на изображения. Меня устраивали любые варианты, я не требовал каких-то определенных рисунков, что и подтверждается опубликованными нами "карикатурами". Все они отличаются и манерой изображения Мухаммеда (фактически его представляют только четыре-пять рисунков, нарушая, таким образом, запрет), и степенью сатиричности.

Впоследствии многие обвиняли меня и "Юлландс-Постен" в явном намерении оскорбить мусульман, в тщательно просчитанной провокации. Чушь! Впрочем, какая теперь разница, когда все вышло так, как вышло? Если бы мы действительно хотели как-то оскорбить мусульман, то я бы отверг большинство рисунков, поскольку они направлены не против ислама и мусульманского пророка, а против совершенно других людей и социальных групп. Нет, мы лишь приглашали всех к открытому диалогу, без всяких задних мыслей и скрытых намерений.

Мои слова подтвердил председатель Датского союза художников-иллюстраторов Клаус Сейдель в интервью "Датскому радио" в январе 2008 года — сразу же после дискуссии, где меня обвинили в том, что я заказал карикатуры с целью задеть мусульман, то есть в подготовке провокации. О том, что я предлагал художникам нарисовать Мухаммеда таким, каким они его себе представляют, Клаус Сейдель сказал: "Не было никаких ограничений. Он хотел получить личную оценку, восприятие, образ человека, который жил так много столетий назад, что никто не знает, как он на самом деле выглядел, несмотря на имеющиеся изображения. Об этом и сказано в письме, то есть оно не ставило ограничений, и Флемминг Росе не знал, что именно он получит. И я тоже этого не знал".

Чуть позже Сейделя спросили: "Если обращаешься к датским художникам-иллюстраторам, означает ли это, что автоматически заказываешь провокацию?" "Нет, конечно, — ответил он, — хотя так тоже может получиться. Все зависит от художника и от темы. Но точно, совершенно точно — не автоматически. Во всяком случае, если бы Флемминг Росе это предложил, я бы не стал ему помогать. Но задание было совершенно другим".

По словам Сейделя, иллюстрации датских художников отличаются широким спектром жанров. Это рисунки на самые разные темы: от сатиры до репортажа, от политики до театра, от кулинарных рецептов до прогнозов погоды, от читательских писем до международной политики. "Художникам — участникам проекта мы предоставили полный простор для работы, поэтому не могли знать, что от них получим. Взявшись за это, Флемминг Росе и "Юлландс-Постен" поступили мужественно. Было бы стыдно положить рисунки в ящик, не опубликовав их".

Через три дня после того, как я написал художникам, мне пришло электронное письмо от Клауса Сейделя, который хотел узнать, как дела с подключением к проекту его коллег по цеху. Он писал, что получил от них много отзывов и что они живо обсуждают мое предложение. Сейдель просил включить в проект и его самого, добавив, что кто-то из художников согласился участвовать, но были и возражения. По его словам, если рисунки подготовят хотя бы десять из них, мы сможем считать, что представлено все сообщество датских иллюстраторов. "Многие отказываются участвовать в проекте, опасаясь, что их причислят к противникам ислама. Они не хотят испортить отношения с иммигрантами в нашей стране. Этого никто не хочет. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я. Ты не мог бы написать мне, какую именно статью готовишь? Или, если можно, сообщи по телефону".

Художник Йорн Виллумсен из газеты "Политикен" — один из тех, кто отказался от участия, сославшись отчасти на недостаток времени, отчасти — на нежелание нарушать исламский запрет на изображения. Вполне убедительное обоснование, тем не менее выглядевшее лицемерным в свете традиционной для "Политикен" демонстрации неуважения к другим религиям. "Позволь тем, кто верит в Мухаммеда, оставить его образ внутри себя. Зачем вмешиваться? Если я хочу сфотографировать человека, а он отказывается, я уважаю его выбор. Поэтому я считаю, что такими действиями мы не защищаем свободу слова, а выказываем полное неуважение к тем, кто верит или очень ценит религиозные догматы. Все это выглядит как провоцируемая прессой конфронтация без всяких на то оснований. Когда разгорится дискуссия, я, пожалуй, выскажусь".

На той же неделе я получил письмо от Аннетте Карлсен, которая делила студию с другими членами Датского союза художников-иллюстраторов. Видимо, они тоже обсуждали проект. Аннетте Карлсен написала, что идея ей нравится, но жанр газетной иллюстрации отличается от рисунков для детской книжки более острым, сатирическим, то есть провокационным характером. В связи с этим она интересовалась, в каком контексте будут опубликованы рисунки: "Я хотела бы прочитать текст, который, возможно, будет сопровождать рисунки. В таком случае мы обязательно чем-нибудь поможем".

Я тут же позвонил Клаусу Сейделю и заверил его, что у газеты нет никаких скрытых намерений, что речь идет не об использовании рисунков против мусульман и иммигрантов, а только о самоцензуре и дискуссии, вызванной историей Коре Блюитгена. Я также пообещал выслать текст, сопровождающий рисунки, ему и всем художникам, чьими электронными адресами располагал.

Вечером в среду 28 сентября, за два дня до того, как мы собирались опубликовать рисунки, статья была написана, и я прочитал ее по телефону ответственному редактору газеты Карстену Юсте, который одобрил текст. Макет страницы с пустыми местами для рисунков был уже готов, оставалось лишь вставить мою статью. Ее текст был продиктован событиями, подсказавшими нам идею проекта, и рисунками, которые я уже успел получить.

"Юморист Франк Вэм недавно признался, что "не осмеливается публично шутить над Кораном". Автор иллюстраций к детской книге о пророке Мухаммеде хочет остаться анонимным. Того же хотят западноевропейские переводчики сборника эссе, критикующего ислам. Знаменитый музей изобразительных искусств убирает экспонат из страха перед реакцией мусульман. В текущем театральном сезоне три представления высмеивают американского президента Джорджа Буша и нет ни одного, посвященного Усаме бен Ладену и его соратникам. На встрече с премьер-министром Андерсом Фогом Расмуссеном имам призывает правительство повлиять на датские СМИ, чтобы они создавали более позитивный образ ислама.

Приведенные примеры заставляют спросить: имеются ли причины для страха на самом деле? Достоверно известно лишь то, что страх действительно есть и что он ведет к самоцензуре. Общественность запугана, именно поэтому художники, писатели, иллюстраторы, переводчики и работники театра стараются обходить стороной важнейшую в нашей эпохе встречу культур — исламской цивилизации и западного светского общества, основанного на христианстве.

Многие мусульмане отвергают современное светское общество. Они хотят особого положения, настаивая на повышенном внимании к своим религиозным чувствам. Их требования несовместимы с демократическим обществом, где каждый должен быть готов стать объектом иронии, шуток и критики. Разумеется, это не всегда нравится и вовсе не означает, что нужно высмеивать религиозные чувства при любом удобном случае, однако они имеют второстепенное значение.

Неслучайно в тоталитарных обществах людей бросают в тюрьмы за шутки или критику в адрес диктатора. Как правило, их осуждают за оскорбление чувств "своего народа". Дании до этого еще далеко, однако приведенные примеры свидетельствуют, что мы катимся по наклонной, и никто не может предсказать, куда нас заведет самоцензура.

Поэтому "Моргенависен Юлландс-Постен" предложила членам Датского союза художников-иллюстраторов нарисовать Мухаммеда таким, каким они его себе представляют. Двенадцать из примерно сорока художников откликнулись на предложение и представили свои работы, и мы публикуем их здесь с указанием авторов". Далее я перечислял имена двенадцати художников, после чего шел заключительный абзац: "Всего в нашем проекте согласились участвовать двадцать пять человек (часть из них оказались связаны условиями контракта, которые запрещают работать на конкурирующее издание). Одни аргументировали свой отказ, другие сослались на занятость, а некоторые просто не откликнулись".

Одним из тех двенадцати, кто принял мое приглашение, был Ларс Рефн, который впоследствии очень критично отзывался о "Юлландс-Постен", однако тогда мы не могли этого предположить, впечатление от переписки скорее было обратным. К моему тексту он написал комментарий: "Да, именно так!" Подобные слова сложно воспринять иначе, чем поддержку. Он не выдвигал никаких условий или возражений. Вдобавок именно по совету Рефна я сделал приписку, что только двадцать пять членов датского союза художников-иллюстраторов согласились принять участие в нашем проекте и что некоторым из них условия контракта запрещали работать на конкурирующее издание, что лишало их возможности подготовить рисунки для нас. Таким образом, проект становился еще более убедительным, поскольку я мог утверждать, что половина действующих членов союза внесли в него свой вклад. О самом проекте Рефн написал: "Спасибо за ваше письмо о рисунке на тему "Пророк Мухаммед и свобода слова". Я собираюсь отправить вам свою работу, вы получите ее в пятницу к двенадцати часам".

Слова Коре Блюитгена о самоцензуре художников, получивших предложение иллюстрировать его детскую книгу о мусульманах, уже подтвердились. Иллюстратор, который взялся за эту работу, 17 сентября 2005 года объяснил газете "Дагбладет Информашон", что пожелал остаться анонимным, опасаясь за свою безопасность. "Мне не хватило смелости открыться, что меня жутко раздражает, но пока хватает ума не забывать про риск стать жертвой религиозного фанатизма. Мне вовсе не чудится большое исламское привидение, которое стучится в мою дверь, но я опасаюсь, что за мной будут следить на улице или еще что похуже, — сказал он. — В студии мы обсуждали, стоит ли вообще писать книгу, затрагивающую чужие святыни, когда есть вероятность кого-то спровоцировать. Но мы ведь живем в демократическом обществе, где можно высказывать свое мнение. Несправедливо, что мы оказались перед такой дилеммой".

В январе 2006 года, незадолго до того, как скандал стал уже международным, тот же анонимный иллюстратор более подробно объяснил свою позицию газете "Уикендависен". "Когда издательство предложило мне эту работу, редактор прямо сказал, что в некоторых частях исламского общества могут неправильно воспринять иллюстрации к данной истории, поскольку существует интерпретация Корана, запрещающая изображать Мухаммеда. Как и многие другие датчане, я тогда об этом ничего не знал и, если бы не предупреждение редактора, ушел бы с головой в эту работу, как и в любую другую. Я горел желанием иллюстрировать книгу, поскольку в мире, который она описывает, есть нечто живописное и чарующее, — но после слов редактора погрузился в раздумья. Действительно ли я поставлю под угрозу себя и свою семью или не стоит слишком бояться ислама?"

Иллюстратор указал три события, заставившие его подвергнуть свою работу самоцензуре и остаться анонимным: фетва против Салмана Рушди, убийство Тео ван Гога и жестокое нападение на лектора института Карстена Нибура при Копенгагенском университете осенью 2004 года. По словам потерпевшего, неподалеку от парка развлечений Тиволи его подкараулили трое молодых мусульман, избили на заднем сиденье автомобиля и с угрозами потребовали больше не цитировать стихи из Корана на лекциях в университете.

"Посовещавшись с женой, я решил выполнить работу анонимно, поскольку боялся за себя и свою семью. Мой выбор казался нелепым и предвзятым. Не все понимали, почему я счел необходимым так подстраховаться. Коллеги, с которыми я это обсудил, высказались определенно. Одни назвали мои опасения смехотворными. Другие утверждали, что художников-иллюстраторов будут считать трусами. Третьи одобрили мое решение, посоветовав даже отказаться от работы до того, как ее результаты "проверят иммигрантов на прочность". Сам я считаю, что в обществе иммигранты часто подвергаются неоправданному давлению. Но у нас, на Западе, есть традиция иллюстрировать книги для детей и молодежи рисунками героев и негодяев, главных и второстепенных персонажей, и было бы несправедливо менять наши обычаи".

Иллюстратор также подтвердил слова Коре Блюитгена, что три художника отказались от этого задания, опасаясь негативной реакции. Опасалась ее и Нанна Гюлденкерне из издательства "Хест & Сен", выпустившего книгу Блюитгена. Всего опросили пять-семь человек. Никто из трех отказавшихся художников никогда публично не выступал по этому вопросу. Был еще один иллюстратор, который взялся за работу, также потребовав анонимности, но, несмотря на все рекомендации Коре Блюитгена, фактически подчинился запрету на изображение пророка, нарисовав его со спины, чтобы никто не видел лица Мухаммеда.

"Когда он показал свою работу, мы увидели, что, вопреки договоренности, на всех пятнадцати рисунках Мухаммед обращен спиной к зрителям, поэтому было решено сделать все заново. До того как этот художник, получив гарантии анонимности, взялся за работу, один от нее уже отказался", — объяснил Коре Блюитген. По его словам, первый иллюстратор специально наводил справки, можно ли изображать пророка. В центре изучения Ближнего Востока при Южнодатском университете в Оденсе ему ответили, что для датчанина такая работа не представляет опасности. Однако в последний момент он струсил.

Парадоксально, но один из имамов, которые впоследствии обрушились с критикой на "Юлландс-Постен", заявил, что запрет на изображение Мухаммеда не действует в отношении немусульман. "Как мусульмане мы не можем вмешиваться в дела других народов", — сказал Абдул Вахид Педерсен газете "Информашон" в сентябре 2005 года.

В январе 2005 года, когда биография Мухаммеда, написанная Блюитгеном, готовилась к публикации, верстальщик и работники типографии также пожелали остаться анонимными. Более того, датские издательства отказались от переиздания книги, поэтому ее пришлось печатать за границей.

Несмотря на достаточное количество материалов в деле о биографии пророка Мухаммеда, подтверждающих факт самоцензуры, в "Юлландс-Постен" медлили с публикацией рисунков. За это время обнаружилось множество других фактов, убедивших меня и главного редактора Йорна Миккельсена в необходимости придать огласку этой истории.

Юморист Франк Вэм уже признался, что, впечатленный насильственными действиями исламских радикалов, хорошенько думает, прежде чем перейти границы дозволенного в отношении мусульман, в отличие от других социальных групп и тем.

В 2004 году должен был выйти в переводе на европейские языки сборник эссе о положении женщины в исламском обществе "Де маагденкои". Переводчики и сотрудники издательств, причастные к выпуску этой книги, тоже опасались за свою жизнь, поскольку ее автору Айаан Хирси Али, проживающей в Нидерландах женщине-политику сомалийского происхождения, неоднократно угрожали физической расправой. Под заголовком "Я обвиняю" книгу отправили в издательство "Юлландс-Постен Форлаг" осенью 2005 года. По словам агента писательницы, многие европейские переводчики не хотели, чтобы их имена фигурировали в книге Айаан Хирси Али, которая была вынуждена жить под круглосуточным наблюдением телохранителя, скрывая свой адрес. Из финского издания, переводчик которого также пожелал остаться анонимным, без разрешения автора убрали спорное высказывание о мусульманском пророке, которого Айаан Хирси Али в одном из интервью охарактеризовала как "тирана" и "извращенца".

Еще один пример самоцензуры, упомянутый в начале моей вводной статьи к рисункам, — эпизод в лондонской художественной галерее "Тейт" в середине сентября 2005 года, подробности которого можно узнать из британских СМИ. Восьмидесятичетырехлетний Джон Лэтэм, ключевая фигура британского концептуального искусства, открыл небольшую ретроспективную выставку, на которой среди прочих экспонатов демонстрировалась композиция "Бог велик". Она представляет собой толстую стеклянную пластину, в которую вставлены надорванные экземпляры Библии, Талмуда и Корана. Композиция стала реакцией на события первой войны в Персидском заливе в 1991 году. По словам Лэтэма, своей композицией в виде прозрачного застывшего стекла с "вырастающими" из него священными книгами он хотел показать, что у всех религий один источник. Написанные тексты уязвимы, а использование мировыми религиозными организациями слова "Бог", как считал Лэтэм, полно предрассудков. "Письменные материалы спорны и при неосторожном обращении могут вызвать враждебность, — сказал он в одном из интервью в декабре 2004 года. — Такие произведения искусства, как композиция "Бог велик", призваны показать, что основа любой теологии — некий источник, откуда почерпнуты все религиозные догматы, если говорить об их физической сути, или же откуда они исходят, если говорить об их духовном восприятии. Как правило, народам знаком тот источник, с которым они каким-то образом соприкасались, и поэтому его называют "Аллах", "Бог" или "Иегова". Данный феномен должен утратить свои сектантские признаки".

И Джон Лэтэм, и куратор выставки в галерее "Тейт" считали, что это произведение следует разместить в центре экспозиции. Но директор музея Стивен Дюкар перед началом выставки все же распорядился убрать композицию. К такому решению он пришел после консультаций со специалистами по исламу, предупредившими, что мусульмане могут расценить данный предмет как оскорбление их священного писания. Директор также учел политический климат в стране после июля 2005 года, когда при терактах в лондонском метро, совершенных небольшой группой британских мусульман, погибли пятидесят два человека. "Мы не хотели, чтобы кто-то исказил смысл работы Джона Лэтэма, придав ему политическое значение, о котором не было и речи в процессе создания композиции", — пояснил Стивен Дюкар газете "Обсервер".

В то же время руководство музея даже не поинтересовалось мнением самого Лэтэма и куратора выставки. Более того, Дюкар признался, что не советовался ни с полицией, ни с экспертами по терроризму. Он также не советовался с мусульманскими организациями. Интересно, что никому даже в голову не пришло спросить Дюкара, почему он не консультировался со специалистами по христианству и иудаизму, хотя священные тексты этих религий представлены в композиции наравне с Кораном. Похоже, британские мусульмане настолько непредсказуемы и ранимы, что обращаться с ними надо как с малыми детьми, — и почему-то все с этим заранее согласны. Или же мусульман в Великобритании воспринимают как диких животных, которых ни в коем случае нельзя дразнить. Оба мнения крайне оскорбительны.

Решение руководства музея привело Лэтэма в бешенство. Он потребовал убрать свою работу из постоянной экспозиции галереи "Тейт" и вернуть ее. "Представители "Тейт" повели себя как последние трусы. Они поступили глупо, поскольку таким образом поддерживают воинствующую часть исламского общества", — заявил он газете "Обсервер".

Две недели спустя Лэтэм пояснил свою точку зрения газете "Индепендент": "Их решение противоречит здравому смыслу. Ведь они знали, что моя работа находится в центре экспозиции.

Это как незаконченное повествование, и потому причины их поступка я расцениваю как не имеющие ничего общего с искусством… Это внезапное решение совершенно не учитывало то, что было сказано о композиции на ее презентации".

По словам директора Дюкара, персонал музея боялся нападения исламских экстремистов, однако этот страх не был связан с общими настроениями в обществе после теракта 7 июля. Данную ситуацию прокомментировала Шами Чакрабарти, руководитель правозащитной организации "Свобода": "Меня беспокоят поступающие к нам в последнее время сигналы, которые свидетельствуют о серьезной угрозе свободе слова. Я хочу сказать, что после 7 июля нам всем необходимы такие выставки или политические заявления и гораздо больше, чем когда-либо, нужны дискуссии и несогласия, поэтому инцидент с композицией так огорчает. Неужели три священные книги в куске стекла могут вызвать непримиримые противоречия? Честно говоря, независимо от ответа на этот вопрос, мне кажется, что противоречия существуют именно в нашем демократическом обществе".

Джон Лэтэм умер 1 января 2006 года до окончания ретроспективной выставки и до того, как его произведение "Бог велик" стало частью глобальной концептуальной композиции, которую составили "карикатуры на пророка Мухаммеда" в начале февраля того же года.

На той неделе, когда все обсуждали новость о самоцензуре среди персонала галереи "Тейт", состоялись три постановки в театрах Дании. В данных случаях речь идет непосредственно о самоцензуре на высказывания об исламе, так что эти спектакли стали фрагментами общей картины, демонстрирующей, как деятели культуры предпочитают воздерживаться от всего, что может быть неоднозначно воспринято исламскими фундаменталистами. Поэтому я решил привести их в своей книге в качестве примера.

В театре города Орхуса состоялась постановка пьесы "Такое случается" английского драматурга и режиссера Дэвида Хэа. Ее название взято из речи министра обороны США Дональда Рамсфелда, который, комментируя массовые случаи мародерства в Ираке после падения режима Саддама Хусейна 11 апреля 2003 года, лаконично сказал: "Такое случается". Данная пьеса критически оценивает деятельность британского премьер-министра Тони Блэра и американского президента Джорджа Буша от президентских выборов 2000 года до вторжения в Ирак. Одновременно в театре "Нерребро" в Копенгагене прошла премьера мюзикла "Давайте надерем задницу!" шотландского коллеги Дэвида Хэа — социалиста Алистера Битона. Его постановка представляла собой резкую сатиру на войну в Ираке и борьбу с террором, в которой главными злодеями были представлены Джордж Буш и Тони Блэр. Наконец, в театре "Мунго Парк" демонстрировалась комедия "Дабл-ю — молодые годы", высмеивающая Джорджа Буша. Как заявило руководство театра, это "повествование о клоуне, который стал императором, о придурке, который дурачит самого себя и весь мир, о религиозном фундаментализме как последнем выходе из создавшегося положения и о последствиях сделанного выбора".

Разумеется, нет ничего плохого в том, чтобы немножко посмеяться над Джорджем Бушем и Тони Блэром, скорее наоборот, поскольку для этого есть все основания. Однако заставляет задуматься тот факт, что все три постановки были направлены против американского президента и британского премьер-министра, и ни в одной из них не оказалась представлена другая сторона конфликта — Саддам Хусейн, Усама бен Ладен и исламисты со своей идеологией. Связано ли это с тем, что критиковать западных политиков — беспроигрышный вариант, а те, кто высмеивает исламских террористов и мусульманские обычаи, боятся получить по голове, или же, по словам юмориста Франка Вэма, еще чего-нибудь похуже.

Ранее я упомянул встречу датского премьер-министра Андерса Фога Расмуссена и двух других министров с имамами, представителями исламских объединений и политиков мусульманского происхождения. Это мероприятие состоялось после теракта в Лондоне, поэтому его целью было обсуждение возможных путей предотвращения радикализации общества и террора. Депутаты фолькетинга начали критиковать встречу еще до ее начала, считая, что правительство таким образом предоставляет политическую платформу имамам и повышает их влияние среди мусульман в ситуации, когда большинство из них напрямую препятствуют интеграции мусульман в датское общество. Трое депутатов в знак протеста против присутствия имамов покинули зал. После встречи двое мусульманских духовных лидеров публично потребовали ограничить свободу слова, объявив, что призвали премьер-министра Андерса Фога Расмуссена принять соответствующие меры. "Я попросил премьер-министра как главу правительства запретить СМИ публиковать статьи, в которых мусульмане всячески высмеиваются и принижаются", — сказал имам Мохаммед Мехди Хадеми, направленный в Данию теократическим режимом Ирана.

Другой имам сирийского происхождения, Махмуд Фуад аль-Барази, поддерживающий связи с "Братьями-мусульманами" и заявивший летом 2005 года египетской газете, что в Дании необходимо создать параллельное исламское общество для противостояния "неверным" и поддержки живущих в стране мусульман в чужой для них культурной среде, также попросил датского премьера вмешаться в дела свободной прессы. "Мы хотим, чтобы пресса перестала сеять раздор и вражду между членами общества. СМИ не должны преувеличивать ошибки или высмеивать религию", — сказал аль-Барази в интервью "Юлландс-Постен". А в интервью "Политикен" сообщил: "Я посоветовал премьер-министру направить обращение в адрес СМИ с просьбой вести себя чуть более умеренно, не оскорблять и не бесчестить различные религии". Такие слова недвусмысленно призывают датское правительство ввести цензуру на критику религии, установив особые ограничения в отношении ислама, что еще раз подтвердилось после публикации рисунков, когда Европейский совет фетвы и исследований, членом которого является имам аль-Барази, официально потребовал ввести запрет на оскорбление религий и священных символов.

Все эти примеры наглядно показывают, что цензура на высказывания в отношении ислама проникла как в датское, так и в европейское общество. Заметим, что не все это происходило в Дании, но мы с "Юлландс-Постен" изначально решили рассматривать данную проблему в международном масштабе.

Кроме того, в моей статье, сопровождающей рисунки, говорилось о юридическом преследовании шуток и сатиры в тоталитарном обществе. Я писал: "Неслучайно в тоталитарных обществах за шутки или критику в адрес диктаторов людей бросают в тюрьмы. Как правило, их осуждают за оскорбление чувств "своего народа"".

Я много думал о своем опыте работы за железным занавесом. В середине 1980-х мне попалась книга "Советский Союз в зеркале политического анекдота", написанная двумя советскими эмигрантами. По словам авторов, в то время любители рассказывать политические анекдоты рисковали сесть в тюрьму на три года, поскольку их остроты воспринимались как клевета на советскую общественно-государственную систему и подпадали под ту же статью, по которой судили диссидентов. Авторы трактовали широко распространенные политические анекдоты как элемент фольклора, возникший в связи с отсутствием свободы слова. В книге упоминались святыни и догмы, которые официальная идеология запрещала критиковать, поскольку они составляли основу советской власти, и которые в итоге стали объектом для смеха. Это были: общественно-политический строй СССР, коммунистическая партия с ее монополией на правду, внутренняя и внешняя политика партии, ее интерпретация прошлого и прогнозы на будущее, национальная политика, нерушимость положений о государственной собственности и многое другое.

В первом романе "Шутка" (1967) чешского писателя Милана Кундеры речь идет о риске, которому подвергались те, кто рассказывал политические анекдоты в коммунистической Чехословакии. Вымышленный персонаж романа Людвик Ян, находчивый, обаятельный и популярный в своей среде студент Пражского университета, являющийся также членом коммунистической партии, попал в опалу после того, как во время каникул шутки ради отправил неполиткорректную открытку своей горячо любимой подруге, ученице партийной школы. "Оптимизм — опиум для народа! Здоровый дух попахивает глупостью! Да здравствует Троцкий!" — написал Ян. Он перефразировал высказывание Карла Маркса "Религия — опиум для народа", высмеивал нездоровый оптимизм, насаждаемый режимом, и под конец прославлял Льва Троцкого, заклятого врага Сталина.

Во времена социализма взамен прежней едкой сатиры требовались новые формы позитивного юмора. На Первом съезде советских писателей в 1934 году Пантелеймон Романов сказал: "Хочется высказать пожелание… чтобы к концу третьей пятилетки у нас в СССР отпала надобность в сатире и осталась только большая потребность в юморе и веселом, жизнерадостном смехе".

В романе Кундеры послание Людвика Яна попадает не к тем людям, его вызывают на "дружеский разговор" в секретариат университетской партийной ячейки, где юмора, как выяснилось, никто не понимает. "Товарищи, это же всего лишь шутка!" — безуспешно взывает к ним Ян. Дело заканчивается тем, что его выгоняют из университета, на показательном заседании исключают из партии, и в результате он, попав в армейский штрафной батальон, вынужден три года проработать на шахте. Причем его постоянно заставляют заниматься самокритикой и публично каяться на разных собраниях. В конце концов Ян примиряется с мыслью, что заслужил наказание за свои слова, шедшие вразрез с линией партии. Позже старый знакомый сказал ему: "Вы шутили над тем, что они почитали святым".

В романе Милана Кундеры описана середина 1960-х, когда Чехословакия находилась на пороге реформ и Пражской весны. В какой-то момент один из друзей Людвика Яна говорит о годах до коммунистического переворота: "Когда я вспоминаю самых одержимых коммунистов первого периода социализма в моей стране… они кажутся мне во сто крат более похожими на религиозных фанатиков, чем на вольтерианских скептиков. У того революционного времени — с 1948 года вплоть до 1956-го — было мало общего со скептицизмом и рационализмом. То было время большой коллективной веры. Человек, который шел с тем временем в ногу, был исполнен чувств, схожих с религиозными".

Друг проводит параллели между несчастной судьбой Яна и тоталитарной Женевой XVI века, когда там правил реформатор французского происхождения Жан Кальвин: "Я расскажу вам вот что: в Женеве, во времена, когда ею завладел Кальвин, жил один юноша, возможно похожий на вас интеллигентный молодой человек, пересмешник, у которого нашли записи с издевками и нападками в адрес Иисуса Христа и Евангелия. Что в том особенного? — быть может, думал этот юноша, столь похожий на вас. Он же не делал ничего дурного, разве что шутил. Ему едва ли была ведома ненависть. Он знал лишь непочтение и равнодушие. Он был казнен. Не считайте меня сторонником такой жестокости. Я хочу лишь сказать, что ни одно великое движение, призванное преобразовать мир, не выносит насмешек и унижений, ибо это ржавчина, которая разъедает все".

Спустя пять лет после выхода романа Кундеры словацкого писателя Яна Калину приговорили к пяти годам тюрьмы за его собрание сатирических историй под названием "1001 шутка", которое вышло в Братиславе в 1969 году. Во время судебного процесса прокурор в качестве свидетелей вызвал работников типографии. По их словам, работая с рукописью, они столько смеялись, что общественный порядок в типографии был нарушен. Затем суд объявил, что Калина осужден "за сбор и распространение аудиозаписей провокационного характера и текстов антигосударственного содержания… и за подготовку к публикации юмористическо-сатирической книги, которая грубо оскорбляет государственную власть и общество Чехословацкой Республики, а также их солидарность с политикой СССР".

В оскароносном немецком фильме "Жизнь других" мы видим Восточный Берлин 1984 года глазами офицера тайной полиции, которому поручено следить за драматургом и его женой. Один из эпизодов происходит в столовой службы безопасности. В обед один из сотрудников собирается рассказать коллегам анекдот о партийном лидере Эрихе Хонеккере. "Приходит Хонеккер на работу и говорит: "Доброе утро, солнце! Как поживаешь?"" — начинает рассказчик и в ужасе замолкает, увидев за соседним столиком начальника, который, однако, разрешает ему продолжить рассказ, словно подшучивать над партийным лидером — обычное дело. "Хорошо, — говорит сотрудник и начинает заново: — Хонеккер видит солнце и говорит ему: "Доброе утро, дорогое солнце!" Солнце отвечает: "Добрый день, Эрих, как дела?" Чуть позже диалог продолжается: "Здравствуй, дорогое солнце!" — и солнце отвечает: "Здравствуй, Эрих, как поживаешь?" В конце дня руководитель партии снова обращается к солнцу и спрашивает: "Дорогое солнце, как твои дела?" — но на этот раз солнце молчит. После нескольких безуспешных попыток Хонеккер начинает сердиться: "Почему ты не отвечаешь, дорогое солнце?" — на что солнце отвечает: "Иди к черту, я сейчас на Западе"". Засмеявшись было, окружающие тут же обрывают смех, потому что начальник (которого зовут Штази) приказывает рассказчику назвать свое имя и звание, обвинив его в издевательстве над лидером партии и страны. После чего Штази вновь заставляет всех засмеяться, сказав, что пошутил. Но на этом история не кончается, и виновника в конце концов понижают в должности. В конце фильма зритель видит его в мрачном подвале за чтением писем от граждан. Анекдот о Хонеккере все же разрушил его карьеру.

В 1990 и 1991 годах я некоторое время провел в Прибалтике, где все назревал бунт против советской власти. Рижская газета "Советская молодежь" в конце 1980-х первой опубликовала анекдот о партийном лидере Михаиле Горбачеве, нарушив таким образом существовавший запрет. С тех пор в газете появилась постоянная рубрика для анекдотов, которые несколько десятков лет было запрещено печатать. Тираж этой ежедневной газеты быстро вырос до шестисот тысяч. В крупных советских городах в то время на каждом углу шла бойкая торговля собраниями анекдотов, однако после развала страны в конце 1991 года тем для высмеивания не осталось. Летом следующего года я написал для своей газеты статью "Уже не смешно", в которой речь шла об исчезновении советских анекдотов в новой России, где старый мир рухнул, но вырисовывалась новая политическая действительность, над которой также можно подшучивать. Ситуация изменилась довольно быстро, в том числе благодаря так называемым новым русским, ставшим в 1990-х любимым объектом для шуток.

Советские анекдоты отображали точную картину своего времени. Я иногда обращался к ним, когда читал лекции о процессах в современной России, чтобы рассмотреть их в историческом контексте. Дело в том, что в каждом следующем десятилетии то или иное событие рождало новый поток шуток, характеризующих эпоху. В 1930-е годы, во времена сталинских репрессий, когда шутить над действовавшим режимом было особенно опасно, в народе ходил анекдот: "Сидят в камере трое. "Тебя за что посадили?" — спрашивает один другого. "За то, что я рассказал анекдот, — отвечает тот. — А тебя?" — "За то, что я слушал анекдот". "А тебя за что?" — обращаются они к третьему. "За лень. Я в гостях услышал анекдот. По дороге домой все думал: сразу донести или подождать до утра? Решил подождать, а ночью меня и забрали"".

В 1950-х годах можно было услышать такой анекдот: "Русский, француз и американец спорят, какая нация самая смелая. "У нас каждый пятый побывал в автокатастрофе, но мы все равно водим машину", — говорит американец. "А у нас каждая пятая проститутка — венерическая, но мы все равно ходим в публичный дом", — говорит француз. "А у нас каждый третий — стукач, но мы все равно рассказываем анекдоты", — говорит русский".

В своей книге "Хаммер & Тикл" британский режиссер-документалист Бен Льюис юмористически показывает историю коммунизма через призму политических анекдотов. По всей видимости, массовые аресты советских шутников начались в 1933 году. По словам Бена Льюиса, впервые со времен римского императора Марка Антония Аврелия (начало 111 века) столько людей были брошены в тюрьмы за анекдоты о государственном лидере. Советским нововведением было то, что провинившихся отправляли в лагеря на срок до десяти лет, осудив их по статье 58–10 Уголовного кодекса СССР, в соответствии с которой все, начиная от анекдотов, карикатур и проклятий до памфлетов и листовок с критикой в адрес Сталина и его режима считалось антисоветской агитацией и пропагандой.

После смерти Сталина в 1953 году несколько тысяч осужденных за преступления против государства были выпушены на свободу и реабилитированы. В следующее десятилетие историк Рой Медведев получил уникальную возможность — доступ к материалам комиссии, назначенной партией для наблюдения за процессом реабилитации жертв репрессий. По его словам, члены комиссии были удивлены, как много людей (около трехсот тысяч человек) получили срок за то, что рассказывали политические анекдоты, и это было далеко не полное число, поскольку многие из тех, кто был арестован за шутки о режиме, уже вышли на свободу или скончались в лагерях. "Преследование людей, которые рассказывали анекдоты, — заявил Медведев, — стало ключевым элементом сталинского террора, подтвердив, что режим не терпел ни малейшего проявления несогласия". Политические анекдоты, распространение крамольных слухов и критика советских лидеров четко попадают в разряд "мыслепреступлений", описанных известным британским писателем Оруэллом.

Именно так я воспринимал контекст, в котором происходила подготовка к публикации рисунков пророка Мухаммеда осенью 2005 года. Наибольшее значение критики придавали другим проблемам, особенно дискуссии об иммиграции в Данию, которая, по мнению многих, превратилась в антиисламскую кампанию, о чем свидетельствовали многие события. Министр культуры Брайан Миккельсен незадолго до публикации рисунков в своей речи жестко раскритиковал "средневековую исламскую культуру". Один из членов Датской народной партии в сентябре 2005 года разместил на своей странице в Интернете статью, где сравнивал мусульман с раковыми клетками и говорил, что они никогда не смогут интегрироваться в датское общество. По мнению критиков, дискуссия об исламе и мусульманах стала постепенно принимать все более резкий характер в связи с официальным курсом правительства на ограничение количества приезжих, в первую очередь из мусульманских стран, проводимым совместно с настроенной против иммиграции Датской народной партией. Критики восприняли "карикатуры на пророка Мухаммеда" как часть антиисламской кампании.

На самом деле это было не так. Я решил опубликовать рисунки по двум причинам. Во-первых, наш журналистский проект должен был привлечь внимание к самоцензуре в культурной жизни страны — значительному явлению, которое обсуждалось в связи с книгой Блюитгена. Во-вторых, отношение художников к запрету на изображение пророка и самоцензура их мнения об исламе могли повлиять на борьбу с возможным страхом перед мусульманами. Кроме того, все это напоминало мне ситуацию за железным занавесом, где коллективные акции протеста помогали преодолеть страх. Чем больше было тех, кто бросал вызов существовавшим запретам, тем труднее было запугать общественность. Например, во время так называемого "дела Рушди" 1989 года, когда британскому писателю индийского происхождения пришлось скрываться от гнева иранского духовного лидера, Коре Блюитген предложил своим коллегам, выпуская книги, включать в них страницу с самыми резкими цитатами из "Сатанинских стихов". "В таком случае им придется убить нас всех, как богохульников, но сделать это фанатикам будет непросто, если эту идею поддержат многие, — пояснил Коре Блюитген перед публикацией "карикатур на пророка Мухаммеда". — Мой коллега из Союза писателей согласился нас поддержать, но на собрании мою идею восприняли очень негативно. Но, думаю, это совершенно нормально. Нужно бросать вызов религиозным запретам, из-за которых Рушди вынесен смертный приговор, и делать это снова и снова, сотни раз, спрашивая при этом, что собираются предпринять наши противники. Ведь именно так побеждались все проявления радикализма, так было и с христианством. Закон о богохульстве сегодня не имеет никакой силы, раз его постоянно нарушают".

То же подумала и Айаан Хирси Али, когда авторы американского телесериала "Южный парк" весной 2010 года получили угрозы в свой адрес, создав в одном из эпизодов сатирический образ мусульманского пророка. Она призвала Голливуд провести кампанию солидарности с мультипликаторами и прокомментировала ситуацию для "Уолл-Стрит Джорнал": "Мысль такова: создавать различные истории о пророке Мухаммеде, чтобы изображать его как можно чаще. Эти истории вовсе не должны порицать или оскорблять пророка, нужно лишь раздвигать границы риска. Цель такой акции — атаковать сверхчувствительность мусульман сразу с нескольких сторон, чтобы они не могли охватить их все. Другое важное преимущество такой кампании — это возможность приучить их к обращению, к которому уже давно привыкли последователи других религий".

Более глубокое исследование выявило и другие примеры самоцензуры и ограничений свободы слова помимо тех, на которых было основано мое решение опубликовать рисунки. Приведу еще пять эпизодов.

1. Осенью 2005 года в маленьком французском городке Сен-Жени-Пуйи, расположенном на границе со Швейцарией, группа исламских активистов протестовала против литературных чтений трагедии Вольтера "Фанатизм, или Пророк Магомет" (1741). Мусульмане считали, что это произведение оскорбляет их районную общину, и поэтому мероприятие следует отменить. Двенадцатью годами раньше подобный инцидент произошел по другую сторону границы — в Женеве и закончился тем, что постановка трагедии не состоялась, лишившись поддержки общественности. Между тем мэр французского городка занял твердую позицию, и в день мероприятия в город были направлены специальные патрули для обеспечения безопасности. В итоге демонстранты подожгли один автомобиль, а в отдельных районах произошли перестрелки.

2. Летом 2005 года британское правительство, сформированное партией лейбористов, выдвинуло законопроект о введении юридической ответственности за критические высказывания в отношении религий в невиданных ранее масштабах. Эту инициативу, известную как "закон против разжигания межрелигиозной ненависти", члены британского ПЕН-клуба в своих выступлениях назвали компенсацией проживающим в стране мусульманам за дискриминацию, которой они подверглись вследствие борьбы с терроризмом, усиления контроля над гражданами, жестокого обращения с заключенными в Гуантанамо и войны в Ираке. Разумеется, борьба с дискриминацией — это благородная цель, но, по мнению Салмана Рушди и комика Роуэна Аткинсона, данный закон, будучи принят, приведет к установлению самоцензуры и повышению напряженности в мультикультурном британском обществе. "Мы понимаем намерение правительства найти способ на законодательном уровне защитить мусульман по аналогии с правовыми нормами, запрещающими любые проявления расизма. Однако закон, который устанавливает широкие полномочия по урегулированию конкретных случаев, изначально свидетельствует о непонимании сути вопроса, — написали Рушди и Аткинсон ответственному министру. — Законопроект неминуемо обострит противоречия между различными вероисповеданиями, завалит работой суды и приведет к (само)цензуре в искусстве, СМИ и издательствах. Мы также опасаемся, что из-за него в обществе будут ограничиваться любые критические высказывания о пороках, так или иначе имеющихся в религиозных структурах, и в то же время воодушевятся те, кто желает использовать суды и СМИ для самовозвеличивания".

Больше четырехсот писателей открытым письмом предупредили министерство внутренних дел, что законопроект фактически санкционирует цензуру, обедняя культурную жизнь и усиливая религиозную нетерпимость во всех конфессиях. "Создается впечатление, что нам приходится снова вступать в битву за эпоху Просвещения в Европе", — говорит Салман Рушди в одном из своих эссе. По словам комментаторов, "Сатанинские стихи" Рушди также подпадали под действие нового закона. Парламентское голосование должно было состояться несколько месяцев спустя, и инициатор предложения заявил, что оно также поставит вне закона рисунки, опубликованные "Моргенависен Юлландс-Постен". Несмотря на непрекращающиеся протесты и острую критику, правительство все же выдвинуло законопроект на голосование, причем именно в тот вечер, когда карикатурный скандал достиг своего апогея. В тот день я участвовал в выпуске новостей на телеканале "Скай Ньюс", где подробно обсуждались британский законопроект и скандал, вызванный "карикатурами". Инициатива правительства в итоге провалилась с перевесом всего в один голос, в немалой степени благодаря тому, что Тони Блэр рано ушел домой, полагая, что закон примут и без него.

3. 29 декабря 2004 года Музей мировой культуры в Гетеборге открыл двери для посетителей пяти выставок, одна из которых называлась "Безымянная лихорадка: СПИД в эпоху глобализации". На ней демонстрировалась работа художницы арабского происхождения Лузлы Дараби "Любовная сцена" (2003). Картина изображала сцену соития: женщина лежит на спине с раздвинутыми ногами, лица стоящего мужчины не видно. Заметно, что женщина наслаждается этим актом любви. В верхней части картины приведен первый стих из Корана на арабском языке: "Во имя Аллаха, милостивого, милосердного. / Хвала Аллаху — Господу миров, / милостивому, милосердному, / властителю дня Суда! / Тебе мы поклоняемся и к Тебе взываем о помощи: / веди нас прямым путем, / путем тех, которых Ты облагодетельствовал, не тех, что подпали под Твой гнев, и не путем заблудших".

По словам Дараби, у мусульман на ее родине, в Алжире, есть старая традиция: прежде чем лечь с женой, муж обращается к Богу. Она объяснила, что ее картина символизирует связь между любовью и верой и что физическая любовь помогает установить контакт с духовным миром. При этом Дараби подчеркнула, что ее работу также можно рассматривать как критику патриархального общества и насилия над женщиной, а также как вызов суровому табу на право женщины получать сексуальное наслаждение, действующему в том мире, откуда она родом. "Картина стала результатом моих размышлений о женщинах, прежде всего о насилии, которому они подвергаются, о чем я знаю из личного опыта моей мамы и тети", — сказала Лузла Дараби, рассказывая о своей картине.

В январе музей получил порядка шестисот или семисот электронных писем от оскорбленных мусульман с требованиями убрать картину из экспозиции. Некоторые сообщения содержали угрозы со ссылкой на убийство голландского режиссера Тео ван Гога в 2004 году. "Ты и твоя отвратительная работа оскорбляют мусульман Швеции! Извлеки уроки из события в Голландии! Даже крупнейшая мировая сверхдержава не может себя защитить, поэтому спроси себя, кто защитит тебя", — говорилось в одном письме.

Дело закончилось тем, что спустя три недели после открытия выставки картину решили убрать, причем без согласия художницы и куратора выставки. Сначала вместо работы повесили объявление о том, что картина будет заменена другим произведением Дараби без стихов из Корана. По словам персонала музея, "Любовную сцену" изначально выбрали для экспозиции, потому что она символизировала эротическую любовь, в то время как другие работы в основном представляли мрачные чувства, такие как печаль, слабость и страх. В официальном сообщении руководства музея говорилось: "Принятое музеем решение об изъятии полотна из экспозиции и его замены другим произведением продиктовано тем, что само по себе противоречивое сочетание изображения и текста не отвечает содержанию выставки".

Впоследствии директор музея Йетте Сандаль прокомментировала свое решение в интервью газете "Юлландс-Постен". В частности, ее спросили, трудно ли отказывать художнику в размещении его произведения на выставке по той причине, что оно тем или иным образом задевает посетителей.

— Подобные действия наверняка затрудняют проведение каких-либо выставок.

— Мы выставляем много предметов, которые могут кого-либо задеть, причем достаточно сильно. Наш музей — это место, которое бросает политический вызов. Я не боюсь кого-либо задеть, но если мы совершаем ошибку, то должны ее признать. Выставлять ту картину было бессмысленно, поскольку она не имела отношения к проблеме, которую мы хотели поднять. Мы рассматривали картину именно с точки зрения эротического искусства, а не религии.

— Но разве художники не вольны создавать свои работы именно так, как хотят?

— Личная свобода зависит от свободы других. Ни у кого нет права оскорблять другого. Нельзя говорить о других что захочешь. Любая философия права подразумевает уважение к правам и свободам других. Это заложено в законодательстве. Я могла бы оказаться в похожей ситуации, если бы мы выставили работы, задевающие женщин или гомосексуалистов. Мы, как профессионалы, стремимся к диалогу с публикой, и если ее реакция однозначно негативна, я убираю произведение из экспозиции. Мы не хотим оскорблять своих гостей.

— Разве это не цензура?

— Я прекрасно понимаю, что вы имеете в виду, но мы выставляем действительно много предметов, которые могут кого-то обидеть, и вовсе не боимся негативной реакции. Иногда все же следует обращать внимание на чувства людей, хотя очень непросто вообще никого не обидеть.

Логика в объяснении директора сильно хромала. Или оставляешь за собой право обидеть кого-то, или нет. Руководитель государственного музея не должен делить публику на тех, кого можно оскорблять, и тех, кому лучше не наступать на мозоль, в частности когда речь идет о духовных и религиозных убеждениях. Таким образом, музей грубо нарушил права своих посетителей. Очевидно, что в данном случае отдельным категориям посетителей выказывалось особое отношение — из-за страха или просто из желания принять во внимание их потребности. Кроме того, ограничение свободы людей, выражающееся в запрете говорить то, что может быть расценено как оскорбление, само по себе абсурдно. Таково определение "свободы" при авторитарных режимах, но не демократических странах. Во французской Декларации прав человека и гражданина 1789 года, впоследствии взятой либерально-демократическими странами за основу, понятие свободы определяется так: "Свобода состоит в возможности делать все, что не наносит вреда другому; таким образом, осуществление естественных прав каждого человека ограничено лишь теми пределами, которые обеспечивают другим членам общества пользование теми же правами. Пределы эти могут быть определены только законом".

Данное определение фактически противоречит философии права в интерпретации Йетте Сандаль, с помощью которой она обосновала свое решение об изъятии картины Дараби из экспозиции. Точно такой же аргумент я слышал от премьер-министра Турции Реджепа Тайипа Эрдогана, бывшего министра иностранных дел Дании Уффе Эллеман-Йенсена, ведущего сирийского режиссера Наждата Анзура и многих других.

Кристиан Гетер, директор музея "Аркен", расположенного в 20 км к югу от Копенгагена, с пониманием отнесся к дилемме, перед которой шведский музей оказался из-за угроз, но счел достойным критики положение, при котором решение о том, выставлять или нет произведение искусства, зависит от реакции публики. "Такой вариант решения проблемы должен применяться лишь в крайнем случае, когда остается лишь признать, что свобода слова ограничена и больше не существует ни одного открытого общественного учреждения, — сказал он в интервью газете "Дагбладет Информашон". — Крайне важно, чтобы учреждения культуры и искусств могли работать в безопасности, не рискуя подвергнуться насилию. Не нужно налагать на себя какие-либо ограничения в самовыражении. Если хочешь сказать что-то важное, то это нужно сказать. Если при этом нарушены какие-то границы, то для оценки этого есть суд, а не какая-то группа самозванцев".

Реакция местных художников наглядно продемонстрировала слабые места в аргументации Йетте Сандаль. Уроженка Ирана Фатеме Гошех бежала от религиозной диктатуры, где запрет на критику религиозных устоев является основным инструментом угнетения населения теократическим режимом. Она организовала демонстрацию перед зданием музея в Гетеборге с требованием вернуть картину на место и заявила, что будет проводить такие акции каждую субботу до тех пор, пока публика не получит возможность снова лицезреть "Любовную сцену". Бежав от гнета религиозной диктатуры, Фатеме Гошех была оскорблена тем, что музей на ее новой родине подвергает произведения искусства цензуре, в Иране лишавшей Фатеме возможности работать и выставлять свои произведения. Почему ее никто не послушал? Может быть, из-за того, что она ответила на нарушение своих прав не угрозами и насилием, а словом и искусством? В знак протеста иранская художница вывесила сатирическую картину "Йетте С.", где директор музея была изображена голой, в черных сапогах и с кнутом, которым хлестала скорчившуюся от боли свободу.

На других работах, которые я увидел, встретившись с Фатеме Гошех в 2007 году в небольшой галерее на тихой улочке Гетеборга, иранская художница критически изображала побивание камнями и другие формы насилия в отношении женщин, принятые в исламе, а также полные предрассудков представления о мусульманских мужчинах как о террористах. Она рисовала мулл с эрегированным членом и женщин, легко становящихся жертвами власти мусульманских священнослужителей и их сексуальных домогательств. Одна мусульманская организация, недовольная тремя картинами, где было изображено угнетение женщин во имя религии, подала на нее в суд за клевету. "Я протестую против оскорбления свободы слова. Шведские интеллектуалы никак не реагируют. Никто не обращает внимания на эту проблему, столь важную для общества в целом", — сказала она в интервью местной газете.

4. 13 сентября 2005 года Европейский суд по правам человека вынес вердикт по нашумевшему делу, имеющему отношение к дискуссии о религиозных запретах, сатире и критике различных конфессий. Речь шла об Исмете Аслане, владельце и руководителе турецкого издательства "Берфин", которое в 1993 году выпустило тиражом в две тысячи экземпляров роман турецкого писателя Абдуллы Ризы Эргювена "Запрещенные слова". Эргювен изучал историю в Стамбульском университете, в 1960-х эмигрировал в Швецию, где учился в Стокгольмском университете и в медицинском Каролинском институте. Он преподавал турецкую историю, одновременно занимался художественной литературой и переводил на турецкий язык таких классиков, как Альбер Камю, Шарль Бодлер и Владимир Маяковский. В своем романе Эргювен изобразил пророка Мухаммеда как исторический персонаж, который выдумывал строки Корана, опьяненный ликованием в объятиях своей младшей жены Аиши: "Посланник Бога прерывал пост во время соития после полудня и до молитвы. Мухаммед не запрещал совокупляться с мертвыми людьми или живыми животными".

Издателя обвинили в соответствии со статьей турецкого уголовного кодекса, запрещавшей публичное оскорбление "Бога, религии, пророка и священной книги", то есть Корана. В мае 1996 года Эргювена приговорили к двум годам лишения свободы, однако впоследствии наказание смягчили до штрафа. Он подал апелляцию в Европейский суд по правам человека, который поддержал турецкий суд, подтвердив факт "грубых нападок на исламского пророка", в связи с чем верующие могли "чувствовать, что некоторые фрагменты книги наносят им оскорбление". Таким образом, Европейский суд по правам человека сделал вывод, что в данном случае речь не идет о защите права на свободу слова, гарантированного статьей 10 Конвенции о правах человека.

Я был потрясен этим вердиктом. Думаю, суд зашел слишком далеко в преклонении перед религиозными чувствами других и своим решением фактически подготовил почву для запрета сатиры и критики в отношении различных конфессий. В то же время данное решение лишний раз свидетельствовало о вызывающей беспокойство тенденции в политике европейских институтов, приветствующей ограничение свободы слова под предлогом защиты религиозных и культурных чувств. Вердикт суда был лишь вскользь упомянут датской прессой, хотя, на мой взгляд, заслужил того, чтобы стать предметом серьезной дискуссии.

5. Осенью 2005 года лондонский театр "Барбикан" решил исключить сцену сожжения Корана из постановки классической пьесы Кристофера Марло "Тамерлан великий", написанной в 1587 году. Публика также не услышала некоторых реплик о пророке мусульман. Свое решение руководство объяснило внутренней обстановкой в английском обществе после терактов в Лондоне 7 июля 2005 года, однако данное проявление самоцензуры было встречено критикой со стороны деятелей театра, литературоведов и мусульман.

Можно без конца перечислять подобные случаи и привести огромное количество примеров самоцензуры, запугивания и давления на свободу слова со стороны государства. Большей частью в них фигурировал ислам, однако в ряде случаев речь шла о христианах, сикхах, индуистах и представителях других конфессий. С таким солидным багажом вряд ли можно всерьез утверждать, что проблемы самоцензуры не существует, а приведенные примеры — всего лишь никак не связанные между собой эпизоды. Мы наверняка могли бы что-то сделать для того, чтобы широко распространившаяся самоцензура не прижилась в либерально-демократическом обществе, у членов которого есть право свободно самовыражаться. Трудно мириться с тем, что угрозы и насилие обрели своих сторонников в общественной дискуссии. Вдобавок меня удручало то, что не зная, как решить эту проблему, многие делали вид, что ничего не происходит.

В дискуссии о знаменитых "карикатурах" фактически потонула их разноплановость. Все споры велись вокруг рисунка Курта Вестергора, а остальные попросту игнорировались. При этом были упущены важные точки зрения. Кроме двух уже упомянутых рисунков — пророка с посохом, бредущего по пустыне, и семиклассника Мухаммеда — были две карикатуры на писателя Коре Блюитгена, который не мог найти художника-иллюстратора для своей книги о жизни мусульманского пророка. Один из этих рисунков изображает Блюитгена в тюрбане, на который упал апельсин с надписью "Пиар-ход". На другом рисунке Блюитген стоит рядом с шестью другими подозреваемыми, а свидетель, который должен опознать Мухаммеда, неуверенно говорит: "Хм… не могу его узнать". При этом мусульманского пророка среди подозреваемых нет вовсе, зато там есть лидер Датской народной партии Пиа Кьерсгор, известная своей твердой позицией против иммиграции и распространения ислама в Дании.

Пятый рисунок изображает иллюстратора, который рисует Мухаммеда, и от страха у него на лбу выступает пот. Он напрямую связан с текстом моей статьи, где говорилось, что художник, подготовивший иллюстрации к биографии пророка, из страха перед возможной негативной реакцией настоял на анонимности, в то время как другие, по словам Блюитгена, по той же причине не спешили соглашаться на предложенную работу.

Шестой рисунок представляет собой абстрактный портрет Мухаммеда: его лицо обрамлено и отчасти скрыто зеленым полумесяцем со звездой — символом, присутствующим на флагах многих мусульманских стран, в том числе Пакистана, Турции, Туниса, Малайзии, Алжира, Мавритании и Азербайджана. Полумесяц также символизирует международную гуманитарную организацию Красный Полумесяц — аналог Красного Креста в исламском мире.

На седьмом рисунке пророк стоит в традиционном наряде и сандалиях, лица почти не видно из-за бороды, а над головой — нимб, напоминающий рога. Имеет ли эта "карикатура" отношение к Моисею, которого часто изображают с рогами, в том числе в некоторых церквях Дании? Или это намек на дьявола или другие мифологические сюжеты, в которых рогатое божество символизирует все земное, плодородие, тело, сексуальность, веселье и печаль, жизнь и смерть? Или же рога каким-то образом указывают на страх нарушить некие запреты ислама, что и побудило меня обратиться к художникам с просьбой о рисунках? Были и другие толкования, но даже если воспринимать рога как нечто опасное, агрессивное, то этому явно противопоставлено нейтральное, даже доверительное выражение лица пророка, как и на рисунке Мухаммеда с бомбой в тюрбане.

Вот на восьмом рисунке пророк с обнаженной саблей выглядит куда агрессивнее. Рядом с ним — две женщины в черных никабах[7], так что видны только их глаза. Глаза Мухаммеда закрыты черным прямоугольником, что указывает на запрет изображения людей в исламе. Так художник воспринял отказ других иллюстраторов рисовать пророка из соображений, что мусульмане Дании могут ответить насилием на картинки в детской книжке. Он полагал, что пресловутое запугивание — миф, и своим рисунком хотел его развеять, показав, что страх не имеет под собой оснований. Женщины за Мухаммедом выглядят немного робкими, в чем видится намек на отсутствие гендерного равноправия в странах, где главенствует ислам.

Девятый рисунок изображает пять фигур, возле каждой — полумесяц и звезда, символы ислама. Надпись на рисунке говорит об угнетении женщин в мусульманских странах: "Пророк! Ты отличился там и тут, надев на женщину хомут!" В фигурах при желании можно увидеть женские профили в хиджабах[8], где звезда — это глаз, а полумесяц — рот, взывающий к пророку с обвинением в угнетении. Автор "карикатуры" Эрик Эбиль Серенсен умер весной 2008 года в возрасте восьмидесяти девяти лет. Этот рисунок стал его последней работой для "Юлландс-Постен", с которой он сотрудничал почти полвека до ухода на пенсию в 1985 году. Когда в адрес двенадцати художников посыпались угрозы, полиция предложила Серенсену защиту, однако он отказался со словами: "Мне больше восьмидесяти пяти лет. Я болен и потерял жену. Разве может быть что-то хуже этого? Не думаю". Когда я написал о его смерти в своем блоге, многие мусульмане с восторгом восприняли эту новость, посчитав, что справедливость наконец-то восторжествовала. В комментариях они говорили, что Эбиль Серенсен получил заслуженное наказание за свой богохульный рисунок. Один написал: "Аллах велик, Аллах велик. Да будет Он вечно жечь его в аду и превратит в кошмар жизнь его сторонников".

На десятом рисунке к Мухаммеду (или Аллаху) на небесах вереницей идут смертники, желающие попасть в рай, однако Аллах (или его пророк) разводит руками со словами: "Стоп! У нас закончились девственницы!"

Одиннадцатый рисунок также в шутливой форме изображает Мухаммеда, который останавливает двух вооруженных мужчин, которые, по-видимому, собираются начать охоту на художников, нарушивших исламский запрет, однако Мухаммед просит их остыть, выступая, таким образом, как миротворец: "Спокойно, друзья! Это же всего лишь рисунок, выполненный каким-то неверным из Южной Ютландии!" В данном случае пророк указывает боевикам, что их поведение противоречит каноническому пониманию ислама. Здесь Мухаммед предстает человеком умеренных взглядов, который призывает мусульман не совершать насилие во имя пророка или священных текстов.

Наконец, известный рисунок Курта Вестергора, изображающий пророка с бомбой в тюрбане. Исследователь в области культурологии и семиотики Фредерик Стьернфельт анализирует эту карикатуру в блестящей книге "Политика разделения" о мультикультурности и свободе слова, которую он и писатель Йенс Мартин Эриксен опубликовали в 2008 году. Приведенный далее текст основан на его исследовании.

Многие обвиняли этот рисунок в стереотипизации и "демонизации" мусульман, по аналогии с антисемитскими карикатурами в Германии 1920— 1930-х годов; также критики указывали, что он выставляет всех мусульман террористами. По мнению Стьернфельта, этот рисунок не имеет оснований для такого прочтения. Ведь он состоит из трех элементов: 1) натуралистичный портрет бородатого мужчины с типичным спокойнонейтральным выражением лица — ни гнева, ни радости, ни печали, ни счастья, 2) стилизованная бомба, и, наконец, 3) исламский символ веры, написанный по-арабски на тюрбане: "Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед пророк его". Рисунок ничего не сообщает об отношении Мухаммеда к бомбе и поднимает вопрос, являются ли мусульмане в действительности ее жертвами, или же она оказалась в тюрбане против воли Мухаммеда, как это случилось с Аладдином в одноименной сказке Адама Эленшлегера начала XIX века. Стилизованное изображение бомбы имеет достаточно общий характер и не позволяет говорить о ее прямом отношении к Мухаммеду. Скорее бомба относится к насилию в широком понимании этого слова, нежели к каким-то специфическим формам его проявления.

Мухаммед на рисунке символизирует ислам таким же образом, как изображения Иисуса Христа указывают на христианство, портреты Карла Маркса — на марксизм, Будды — на буддизм, Адама Смита — на капиталистов, папы римского — на католиков и американского президента — на США. При этом нельзя утверждать, что фигура Мухаммеда представляет собой не только ислам, но и всех мусульман, предполагая, что все им сказанное касается каждого из них. В рисунке нет никаких обобщающих признаков, которые имели бы отношение ко всем мусульманам без исключения, как в случае антисемитских карикатур. Если изобразить Карла Маркса с руками по локоть в крови, Иисуса на кресте, держащего кружку пива, или же христианского Бога с бомбой, то это вовсе не будет означать, что все марксисты — кровожадные убийцы, а христиане — или пьяницы, или террористы. Стилизованная бомба Вестергора относится к мусульманам, совершающим насилие во имя религии, точно так же, как изображения Господа Бога или Иисуса с бомбой — к христианам, которые оправдывали взрыв американского абортария.

В данном случае речь идет скорее о тех мусульманах или направлениях внутри ислама, которые защищают право применять насилие во имя религии. Весной 2007 года датский исследователь ислама Мехди Мозаффари во время судебного процесса в отношении публикации карикатур на пророка Мухаммеда французским сатирическим журналом "Шарли Эбдо" обратил внимание, что рисунок Курта Вестергора можно считать современной адаптацией сформированного мусульманскими историками образа пророка как воина и полководца. Музеи, экспозиции которых посвящены исламу, придают большое значение оружию пророка и сражениям, в которых он участвовал. "С этой точки зрения, — сказал Мозаффари, — рисунок является современной интерпретацией образа Мухаммеда, который имеет огромное значение для многих мусульман". Мусульманин и журналист алжирского происхождения Мохаммед Сифауи в рамках того же судебного процесса предположил, что меч и на флаге Саудовской Аравии, и на эмблеме движения "Братьев-мусульман" выражает понимание приверженцами ислама своей религии как воинственной доктрины и способа ее распространения. В связи с этим рисунок Курта Вестергора вписывается в исламскую традицию изображения пророка и его жизненного пути.

В рисунке нет никакой стереотипизации мусульман, ничего, что имело бы отношение ко всем приверженцам ислама. В этом заключается существенное отличие рисунка Вестергора от антисемитских карикатур, акцентирующих внимание на таких расистских стереотипах, как еврейский нос, жадность, звезда Давида, представление о Вечном Жиде, где прямо указывается, что они относятся к целой этнической группе, ставшей объектом стереотипизации и "демонизации". О евреях говорят, что они такие-сякие, однако этого не произошло с мусульманами после публикации рисунка Вестергора. Разумеется, ислам — это не раса, а религия, и среди ее приверженцев есть черные, белые, желтые и красные, проживающие на всех континентах от севера до юга и от запада до востока. Антисемитские карикатуры, публиковавшиеся в нацистской газете "Штюрмер" в 1920— 1930-х годах, были направлены против этнической группы, в то время как "карикатуры на пророка Мухаммеда", к которым относится и работа Курта Вестергора, выражают сатирическое отношение их авторов к религиозной доктрине.

Миккель Богх, специалист в области истории культуры и ректор школы изобразительных искусств при Академии художеств в Копенгагене, также высказал мысль, что объединение на одном рисунке Мухаммеда и бомбы можно толковать по-разному. Он выделил пять различных вариантов интерпретации, заметив, что их может быть и больше. "Следует ли нам полагать, — спрашивает он, — что пророк представляет ислам и что ислам — воинственная религия? Или же речь идет скорее о том, что террористы, творящие насилие во имя своей веры, искажают образ пророка и ислама? Или же рисунок говорит нам о том, что Мухаммед живет в своем собственном мире, совершенно не зная о борьбе, которая ведется от его имени? Такая точка зрения подтверждается способом расположения объектов на изображении, при котором пророк не может видеть бомбу, которая вот-вот взорвет его, пока он стоит с нейтральным, даже отсутствующим выражением лица, не подозревая о подожженном фитиле. Или же из рисунка следует, что ислам — саморазрушительная религия?"

Мне было обидно, что многие критики работы Курта Вестергора настаивали лишь на одном способе ее толкования. Большинство из них даже не видели этот рисунок, не говоря уже об остальных одиннадцати "карикатурах", и все же самоуверенно выразили убежденность в том, что этот рисунок выставляет террористами-смертниками всех последователей Мухаммеда.

Другие настаивали, что террористом изображен сам пророк. Такие безапелляционные заключения подтверждали, что участники дискуссии имели другие интересы, нежели стремление беспристрастно проанализировать "карикатуру".

Стойкое ощущение оскорбленности и гневная реакция на рисунки подняли вопрос о том, что же заставляет приписывать безвредным карикатурам разрушительные последствия наравне со смертоносным оружием. Почему картины имеют силу, которой, очевидно, не располагают слова? На этот вопрос пытается ответить американский ученый-теоретик в области культурологии В. Дж. Т. Митчелл в своей книге "Чего хотят картины?". По его словам, изображения оскорбляли людей еще на заре времен. Бог создал Адама и Еву по образу и подобию своему и выгнал из рая, когда они проявили непослушание. Их грехопадение — своего рода иконоборчество, поскольку они оскорбили образ Бога, отражением которого являлись сами. Когда впоследствии Господь решил дать избранному народу второй шанс, он потребовал в качестве необходимого условия соблюдения израильтянами своих законов, в первую очередь запретив изображать что-либо. Этот запрет исходит непосредственно из второй заповеди в Ветхом Завете, которая звучит так: "Да не будет у тебя других богов пред лицом моим. Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли. Не поклоняйся им и не служи им; ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель". Бог уделяет объяснению этой заповеди гораздо больше внимания, чем всем остальным, вместе взятым. В то же время запрет убивать кого-либо не действует в отношении идолопоклонников. Иными словами, поклонение идолам — серьезное преступление.

Парадоксально, но чем упорнее люди, чувствующие себя оскорбленными при виде каких-либо изображений Бога, пытаются нанести им вред или просто уничтожить, тем более "живучими" эти изображения становятся. Материальный образ можно разрушить, однако он продолжает жить в мыслях, воспоминаниях и сказаниях народа. Митчелл считает, что во многих случаях изображениями нельзя управлять, как дикими животными.

Они не подчиняются попыткам людей установить над ними контроль или просто запретить их. Такое наблюдение в немалой степени относится и к "карикатурам на пророка Мухаммеда". Те, кто, сочтя изображения мусульманского пророка оскорблением для себя, требовали запретить или уничтожить рисунки, сделали больше, чем кто бы то ни было, для их распространения по всему миру.

"Я считаю, что любые (бесполезные) попытки разрушить оскорбительный образ всегда будут приводить к обратному результату. Ведь эта борьба с призраком только делает его сильнее", — утверждает Митчелл. По его словам, сами по себе изображения ничего не выражают. Это мы, люди, даем им жизнь, видим в них какой-то смысл и позволяем себе или злиться, или радоваться из-за него. "Toi, кто чувствует себя оскорбленным теми или иными образами, — говорит Митчелл, — подобен чревовещателю, реагирующему на то, что говорит его кукла. Образы — не слова, они не выражаются посредством утверждений, поэтому их нельзя оспорить. Но образы могут что-либо продемонстрировать и наполняются содержанием в зависимости от того, какой контекст создает их созерцатель".

Митчелл считает, что агрессивную реакцию публики вызывает не само изображение, а его вербализация. То есть общественность возмутил не сам рисунок пророка с бомбой в тюрбане, а слова тех, кто, глядя на него, приходил к умозаключению вроде "Мухаммед — террорист" или "Все мусульмане — террористы". Между тем у художника были совершенно другие намерения, и если рассмотреть "карикатуру" внимательнее, становится очевидным, что для подобных высказываний нет прямых оснований.

Иными словами, человек не может беспристрастно оценить картину на глаз. Ведь у каждого из нас есть какие-то предрассудки, мы обременены или ослеплены багажом своих знаний в области профессиональных, личных, религиозных, политических, культурных и других интересов, а потому относимся к изображениям предвзято. В картинах нет ничего изначально богохульного. На это указывает тот общеизвестный факт, что оскорбительность изображения — довольно непостоянная величина в нашем неоднородном мире в эпоху глобализации. Картины, которые сто лет назад называли порнографическими, отвратительными или богохульными, сегодня считаются прекрасными и гармоничными образцами произведений искусства. Следовательно, их способность оскорблять наши вкус и чувства зависит от контекста, устанавливающего рамки для восприятия картины. Современное искусство насчитывает бесконечное количество оскорбительных работ, которые в зависимости от угла зрения на то, что именно считать искусством, получают общественное признание или порицание.

Некоторые художники считают своей главной задачей бросить вызов как собственным запретам, так и запретам своего времени. Когда французский художник-импрессионист Эдуард Мане в 1863 году на выставке в Париже впервые продемонстрировал два главных своих произведения, "Завтрак на траве" и "Олимпию", их посчитали "вульгарными" и "аморальными". Один журналист даже написал, что единственной причиной, по которой "Олимпию" не уничтожила разгневанная публика, стал заранее принятый администрацией музея план действий в подобной ситуации. Общественность возмутила не нагота женщин, одна из которых сидела рядом с двумя одетыми мужчинами (что само по себе вызывающе), а то, что художник изобразил современных женщин, которые не выказывали никакого смущения и вели себя как независимые и свободные личности.

Британский знаток и критик искусства Энтони Джулиус характеризует Мане как первого художника в современном периоде истории, преступившего запреты общества. "Он — художник, нарушающий табу, который сделал священное основной темой своих работ. <…> Работы Мане нарушают правила и запреты. Они отклоняются от норм, которых придерживались в искусстве того времени, нападая на то, что пользуется общим уважением". По словам Джулиуса, элементы нарушения табу в случае Мане несут художественный смысл, однако в своей книге "Нарушения: оскорбительное искусство" он характеризует существующие представления о них как то, что определяет само искусство и по умолчанию несет в себе положительную цель. Джулиус считает, что защитники "оскорбительного искусства" приводят пять аргументов, призванных разрядить обстановку и обезопасить произведения от осуждения и требований их запретить.

Во-первых, это так называемое эстетическое алиби, основанное на том, что искусство является особой зоной, где каждый имеет право говорить то, чего обычно говорить нельзя. Этот аргумент приводится, чтобы провести границу между "Сатанинскими стихами" Салмана Рушди и "карикатурами на пророка Мухаммеда". Роман является произведением искусства, в то время как рисунки представляют собой наборы штрихов сомнительной художественной ценности.

Во-вторых, это свобода слова, которая дает произведениям искусства право нарушать запреты. При этом любая форма художественного самовыражения требует защиты точно так же, как политические или какие-либо другие высказывания. По словам Джулиуса, между первым и вторым аргументами существует внутреннее противоречие. Один из них преподносит искусство как особый вид самовыражения, в то время как другой подчеркивает, что оно приравнивается к другим видам. В соответствии с этим аргументом роман Рушди и карикатуры требуют одинаковой защиты.

В-третьих, в качестве аргумента Джулиус приводит такой прием в искусстве, как отчуждение. Этот термин происходит из русской словесности начала XX века и подразумевает способность литературного языка выражать мысли, преступать границы и табу таким образом, чтобы публика смогла иначе взглянуть, заново пережить хорошо известную действительность и тем самым проложить дорогу к ее новому пониманию.

В-четвертых, право искусства нарушать запреты оправдано так называемым каноническим алиби, предполагающим, что вызывающие недовольство общественности произведения искусства являются продолжением традиции и потому их следует рассматривать совместно с предыдущими работами.

В-пятых, по мнению Джулиуса, есть формалистическая защита, которая снижает вызывающее воздействие какого-либо произведения тем, что акцентирует внимание на его форме, красках, перспективе и линиях. Изучая предмет искусства, люди смотрят прежде всего на форму, а не на содержание, и все, что может спровоцировать недовольство зрителя, сводится к штрихам, краскам и линиям на холсте.

Анализ, проведенный Джулиусом, имеет большое значение для дискуссии о "карикатурах на пророка Мухаммеда", поскольку дает нам возможность увидеть в нарушении существующего запрета позитивное и прогрессивное явление, а не оскорбление религиозного меньшинства. В качестве наиболее ярких примеров оскорбительного искусства, нарушающих какие-либо табу, он приводит работы Роберта Мэпплторпа и Андреса Серрано, вызвавшие в 1989 году шумиху в США и реакцию мировой общественности, напоминающую случай с "Юлландс-Постен" и ее "карикатурами на пророка Мухаммеда". Разница в том, что критика Мэпплторпа и Серрано главным образом исходила от христиан-правых, в то время как на карикатуры нападали прежде всего прогрессивные левые.

Американский фотограф Роберт Мэпплторп умер от СПИДа весной 1989 года спустя некоторое время после открытия в Филадельфии нашумевшей выставки "Роберт Мэпплторп: момент истины", которая затем переехала в Чикаго. Летом того же года планировалось провести выставку в Вашингтоне и еще в нескольких американских городах. Экспозиция включала сто пятьдесят работ — натюрморты, обнаженная натура и портреты многих знаменитостей: Энди Уорхола, Синди Шерман, Люси Ферри, Патти Смит, Дэвида Хокни и Лори Андерсон. В Филадельфии и Чикаго критики приняли выставку восторженно, однако за три недели до того, как арт-галерея "Коркоран" в Вашингтоне должна была открыть двери для посетителей, мероприятие решили отменить. Руководство музея испугалось негативной реакции общественности города, где заседает конгресс США, и, как следствие, потери финансирования со стороны Национального фонда поддержки искусств. Причиной испуга стали работы с гомосексуальными мотивами и садомазохистскими сценами, в том числе автопортрет Мэпплторпа с хлыстом в анусе.

Такое решение администрации музея вызвало ожесточенную дискуссию. Следует ли тратить деньги налогоплательщиков на поддержку искусства? Кто определяет критерии дозволенного в эротическом искусстве, которое открыто демонстрируется публике? Если искусство понимать как форму самовыражения, то являются ли действия сотрудников фонда, отказавшихся финансировать проведение выставки "порнографических работ", нарушением гарантированных американской конституцией прав и свобод личности?

После того как руководство галереи "Коркоран" приняло свое решение, неправительственная организация "Вашингтонский проект по поддержке искусств" провела выставку неподалеку от здания конгресса. За две недели на ней побывало больше пятидесяти тысяч человек, но когда в апреле 1990 года выставка переехала в Цинциннати, общественность, гнев которой вызвали семь фотографий откровенного содержания, в том числе изображающие обнаженных детей, обратилась в полицию, и директора местного музея арестовали. Ему предъявили обвинение в распространении порнографии, хотя указанные работы ранее публиковались во многих книгах и публично демонстрировались в других местах. В итоге судья признал, что фотографии представляют собой порнографические изображения, однако затруднился определить, имеют ли они художественную ценность, поэтому директор и музей избежали обвинительного заключения.

Кроме того, на решение администрация галереи "Коркоран" повлиял другой скандал, случившийся весной 1989 года и связанный с именем другого фотографа. Андрес Серрано был воспитан в католической вере, его отец — белый выходец из Гондураса, мать — негритянка с Кубы. Еще ребенком Андрес вместе с семьей переехал в Бруклин (Нью-Йорк), где в 1987 году создал свое наиболее известное произведение "Писающий Христос" (фотография пластикового распятия, погруженного в мочу). В последующие годы эта работа демонстрировалась во многих музеях и художественных галереях, не привлекая особого внимания. Юго-восточный центр современного искусства в Северной Каролине получил государственное финансирование на проведение выставки, а Серрано — пятнадцать тысяч долларов за свое произведение. Этот факт заставил консервативных членов конгресса инициировать кампанию против оказания государством финансовой поддержки "оскорбительному искусству". Сенатор Альфонс Д’Амато во время дискуссии в конгрессе разорвал копию фотографии, назвав ее "отвратительным и вульгарным зрелищем", а Джесси Хельме, известный своими "геростратическими" выходками, заявил, что Серрано "не художник, а придурок!". Они оба выразили пожелание принять закон, который запрещал бы оказывать поддержку оскорбительному искусству, однако впоследствии выяснилось, что понятия о дозволенном в произведениях искусства совпадают далеко не у всех членов конгресса. Вместе с тем шумиха вокруг Серрано резко подняла его работы в цене. Одна католическая монахиня попыталась защитить "Писающего Христа" на основе теологии. Она высказала мнение, что фотография не оскорбляет христиан, а скорее демонстрирует, как современники понимают Иисуса и его учение.

В 1999 году мир услышал новую лекцию об оскорбительных изображениях. В Великобритании и США прошла выставка "Сенсация. Молодые британские художники из коллекции Саатчи" (сначала в Королевской академии в Лондоне, затем в Бруклинском музее в Нью-Йорке), вызвавшая ожесточенные споры. В Великобритании недовольство публики вызвала картина Маркуса Харви, на которой была изображена Майра Хиндли, пожизненно осужденная за убийство несовершеннолетних. Мать одной из ее жертв потребовала, чтобы работу убрали из экспозиции, поскольку она оскорбляет ее чувства, сама Хиндли написала из тюрьмы письмо к администрации выставки с аналогичной просьбой, не желая причинять боль семьям, чьих детей она убила, и жертвам детского насилия вообще. Несмотря на все протесты, картину не убрали. За время работы экспозиции неизвестные разбили стекла музея, а двое разгневанных демонстрантов забросали портрет Майры Хиндли яйцами и краской, однако в целом выставка прошла спокойно, собрав больше трехсот тысяч посетителей. Тут заставляет задуматься упорство, с которым музей противостоял оказываемому на него давлению, в то время как британские культурные учреждение одно за другим включали самоцензуру в отношении ислама.

В Нью-Йорке никто не обратил внимания на портрет Майры Хиндли, зато всеобщее негодование вызвала другая работа. Мэр Нью-Йорка Рудольф Джулиани заметил в каталоге картину британского художника Криса Офили "Святая Дева Мария", на которой была изображена чернокожая Богоматерь с куском слоновьего помета на груди, окруженная фотографиями женских половых органов, вырезанными из порножурналов. Католик по вероисповеданию, Джулиани пришел в бешенство. Он назвал произведение "чушью собачьей", угрожал свернуть ежегодное финансирование деятельности музея в размере семи миллионов долларов, пока картина не будет убрана, а также инициировал судебный процесс, чтобы выгнать музей на улицу. "Мы не имеем права оказывать поддержку тем, кто оскверняет религию других", — сказал Джулиани. Его поддержал архиепископ Нью-Йорка кардинал Джон О’Коннор, охарактеризовавший выставку как "оскорбление веры в Бога и, в частности, католичества". Хилари Клинтон, которая в тот момент претендовала на пост сенатора Нью-Йорка, предпочла дистанцироваться от Джулиани, однако в то же время заявила, что находит выставку "глубоко оскорбительной" и посещать ее не намерена.

Офили считал, что агрессивная реакция вызвана не его работой, а интересами сторон, участвовавших в политической игре. В интервью он рассказал, что слоновий помет был данью его африканскому происхождению. Родители Офили родом из Нигерии, а он во время учебы в Африке узнал, что слон и его помет являются символами могущества и плодородия. Испражнения животных традиционно использовались в африканском искусстве, и в этой связи помет никогда не считался чем-то оскорбительным, скорее наоборот. "В этом есть нечто отличительное и основополагающее. Оно открывает дверь многообразию значений и толкований, — заявил Офили газете "Нью-Йорк Таймс". — Не думаю, что смогу защитить свою работу. Люди, которые нападают на мою картину, направляют свой гнев на собственное восприятие, а не на мое. Никогда не знаешь, что может оскорбить других". Однако в одном из более ранних интервью Офили утверждал, что помет в другом контексте может интерпретироваться как нечто отталкивающее. Он говорил, что его намерением было соединить красивое и мерзкое, чтобы при виде его работы зритель всегда чувствовал себя не в своей тарелке.

Никто не мог предвидеть, что именно работы Харви и Офили станут предметом дискуссии об оскорбительных картинах. Полагали, что негодование вызовет инсталляция Дамиена Херста с мертвым поросенком ("Этот маленький поросеночек пошел на рынок") и что активисты защиты животных в Нью-Йорке устроят демонстрации против проведения выставки, однако этого не произошло. В то же время оба случая выявили тот факт, что восприятие оскорбительного в искусстве различается даже в странах с одинаковыми культурными корнями. Во-первых, выяснилось, что намерения художника не имели решающего значения в формировании общественного мнения. Во-вторых, на что обратил внимание Офили, оскорбительный характер носила не сама картина, а ее интерпретация критиками, как в случае с рисунком Курта Вестергора, изображавшим пророка с бомбой в тюрбане. В Лондоне портрет Майры Хиндли ("Самая злая женщина Великобритании"), в 1960-х годах убившей пятерых детей и подростков, вызвал возмущение пострадавших семей, которые все еще жили в стране и выступили против ее размещения на выставке. В Нью-Йорке оскорбительность работы Офили рассматривалась через призму истории страны, где в начале XIX века антикатолические настроения привели к массовым беспорядкам, нападениям на иммигрантов из Ирландии и требованию националистов не брать на работу католиков.

Нью-Йоркский союз гражданских свобод отреагировал на выпад Джулиани, подав на него в суд за нарушение права музея на свободу слова. В свою очередь, 3 октября 1999 года федеральный судья решил, что закон не предусматривает оснований для лишения музея финансовой поддержки в связи с работами, которые он выбирает для своей экспозиции, и Джулиани пришлось прекратить тяжбу.

По словам В. Дж. Т. Митчелла, будет работа воспринята как оскорбление или нет, зачастую зависит именно от надписи, размешенной художником на картине, то есть возмущает не сама картина, а перевод смысла картины в слова. В качестве примера он приводит работу Криса Офили. Те, кто не видел вызвавшее бурные споры изображение Девы Марии, а только слышал, что его называют "мадонной из слоновьего помета", наверняка сочтут картину оскорбительной. Между тем, по словам Митчелла, увидев картину воочию, большинство найдет ее совершенно безобидной и приличной. Негативное восприятие работы провоцирует приставший к ней ярлык "помет", заставляя зрителя прийти к заключению, что полотно выказывает неуважение верующим. То же самое происходит и в случае с "Писающим Христом" Андреса Серрано: в качестве оскорбления воспринимается название работы и ассоциации, которые оно вызывает, а не сам ее вид. Если бы Серрано назвал картину "Христос, купающийся в лучах света", скорее всего никто не стал бы поднимать шум.

Из эпизодов с Мане, Офили, Серрано, Мэпплторпом и многих других подобных ситуаций следует, что оскорбительный характер произведения — не высеченная раз и навсегда из гранита статуя, а всего лишь плод социальной игры между отдельными личностями, общественными учреждениями, а также событиями прошлого и настоящего. Иногда ассоциации, определяющие оскорбительность картины, формируются общественной дискуссией, иногда одни и те же работы по-разному воспринимаются от культуры к культуре, от места к месту и от эпохи к эпохе. Оценка картины может меняться от осуждения до нейтрального отношения и поклонения. Так же может произойти с "карикатурами на пророка Мухаммеда". Кто знает, вдруг через полвека кому-нибудь придет в голову создать музей свободы в Тегеране или Кабуле? Во всяком случае, восприятие карикатур изменится со временем и появлением нового контекста, в котором им придется фигурировать.

По словам Митчелла, картины могут оскорбить по-разному. Одни задевают зрителя, другие, например сатирические рисунки политиков, критикуют то, что изображают. Одни картины оскорбляют, принижая то, что все считают ценным, другие — потому что высмеивают что-то священное или, наоборот, прославляют то, что большинство презирает. В связи с этим восхваление Мухаммеда мусульманами могут воспринимать как оскорбление те, чьи близкие были убиты во имя пророка, как, например, в случае с Марией Гомес, муж которой погиб во время теракта в Мадриде в 2004 году. Одни картины нарушают моральные запреты, другие могут оскорбить по политическому или национальному признаку, например привлекая внимание к историческому прошлому, о котором люди стараются забыть.

Митчелл считает, что к тем, кто создает или выставляет оскорбительные произведения искусства, не следует применять закон в широком понимании. Это возможно, только если кто-то пытается заставить кого-то смотреть на картины против воли. "Граждане, — говорит он, — имеют право не засорять свою голову оскорбительными изображениями, но у них также есть и право смотреть на картины, которые уязвляют других людей. Поэтому, говоря о праве демонстрировать оскорбительные произведения искусства, мы в первую очередь имеем в виду контекст, а не содержание; ассоциации, которые она вызывает, а не то, что изображено на картине. То есть всегда имеет значение, где, когда и для кого работа выставляется напоказ".

Когда-то в датском мире искусства случился скандал, события которого многим вспомнились три десятилетия спустя в связи с карикатурным скандалом. В 1973 году режиссер и художник Йенс Йорген Торсен получил от государства денежные средства на съемки фильма "Любовная жизнь Иисуса Христа". Известный своими провокационными работами, Торсен хотел продемонстрировать, что Божий Сын также вел половую жизнь. Надо сказать, что Дания стала первой страной, где парламент снял запрет на порнографическую литературу и ее визуальное изображение в 1967-м и 1969 году соответственно. Ограничения свободы слова исчезли, и Торсен хотел на практике удостовериться, что это действительно так.

Проект вызвал гневную реакцию как в самой Дании, так и за рубежом. До того как режиссер успел отснять первую сцену, папа римский назвал фильм "преступлением против христианской религии". Четыре тысячи молодых христиан прошли по улицам Копенгагена в знак протеста, было собрано больше ста сорока трех тысяч подписей против государственного финансирования съемок. Прилетев в 1977 году в Лондон, Йенс Йорген Торсен был задержан британской полицией прямо в аэропорту Хитроу. Режиссеру сообщили, что ему запрещается находиться в стране, поскольку его пребывание на территории Великобритании представляет угрозу общественному порядку и может вызвать массовые демонстрации. То же произошло тридцать лет спустя с голландским парламентарием Геертом Вилдерсом, снявшим критический фильм об исламе "Фитна".

Торсена отправили обратно в Копенгаген следующим рейсом. В Риме в дом датского посла бросили бутылки с "коктейлем Молотова" и сожгли дотла машину одного из сотрудников диппредставительства. В Мадриде посольству Дании угрожали взрывом. Члены голландского парламента организовали демонстрацию перед зданием датского диппредставительства в Гааге. Такую акцию провел архиепископ Вены перед посольством Дании в австрийской столице. Руководство французской киноиндустрии высказалось против планов Торсена снимать фильм во Франции, заявив, что их государство не должно стать сценой для "пародии на Елеонскую гору и Голгофу и издевательства над Иисусом". Дело закончилось тем, что был принят закон, запрещавший снимать фильм на территории Дании. Выделенные деньги правительство изъяло и больше никогда не оказывало финансовую помощь этому проекту.

Осенью 1984 года Йенс Йорген Торсен организовал еще одно представление с Иисусом в главной роли. По инициативе объединения художников его наняли украшать железнодорожную станцию в городке Биркеред на севере от Копенгагена. За один октябрьский день Торсен нарисовал Иисуса на кресте с гигантским эрегированным членом. Ночью какой-то недовольный горожанин закрасил рисунок, и объединение художников обратилось в полицию с просьбой расследовать акт вандализма. Однако силы правопорядка не особенно старались раскрыть "преступление", поскольку многие считали, что в данном случае имеет место "один акт вандализма в отношении другого".

"Не понимаю, что рассердило хулиганов, христиане они или нет. Наверное, они просто никогда не видели мужских половых органов. Ведь я далеко не первый художник, снабдивший Иисуса таким пенисом. Вспомните, например, церковь в Равелло, где рисунок сделан еще несколько столетий назад", — сказал Торсен в интервью газете "Экстра Бладет".

Дело закончилось тем, что министр транспорта распорядился закрасить стену, вернув ей первоначальный вид, однако дискуссия продолжилась в СМИ, где представители левого крыла защищали право Торсена богохульствовать, в то время как правые общественные деятели (и среди них "Юлландс-Постен") осуждали настенную живопись и поддерживали решение правительства ее убрать. Двадцать лет спустя на повестке дня оказался аналогичный вопрос, когда акт "богохульства" обсуждался уже в связи с пророком другой религии. Границы дозволенного в отношении Иисуса сильно расширились, и "Юлландс-Постен" также публиковала рисунки, которые христиане могли бы воспринять как богохульство. Газета "Политикен", жестко критиковавшая "карикатуры на пророка Мухаммеда", в 2008 году поместила в передовице большое изображение Иисуса с эрегированным членом. В Великобритании этот факт публикации стал поводом для обращения в суд в связи с богохульством. "Бледная фигура в длинных одеждах, с бородой и длинными волосами. А в том месте, где туника Спасителя свободно спадает на пол, торчит колоссальный эрегированный пенис" — так описывалось изображение Иисуса в газете.

Несколько лет спустя один из священников лютеранской церкви публично признался, что не верит в Бога. Мир не привык к подобным заявлениям, поэтому история пошла гулять по всей планете, как и сорока годами раньше — новость о легализации порнографии в Дании. Видимо, датчане легко относятся к Богу и сексу в публичной сфере.

Проверяя почту утром 30 сентября 2005 года, я нашел там первые отзывы на рисунки. За единственным исключением они оказались положительными. "Спасибо за исключительную инициативу, проявленную при подготовке сегодняшней статьи "Лицо Мухаммеда"! Такие материалы заставляют нас ценить свою газету еще выше. Статья демонстрирует истинное лицо сатиры, поскольку многие рисунки такие смешные, что я громко смеялся! И при этом никакого негативного образа ислама", — делился один читатель. Другой писал: "Редко так чувствуешь руку мастера, какие все же блестящие рисунки! Живые, острые, невероятно смешные! Предвижу реакцию, которая обязательно вскоре последует! Блестяще!" Негативный отзыв пришел от мусульманина: "Хватит играть с религией! В Дании есть место для всех. Мы живем в Дании и должны принимать датские правила. Мы должны слышать и писать о позитивных сторонах нашей жизни".

В тот же день мне позвонил владелец киоска в городке Брендбю к западу от Копенгагена и раскритиковал рисунки, сообщив, что во время пятничной молитвы они с коллегами обсудили их и в итоге решили бойкотировать "Юлландс-Постен". Я объяснил ему, почему мы опубликовали рисунки, уверяя, что они никоим образом не нарушают принятые в Дании границы сатиры, даже наоборот. Я указал ему на то, что в сопроводительной статье подчеркивается равное отношение к мусульманам, христианам, буддистам, индуистам, иудеям и другим верующим, а также неверующим. И что "Юлландс-Постен", поместив ислам в один ряд с другими религиями, делает очень важный акцент: рисунки призваны интегрировать мусульман в датскую традицию сатиры, поскольку мы рассматриваем их как неотъемлемую часть датского общества. Они вовсе не чужие. Рисунки скорее присоединяют мусульман Дании, чем отталкивают их. "Карикатуры" не несут в себе ни однозначно плохого, ни однозначно хорошего отношения к мусульманам. В течение следующих месяцев я так часто повторял этот довод всем мировым СМИ и во время общественных дискуссий, что в конце концов выучил его наизусть, как припев какой-нибудь популярной песни.

Во второй половине дня 30 сентября 2005 года я вышел в город, чтобы встретиться со старым другом из Вашингтона, который в тот момент находился в Копенгагене. Мы сидели в уличном ресторане на площади Конгенс Нюторв и наслаждались вечерним солнцем. Мимоходом я рассказал ему, что опубликовал несколько рисунков, вызвавших живую реакцию читателей. Потом мы обсуждали датскую внешнюю политику, события в России и США, а также наши общие интересы. В тот момент меня больше волновало, что мы будем публиковать в следующих номерах, чем материал, с которым вышла "Юлландс-Постен" в ту пятницу. Я совершенно не подозревал, что ждет меня в последующие месяцы и годы.

Отвратительная способность человека приспосабливаться

Быть диссидентом на Западе очень легко.

Андрей Синявский

Я работал изо дня в день и однажды стал диссидентом. Но это не было запланировано, я не принимал такого решения.

Вацлав Гавел

Именно здесь, по информации Полицейской службы разведки (ПСР), собирались убить Курта Вестергора. В его собственном доме на тихой улице в пригороде Орхуса. За рисунок. "Иногда я представляю себе, как убийца делает это с помощью какого-нибудь предмета кухонной утвари. Отвратительное зрелище!" — сухо произносит Курт Вестергор.

Художник предстает перед нами в образе хиппи: черная велюровая куртка с ярким шейным платком, клетчатая рубашка, бирюзовые носки и резиновые сапоги. Цвета его одежды кричат, как гитарное соло Джимми Хендрикса, но держится он спокойно, как гора в пустыне.

После восьми месяцев подполья Курт и его жена Гитте наконец-то могут насладиться первой неделей жизни дома в городке Вибю. Стоит прекрасный датский летний вечер, один из тех, когда свет не исчезает с североевропейского неба до поздней ночи. Мы сидим в саду под навесом, который Гитте устроила буквально перед звонком представителей спецслужбы в 2007 году. Они попросили о встрече и, явившись на следующий день, сообщили, что группа мусульман планирует покушение на ее мужа. Преступники раздобыли план дома и уже какое-то время наблюдают за ним. За оставшиеся несколько часов супруги собрали все самое необходимое и пустились в бега, которые закончились за неделю до нашей встречи. Они жили в летних домах, отелях и чужих квартирах. Восемь переездов за восемь месяцев научили Гитте Вестергор расставаться с лишними вещами, которые теперь отправляются в мусорные мешки. "Во время таких переездов начинаешь понимать, что тебе действительно нужно, а что нет, — усмехается она. — Поэтому, вернувшись домой, я в первую очередь выкинула кучу ненужных вещей, которые годами копились в шкафах".

Курт уверен, что ему придется провести остаток своих дней под охраной полиции. Через две недели он собирался отмечать свой семьдесят четвертый день рождения. "Я слишком стар, чтобы бояться", — говорит Курт.

Сотрудники ПСР превратили дом в небольшой форт: установили камеры наблюдения, заменили стекла в окнах на пуленепробиваемые, а также оборудовали особую комнату безопасности с кнопкой вызова полиции, которая по сигналу прибывала на место через две минуты. Гарантия полной защищенности успокоила супругов, и они решили вернуться домой. По их словам, хуже всего — ходить по собственному дому, постоянно оглядываясь от страха.

Определенно, комната безопасности спасла Курту Вестергору жизнь, когда 1 января 2010 года на него было совершено покушение. Пока вся страна отдыхала после праздников, двадцативосьмилетний мужчина сомалийского происхождения около одиннадцати часов вечера ворвался в дом художника, где Вестергор находился вместе со своей пятилетней внучкой. Ее родители ушли в кино смотреть "Аватар", а Гитте уехала на рождественские каникулы за границу. Вестергор и внучка, которая недавно сломала ногу и была в гипсе, смотрели "Волшебника страны Оз", когда внезапно кто-то прервал их уютный вечер. "Я вышел из туалета и собирался вернуться в гостиную, но, услышав грохот ударов по стеклянной двери в сад, бросился обратно в уборную и заперся там", — рассказывал Вестергор во время моего визита весной 2010 года, когда были предприняты еще более жесткие меры предосторожности, чем за два года до этого, и сотрудники службы безопасности постоянно дежурили в павильоне рядом с домом художника.

Двадцативосьмилетний преступник, который, по данным Полицейской службы разведки, имел контакты с террористической группой "Аль-Шабаб", действующей в Сомали и других странах Восточной Африки, прибыл поездом из Копенгагена в Орхус в вечер покушения. На вокзале он взял такси до дома Курта Вестергора и высадился в начале улицы. По словам водителя, сомалиец заявил, что сможет сам найти дорогу, поскольку уже был здесь. Он пересек зеленую зону, обошел дом Вестергоров и перелез через садовую калитку. У преступника были топор и нож. С помощью топора он пытался проникнуть в гостиную, где на диване сидела внучка художника со сломанной ногой, в то время как сам Курт Вестергор искал укрытия в туалете. "Мне нужно было скорее принять решение. Вступить с ним в бой, рискуя погибнуть на глазах внучки, или же спрятаться и вызвать полицию? Я выбрал второй вариант, вспомнив слова сотрудников спецслужбы о том, что такие террористы охотятся лишь за тем, кто, по их мнению, нанес оскорбление исламу, а близких не трогают. К счастью, так и вышло, но я боялся, очень боялся!" — рассказывает Вестергор.

Преступник рубил топором дверь в туалет, где прятался художник, с криками: "Я убью тебя! Месть!" Когда подъехали полицейские, он покинул дом, пообещав вернуться. Вестергору сначала показалось, что нападавших было несколько, — такой шум поднял террорист с топором, разбив телевизор и компьютер. Когда он ворвался в дом, девочка закричала. Убегая, преступник сказал, что ей нечего бояться, а позднее, очнувшись от наркоза, первым делом спросил, все ли в порядке с маленькой девочкой.

Человек с топором покинул дом тем же путем, каким проник в него. На улице он столкнулся с полицией. Бросив в полицейского топор, преступник стал угрожать ему ножом. В ответ полицейский прострелил ему правую ногу и левую руку, после чего молодого человека обезвредили и арестовали. Впоследствии ему предъявили обвинение в попытке убийства и терроризме.

Покушение на жизнь художника застало Полицейскую службу разведки врасплох. В Дании Вестергор был одной из главных целей террористов. Два года он находился под защитой спецслужбы, и все же злоумышленнику, которого разведка к тому же подозревала в связях с террористической сетью, удалось войти в дом художника и попытаться его убить. Однако Вестергор и его жена больше не хотели скрываться, поэтому пришлось принять дополнительные меры предосторожности, и с тех пор супругов повсюду сопровождала вооруженная охрана.

Парикмахер Вестергора был так напуган нападением, что отказался стричь его. Крупный аукцион под предлогом заботы о безопасности своих сотрудников не стал продавать акварель, которую художник создал, чтобы поддержать жертв землетрясения на острове Гаити. Кроме того, летом 2010 года ему пришлось перестать рисовать для "Юлландс-Постен" ради спокойствия сотрудников газеты.

Когда летним вечером 2008 года мы с Гитте и Куртом Вестергорами обсуждали у них в саду, через что им пришлось пройти, они и представить не могли такое драматическое развитие событий. Тогда им обоим казалось, что худшее уже позади.

Поначалу казалось, что шум, поднятый вокруг их семьи, никак на них не отразился, однако это было не так. В какой-то момент Гитте предложили уволиться из детского сада, потому что ее присутствие беспокоило коллег. Она обратилась в прессу, и дирекции пришлось отменить решение об увольнении. Тогда же Курту в отеле "Рэдиссон" в Орхусе намекнули, что его дальнейшее проживание там нежелательно, поскольку гости начали узнавать автора карикатуры и его присутствие могло помешать нормальной работе гостиницы. Необходимость уйти в подполье в собственной стране, словно он преступник, Курт воспринял как вопиющее нарушение своих прав. Он не особенно остерегался последствий своих поступков — ведь художник всего лишь занимался своим делом! "Это были не самые приятные переживания", — сказал он.

Но многие знакомые и незнакомые люди поддерживали художника. Когда Курта выгнали из отеля "Рэдиссон" в Орхусе, за короткое время супруги получили больше четырехсот предложений крова со всего света, от Фарерских островов до Австралии.

Внутренний конфликт и противоречивые эмоции, вызванные подпольным существованием, нашли свое отражение в серии иллюстраций, которые Вестергор начал рисовать в квартире родственников, расположенной в крупном центральноевропейском городе, вскоре после того, как Полицейская служба разведки попросила супругов покинуть свой дом. Переполняемый чувствами, он не мог оставить работу. В игру вступили могущественные силы: эротика и страх, насилие, животные инстинкты и подавленные эмоции, добро и зло.

Когда в ноябре 2007 года сотрудники спецслужбы сообщили о планируемом группой мусульман убийстве художника, Вестергор сразу понял, что его жизнь в корне изменится. На следующий день они с женой собирались отправиться в Париж — это был подарок от "Юлландс-Постен" за двадцать пять лет совместной работы. Но поездку пришлось отменить, и вместо Франции их ждал летний домик на востоке Ютландии.

"Оказавшись в таком тяжелом положении, можно вести себя по-разному. Или запаниковать, или, наоборот, стать крайне рациональным и здравомыслящим. Мы выбрали второй вариант, настроились на новую действительность, упаковали чемоданы, взяв с собой вещи, которые помогли бы нам создать ощущение обычной жизни: цветы, полотенца, свечи. Мы учились видеть прекрасное в повседневности со всеми ее банальными и рутинными событиями, поскольку это означало, что ситуация находится под контролем. В какой-то момент такая жизнь начинает нравиться". Гитте Вестергор добавляет: "Сотрудники спецслужбы спросили, что именно мы хотим: отправиться в кругосветное путешествие, переехать на некоторое время в США или что-нибудь другое, но мне больше всего хотелось остаться рядом с детьми и, если возможно, работать. Никто из нас не хотел уезжать".

Представители ПСР сообщили о сложившейся ситуации только близким родственникам. Нужно было создать впечатление, что семья Вестергоров по-прежнему живет дома, чтобы взять злоумышленников на месте преступления. Почтовый ящик регулярно опорожнялся. Свет в доме автоматически включался и выключался. Везде были установлены камеры видеонаблюдения. Вестергорам не разрешили уехать на машине. Ее надо было припарковать у дома и периодически перегонять с места на место.

Поэтому 14 декабря 2007 года супруги решили отпраздновать день рождения Гитте Вестергор традиционно. Супруги вернулись домой за день до торжества, чтобы украсить свое жилище рождественской елкой, гирляндами и новогодним венком. Всего было приглашено пятьдесят гостей, для которых Гитте приготовила свиное жаркое, ветчину, яичницу и прочее угощение для рождественского "шведского стола", сервированного также красным вином, пивом и шнапсом. Никто не показал своей тревоги. Вооруженные агенты сидели наготове в деревянном сарае посреди сада, откуда через камеру, спрятанную в скворечнике, могли наблюдать за происходящим в доме. "После праздника мы все убрали, переночевали в доме и вернулись в свое секретное убежище на берегу моря", — рассказывает Гитте Вестергор.

Сначала все напоминало какой-то голливудский фильм. Курт Вестергор вспоминает, что один из агентов, провожавших их в первое укрытие, был похож на Аль Пачино в фильме "Серпико". Они тогда ехали кружными путями, совершая различные ложные маневры и прочие действия, какие можно увидеть в кино. Однако время шло, а ситуация не прояснялась, и постепенно на супругов стала накатывать тоска. Им было неприятно ощущать потерю контроля над собственной жизнью. "Я не представлял, насколько это еще может затянуться, и очень хотел домой. Видимо, поэтому у меня началось что-то вроде депрессии. Во всяком случае, я чувствовал огромную усталость, ведь обычно мы гуляли по темным окрестностям своего убежища, где в это время года не бывает людей и нормальной жизни", — говорит Вестергор.

У художника редкий дар быстро и остроумно отвечать на любые вопросы. При этом его глаза загораются, выдавая не только хорошее чувство юмора, но и довольно упрямый характер, подобный ветру в родном краю Вестергора — Химмерланде, который великий датский прозаик XX столетия Йоханнес Вильхельм Йенсен увековечил в своих "Химмерландских историях": "Ветер, что стоит здесь днями и неделями, не меняя силы, как невидимая балка в воздухе, наверное, следует искать лишь на тибетском плато; нигде в мире я не видел места, где ветер дул бы хуже, с тем же постоянством и в любое время года".

Прохладным весенним днем 2008 года Курт и Гитте Вестер-гор снова переехали, на этот раз в номер отеля на улице Фреденсгаде в центре Орхуса. Они радовались, что окажутся ближе к семье и друзьям после долгого времени, проведенного в летних домах и отелях за чертой города. Когда супруги вынимали из машины багаж, мимо них подругой стороне улицы проходили два человека восточной наружности. Один из них узнал Курта. "Чтобы ты в аду горел!" — крикнул он, намекая на судьбу, ожидающую, в соответствии с исламом, каждого богохульника. "Хочешь поговорить об этом здесь или подождем до встречи в аду?" — осведомился Вестергор, после чего мужчина разразился проклятиями.

Неожиданная встреча означала, что чете Вестергор, доложив о ней Полицейской службе разведки, предстояло сложить багаж в машину и вернуться в прежний отель.

Когда Курта Вестергора спросили о его отношении к Богу и религии, он ответил: "Я атеист и должен сказать, что реакция на мой рисунок заставила меня еще больше укрепиться в этой позиции". В ответ на критику и обвинения в причастности к насилию и смерти невинных людей Вестергор любит рассказывать историю о своем любимом испанском художнике Пабло Пикассо. Во время Второй мировой войны Пикассо встретился на юге Франции с немецким офицером. Они разговорились, и поняв, кто перед ним, офицер вспоминает известную картину, изображавшую бомбардировку итальянской и немецкой авиацией одноименного баскского города в апреле 1937 года: "О, так это вы создали, Гернику"!" "Нет, это сделали вы", — ответил Пикассо. А когда Курта спрашивают, каково быть под охраной спецслужбы, он цитирует жену: "Когда я ухожу на работу, она прощается со мной словами: "Счастливо! И да пребудет с тобой ПСР!""

Курт Вестергор всегда был хорошим рассказчиком. Кое-кто считает, что даже чересчур хорошим. В родной деревне Деструп в Химмерланде его часто называли врунишкой. Он любил что-то придумывать, затевать игры и фантазировать. У его отца, владельца бакалейной лавки, в которой отоваривалась вся деревня, иногда возникали проблемы из-за историй, которые постоянно сочинял его сын. "Но я скоро понял, что если вместо "вранье" говорить "фантазия", это в корне меняет дело".

Особенно Курту запомнился такой эпизод. Во время немецкой оккупации в деревенском доме для собраний праздновали серебряную свадьбу. Курт стоял на крыльце с маленьким мальчиком и сказал ему, что на ликеро-водочном заводе в Хобро пожар. Мальчик пошел к гостям и сообщил им новость. Через несколько минут большая часть собравшихся уже мчались на машинах в Хобро. "Не помню, потерпела ли наша лавка серьезные убытки, но отец страшно рассердился. Вообше-то, он был мирным человеком".

Как сын лавочника, Вестергор-младший должен был со всеми поддерживать хорошие отношения. Курту не разрешалось ссориться с другими детьми и отрываться от коллектива. Но больше всего его раздражала религия. Позже он постарался освободиться от ее ограничений, но религиозные темы оставили глубокий след в его работе художника-иллюстратора. Религия — это различные запреты, касающиеся тела и секса, это истории о грехе и забвении, богобоязненности, рае и аде. Вестергор описывает своих родителей как не сильно верующих, скорее "принадлежащих христианской культуре", а семейные отношения — как либеральные. Но будучи сыном лавочника, чтобы не раздражать клиентов отца, он должен был посещать воскресную школу, где преподавали члены Внутренней миссии — протестантского религиозного движения XIX века, возникшего в ответ на рациональный подход эпохи Просвещения к христианству.

"Таких религиозных деятелей сегодня называют фундаменталистами, — говорит Вестергор. — Они осуждали тех, кто нарушал приличия: ругался, сквернословил, мечтал о девушках или же, как я, обладал буйной фантазией, которую называли ложью. Не было совершенно никакого простора мысли. Думать о чем-то мне мешал страх перед Богом, привитый во время учебы в школе".

Когда занятия в воскресной школе заканчивались, Вестергор выходил из деревенского зала собраний, смотрел вверх на синее небо и думал: "Отсюда слишком далеко до Бога, а Сатана прямо под ногами". "Религия для меня скорее была связана с преисподней, нежели с Богом, с забвением, нежели со спасением. В моем воображении Бог представал бородатым стариком, а Сатана воплощался в образе жуткого существа с рогами во лбу".

Страх перед адом заставлял воображение работать. Курту мерещилось, как дьявол внезапно оказывается у него за спиной, как он вылезает из канализации и появляется в любых других местах. Каждый раз, когда Курт как-нибудь грешил, его начинали преследовать образ преисподней и чувство вины.

В 1951 году Курт Вестергор поступил в гимназию в городе Рандерс. Летом он возвращался домой, преодолевая первые семь километров от Деструпа до Хобро на велосипеде, а остальные — на поезде. Зимой он жил в общежитии Рандерса. "Было здорово уехать из дому. Я действительно в этом нуждался". В гимназии он повстречал учителя, который открыл для Вестергора новый мир, запустив механизм разрыва с Богом и религиозными запретами на все плотское. Эти мысли занимали юного Вестергора начиная с переходного возраста, только он никак не мог придать им форму или выразить словами. Учитель рассказывал о культурном радикализме 1930-х, упоминая такие имена, как Поуль Хеннингсен, Кьель Абель и Отто Гельстед. На его уроках особое место занимал Поуль Хеннингсен, его работы, брошенный им вызов нацизму и порокам буржуазного общества, бунт против сексуальной и религиозной морали того времени, которую радикалисты рассматривали как поле для решающего сражения в войне за власть в обществе. "Один за другим рушились все авторитеты, которые подавляли меня в детстве. Поуль Хеннингсен жаловался на то, что называл "отвратительной способностью человека приспосабливаться". Он беспощадно критиковал мораль, архитектуру, религию, национализм".

Вестергор вырос в среде, где принято скрывать свои мысли, если они отличаются от того, что говорит священник или учитель. "В деревне никто не бросал вызов власть имущим. Установленный ими порядок принимался как данность, что давало нам всем определенную уверенность в жизни".

Окончив гимназию, Вестергор поступил в Университет Орхуса, чтобы изучить английский и немецкий, однако вскоре бросил занятия. Он очень хотел поступить в художественное училище и развивать свои творческие способности, но его родители были категорически против, считая, что с таким ремеслом их сын не сможет прокормиться. Взамен отец предложил ему стать учителем, чтобы он мог чертить на доске во время уроков и рисовать после их окончания. Так и произошло.

В учительской семинарии Вестергор узнал о шотландском педагоге А. С. Нилле и его школе "Саммерхилл", основанной в 1921 году, что произвело на него огромное впечатление. По системе Нилла, каждый ученик мог делать абсолютно все, что ему подходит, до тех пор, пока его интересы не противоречат интересам других учеников. "Он считал, что дети станут хорошо учиться, только будучи лично в этом заинтересованы, и если не заставлять детей делать что-то вопреки их воле, их психика не будет травмирована угнетением. В педагогической среде его труды фактически находились под запретом. Как будущие учителя, мы знали, что придем работать в ту школу, из которой вышли сами, поэтому искали другие способы преподавания".

Окончив семинарию, Курт Вестергор в 1959 году получил работу в частной школе, где поначалу преподавал немецкий язык. Со временем его все больше занимали предметы, где требовалось много рассказывать: история, география, а также изобразительное искусство — новый предмет в средней школе. В конце 1960-х Вестергор заинтересовался преподаванием детям с ограниченными возможностями и в итоге возглавил школу для инвалидов. "Мы должны были научить немых детей общаться, что давало полный простор нашему воображению, поскольку шло вразрез с общепринятыми представлениями о преподавании и логике. Мы разработали улучшенный язык символов, который родители детей могли выучить за выходные".

Вестергор руководил школой двадцать пять лет. Он активно участвовал в подготовке учебных материалов для детей-инвалидов всех возрастов, чтобы они могли читать понравившиеся им тексты независимо от уровня сложности. За это время Курт проиллюстрировал около ста двадцати книг. "Мои рисунки не представляли собой произведения искусства. Задачей было однозначно передать идею автора, чтобы ее правильно поняли, и тогда книгу можно было использовать в преподавании".

Вестергор родился слишком рано, чтобы участвовать в молодежных протестах 1960—1970-х. Когда они начались, у Курта уже были жена и дети, и он вел типичный образ жизни среднестатистического датчанина того времени. Свои политические предпочтения Вестергор отдавал центристским партиям, голосуя, как правило, за социал-демократов. Во время поездок в Восточную Европу он получил добрую дозу вакцины против революционной романтики. "В Албанию я ездил вместе с какими-то революционно настроенными типами. Они разводили невероятные теории о том, что западноютландские хусманы[9]и рабочие заводов "Бурмейстер & Вайн" должны были стать "острием революции" в Дании".

От знакомых он узнавал о новых субкультурах, появившихся в стране в ходе молодежных протестов. "Я присутствовал при родах. Роженица лежала на матрасе в гостиной, где был только один источник света — для повитухи. Могли присутствовать все, кто хотел. После рождения шторы медленно раздвинули. Эта традиция была заимствована у индейцев: во время родов в вигваме должен царить полумрак, чтобы ребенок не испугался света в момент своего появления".

В 1982 году Вестергор начал сотрудничать с "Юлландс-Постен" как фрилансер, после того как наш редактор заметил его рисунки в малотиражной газете. С тех пор он регулярно иллюстрировал статьи нашего издания. Мечта сбылась. "Для меня сидеть в полном одиночестве, сосредоточившись на одном рисунке, было поистине роскошью. Когда я работал школьным директором, меня постоянно отвлекали, поэтому я никогда не жалел, что начал работать в газете".

Вестергор упомянул трех наиболее примечательных, по его мнению, художников-иллюстраторов Дании XX века: Ханса Бендикса, Арне Унгермана и Бо Бойесена. Бендикс предпочитал спонтанные, почти неосязаемые штрихи, выполненные с легкостью наброска. Унгерман стремился к буквальному изображению. Он мог превратить абстрактные понятия в конкретные образы, его рисунки часто сопровождали тексты. Бойесен был классическим представителем датской сатиры, обладая, по словам Вестергора, феноменальным стилем изображения, помноженным на непревзойденное знание Дании. Он изучил датское общество до мельчайших подробностей. "Когда речь идет о сатире, я и сам люблю достаточно резкий стиль. Примерно такой, в котором изобразил пророка Мухаммеда. Говорят же, что юмор смеется, ирония улыбается, а сатира совсем не дает повода для смеха".

По словам Курта Вестергора, в 1980-х годах в "Юлландс-Постен" были темы, смеяться над которыми не допускалось. Он вспомнил три из них: президент США Рональд Рейган, голые женщины и политическое руководство Южной Африки времен апартеида. "Вот этого я этого совсем не понимал. Какого черта мы не должны смеяться над Южной Африкой?"

Вообще, рисункам не следовало быть слишком гротескными. В то время требовалось придерживаться общепринятых норм приличия. Эта традиция исчезла в 1990-х годах, когда ограничения для сатирического рисунка были полностью сняты. Некоторые работы Вестергора вызывали возмущенную реакцию читателей, например изображение Иисуса на кресте с долларами вместо глаз, из-за которого художника обвинили в богохульстве. В другой раз, иллюстрируя хронику палестино-израильского конфликта, он пометил палестинцев звездой Давида — религиозным символом иудаизма, украшающим израильский флаг. Несколько лет спустя Вестергор нарисовал палестинца, сидящего за колючей проволокой внутри звезды Давида. На другом рисунке он поместил внутрь главного иудейского символа бомбу вроде той, что оказалась в тюрбане Мухаммеда на известной карикатуре 2005 года. В результате ему позвонил сам Арне Мельхиор, видный деятель датской еврейской общины и депутат фолькетинга от партии демократов центра. Последовали также резко негативные комментарии от читателей, однако никто не угрожал художнику физической расправой. "Выругавшись, Мельхиор объяснил, что этот символ настолько священен для евреев, что даже в сатирическом рисунке его нельзя поворачивать на сто восемьдесят градусов. Я обратил внимание политика на то, что всего лишь иллюстрировал хронику и работа необязательно должна отражать мою точку зрения. Я сказал, что сожалею, если мой рисунок кого-то задел, но настаиваю на своем праве иллюстрировать события, как того хочу, даже если мои работы могут показаться оскорбительными".

В своем творчестве Вестергор твердо придерживался этой основополагающей позиции. Он описывал свое отношение к религии как "непроблематичное", однако оставлял за собой право высмеивать ее, если религия "отрывается от народа" или ее представители, прикрываясь верой, занимаются терроризмом и другими гнусными делами. "Поэтому мне очень нравится изображение Мухаммеда с бомбой в тюрбане, несмотря на мое двойственное к нему отношение. С одной стороны, я наблюдаю то зло, которое творится во имя мусульманского пророка, с другой — реально ощущаю, что выражение моих мыслей получило общественный резонанс. Я рад, что сделал это под конец жизни. Этот рисунок стал вершиной моей карьеры. "Тебе это удалось! — думаю я. — Ты достаточно долго шел к этому — и вот награда"".

Вестергор создал рисунок 21 сентября 2005 года, в тот же день, когда он и другие члены датского союза художников-иллюстраторов получили от меня письма с предложением изобразить Мухаммеда именно так, как они его видят. Вестергору очень понравилась идея. Поскольку поводом для данного проекта послужил вопрос самоцензуры в отношении ислама, художник посчитал вполне естественным воспользоваться ситуацией и направить свое перо против тех, кто использовал религию для оправдания насилия и распространения страха. "Мне сразу же пришла в голову мысль, каким должен быть мой рисунок. Ведь бомба уже достаточно давно символизирует терроризм. Я также подумал, что мусульманский символ веры в арабском написании позволит мне подчеркнуть мнение об исламе как "духовном боеприпасе терроризма", и работа пошла. Думаю, все было готово за час, и еще один день в офисе".

Вестергор и раньше помещал бомбу на свои рисунки, сатирически изображающие насилие во имя религии. С момента теракта 11 сентября и начала дискуссии об исламском терроре он несколько раз использовал этот образ в своих работах. Одна из них висит в прихожей его дома: человек с бомбой в тюрбане, с глазами и носом в форме турецкой сабли. Когда во время карикатурного скандала Курта Вестергора навестил спикер Исламского религиозного сообщества в Копенгагене с целью получить извинения, художник убрал рисунок со стены, чтобы случайно не оскорбить своего гостя. Встречу снимала датская телекомпания "ТВ-2", и Вестергор впервые нарушил предупреждение сотрудников ПСР, открыв свой дом для общественности (впоследствии он признал этот шаг ошибочным). В результате в 2010 году вся Дания знала, где живет главная цель террористов.

Между прочим, работая над рисунком, Вестергор не считал его особенно вызывающим. "Я полагал, что он совершенно точно отображает суть, может быть чуть резче, чем надо, однако рабочий процесс протекал легко и без всяких затруднений. Мне пришла в голову идея, которую я реализовал на одном дыхании, — именно к этому стремится любой творческий человек. У меня было чувство, что все получилось очень удачно".

На примере собственной семьи он знает, что использование различных культурных кодов может приводить к разному восприятию. В феврале 2006 года Вестергор навещал сына и невестку, уроженку Перу. Сидя в саду, он нарисовал двух своих внучек в виде ангелочков, парящих в воздухе. Увидев рисунок, невестка пришла в ужас. Для нее крылья были предупреждением о будущей смерти детей, поэтому Вестергор уничтожил рисунок.

Поездка Вестергора в США совпала по времени с массовыми акциями протеста в мусульманских странах, вызванными его рисунком пророка Мухаммеда. "Я сидел рядом с бассейном, откуда мог видеть телевизор в гостиной. На экране появился Даннеброг[10], поэтому я пошел в дом посмотреть, что случилось. Оказалось, в странах исламского мира начались массовые беспорядки, участники которых сжигают датские посольства. Это произвело на меня огромное впечатление". Вестергор признает, что был потрясен. Он не особо понимал, что происходит, но не стыдился своей карикатуры. "Я же не могу отвечать за жалкие режимы в мусульманском мире, которые не могут удовлетворить потребности своих народов и поэтому гонят их на улицы изливать гнев на какие-то картинки из далекой страны. Когда из-за моих рисунков вновь возникала угроза насилия, я всегда защищал свою позицию. Ведь я всего лишь делал свое дело, у меня есть на это право, а то, что я отразил в том рисунке, действительно существует. Это правда!"

Несмотря на враждебную реакцию исламского мира, многие мусульмане отлично понимали, что работа Курта Вестергора попала в цель. Экмеледдин Ихсаноглу, генеральный секретарь международной Организации Исламская конференция и один из инициаторов международной кампании против рисунка Курта Вестергора и Дании, признал, что экстремистские идеи подпитываются террором, совершаемым во имя религии: "Мы не можем позволить себе такую роскошь, как обвинять других в наших проблемах. Беспомощность, депортация, маргинализация — все это культивирует и распространяет экстремистские идеи".

Король Саудовской Аравии Абдалла ибн-Абдель Азиз ас-Сауд в декабре 2005 года на всемирном конгрессе мусульман в Мекке также выразил сожаление, что экстремисты "взяли ислам в заложники": "Сердце каждого верующего обливается кровью при виде того, как эта достойная цивилизация падает с вершин славы в пропасть нищеты и как ее духовное наследие становится достоянием дьявольских преступных банд, сеющих смерть и разрушение на земле".

Организация Исламская конференция, требовавшая от всего мира запретить рисунок Вестергора, и лидер священной для мусульман страны, родины пророка, подтвердили наличие проблемы, на которую указывает работа датского художника, однако они никак не могли согласиться с тем, что об этом заявил "неверный", к тому же бросивший вызов суннитскому запрету на изображения.

Как было сказано, Курт Вестергор характеризует себя как атеиста, но при этом терпимого к религиозным людям. Он говорит, что в его семье есть люди разного этнического происхождения, исповедующие ислам, католичество и протестантизм. Его дочь некоторое время была членом движения "Харе Кришна". Художник скептически относится лишь к тем, кого называет "бюрократами от веры". "Говорят, что Бог создал людей по своему образу и подобию. Я же считаю, что все происходит совершенно наоборот. Человек создает Бога по своему образу, поскольку, когда насилие совершается во имя религии, у "бюрократов от веры" появляется возможность пересмотреть догмы, которые его оправдывают. Так поступили священники в нашей религии, лютеранском христианстве. Никто больше не сжигает ведьм на костре и не убивает еретиков. Я надеюсь, что имамы и мусульманские ученые сделают то же самое и политические режимы исламского мира не будут злоупотреблять религией в интересах узкого круга лиц. К сожалению, ход этого дела подтверждает мое представление о том, к чему может привести религия в своем худшем выражении".

Затем Курт Вестергор вернулся к разговору о своем детстве, о вреде, нанесенном психике религиозным угнетением. Для него бунт культурного радикализма против религии, ее сексуальной морали и самоцензуры стал путем к личному освобождению, повлияв также на его общественные взгляды и политическую позицию. Он соотносил себя с Поулем Хеннингсеном, который вел борьбу против подавляющих своей властью авторитетов сразу на несколько фронтов: за свободу женщин, детей, сексуальных отношений, рабочих, языка и личности. Как и Хеннингсен, свою деятельность Курт направил против "отвратительной способности человека приспосабливаться" — эту формулировку, прочно засевшую в памяти художника, он понимал как критику людей, проявляющих это качество, то есть слишком часто закрывающих глаза на несправедливость и редко выступающих против нарушений чьей-то свободы.

Именно так неоднократно поступали датская пресса и правительство в тридцатых годах, после того как в январе 1933 года в Германии пришел к власти Адольф Гитлер и нацистский режим начал оказывать давление на соседние страны. Дания стала свидетельницей многих карикатурных скандалов, аналогичных нынешним попыткам авторитарных режимов и тоталитарных движений запретить карикатуры на пророка Мухаммеда. Первое такое дело развернулось вокруг кумира Вестергора иллюстратора Ханса Бендикса, который в 1933 году вместе с общественным полемистом и дизайнером Поулем Хеннингсеном и другими критиками гитлеровского режима начал издавать первый антинацистский журнал "Онехуллет"[11] на датском языке.

В главной статье первого номера, посвященного критике нацистских духовных ценностей, Ханс Бендикс обращался к запуганным СМИ, отказывавшимся предоставлять место для острых высказываний на страницах своих газет: "Слишком многие представители скандинавской прессы позволили парализовать себя страху перед германскими властями. Неосторожные слова могли повредить межгосударственным соглашениям, торговле деревом, сталью, рыболовной продукцией, крупным рогатым скотом — как будто в нынешней экономической ситуации нацисты дадут привезти в страну из-за границы хотя бы щепку, рыбью кость или коровью голову, если только Германия не будет в этом остро нуждаться".

Ханс Бендикс считал, что антифашисты зашли слишком далеко в попытках умиротворить агрессивную Германию. "Немецкие антифашисты попросили своих партийных соратников в Скандинавии не вредить им статьями, критикующими германское правительство. Мы зашли слишком далеко, пытаясь избежать преследований и унижений, и все это для того, чтобы только остаться в живых после бойни в концлагерях", — сказал он, имея в виду Дахау и другие лагеря смерти. Весной 1933 года режим уже начал отправлять своих политических противников, особенно коммунистов и социал-демократов, в концлагеря, где в начале правления нацизма оставалось еще немного евреев.

Кроме того, Бендикс порицал тех, кто оправдывал свое пассивное отношение к событиям в Германии невозможностью вмешиваться во внутренние дела другой страны. "Государственные границы не могут быть препятствием для зашиты прав человека и справедливости, поэтому никто не имеет права ссылаться на трусливые и глупые отговорки, что каждая страна должна иметь право самостоятельно решать свои проблемы без внешнего вмешательства".

В то время такая точка зрения воспринималась неоднозначно или отвергалась прессой, принимавшей различие между внутри- и внешнеполитической свободой слова как данность. Необходимо было следить за словами, когда речь заходила о ситуации в мире, особенно о режимах и идеях, угрожавших огнем и мечом таким маленьким странам, как Дания, если они не будут вести себя правильно. Подобные взгляды, вполне соответствовавшие тогдашней политике нейтралитета, были популярны и во время карикатурного скандала. Их разделяли не только трое бывших министров иностранных дел Дании, показавшие своим неуправляемым гражданам образцы закулисной дипломатии, но и так называемый министр иностранных дел ЕС Хавьер Солана. Он отправился на Ближний Восток, где, подобно Невиллу Чемберлену, заверял авторитарные режимы, что ситуация с публикацией в газете "Юлландс-Постен" карикатур никогда больше не повторится и что теперь может воцариться мир. Хотел бы я знать, кто дал ему мандат говорить это от имени всех граждан стран Евросоюза?

В журнале "Онехуллет" регулярно публиковались сатирические рисунки и карикатуры, которые высмеивали Гитлера, нацизм и его последователей. В статье под названием "Ты сам нацист", напечатанной в первом номере, Поуль Хеннингсен беспощадно обрушивался на датскую интеллектуальную элиту, поддержавшую сожжение книг в Берлине весной 1933 года. Его возмущало, что люди, называвшие себя свободомыслящими, всего лишь пожимали плечами, в то время как драгоценные книги превращались в дым. "Тем самым, — говорил Хеннингсен, — они оказывали непосредственную поддержку антисемитизму, которым беззастенчиво оправдывали сожжение книг. И эти же люди искренне радовались тому, что в пепел обращались книги с некоторыми элементами эротики".

По словам Хеннингсена, общее настроение либеральных кругов выразил литературный критик и журналист Хеннинг Кехлер в газете "Берлинске Тидене": "Цензура и запреты национал-социализма вычистили всю эту кучу навоза. Они одним ударом покончили со скандалом, который постоянно провоцировала немецкая порнографическая книжная индустрия, — написал Кехлер, добавив о преследовании нацистами евреев. — Достоверный факт, что порнографическая книжная индустрия главным образом находилась в руках евреев".

Поуль Хеннингсен отметил, что такая поддержка сожжения книг, на которое никто не обратил внимания, свидетельствовала о замаскированной поддержке цензуры: "Когда кто-то пытается понять и объяснить публичное сожжение на костре, ссылаясь на какие-то порнографические газеты и журналы, — это говорит нацизм в датских умах".

В августе 1934 года критика нацизма в журнале "Онехуллет" окончательно вывела из равновесия правительство социал-демократов. После третьего выпуска Ханса Бендикса вы-звал премьер-министр Торвальд Стаунинг и стал угрожать редактору увольнением с его основной работы в партийном органе Социал-демократической партии, если тот не закроет свой журнал. "Вы должны покончить со своей газетой! — говорил Стаунинг. — Здесь торчат [министр иностранных дел Дании] Мунк и немецкий посол. Я где-то даже одобряю вашу идею с этой — кажется, "Хуллет"? — но мне же приходится отчитываться перед ними".

В таком виде разговор между Стаунингом и Бендиксом приводится в биографии Поуля Хеннингсена, написанной журналистом Паулем Хаммериком. Дочь иллюстратора Эва Бендикс в своих воспоминаниях утверждала, что премьер-министр настаивал на нейтралитете прессы: "Мы должны придерживаться нейтралитета во всей нашей линии, — так Стаунинг сказал моему отцу. — Ты не можешь вести отдельную политическую игру, Бендикс. Ты или прекратишь выпускать "Онехуллет", или потеряешь работу в Социал-демократической партии. В последнем случае ты все равно прекратишь выпускать, Онехуллет"".

Бендиксу пришлось закрыть журнал. Таким образом, первый карикатурный скандал закончился победой тех, кто считал, что свобода слова должна уступить внешнему давлению, которое Германия оказывала на Данию и которое в последующие годы лишь усиливалось. Особые круги влиятельных политических групп и инстанций шаг за шагом успешно распространяли свою волю на непокорных художников, журналистов и редакторов. Система, стремившаяся задушить свободу слова, включала в себя министерство пропаганды в Берлине, немецкое представительство в Дании, датское министерство иностранных дел и некоторых промышленников. Ее поддерживали "понимающие" главные редакторы крупнейших газет страны.

Подобная схема действовала и во время карикатурного скандала наших дней, хотя и с несколько другой расстановкой сил. Современная система включала Организацию Исламская конференция, послов мусульманских стран в Дании, исламских лидеров внутри самого королевства, трех бывших министров иностранных дел — Могенса Люккетофта, Нильса Хельвега Петерсена и Уффе Эллеман-Йенсена, некоторых ушедших на покой датских дипломатов, а также отдельных представителей прессы и промышленности.

В 1930-х годах общественность не вынесла антинацистского тона публикаций и критики самоцензуры в журнале "Онехуллет". В 2005–2006 годах мировые общественно-политические деятели, призывавшие ввести уголовную ответственность за оскорбления на религиозной почве, были задеты сатирическими рисунками в газете "Юлландс-Постен", высмеивавшими насилие и запугивание во имя ислама. Наиболее отчетливо параллель с 1930-ми годами проявилась после покушения на Курта Вестергора в январе 2010 года, когда критики больше говорили не о предполагаемом оскорблении "слабого и маргинализированного меньшинства", а о том, что художник и "Юлландс-Постен" якобы призвали к террору, тем самым разозлив миллиард мусульман. Маргинализированное и преследуемое меньшинство внезапно превратилось в представляющее угрозу опасное большинство, которое не следовало трогать. Аналогичным образом Ханс Бендикс и Поуль Хеннингсен спровоцировали гнев нацистов.

В декабре 1935-го, спустя год после закрытия "Онехуллет", брошюра с рисунками Бендикса вызвала восьмичасовую дискуссию в ригсдаге в Копенгагене, после того как в главной статье центрального печатного органа нацистов "Фелькишер Беобахтер" было сказано, что одна из работ Бендикса, изображающая Гитлера, отрицательно повлияет на датско-германские торговые связи. Карикатура изображала Гитлера, умывающего кровавые руки, подпись гласила: "На память о Дольфусе. Новый Пилат". Энгельберт Дольфус, канцлер Австрии, был убит нацистскими агентами в 1934 году. Его смертью воспользовались нацисты, чтобы совершить в стране переворот, который, однако, закончился провалом. Гитлер полностью отрицал причастность к убийству.

Бендикса критиковали и с правой, и с левой стороны зала. Члены ригсдага опасались ущерба, который рисунок мог нанести датскому экспорту. Премьер-министр Стаунинг закончил дискуссию, посоветовав политикам остыть, а прессе — избегать насмешек над лидерами иностранных государств. "Думаю, не стоит придавать слишком большое значение не имеющим художественной ценности рисункам вроде работы Ханса Бендикса. Я часто становился объектом сатиры, и бывало, меня это уязвляло, но я неплохо с этим справился. Тем не менее нам, конечно, не следует забывать о том, что пресса должна способствовать хорошим отношениям Дании с другими странами, а значит, не набрасываться на ответственных политических лидеров иностранных государств".

Так закончилась первая часть истории о трудностях, с которыми пришлось столкнуться Бендиксу. Во время оккупации он едва не попал в немецкий застенок. Ему пришлось сжечь большую часть своего архива и бежать в США.

Весной 1933 года в Дании произошел еще один карикатурный скандал. 30 апреля газета "Берлинске Тидене" опубликовала карикатуру норвежского художника Рагнвальда Бликса, спровоцировавшую кризис в отношениях между Данией и Германией. Рисунок изображал Гитлера, основателя гестапо Геринга и Геббельса, главу нацистского министерства пропаганды. Карикатура сопровождалась текстом: "Беззаботность Австрии антинациональна, но разве мы посмеем бросать людей в тюрьмы за их жизнерадостность?"

Через неделю после публикации берлинского корреспондента газеты навестили пятеро военных и двое штатских. Предъявив ему экземпляр газеты с нашумевшим рисунком, они обыскали дом. В том же году директор одного из гамбургских отелей пожаловался в министерство иностранных дел в Берлине на сатиру Бликса, заявив, что его гости несколько раз выражали недовольство рисунками в "Берлинске Тидене". Датское министерство иностранных дел обратилось непосредственно к главному редактору газеты, раскритиковав художника. В результате газета перестала печатать самые провокационные рисунки Бликса.

Как утверждал датский ученый Свен Торсен, изучавший историю СМИ, в одном из своих комментариев, с которым художники "Юлландс-Постен" безусловно согласились бы, "в тридцатых годах XX века приходилось констатировать, что датское чувство юмора, которое так многогранно раскрывает себя в нашей прессе, не было по достоинству оценено за заслуги перед странами мира".

В 1938 году разразился третий карикатурный скандал, на этот раз с газетой "Экстра Бладет" в роли главного злодея. Нильс Спотт (псевдоним художника Арвида Меллера) неоднократно вызывал гнев немецкого представительства своими карикатурами на Гитлера и его ближайших сподвижников. Бывший министр иностранных дел Эрик Скавениус, возглавлявший издательский дом "Политикен" и придерживавшийся радикальных взглядов, подверг жесткой критике рисунки Спотта. Особенно досталось карикатуре, опубликованной на последней странице номера от 11 июля 1938 года, изображавшей цирюльника, арестованного гестаповцем за попытку сделать прическу Гитлеру при помощи щипцов для завивки волос. По мнению Скавениуса, речь шла об издевательстве над лидером немецкого государства, и он несколько раз повторил, что не потерпит в своей газете рисунки, высмеивающие фюрера. Впрочем, изображать Гитлера также запрещала статья 107 уголовного кодекса Дании, предусматривавшая ответственность именно за оскорбление высших государственных руководителей. При этом, как ни странно, Скавениус не возмущался рисунками, которые вышучивали лидеров демократических государств. Подобная предвзятость наблюдалась и во время нынешнего карикатурного скандала: никто не обратил внимания на сатирические изображения руководителя Датской народной партии Пии Кьерсгор и писателя Коре Блюитгена, оказавшиеся в числе двенадцати карикатур 30 сентября 2005 года, из которых, как известно, только несколько могли быть истолкованы как критика пророка Мухаммеда и ислама. Более того, страх многих перед высмеиванием ислама вообще не имел никаких границ.

Главный редактор "Экстра Бладет" Оле Кавлинг тоже заметил непоследовательное отношение Скавениуса и в своем дневнике сделал следующую запись о критике рисунков Спотта: "Я же отвечаю за работу газеты и тут узнаю, что нам больше нельзя "глумиться" над "государственными руководителями", то есть Гитлером и в связи с этим еще над Муссолини. При этом Юнкер (прозвище Скавениуса) никогда не говорил такой чепухи даже о самых злобных антианглийских карикатурах. Мы издевались над Болдуином, Эденом и Чемберленом, пока однажды я не понял, что глупо высмеивать только тех, над кем нам позволялось шутить, то есть нацию, которую лично я высоко ценил".

Тем не менее Нильса Спотта убрали с последней страницы, и внешнеполитическая линия "Экстра Бладет" снова оказалась под прямым контролем Скавениуса.

В условиях царившего в Европе предвоенного напряжения Поуль Хеннингсен — человек, впоследствии вдохновивший Курта Вестергора на борьбу с подавлявшими его авторитетами, — принял участие в общественной дискуссии, посвященной свободе слова. Хеннингсен вел себя на редкость последовательно, отстаивая право говорить то, что думаешь, для каждого человека, будь то антисемит, расист, нацист или коммунист, борющийся за установление советской власти в Дании. Для него свобода слова означала не только право бросать вызов власть имущим и критиковать их, кем бы они ни были, но и возможность поддерживать мнения и ценности, которые другими воспринимались как радикальные или безумные. Его жизненным принципом были слова Джорджа Оруэлла: "Если свобода и значит что-нибудь, так это право говорить людям то, чего они не хотят слышать".

До начала Второй мировой войны и во время оккупации Дании немцами Хеннингсен часто критиковал нацизм и датское правительство, готовое отказаться от свободы ради умиротворения своего сильного южного соседа и поддержания торговых связей. После войны он протестовал против тех, кто требовал запретить нацистские партии, поражаясь, как мало людей протестовали против преследования маккартистами инакомыслящих в США. Хеннингсен всю жизнь боролся против целомудренной, чрезмерно строгой в вопросах нравственности Дании, отстаивая свободную сексуальную мораль и критикуя религию.

Поуль Хеннингсен был фундаменталистом свободы слова, ее ярым приверженцем, и многие из общественных дискуссий, в которых он участвовал, имеют большое значение для полемики о "карикатурах на пророка Мухаммеда". Во время дискуссий о границах свободы Хеннингсен подчеркивал необходимость проводить границу между словом и делом. По его мнению, чем активнее общество регулирует или уменьшает свободу действий отдельной личности с целью установить социальное равенство и гарантировать свою целостность, чем больше оно начинает требовать от своих граждан принятия своих правил и ценностей, тем важнее для демократии становится безусловная свобода слова, особенно в вопросах, вызывающих наибольшие разногласия. Хеннингсен почти не оставлял места для панихиды по оскорбленным религиозным чувствам. Вместо этого он с сарказмом вопрошал, не станет ли мир лучше, если в нем воцарится здравый смысл, который нельзя оскорбить.

Его мысли устремлялись в XXI век, к созданному глобализацией мультикультурному обществу, где царило еще большее многообразие, чем в его время. Оно отмечалось не только в культуре и религии, но и в образовании и на рынке труда. Поуль Хеннингсен продемонстрировал свою дальновидность, осознав, что вмешательство в свободную торговлю должно сопровождаться широкой свободой слова, если общественность заинтересована в жизнеспособной демократии. Он бы в гробу перевернулся, увидев, как культурные радикалисты XXI века обращаются с его наследством. Они склоняют голову и становятся на колени перед теми, кто не гнушается угрозами и насилием остановить распространение нежелательных высказываний.

Многие из них ополчились на Курта Вестергора из-за его рисунка. Разумеется, никто не запрещает критиковать художника, называя его работу "ребячеством", "безвкусицей" и "ненужной провокацией", а самого Курта — "жалким художником", "дилетантом, стремящимся привлечь к себе внимание" или еще похуже. Таково условие любой открытой дискуссии. В то же время совершенно неправильно возлагать на Вестергора вину за то, что Дании угрожают террористы: те, кто так считает, совершенно не отличают богохульный рисунок, то есть "преступление без жертвы", по словам Салмана Рушди, от насилия и угроз, сде-лавших Вестергора жертвой преступления. У тех, кто придерживается подобного мнения, гораздо больше общего с теми, кто в 1930-х стремился любой ценой умиротворить Германию, чем со взглядами Поуля Хеннингсена. Он бы точно схватился за голову при виде их моральной и интеллектуальной капитуляции.

Поуль Хеннингсен совершенно иначе представлял себе свободу слова. Его вдохновляло учение Н.Ф. С. Грундтвига, датского теолога, поэта и политика, внесшего неоценимый вклад в развитие общественной дискуссии в Дании XIX века. Грундт-виг стал фундаменталистом свободы слова в почтенном возрасте, когда позволил повторно избрать себя в ригсдаг, чтобы бороться против ужесточения статьи о богохульстве и наказания за порнографию. Поуль Хеннингсен постоянно возвращался к Грундтвигу и его идее о том, что свободой отмечены именно те, кто нарушает общепринятые правила. "Он хотел законодательно закрепить вовсе не свободу говорить о приличных и достойных явлениях", — говорил Поуль Хеннингсен о Грундтвиге в 1939 году, когда мир готовился к войне. Германия уже регулярно вмешивалась в работу датской прессы, требуя, чтобы статьи о деятельности нацистов, подчиняющих себе одну европейскую страну за другой, были облечены в "приличную" и "достойную" форму.

"Если в действиях прессы не отмечается ни распущенности, ни злоупотребления свободой печати, то можно сказать, что ее у нас вообще нет. Такова была его позиция, удивительно правильное и крайне ценное наблюдение почтенного старика", — говорил Хеннингсен о своем источнике вдохновения.

Вместе с Грундтвигом Поуль Хеннингсен сомневался, что законодательство способно ограничить злоупотребления, сохранив при этом свободу. "Может быть, усиление ответственности, преследований и позволяет снизить число злоупотреблений, так ли это — не знаю. Лично я не встречал положительных результатов работы полиции в духовной сфере, в любом случае это приводило к уменьшению или полному игнорированию свободы слова… Свобода определенно подавляется, в то время как подавление злоупотреблений довольно сомнительно".

Уже упоминавшееся различие между словом и делом, по мнению Поуля Хеннингсена, отлично характеризовало особенности демократии и диктатуры. Этот тезис он активно использовал во время послевоенной дискуссии, когда многие требовали законодательно запретить нацистские партии, однако Хеннингсен защищал их право осуществлять свою деятельность в демократическом обществе как один из элементов свободы слова. По мнению Хеннингсена, диктатура и демократия, в частности, схожи тем, что ограничивают свободу действий индивида. В обеих системах запрещено воровать, слишком быстро ездить и избегать уплаты налогов. Как при демократии, так и при диктатуре есть запрещенные действия. Никто не может делать только то, что устраивает лично его, даже если эти действия не вредят интересам других граждан или общества в целом, хотя каждая из этих систем и по-своему определяет интересы личности и общества. Основное различие между свободным и открытым обществом и обществом, где свобода личности подавляется, заключается в безусловной свободе слова, свойственной демократии, в то время как диктатура произвольно сужает границы того, что дозволено говорить.

"Основным жизненным интересом демократии является абсолютная политическая свобода, поскольку это единственная возможность для населения создать эффективное противоядие от бессмысленного развития общества в сторону фанатизма, — утверждал Поуль Хеннингсен спустя несколько месяцев после капитуляции нацистской Германии весной 1945 года. — Следствием является то, что в демократической стране нельзя запретить нацизм, пока он законными средствами пытается приобрести последователей пропагандируемого им стиля правления, основанного на насилии и принуждении, который предпочитает демократическому… По своей природе демократия не может ставить условия и критике нацизма. Если каким-то образом затрагиваются свобода слова и политическая свобода, то тем самым пробивается брешь в единственной стене, которая защищает народовластие… Если мы допускаем, что народ единогласно не предпочтет демократическую форму правления, то по какому праву мы можем навязывать ее и при этом называть себя "демократам и"?"

Сказанное Поулем Хеннингсеном также применимо к XXI веку. Его рассуждение могло бы стать комментарием к дискуссии о запрете исламских партий вроде "Хизб ут-Тахрир" и других, борющихся за отмену демократии и введение теократии. Справедливо оно и в отношении полемики о беспокоящем многих развитии Европы, а именно о широкой поддержке законов, устанавливающих юридическую ответственность за высказывания, в которых можно усмотреть разжигание межрелигиозной розни. Такие нормы уже действуют в Великобритании, их также предлагали ввести в Нидерландах и Норвегии. В законодательстве большинства европейских стран существуют положения против "языка вражды"[12], сферу применения которых могущественные политические силы желали бы расширить, чтобы, например, рассматривать "карикатуры на пророка Мухаммеда" как преступление. Наконец, в четырнадцати европейских странах действуют законы об уголовной ответственности за отрицание Холокоста, а в США после теракта 11 сентября ограничены свободы личности и правовая защита в связи с необходимостью борьбы с терроризмом и усиления безопасности государства.

Поуль Хеннингсен опасался эффекта "снежного кома" в случае государственного вмешательства в общественно-политическую жизнь или идеологию. Он считал, что оно ведет к новым требованиям запретить нежелательные партии правого и левого крыла или религиозные группы. Хеннингсен предупреждал, что этот процесс бесконечен. И был против того, чтобы правительство и судебная система устанавливали границы такого исключительно важного элемента демократии, как свобода слова. "Стоит заменить безусловную свободу на условную, как право формулировать ее условия навсегда отойдет к органам власти — правительству и судам. Таким образом, в руках лидеров государства окажется опасная сила, чего демократии прошлого любыми средствами старались избежать. Именно поэтому они сделали свободу безусловной".

Потрясенные политикой геноцида, проводимой нацистами во время Второй мировой войны, правительства всех европейских стран приняли законы против высказываний, способных разжечь межнациональную рознь. Считалось, что речи против других рас и народов создают среду, в которой повышается риск насилия, "этнических чисток" или повторения ужасов войны. Говорят, что "плохие слова рождают плохие дела", и если в обществе запретить "плохие слова", то будет меньше "плохих дел". Между тем такое высказывание не означает, что "плохие слова" приравниваются к "плохим делам" в духовном и юридическом смысле. Многие считают, что оскорбительные высказывания столь же разрушительны, как и физическое насилие. Из-за подобного убеждения постоянно растет давление на органы власти, вынуждая его вводить юридическую ответственность за все новые и новые виды высказываний.

Эта тенденция приобрела абсурдные формы во время карикатурного скандала, когда сатирические рисунки приравнивались к физическому насилию. Я участвовал в дискуссии "Жертвы свободы слова", организованной Международной амнистией и Датским институтом прав человека в Копенгагене в День прав человека 10 декабря 2005 года. К названию мероприятия все относились серьезно. По мнению многих участников, "карикатуры на пророка Мухаммеда" оставили за собой целый шлейф "жертв свободы слова". Кто же станет следующей жертвой? Жертвой государства всеобщего благосостояния, либеральной демократии, бесплатного образования, гендерного равноправия или свободы вероисповедания? За кого должна вступиться индустрия прав человека? Когда я во время дискуссии заявил, что в правовом государстве, если кратко, есть лишь жертвы преступлений и что вряд ли можно говорить о жертвах реализации гражданами своих прав и свобод, то вызвал недовольство участников и укоризненные покачивания головами. Официальный представитель Датского союза журналистов назвал авторов двенадцати "карикатур на пророка Мухаммеда" (многие из которых к тому времени уже успели получить письма с угрозами и были вынуждены скрываться) "полезными газете "Юлландс-Постен" идиотами". При этом профсоюз даже не упомянул об их бедственном положении.

Я утверждал, что жертвами свободы слова на Западе, если придерживаться такой терминологии, должны быть скорее те, кого убили или кому угрожали насилием за их высказывания. То есть Айаан Хирси Али, Тео ван Гог и Салман Рушди, к которым спустя пять лет можно было бы добавить немку Сейран Атес, француза Робера Редекера, голландца Эхсана Джами, норвежку Шабану Реман, шведа Ларса Вилкса, датчанина Курта Вестергора и многих других европейцев. Однако их имена не впечатлили "прогрессивную" публику, вызвав вместо этого гул негодования.

Когда я расширил список жертв свободы слова за счет диссидентов в странах с авторитарным режимом, подвергшихся уголовному преследованию, мне возразили, что те стали жертвой не свободы слова, а произвола властей. Зрители и большинство участников дискуссии стремились любой ценой ограничить круг жертв свободы слова теми, кто чувствовал себя оскорбленным рисунками в "Юлландс-Постен". Я с разочарованием наблюдал, как Международная амнистия, Датский институт прав человека, ПЕН-клуб и бывший министр юстиции, который также сидел в президиуме, теряют чувство меры. Отсутствие различия между словом и делом наложило на них свой роковой отпечаток.

Подобное развитие событий Поуль Хеннингсен воспринял бы как движение по наклонной плоскости, угрожающее подорвать основы свободной и открытой дискуссии. В середине 1950-х он провел публичный диспут с датским писателем, художником и коммунистом Хансом Шерфигом о целесообразности ввода уголовной ответственности за расистские и другие порочащие высказывания. Шерфиг отстаивал необходимость запрета антисемитских высказываний и в Дании, и в коммунистическом Советском Союзе, воспринимая данную меру как великую надежду человечества. Он считал, что такого рода законы обезопасят евреев и другие национальные меньшинства от преследований. Если бы Шерфиг повнимательнее присмотрелся к преступлениям советского режима, то уже тогда без особых трудностей смог бы узнать, что диктатор Иосиф Сталин несколькими годами ранее инициировал так называемое "дело врачей", когда в 1952 году группу медиков обвинили в заговоре с целью убийства руководителей СССР. Рассекречивание архивов после распада страны показало, что Сталин в начале 1950-х годов вопреки законодательству, запрещавшему антисемитизм и разжигание межнациональной розни, готовил массовые чистки и депортацию евреев из страны. Управляемый государством антисемитизм продолжился и после смерти диктатора, выражаясь в повсеместной дискриминации советских евреев. Другие национальные и религиозные меньшинства также подвергались угнетению. Советские законы, предусматривавшие уголовную ответственность за антисемитские высказывания, не защитили евреев от дискриминации и преследования.

Поуль Хеннингсен не верил, что антисемитизм можно победить с помощью законодательства, ограничивающего свободу слова. Он считал, что противостоять любой расистской и дискриминирующей по иным признакам идеологии помогает именно свобода слова, а не ее уменьшение. "Высказывания и мнения ни в какой форме не должны быть наказуемыми, — сказал он Шерфигу во время их диспута. — Определенные ограничения есть в законодательстве каждой страны. Я сомневаюсь в их ценности. Слишком случайным является то, что закон или действующее правительство позволяет нам презирать, а также то, о чем они запрещают нам говорить в уничижительной форме. Это касается немцев, евреев, негров, американцев, англичан, нацистов, коммунистов, капиталистов, "друзей мира" и всех остальных, на которых кому-то может прийти в голову мысль посмотреть свысока. Нужно разрешить высказывать даже столь порицаемые расистские идеи. У человека есть право совершать ошибки".

Если говорить о больших дискуссиях XX века на тему свободы слова, Поуль Хеннингсен был приверженцем ее абсолютной формы без всяких оговорок. В неменьшей степени это относится и к его критике законов о сексуальной морали, запретивших эротическую литературу и порнографию. Он выиграл эту борьбу, когда в конце 1960-х Дания стала первой в мире страной, где была легализована порнография. Более того, о полной победе Хеннингсена говорило то, что законы о юридической ответственности за коммерческую порнографию были отменены консервативным министром юстиции, чью партию Поуль десятилетиями считал своим идеологическим и политическим противником. Аргументация министра юстиции Кнуда Теструпа основывалась на принципе, что государство не должно диктовать каждому отдельному гражданину, каких духовных ценностей он вправе придерживаться и что именно он может читать, а что нет. Сам Поуль Хеннингсен не мог бы точнее сформулировать эту мысль.

Осенью 1957 года, в связи с обвинением одного норвежского писателя в порнографии, Поуль Хеннингсен вступил в дискуссию о цензуре и самоцензуре с историком и писателем Хаконом Стангерупом, сторонником консервативных взглядов. Годом ранее королевский прокурор Норвегии возбудил уголовное дело о нарушении сексуальной морали против Агнара Мюкле и его романа "Песнь о красном рубине". Произведение рассказывает об эротических приключениях молодого студента в Бергене на западном побережье Норвегии. Согласно обвинительному заключению, в тексте присутствовали детальные описания половых органов и процесса совокупления, что и заставило власти отреагировать. Прокурор требовал конфисковать весь тираж и наложить штраф на писателя и издательство. В городском суде Мюкле признали виновным, однако верховный суд его оправдал.

В главной статье одного из номеров газеты "Дагенс Нюхидер" Хакон Стангеруп выражал свою радость по поводу отмены цензуры в Дании Конституцией 1849 года, добавив, однако, что свобода слова возможна, только если каждый гражданин будет ее использовать ответственно. Следует прислушиваться к "внутреннему цензору", призванному гарантировать, что никто не будет вести себя распущенно, то есть как варвар или дикое животное. Стангеруп считал, что свободу слова необходимо защищать до тех пор, пока она используется ответственно и в границах приличий, однако не сказал, кто будет их устанавливать и что делать, если нет единого мнения, где именно они должны проходить. Он также проигнорировал тот факт, что люди могут по-разному воспринимать понятия "распущенное" и "варварское" поведение. То, что является неприличным для христианина, может быть приличным для атеиста, а манера выражаться в рабочей среде неприемлема для представителей более высоких социальных слоев. Социалист может назвать какое-нибудь высказывание "чистым варварством", а консерватор будет превозносить его как признак высшей цивилизованности.

Стангеруп описывал духовную самоцензуру так: ""Внутренний цензор" живет в каждом из нас. Он расположен на лестнице между нижним и верхним этажами. Внизу, в подвале, обитают инстинкты, дикие и необузданные страсти, желания и все, что нас обременяет. Наверху живут наша мысль, наше сознание ответственности, наши идеалы и мнения. Если цензор не будет охранять лестницу, население подвала устремится наверх, подчинит себе верхних жильцов, и мы тут же превратимся в варваров или животных. Цензуру ни в коем случае нельзя возрождать, и этого не произойдет, если мы будем почитать и уважать своего "внутреннего цензора" в той же степени, как презираем государственного".

По словам Стангерупа, наибольшая угроза свободе слова исходит от безответственных писателей, редакторов и журналистов. Он сделал такой вывод: "В наши дни наибольшая опасность возрождения цензуры на книги и газеты, для которых свобода письма имеет важнейшее значение, исходит от них самих. Риск возникнет, как только разорвется нить, связывающая свободу письма с ответственностью за содержание".

Поуль Хеннингсен не согласился с доводами Стангерупа. Он признал, что у художника есть внутренний голос, который он вынужден слушать, однако, по мнению Хеннингсена, этот голос не имеет ничего общего с "внутренним цензором", которого Стангеруп считал совершенно необходимым для предотвращения возрождения цензуры. "Внутренний голос, — сказал Хеннингсен, — скорее заставит художника конфликтовать с законом. Между тем существующие нормы права всегда представляли собой временный и преходящий обычай, который действительность в любой момент может оставить позади".

Характерный пример, подтверждающий слова Хеннингсе-на, — история жизни советского писателя Александра Солженицына, высланного в свое время из страны. Когда коммунизм пал, он вернулся в Россию, получил государственные премии и начал издаваться большими тиражами — после почти тридцати лет забвения на родине. Другой пример — чешский писатель Вацлав Гавел, при коммунистах сидевший в тюрьме, а впоследствии избранный президентом демократической Чехии. Еще один пример — судьба Нельсона Манделы до и после падения режима апартеида в Южной Африке.

Границы того, что можно говорить, не опасаясь судебного преследования, раздвигает не только переход от диктатуры к демократии. На Западе есть множество примеров того, как сексуальная мораль в какой-либо стране становилась все более либеральной. Роман Владимира Набокова "Лолита" был запрещен во Франции и Великобритании, роман "Гроздья гнева" Джона Стейнбека какое-то время не публиковался в Калифорнии, потому что, по мнению властей, он выставлял жителей страны в дурном свете. Кроме того, объектами цензуры в США стали такие произведения, как "Любовник леди Чаттерлей" Дэвида Лоуренса, "Улисс" Джеймса Джойса, стихотворение Аллена Гинсберга "Вопль", "Голый завтрак" Уильяма Берроуза и большинство работ Генри Миллера, — как утверждалось, из-за порнографического содержания. В 2010 году все указанные произведения свободно издаются, многие из них признаны шедеврами литературы.

По мнению Поуля Хеннингсена, художественная свобода изначально предполагает периодические трения с законом, что, однако, является частью свободы слова. "Его [художника) "свобода в рамках ответственности" с точки зрения искусства означает только отсутствие ответственности перед своим собственным внутренним голосом. При этом он может вступить в конфликт с уголовным кодексом. Подобное неоднократно происходило, и каждый раз история доказывала неправоту закона, — утверждал Хеннингсен. — Хакон Стангеруп пытается сказать что-то новое, но повторяет то, что говорится уже на протяжении ста лет: "Если вы, художники, будете вести себя хорошо, то мы не введем никакой цензуры"".

Помимо вопроса о границах эротики в общественном пространстве, дело о нарушении сексуальной морали Агнаром Мюкле и его "Песнью о красном рубине" подняло еще один принципиальный вопрос, также вставший на повестку дня во время карикатурного скандала. И сторонники, и противники запрета противоречивого романа выдвигали свои аргументы исходя из его литературных качеств. Те, кто требовал запретить роман Агнара Мюкле, заявляли: "Это плохая книга, не литература, а бульварное чтиво, поэтому в ее запрете нет ничего страшного". В то же время их противники выдвигали совершенно противоположный аргумент: "Эта книга имеет художественную ценность, это искусство, это хорошая книга, поэтому ее не следует запрещать".

Именно так защищал роман Агнара Мюкле литературный критик Йенс Круусе, один из моих предшественников на посту редактора культурного отдела "Юлландс-Постен": "Поэт может работать с вещами, которые закон считает непотребными, однако его талант поднимает их из мира непристойности на более высокий уровень". Это означает, что высказывание, допустимое с точки зрения искусства, имеет более широкие рамки и большую свободу, чем то, что не одобряется ценителями литературы, и в связи с этим не может требовать защиты со стороны закона. Сразу же после того, как с романа Мюкле было снято обвинение в порнографии, благодаря литературной экспертизе, подтвердившей художественные достоинства романа, и сторонники писателя уже праздновали победу в ресторане "Театеркафеен" в Осло, верховный суд Норвегии принял решение запретить автобиографический роман американского писателя Генри Миллера "Сексус". Данное произведение было признано "порнографическим без какой-либо художественной ценности". Полвека спустя многие литературные критики подчеркивали достоинства произведений Генри Миллера в сравнении с романом Мюкле.

Андерс Хегер, норвежский издатель и автор биографии Агиара Мюкле, констатировал, что нападки на роман Миллера "за редким исключением встречали лишь равнодушное пожимание плечами представителей духовной интеллигенции, которые несколько недель спустя станут предрекать возврат к Средневековью, если призрак цензуры получит прописку в норвежских книжных магазинах". По его мнению, дело против Миллера было гораздо важнее битвы за "Песнь о красном рубине", поскольку роман американского писателя в большей степени, чем произведение Мюкле, испытывал толерантность общества высказываниями, которые оно не желало слышать. Слова Хегера подтверждают события, произошедшие через десять лет после дела о книге американского писателя, когда королевский прокурор Норвегии на том же самом основании, что и в случае Миллера — низкое литературное качество, — возбудил дело против, как утверждалось, порнографического романа писателя Йенса Бьернебу "Без единой нитки", требуя запретить его и конфисковать все экземпляры. "Литературная ценность равна нулю" — так звучала категорическая оценка заявителей, и данная позиция оказала решающее влияние на вердикт судебной системы. "В нашей стране последней инстанцией при вынесении решения о литературной ценности книги является суд", — заявил королевский прокурор Норвегии.

По мнению Хегера, современная ситуация, когда фундаментальные вопросы о свободе и толерантности в демократическом обществе стали особенно актуальными после дела Рушди и карикатурного скандала, аналогична указанным судебным процессам над Мюкле, Миллером и Бьернебу. "Юридически, литературно и идеологически они созвучны тем, что настаивают на защите свободы "ценных" мыслей, а не низкокачественных и малоценных произведений. Другими словами, защищать следует только то, что я нахожу красивым, верным и необходимым. Ко всему остальному я в лучшем случае равнодушен". Такую позицию Хегер называет "Вольтером наоборот": "Я согласен с тем, что вы сказали, и значит, я буду это защищать независимо от того, чего мои действия будут стоить окружающим".

Считается, что рисунок пророка Мухаммеда, выполненный Куртом Вестергором, оскорбил чувства многих, чем вызвал беспорядки в исламском мире. Однако тут не все так просто. Семидесятидвухлетний иранец, придя к датскому посольству в феврале 2006 года, по-своему выразил оскорбленные чувства теократического руководства страны. Профессиональные революционеры, учившие иранских студентов бросать "коктейли Молотова" в здание посольства, не видели рисунка Вестергора. Датский журналист Карстен Кьер показал этому иранцу нашумевшую "карикатуру", когда в связи со съемками документального фильма встретился с инициатором беспорядков в его доме на окраине Тегерана. При виде рисунка пожилой демонстрант, долгие годы служивший в молодежном корпусе "Стражи Исламской революции", не выказал признаков оскорбленности. Говоря о причинах нападения на датское посольство, он рассказал, что кто-то сообщил ему об оскорблении пророка, в связи с чем нужно было организовать демонстрацию. Так он и поступил, как послушный мальчик. Увидев рисунок, о котором говорили, что он оскорбил миллиард мусульман, иранец усмехнулся в бороду и сказал, сверкнув глазами в знак удивления или, может быть, оскорбления: "Но ведь это же какой-то сикх, он совершенно не похож на перса!" И ни слова о бомбе в тюрбане.

Дорога к Богу

Ведь ты не считаешь мертвых,

Когда Бог на твоей стороне.

Боб Дилан

Во время карикатурного скандала исламские лидеры всего мира как один заявляли, что оскорблены больше миллиарда мусульман. Несомненно, многие почувствовали себя оскорбленными независимо оттого, видели они рисунки или нет. Но, несомненно, были и те, кого возмутило, что от их имени высказывалось мнение, о котором их даже не спросили. Подобные манипуляции общественным мнением фактически стали основной причиной решения мусульман в ряде европейских стран публично заявить о своем праве сменить религию, хотя это "преступление" в некоторых странах исламского мира карается смертью. Но и среди европейских мусульман многие считают, что переход из ислама в другую религию неприемлем, а потому должен строго наказываться. Важно отметить, что, провозглашая всех жителей исламских государств мусульманами, хотя часть из них исповедуют христианство, иудаизм, индуизм, буддизм либо придерживаются агностицизма или атеизма, общественность игнорирует подавляющее "большинство" и сводит конфликт к упрощенному "мы против них".

Одним из тех, кто совершенно точно оскорбился "карикатурами на пророка Мухаммеда" как за себя, так и за своих братьев по вере, стал молодой человек из Туниса. Он был настолько оскорблен, что, по словам датской полиции, решил убить семидесятидвухлетнего тогда Курта Вестергора, нарисовавшего пророка с бомбой в тюрбане. Молодой человек по имени Карим Серенсен приехал в Данию в 2000 году и женился там на молодой датчанке, с которой встретился в своем родном городе Сусе — популярном туристическом центре Туниса, расположенном на побережье Средиземного моря.

Карим, которому в тот момент едва исполнилось восемнадцать, давно мечтал уехать из Туниса, чтобы начать новую жизнь. Это ему удалось, однако светлое будущее, на которое он надеялся, так и не наступило. Спустя семь лет рано утром 12 февраля 2008 года его арестовала Полицейская служба разведки в одном из пригородов Орхуса. По словам властей, молодой человек и два его сообщника — гражданин Дании марокканского происхождения и другой выходец из Туниса — готовили покушение на Курта Вестергора. Полиция сообщила, что убийство художника планировалось осуществить через удушение с использованием приемов, которые Карим изучал в спортивном зале на занятиях по шутфайтингу в рамках подготовки бойцов элитных подразделений. Дома у Карима сотрудники правоохранительных органов нашли пистолет и два топора, а также обнаружили на календаре отметку — имя и домашний адрес Курта Вестергора. Полиция полагала, что убийство намечено на ближайшие дни. В доме одного из тунисцев хранилась крупная сумма денег, по словам его супруги предназначенная для покупки нового автомобиля. Вероятно, злоумышленники собирались воспользоваться ею, чтобы после покушения сбежать в другую страну. Гражданина Дании отпустили вскоре после предъявления обвинения, а обоих тунисцев в административном порядке выслали из страны. Адвокаты подали апелляцию — якобы их подзащитных ждут пытки, если они снова окажутся в Тунисе.

Спустя несколько недель после ареста злоумышленников я встретился с Каримом в полицейском участке в городе Кейе. Инициатива исходила от меня. Я связался с его адвокатом, попросив организовать интервью с его клиентом для газеты "Юлландс-Постен". Как ни странно, Карим согласился встретиться. Он надеялся в этом интервью убедить датчан, что не собирался лишать Курта Вестергора жизни: "Я немного удивился, узнав, что вы хотите прийти, а потом подумал, что это мой шанс рассказать о своих мыслях. Я видел вас только по телевизору и, как вы понимаете, никак не мог принять участие в дискуссии".

Когда я позвонил в Полицейскую службу разведки, чтобы договориться о времени интервью, сотрудники спецслужбы сначала приняли это за розыгрыш. Когда все вопросы разрешились, меня попросили приехать в следственный изолятор за час до встречи. Полиция хотела минимизировать риски на случай, если Карим захочет сообщить о моем визите своим братьям по вере. Вечером накануне интервью мне позвонил сотрудник спецслужбы и попросил приехать еще раньше и выйти на другой станции, где он собирался меня встретить. Представитель ПСР позвонил еще раз, когда я уже ехал в город Кейе, находившийся в добром получасе езды от Копенгагена. Он объяснил, где припарковал свою машину, назвал ее марку, цвет и номер, а также сказал, что одет в черные брюки и черную куртку. Я быстро нашел его и сел в машину, где представитель спецслужбы попытался отговорить меня от интервью. "Для того, кто смотрит интервью, вы либо преступник, либо жертва — в зависимости от того, на чьей он стороне. Наша задача — обеспечить вашу безопасность, поэтому я обязан попытаться уговорить вас отказаться от интервью". Я вежливо отклонил его предложение, после чего сотрудник ПСР позвонил своему начальнику, и мы направились в сторону Кейе. Он сообщил, что из соображений безопасности встречу перенесли из следственного изолятора в полицейский участок. По дороге сотрудник рассказал, что в помещении будут находиться трое вооруженных полицейских и что мы с Каримом будем сидеть на разных концах широкого стола, чтобы никто из нас не смог дотянуться друг до друга. Нас должны были ввести внутрь через разные двери. Если произойдет что-то непредвиденное, я должен следовать за сотрудником спецслужбы. Двое других займутся Каримом.

Когда мы приехали в участок, представитель службы безопасности описал мне внутреннее устройство здания, объяснив, каким путем нам предстояло выйти из него в случае чрезвычайной ситуации: из помещения на втором этаже в одном конце здания по коридору в противоположную часть, вниз по лестнице на первый этаж и затем по соответствующему коридору в другой конец участка, где уже предстояло решать, что делать дальше.

В центре помещения стоял стол, два кухонных стула по его сторонам и офисное кресло у стены, где расположился сотрудник ПСР, в то время как двое полицейских встали за спиной Карима. Окна были занавешены тканью, через которую пробивался яркий солнечный свет. Я поставил на стол диктофон и вынул блокнот с вопросами. Карим оказался невысоким, крепким, со свободными движениями, очевидно хорошо тренированным. Он был коротко подстрижен, носил остроконечную бородку и немного напоминал французского футболиста Зинедина Зидана. Улыбка обнажала гладкие белые зубы. Мы пожали друг другу руки. Он был одет в голубую толстовку с капюшоном, джинсы и синие тапочки. Напряжение, с которым мы изучали друг друга, исчезло, когда мы начали беседу. Карим был вежлив, общителен и быстро реагировал на все мои вопросы. Он был похож скорее на открытого и свободно мыслящего человека, нежели на интроверта или фанатика, отвечал с готовностью, не выказывая никаких признаков злости или отчаяния в связи с ситуацией, в которой оказался. Я подумал, что Карим мог быть одним из моих учеников-иммигрантов, которым я много лет назад преподавал датский язык. Образцовый ученик, которого я ставил бы в пример всем остальным.

Я пришел не затем, чтобы расспрашивать его о покушении на Курта Вестергора, которое он, как утверждалось, планировал. Тогда, в начале апреля 2008 года, служба безопасности, беспокоившаяся за своих осведомителей, не хотела раскрывать все подробности того, что произошло, и мне оставалось лишь выслушать его версию истории. Но меня больше занимало его прошлое, кем он был, что привело его в Данию и что случилось с ним после того, как он приехал в страну. Он говорил о своей невиновности, клялся прессе, что понятия не имеет, кто такой Курт Вестергор и где он живет. Как впоследствии доказала полиция, его слова были ложью.

История Карима началась с несчастливого брака его родителей. Отец, почти алкоголик, напившись, нередко бил жену. Побои были настолько жестокими, что Карим родился на два месяца раньше срока. Большую часть времени отца дома не было. Он работал механиком, а мать — декоратором. По словам Карима, ее насильно выдали замуж. Для нее это был повод уйти из дома, где с ней обращались как с рабыней. Ее семья не хотела, чтобы она получала высшее образование вместо того, чтобы работать. Жизнь матери не стала легче, когда брак закончился разводом (Кариму тогда исполнился один год). Мать воспитывала его одна. Жили они бедно, мать не могла найти постоянную работу и перебивалась временными заработками. Денег настолько не хватало, что иногда им было нечего есть. Несколько раз Кариму и его матери приходилось переезжать, поскольку отец разыскивал их, чтобы похитить сына. Он также пытался через суд добиться права воспитывать своего ребенка. Карим и его мать почувствовали себя в безопасности только после ареста отца в Марокко, где у него в машине обнаружили двадцать килограммов кокаина. По словам Карима, его отец был связан с итальянской мафией. "Мы испытали тогда огромное облегчение", — сказал он, улыбнувшись.

Карим хорошо учился в школе. Он много читал, потому что мать не могла купить телевизор. Сначала он принялся за арабскую литературу, затем выучил французский язык, расширив свой кругозор. Никто в семье не был особо религиозным и не ходил в мечеть. Карим хотел стать астронавтом. В переходном возрасте он начал заниматься боевыми искусствами и изучать восточную философию. Он читал все, что попадалось ему под руку, о религии и мифологии в Древнем Китае и Японии. В восточных учениях ему особенно нравилось стремление к дисциплине и самоконтролю. "Занятия восточными единоборствами открыли для меня новый мир, в котором меня привлекала не столько религия, сколько то, что мастера древности использовали ее в качестве инструмента для обретения духовной силы".

Несмотря на хорошие оценки в школе, Карим сомневался, что в Тунисе у него есть будущее. Вокруг он видел лишь коррумпированное общество со сложной иерархией. Независимо от способностей, никто не мог чего-то добиться без денег и связей. Он видел, как его мать работает изо дня в день, но толку от этого нет. Также Карим привык бояться полиции. При ее появлении он инстинктивно убегал, так как рисковал получить побои или провести ночь за решеткой, хотя и не совершил ничего дурного. Карим по-прежнему много читал, но мечты о карьере ученого или писателя пришлось оставить. Вместо этого он сделал ставку на единоборства, всерьез занялся шутфайтингом — смесью тайского бокса и борьбы — и надеялся выиграть путевку в лучшую жизнь за границей. Но конкретных планов Карим не строил, пока его не вынудило уехать неприятное событие.

"Однажды мама вернулась домой подавленной. Она какое-то время работала, и мы ждали, когда ей выплатят зарплату. Было очень теплое лето. Она шла пешком всю дорогу и смертельно устала. Придя домой, она разрыдалась и сказала, что ей не заплатили за работу. Я не мог видеть ее такой расстроенной, поэтому вышел на улицу. Я был в бешенстве и думал, что мне нужно как можно скорее убираться из Туниса", — вспоминал Карим.

Знакомый из Алжира, который раньше жил во Франции, рассказал ему об Иностранном легионе. Он считал, что у Карима с его опытом единоборств были неплохие шансы туда поступить. Для самого Карима важнее всего была возможность помогать матери деньгами и получить через пять лет французское гражданство. "Иностранный легион открывал для меня совершенно новые возможности".

Карим стал собирать нужные документы. На одной из справок требовалась подпись отца, но он не откликнулся на обращения. В это время Карим познакомился с датчанкой из Орхуса, отдыхавшей в Тунисе. Она влюбилась в него и за следующие полгода несколько раз приезжала к нему в гости. Женщина, которая была старше Карима на несколько лет, пыталась отговорить его от поступления в Иностранный легион и пригласила в Данию отпраздновать Рождество и Новый год по датским традициям. Они поженились, он взял фамилию жены, получил вид на жительство и разрешение на работу в Дании. Карим хотел найти работу, но его жена была против, поскольку лишилась бы пособия. Тогда он пошел на курсы датского языка и начал получать социальное пособие. Также Карим записался в клуб шутфайтинга в Орхусе и быстро прославился в Дании. Его считали большим талантом. "Я думал о том, чем мог бы заниматься. Ответ был: единоборства, поэтому я сделал ставку на спортивную карьеру, а затем, после окончания языковой школы, пошел на курсы охранников. Я очень хотел стать телохранителем".

Карим нанялся охранником на одну из дискотек Орхуса и попал в криминальную среду. Он начал пить и курить гашиш, и на тренировки оставалось все меньше времени. Он развелся с женой, спал днем, питался как попало и очень скучал по матери. Начальник рассказал ему, что можно получить работу телохранителя принцев Саудовской Аравии во время их поездки в Германию и Швейцарию, для чего он вполне годился, поскольку знал арабский и французский. Однако с началом войны в Ираке охранное агентство прекратило свою деятельность в Европе и переехало в Ирак. Тем временем Карим был осужден за участие в драке перед дискотекой, где он работал. Он приложил разбушевавшегося гостя об асфальт, после чего был вынужден отбывать шестидесятидневный срок в тюрьме открытого типа, где еще сильнее пристрастился к гашишу. Со свидетельством об отбывании уголовного наказания Кариму стало еще сложнее найти постоянную работу. "Я не знал, что мне делать со своей жизнью. Все катилось к черту, и я не видел способа решить свои проблемы".

Карим только что начал жить с другой женщиной, у которой был маленький ребенок. Поначалу он уделял семье очень много времени, но постепенно жена, к его недовольству, нашла новых подруг и пристрастилась к вечеринкам. В то же время Кариму было невыносимо зависеть от женщины, которая всем его обеспечивала. Летом 2005 года они отправились в Тунис, чтобы проведать мать Карима. Там он решил положить конец злоупотреблению гашишем, обратившись вместо этого к религии. Карим начал молиться пять раз в день, а вернувшись домой, стал регулярно посещать мечеть на улице Гримхойвай в квартале Геллеруп к западу от Орхуса, где можно было встретить многих мусульман-радикалистов: заключенного Гуантанамо Слимане Хаджа Абдеррахмане, марокканца Атмане Мехери, которого выслали из Дании за участие в ограблении банка на Фредериксберг (и чьи деньги предположительно пошли на поддержку террористов), выходца из Сирии Абу Рахеда эль-Халаби, который, по данным испанской полиции, поддерживал связи с организаторами теракта в Мадриде в 2004 году. Духовным лидером и проповедником в мечети был шейх Райед Хлайхель, имам палестинского происхождения, который изучал ислам в Медине в Саудовской Аравии. "С помощью религии я хотел дисциплинировать себя. Еще мальчиком я видел, как другие восхищались теми, кто молился и ходил в мечеть", — рассказывал Карим.

Впервые Райед Хлайхель привлек к себе внимание общественности в феврале 2005 года, когда во время пятничной молитвы назвал исламскую традицию полностью закутывать женщин в одежду "божественным распоряжением". Он также призвал опасаться тех из них, кто ходит к парикмахеру или использует сильные духи, заявив, что "женщины могут быть орудием сатаны против мужчин". Хлайхель предостерегал мусульман от участия в демократических выборах, ссылаясь на религиозные предписания, а во время карикатурного скандала требовал окружить газету "Юлландс-Постен" атмосферой ненависти. Он полагал, что ею управляют евреи, участвующие в заговоре против ислама.

Весной 2006 года во время пятничной молитвы Хлайхель заявил, что люди вроде Курта Вестергора никогда не обретут Божьей милости и что угроза смерти в качестве наказания за богохульный рисунок должна преследовать художника всю оставшуюся жизнь: "История не прощает. Если она не оправдывает тебя сегодня, то не сделает это завтра. Самое важное, что у тебя нет пути назад. Дело, которое взбудоражило весь мир, справедливо, и мы будем твердо служить ему и продолжать его, пока всемогущий Аллах не позволит нам решить его".

Еще до отъезда из Дании осенью 2006 года во время одной из своих последних пятничных молитв Хлайхель озвучил плохо скрытую угрозу тем, кто вздумал бы повторно опубликовать рисунок Вестергора или совершить богохульство в какой-либо другой форме. Карим присутствовал на этой проповеди. "На нашей стороне Аллах, а того, на чьей стороне Аллах, невозможно победить. Мы любим смерть и пожертвуем собой перед стопами Его посланников, поэтому прекратите повторять трагедию, поскольку она также станет таковой для вас и всего мира".

Именно в такой среде одинокий, разочарованный и пока не нашедший себя Карим обрел новую идентичность, поднявшую его над неверными, среди которых он жил и которые, как ему казалось, его унижали. Он восхищался Райедом Хлайхелем, считая его своим духовным лидером и авторитетным толкователем ислама: "Он умный человек. Он понимает, что происходит в эпоху, в которую мы живем. Я однажды спросил его об 11 сентября и теракте в Лондоне в 2005 году, и он сказал, что нельзя убивать невинных людей, сославшись на места в Коране и хадисы, устанавливающие правила поведения на войне. Кроме того, нельзя поднимать руку на детей, женщин, стариков и безоружных, а также разрушать здания и природу. Он считал, что теракты навредили и мусульманам, и "неверным"".

Пока духовные взгляды Карима становились все более радикальными, дома у него дела шли просто отвратительно — произошел разрыв с еще одной датчанкой. Совсем недолго он жил с девушкой, которую давно знал, но отношения снова не сложились, и он наконец решил переехать в Копенгаген и все начать заново. "Мне нужно было уехать, просто вырваться из среды, где курили гашиш".

В Копенгагене он встретил афганца, состоявшего в группе радикальных мусульман, которых позже, в 2007 году, арестовали на улице Гласвай на северо-востоке Копенгагена и затем обвинили в подготовке терактов на территории Дании. Афганец был осужден на семь лет тюрьмы, по истечении которых его депортировали из страны, поскольку он не имел датского гражданства. Лидер группировки, датчанин пакистанского происхождения, получил двенадцать лет тюрьмы. Ранее он проходил подготовку в тренировочном лагере в северном Вазиристане, в Пакистане, где располагалась новая штаб-квартира Аль-Каиды.

Карим переехал жить к знакомому и начал посещать мечеть на улице Хеймдальсгаде в районе Нёрребро, куда ходили многие осужденные за терроризм. Кто-то посоветовал ему избегать этого места, за которым наблюдали сотрудники ПСР, и Карим стал проводить часть времени в сомалийской мечети. Другой знакомый порекомендовал ему съехать из общежития, где также появлялись люди, подозреваемые спецслужбой в подготовке терактов и находившиеся под наблюдением. "Я вообще никого не знал. Поначалу я перебивался временными заработками, а в остальное время сидел и ждал, пока мне предложат какое-нибудь дело, и во время ожидания начал ходить в мечеть".

Я достал из сумки копию страницы газеты с "карикатурами на пророка Мухаммеда" и спросил Карима, не может ли он их прокомментировать. Он не возражал. Он сказал, что увидел рисунки буквально сразу же после их публикации 30 сентября 2005 года, но солгал, что видел их только один раз (позже полиция сообщила, что рисунки хранились у него на компьютере и он нередко пересматривал их). "Я подумал: что это значит? Рисунки высмеивают пророка. Этого я не мог понять и ничего конструктивного в них не видел", — описывал Карим свое первое впечатление от карикатур. Он был раздражен и зол на "Юлландс-Постен" за то, что она оскорбила многих людей: "Никого нельзя так оскорблять. Если твои рисунки должны помогать борьбе за свободу слова, они не должны оскорблять чувства других людей, а если уж ты кого-то оскорбил, то как минимум должен попросить прощения".

Карим приравнял публикацию "карикатур на пророка Мухаммеда" к сожжению датского флага. Население Туниса по-разному относилось к своим государственным символам, но он заметил, что Даннеброг имеет большое значение для многих датчан. Во время праздников они развешивали его повсюду: в автобусах и других общественных местах, дома в садах, на балконах и в гостиных. "В "Юлландс-Постен" хорошо знали, что те рисунки оскорбят многих. Думаю, вы это сделали, чтобы спровоцировать других и поднять шум. Мусульмане получили такое сообщение: "Вот что мы думаем о вашей религии!" — и восприняли его как провокацию. Можно ведь было сделать рисунки и в более нейтральном и конструктивном стиле".

— Как ты понимаешь рисунок Курта Вестергора?

— Он говорит мне, что мусульмане думают лишь о том, как взорвать всех остальных. Мусульмане всего мира видят голову, которая должна представлять пророка, и бомбу, которая вот-вот разорвет ее на части. Я почти на сто процентов уверен, что большинство мусульман думает так же. Я в чем-то даже понимаю старика, нарисовавшего это, поскольку насилие и бомбы — это единственное, что СМИ сообщают ему об исламе. Поэтому он думает: "Ну да, таковы мусульмане и таков пророк, который вдохновляет фанатиков на их деяния", — однако Мухаммед совершенно другой.

— Что бы ты сказал Курту Вестергору, если бы он сидел здесь вместо меня?

— Я бы выразил сожаление, что наши с ним жизни разрушены. Возможно, я предложил бы ему больше читать о пророке. Многие на Западе стали по-другому воспринимать Мухаммеда, познакомившись с его историей.

— Есть ли что-то, о чем ты сожалеешь?

— Я, наверное, немного сожалею, что оказался среди людей с экстремистскими взглядами. Все произошло именно так по серьезным причинам. Это был мой способ понять, что правильно, а что нет. Я считаю, что нужно познавать мир на собственном опыте и не замыкаться в себе. Мне следовало самому больше изучать различные мнения и позиции внутри ислама. Именно поэтому я оказался здесь.

Карим Серенсен покинул Данию вместе со своей супругой-сомалийкой в августе 2008 года. Полиция не проявила большого желания преследовать его за подготовку покушения на Курта Вестергора, поэтому было принято решение депортировать Карима в Тунис, гражданином которого он являлся. В то же время датские власти не могли отправить его на родину, поскольку Карима, в терминах правозащитных организаций, "могли подвергнуть пыткам". Поэтому он получил право на так называемое терпимое пребывание на территории Дании, после чего был принят закон, дополнительно ограничивший его свободу передвижения. При первой же возможности полиция проводила Карима до аэропорта Копенгагена, где он подписал бумагу, что никогда больше не появится в Дании. Затем Карим вылетел в Сирию, откуда пару месяцев спустя отправился в одну из арабских стран. В 2009 году его супруга родила в Дании их первого ребенка.

История Карима Серенсена характерна для многих молодых людей мусульманского происхождения, которые приехали в Европу, надеясь воплотить свои мечты о хорошей жизни: получить образование, наслаждаться свободой и найти хорошую работу, которая дала бы им возможность повысить жизненный уровень и содержать семью, оставшуюся на родине. Но столкнувшись с суровой действительностью, терпя одно поражение за другим и приняв судьбоносные решения, сделавшие невозможным интеграцию в новое сообщество, Карим испытал кризис идентичности. "Кто я? Почему я не могу найти работу? Почему все мои отношения постоянно заканчиваются разрывом?" Ответ на эти вопросы Карим нашел в исламе, но не в том культурном окружении, которое он видел дома в Тунисе и которое являлось основой для большинства общественных институтов на его родине. Вместо него Карим выбрал в качестве новой идентичности революционную исламскую идеологию, противопоставив себя обществу, в котором он жил. Новая идентичность превратила его из неудачника в победителя и сделала частью сообщества истинно верующих, "правоверных".

Новая идентичность не могла проявляться пассивно, ее следовало демонстрировать конкретными деяниями, желательно радикальными. А как еще можно доказать свою принадлежность к правильной вере, кроме как перерезав горло тому, кто оскорбил мусульманского пророка и совершил страшное богохульство? Убив Курта Вестергора, Карим Серенсен, по мнению своих радикальных братьев по вере, смог бы стать хорошим мусульманином, героем в глазах миллионов приверженцев ислама всего мира.

Карим Серенсен не показался мне человеком с черной душой, с природной склонностью убивать. Он всего лишь хотел обрести контроль над своей жизнью, вновь обрести себя и стать личностью. Но имамы-радикалисты и мусульманская религиозная община могли помочь ему лишь при условии, что Карим возьмет на себя роль жертвы, от имени религии вечно ощущая себя оскорбленным словами "неверных" и отвергая любые компромиссы между исламом и ценностями общества, в котором он жил. Карим надеялся, что таким образом сможет стать победителем, но в итоге стал тем, кого Ханс Магнус Энценсбергер назвал радикальным неудачником.

Последствия I

Экстремизм при защите свободы — не порок.

Барри Голдуотер

Вечером в четверг 27 октября 2007 года мне позвонили из Полицейской службы разведки. Я сидел в офисе и боролся с передовицей для завтрашнего номера. Дело шло туго, слова не клеились, но к моменту звонка текст был почти завершен. Мой добрый знакомый из ПСР сообщил, что ФБР арестовало в Чикаго двоих, которые планировали совершить теракты против газеты "Юлландс-Постен", причем в качестве заявленных целей фигурировали Курт Вестергор и я. Не вдаваясь в подробности, представитель спецслужбы предложил встретиться как можно скорее, чтобы он и его коллеги спокойно рассказали мне о сложившемся положении и мы вместе обсудили меры предосторожности. Мы договорились встретиться у меня дома на следующий день.

Едва я успел положить трубку, как телефон зазвонил снова. Звонили из агентства "Блумберг Ньюс" из Нью-Йорка, желая услышать комментарий к истории, которая уже разошлась по всему миру, поскольку ФБР обнародовало новость о предотвращенном теракте в Дании. В следующие дни коллеги со всех концов света буквально завалили меня SMS-сообщениями с просьбами сделать заявление или дать интервью, но мне нечего было добавить. Что можно ответить ведущему ток-шоу на вопрос о твоих ощущениях от известия, что террористы готовятся тебя убить? Ясно же, что я не вижу тут ничего смешного и не захожусь от хохота. С другой стороны, на меня не нападал разгневанный мусульманин-фанатик, размахивая топором с криками "Аллах Акбар!", что спустя два месяца произошло с Куртом Вестергором. Речь шла о гипотетической ситуации, наихудший вариант развития которой зависел в основном от силы моего воображения, которое никогда не было особенно богатым.

Я принял к размышлению информацию от ПСР, переключил телефон на беззвучный режим и продолжил работать. В связи с неожиданной помехой мне пришлось перенести встречу с коллегой, на которую я отправился чуть позже. Во время разговора в кафе я вел себя, будто у меня только что закончился "еще один день в офисе". Мне и раньше сообщали об угрозах и что кто-то планирует лишить меня жизни, но я представлял себе все это как внезапный приступ фантазии какого-нибудь недовольного парня, не имевшего ни терпения, ни умственных способностей, чтобы перерезать мне горло. Поначалу, получив угрозы в свой адрес или предупреждение, что какой-то безумец пообещал награду за мою голову, я сильно злился. Адреналин будоражил меня, но со временем я выработал более разумное и спокойное отношение к подобным ситуациям. Вовсе не потому, что меня совершенно не волновали угрозы, а потому, что я постепенно осознал: сохранять голову холодной — в интересах моих и моего окружения. Какие-то угрозы были пустым бахвальством, примитивной попыткой произвести впечатление на друзей и собратьев по вере, в то время как к другим, подкрепленным конкретными планами и намерениями, следовало относиться более серьезно.

По возвращении из кафе я позвонил своему шефу Йорну Миккельсену. Я считал, что мы не могли выпустить номер без передовой статьи о задержании в Чикаго двоих обвиняемых в терроризме. Йорн был согласен со мной, но сомневался, что в сложившейся ситуации может просить меня написать такую статью. Я предложил написать черновик и сразу же сел за компьютер. На следующий день газета обратилась к читателям с такими словами: "Террор, угрозы и запугивание — вот оружие террористов, которое они используют, чтобы заставить людей изменить свое поведение и поступать так, как хотят радикалисты… Те, кто стоит за угрозами и готовящимися акциями против "Юлландс-Постен", недовольны публикацией "карикатур на пророка Мухаммеда". Они потребовали запретить рисунки и попытались запугать датскую общественность. К нашему сожалению, многие предпочли бросить камни в наш огород именно в то время, когда необходимо найти тех, кто угрожает Дании терактами, хотя с точки зрения психологии данная позиция объяснима. Тем не менее нельзя оправдывать применение насилия и угроз против гражданского населения, которое реализует свои права, гарантированные конституцией. Сейчас от нас требуется повышенное внимание — ради свободы и безопасности".

Далее шло продолжение: "История учит тому, что, склонившись перед террором и угрозами, мы не повысим свою безопасность. Наоборот, мы столкнемся с еще большим террором и угрозами, поскольку, уступая запугиванию, индивид, средство массовой информации или общество тем самым сообщают террористам, что своими отвратительными и мерзкими деяниями они достигли своей цели. Поэтому наиболее эффективным оружием против угроз будет демонстрация того, что мы даже не подумаем склонять голову и не предадим принципы, которые являются основополагающими для нашей свободы и процветания. Таким образом, мы доводим до сведения тех, кто хочет уничтожить свободу слова, что независимо от их действий, от того, как они будут нас запугивать, мы продолжим делать то же, что и раньше, в том числе "вышучивание, высмеивание и глумление"".

Передовица заканчивалась утверждением, что многие будут не согласны с такой точкой зрения, поскольку мы живем в условиях, когда наиболее опасный фундаментализм не является ни религиозным, ни политическим. "Нет, наибольшую угрозу свободе представляет так называемый фундаментализм оскорблений. Он предполагает, что, чувствуя себя оскорбленным, человек присваивает себе право отвечать своим обидчикам насилием, и проходит красной нитью через разнообразные попытки ограничить свободу слова, которые мы наблюдаем в эти годы. Настало время отказаться от него".

Во время написания статьи я успел дать короткое интервью для газеты и позвонить своим детям. Дочь уже видела новости по каналу "ТВ-2" и заволновалась, сын воспринял известия более спокойно. Моя жена Наташа была на курсах и еще не знала, что произошло. К счастью, ее мысли были больше заняты работой, которую ей предстояло сдать в ближайшие дни.

Примерно в половине девятого я покинул издательство, успев распечатать на принтере обвинительные заключения двоих задержанных в Чикаго, американца и канадца пакистанского происхождения. После ужина я принялся изучать опубликованные ФБР материалы судебного процесса Дэвида Хедли. В 2009 году он дважды посетил Данию для подготовки теракта против "Юлландс-Постен" и уже успел купить билет для новой поездки, которая планировалась на конец октября 2009 года, когда 3 октября его арестовали в аэропорту О’Хара в Чикаго при посадке на самолет, следовавший в Филадельфию. Оттуда он собирался лететь в Пакистан на встречу с полевым командиром, известным лидером террористов, в горной провинции Вазиристан на границе с Афганистаном, которую называют штаб-квартирой международного терроризма. Пакистанское правительство никак не контролирует регион, где членов Аль-Каиды и прочих террористических организаций встречают как друзей. По всей видимости, Хедли направлялся туда, чтобы обсудить последние детали теракта в Дании.

Кто же такой — Дэвид Хедли?

Он родился в 1960 году в Вашингтоне (округ Колумбия) и при рождении получил имя Дауд Сайед Гилани. Его отцом был пакистанский музыковед, радиожурналист, дипломат и поэт. Он работал на "Радио Пакистан" больше сорока лет, был известен тем, что ввел регулярные ежечасные выпуски, и через какое-то время возглавил государственную радиостанцию. В декабре 2008 года он умер. Мать Дэвида, Серил Хедли, была родом из небольшого городка, расположенного невдалеке от Филадельфии. В 1950-х она переехала в американскую столицу и устроилась секретарем в посольство Пакистана, где и встретила своего будущего мужа. Они покинули США в 1960 году вместе с новорожденным Даудом и обосновались на родине его отца. В совершенно незнакомой ей стране Серил Хедли испытала культурный шок, ей было тяжело примириться со статусом женщины в пакистанском обществе. Брак развалился, и в начале 1970-х, потеряв в результате судебного процесса право воспитывать своих детей, Дауда и его младшую сестру, она вернулась в США, где смогла в полной мере реализовать потребность в общении и свободном образе жизни. "В Пакистане детьми владеют мужчины. У женщин нет никаких прав", — сказала она позже в интервью.

В 1973 году Серил Хедли купила бар в Филадельфии на улице Секонд, 56, назвала его "Хайбер Пасс", оформила в стиле хиппи и превратила в популярное место. В это время Дауд поступил в закрытую военную школу для детей высших слоев общества в пакистанской провинции Пенджаб. Там он подружился с Тахаввуром Раной, вместе с которым много лет спустя в Чикаго готовил нападение на "Юлландс-Постен" и теракты в Индии. Тахаввура Рану арестовали в Чикаго через две недели после задержания Дэвида Хедли. Рана хорошо учился в школе, в то время как Дауду было сложно сосредоточиться при чтении. Он часто получал неудовлетворительные оценки по математике и предпочитал урокам спортивные занятия. Летом 1977 года премьер-министр Пакистана Зульфикар Али Бхутто был смещен в результате военного переворота и затем казнен. Вместо него к власти пришел жестокий диктатор генерал Зия-уль-Хак, осуществивший всеобщую исламизацию страны. Такое развитие событий очень беспокоило мать Хедли, и ей удалось, по всей вероятности с помощью бывшего мужа, уговорить семнадцатилетнего сына переехать в Филадельфию, где его взяли в военную академию и колледж "Вэлли Фордж". Едва проучившись семестр, он был исключен. Впоследствии Дауд безуспешно пытался выучиться на налогового инспектора. По информации газеты "Филадельфия Инквайерер", молодой человек испытал культурный шок, увидев, как его мать продает алкоголь за барной стойкой и ведет себя совершенно не так, как женщины в его родном Пакистане. Впоследствии Серил Хедли передала своему сыну управление баром, где спирт и наркотики текли рекой. Она умерла в 2008 году в возрасте шестидесяти восьми лет.

Вырвавшись из общества, где культивировалась дисциплина и ограничивались контакты с противоположным полом, Хедли начал жадно глотать все, что могла ему предоставить Америка 1980-х. Он стал наркоманом и разорил бар, так что семье пришлось продать его. Когда мать переехала в Нью-Йорк, Хедли отправился вместе с ней и открыл на Манхэттене два видеосалона. Он регулярно ездил в Пакистан, используя свои контакты для организации контрабанды героина в США. В 1988 году в аэропорту Франкфурта его арестовала американская полиция по контролю над оборотом наркотиков за провоз десяти килограммов героина. Однако ему предложили сотрудничество, поэтому Хедли отделался четырьмя годами тюремного заключения, сдав полиции некоторых своих постоянных клиентов. В 1997 году его опять поймали на контрабанде героина, но он снова заключил договор с властями, сообщив имена тех, кому продавал наркотики. На сей раз его приговорили к пятнадцати месяцам тюрьмы, в то время как его подельники оказались за решеткой на десять лет. Уже через полгода Хедли выпустили с одобрения наркополиции. В конце 2001 года его адвокат и обвинительная сторона подали заявление об аннулировании испытательного срока, который истекал только в 2004 году. Судья пошел им навстречу, и меньше чем через два месяца, когда Америка еще зализывала раны после теракта 11 сентября, Хедли отправился в Пакистан, где, по его собственным словам, посещал тренировочные лагеря террористической организации "Лашкар-и-Тайба".

"Лашкар-и-Тайба" (Армия чистых) — возникла в начале 1990-х как военное крыло исламистского движения "Марказ-ад-Дава-вал-Иршад", которое в конце 1980-х набирало людей для войны против советских оккупантов в Афганистане. "Лашкар-и-Тайба" получала деньги от пакистанской службы безопасности, сотрудники которой также готовили боевиков в обмен на проведение операций в индийских провинциях Джамму и Кашмир, на территорию которых претендовал Пакистан, и обучали исламских экстремистов в самой Индии. "Лашкар-и-Тайба" взяла на себя ответственность за различные зрелищные нападения на стратегические цели в Индии. По словам пакистанского посла в США Хусейна Хаккани, бывшего члена аналитического центра при Фонде Карнеги в поддержку международного мира, расположенного в Вашингтоне, впоследствии эта террористическая организация получала деньги от Саудовской Аравии. Своей целью "Лашкар-и-Тайба" считала объединение всех стран вокруг Пакистана через создание теократического государства, исповедующего ваххабизм — радикальное исламское течение, которое вдохновило многих современных террористов и стало религиозной основой режима в Саудовской Аравии. При этом главными врагами объявлялись США, Индия и Израиль. Кроме того, "Лашкар-и-Тайба" строила школы, больницы, рынки и целые жилые кварталы, а также развивала сельское хозяйство. В 2002 году США охарактеризовали данную организацию как террористическую. В Пакистане ее запретили, но, по сообщениям экспертов по терроризму, она по-прежнему пользуется поддержкой пакистанской спецслужбы.

Первый раз Дэвид Хедли пробыл в тренировочном лагере "Лашкар-и-Тайба" три недели, за которые он прошел идеологическую подготовку, узнав, что хорошему мусульманину нужно вести священную войну против "неверных". В течение следующих десяти лет он еще четырежды посещал тренировочные лагеря, проводя в них от трех недель до трех месяцев. Там его учили обращению со стрелковым оружием и гранатами, тактике ведения ближнего боя, а также выживанию, наблюдению за объектом террора и контршпионажу.

Примерно в 2005 году, уже будучи членом "Лашкар-и-Тайба", Хедли переехал в Чикаго со своей семьей — пакистанской супругой и четырьмя детьми. Он поселился в квартире умершего члена организации, взяв его имя, чтобы скрыть свою деятельность. Так же Хедли поступил и с телефонным номером. Он говорил на американском английском и урду без акцента, знал культуры обеих стран, легко и непринужденно держался в обоих обществах, что делало его привлекательным для исламских террористических организаций. Но внутри у него произошел раскол.

""Неверные". Он говорил именно так, — сказала его первая американская жена осенью 2009 года в интервью газете "Филадельфия Инквайерер". — При встрече на улице с индусом он обычно плевал на тротуар, чтобы подчеркнуть свое отношение. Думаю, внутри него произошел раскол между двумя культурами. Думаю, что он любил обе, но не знал, как их объединить". Несмотря на то что Хедли уже в 2002 году решил присоединиться к "Лашкар-и-Тайба", где проповедовался строгий стиль жизни по канонам ислама, он продолжал встречаться со своей любовницей-немусульманкой из Нью-Йорка.

Во время ареста Хедли 3 октября 2009 года в его чемодане нашли ксерокопию передовицы номера "Юлландс-Постен" от 1 августа 2009 года, в которой новый генеральный секретарь НАТО Андерс Фог Расмуссен призывал западные страны — члены Альянса укреплять сплоченность, а также справочник по улицам Копенгагена с картой, список телефонных номеров и книгу "Молиться, как еврей". Хедли взял ее с собой, поскольку "Лашкар-и-Тайба" получила ошибочные сведения о том, что я еврей. По той же причине Хедли, посещая Данию, следил за синагогой на улице Кристалгаде в Копенгагене. Также в его багаже сотрудники ФБР нашли флеш-карту с тринадцатью видеозаписями определенных мест Копенгагена: площади Конгенс Нюторв, где раньше располагался офис "Юлландс-Постен", синагоги, главного вокзала Копенгагена, Ратушной площади, куда "Юлландс-Постен" переехала в сентябре 2009 года, и Росенборгских казарм, где располагалась королевская гвардия, — Хедли думал, что она может принять участие в перестрелке с террористами во время нападения на газету.

По информации ФБР, впервые Хедли побывал в Дании в январе 2009 года. Ему удалось посетить офисы "Юлландс-Постен" в Копенгагене и Орхусе, где он встретился с сотрудниками отдела рекламы. Хедли представился бизнесменом и сказал, что его фирма "Ферст Уорлд Иммигрейшн Сервис" намерена разместить рекламное объявление в газете в связи с открытием своего офиса в Дании. Для такого случая он даже изготовил фальшивые визитные карточки. В конце января 2009 года Хедли, который тремя годами ранее сменил имя Дауд Сайед Гилани на Дэвид Колман Хедли, чтобы иметь возможность ездить по миру, как западный человек, не привлекая внимания своим мусульманско-пакистанским происхождением, уже летел в Объединенные Арабские Эмираты через Франкфурт и далее в Пакистан. Там он встретился с представителями "Лашкар-и-Тайба" и полевым командиром Ильясом Кашмири — легендарным вождем террористов, проживающим в северном Вазиристане.

Впервые Хедли обсудил террористическую атаку на "Юл-ландс-Постен" в октябре 2008 года с членом "Лашкар-и-Тайба", который призвал его как можно скорее начать подготовку. Примерно тогда же Хедли, общаясь в чате с бывшими учениками "Хасан Абдал" — закрытой военной школы в провинции Пенджаб, где он учился в 1970-х, — впервые излил свой гнев на "карикатуры на пророка Мухаммеда". "Вы можете назвать меня "старомодным", — написал он 29 октября 2008 года, — но я хочу уничтожить тех, кто оскорбил пророка". Теракты, планируемые в Дании, получили два кодовых названия: "Проект "Микки Маус"" и "Северный проект".

Второй раз Хедли посетил Данию в июле 2009 года, проделав путь через многие европейские страны. По сведениям ФБР, он встречался с британской ячейкой Аль-Каиды, с которой его свел Кашмири. Предполагалось, что теракт совершат представители ячейки. На седьмой странице отчета агентов ФБР написано: "Хедли заявил, что он предложил свести операцию против газеты с нападения на целый город к ликвидации редактора отдела культуры Флемминга Росе и художника Курта Вестергора, нарисовавшего пророка Мухаммеда с бомбой в тюрбане, поскольку именно их Хедли считал ответственными за карикатуры". Таково было мнение Хедли. Кашмири предложил два других варианта: направить в здание "Юлландс-Постен" набитый взрывчаткой грузовик или напасть группой "священных воинов" на офис газеты, перебить как можно больше человек, отрезать и выбросить их головы из окон, чтобы произвести соответствующее впечатление на датское общество. Кашмири был убежден, что ответственность за оскорбление мусульманского пророка несут все датчане.

Дело Хедли сильно отличалось от других датских судебных процессов над террористами. Во-первых, в нем фигурировали люди, не проживавшие в стране, что фактически снижало до нуля шансы Полицейской службы разведки раскрыть их замыслы, пока они не начнут работать со своими датскими "коллегами" или не будет получена соответствующая информация от иностранных органов безопасности — как, собственно, и произошло в данном случае. Во-вторых, организаторами преступления оказались зрелые семейные мужчины, давно пережившие безумства юности и стремление обрести свою групповую идентичность. Они вовсе не были вырванными из общественной жизни молодыми парнями с их игрой гормонов и тоской по революционным свершениям и сильным ощущениям. В-третьих, в деле присутствовал разветвленный международный заговор, нити которого тянулись через три континента — Америку, Европу и Азию. В нем принимали участие два североамериканца пакистанского происхождения, проживавшие в Чикаго. Один из них, Дэвид Хедли, ездил по Европе, Индии и Пакистану и под прикрытием коммерческой деятельности планировал теракты с помощью другого участника, своего старого школьного приятеля из Пакистана, который управлял несколькими предприятиями дома, в Чикаго. Все это происходило в тесном сотрудничестве с "Лашкар-и-Тайба" и "Бригадой 313" Ильяса Кашмири, располагавшихся в приграничных районах между Афганистаном и Пакистаном и сотрудничавших с АльКаидой. У всех террористических организаций были представители в Европе, которые должны были осуществить теракты. В-четвертых, это был фактически первый известный случай "экспорта террора" из США в Европу. После 2001 года Америка рассматривала Старый Свет как потенциальную террористическую угрозу, поскольку теракты в США были спланированы именно европейскими мусульманами-радикалистами, в том числе теракт 11 сентября и ряд других акций, которые удалось предотвратить. А сейчас имел место противоположный случай.

О чем я думал?

Я не был слишком удивлен или напуган. Время приучило меня к тому, что есть люди, готовые убивать из-за "карикатур на пророка Мухаммеда", и что я могу оказаться их целью. Мне было неприятно это ощущать, но я должен был научиться жить в таких условиях, хотя и подумать не мог, что когда-нибудь мне придется вести себя в Дании, как в зоне боевых действий или какой-нибудь враждебной стране. С другой стороны, я испытал некоторое облегчение, поскольку Хедли в качестве своей цели выбрал именно меня, а не всех датчан, совершенно непричастных к истории с рисунками. Таким образом, я оказал некоторое влияние на ход событий. Мы с Куртом Вестергором решили вступить в общественную дискуссию о рисунках и в тот момент совершенно четко представляли себе возможные последствия. Хотя многим может показаться странным, что редактор и художник-иллюстратор вынуждены считаться с риском подвергнуться насилию или даже погибнуть, если скажут что-то, что не понравится другим.

Самым кошмарным сценарием мести за рисунки могло стать похищение или убийство первых попавшихся сотрудников, работавших в здании, где располагались "Юлландс-Постен" и "Политикен", или посторонних датчан. Ведь СМИ и общественность непременно возложили бы ответственность за смерть или увечья абсолютно непричастных людей на руководство газеты. Сам бы я с таким выводом никогда не согласился, но в датском обществе бытует мнение, что мы получили по заслугам. Это, а также ощущение близкой и конкретной террористической угрозы так повлияло на нас, что газета после раскрытия планов террористов и покушения на Курта Вестергора в январе 2010 года отказалась повторно публиковать его рисунок. Наши оправдания — что люди уже видели карикатуру, так что необязательно публиковать ее всякий раз, когда мы пишем о карикатурном скандале, — оказались не такими уж убедительными.

Как отмечали критики, мы публиковали фотографии президента Обамы, а также других политиков и известных личностей каждый раз, когда писали о них, хотя наши читатели прекрасно знали, как они выглядят. Когда мы освещали теракт 11 сентября, наши статьи постоянно сопровождались драматичными изображениями нью-йоркских башен-близнецов. Их фотографии люди знали гораздо лучше, чем рисунок Вестергора. Очевидно, правда состояла в том, что в качестве реакции на рисунки уже было совершено нападение на датское посольство в Исламабаде в июне 2008 года, когда погибли шесть человек, и аналогичная беда могла произойти в Дании. Ведь Хедли и его сообщники поддерживали контакты с кругами, которые спровоцировали нападение на посольство.

Когда карикатурный скандал в феврале 2006 года достиг своего пика, представители "Радиогазеты" на "Датском радио", одном из ведущих СМИ страны, по телефону задали мне вопрос: "Сколько бомб должно взорваться, прежде чем "Юлландс-Постен" решит принести извинения?" — полагая, что я и газета ответственны за действия совершенно незнакомых нам людей, которым вздумалось совершить теракт. Я не мог смириться со столь извращенной логикой— мечтой каждого террориста — и потому наорал на журналиста на другом конце провода, однако такая точка зрения оказалась довольно распространенной. Читатели в письмах и участники общественных дискуссий спрашивали меня, как мог я спокойно спать ночью, зная, что на мне лежит ответственность за смерть невинных людей. Желая обеспечить мир в датском обществе и сохранить репутацию страны, многие даже призывали меня уйти с поста редактора культурного отдела.

Датские и зарубежные СМИ привыкли утверждать, что это рисунки привели к беспорядкам и гибели людей. В сентябре 2007 года газета "Нью-Йорк Таймс" написала, что "карикатуры призывали к массовым акциям протеста насильственного характера в других странах". В демократическом обществе любые призывы к насилию являются преступлением, в связи с чем многие усматривали причинно-следственную связь между террором и рисунками, не пытаясь каким-либо образом ее объяснить. При этом СМИ забывали, что своими действиями устанавливают в сознании читателя невидимый знак равенства между рисунками, которые воспринимаются как оскорбление, и насилием.

Подобная опасная логика популярна у диктаторов и религиозных фанатиков, желающих уравнять террор и богохульство, что является распространенной практикой в Пакистане, Иране и Саудовской Аравии, где за оба вида преступления приговаривают к смертной казни. Есть и обратная логика, когда высказывание оценивается по реакции, которую оно вызвало. При этом не принимается в расчет, является ли реакция прямым следствием высказывания, или же его смысл находится в рамках закона. Таким образом, те, кто отреагировал на публикацию карикатур, получили своего рода карт-бланш на решение дилеммы, призывает высказывание к насилию или нет. Чем агрессивнее общественность реагировала на высказывание, которое она не желала слышать, тем больше оказывалась вероятность того, что это высказывание будет воспринято как ненужная провокация или призыв к разжиганию насилия.

Кенан Малик, написавший блестящую книгу о последствиях дела Рушди, предпочел дистанцироваться от тех, кто считал автора "Сатанинских стихов" виновным в гибели людей из-за беспорядков, вызванных публикацией его романа. Рассуждения Малика справедливы и в отношении массовых протестных акций, спровоцированных "карикатурами на пророка Мухаммеда". Он утверждал, что "у Рушди не было намерения совершить насилие, а инициаторы беспорядков и преступники реагировали на его роман в соответствии со своими убеждениями, а не из-за слов Рушди".

По мнению Малика, никто не может контролировать резонанс, вызванный его словами. Мы не властны над реакцией других на то, что мы говорим или рисуем. Реакция каждого индивида на сказанное или нарисованное зависит только от него самого. Каждый из нас несет ответственность за свою интерпретацию сказанного, переводя ее в действие. Между словом и делом стоит человек со своим сознанием и своей способностью оценивать, что правильно и что неправильно. "Сами по себе слово или картина, — говорит Малик, — не могут заставить произойти какие-либо события или вынудить людей отреагировать определенным образом — это может сделать только наше собственное восприятие ценности и правдивости какого-либо высказывания". Слова имеют последствия, только если мы решим для себя, что они должны их иметь. "Люди — не роботы, — утверждает Малик, — они думают, рассуждают и действуют, если им это нужно".

По словам Малика, фанатики и расисты находятся под влиянием фанатичных и расистских высказываний, так же как социалисты — под влиянием социалистических высказываний, но они лично отвечают за перевод слов в дело. Законодательство против "языка вражды", вводящее юридическую ответственность за разжигание розни, по мнению Малика, скрывает от нас различие между словом и делом, искажая понимание причин человеческого поведения и моральной ответственности.

Порочная привычка стрелять в гонца в демократических обществах представлялась одним из методов борьбы с тоталитарными движениями. Во время холодной войны диссидентов клеймили как опасных и безответственных провокаторов, поскольку своей критикой и призывами к Западу оказать давление на правительство по ту сторону железного занавеса они препятствовали миру и разрядке в международных отношениях. Их иронично называли холодными воителями, явно не вкладывая в это словосочетание положительный смысл. Их обвиняли в попытках дестабилизировать отношения между Востоком и Западом, хотя без особых усилий можно было понять, что правительства, ведущие войну с собственным населением, никогда не смогли бы стать надежным партнером в процессах мирного урегулирования. По словам главного редактора одного издания, какой-то датский дипломат в 1980-х заявил ему, что для Европы будет катастрофой, если в странах Восточного блока появится слишком много типов вроде польского профсоюзного лидера Леха Валенсы, который сыграл главную роль в мирном и цивилизованном переходе к демократическому обществу в Польше, вынудив правительство сесть за стол переговоров. Между тем Валенса и возглавляемое им движение "Солидарность" долгое время воспринимались как угроза миру и стабильности в Европе из-за выдвигаемых ими требований свободы и права на самоопределение для угнетенного населения. Сейчас это воспринимается как шутка, но такое мнение действительно существовало у правящих элит мира. То же самое произошло с критиками Гитлера и нацизма в 1930-х. Их также преподносили как совершенно ненужных провокаторов, пытаясь заткнуть им рот.

Помимо вопроса, разумно ли считать "Юлландс-Постен" ответственной за насилие и беспорядки, возникшие спустя четыре месяца или четыре года после публикации рисунков, можно поставить под сомнение взаимосвязь между карикатурами и убийствами мирных жителей в Ливии, Афганистане, Ливане, Пакистане и Нигерии. Во многих случаях руководство газеты слишком легко соглашалось с такой логикой, хотя его действия можно объяснить и общественным давлением на издание. Поэтому мы, как правило, отвечали отказом, если нам предлагали опубликовать рисунки, которые однозначно привели бы к насилию. Таким образом, фанатики и террористы за тысячу километров фактически получили право редактировать содержание газеты.

В этой связи очень важно обратить внимание на то, что во время карикатурного скандала насилие, разрушения и гибель людей произошли в странах, где отсутствует свобода слова и вероисповедания. В таких государствах, как правило, право выражать свои мысли сильно ограничено законом. Во многих из них предусмотрена смертная казнь за богохульство. Публикацию "карикатур на пророка Мухаммеда" население таких стран восприняло как серьезное преступление, хотя в обществах с широкой свободой слова и вероисповедания конфликт протекал вполне мирно и цивилизованно. Поэтому заведомо безнадежно было реагировать на развернувшуюся вокруг рисунков борьбу, выдвинув требование об ужесточении законодательства, чтобы заведомо поставить подобные формы самовыражения вне закона. Таким образом, сторонники указанной меры фактически внесли свой вклад в легитимизацию насилия.

Наиболее жестокие беспорядки во время карикатурного скандала выпали на долю Нигерии, страны с населением почти в сто пятьдесят миллионов, где мусульмане имеют небольшой численный перевес над христианами. В государстве прошли демонстрации против рисунков, которые затем вылились в уличные столкновения и расправы без суда и следствия. В штате Борно в субботу 18 февраля 2006 года католического священника и его прихожан разгневанные фанатики сожгли заживо, а три дня спустя уже христиане мстили жителям соседнего штата за их смерть. Число погибших варьировалось, по информации местных источников, от ста пятидесяти до ста шестидесяти пяти человек, однако многие считали, что потерь было значительно больше. При более внимательном изучении ситуации оказалось, что "карикатуры на пророка Мухаммеда" едва ли были непосредственной причиной насилия. Так, нигерийские газеты "Дейли Индепендент", "Дей", "Венгард" и "Дейли Чемпион" в своих репортажах о столкновениях, убийствах, насилии, грабежах и актах мести ни разу не упомянули их. Очевидно, что беспорядки и насилие во имя религии являются частью внутриполитической действительности Нигерии, а вовсе не каким-нибудь чужеродным элементом, появление которого можно было бы объяснить публикацией карикатур в датских СМИ. В связи с этим газета "Вашингтон пост" сделала в обзорной статье одного из номеров, вышедших в конце февраля 2006 года, такой вывод: "Датские рисунки в меньшей степени являются причиной недавних беспорядков, чем история напряженных взаимоотношений между христианами и мусульманами, начавшаяся задолго до того, как европейские художники-иллюстраторы принялись рисовать карикатуры на пророка Мухаммеда".

В Нигерии, разделенной на мусульманский север и христианский юг, есть регионы с доминирующим радикальным исламизмом, где с 1999 года одновременно со светской правовой системой действуют шариатские суды. Возникла ситуация, когда политика этноконфессиональной идентичности стала широко применяться для вовлечения в религиозные сети молодых людей, которые, несмотря на полученное образование, столкнулись с трудностями при поиске работы. В результате резко обострились противоречия между двумя религиями. В то время как христианские миссионеры рапортовали об успехах, достигнутых в распространении своего послания, мусульмане чувствовали себя все хуже и хуже, поскольку все больше людей принимали христианство. Кроме того, количество штатов с момента обретения независимости в 1960 году выросло с двенадцати (1967) до тридцати шести (1996). За указанный период неоднократно происходило перераспределение сил между религиозными сообществами. Наряду с угрозой дальнейшего территориального дробления государства данный процесс стал восприниматься как угроза благополучию этноконфессиональных меньшинств. Невозможность гарантировать их безопасность в перспективе могла дать дополнительный толчок сепаратистским движениям.

С 2000 года уровень религиозного насилия лишь увеличивался. В феврале того же года христианские организации крупного города Кадуна, население которого разделено на южное христианское меньшинство и северное мусульманское большинство, провели мирную демонстрацию против ввода шариата в уголовный кодекс. Они выражали опасение, что изменения в законодательстве низведут их до положения граждан второго сорта. В результате произошли столкновения с теми, кто не принимал участия в демонстрации, и за последующие четыре дня город превратился в зону боевых действий с массовыми убийствами, поджогами церквей и мечетей и разрушенными жилыми кварталами. Беспорядки повторились в мае 2000 года. Число погибших превысило две тысячи человек, около десяти тысяч получили ранения. Шестидесяти пяти тысячам человек пришлось оставить свои дома, больше ста семидесяти мечетей и церквей превратились в руины.

Волнения возникали в других городах и штатах по мере того, как местные органы власти вводили шариатское право. В сентябре 2001 года в городе Джое в межрелигиозных столкновениях, возникших в результате назначения мусульманина на должность координатора программы по борьбе с бедностью, а также нападения приверженцев ислама на женщину, машина которой врезалась в мечеть во время молитвы, погибло больше тысячи человек. В феврале 2002 года около сотни человек погибло в массовой драке между христианами и мусульманами в городемиллионере Лагосе. В 2004 году больше двухсот мусульман были убиты христианским ополчением в городе Йелва, после чего мусульмане провели акции возмездия в соседнем крупном населенном пункте. В 2008 году повторились беспорядки в Джосе, когда результаты выборов в местные органы власти настолько накалили общественную атмосферу, что христиане и мусульмане начали воевать друг с другом. Результат — четыреста жертв. В июле 2009 года вооруженные исламисты напали на полицейский участок в северной части страны с намерением отомстить за арест своих лидеров. Борьба между правительственными силами и исламистами длилась четыре дня и унесла почти семьсот человеческих жизней. В январе и марте 2010 года несколько сотен человек погибло в столкновениях между христианами и мусульманами в пригородах Джоса и в нем самом.

"Многое из случившегося стало следствием некомпетентности, коррумпированности и страха, вызванного необходимостью противостоять хорошо вооруженным бунтовщикам, что характерно для слишком большого количества армий третьего мира. Однако в Нигерии свою роль сыграл и другой фактор: опасение вооруженных сил, что общественность подумает, будто они приняли какую-либо сторону в конфликте между христианами и мусульманами, что привело бы к расколу страны, — писал Джозеф Боттум, редактор христианского журнала "Ферст Фингс", после массовой резни в марте 2010 года. — Не ошибитесь! События в Нигерии — битва религий. Возможно, она уходит корнями в древний конфликт между пастухами и земледельцами. Возможно, это эхо давней вражды между племенами… И возможно, она усиливается из-за географических проблем страны, разделенной на бедный, но политически сильный север и богатый нефтью, но слабый юг. Каким-то образом все без исключения различия оказались переведены на язык религий. Именно поэтому кровь проливается во имя Бога".

Событие 2002 года наглядно показало, как мало нужно для того, чтобы напряжения вылились в кровавое неистовство и разгул насилия. В том же году в Нигерии должен был пройти конкурс "Мисс мира". Однако это мероприятие вызвало резкое недовольство мусульман, которые потребовали, чтобы прелестным участницам запретили въезд в страну. Буквально перед началом конкурса женщину-мусульманку за супружескую неверность приговорили к смерти через побиение камнями, в результате многие участницы бойкотировали мероприятие. В связи с этим редактор газеты "Дей" попросил журналистку из отдела моды прокомментировать предстоящее мероприятие и протесты мусульман. Двадцатиоднолетняя Исиома Дэниел только что вернулась домой в Нигерию после учебы в Великобритании. "Мусульмане находят аморальным привозить девяносто две женщины в страну, где они будут проводить время в тщеславии. Что бы подумал Мухаммед? Скорее всего, он бы выбрал среди них жену!" — написала она в своей колонке 16 ноября.

Реакция на богохульное высказывание последовала четыре дня спустя. Разгневанная толпа сожгла дотла офис газеты в городе Кадуна с преобладающим мусульманским населением, а еще через день начались массовые убийства христиан, которые в спешном порядке стали покидать регион. Газета опубликовала длинное извинение на передовице, Исиома Дэниел уволилась, хотя один из руководителей газеты, мусульманин по вероисповеданию, просил ее остаться. Исламское руководство одного северного штата, где незадолго до беспорядков вору отрубили руку, а жертве насилия нанесли сто ударов плетью за половой акт, совершенный вне брака, издало фетву против молодой журналистки. "Дозволяется пролить кровь Исиомы Дэниел, как и Салмана Рушди. Каждому мусульманину, независимо от его местоположения, следует воспринимать убийство журналистки как свою религиозную обязанность", — вещал вице-губернатор по местному радио. По прошествии недели, когда страсти улеглись, потери составили больше двухсот убитых, тысячу раненых и одиннадцать тысяч, оставшихся без крова.

Дэниел бежала в соседний Бенин, где чувство стыда впервые уступило место гневу. Она отказалась извиняться за произошедшее, поскольку, по ее собственному признанию, никого не убила, а всего лишь пошутила. "Я почувствовала, как во мне поднимается волна возмущения и негодования, думаю, другие нигерийцы испытали то же самое. Нельзя оправдывать убийства, совершаемые религиозной группой, только потому, что они восприняли мое замечание как оскорбление. Кем они себя возомнили? Богами? Господь может сам постоять за себя, — написала она впоследствии. — Во время беспорядков постоянно звучала мантра о "безответственной журналистике". Казалось очевидным, что исламское духовенство призывало к беспорядкам по политическим причинам". В итоге Дэниел получила политическое убежище в Норвегии, где устроилась на работу в газету "Ставангер Афтенблад".

Были и другие примеры.

20 февраля 2006 года вскоре после начала урока английского языка в христианской школе в городе Баучи на северо-востоке Нигерии Флоренс Чукву заметила, что одна из учениц читает книгу и не слушает, что она говорит. "Как ты смеешь читать книгу, когда я веду урок?" — попыталась Чукву вразумить девочку. Согласно одному из сообщений, ученица рассмеялась и продолжила чтение, после чего Чукву отобрала книгу и передала классному руководителю, попросив вернуть ее девочке по окончании урока. Книга оказалась Кораном. Рассерженные мусульманские ученики обвинили учительницу в том, что она, "неверная", запятнала их священную книгу, после чего начались волнения. К концу дня было убито больше двадцати христиан и сожжено несколько церквей.

И так можно продолжать без конца, перелистывая страницу за страницей современную историю самой многонаселенной африканской страны, однако в этом нет особого смысла, поскольку картина очевидна: религиозные конфликты раздирали Нигерию еще до того, как разразился карикатурный скандал. Во многих нигерийских СМИ "карикатуры на пророка Мухаммеда", как я уже говорил, вообще не упоминались в репортажах о столкновениях между христианами и мусульманами. Утверждать, что датские "карикатуры" привели к гибели людей в Нигерии, — значит обвинять копенгагенский ветер в пожаре, устроенном пироманом где-нибудь в Калькутте.

То же касается жертв беспорядков. Насилие в отдельных странах стало следствием особенностей внутриполитических отношений. 17 февраля 2006 года в ливийском городе Бенгази, расположенном на побережье Средиземного моря, демонстранты взяли курс на итальянское консульство, которое разрушили и подожгли. Полиция открыла огонь, в результате погибло одиннадцать человек и около пятидесяти были ранены. Трагедию объясняли по-разному. За два дня до инцидента итальянский министр публично выступил в футболке с рисунком Курта Вестергора, изображающим пророка с бомбой в тюрбане, и призвал установить диалог с исламским миром по поводу "дела о рисунках". С исторической точки зрения гнев демонстрантов мог быть связан с тем, что с 1911 по 1943 год Ливия была итальянской колонией и воспоминания о том периоде до сих пор причиняют боль жителям страны. По словам ливийского лидера Муаммара Каддафи, нападение на итальянское консульство спровоцировала ненависть к бывшим колонистам, а вовсе не рисунки, при этом один из молодых демонстрантов написал в своем блоге, что виновником протестов был сам Каддафи. "Для нас, молодежи города Бенгази, такие протесты являются шансом восстать против этого Фараона… Демонстрации должны привлечь внимание к ситуации, в которой мы оказались, — без образования, без работы, без денег, без возможностей".

Никакой рисунок, разумеется, не стоит человеческой жизни, однако нашлись мусульмане, посчитавшие, что Вестергор и я должны умереть. Видимо, они придерживались мнения, что карикатуры оправдывают убийство. Датский юморист Андерс Маттесен почти согласился с такой логикой в феврале 2006 года, когда многие художники были вынуждены скрываться, получив угрозы в свой адрес, а из зданий "Юлландс-Постен" в Копенгагене и Орхусе был эвакуирован персонал из-за возможного заминирования. Комик считал, что газета и художники сами виноваты в сложившейся ситуации, поскольку насилие является естественной и ожидаемой реакцией на оскорбление. "Выйди на улицу, найди какого-нибудь рокера и назови его жирной свиньей! — сказал юморист газете "Палитикен" 4 февраля 2006 года. — Ты, конечно, имеешь на это право, но на самом деле получишь за такое хорошую взбучку. Те, кто нарисовал рисунки, поступили чертовски глупо". Красиво звучит, не правда ли? Особенно если вспомнить, что юморист сам неплохо зарабатывал, высмеивая разных людей и то, во что они верили. Речь даже не о том, что он сравнил мусульман с хулиганами-рокерам и.

Между тем комик и те, кто придерживается того же мнения, игнорируют тот факт, что люди вроде Дэвида Хедли, членов "Лашкар-и-Тайба" и Аль-Каиды, а также миллионы их сторонников, полагают, что "Юлландс-Постен" и художники оскорбили ислам и Мухаммеда, а не самих приверженцев ислама, что они все время и повторяют. Рисунки были богохульством, поскольку оскорбляли не религиозные чувства верующих, а именно пророка мусульман — а это преступление, которое наказывается смертью. Исламисты сделали крайними не только меня, Вестер-гора и "Юлландс-Постен". Парламентскую демократию они воспринимали как богохульство, считая, что верующие мусульмане никогда не должны принимать разделение церкви и государства, свободу слова и вероисповедания, гендерное равноправие и право гомосексуалистов на жизнь. Дело в том, что все это идет вразрез со словами Аллаха и рассматривается как оскорбление их веры. Тоталитарные режимы и движения определяли своих врагов не по их действиям, а по тому, кем они являлись. Так было с коммунистами, фашистами и нацистами в XX веке и с исламистами — в XXI веке.

До встречи с представителями ПСР в первой половине дня 28 октября 2009 года я успел пораньше встать и пробежать почти двадцать километров, чтобы снизить уровень адреналина в крови. Больше всего меня волновало, узнал ли Дэвид Хедли, где я живу. Сотрудники спецслужбы так не думали, несмотря на предпринятые злоумышленником усилия. Для меня это было облегчением.

Боялся ли я? Нет. Злился ли я? Нет. Я привык следить за своим окружением, обращать внимание на того, кто садится рядом со мной в автобусе или наблюдает, как я выхожу из здания. В кафе и ресторанах я всегда устраиваюсь лицом ко входу. Я наблюдаю за теми, кто ведет себя странно или не вписывается в общую картину улицы, и при этом стараюсь быть как можно спокойней. Я говорю себе: "Если ты позволишь всему этому оставить на тебе след и прекратишь делать то, что тебе нравится, считай, что они уже победили".

Поначалу специалисты в области терроризма не принимали всерьез Дэвида Хедли и его планы по совершению терактов в Дании. Своими высказываниями в открытых чатах о намерении отомстить тем, кто оскорбляет ислам, он привлек к себе ненужное внимание. Сначала предполагалось, что Хедли всего лишь любитель, однако данное мнение менялось по мере поступления все новых сведений. Оказалось, что он играл главную роль в планировании теракта в Мумбай в ноябре 2008 года, когда минимум сто шестьдесят шесть человек погибли и больше трехсот получили ранения. На многих трупах были обнаружены следы пыток и нанесенные увечья. Двое суток десяток террористов "Лашкар-и-Тайба" удерживал южную часть центра Мумбай в состоянии войны.

Вечером 26 ноября они прибыли из города Карачи, расположенного на северном побережье Персидского залива, а перестрелка с индийскими спецслужбами прекратилась только утром 29 ноября. В ходе операции террористы захватили рыболовное судно, убили четырех членов экипажа и вынудили капитана доставить их в Мумбай. Когда показался город, они убили капитана и оставшееся расстояние преодолели на резиновых лодках. Они атаковали главный вокзал, расположенный у побережья, больницу, популярный ресторан и бар "Леопольд Кафе", отели "Тадж Махал" и "Оберой Трайдент", а также центр еврейской культуры. Все террористы, за исключением одного, были убиты. Выживший впоследствии признался, что за терактом стояла организация "Лашкар-и-Тайба".

Начиная с лета 2006 года Хедли два года вел тщательную разведку в Мумбай в интересах "Лашкар-и-Тайба". Многомесячное пребывание в городе без привлечения внимания властей стало возможным благодаря его американскому имени и открытию в Мумбай отделения фирмы его сообщника Тахаввура Раны "Ферст Уорлд Иммигрейшн Сервис". За отведенное ему время Хедли пять раз посещал Мумбай. Затем он возвращался в Пакистан, чтобы передать "Лашкар-и-Тайба" сделанные записи о целях нападения. Хедли наведался в "Тадж Махал", где попытался достать список проводимых в нем конференций, сфотографировал конференц-зал и актовый зал на третьем этаже, а также изучил все входы и выходы из здания. Он также обошел все закоулки в гавани с GPS-навигатором, что позволило ему узнать самые удобные места для высадки на берег во время предстоящего нападения и передать исполнителям точные указания. За два года Хедли настолько скрупулезно изучил местность для предстоящего теракта, что его никак нельзя считать любителем. Он действовал как хладнокровный и профессиональный террорист.

Завершив приготовления к нападению на Мумбай, Хедли обратил свое внимание к "Юлландс-Постен". Методы были те же, что и в Индии. Он шпионил за газетой под прикрытием фирмы своего друга Тахаввура Раны, которая якобы направила его в Данию. Хедли делал видеозаписи и собирал сведения, отправляя их тем, кто должен был совершить теракт. Его интересовало все: места, где могли бы остановиться террористы, кафе, маршруты, расстояния между объектами, чтобы незнакомые с Копенгагеном люди знали, как выглядят здания, и смогли ориентироваться без карты. Покинув Данию, Хедли отправился к своим "работодателям" в Пакистан, где на основе собранной информации были спланированы последующие действия. Весной 2009 года, по словам Хедли, лидеры "Лашкар-и-Тайба" постепенно утратили интерес к датской операции, которую было решено отложить. Вместо нее предполагалось осуществить новые теракты в Индии, однако Хедли был одержим идеей осуществить акцию именно против "Юлландс-Постен". Поэтому он продолжил подготовку к ней вместе со своим старым знакомым по военной школе в Пенджабе отставным майором пакистанской армии Абдуром Рехманом Хашимом Сюйедом, связанным с "Лашкар-и-Тайба", и Ильясом Кашмири, который в 2005 году объединился с Аль-Каидой. Для исламских боевиков и террористов Пакистана и Афганистана последний был легендой.

По словам источника, близкого к американским органам власти в Чикаго, которые цитировала газета "Политикен", Хедли арестовали, когда подготовка к нападению на "Юлландс-Постен" вошла в завершающую фазу. Через день после того, как ФБР и ПСР раскрыли планы террористов, я получил электронное письмо от главного редактора немецкой газеты "Вельт" с просьбой написать комментарий под заголовком "War es das wert?" (Стоило ли оно того?). "Сожалею ли я, что "Юлландс-Постен" опубликовала "карикатуры на пророка Мухаммеда"? — начал я. — Признаюсь, говорить о ставках в этой игре не совсем корректно. Точно так же можно спросить жертву насилия, сожалеет ли она, что вечером в пятницу надела короткую юбку и в ней пошла на дискотеку. В Дании откровенная одежда не воспринимается как приглашение к изнасилованию. Соответственно публикация рисунков, высмеивающих тех, кто во имя религии взрывает самолеты, поезда и города, не является призывом к насилию и террору. Религиозная сатира— законное и совершенно нормальное явление. В какую же мы, европейцы, превратились цивилизацию, если у нас иссякло чувство юмора и мы не можем посмеяться над террористами?"

Прошло уже больше четырех лет с момента публикации рисунков[13], однако они по-прежнему вызывают споры как внутри самой Дании, так и на международном уровне, став значительной частью моей жизни. Есть несколько причин, по которым "дело о рисунках" долго не уходило из общественной жизни. С одной стороны, появлялись новые угрозы, планировались убийства как месть за рисунки и происходили покушения. С другой — повсюду в мире возникали новые карикатурные скандалы. Многие из них вошли в повестку дня Совета ООН по правам человека, где исламские страны и их союзники пытаются с помощью новых фактов добиться внесения изменений в конвенции о политических и гражданских правах и против расизма. Они требуют приравнять оскорбление чести и достоинства религии к оскорблению чести и достоинства личности. Они настаивают на том, чтобы члены ООН осуждали критику религии так же, как и расизм, в связи с чем "карикатуры на пророка Мухаммеда" можно было бы запретить как проявление ненависти к другим нациям.

Стало очевидным, что возникшие в результате публикации "карикатур" вопросы, корни которых уходили в общественные отношения внутри самой Дании, приобрели глобальный масштаб, и людям, проживающим на огромном пространстве от Копенгагена до Карачи, пришлось определять свою позицию исходя из собственного опыта и условий в каждой конкретной стране. Дискуссия о фундаментальном конфликте между свободой слова и самоцензурой вкупе с более внимательным отношением к религиозным чувствам имела прямое отношение к глобализованному миру с постоянно растущим религиозным, культурным и этническим многообразием. Обсуждение затронуло всех, будь то атеисты в Иране, копты в Египте или мусульмане в Великобритании, критики системы от Ближнего Востока до Китая или правительства от Польши до Пакистана. Карикатурный скандал в начале XXI века стал самой популярной темой в дискуссии о духовных ценностях.

Обсуждалась также проблема идентичности: что сделало людей именно такими, какими они стали, каким пережитым событиям они придавали наибольшее значение при формировании образа самих себя и своего отношения к миру, как полученный ими опыт влиял на их выбор и поведение. Определение позиции относительно "карикатур" — стоит ли их осудить или, напротив, поддержать — основывалось не только на трезвых логических рассуждениях, но и на чувствах. Что скажут о человеке, который одобрил публикацию рисунков или же негативно ее воспринял, — что о нем подумают семья, друзья и коллеги? Одних "карикатуры" так возмутили, что они были готовы совершить насилие, а другие рыдали в прямом эфире.

Карикатурный скандал вынудил Курта Вестергора задуматься о своем детстве, проведенном среди представителей протестантской религиозной организации "Внутренняя миссия", и о более поздних своих попытках справиться с душевной травмой, которую нанесла ему встреча с христианскими фундаменталистами. Получив возможность взглянуть на религию глазами художника-сатирика, он вздохнул с большим облегчением, однако изображение пророка Мухаммеда едва не стоило ему жизни. Оно ограничило его свободу передвижения, а коллеги по творческому цеху начали косо посматривать на художника.

В то же время карикатурный скандал сделал его знаменитым. Курт Вестергор стал частью датской истории. Известность и вся шумиха вокруг него оказались для художника своеобразной проверкой на способность справиться с нахлынувшими эмоциями, в битве с которыми он, скорее всего, далеко не всегда выходил победителем.

Карикатурный скандал еще больше запутал Карима Серен-сена, пытавшегося обрести себя и начать управлять своей жизнью. Он принял несколько судьбоносных решений, чрезвычайно затруднивших реализацию надежд, с которыми Карим приехал в Данию.

Карикатурный скандал также заставил меня задаться вопросом, кто я такой, что сделало меня именно такой личностью и какие пережитые события определили направление моей жизни, оставив на мне свой отпечаток.

Я вырос в городке Каструп на острове Амагер, недалеко от аэропорта. Мои родители были еще очень молоды, когда я появился на свет. Отец работал шофером, водил молочные цистерны и такси, а мать, сдав профессиональный экзамен, получила должность офисного работника. Мой самый младший брат едва успел родиться, когда отец бросил нас, переехав к молоденькой любовнице, впоследствии они поженились и завели детей. После этого нам не раз пришлось переезжать, часто не зная, удастся ли найти на следующей неделе место, чтобы переночевать. Помню, что мы ежегодно шесть-семь раз меняли крышу над головой и жили то у друзей, то у родственников, то в пансионатах, то в съемных квартирах, то в летних лагерях, пока мать тщетно обивала пороги муниципальных контор в надежде получить жилье. В конце концов меня и одного из моих братьев отправили в Фреденсборг на попечение семьи, где мы большую часть времени были предоставлены самим себе. Самого младшего из нас поместили в детский дом. Матери нужно было сосредоточиться на работе, при этом она не прекращала поиски жилья. Жизнь не стала легче, после того как ее отец перестал нам помогать. В августе 1963 года все это надоело братьям моей матери, которые обратились в редакцию газеты "Экстра Бладет" с просьбой помочь достучаться до властей.

Незадолго до того главным редактором издания стал легендарный Виктор Андреасен, перед которым встала задача спасти газету от банкротства. Тираж и бюджет были на краю катастрофы. Виктор Андреасен, один из крупнейших редакторов Дании XX века, считал, что датские газеты утратили связь с простыми людьми. Он искал тему, которая увлекла бы человека с улицы, стремился узнать, о чем люди говорят по вечерам за чашкой кофе в своих небольших домах или в обеденный перерыв в столовой. Газета получила информацию, что проблема с жильем в стране стоит еще острее, чем можно было бы подумать, почитав датскую прессу. Ведь устами разных изданий политики без устали вещали об экономических успехах и о том, что люди живут все лучше и лучше по сравнению с 1960-ми. Вскоре после вступления в должность Виктор Андреасен вызвал к себе в офис бывшего редактора отдела культуры Ракель Беклунд, чтобы поручить ей разработку темы о жилищных проблемах в стране. Он хотел, чтобы она написала историю из жизни простых людей, а другие провели бы тем временем журналистское расследование.

Так состоялось знакомство двух младших братьев моей матери с Ракель Беклунд, которое дало начало журналистской кампании, ставшей своего рода торговой маркой газеты "Экстра Бладет". Журналистка приехала на главный вокзал Копенгагена, где ее ждала моя мать. Я и мой младший брат только что вернулись из летнего лагеря и находились поблизости. Беклунд поговорила с матерью, сделала несколько фотографий. В какой-то момент она ощутила всю странность ситуации, что мы стоим в толпе, ведя разговор о таких серьезных вещах, и предложила моей матери поехать к себе домой. "Меня глубоко тронуло положение, в котором вы находились. Твоя мать не знала, куда идти. Вы, дети, за последние месяцы столько раз переезжали! Я все думала, что же, черт возьми, можно сделать", — сказала мне Ракель Беклунд во время нашей встречи весной 2010 года. Ей исполнился девяносто один год, но она была в здравом уме и помнила все, словно это было вчера: "Та история, о которой все только и говорили, стала большим прорывом в моей журналистской карьере".

В понедельник 2 сентября 1963 года "Экстра Бладет" начала серию публикаций под общим заголовком "Хорошо ли Вам спится, господин министр жилищной политики?" — цитатой из статьи Ракель Беклунд о бездомной матери-одиночке с тремя детьми. Большую часть передовицы занимала большая фотография — я и мой младший брат — с надписью "Мама, когда мы получим квартиру?". Ниже было написано: "Вы видите пятилетнего Флемминга и трехлетнего Эрика. Они сидят на чужой кровати. Эрик спал на ней две ночи. Их собственные кровати сданы в комиссионный магазин. В течение полугола они жили в шести разных местах, потому что у их матери нет больше квартиры".

Свой рассказ Ракель Беклунд оформила в виде открытого письма к датскому министру жилищной политики, представителю Социал-демократической партии. Она писала статью ночью. В гневе. В предисловии было написано: "Я не могу заснуть, так что могу начать свой рассказ прямо сейчас. Это письмо адресовано Вам, господин министр жилищной политики, поскольку Вам должно быть стыдно. Вам и другим политикам. Вы много раз слышали эту историю. Но я все же расскажу Вам ее снова — новую вариацию. Когда-нибудь она должна произвести впечатление в нужном месте".

Затем начиналась сама история.

"Мне все-таки удалось заснуть, но я вдруг проснулась от чьего-то крика. Чуть позже он повторился.

Я лежу в своем рабочем кабинете и через открытую дверь вижу гостиную. Там на диване лежит Флемминг, ему пять лет. Я знаю его лишь со вчерашнего дня. Я иду в гостиную и шепчу ему, что он не должен бояться: "Твоя мама и брат Эрик рядом, они спят в соседней комнате…" "Ну да", — отвечает мальчик, заворачивается покрепче в одеяло и засыпает. Он кричал, потому что не знал, где находится. В этом нет ничего странного, ведь за полгода он сменил шесть мест".

История привлекла внимание общественности. Министр жилищной политики обиделся на Ракель Беклунд. Он жаловался, что его супруга, идя к своему парикмахеру, столкнулась с негативным отношением людей. Заголовок "Хорошо ли Вам спится, господин министр жилищной политики?" превратился в лозунг, который отныне использовался в рекламе в кинотеатрах. Много лет спустя газета "Информашон" опубликовала эту историю в серии о классиках журналистики. Следующие полгода Ракель Беклунд поддерживала мою мать, которая все это время жила у нее дома. Они вместе ездили в жилконтору коммуны города Торнбю, где сидели в очереди, чтобы узнать последние новости о перспективах получения жилья. В результате через пол года мы получили двухкомнатную квартиру в Каструпе, где прожили следующие десять лет. Я хорошо помню наш переезд. Я буквально прыгал от радости, потому что снова был вместе с мамой и братьями. Это был великий день. Спустя какое-то время я пошел в первый класс, и теперь могла начаться новая, более стабильная жизнь.

В нашей семье никогда не говорили об отце. Для матери эта тема была слишком болезненной. Я хорошо понимал, что она не хочет вспоминать все то, что ей пришлось пережить. Она не зарабатывала столько денег, чтобы сорить ими направо и налево, но я никогда не считал нас бедными, поскольку мы всегда были одеты и обуты, а на столе была еда. Я неплохо учился в школе, прижился в коллективе, но в переходном возрасте начал "спотыкаться" и почти перестал делать домашние задания. Большую часть времени я проводил на улице, играл в футбол и гулял с товарищами. Я записался в футбольный клуб города Торнбю, и игра заполняла большую часть моей жизни до поступления в университет в 1979 году, где я начал изучать русский язык. Именно благодаря футболу я стал мечтать о карьере и стремиться к успеху. Когда взрослые спрашивали меня, кем я хочу стать, когда вырасту, их ждал готовый ответ: "Профессиональным футболистом". Это желание не было откровенным бегством от действительности или пустым мечтанием. В шестнадцать лет меня пригласили участвовать в юношеском чемпионате страны в Вайле, где собрались самые талантливые футболисты Дании, чтобы целую неделю тренироваться и соревноваться. Я был нападающим в команде от Копенгагена, где играл вместе с Кеннетом Брюлле, который потом уехал в Бельгию, стал профессиональным футболистом и был приглашен в сборную страны, и Хенриком Йенсеном, который, начав карьеру в Ванлесе, провел сотни матчей за Видовре и Брондбю.

На футбольном поле я имел возможность самоутвердиться, реализовать свои амбиции и цели. Я ненавидел проигрывать. Но вне футбола мое внимание рассеивалось, я ленился и больше интересовался противоположным полом, чем хорошими оценками, хотя порой бывал стеснителен и меня было легко задеть. Обычно я предпочитал слушать других и не слишком выделяться, что помогало мне скрыть большую внутреннюю неуверенность, причиной которой была тоска по отцу и чувство, что я не такой, как все. Мне было стыдно и тяжело говорить об этом. Когда учителя или товарищи задавали мне вопросы, я выдумывал для них всякие истории или называл своим отцом какого-нибудь знакомого моей матери. Далеко не всегда мне удавалось справиться со своими чувствами.

На меня повлияла культура хиппи. Я отпустил волосы до плеч, ходил в "афганке" — длинном меховом пальто, индийских хлопковых рубашках и ковбойских ботинках. Одно время курил гашиш, верил в честность и открытость, презирая тех, кто был ориентирован на материальные ценности и почитал государственные символы, в то время ставшие чуть ли не синонимом ругательства. Религия не играла для меня никакой роли ни в школе, ни дома. Как и у всех, одним из предметов было христианство, и в седьмом классе я ходил на подготовку к конфирмации, которую вел далекий от действительности полубезумный пастор. То, что он рассказывал, меня совершенно не впечатлило, даже истории из Библии. Религия как социальный институт была для меня совершенно чуждой и неспособной к переменам. Свое представление о священниках я почерпнул из фильмов Ингмара Бергмана и датских телесериалов, где слуги Господа изображались лицемерами с двойной моралью. В их основные задачи входило осуждение окружающего мира, порицание любой радости в жизни и отклонений от "нормального" поведения. В то же время они колотили своих детей, спали с чужими женами и пили в одиночестве. Позже я осознал, что сформировавшийся у меня образ религии был довольно однобок, но так ни разу и не почувствовал, что протестантизм имеет хоть какое-то отношение к моей жизни.

В то же время я пытался наполнить свое существование духовным содержанием. Где-то внутри я ощущал необходимость лучше понять самого себя, структурировать хаотичный и ранимый внутренний мир, найти свое место в мире внешнем и задать направление своей жизни. В связи с этим, получив в 1978 году посредственные оценки на выпускных экзаменах, я начал изучать трансцендентальную медитацию по методу Махариши Ма-хеш Йоги — восточную мистику и одну из форм альтернативной культуры. "ТМ", как обычно называли эту технику медитации, привлекала таких поп-идолов, как "Битлз", "Бич Бойз", Донован и Миа Фэрроу, с которой гуру после личного инструктажа в индийской пещере, вероятно, занимался сексом. Их отношения вдохновили Джона Леннона на создание песни "Секси Сейди" с такими строчками: "Что ты наделал? Ты одурачил всех!" Какое-то мгновение я испытывал радость от медитации, но вокруг нее царила аура фанатизма и сектантства, а также упрощенные рассуждения о спонтанных потоках креативности, которым нужно было лишь дать свободно течь и все такое, а остальное бы произошло само собой. Однако все пошло по-другому. Через два месяца я перестал испытывать чувство свободы, которое ощущал в самом начале. Моя натура воспротивилась этому, и я решил прекратить занятия.

Год спустя я начал практиковать новую форму медитации, так называемую асем-медитацию, в которой не было никакой мистики. Готовые ответы на все вопросы заменило понимание сложности протекающих внутри человека психологических процессов; не было веры в "легкие" решения и представлений об "экзистенциальной честности" и порядочности в отношениях как основе духовного роста. Постепенно я понял, что есть взаимосвязь между моей способностью к медитации, предполагавшей тесное соприкосновение с частью моей натуры, подверженной чувству стыда, дискомфорта и несвободы, и тем, как я боролся с ними на протяжении всей своей сложной, полной конфликтов жизни. При этом требовалась определенная толерантность, чтобы соприкоснуться с теми качествами личности, которые делали ее беспокойной, подавленной и агрессивной. Эта медитация стала для меня своего рода экзистенциальной лабораторией, техникой расслабления, от которой я получал большое удовольствие. Теперь меня гораздо больше занимала внутренняя свобода, работа над своими психологическими ограничениями и тем, как они препятствовали раскрытию моей жизни, и, наконец, борьба за политическую революцию, а также экономические и социальные преобразования, которые приобрели большое значение в жизни моего поколения.

Когда я учился в гимназии, леворадикальная террористическая организация "Фракция Красной Армии" фактически обладала героическим статусом, а ее лидер Ульрика Майнхоф воспринималась как мученица. Все верили, что она не совершала самоубийство в тюрьме "Штаммхайм" в Штутгарте, а была убита. Меня тоже захватила эта волна, которая, впрочем, никогда не отнимала все мое время и силы. Любовь и работа стали именно теми сферами, которые получили наибольшее значение для моей самореализации — еще одно популярное слово из нашей эпохи. Я отдавал большее предпочтение Фрейду, чем Марксу. Как я полагал, изменение общества следовало начать с изменения самого себя. В понимании этого тоже прослеживалась связь между большой и маленькой историей. Мой более поздний интерес к общественно-политическим темам вырос из моих попыток понять, как соотносятся между собой внутренняя и внешняя свобода.

В 1982 году, продолжая изучать русский язык, я начал работать переводчиком русского в Датской организации помощи беженцам, где через два года получил должность преподавателя языка, которую занимал до 1990 года, когда стал первым московским корреспондентом "Берлинске Тидене". Языковая школа была просто фантастической работой, где собралась разношерстная толпа учащихся и людей с высшим образованием, живших в кильватере эпохи молодежных протестов. Я прекрасно чувствовал себя в этом обществе, где регулярно встречался с культурами далеких стран, слушал рассказы о ситуации в Иране и Ираке, Румынии и Турции, Эритрее и Ливане. В результате я осознал, что отсутствие свободы слова, которое я наблюдал в Советском Союзе, характерно и для других мест. Сам я был женат на иммигрантке, и мне были понятны многие проблемы, возникавшие у беженцев по прибытии в Данию — страну, которая на первый взгляд кажется открытой и дружелюбной по отношению к иностранцам. Однако при более тесном знакомстве люди чувствовали себя как бы вне общества, поскольку его культура и население были настолько однородны, что любой, кто говорил по-датски с едва заметным акцентом или имел чуть экзотическую внешность, автоматически попадал в категорию "чужих". Датчане вовсе не враждебны к иностранцам, просто они не привыкли к соседству с представителями других культур. Им приходилось осознавать, что человек с арабской или турецкой внешностью, который одевается совершенно по-другому и говорит по-датски с акцентом, — такой же датчанин, как те, чей род жил в Дании на протяжении нескольких сотен лет.

В Датской организации помощи беженцам я познакомился с эмигрантами из Советского Союза. Впоследствии мой интерес к общению с ними приобрел политический оттенок. Я стал придерживаться антитоталитарных и вдобавок либеральных взглядов. Я пришел к такой позиции не через опыт, полученный внутри Дании, а благодаря знакомству с мужественными людьми, которые отказывались подчиниться лжи и "тирании молчания", насаждаемой советской диктатурой.

Борцы за права человека в СССР были идеалистами, в основном настроенными либерально, но их идеализм вовсе не казался чем-то далеким от действительности или каким-то абстрактным понятием. Когда того требовала ситуация, он насквозь пропитывался реализмом, заставлявшим режим бояться диссидентов больше, чем иностранных армий, оснащенных самым современным оружием. Для движения по защите прав человека так называемая реальная политика, проводимая Западом в отношении Советского Союза, фактически означала предательство тех принципов, на которых основывается либеральнодемократическое общество. Эти принципы, закрепленные во Всеобщей декларации прав человека ООН, принятой в 1948 году, рассматриваются западными странами как идеальная форма согласия между государством и каждым его отдельным гражданином, для которой не существует границ. Критики системы, их несгибаемость, стали для меня примером. Они шли в тюрьму с высоко поднятой головой. Их чувство собственного достоинства и верность своим убеждениям были важнее приспособленности к преступному режиму, который они глубоко презирали. Диссиденты жили в соответствии с тем, что говорили в своих речах. В их случае не существовало никакого раскола между словом и делом. Как выразился один из критиков системы, они "счастливые политические пленники".

В первые годы у меня сформировалось одностороннее романтическое представление о диссидентах, независимо от их убеждений, будь они демократическими, националистическими или же либеральными. Я безгранично восхищался всеми, кому хватило мужества выступить против советской диктатуры, рискнув своим благополучием. Мое отношение к ним со временем не изменилось, но их образ в моих глазах стал более многогранным. Они ведь были такими же людьми из плоти и крови, как и мы, со своими сильными и слабыми сторонами. Среди диссидентов встречались тщеславные и эгоцентричные люди, которые изменяли своим женам и злоупотребляли алкоголем, но в своей основе они обладали нравственной чистотой и стремились вести себя как свободные люди в несвободном обществе, за что платили высокую цену. Иногда настолько высокую, что им приходилось жертвовать жизнью, как это случилось с Анатолием Марченко, который, проведя большую часть своей взрослой жизни политическим заключенным ГУЛАГа, в 1988 году посмертно стал первым лауреатом вручаемой Европарламентом Премии "За свободу мысли" имени Андрея Сахарова.

Когда карикатурный скандал достиг апогея, когда на всех, кто был к нему причастен, потоком сыпались угрозы и когда "Юлландс-Постен" подверглась массивной критике, я не мог не думать о диссидентах, ставших для меня примером. Я вовсе не сравнивал свою ситуацию с их борьбой за права человека. Существовали очевидные принципиальные различия. "Юлландс-Постен" — крупная датская газета, определяющая общественное настроение, статьи которой не подвергались цензуре деспотичных органов власти. Здесь никто не рисковал угодить в тюрьму или быть высланным из страны, что бы он ни сказал и ни нарисовал. Ситуация, в которой оказались диссиденты, была прямо противоположной. Авторитарная государственная власть целенаправленно выдавливала их из общественной жизни, лишала работы, и они постоянно жили с ощущением, что в любой момент могут стать жертвами злоупотребления властью.

Нет, я думал о том, как твердо диссиденты отстаивали свои убеждения независимо от обстоятельств и цены, которую должны были заплатить. Цена, которую пришлось заплатить мне, не шла ни в какое сравнение с теми жертвами, на которые пришлось пойти им, но именно у диссидентов я научился защищать то, во что верил и что считал правильным. Худшее, что я мог себе представить, — это что давление со стороны политкорректных кругов, стремящихся заклеймить меня как расиста и ксенофоба, или угрозы фанатиков, назначивших награду за мою жизнь, заставят меня опуститься на колени и выражать совершенно иные взгляды. Для себя я выстроил весьма логичную аргументацию причин публикации "карикатур на пророка Мухаммеда", согласованную с моими ценностями и верой, которую никто не мог опровергнуть без достаточных на то оснований. Поэтому я должен был твердо стоять на своем, даже если большинство придерживалось других взглядов. Так поступали диссиденты, и именно это меня в них восхищало. Подобные мысли облегчали мне жизнь под защитой ПСР, и я никогда всерьез не задумывался о возможности изменить убеждениям, формирующим образ, которому я хотел соответствовать.

В период с момента публикации рисунков 30 сентября 2005 года до выхода скандала на международную арену в конце января — начале февраля 2006 года мне приходилось совмещать две работы: редактора отдела культуры и своего рода защитника карикатур в общественной дискуссии в Дании и за рубежом. Шли недели, месяцы, и второе амплуа постепенно занимало все больше моего времени. Осенью стало заметно больше тех, кто требовал изъять рисунки из печати и принести извинения, что означало бы полный отказ от права публиковать похожие иллюстрации в будущем. Проводились демонстрации, собирались подписи в знак протеста против рисунков, писались различные читательские письма и очерки, высказывались различные мнения в ходе радио- и теледебатов. Королевский прокурор инициировал экспертизу, чтобы выяснить, можно ли возбудить дело в отношении газеты по факту богохульства или расизма.

В середине октября я впервые заметил, что скандал вышел на международный уровень, когда СМИ сообщили, что послы одиннадцати исламских государств подготовили обращение к премьер-министру Андерсу Фогу Расмуссену с просьбой о встрече для обсуждения рисунков. Они требовали принять меры в отношении "Юлландс-Постен". Чуть позже к обсуждению подключилась Организация Исламская конференция, заявившая датскому правительству о своей обеспокоенности преследованиями мусульман в Дании, а в ноябре вопрос об оскорбительных рисунках был поднят на встрече с Верховным комиссаром ООН по правам человека Луизой Арбур, которая с пониманием отнеслась к недовольству мусульман.

В адрес художников и редакторов посыпались угрозы, и я впервые встретился с сотрудниками службы разведки, с которым мы обсудили, как обеспечивать мою безопасность. Одновременно в Дании начали свою работу первые иностранные СМИ, стремившиеся донести своим читателям свежую информацию о карикатурном скандале. Давление на "Юлландс-Постен" нарастало, как и необходимость объясниться. Критики сеяли сомнения вокруг наших мотивов. Утверждалось, что мы проводили антимусульманскую кампанию с целью создать впечатление, будто я ем мусульман на завтрак, а газету сравнивали со "Штюрмер" немецкого нациста Юлиуса Штрайхера с той лишь разницей, что козлами отпущения на сей раз стали мусульмане, а не евреи. Критика пестрела примерами непонимания, полуправды и откровенной лжи, что очень нас разочаровывало и вместе с тем имело поучительный характер.

Помимо дискуссии с мусульманами в СМИ и различных общественных мероприятий мне довелось провести встречу за закрытыми дверями с представителями Исламского религиозного сообщества. 8 декабря 2005 года у меня состоялся долгий разговор с имамом Ахмедом Абу Лабаном и его официальным представителем Ахмедом Кассемом. Я познакомился с Абу Лабаном несколько лет назад, еще работая корреспондентом в Москве, когда писал статью об одном мусульманском беженце, который во время Чеченской войны уехал из Дании в Россию, чтобы сражаться на стороне восставших против российской центральной власти. Беженец прибыл в мечеть Абу Лабана, в связи с чем я взял интервью у имама. Непосредственно перед беседой он вручил мне книгу "Свобода выражения в исламе", где было написано, что богохульство, в соответствии с мусульманским законодательством, наказывается смертью. Все как будто встало на свои места.

Я даже не подозревал, что Абу Лабан к тому моменту уже направил делегацию в Египет, чтобы мобилизовать исламский мир для участия в кампании против "Юлландс-Постен" и Дании. Непосредственно передо мной он озвучил мнения, которые вряд ли добавили бы ему популярности у собратьев по вере. Абу Лабан охарактеризовал рисунки как пример "возможной ошибочной оценки", сказав, что их публикация все же имела смысл, поскольку они вызвали в обществе дискуссию о религиозных ценностях, к которым он в течение долгих лет безуспешно пытался привлечь внимание властей. Имам утверждал, что пришло время посмотреть вперед, и предложил, чтобы "Юлландс-Постен", один из датских университетов и Исламское религиозное сообщество совместно организовали посвященный Мухаммеду фестиваль, на котором пророк рассматривался бы в положительном свете.

По словам Абу Лабана, европейцы сильно устали от иммигрантов из мусульманских стран, поскольку они дорого обходятся налогоплательщикам. Он также сообщил, что мусульмане, его прихожане, чувствуют себя униженными и ущемленными в правах и буквально кипят от возмущения.

Когда Абу Лабан закончил говорить, я положил газету с рисунками на стол и объяснил ему, почему мы решили опубликовать их. Я рассказал, что в наши намерения не входило оскорбить кого-то, что мы всего лишь хотели обратить внимание общественности на самоцензуру. Я выразил мнение, что диалог и толерантность, к которым я призывал, предполагали не только обмен вежливыми словами, но и конфронтации между людьми, порой достаточно эмоциональные. Именно в таких случаях зачастую происходят изменения в восприятии людей. Я рассказал ему о том, как сам столкнулся с "конфликтом культур" в своей многонациональной семье.

Мне казалось, что Абу Лабан стремится найти выход из кризиса, но ему нужно было представить мусульманским странам какие-нибудь результаты. Я предложил ему организовать открытую официальную встречу, где мы могли бы в диалоге с его прихожанами обсудить возникшие проблемы. Он получал возможность говорить об уважении к религиозным чувствам, а я бы рассказывал о свободе слова. Я объяснил бы всем, что деятельность "Юлландс-Постен" вовсе не направлена против мусульман. Абу Лабан пообещал вернуться к идее совместной конференции чуть позже, но ответа от него я так и не услышал. В следующий раз мы увиделись только через два месяца на телеканале Би-би-си во время съемок программы "Жесткий разговор", в которой Абу Лабан подверг Данию критике за обращение с мусульманами как со школьниками. И не без иронии добавил, что во время карикатурного скандала датчане не проявили необходимую для учителя ответственность. К тому моменту события, связанные с публикацией рисунков, уже приняли глобальный размах, и нельзя было, включив какой-нибудь телеканал, не наткнуться на сюжет о карикатурном скандале.

Первая неделя февраля 2006 года в моем сознании расплывается. Зрелище горящих посольств, разъяренных полчищ людей и датских торговых представителей с мокрыми от слез глазами, потерявших рабочие места и рынки, никого не могло оставить равнодушным. Я осознавал, что не в силах повлиять на эти события. Я мог лишь объяснить мотивы газеты, которые подвигли нас на публикацию карикатур, встать на их защиту, вступить в дискуссию о самоцензуре и религиозных чувствах, об интеграции и обращении с меньшинствами в демократическом обществе, о либеральных принципах, о глобализации и границах свободы слова, чем я, собственно, и занимался на протяжении четырех месяцев. И все же я потерял контроль над собой и сделал пару глупых ошибок.

Гром грянул 8 февраля — дата, ставшая драматичным днем для "Юлландс-Постен". Ответственный редактор Карстен Юсте впоследствии признался, что пережил поистине апокалиптические ощущения, почувствовав, как под ним буквально разверзлась земля, когда вечером на электронную почту газеты потоком шли сотни отказов читателей от подписки в качестве протеста против моих высказываний.

Где-то около полуночи, после богатого на события дня, я сидел в рабочем кабинете на полу, упершись спиной в книжную полку, и смотрел прямо перед собой. Я поздно поужинал в отеле "Конг Фредерик" со своим старым другом и коллегой из Москвы, приехавшим в Данию, чтобы освещать карикатурный скандал. В полном изнеможении я поговорил по телефону с парой коллег, и случившиеся события предстали передо мной в сюрреалистическом свете. Мир сошел с ума из-за двенадцати рисунков. Я чувствовал, как по моим щекам катятся слезы — так спонтанно отреагировал организм на накопившийся стресс. В то же время признание того, что я совершил ошибку, стало для меня облегчением. Можно было просто распластаться на полу и сказать: "Пожалуйста. Бейте меня! Делайте все, что хотите! Я в вашем распоряжении". Это было не проявление мазохизма, а реакция на жестокую критику, обрушившуюся на меня и "Юлландс-Постен". Я отказывался брать на себя ответственность за гибель невинных людей, преследование мусульман и преднамеренную провокацию с помощью рисунков. Нас обзывали кучкой праворадикальных бумагомарателей, что вызывало ассоциации с Европой 1930-х и фашизмом. Много месяцев я слышал самые невероятные высказывания от совершенно незнакомых мне людей, которые понятия не имели о ценностях, на которых основана наша газета. Такую критику я или игнорировал, или пытался опровергать аргументами и фактами, однако теперь сложилась ситуация, когда я мог отдать критикам должное: я совершил глупость. Какое облегчение!

В первой половине дня я писал дома текст для своей колонки о сущности и значении лжи, вдохновленный одной статьей в "Нью-Йорк Таймс Санди Мэгезин". Затем отправился в студию канала "ТВ-2", где должен был дать интервью для программы "Утро Америки" на Си-эн-эн. Поводом послужили нападки на мою газету со стороны других СМИ и критиков, которые обвиняли нас в антиисламской политике. В британской газете "Гардиан" всплыла история о том, как редактор воскресного выпуска "Юлландс-Постен" в 2003 году отказал в публикации сатирических изображений Иисуса Христа, предложенных художником-фрилансером. "Не думаю, что эти рисунки понравятся читателям "Юлландс-Постен", скорее они вызовут вопль негодования. Поэтом я не хочу публиковать их", — написал редактор в ответ на письмо художника.

"Юлландс-Постен" обвинили в двойной морали и лицемерии, и редактору пришлось объяснять арабской газете, что рисунки действительно были плохими. Но он совершил ошибку, не сказав этого художнику прямо и мотивировав свой отказ публиковать рисунки нежеланием задеть кого-то из читателей.

Может показаться, что моя аргументация в пользу публикации рисунков, предполагающая готовность каждого члена демократического общества стать объектом высмеивания и вышучивания, идет вразрез с объяснениями редактора воскресного выпуска, однако между двумя ситуациями есть ощутимая разница. "Юлландс-Постен", как и любая другая газета, ежедневно получает множество предложений от фрилансеров, желающих опубликовать свои статьи или рисунки. Только весьма параноидальным типам может прийти в голову расценить отказ как цензуру. "Карикатуры на пророка Мухаммеда" мы заказали в рамках журналистского проекта, осуществляемого редакцией. Однако такие нюансы легко забываются. Поэтому, услышав, что редактор воскресного выпуска "Юлландс-Постен" планирует выделить в следующем номере целую страницу для рисунков, высмеивающих и христиан, и иудеев, опубликованных газетой в разные годы, я распечатал три из них и принес в студию "ТВ-2". Я хотел продемонстрировать их, если встанет вопрос о приписываемых "Юлландс-Постен" двойных стандартах. Все три рисунка подготовил Курт Вестер-гор, автор знаменитого изображения Мухаммеда с бомбой в тюрбане. На одном из них можно было увидеть Иисуса, висящего на кресте, с символами доллара на глазах, другой изображал звезду Давида и бомбу, а третий — истощенного палестинца, застрявшего в изгороди из колючей проволоки в форме звезды Давида.

Когда Си-эн-эн спросила меня о причинах отказа в публикации карикатур на Христа, я объяснил, что идея с рисунками Мухаммеда возникла из обычной новостной истории о само-цензуре на высказывания об исламе, и, показав всем старые работы Вестергора, сказал: "Христиане и иудеи могут воспринять эти рисунки как оскорбительные, и они подготовлены тем же художником, который изобразил пророка с бомбой в тюрбане. Моя позиция такова, что мы не стремимся каким-то образом специально ущемить мусульман". Эта часть интервью произвела эффект разорвавшейся бомбы после того, как его показали в новостях на датском телеканале "ТВ-2". Дело в том, что у общественности возникло впечатление, что рисунки, которые я продемонстрировал Си-эн-эн и "ТВ-2", были новыми, заказанными мною и "Юлландс-Постен" в продолжение карикатурного скандала, а вовсе не старыми, извлеченными из архива, которые газета хотела напечатать еще раз, чтобы документально подтвердить отсутствие антимусульманской линии в своей деятельности. В результате зрители восприняли сюжет как доказательство злого умысла "Юлландс-Постен", которая сначала вызвала гнев мусульман всего мира и теперь решила уравновесить чашу весов, сделав то же самое в отношении христиан и иудеев. Это была неправда, но газета не смогла доказать обратное.

Лавина стремительно набирала ход, и мы уже не могли ее остановить. Сам я не видел репортажа, ставшего самым популярным сюжетом в семичасовой новостной программе на канале "ТВ-2", поскольку сидел в офисе на площади Конгенс Нюторв и отвечал на вопросы американской телестанции Эй-би-си. Но я заметил, что мой телефон звонит не переставая. На автоответчике уже накопилось больше сотни сообщений от СМИ, которые хотели поговорить со мной. Я почти совсем расклеился, недостаток сна вместе с давлением на меня и газету постепенно начинали действовать. Мне не следовало посвящать Си-эн-эн и "ТВ-2" в воскресный проект издания, предполагавший повторную публикацию старых рисунков из архива. Я даже не осознавал, как другие СМИ могли злоупотребить этим. Лучшим решением было сохранять спокойствие, хотя уже запахло обвинением газеты в антимусульманской деятельности.

Другой ошибкой, которую я допустил во время интервью Си-эн-эн, стали мои слова о конкурсе на лучший рисунок о Холокосте, который иранское правительство решило провести в ответ на публикацию "карикатур на пророка Мухаммеда". Ведущий передачи сказал:

— У меня есть для тебя, Флемминг Росе, последний вопрос. Иран хочет провести конкурс на лучший рисунок на тему Холокоста, чтобы удостовериться, будет ли Запад соблюдать те же принципы свободы слова в отношении нацистского геноцида других народов, что и в случае с "карикатурами на пророка Мухаммеда". Они говорят, что этот конкурс — прямой ответ на твое решение о публикации. Я хотел бы знать, что ты думаешь об этом?

Я ответил:

— Могу сказать, что моя газета пытается установить контакт с иранским изданием, и мы опубликуем рисунки в тот день, когда это сделают они.

Моя ошибка заключалась не в том, что "Юлландс-Постен" собиралась опубликовать рисунки о Холокосте. Газета уже сделала нечто подобное четырьмя днями ранее в пятницу 4 февраля 2006 года, когда мы поместили на целую страницу тринадцать примеров антисемитских рисунков, появившихся в арабской прессе. Мы не считали их смешными и уместными или сравнимыми с религиозной сатирой, однако многие в исламском мире были возмущены рисунками пророка Мухаммеда, в связи с чем имело смысл продемонстрировать читателям примеры сатиры из арабской прессы, чтобы они могли выработать свое отношение к проблеме.

Публикация какого-либо материала вовсе не предполагает его поддержку. В ином случае "Юлландс-Постен" ничем не отличалась бы от какого-нибудь религиозного приходского печатного издания. На странице нового номера мы поместили рисунок из иорданской газеты "Ад-Дустур", где был изображен нацистский концлагерь Освенцим, но вместо свастики над башней развевался израильский флаг, сопровождаемый надписью: "Сектор Газа, или израильский лагерь смерти". На другом, присланном "Араб Ньюз" из Саудовской Аравии, можно было увидеть, как премьер-министр Израиля Ариэль Шарон топором в форме фашистского креста рубит на куски палестинских детей. На третьем рисунке из оманской газеты "Аль-Ватан" изображен еврей со свастикой на спине, который протыкает мечом, украшенным звездой Давида, палестинца, из которого хлещет кровь. В короткой редакторской статье, сопровождающей рисунки арабской прессы, было написано: "Сейчас откровенно антисемитские рисунки не так характерны для арабских газет, как несколько лет назад. Однако редкими их назвать тоже нельзя. Карикатуры на Моисея или Иисуса никогда не публикуются, поскольку мусульмане их тоже воспринимают как пророков, которые выше любой критики. При этом нередко появляются рисунки с антиеврейскими и, в порядке исключения, антихристианскими мотивами. Многие мусульмане утверждают, что "Моргенависен Юлландс-Постен" никогда не осмелилась бы публиковать антисемитские рисунки". Так пусть это будет сделано!

Так что не иранские рисунки Холокоста как таковые были проблемой, хотя главный редактор Карстен Юсте дистанцировался от моих высказываний и позже сказал, что в тот вечер ему показалось, что газета рухнет, когда многие читатели в знак протеста завалили электронную почту отказами от подписки. Он поступил так, поскольку Си-эн-эн в новостном выпуске преподнесла историю под заголовком",Юлландс-Постен" собирается сотрудничать с иранской правительственной газетой", о чем я вообще не говорил. Моим промахом было то, что я посвятил зрителей Си-эн-эн в особенности рабочего процесса своей газеты, чего делать совершенно не следовало. За два дня до интервью мы обсуждали иранский конкурс с главным редактором Йорном Миккельсеном, и он предложил достать антисемитские рисунки для публикации наиболее интересных работ в "Юлландс-Постен", то есть поступить так же, как в случае с карикатурами из арабской прессы. Такая мысль возникла спонтанно и требовала обсуждения. Я считал, что общественность резко осудит публикацию таких рисунков. Конечно, было глупо раскрывать перед широкой аудиторией мысли главного редактора даже в ситуации, когда меня стали обвинять в проведении антимусульманской кампании. И я уже не справлялся с волной просьб об интервью, которые получал от СМИ со всего мира, то есть на меня больше нельзя было рассчитывать.

Я много раз давал интервью, в ходе которых порой возникали необычные ситуации. 29 января 2006 года я принял участие в программе на телеканале "Аль-Джазира", но мне не удалось переговорить с ведущим до выпуска, то есть я понятия не имел, в связи с чем меня пригласили выступить. Внезапно я оказался в прямом эфире из студии в Копенгагене. В первые минуты выступления я сказал, что сожалею, если кого-то могли оскорбить опубликованные карикатуры, подчеркнув, что в наши намерения это не входило и что для Дании ничего необычного в подобных рисунках нет. Но моя примирительная речь почему-то осталась без перевода — он начался, только когда я принялся объяснять, почему газета не может извиняться за рисунки и почему она должна сохранить право на публикацию иллюстраций, которые могут быть восприняты как оскорбительные. В результате мои слова носили более вызывающий характер, чем мне того хотелось.

Спустя два дня я оказался в норвежской сатирической программе. Я отбивал ритм на бубне, в то время как ведущий играл на гитаре и пел.

Поздно вечером в пятницу к нам в офис пришли представители крупного арабского телеканала. Само интервью заняло пять минут. При этом больше получаса было потрачено на спор: репортер и его ассистентка пытались объяснить мне, почему так ужасно то, что совершила "Юлландс-Постен". Они говорили, что любят пророка больше, чем детей, супругов и близких родственников, так что мы с газетой совершили немыслимое, с их точки зрения, святотатство. В ответ я рассказал им о своих ассоциациях со сталинскими временами, когда гражданам Советского Союза промывали мозги, заставляя любить Сталина и государство превыше всего. Люди, которые любят религиозные символы больше, чем своих ближайших родственников, могут во имя веры совершать преступления против детей, супругов и родителей. Я высказал мнение, что мои гости руководствовались извращенной логикой.

Я также рассказал историю о русском подростке Павлике Морозове, который, согласно советским пропагандистским источникам, в 1933 году доложил властям, что его отец — противник сталинской принудительной коллективизации. Когда мальчик на суде свидетельствовал против своего отца, порицая его действия, последовал такой обмен фразами: "Так ведь это же я, твой отец!" — закричал Трофим Морозов, на что сын, повернувшись к судье, ответил: "Да, он когда-то был моим отцом, но я больше его таковым не считаю. Я действую не как сын, а как коммунист". Павлика Морозова провозгласили героем и сделали примером для всех советских детей. О нем писали книги и сочиняли песни, ставили пьесы в театре и воздвигали ему памятники. Самоотверженного ребенка, предавшего отца ради государства и Сталина, возвели в культ. Считалось, что дети должны любить партию и вождя больше, чем своих родителей. Подобная искаженная мораль негативно повлияла на многие поколения советских детей. Пока я рассказывал историю, египтяне бросали на меня унылые взгляды. В помещении царила не атмосфера межкультурного взаимопонимания, а усталость, поскольку час был уже поздний.

Покинув сцену после четырех месяцев, которые я провел в свете софитов, допустив два серьезных просчета, я почувствовал облегчение, получил возможность подумать над всем случившимся и немного дистанцироваться от происходящего. Я был физически и духовно истощен и поэтому согласился отдохнуть от работы, хотя меня удивило, что главный редактор Карстен Юсте говорил всем, что меня отправили в бессрочный отпуск, — формулировка, которая для многих звучала, будто я уволился и больше в газету не вернусь.

Почему я давал все эти интервью?

Я считал, что публикация рисунков была достаточно обоснованной. "Юлландс-Постен" нечего было скрывать, поэтому я охотно рассказывал собеседникам о причинах и мотивах проекта, не в последнюю очередь затем, чтобы разрешить или исправить многочисленные ошибки, недопонимания и искажения, допускаемые СМИ. Я наивно полагал, что чем больше буду объяснять и аргументировать свою позицию, тем скорее все поймут истинную подоплеку дела. Но так получалось далеко не всегда. У некоторых СМИ были свои задачи, ради которых они отбрасывали факты или добавляли неподтвержденную информацию. С другой стороны, в некоторых случаях имело смысл встретиться лицом к лицу с журналистами или вступить в дискуссию на телестудии, поэтому мои интервью оказались не совсем напрасными.

За прошедшее время я узнал много нового о СМИ и о самом себе. Оказаться в центре внимания широкой общественности стало для меня настоящим испытанием, раньше я с этим не сталкивался. С одной стороны, это меня мобилизовало. Газета вела общественную войну и могла из-за меня или выиграть, или проиграть ее. Нужно было сражаться за свое дело. Боевые качества я приобрел на футбольном поле и впоследствии укрепил, будучи корреспондентом. Я мог работать до изнеможения, если мне нужно было победить. Кто привел лучшие аргументы, что можно было сказать "за" и "против", как выглядело столкновение различных точек зрения? Я чувствовал себя гладиатором, которого публика или восхваляет, или освистывает. Я не мог устоять перед возможностью привлечь столько внимания, от которого периодически возникала эйфория.

С другой стороны, мне было очень сложно справиться с ситуацией, поскольку в деле оказались замешаны иррациональные чувства, не имевшие к нему никакого отношения. Было нелегко признать, что я стал жертвой обычно неприятного мне нарциссизма, словно звезда реалити-шоу, которая надеется, что выступление по телевидению позволит ей быстро обрести славу и получить роль в фильме. Оказавшись в центре внимания, я ощутил некоторое головокружение, но мне не хотелось, чтобы именно это заставляло меня продолжать выступать в СМИ всего мира. Здесь нет ничего достойного восхищения, скорее такое желание свидетельствует об эгоизме и незрелости. Поэтому предпочтительнее было говорить, что идет борьба за общественное мнение, что для "Юлландс-Постен" очень важно как можно шире распространить свою историю. Это, разумеется, тоже правда, но мне было лестно, что влиятельнейшие мировые СМИ выстраивались в очередь, чтобы взять у меня интервью. В то же время другая сторона моей личности была напугана всем этим шумом, и я замечал, что из последних сил стараюсь преодолеть свое внутреннее сопротивление. Я одновременно испытывал и удовольствие, и сильное отвращение, как это, вероятно, бывает у пиромана, игромана или неверного супруга. Он позволяет себе поддаться тщеславию, инстинктам или возбуждению. Он прекрасно знает, что совершает ошибку, но не в силах побороть соблазн.

Последствия II

Боязнь оказаться в плохой компании свидетельствует не о политической безупречности, а лишь об отсутствии доверия к самому себе.

Артур Кёстлер

Не признавая свое существование, самоцензура тем самым вступает в союз с ложью и духовной развращенностью.

Джон Максвелл Кутзее

Многие критики "карикатур на пророка Мухаммеда" и мотивов их публикации считают самоцензуру положительным явлением, признаком хорошего поведения и здравого смысла. А тех, кто не подвергает свои высказывания самоцензуре, — бездумными провокаторами, которые несут личную ответственность за то, что подверглись насилию или угрозам. Парадокс рисунка Курта Вестергора, изображающего пророка с бомбой в тюрбане, заключается в том, что он стал своего рода авторской ремаркой к судьбе художника. Те, кто пытался лишить Вестергора жизни, словно говорили: "Если ты, Курт Вестергор, утверждаешь, что мусульмане стремятся совершать насилие, то мы убьем тебя". Таким образом, любая попытка покушения на жизнь художника лишь подтверждает содержание его рисунка. Можно было бы посмеяться над иронией судьбы, не будь она такой пугающей.

Странно то, что люди предпочли возмутиться оскорблением религиозных чувств, а не обратить внимание на проблему, которую поднял рисунок Курта Вестергора, — самоцензуру, возникшую в результате исламского террора и запугивания. Вестергор — мирный человек, который и мухи не обидит. Вопреки всему он вступил в диалог с людьми, которые хотели лишить его жизни в качестве наказания за богохульство.

Утверждая, что обществу не повредит немного самоцензуры, мы игнорируем существенное различие между самоцензурой и хорошими манерами. Я убежденный сторонник хороших манер, мне приятно быть в обществе дружелюбных людей, которые настроены положительно по отношению к собеседнику, вежливо разговаривают, не перебивают и не ведут себя агрессивно. Никаких сомнений относительно этого у меня нет. Между тем решение вести себя хорошо человек принимает по своей воле, а самоцензура включает элемент вынужденности, причиной которой является страх. Настаивавший на анонимности датский художник — автор рисунков к книге Коре Блюитгена о жизни Мухаммеда — попросил издателей не указывать его имя не затем, чтобы продемонстрировать чуткость, вежливость или скромность. Нет, он хотел нарисовать пророка для детской книги, но боялся угроз и насилия и поэтому потребовал анонимности.

Самоцензура, на которую я обратил внимание осенью 2005 года, определив ее как проблему европейских демократий, в последующие годы становилась еще более заметной, и со временем ситуация прояснилась. Оказалось, что "карикатуры на пророка Мухаммеда" затронули болезненную точку общественного сознания. Самоцензура продолжилась после публикации иллюстраций, в результате возникали новые карикатурные скандалы.

В Швеции художник Ларс Вилкс, автор концептуальных произведений искусства, подвергся угрозам, нападению и попытке поджога, после того как в 2007 году, стремясь определить границы дозволенного, изобразил Мухаммеда с телом собаки и попытался выставить свою работу. Весной 2010 года была раскрыта подготовка к совершению теракта против шведского художника. Как сообщила полиция, в заговоре участвовали мусульмане из многих стран, в том числе американский неофит по прозвищу Джихад-Джейн. В Норвегии разгневанные мусульмане провели демонстрацию против газеты "Дагбладет", опубликовавшей изображение Мухаммеда в образе свиньи, пишущей Коран. Автором рисунка была израильтянка, которая в 1997 году попыталась повесить его в магазине в городе Хеврон на оккупированном западном берегу реки Иордан, однако власти успели ее задержать. Попытка подобной акции протеста стоила двадцативосьмилетней уроженке Советского Союза двух лет тюрьмы за разжигание расизма и оскорбление религиозных чувств.

В апреле 2010 года в одной из серий мультипликационного сериала "Южный парк" авторы мягко пошутили над Мухаммедом, одев его в шкуру медведя, что заставило какого-то разгневанного мусульманина выдвинуть угрозы по Интернету в адрес создателей. Кинокомпания отреагировала незамедлительно, убрав вызвавший шум эпизод из версии, предназначенной для повторных показов, что стало еще одним примером самоцензуры. Ее действия заставили поклонников "Южного парка" создать в социальной сети "Фейсбук" группу "Каждый рисует День Мухаммеда". Они действовали исходя из тех же соображений, из каких я обратился к датским иллюстраторам в 2005 году. Если миллионы людей нарисуют Мухаммеда, то террористы будут просто не в состоянии убить всех тех, кто, по мнению исламистов, оскорбляет их религию, и таким образом угроза будет нейтрализована. Поклонники сериала вовсе не хотели оскорбить чьи-то религиозные чувства или выразить неуважение к исламу, а пытались защитить первую поправку к американской конституции, которая гарантирует свободу слова. Карикатуристка Молли Норрис, инициатор проекта, в какой-то момент вышла из него, но ее дело продолжили другие. В группе "Фейсбука", к которой присоединилось около сотни тысяч человек, авторы разместили больше десяти тысяч рисунков пророка Мухаммеда. Противники идеи в знак протеста организовали свою группу, значительно уступающую по числу участников, а власти Пакистана заблокировали доступ к "Фейсбуку", чтобы граждане страны не смогли увидеть иллюстрации.

Но самоцензура все же продолжает распространяться. Правота "Юлландс-Постен" подтвердилась, поскольку заказанные ею рисунки вызвали широкий общественный резонанс. Планирование терактов и попытки покушения стали ужасающим ответом на один из вопросов, которые я ставил во время публикации рисунков: "Является ли страх перед насилием и террором плодом нашего воображения или же он имеет под собой реальные основания?"

Британский художник Грэйсон Перри, известный своими провокациями, часто задевающими религию, признал осенью 2007 года, что он вынужден себя ограничивать из страха: "Я подвергал себя цензуре. Я интересуюсь религией и придумал множество работ на эту тему, в которой по сравнению со всеми остальными гораздо лучше представляешь, против чего направляешь усилия, однако исламизм слишком непредсказуем. Не знаешь, где проходит граница дозволенного. Даже картина, которую считаешь вполне безвредной, может вызвать гневную реакцию, поэтому я стараюсь играть лишь с тем, в чем уверен. Я не выхожу за рамки и не затрагиваю исламизм в своем искусстве из одного только страха перед теми, кто может перерезать мне за это горло".

Однажды Перри изобразил игрушечного медвежонка, рождающегося из пениса в форме Девы Марии. Многие восприняли эту работу как оскорбление религиозных чувств христиан. Бросить подобный вызов исламу художник не осмелился. Грэйсон Перри прямо заявил, что напуган смертью Тео ван Гога, враждебной реакцией на "карикатуры на пророка Мухаммеда" и акцией протеста против Великобритании, когда в июне 2007 года королева Елизавета посвятила Салмана Рушди в рыцари.

В начале января 2006 года, пожалуй, самый известный иллюстратор Норвегии Финн Графф признался, что не осмеливается рисовать мусульманского пророка, хотя ничто его не останавливает, когда нужно придать сатирические черты другим болезненным темам. Полгода назад он нарисовал двух норвежских политиков в виде совокупляющихся свиней. Во время дискуссии о христианстве художник изобразил идущих строем христиан, одетых в коричневые рубашки с христианским крестом вместо свастики. Но наибольший резонанс вызвали сделанные Граффом изображения израильских лидеров. В 1970-х годах он изобразил Менахема Бегина комендантом концлагеря в нацистской униформе, который смотрит в другую сторону, пока две сторожевые собаки пожирают еще живого узника. Так же художник изобразил и Ариэля Шарона, когда тот возглавил израильское правительство.

Летом 2006 года Графф создал иллюстрацию, на которой премьер-министр Израиля Эхуд Ольмерт с обнаженным торсом с винтовкой в руке стоит на балконе посреди концлагеря, а на земле лежит застреленный палестинец, истекая кровью. На стене над входом в лагерь написано: "Каждому свое". Источником вдохновения для данного рисунка послужила сцена из фильма Стивена Спилберга о Холокосте "Список Шиндлера", где комендант лагеря, склонный к садизму, стоит на своем балконе и ради забавы убивает еврея-заключенного. Недовольный сатирическим рисунком Граффа посол Израиля в Норвегии пожаловался в Профессиональный комитет прессы, но тот заключил, что рисунок не нарушает принципы журналистской этики.

Я хотел привести в книге рисунок Граффа, изображающий Эхуда Ольмерта, чтобы читатель мог сделать выводы сам, но художник не разрешил мне это сделать, чтобы, как сказано в его электронном ответе издательству, не оказаться в "плохой компании". Хотя Графф и не проявлял подобной щепетильности, затрагивая различные табу религии и политики, для него все же существовала граница, которая называлась "Мухаммед". И не оттого, что он вдруг стал вежливым художником, который старается никого не задеть за живое. Нет, его решение вызвано страхом, и в качестве причины отказа Графф назвал убийство Тео ван Гога и угрозы, полученные датскими художниками. "Когда реакцией могут стать угрозы насилием или же тебе могут перерезать горло, значит, граница достигнута. Ты находишься там, где легко переступить черту дозволенного", — сказал он норвежской газете "Магазинет". Художник, однако, добавил, что уважает запрет на изображения в исламе, — непоследовательный ход для того, кто раз за разом демонстрировал, что для него нет ничего святого. "Поэтому мое решение основано как на уважении к их религиозным представлениям, так и на реальном страхе", — заключил Графф.

Подобные многозначные ответы дал также один из режиссеров, снявших в 2008 году анимационный фильм "Путешествие на Сатурн". Тридцатилетний Торбьерн Кристофферсен объяснил, что они решили избавить главного героя-мусульманина от беспощадной сатиры, которой подвергаются все остальные персонажи. "К сожалению, смеяться над религией мусульман стало невозможным. Я считаю, что мы в фильме достаточно много критикуем Джамиля, но совсем не затрагиваем его веру. Это слишком болезненная тема, и я не хочу нести ответственность за вмешательство в чужую религию. Мне ведь следует думать о своей семье и работе. Я не скандалист и не хочу, чтобы разгневанные мусульмане стучали в мою дверь, — сказал он "Берлинске Тидене". — Я на сто процентов уверен, что должна быть возможность высмеивать все подряд. Речь идет вовсе не об особом отношении к мусульманам, а о внимании к самому себе и своим близким". На вопрос газеты, изменятся ли когда-нибудь отношения между датчанами и мусульманскими иммигрантами, если первые из страха затронуть болезненные темы будут опасаться относиться к последним так же, как к самим себе, режиссер ответил: "Я не рассматриваю этот вопрос как задачу, стоящую перед моим фильмом. Мне вовсе не обязательно превращаться в орудие кампании, только потому что я создал мультфильм. Наши сотрудники считают, что угрозы в адрес авторов "карикатур на пророка Мухаммеда", работу которых я полностью поддерживаю, относятся и к ним. Но, думаю, было бы глупо повторять сейчас подобную акцию. Впрочем, я не верю в конфронтацию, ведь мусульмане должны со временем приспособиться к нормам Дании".

Спустя несколько дней Торбьерн Кристофферсен и Крестен Вестбьерг Андерсен, еще один режиссер фильма, подробнее объяснили свою позицию в интервью "Политикен". Первый, как уже известно, выразил мнение, что не хочет быть задействован в кампании, поскольку он всего лишь снял мультфильм, но если сатира направлена в адрес политкорректных целей, то совершенно нормально принять в ней участие. Режиссер сказал: "Мой любимый эпизод в сценарии — когда датские астронавты приземляются на Сатурн и говорят: "Мы белые боги". Это так здорово: "Мы пришли, чтобы принести демократию и свободу слова". Мы должны были высмеять действительность, в которой живем. Будучи художником, ты всегда немного анархист, таким становишься, когда делаешь что-нибудь смешное".

По мнению режиссера, опасная сатира действительно затрагивает чувства. Это сильное негативное внушение. Когда ему указали на противоречия в его высказываниях о самоцензуре и недостатке мужества подвергнуть сатире ислам, он ответил: "Мы, разумеется, могли помимо всего прочего подготовить рисунки Мухаммеда… Рисунки Мухаммеда — это не смешно… Мы делаем то, над чем, уверены, люди будут смеяться, каким бы грубым ни был результат. Мы также достаточно жестко подшучиваем над королевой как национальным символом. Однако рисунки Мухаммеда совсем не смешны, пусть даже подавляющему большинству мусульман Дании все равно, создаем мы их или нет, но если мы начнем критиковать религию Джамиля, то скатимся к образу мыслей вроде "Мы и они", "Ха-ха-ха!" и "Идите к черту!"". Ему вторил коллега: "Единственное, чего бы мы добились, — это демонстрация презрения, что совсем не смешно. То же самое, что стрелять в королеву, а это крайне неприятно".

Меня тронуло неприкрытое лицемерие обоих режиссеров. Во-первых, бравые юмористы считали, что направлять сатиру против религиозных идей хуже, чем против живых людей. Многие религиозные фанатики и диктаторы точно обрадовались бы, услышав это мнение, которое противоречит современному представлению о правах человека. Оно подразумевает, что люди могут требовать защиты прав, а не идей, будь они политическими, религиозными или какого-либо другого характера. Примечательным также является то, что религиозную сатиру сравнили с убийствами. Теократические режимы от Ирана до Саудовской Аравии, религиозные фанатики вроде Дэвида Хедли, человек с топором из Орхуса или члены Аль-Каиды не смогли бы лучше обосновать свое миропонимание, чем эти два веселых человека.

Грэйсон Перри, Финн Графф и датские режиссеры, снявшие анимационный фильм, подвергали себя самоцензуре. Это всего лишь три случайных примера из трех разных стран Европы, но есть и сотни других случаев, не имеющих ничего общего с "хорошим поведением". Самоцензурой указанных лиц управлял страх, хотя в некоторых случаях им было трудно соблюсти ограничения. Самоцензура причиняла им боль и плохо соотносилась с их восприятием самих себя, поэтому они и придумали отговорки об уважении к другим вероисповеданиям и нежелании кого-либо провоцировать. Подобное запугивание общества стало одной из причин, по которым "Юлландс-Постен" заказала "карикатуры на пророка Мухаммеда", попавшие в болевую точку, чего никто и представить не мог.

Помимо проблемы самоцензуры дискуссия выявила ряд "прорех" в европейской культуре и самопонимании. Одна из них — следствие Второй мировой войны: травматический опыт, который никто не хотел бы пережить вновь. Урок, извлеченный общественностью из геноцида евреев, состоит в том, что слово может убивать, что злые слова ведут к злым делам. Широко распространено мнение, что уничтожение евреев никогда бы не произошло, если бы власти Веймарской республики пресекли антисемитскую риторику нацистов в годы до их прихода к власти или если бы нацисты после 1933 года не имели возможности свободно вести пропаганду. Считалось, что неограниченная, ничем не контролируемая свобода слова привела к "демонизации" евреев нацистской пропагандой и их последующему геноциду. В связи с этим в 2009 году министр иностранных дел Дании Пер Стиг Меллер предупредил, что свобода слова может использоваться для разжигания насилия: "Сегодня мы видим это в посланиях Усамы бен Ладена. То же самое наблюдалось в Германии, где антисемитская риторика в итоге обернулась "окончательным решением проблемы" путем убийства шести миллионов евреев".

Предполагалось, что нацистская пропаганда способствовала усилению антисемитских настроений населения, однако нет никаких оснований полагать, что правительство могло предотвратить геноцид, запретив расистские высказывания. Одно дело — антисемитизм в Веймарской республике, который вылился в насилие, бойкот и требования лишить евреев всех прав. Другое — проводимая нацистами политика апартеида, исключение евреев из немецкого общества во время правления Гитлера в 1930-е годы, лишение их всех гражданских прав, Хрустальная ночь и погромы. И третье — геноцид, осуществлявшийся во время Второй мировой войны. Общим для всех трех периодов является то, что в нацистской Германии никогда не было неограниченной свободы слова.

Не думаю, что стоит говорить о "злоупотреблении свободой слова" в отрыве от конкретного случая, если речь идет, например, о диктатуре. Гитлеровская пропаганда носила демагогический и воинственный характер, но нацистская риторика перед "окончательным решением проблемы", имевшая все признаки патологии и паранойи, не имела ничего общего со злоупотреблением свободой слова. Дело в том, что там вообще не было свободы как таковой. Сравнивать гитлеровскую пропаганду при тоталитарном режиме с границами свободы слова в демократическом открытом обществе — абсурд.

Дискриминирующее разделение высказываний на "ответственные" и "безответственные" стало применяться как риторический прием, чтобы дискредитировать нежелательные точки зрения. Я часто слышал, что "Юлландс-Постен", опубликовав "карикатуры на пророка Мухаммеда", "злоупотребила свободой слова". К такой же фразе прибегают авторитарные режимы, сажая в тюрьму критиков системы. Китайских диссидентов отправляли в лагеря, потому что они "злоупотребляли свободой слова". Далай-лама "злоупотребил свободой слова", когда говорил о проблемах Тибета. Египетского критика системы Саада Эддина Ибрахима посадили в тюрьму под тем предлогом, что он своими негативными высказываниями о президенте страны Хосни Мубараке "злоупотребил свободой слова". Убитая российская журналистка Анна Политковская "злоупотребляла свободой слова", когда писала критические статьи о войне в Чечне. Иранцы, протестовавшие против махинаций религиозных лидеров страны и корпуса "Стражи Исламской революции", были арестованы и подверглись пыткам, потому что они "злоупотребили свободой слова".

Сравнение публичной критики авторитарных режимов, которую они называют "злоупотреблением свободой слова", с распространением пропаганды показывает, насколько глупо и бессмысленно звучит эта фраза, которой можно всячески манипулировать.

Свободой слова нельзя злоупотребить по определению. Как в свое время заметили культурный радикалист Поуль Хеннинг-сен и псалмописец Н. Ф. С. Грундтвиг, свобода слова определяется по тому, как ею "злоупотребляют". Она нужна затем, чтобы говорить то, что злит или обижает других людей, нравится им или оставляет равнодушными, тревожит или умиротворяет, делается предметом ненависти или остается пустым звуком, является ложью или правдой, вводит в заблуждение или просвещает. Подобное определение не означает отсутствие границ дозволенного в том, что может быть сказано во всеуслышание. Именно так. Но когда нарушаешь эти границы, то не "злоупотребляешь свободой слова", а совершаешь преступление — если так решит суд. Вопрос о "злоупотреблении" — дело судьи, а не участников общественной дискуссии.

Из геноцида евреев современные европейские демократии сделали вывод, что запрет расистских и экстремистских высказываний может предотвратить или остановить насилие и убийства. Сразу после окончания войны союзники вынудили Германию и Австрию принять законы против "языка вражды", считая, что таким образом можно обезопасить Европу от повторения Холокоста. История ни разу это не подтвердила. Но в первые десятилетия после Второй мировой войны это убеждение помогло создать международную систему защиты прав человека. Активную роль в этом процессе сыграли еврейские организации. Едва ли они представляли, к чему он может привести.

Все началось в 1966 году с принятия ООН Международного пакта о гражданских и политических правах, который вступил в силу десять лет спустя, и Конвенции ООН против расизма от 1965 года, которая начала действовать в 1969 году. В рамках ООН были созданы комитеты, следившие за тем, как страны-члены соблюдают условия конвенций. Двумя десятилетиями ранее, только что учрежденный в 1949 году Совет Европы инициировал подписание Европейской конвенции по правам человека, вступившей в силу в 1953 году и ставшей первым в мире международным договором о правах человека. Европейский суд по правам человека получил от Совета Европы полномочия на рассмотрение жалоб от граждан, которые считали, что их права, гарантированные конвенцией, нарушены государством-членом. С 1998 года он действует на постоянной основе. Количество стран — членов Совета Европы после окончания холодной войны выросло до сорока семи, выросло и число жалоб, от ста тридцати восьми обращений в 1955 году до сорока одной тысячи в 2005 году. Европейский суд по правам человека не является апелляционным и не может отменить решение национального суда, но может обязать государство привести законодательство в соответствие с конвенцией, если жалоба удовлетворена.

Подобное уникальное развитие международных процессов можно только приветствовать. Впервые права граждан оказались закреплены на глобальном уровне. Прежде распределение прав было прерогативой государства. Однако ограничения свободы слова, которые конвенции потребовали внести в законодательство отдельных стран, в начале XXI века стали важным инструментом деятельности фундаменталистских организаций, требующих ограничения свободы слова под предлогом защиты от оскорблений, и авторитарных режимов, которые с их помощью оправдывали угнетение инакомыслящих, включая этнические и религиозные меньшинства.

Ограничение свободы слова на законодательном уровне происходило со ссылкой на два документа: статью 20, п. 2 Международного пакта о гражданских и политических правах и статью 4 Конвенции о ликвидации всех форм расовой дискриминации. В первом сказано: "Всякое выступление в пользу национальной, расовой или религиозной ненависти, представляющее собой подстрекательство к дискриминации, вражде или насилию, должно быть запрещено законом". Во втором, начинающемся с очень широкого определения расовой дискриминации, указано, что долг каждого государства — "карать по закону всякое распространение идей, основанных на расовом превосходстве или ненависти, всякое подстрекательство к расовой дискриминации… против любой расы или группы лиц другого цвета кожи или этнического происхождения". Кроме того, на государства накладывается обязанность запрещать организации и пропаганду, поощряющие расовую дискриминацию и подстрекающие к ней. Уголовная ответственность также должна быть введена за участие в организациях такого рода или подобной деятельности.

Статьи написаны сложным сухим языком, однако их смысл ясен. Слово и дело приравнены друг к другу. Нет никакой принципиальной разницы между тем, чтобы сказать что-либо дискриминирующее и чтобы нарушить чьи-то права на практике. Со временем определение расизма и дискриминации расширилось, и различие между словом и делом проявилось еще более отчетливо. В европейских странах всеобщего благосостояния данное явление выразилось в том, что государство взялось реализовывать на практике "идеал равенства", подразумевающий особое обращение в положительном смысле с теми, кого объявляли слабозащищенными слоями населения или жертвами чего-либо, и в отрицательном смысле — с теми, кто обладал какими-либо ресурсами. Например, моя дочь-подросток десять лет назад пришла в датскую школу после учебы в американской. Естественно, она отлично говорила по-английски. Вместо того чтобы рассматривать ее разговорные навыки, превосходившие знания одноклассников, как преимущество, их стали воспринимать как проблему.

Общественный сектор рос из года в год, и государство всеобщего благосостояния пришло к созданию новой формы равенства граждан. Отныне они должны не пользоваться равными возможностями, а демонстрировать одинаковые результаты. В государстве всеобщего благосостояния не должно быть слишком большой разницы между людьми. Правам личности пришлось уступить общественным правам.

Вполне естественно, что в сложившейся ситуации власти приняли меры в отношении слов, которые могли расцениваться как оскорбление или дискриминация слабозащищенных слоев общества, — ведь различие между словом и делом было фикцией. Государство всеобщего благосостояния благоволит представителям слабозащищенных слоев общества и тем, кто действительно (или в сложившемся общественном мнении) является жертвой каких-либо обстоятельств. Постепенно все больше групп подпадало под определение "слабых", поэтому требовались все новые ограничения свободы слова. Чем больше становилось государство всеобщего благосостояния, тем больше граждан ему приходилось обслуживать, тем важнее было оберегать слабозащищенные слои общества от высказываний, которые можно было расценить как дискриминацию.

Наибольший размах такое развитие событий приняло во время миграции в Европу выходцев из стран исламского мира, которые начали оказывать давление на государство всеобщего благосостояния. Возникшее многообразие, крупные различия в культуре, религии и обустройстве быта означали, что государство всеобщего благосостояния, с одной стороны, должно требовать от новых граждан приспособиться к нормам общества, чтобы поддерживать его благосостояние. А с другой — руководству таких стран пришлось влиять на своих "старых" граждан, выражавших недовольство посредством языка, который стал рассматриваться как угроза общественному порядку и праву на защиту от дискриминационных высказываний. В мультикультурном обществе широкая свобода слова пошла вразрез с идеологией государства всеобщего благосостояния.

Стратегия государства всеобщего благосостояния — это, с одной стороны, требование к иммигрантам приспособиться к нормам общества, с другой — ограничение свободы слова ради защиты меньшинств, их культур и религий от критики. В большинстве европейских стран по-разному относятся к этим процессам. Одни утверждают, что свобода слова находится под давлением, поскольку этническое, культурное и религиозное многообразие, включая повышенную чувствительность к дискриминационным проявлениям различного рода, оставляет обществу все меньше места для открытой дискуссии. Те, кто высказывает оскорбительные замечания, подвергаются судебному преследованию и исключаются из "хорошей компании". Другие считают, что в Европе мусульмане становятся объектом расистских кампаний и преследований. В СМИ постоянно обсуждаются ислам и мусульмане. Общество требует запретить строительство мечетей, минаретов и ношение платков. "Мусульмане, — говорят сторонники подобной интерпретации действительности, — стали объектом жесткой критики в общественных дискуссиях". Кто-то и вовсе проводит параллель между нынешней ситуацией и судьбой евреев в 1920-1930-х, и что тут говорить о каком-то давлении на свободу слова? Для одного восприятия действительности характерны беспокойство и страх перед исламом, возникающие у европейцев. Для другого — опасение, что ислам и мусульмане сами могут стать объектом дискриминации и преследований.

Факт существования двух диаметрально противоположных восприятий ситуации, связанной с мусульманами и исламом, — симптом кризиса в государстве всеобщего благосостояния. Правовая культура, которая в течение полувека составляла основу непрерывного развития этого государства, стала угрожать его разрушением. Она не способна вместить все многообразие и все имеющиеся в мульти культурном обществе противоречия.

Если европейское государство всеобщего благосостояния собирается выжить в эпоху растущих культурных различий, ему следует еще больше ограничить права и свободы граждан. Такое государство основывается на представлении об однородном обществе, где для соблюдения общественных интересов и морали установлены четкие границы того, что дозволяется говорить, но такого социума больше нет. Многие из тех, кто пытается спасти государство всеобщего благосостояния, требуют новых ограничений прав и свобод иммигрантов, в то время как другие настаивают на дальнейшем ограничении свободы слова. Может случиться так, что Европой будет править страх перед собственной тенью, что она, желая защитить себя от новой действительности, установит рамки самовыражения граждан. Страх губителен для свободы — как тех, кто боится ислама, так и тех, кто боится за него.

Другим вариантом развития событий может стать признание, что государство всеобщего благосостояния сыграло свою историческую роль и его нормы и требования однородности не соответствуют новой действительности. Упразднение такого государства должно включать в себя отказ от представления о равенстве и привести к расширению границ свободы. Различие между словом и делом, за которое европейские либеральнодемократические движения на протяжении всей истории проливали кровь, должно быть восстановлено. Однако очень мало фактов указывают на то, что события будут развиваться именно по такому сценарию.

Те, кто лоббируют законы против разного рода оскорблений в ООН, ЕС и индустрии прав человека, полагают, что признание преступлением расистских высказываний, так называемого "языка вражды", поможет уничтожить расизм. Они пишут один доклад за другим, в которых призывают страны преследовать в судебном порядке и осуждать людей за "язык вражды" в еще большем объеме, чем раньше. Одновременно лоббисты желают постоянно расширять определение расизма, чтобы его можно было использовать для защиты все новых социальных групп. Они примеряют возможные оскорбления к нынешним условиям, и новой задачей в этом мире для них становится определение жертв свободы слова и преступников. Защищая оскорбленных, можно снискать славу борца за справедливость. Осуждая и наказывая тех, кто наносит оскорбление, можно внести весомый вклад в создание лучшего мира.

Прочную почву лоббистам законов против оскорблений обеспечивает конвенция против расизма, обязывающая государства вводить запреты и принимать меры для изживания расовой розни. Государство должно воспитывать и перевоспитывать своих граждан. В этом утверждении слышится отзвук чего-то пронзительного и зловещего; оно ничуть не более реалистично, чем отсутствие снега зимой в Гренландии, но становится популярным в эпоху, когда вместо политических идеологий движущей силой истории становится культурная, этническая и религиозная идентичность. И оскорбленным чувствам придается гораздо большее значение, они приобретают небывалый политический вес. Можно всерьез говорить о "геополитике чувств" — такой термин ввел французский обозреватель Доминик Мойзи. Карикатурный скандал стал пугающей иллюстрацией этой точки зрения.

По мнению датского юриста Якоба Мхангамы, конвенция против расизма, призванная очистить общество от фанатизма, навязывает государству функции, привлекательные для левых политиков. В ней есть нечто утопичное, однако ее следует воспринимать всерьез, поскольку эта конвенция позволяет государствам под видом реализации прав человека ввести цензуру и начать угнетать тех граждан, для защиты которых и был разработан механизм прав человека. По словам Мхангамы, полномочия государства вступают в конфликт с гарантируемой конвенцией свободой слова и собраний.

Помимо расширения государственных полномочий, стремление уничтожить ненависть и расизм создает две угрозы свободе слова.

Первая возникает из-за отсутствия в международном праве общепринятого определения ненависти. Например, страны ЕС так и не смогли выработать общую позицию по данному вопросу. В результате сложилась ситуация, в которой под понятие "ненависть" могут подпасть чьи-то нежелательные высказывания. Различные подходы к нацистскому и социалистическому "языку вражды", к пропаганде ненависти к другим расам и классам лишний раз подтверждают существование проблемы.

Согласно определению в толковом словаре, "ненависть — это чувство крайней антипатии, недовольства или отвращения". "Язык вражды" определяется как средство выражения ненависти или нетерпимости по отношению к другим социальным группам, особенно на основе их расы, пола, национальной или этнической общности, религии или сексуальных предпочтений. Однако во многих случаях нетерпимость или ненависть является совершенно оправданным чувством, например по отношению к насильникам, тем, кто угнетает женщин и преследует гомосексуалистов, а также к прочим примерам несправедливости и злоупотребления властью. Именно поэтому иногда бывает сложно провести границу между выражением ненависти, отвращения или протеста в рамках закона и крайней степенью ненависти, которую нужно запретить. На этот вопрос нет однозначного ответа, здесь остается простор для произвольных толкований, порой опасных для свободы слова.

Вторая угроза свободе слова возникает из-за расширенного толкования понятия "расизм", которое включает в себя все больше и больше групп и высказываний.

В Дании статью об ответственности за расизм ввели в 1939 году, чтобы прекратить клеветнические нападки на евреев, основанные на антисемитских мифах, будто иудеи пьют кровь христианских детей и совершают прочие безумства. С тех пор, после принятия ООН конвенции против расизма, эта статья неоднократно расширялась (в 1971, 1986 и 1995 годах), а наказание за ее нарушение постоянно ужесточалось. В результате она не только защищает граждан от ложных обвинений, провоцирующих ненависть к какой-либо социальной группе, но и вводит ответственность за оскорбительные выражения независимо от их правдивости. То есть теперь статья допускает осуждение людей, выражающих свои личные мнения, ценности и духовные оценки. Кроме того, она стала охватывать гораздо больше групп.

По мнению Ваша Греве, одного из ведущих датских специалистов в области уголовного законодательства, история статьи продемонстрировала, что ее цель — управление политической дискуссией. После того как закон стал также защищать чувства гомосексуалистов, одна женщина-христианка еле избежала судебного приговора за свое письмо в газету со ссылкой на место в Библии, где говорится, что гомосексуальный половой акт — самая отвратительная форма разврата.

В первое десятилетие XXI века в Дании было вынесено сорок восемь судебных решений в отношении фактов расизма. Датские и международные организации, наблюдавшие за процессом, считали, что статья применяется слишком узко и что наказание следует применять в значительно большем количестве эпизодов.

Карту расизма стали разыгрывать по случаю и без особых на то оснований. В 2003 году верховный суд Дании оправдал женщину, обвиненную в клевете на лидера Датской народной партии Пиу Кьерсгор. Обвинение было выдвинуто после того, как она по радио заявила, что ни в коем случае не хотела бы, чтобы к ней применялись "расистские высказывания" депутатов фолькетинга. Решение верховного суда основывалось на новом расширенном определении расизма, к которому теперь можно отнести "различие в обращении и угнетение или просто стремление дистанцироваться от группы людей, которая в том числе принадлежит к той же расе, что и ты". Теперь можно обвинять в расизме вегетарианцев, если они предпочитают дистанцироваться от мясоедов, и наоборот. Социалисты объявляются расистами, если сторонятся либералов, а законопослушные граждане, согласно определению, могут попасть в категорию расистов, если осуждают преступников. Сформулированное таким образом определение позволяет признать расистским любое высказывание.

И все же есть за что приветствовать решение суда: оно подразумевает расширение свободы слова, поскольку судья определил, что назвать политика расистом — не уголовно наказуемое деяние. Правда, в других случаях более широкое определение расизма ведет к ограничению свободы слова.

В 2010 году руководителя уголовной полиции Дании обвинили в расизме, когда он, в связи с непреднамеренным убийством норвежской стюардессы гражданином Румынии в номере копенгагенского отеля, публично заявил: "Румыны беспринципны. Они убивают за пару сотен крон. Это совершенно другая культура". Было очевидно, что высказывание относилось к конкретному делу, а не ко всей нации в целом. Вскоре после этого выступления начальник уголовной полиции взял свои слова назад и публично выразил сожаление, что его слова были ошибочно восприняты как обобщение. Заявление должностного лица вызвало обсуждение в СМИ, во время которого излагались самые разные точки зрения. Гражданское общество продемонстрировало, что свободная и открытая дискуссия — лучший способ установить границы демократической свободы слова.

Тем не менее на начальника полиции все же подали в суд за расизм. Трудно предсказать, куда заведет эта тенденция. Возможно, в один прекрасный день СМИ начнут обвинять в расизме за заголовки вроде "Мексиканцы переправляют кокаин в акулах", "Шведские мужчины — импотенты" или "Датчане любят кокаин".

Подобная "культура оскорбления" означает, что группы, которым не свойственно изображать себя жертвой, обнаружив серьезные различия между "ними" и "нами", предпочитают выставить себя угнетаемым меньшинством. По случаю визита президента России Дмитрия Медведева в Данию весной 2010 года русская иммигрантка написала в газете "Уикендависен", что русский язык изменил свой образ в глазах датчан, превратившись из богатого общего культурного наследия в язык меньшинства. Она утверждала, что русских отныне воспринимают не как представителей великой культуры, а как этническое меньшинство, в отличие от датского большинства.

Русская иммигрантка добавила, что в действительности последствия этого разрыва между "ними" и "нами" губительны для детей и молодежи, чьи родители недавно переехали из России в Данию, поскольку их дети становятся объектом политики по ассимиляции, в результате чего лишаются права вносить свой вклад в общество в виде ценностей и культуры своей родины. ""Перестань говорить по-русски, мама! Перейди на датский!" Так говорит дочь датско-русской пары, когда ее отводит в школу русскоговоряшая мать. Дочь выражает пренебрежение ко всему "недатскому", которое обнаруживает в тех случаях, когда говорит по-датски", — утверждала иммигрантка.

Но это утверждение — откровенная чушь. Мои наполовину русские дети реагировали так же, когда их русская мать в 1980-х обращалась к ним на своем родном языке, но это не имело никакого отношения к политике по ассимиляции или различию между "ними" и "нами". Они так говорили, потому что не желали выделяться, стремились быть как другие дети, их товарищи, и по приезде в Россию начинали вести себя совершенно по-другому. Когда дети выросли, они с радостью слушали родной язык своей матери, спешили позвонить бабушке и дедушке всякий раз, когда по телевизору показывали Россию, и в целом выказывали живой интерес к своему русскому происхождению. В отличие от грустной картины, которую нарисовала иммигрантка, российское культурное наследие в Дании очень популярно. Недавно были заново переведены или переизданы классические произведения Достоевского, Булгакова, Льва Толстого и Тургенева. Несколько лет назад в Королевском театре впервые танцевала соло русская балерина, Большой театр во время своих гастролей собирает полный зал в Копенгагене, а в датские симфонические оркестры часто приглашают русских дирижеров. Русская иммигрантка все это проигнорировала, чтобы ее рассказ о русском меньшинстве в Дании был созвучен "культуре оскорбления", созданию образа жертвы и политике формирования идентичности, характерным для нынешней эпохи.

Лоббистам законов против разного рода оскорблений при поддержке конвенций о правах человека удалось переместить фокус дискуссии с проблемы защиты свободы слова на необходимость борьбы с "языком вражды" — с тех, кто использует свою свободу, на тех, кто "страдает" от использования своей свободы другими. Все это вылилось в совершенно абсурдную логику: мы защищаем жертв свободы, в то время как те, чьи выражения были приняты за оскорбление, подверглись угрозам смертью, нападениям и убийствам и оказались сами виновны в подобной реакции, поскольку могли просто не говорить оскорбительные вещи. Стоит представителям культуры прав и свобод человека уделить больше внимания запрету дискриминационных выражений, как сразу начинается поиск жертв оскорблений. Во имя равенства и противодействия дискриминации общество стремится защитить тех, кто подвергся оскорблениям. Подобное развитие ситуации ведет к тому, что понятие "толерантность" окажется перевернутым с ног на голову. Как тут не вспомнить известный афоризм, приписываемый Вольтеру, "Я не согласен с тем, что вы говорите, но готов умереть за ваше право это говорить", который в "культуре оскорбления" превратился в "Я не согласен с тем, что вы говорите, и воспринимаю это как оскорбление, но даже если у вас есть право это говорить, считаю, что вы должны молчать".

Толерантность отныне означает не терпимость к высказываниям, которые мы не хотим слышать, а способность молчать о вещах, которые другим могут показаться оскорбительными. Именно такое восприятие скрывается за фразой "Свобода слова — это не возможность говорить все что угодно". Именно оно неизбежно приводит к повышению давления на свободу слова. После падения Берлинской стены и "маршей свободы" в Центральной и Восточной Европе правительства многих европейских стран приняли новые законы против оскорблений, а в Норвегии и Нидерландах государство попыталось заменить устаревшие статьи о богохульстве на новые положения, призванные защитить от посягательств группы и идеи, относящиеся к идентичности человека. Наступление на свободу слова со стороны социальных норм, устанавливаемых элитой, не обязательно должно восприниматься как угроза свободе. Новые запреты касаются не тех, кто силен словом, а тех, кто с трудом выражает свои мысли и поэтому часто употребляет вульгарные, отталкивающие выражения.

В европейском государстве всеобщего благосостояния, где происходит вмешательство в жизнь граждан под предлогом защиты таких ценностей, как человеческое достоинство, безопасность и социальная гармония, свободу вряд ли можно ликвидировать в одночасье. Это справедливо и для жестоких авторитарных режимов, где людей забирают по ночам, где угнетение видно невооруженным глазом и где повсеместно чувствуется боль от оскорблений. Напротив, исчезновение свободы будет происходить постепенно, о чем в 2009 году говорила в своем выступлении британский юрист-правозащитник Шами Чакрабарти. Чтобы точнее выразить свою мысль, она рассказала притчу о лягушках в кастрюле. Если опустить лягушек в кипяток, то шок заставит их инстинктивно выпрыгнуть из кастрюли и тем самым спастись. Но если этих лягушек поместить в чуть теплую воду, а затем поставить кастрюлю на огонь и подогревать постепенно, то лягушки будут просто плескаться в воде, чувствуя приятное тепло и наслаждаясь жизнью, пока медленно не сварятся заживо. "Дорогие дамы и господа, таким образом погибнет свобода. Не со взрывом, но с причитаниями", — сказала Шами Чакрабарти.

Идеальное общество — с точки зрения сторонников ввода ответственности за оскорбления — описал британский ученый-социолог Стивен Льюис в романе "Удивительные открытия профессора Карита" (1995), который сам автор охарактеризовал как "комедию идей". В произведении речь идет о Николя Карита, профессоре эпохи Просвещения, который после спасения из тюрьмы в государстве Милитария получает задание отправиться на поиски самого лучшего мира. Во время странствий он посещает государства Утилитария, Либертас и Пролетария, оказавшись в конце концов в Коммунитарии — обществе, основанном на представлении о мультикультурализме и равенстве между тридцатью четырьмя этническими группами и семнадцатью религиями.

Когда-то Коммунитария была этнически и религиозно однородным обществом, но потом началась интенсивная иммиграция, превратившая ее в мультикультурную страну, где права личности больше не существуют. Здесь признается лишь право каждого сообщества на уважение со стороны других социальных групп.

Люди вынуждены оставаться в религиозных и этнических землячествах, где они родились и выросли, в обществе не одобряются браки с представителями других народов. Тех, кто пытается сменить группу, исключают из нее и называют "безродными космополитами". Коммунитария строится на принципе "Освободи нас от оскорблений", который воплощается в законах страны. Свободы слова, естественно, не существует. Свобода речи наказуема, поскольку она, по мнению одного из жителей Коммунитарии, может привести к тому, что люди начнут оскорблять друг друга.

В Коммунитарии граждане постоянно находятся на страже свободы, точнее, "свободы от оскорблений". Поэтому юмор и сатира давным-давно упразднены. Никто и понятия не имеет, что означают эти слова, и когда один "критик" создает сатирическую рок-оперу, высмеивающую религиозный фанатизм и ограниченность разделения по этническому признаку, всем приходится искать подходящую замену слову "сатира". К своему ужасу, композитор узнает, что сатира выставляет напоказ глупость и злобу людей, подвергая их осмеянию.

Религиозные и этнические сообщества в Коммунитарии требуют, чтобы композитор отрекся от своего произведения и публично извинился. Он вынужден пуститься в бега, когда выясняется, что его сатиру воспринимают как святотатство — самое страшное преступление в Коммунитарии и единственное караемое смертной казнью, поскольку оно нарушает абсолютное право сообществ на уважение.

В этой связи профессор Карита пытается выяснить, есть ли у населения Коммунитарии понятие толерантности, ибо только оно может облегчить решение конфликта. Однако толерантности нет, что означает необходимость научиться переживать оскорбления от других. Но зачем им это нужно, вернее, зачем вообще нужно кого-либо оскорблять?

Граждане Коммунитарии, принадлежащие к каким-либо этническим и религиозным сообществам, просто не могут спокойно воспринимать неуважение к тому, что они считают священным. "Почему?" — спрашивает в очередной раз профессор Карита, желая поддержать толерантность, которую изучал, будучи экспертом эпохи Просвещения. "Проблема в стремлении оскорблять кого-то. То, что вы, господин профессор, называете толерантностью, является тем же самым, что и оскорбление без протеста, насколько мы это понимаем. В то же время уважение требует всячески избегать ситуаций, когда кого-то можно обидеть. Все наше общество верит в последнее, а не в первое", — объясняет лидер Коммунитарии. Звучит знакомо, не правда ли?

Действительность в Коммунитарии во многом напоминает идеал сторонников ввода законов против разного рода оскорблений, ставший объектом сатиры. Во время карикатурного скандала стало понятно, как много активистов за права человека и организаций под эгидой ООН подвергли рисунки критике, при этом угрозы в адрес художников они осуждали куда менее энергично. Из увиденного Якоб Мхангама сделал вывод, который может причинить боль всем сторонникам борцов за права человека: "Мультикультуралистический образ мышления, — сказал он, — влияет на движение за права человека, при этом настолько ослабляя позиции свободы слова, что уже необходимо противодействовать центральным частям этого движения, ООН и конвенциям, так или иначе используемым для ограничения свободы слова".

Установлению международным сообществом рамок борьбы против "языка вражды", расизма и дискриминации предшествовали две мировые войны, приход фашистов к власти в Германии, Испании и Италии, Холокост, а также кровавая революция и Гражданская война в России. За ними последовал режим пропаганды, "языка вражды" и дискриминации определенных социальных групп, уничтожавший собственных граждан в масштабах, невиданных со времен инквизиции. Тем не менее СССР эпохи Сталина сел за стол переговоров как один из победителей во Второй мировой войне, когда в ООН начали формулировать права и свободы человека, а также принципы борьбы с дискриминацией и расизмом. Странным было то, что вплоть до смерти Сталина (1953) Советский Союз под предлогом защиты евреев последовательно предлагал ООН принять все новые и новые положения, обязывавшие страны вводить уголовную ответственность за разжигание розни, в то время как сам вождь готовил "чистку" советских евреев, а советские СМИ пестрели замаскированной антисемитской пропагандой.

Москва выражала несогласие с позицией западных демократий, считавших, что с подстрекательствами к ненависти следует бороться, не запрещая их, а противопоставляя им другие идеи. "Другие идеи не удержали Гитлера от развязывания войны, — заявил представитель СССР незадолго до принятия Всеобщей декларации прав человека ООН в декабре 1948 года. — Было бы неправильно не пронанализировать возможные дальнейшие инициативы, поскольку мы рискуем заплатить еще миллионами жизней".

После этого была совсем не дипломатичная словесная перепалка между британским и советским делегатами, участвовавшими в работе над Международным пактом о гражданских и политических правах. Представитель Великобритании привел в качестве эффективности свободы слова книгу Гитлера "Моя борьба", которую в Туманном Альбионе никто не запрещал даже в годы войны, на что советский дипломат отреагировал удивлением и осуждением. Глава британской делегации съязвил, что, видимо, его советскому коллеге вовсе незнакомо понятие "свободы слова", а британцы продолжат сражаться за свое представление о свободе так же решительно, как против Гитлера, чтобы "Мою борьбу" можно было свободно покупать и читать.

Кроме того, ожесточенные споры вызвал вопрос, следует ли просто запретить подстрекательство к насилию и на этом остановиться (что предлагало большинство западных стран) или дополнительно ввести уголовную ответственность за враждебные высказывания, независимо от того, могут они спровоцировать насилие или нет. Борьба этих взглядов шла с переменным успехом в течение шести лет. Сначала стороны решили включить положение о враждебных высказываниях, но потом по инициативе США убрали, затем снова включили и снова убрали, пока текст не был окончательно закреплен в 1953 году. Но борьба продолжалась. Советский Союз предложил новые ограничения свободы слова, которые шли дальше простого запрета на разжигание розни, а Индия пожелала ввести ответственность за нападки на основателей религий. В результате такие демократии, как Дания, США, Великобритания, Норвегия, Швеция, Нидерланды и Канада, потерпели поражение в защите широкой свободы слова. Статья 20 в конвенции стала не просто запрещать разжигание розни, но и обязала подписавшие документ страны ввести уголовную ответственность за враждебные и дискриминирующие высказывания. Формулировка оказалась более широкой, чем предлагали западные государства, неоднократно предупреждая, что ее принятие позволит правительствам и прочим органам власти защитить себя от любых критических замечаний. Ирония истории заключается в том, что именно эту формулировку, которую большинство навязало мировому сообществу, невзирая на протесты демократических стран, впоследствии стали использовать для оправдания вводимых на Западе ограничений свободы слова.

Современная полемика вокруг границ свободы слова возникла во время Нюрнбергского процесса (1945–1946), когда на скамье подсудимых оказались двадцать четыре нациста, сыгравшие весомую роль в массовых убийствах людей во время войны. Во время рассмотрения их дел обвинение напрямую связывало Холокост с использованием СМИ в интересах германского правительства, которое посредством слов и образов демонизировало евреев, разжигая ненависть к ним у населения страны. Юлиус Штрайхер, бывший редактор антисемитской газеты "Штюрмер", оказался в числе тех, кого трибунал приговорил к смерти. Судебное заседание признало его "мучителем евреев № 1". Его приговор гласил: "В своих речах и статьях, неделю за неделей, месяц за месяцем он заражал сознание немцев вирусом антисемитизма и призывал их к активному преследованию евреев… Подстрекательство к убийствам в момент, когда евреи на Востоке уничтожались самыми жестокими способами, как и военные преступления, представляет собой очевидное преследование по признаку расы по закрепленному Уставом определению и является преступлением против человечества".

Такое объяснение причин Холокоста заложило основу для особого видения взаимосвязи между словом и делом, и в результате все чаще и все более многим казалось, что необходимо ввести уголовную ответственность за устные оскорбления. При этом от внимания общественности ускользает факт, что нацистская пропаганда велась в обществе, где не было ни тени свободы слова, поскольку во время правления Гитлера Германия не являлась настолько свободным обществом. Там была абсолютная "тирания молчания".

Подобное восприятие действительности базируется на представлениях о тоталитарной идеологии, подробно описанных в выдающемся романе Джорджа Оруэлла "1984". Это рассказ о том, как тоталитарное государство строит желаемое общество, "очищая" язык от нежелательных слов и их значений. Слово создает то, что означает, и если запретить называть веши и явления, то они перестают существовать. То есть человек уже не может создавать мир в своем сознании. Война — это мир, свобода — это рабство, незнание — сила.

Так, в Советском Союзе, в соответствии с пропагандой, не существовало ни национализма, ни этнических или религиозных противоречий. Если же они все-таки возникали, то их появление объяснялось пережитками капиталистического прошлого, которым предстояло отмереть по мере приближения общества к коммунизму. Цензура вычищала фильмы, книги, искусство и СМИ, не соответствовавшие марксистско-ленинским представлениям о действительности. Глава партии Михаил Горбачев настолько верил в живописную "очищенную" картину, что совершенно упустил из виду набиравшие силу сепаратистские движения, в результате чего СССР оказался на "помойке истории". Советская идеология утверждала, что все пороки общества можно искоренить, запретив соответствующие высказывания. При диктатуре ведь нет принципиальной разницы между словом и делом.

Утверждение, что к Холокосту привело именно "злоупотребление свободой слова" в нацистской Германии, совершенно не учитывает различия между тоталитарным и демократическим режимами. Но в тоталитарном государстве никто не может возразить против расистской пропаганды или высмеять ее. А в открытом демократическом обществе граждане имеют право свободно выражаться и критиковать нацистскую ложь, то есть у общества есть некий рынок конкурирующих идей. Следовательно, здесь никто не может беспрепятственно запугивать отдельных личностей и социальные группы.

В Веймарской республике за глумление над религиозными сообществами — протестантами, католиками и евреями — можно было получить тюремный срок до трех лет, а распространение ложных слухов с целью принизить кого-либо или выразить презрение к другому человеку наказывалось лишением свободы до десяти лет. Наконец, существовал закон, запрещавший подстрекательство к классовой борьбе и насилию против других социальных слоев. Нарушение данной нормы, нередко защищавшей евреев от антисемитской пропаганды, "оценивалось" в два года тюрьмы. Антисемиты старались, порой небезуспешно, обойти закон, утверждая, что их нападки на евреев не призывают к классовой борьбе, поскольку направлены именно против еврейской расы, за что наказания не предусматривалось.

Есть ложное мнение, будто бы в Веймарской Германии существовала неограниченная свобода слова. В действительности все было наоборот, в стране процветало политическое насилие, но власти вели борьбу с ним недостаточно последовательно. Нацистских лидеров Йозефа Геббельса, Теодора Фритша и Юлиуса Штрайхера преследовали за антисемитские высказывания. Штрайхеру пришлось отбыть два тюремных срока. Вместо того чтобы, приструнить нацистов и предотвратить антисемитизм, многочисленные судебные процессы скорее стали частью эффективной пиар-машины для дела Штрайхера, привлекая к нему внимание общественности, которого он никогда бы не добился, если бы его расистские высказывания могли свободно и открыто обсуждаться. В 1929 году, спустя несколько недель после осуждения Штрайхера на два месяца тюремного заключения за антисемитизм, количество голосовавших за нацистов на выборах в законодательное собрание Тюрингии утроилось. Одно из обвинений против Штрайхера и его коллеги Карла Хольца было основано на статье из газеты "Штюрмер", где ряд нераскрытых убийств преподносился как возможные ритуальные жертвоприношения иудеев. Другое обвинение строилось на утверждении, что религия позволяет евреям лжесвидетельствовать в нееврейских судах. Кроме того, "Штюрмер" заявляла, что евреи игнорируют светские законы об имуществе, поскольку они не основаны на нормах иудаизма.

Бернхард Вайсс, заместитель главы берлинской полиции, многократно возбуждал уголовные дела против Геббельса за антисемитскую клевету и беспочвенные обвинения в адрес евреев. Вайссу удалось выиграть все процессы против будущего руководителя министерства пропаганды, но есть мнение, что общественность каждый раз воспринимала его как проигравшего, так как суд помог антисемитским высказываниям Геббельса широко распространиться. "Возможно, заместителю главы полиции следовало всего-навсего позволить голосу нацистов естественным образом замолкнуть в тишине", — рассуждает Дитц Беринг в своей антологии о евреях в Веймарской республике.

В апреле 1932 года нацисты обклеили весь Нюрнберг плакатами с девизом "Штюрмер": "Евреи — это наше несчастье". Когда Центральный совет евреев пожаловался в полицию, правоохранительные органы поначалу отказались снять плакаты, заявив, что их нельзя воспринимать как подстрекательство к насилию. Плакаты убрали только после обращения Центрального совета к региональным властям в Мюнхене. В октябре того же года на севере страны немецкая девушка умерла из-за аборта, который помог сделать ее молодой человек-еврей. Он пытался избавиться от трупа, расчленив его и выбросив части в разных местах. Этот случай оказался на руку газете "Штюрмер", проводившей антисемитскую пропаганду, но после выхода номера с подробным описанием иудейского ритуала жертвоприношения весь тираж конфисковали, а ответственного редактора осудили за оскорбление религии.

С 1923 по 1933 год газету "Штюрмер" привлекали к ответственности или изымали из распространения ее тираж в общей сложности тридцать шесть раз. В 1928 году за одиннадцать дней сотрудников издания вызывали в суд по пяти разным делам. В итоге Штрайхер приобрел значительный авторитет в немецком обществе, которое начало воспринимать его как мученика и жертву. С каждым новым судебным процессом восхищение публики все больше возрастало. Когда Штрайхеру в очередной раз предстояло отбывать наказание, его с триумфом провожали в тюрьму сотни восторженных почитателей. Торжество повторилось после того, как Штрайхер отбыл срок. В 1930 году его встречали тысячи поклонников, среди которых был и Гитлер. Немецкие суды стали платформой, на которой Штрайхер проводил антисемитскую кампанию. Многие исследователи считают, что судебные процессы успокоили критиков нацизма, которые поверили в способность правовой системы одержать над ним верх.

Дэннис Шовальтер, историк и автор книги о Штрайхере и газете "Штюрмер" в Веймарской республике, пишет, что судебная система страны была не в состоянии остановить марш антисемитизма, однако основной причиной этого было вовсе не отсутствие необходимых законов и не враждебность судов по отношению к евреям: "Расхожее суждение о том, что правовая система Веймарской республики была мало заинтересована в защите евреев и при любой возможности избегала ее, требует пересмотра… В региональных судебных учреждениях работали активные и пассивные сторонники нацистов. В то же время в одном из крупнейших оплотов нацизма, Северной Баварии, среди работников правовой системы по-прежнему встречались евреи".

По мнению Алана Борового, главного юриста правозащитной организации "Канадская ассоциация гражданских свобод", до прихода Гитлера к власти в 1933 году в Веймарской республике регулярно проводились судебные заседания против тех, кто высказывал антисемитские идеи. "Примечательно, что в Германии до Гитлера действовали и довольно рьяно исполнялись законы против ненависти, аналогичные нынешним канадским. В пятнадцатилетний период до прихода Гитлера к власти суды рассмотрели больше двухсот дел по фактам антисемитских высказываний… Как показали дальнейшие трагические события, подобные законы оказались абсолютно не эффективными даже в тех случаях, когда причин вполне хватало для возбуждения судебного процесса", — пишет Алан Боровой в своей книге "Столкновение свобод: дело о гражданских свободах" (1988).

Арье Найер, вместе с родителями бежавший от нацистов в 1939 году и ставший в США известным борцом за права человека, вызвал гнев сограждан тем, что, как лидер правозащитной организации "Американский союз защиты гражданских свобод", в 1977 и 1978 годах отстаивал право группы неонацистов провести марш в Скоки — небольшом городке в штате Иллинойс. Там проживало много выходцев из Восточной Европы, переживших Холокост или потерявших в Европе родственников во время Второй мировой войны. Размышляя над развернувшейся дискуссией, Найер констатировал, что доводы "Американского союзы защиты гражданских свобод" в защиту права нацистов на свободу слова в итоге получили широкую поддержку в США, но произошло это не сразу. Подобная смена настроений, по мнению Найера, связана с тем, что нацисты, добившись по решению верховного суда штата Иллинойс права выражать свое мнение, не добились особого успеха. Им не удалось мобилизовать общественность для проведения новых демонстраций, и нацистское движение вскоре развалилось. Таким образом, история доказала, что лучший способ победить нацизм — защитить право приверженцев данной идеологии на свободу слова. "Американский союз защиты гражданских свобод" продолжил защищать право нацистов и расистов на самовыражение, и его деятельность больше не вызывала споров.

В своей книге, посвященной тем событиям, Найер напоминает о случаях, имевших место в Веймарской республике, когда попытки ограничить право нацистов на свободу слова приводили к совершенно противоположным результатам. В 1925 году власти Баварии запретили Гитлеру выступать на публике, на что нацисты ответили плакатом: Гитлер с заклеенным ртом и подписью "Из двух миллиардов людей в мире только одному человеку запрещается говорить в Германии". Фраза возымела действие— Гитлер приобрел еще большую популярность, и властям пришлось снять запрет. Впоследствии, возглавив государство, Гитлер обратит применявшиеся в отношении него законы против прежнего руководства Веймарской республики. После поджога Рейхстага в 1933 году Гитлер прикажет арестовать политических соперников, закроет коммунистическую прессу, упразднит свободу слова и собраний и через какое-то время полностью лишит парламент силы.

Так закладывался фундамент единоличной власти фюрера. Разумеется, нацисты совершили бы указанные действия при любых обстоятельствах, однако Гитлер сумел воспользоваться существовавшими в Веймарской республике ограничениями свободы слова для зашиты нового порядка. Лидер социал-демократической партии Отто Вельс оказался единственным, кто выступил против намерения Гитлера установить диктатуру на законных основаниях. Когда он заявил, что никакой закон не сможет уничтожить идеи, которые будут существовать вечно, и что преследование социал-демократов лишь придаст им сил, новый канцлер ответил: "Им следовало признать справедливость нашей критики, когда мы находились в оппозиции и в течение долгих лет правительство запрещало нашу прессу, наши встречи, когда мы были лишены даже права говорить".

Распространенное утверждение о том, что "язык вражды" в отношении евреев привел к Холокосту, никак не согласуется с действительностью. Судебные процессы против Юлиуса Штрайхера и других антисемитов точно так же могли подтвердить, что главной причиной прихода нацистов к власти является именно запрет "языка вражды". Ведь Штрайхер и другие нацисты получили прекрасную возможность вести клеветническую пропаганду против евреев в крупнейших газетах страны, которые вряд ли стали бы тратить на них краску, не окажись они на скамье подсудимых. Демократы Веймарской республики добились бы гораздо больших успехов в борьбе с нацистской пропагандой, позволив ей стать предметом общественной дискуссии, однако в Европе за период между двумя войнами доверие к свободному слову сильно упало.

Нет, дорогу Гитлеру и его прихвостням помогли проложить унижение Германии после Первой мировой войны, восприятие немцами самих себя как жертв, экономические потрясения 1929 года и резкий рост безработицы, а также политическое насилие и запугивание общества, а вовсе не безграничная свобода слова, которой в действительности не было. В написанной Хансом Магнусом Энценсбергером увлекательной, заставляющей задуматься биографии главнокомандующего германской армии Курта фон Хаммерштейна тогдашняя ситуация до и после прихода нацистов к власти предстает во всей своей жестокости. Писатель утверждает, что Веймарская республика была нежизнеспособна. Его описание обреченного государства полно мрачных красок. Процитирую достаточно большой фрагмент этого текста, очень точно отображающий состояние немецкого общества в период с 1919 по 1933 год, когда Гитлер пришел к власти:

"Не только прежние элиты оказались не готовы примириться с республикой. Многие из тех, кто вернулся домой с проигранной войны, не желали расставаться с "борьбой как внутренним состоянием" и мечтали о реванше. Они придумали легенду "удара ножом в спину", затем целое десятилетие это называлось "И все же вы победили". Судебная система и полиция продолжали цепляться за нормы и обычаи, принятые при Вильгельме II. В университетах преобладали авторитарные, антипарламентские и антисемитские настроения. Атмосфера общего раздражения неоднократно выливалась в дилетантские планы переворотов и восстаний.

В левом крыле ситуация была ненамного лучше. Его представители тоже не питали особых чувств к демократии и готовили восстание.

Экономические проблемы подкосили и без того нестабильное немецкое общество. Военный долг и репарации легли тяжелым бременем на финансы республики. Инфляция разрушила средний класс и мелкую буржуазию. В верхах зародилась коррупция, вплоть до высших государственных и партийных должностей, получив возможность оказывать прямое политическое влияние. Самый известный пример — президент страны Гин-денбург. Единственная передышка в экономике продлилась лишь четыре года — с 1924 по 1928 год, пока мировой кризис жестоко не оборвал ее. Экономический крах и последовавшая массовая безработица вселяли в рабочих злобу и страх оказаться на дне социальной жизни.

К этому добавилось внешнеполитическое бремя, которое в то время приняло невероятный размах. Версальский договор, совершенно не способный обеспечить разумный мир между государствами, к которому британцы стремились после окончания Второй мировой войны, вызвал смертельную обиду немецкого общества. Оккупация Рурской области в 1923 году, сепаратизм и этнические конфликты способствовали усилению шовинистических настроений. Ближайшие соседи, прежде всего французы и поляки, сделали все, что было в их силах, для дальнейшего унижения немцев. Советский Союз также пытался дестабилизировать ситуацию в республике, насколько это было возможно.

Если говорить кратко, страна находилась в состоянии латентной гражданской войны, которая велась не политическим оружием, а шаг за шагом принимала формы насилия. Различные события от "спартаковского восстания" до актов агрессии и фемических судов[14], осуществляемых добровольческими корпусами и "Черным рейхсвером", от мартовских столкновений в Средней Германии до марша нацистов к Фельдхернхалле в Мюнхене, от рабочих стачек в Гамбурге и Вене до "кровавого мая" в Берлине постепенно зажимали демократию в тиски между воюющими сторонами…

В 1932 и 1933 годах в Германии и Австрии произошел раскол общества, который чем-то напомнил современную ситуацию в Ливане. Различные народные ополчения — "Штурмовые отряды", "Союз красных фронтовиков", военизированные организации "Штальхельм" ("Стальной шлем"), "Хаммершафты", "Рейхсбаннер" ("Государственный флаг"), "Шутцбунд" ("Союз обороны"") и "Хеймвер" ("Защита родины") сражались друг с другом прямо на улице, и смертельная битва в Веймарской республике достигла критической точки".

Энценсбергер делает такой вывод:

"Чувство бессилия вынудило большинство немцев податься в экстремисты. Люди считали, что защиту и безопасность можно найти лишь в таких организациях, как Коммунистическая партия Германии, Национал-социалистическая немецкая рабочая партия, рейхсвер или штурмовые отряды. Народные массы пытались сделать выбор между левыми и правыми; колебания между двумя полярными силами приняли характер эпидемии. Из страха оказаться в изоляции люди искали убежище в коллективах, пытались найти спасение в мировом сообществе или советском коммунизме. Парадоксально, что для многих из них подобное бегство обернулось полным одиночеством — изгнанием, концентрационным лагерем, этнической чисткой, ГУЛАГом или депортацией".

Непохоже, что в Веймарской республике царила неограниченная свобода слова, — скорее шла дикая схватка за власть. Политическая культура страны сохраняла признаки авторитаризма эпохи кайзера и выражала презрение демократии. Государство было просто не в состоянии защитить свободу слова и прочие фундаментальные права граждан.

Как уже говорилось, буквально за неделю до начала Второй мировой войны Арье Найеру и его еврейской семье удалось выскользнуть из нацистской Германии. Многие его родственники погибли во время Холокоста, поэтому никакая гипотетическая любовь к свободе слова не побудила бы его защищать право нацистов на демонстрации в Иллинойсе, выдвигая аргументы против запрета фашистской идеологии. "Я не смог бы заставить себя защищать свободу слова в Скоки, если бы не считал, что шансы предотвратить повторение Холокоста наиболее высоки в обществе, где все нападки на свободу слова наталкиваются на противодействие. Свобода включает определенные риски, однако ее подавление — готовый рецепт катастрофы", — утверждает Арье Найер в своей книге "Защищая своего врага".

Он тоже не воспринимает Веймарскую республику как "рай для свободы слова". Политические убийства были там в порядке вещей, и преступники зачастую слишком легко ускользали от правосудия. Когда в 1919 году убили коммунистов Карла Либкнехта и Розу Люксембург, один из убийц получил два года тюрьмы, а другой отделался четырьмя месяцами за решеткой. Согласно результатам исследования 1922 года, после окончания Первой мировой войны праворадикалы совершили триста пятьдесят четыре политических убийства, в то время как леворадикалы ответственны за двадцать два убийства своих политических соперников. Триста двадцать шесть убийств, приписываемых группам правового крыла, так никогда и не были раскрыты, или же их участники получили незначительные наказания. Одно из наиболее громких убийств произошло в июне 1922 года, когда погиб министр иностранных дел еврейского происхождения Вальтер Ратенау. Месяц спустя правительство приняло закон о предоставлении чрезвычайных полномочий для защиты республики, который позволил осуждать тех, кто возводил в ранг героев исполнителей политических убийств и их заказчиков — организации. Кроме того, новый закон запрещал высмеивать республиканские политические учреждения. По словам Найера, веймарское правительство соблюдало его с удвоенной энергией, тогда как в других сферах все осталось по-прежнему. Иллюстратора-сатирика и художника Георга Гросса, который тогда был членом коммунистической партии, осудили за оскорбление общественной морали из-за созданной им серии картин "Ессе Homo" (Се человек)[15]. Кроме того, цензура запретила фильм известного драматурга и режиссера Бертольда Брехта "Куле Вампе, или Кому принадлежит мир?" из-за сцены самоубийства рабочего, непосредственно связанной с президентским декретом о предоставлении чрезвычайных полномочий. Цензор посчитал, что данный эпизод оскорбляет главу государства.

Правительство, напротив, не спешило прекратить политическое насилие. После попытки переворота, предпринятой Гитлером в 1923 году, когда четырнадцать нацистов погибли в перестрелке, будущего фюрера осудили на добрых пять лет тюрьмы за государственную измену, но уже через восемь месяцев он был освобожден. Немецкие адвокаты отказывались участвовать в процессах, где пострадавшими оказывались евреи. В одном из случаев еврейскую женщину ударили тростью по голове, в другом — на молодого еврея напали и избили его прямо на улице пятеро антисемитски настроенных хулиганов, в третьем — член студенческой организации разбил витрину лавки еврейского торговца. Когда молодого человека допрашивала полиция, он сказал: "Разбивая окна еврею, я не причиняю никакого вреда". Все трое пострадавших обратились в полицию, но им было отказано в возбуждении уголовного дела под предлогом "отсутствия общественного интереса". Иногда власти все же обращали внимание на происшествия, связанные с антисемитскими настроениями, правда, избегая преследовать в судебном порядке граждан, совершивших насилие по отношению к представителю другой расы.

Найер считает, что ошибочное восприятие Веймарской республики как свободного общества вызвано тем, что в 1920-е годы там наблюдался расцвет изобразительного искусства, музыки и театра. "Однако, — добавляет он, — при отсутствии у правительства желания и сил для прекращения захлестнувшего страну политического насилия невозможно было обеспечить безопасность населению Германии, в том числе и его праву на свободу слова".

"Нацисты одержали победу над своими политическими соперниками в двадцатых годах не в результате свободной и открытой борьбы идей. Они победили, потому что терроризировали и убивали своих противников", — подводит итог Найер.

По его мнению, история Веймарской республики достойна изучения, поскольку в наши дни общественность либеральнодемократических стран вновь обсуждает возможные способы борьбы с антисемитскими высказываниями и расизмом. Найер полагает, что правительство республики уклонилось от выполнения своей обязанности по защите права граждан на свободу слова. Слишком часто органы власти отказывались преследовать тех, кто противостоял своим политическим соперникам путем насилия. "История не поддерживает тех, кто считает необходимым запретить нацистам выражать свою позицию. События в Германии 1920-х учат нас, что свободное общество не сможет существовать, пока органы власти не начнут жестко и последовательно наказывать за политическое насилие, — утверждает Найер. — Насилие противоречит слову. Мы пытаемся убедить других в силе наших идей с помощью слова. Насилие же, напротив, использует вооруженные силы, чтобы терроризировать других, препятствуя выражению противоположных точек зрения". В этом вся суть дискуссии. Слово может оскорбить и шокировать, однако с ним можно бороться другим словом. Слово — как оружие в руках демократии, используемое для урегулирования конфликтов. Разум и чувства материализуются в слове. Поэтому противостояние борьбы с расизмом и права на свободу слова в корне неправильно.

Агнес Калламар, директор правозащитной организации "Статья 19", в своем выступлении на конференции о расизме и свободе слова сказала, что свободу слова нужно использовать в борьбе с расизмом, а не запрещать ее. Она подчеркнула, что ограничения свободы, изначально предпринятые для защиты меньшинства от ненависти, обычно приводили к негативным последствиям для активистов, в том числе к тюремным срокам для них. "Двадцатилетний опыт применения статьи 19 показал, что ограничения свободы слова вкупе с законами против "языка вражды" редко защищают нас от злоупотреблений, экстремизма или расизма. В действительности их обычно используют как эффективный способ закрыть рот оппозиции и любым "несогласным", заставить замолчать меньшинства. Они также усиливают доминирующую социально-политическую и духовную идеологию и действующий государственный строй, — заявила Калламар. — Правильным ответом на "язык вражды" должны стать не новые попытки его ограничить или установить над ним контроль, но конкретные программы действий по борьбе с причинами неравенства во всех его проявлениях и усиление тех, чье право на свободу и равенство подвергается нападкам со стороны расистов. Власть свободы слова в борьбе против расизма далека от вседозволенности".

Арье Найер, который руководил не только "Американским союзом защиты гражданских свобод", но и правозащитной организацией "Хьюман Райтс Уотч", а позднее возглавлял институт "Открытое общество" Джорджа Сороса, спустя тридцать лет после дела о марше неонацистов в Скоки выразил мысль, что защита от "языка вражды" на законодательном уровне должна рассматриваться в контексте общей ситуации со свободой слова в конкретной стране. По его словам, чем хуже защищается свобода слова, тем выше вероятность того, что "язык вражды" начнет угрожать общественному порядку. Чем больше ограничивается свобода слова, тем выше риск, что "язык вражды" привлечет к себе внимание, которое никогда не получил бы в обществе, где враждебным высказываниям противопоставляются другие точки зрения, где слова противопоставляются словам, где расистские выражения подвергаются высмеиванию, вышучиванию и глумлению.

"В государствах, где принято ограничивать свободу слова, "язык вражды" представляет еще большую опасность, чем в США. Ситуация, когда власти допускают существование "языка вражды" и при этом ограничены другие высказывания, придает таким выражениям вес, отсутствующий там, где свобода слова защищается более последовательно. В США, где разрешается говорить все что угодно и все что угодно говорится, те, кто слушает, более склонны обращать внимание на высмеивание, являющееся нормальной реакцией на "язык вражды", чем на сами враждебные высказывания. Свобода слова сама по себе наилучшее противоядие для отравленных идеологий тех, кто пытается распространять ненависть, — утверждал Найер в журнале "Индекс/Досье на цензуру". — Там, где другие виды высказываний хорошо защищены и где принято думать, что лучшая реакция на негативные высказывания — другие высказывания, я предпочитаю американский подход к "языку вражды"… Гарантируя право каждого человека свободно выражать свои мысли независимо от того, насколько отвратительными они кажутся, мы не даем властям воспользоваться отговоркой о борьбе с "языком вражды". Ведь они используют ее для цензуры высказываний, которые на самом деле беспокоят их по другим причинам. Кроме того, возможность свободно выражать свои мысли гарантирует, что любое проявление "языка вражды" будет встречено самым эффективным образом, то есть высказыванием противоположных точек зрения".

Если считать, что существует взаимосвязь между "языком вражды" и массовыми убийствами, о которой твердят сторонники криминализации враждебных высказываний, то европейцам придется констатировать обескураживающую односторонность своих взглядов. Почему сторонники ввода уголовной ответственности за "язык вражды" не требуют запретить марксистскую пропаганду в западных университетах и в СМИ? Ведь именно эта идеология с 1917 года служила оправданием одного массового убийства за другим — от ГУЛАГа в СССР до "полей смерти" "Красных кхмеров" в Камбодже, от "культурной революции" Мао Цзэдуна в Китае до северокорейских концлагерей эпохи Ким Ир Сена! В "Черной книге коммунизма", изданной во Франции в 1997 году под редакцией Стефана Куртуа, упоминается от восьмидесяти до ста миллионов жертв. Людей уничтожали не за то, что они делали, а за то, кем они были, например евреев и цыган. СМИ и искусство, от кинематографа до литературы и театра, были мобилизованы для разжигания ненависти и зависти населения к социальной группе из-за ее принадлежности к определенному классу. Будучи первым руководителем тайной полиции на Украине, Мартын Лацис сформулировал эту мысль сразу после большевистского переворота, в 1918 году, поэтому не имело никакого значения, что люди, подозреваемые в контрреволюционной деятельности, действительно "подняли бунт против советской власти словом и действием". Решающее значение имели "класс, которому они принадлежали… их происхождение, образование и профессия. Ответ на эти вопросы определял судьбу обвиняемых", — утверждал Мартын Лацис.

"Красные кхмеры" делили население на "старых" и "новых" людей. К "старым" относились крестьяне и люди без образования, составлявшие опору партии в стране, в то время как "новые" включали всех остальных: капиталистов, квалифицированных рабочих, интеллигенцию и средний класс. "Новые" были объявлены врагами и подлежали уничтожению. Их геноцид стоил жизни одной пятой населения Камбоджи.

В мирной Дании один ревностный революционер и член партии левых социалистов, получившей места в фолькетинге, в 1973 году мечтал о бесклассовом обществе, счастливом обществе, "рае", как он назвал его в одном из ведущих журналов о культуре. Чтобы достичь этого "рая", нужно было сначала разделаться с классовым врагом: "Чтобы иметь возможность жить, рабочие должны убить капиталистов. Чтобы рабочий класс мог прийти к власти, он должен отправить буржуазию на смерть… В мире слишком мало ненависти, и она живет не в тех сердцах. В мире слишком мало оружия, и оно находится не в тех руках", — написал учитель высшей народной школы Лейф Вармарк в газете "Виндросен".

Австралийский обозреватель Стив Эдвардс высказал свое мнение о подобной форме "языка вражды": "Если согласиться с фактом существования "шаблонности" в действиях тех, кто поддерживает запрет "языка вражды"… то таким же образом можно аргументировать запрет всех высказываний, откровенно разжигающих ненависть к другим по классовому или имущественному признаку".

Почему не введена ответственность за коммунистический "язык вражды", направленный против капиталистов и крестьян? Ведь исторические документы изобилуют примерами насилия и массовых убийств определенных классов и социальных групп во имя коммунизма! Возможно, это связано с тем, что существуют так называемые хороший и плохой "языки вражды". Марксистско-ленинские враждебные высказывания относятся к первой категории, поскольку направлены против врагов левого крыла или за высшую справедливость, а нацистский "язык вражды" признан однозначно "плохим". Свою роль также сыграло поражение Германии во Второй мировой войне, тогда как Советский Союз входил в число победителей, поэтому именно нацистский геноцид других народов стал основой законов против "языка вражды", ограничивающих свободу слова. Массовые убийства людей, совершенные коммунистами, стали широко обсуждаться только после падения железного занавеса.

Дискуссия о преступлениях коммунизма и нацизма, идеях, которые их вдохновляли, сходстве и различии обеих идеологий стала особенно важной для Европы в начале XXI века, в значительной степени благодаря падению Берлинской стены и объединению востока и запада в рамках Евросоюза. Финско-эстонская писательница Софи Оксанен высказала мнение, что история бывших коммунистических стран не стала частью общего представления о Европе в XXI веке и что нужно ее написать, чтобы можно было говорить об объединенном континенте. Она полагает, что коммунизм лишил истории отдельных людей, утративших право рассказывать, чему подвергались отдельные представители и социальные группы восточноевропейского общества, в то время как официальная история, представленная в газетах, книгах и фильмах, полна лжи и замалчивания. "Как можно создать свою идентичность, если у тебя нет материала?" — спрашивает Оксанен в одном из интервью.

Американский историк Тимоти Снайдер обозначил рамки для исследования истории массовых убийств в Европе XX века в своем нашумевшем эссе, опубликованном в журнале "Нью-Йорк Ревью оф Букс" (2009). Он утверждает, что ГУЛАГ и Освенцим, описанные Александром Солженицыным и Примо Леви, охватывают не всю историю массовых убийств, совершенных коммунистами и нацистами в Европе. Ведь только выжившим узникам советских и немецких лагерей удалось рассказать о своей судьбе, и общественности неизвестны другие примеры, поскольку все непосредственные участники событий погибли.

Многие даже не подозревают, что большинство жертв политики уничтожения гражданского населения, проводимой обоими режимами, погибли на территории нынешних Белоруссии, Украины, Польши, Латвии и Литвы. В двенадцатилетний период с 1933 по 1944 год было убито почти двенадцать миллионов европейцев, проживавших в странах между Германией и Россией, а не в них самих. Жертвы можно условно разделить на три равные по численности группы: евреи, которых убивали немцы, неевреи, также уничтожаемые немцами, и советские граждане, погибавшие в результате действий советского режима. Нацисты, как правило, убивали лиц, не являвшихся немецкими гражданами, а советский режим главным образом умерщвлял собственных граждан. Исключением в случае Германии стали семьдесят тысяч так называемых неизлечимых больных, которых уничтожили через оказание "активной врачебной помощи" в первые два года войны, и сто шестьдесят пять тысяч немецких евреев.

По словам Снайдера, Украина и Белоруссия в те годы "стали сердцем европейской тьмы". Эти страны подверглись советским репрессиям в 1930-х и немецким — в первую половину 1940-х. Из 5,7 миллиона евреев, погибших во время Холокоста, 4 миллиона до войны были советскими и польскими гражданами. Войска Гитлера в период с 1941 по 1944 год превратили Белоруссию в самое опасное место на земле. Половину белорусского населения убили или депортировали. Через такое не проходила ни одна европейская страна. Ужасы войны в Белоруссии показал Элем Климов в своем выдающемся фильме "Иди и смотри" (1985), поражающем зрителя кадрами массовых убийств, осуществлявшихся нацистами, и рассказом о том, сколько местное движение сопротивления сделало для победы над Гитлером. По мнению Снайдера, европейцам следует узнать, что Белоруссии была уготована судьба "граунд зироу" (буквально — "нулевой отметки") нацистских массовых убийств.

"Обычно Освенцим рассматривают как всеобъемлющий символ массового убийства людей, но фактически с него только начинается наше знание, это лишь намек на правдивое описание истории, которое пока еще ждет своего часа", — считает Снайдер. Он обратил внимание, что мотивацией нацистов и коммунистов при совершении массовых убийств мог быть трезвый экономический расчет. Но эту сторону явления общество словно не замечает, подсознательно отрицая возможность рассматривать причины массовых убийств с рациональной точки зрения.

"И нацистская Германия, и СССР шли по пути экономического самообеспечения. Германия желала уравновесить свою промышленность созданием аграрной утопии на востоке, Советский Союз хотел преодолеть свою экономическую отсталость и аграрный статус посредством быстрой индустриализации и урбанизации. Оба режима стремились к установлению экономической автаркии в большой империи и искали пути распространения влияния на Восточную Европу. Они рассматривали Польшу как "заблуждение истории", но Украину с ее богатыми землями им ничто не могло заменить. Они считали различные социальные группы своими врагами, стоящими на пути реализации их планов, хотя в Советском Союзе не было аналога планам германского руководства по полному уничтожению евреев. Главную роль играла идеология, которая помимо легитимизации массовых убийств включала особое видение экономического развития. Недостаток ресурсов, особенно продуктов питания, вынудил оба режима внести массовое уничтожение людей в план своего экономического развития, — говорит Снайдер. И делает вывод: — Общий политический урок, который необходимо извлечь из истории массовых убийств: нужно опасаться того, что можно назвать "привилегированным развитием", — попытки государства осуществить экономическую экспансию, сопровождаемую человеческими жертвами, смерть которых положена в основу благосостояния страны. Нельзя исключать, что гибель одной социальной группы окажется выгодной другой или по меньшей мере будет так восприниматься. "Привилегированное развитие" — особая форма политики, которую Европе пришлось пережить и через которую, возможно, придется пройти снова. Единственным полноценным решением может быть лишь обязательное этическое отношение к индивиду, когда его жизнь ценнее его смерти, и только в этом случае подобную схему невозможно будет воплотить".

Между ограничениями свободы слова в США и в Европе есть принципиальная разница. В отличие от государств Старого Света, в США нет законов, запрещающих "язык вражды". На протяжении всего XX века постепенно расширялись границы того, о чем в США можно говорить, не подвергаясь судебному преследованию. Интерпретация американским верховным судом первой поправки к конституции, защищающей свободу слова и религии, а также отделяющей церковь от государства, становится все более и более либеральной. Взгляд судебной системы на свободу слова характеризуется двумя явлениями. Во-первых, американцы традиционно избегают как-либо влиять на содержание высказываний независимо от того, насколько уничижительными и оскорбительными они являются. Государственная власть не вмешивается в содержание того, что говорят граждане страны. Во-вторых, суды особенно внимательны к последствиям сказанного, если им предстоит определить, требует ли выражение чьего-то мнения защиты закона. Даже подстрекательство к насилию и угрозы подлежат наказанию далеко не всегда, а только если есть риск, что за угрозами последует их непосредственное выполнение. В Европе к этой проблеме относятся иначе.

Свобода слова в США обладает особым статусом, тогда как в Европе она приравнена к другим правам человека. Это означает, что другие права, например право избежать оскорблений того или иного рода, в некоторых случаях оказываются приоритетнее защиты свободы слова. В Западной Европе это относится в первую очередь к Германии, где право на достоинство ставится выше свободы слова, поэтому там на нее есть ряд ограничений. Например, художники и СМИ могут быть наказаны за публикацию карикатур, изображающих политиков в виде животных. Кроме того, Германии удалось пролоббировать на уровне ЕС рамочные решения, обязывающие европейские страны принять новые законы против "языка вражды". В результате свобода слова в Европе ценится гораздо меньше, чем в США.

Различие между двумя континентами наглядно продемонстрировали еще несколько примеров последних лет. В июле 2007 года четырех британских мусульман приговорили к длительным срокам тюремного заключения за разжигание расизма и призыв к убийствам во время демонстраций против "карикатур на пророка Мухаммеда" перед зданием датского посольства в Лондоне 3 февраля 2006 года. Один из осужденных был в поясе, напоминающем "пояс смертника", другие несли плакаты с призывами к убийству оскорбителей ислама, что видно на фотографиях, опубликованных прессой. Американский суд вряд ли вынес бы обвинительный приговор этим мусульманам, поскольку они не предъявили конкретной угрозы никому из причастных к публикации карикатур, однако в Европе это все же произошло.

Другой случай. В октябре 2008 года Европейский суд по правам человека отклонил жалобу французского карикатуриста Дени Леруа. Шестью годами раньше его осудили за восхваление террора, после того как баскская газета "Экаитза" 13 сентября 2001 года опубликовала его рисунок теракта против нью-йоркских башен-близнецов с надписью "Мы все об этом мечтали, а "Хамас" это сделал". С точки зрения американцев, подобное высказывание крайне оскорбительно, однако в США оно едва ли привело бы к судебному процессу и вынесению вердикта. В задачи суда не входит контролировать даже самые оскорбительные высказывания. Вместо этого общественность могла резко осудить рисунок через СМИ.

Наконец, вспомним еще одно решение Европейского суда по правам человека, который в 2004 году отклонил жалобу Марка Норвуда, британского гражданина и члена Британской национальной партии, которого осудили за оскорбление мусульман как социальной группы. После теракта в США он вывесил в окне своей квартиры на втором этаже плакат с изображением нью-йоркских башен в огне и надписью "Ислам, вон из Великобритании — защитим британский народ!", рядом с которой поместил символы ислама, полумесяц и звезду, в обрамлении запрещающего знака. Американская конституция, скорее всего, защитила бы подобное высказывание, но в Европе оно было воспринято как наказуемое проявление "языка вражды".

В современной Европе, впечатленной Холокостом и расцветом фашизма в 1920—1930-х, очень многие неподобающие вы-оказывания, особенно расистского характера, оказались вне закона. То же самое произошло в бывших коммунистических странах — Польше, Венгрии и Чехии, которые после присоединения к Европе приняли законы, предусматривающие уголовную ответственность за отрицание или оправдание преступлений коммунизма и нацизма. В США любые идеи и мнения, в том числе расистского характера, имеют одинаковое право на существование, хотя американская история, как и европейская, изобилует примерами рабства, гражданских войн, линчевания и дискриминации чернокожих. Нацистам не запрещается проводить демонстрации в районе, где живут выжившие при Холокосте, белым расистам — сжигать крест (символ ку-клукс-клана) в негритянском квартале, а критикам США — жечь американский флаг или флаги других стран.

История свободы слова в США ослабляет позицию тех европейцев, которые считают, что легализация "языка вражды" связана с расизмом и геноцидом. В течение XX века в США последовательно расширялись границы свободы слова. Суды не призывают к ответу за грубые расистские высказывания, тем не менее в начале XXI века в стране отмечается гораздо меньше случаев выражения ненависти к людям другого цвета кожи, чем сто лет назад. Штаты стали свидетелем успешного движения за гражданские права, обеспечившего равные права афроамериканцам. Во второй половине XX века США приняли больше иммигрантов, чем любая другая страна, и в 2008 году американцы выбрали первого чернокожего президента Барака Обаму. В 2001 году Колин Пауэлл стал первым афроамериканцем, возглавившим внешнеполитическое ведомство страны. За ним последовала Кондолиза Райс — первая женщина, вставшая в 2005 году у руля американской дипломатии. Значительно вырос и стал играть большую роль в общественной жизни афроамериканский средний класс. В 1967 году верховный суд США отменил действовавший во многих штатах запрет на браки между представителями разных рас. С тех пор количество межрасовых браков выросло с шестидесяти пяти тысяч в 1970 году до четырехсот двадцати двух тысяч в 2005 году. Все эти примеры опровергают утверждение, что легализация "языка вражды" повышает риск преследования и маргинализации этнических, религиозных или других меньшинств.

В развернувшейся на Западе дискуссии о свободе слова американская и европейская точки зрения противоположны. Американская традиция гарантирует широкую свободу слова. Согласно конституции США, свобода слова занимает особое положение и не может рассматриваться наравне с другими гражданскими правами, хотя и не является абсолютной. В Европе иная ситуация. Здесь у свободы слова нет никакого особого положения по сравнению с другими институтами ЕС, Европейского суда по правам человека, правозащитных организаций и каждой отдельной страны Старого Света, где постепенно вводят юридическое преследование за все больший спектр высказываний с целью защиты прав и свобод других. То есть с такими правами, как право на равенство, право не стать объектом чьей-то ненависти, право не подвергаться дискриминации и право на защиту чести и достоинства. Законы о богохульстве, активно применявшиеся в прошлом, заменены на правовые нормы в отношении "языка вражды", защищающие от оскорблений религиозные, этнические и прочие социальные группы.

Американский эксперт в области конституционного права Гай Карми считает, что причина кроется в историческом понятии чести, когда один дворянин вызывал другого на дуэль, если считал, что тот его оскорбил. Нацисты тоже ссылались на необходимость защищать кровь и честь нации, запрещая немцам вступать в брак с евреями и заниматься с ними сексом. По мнению многих обозревателей, изучающих историю свободы слова, главенствующие европейские течения в этой сфере будут с годами лишь усиливаться, в то время как США с их либеральным пониманием свободы слова, похоже, ждет все большая изоляция. Парадоксально, но в Европе бытует мнение, что увеличение религиозного, этнического и культурного многообразия общества требует меньшего разнообразия высказываний, в то время как США занимают диаметрально противоположную позицию. То есть здесь американские и европейские взгляды расходятся. Это означает, что в Европе все меньше толерантность к оскорбительным высказываниям, в то время как требования об уважении, выдвигаемые индивидами и группами, все чаще провоцируют очередное сужение границ того, что может быть сказано в рамках закона. Количество высказываний, классифицируемых как "язык вражды", растет, и они охватывают все новые области.

Поначалу европейские законодатели защищали от враждебных высказываний лишь отдельно взятые социальные группы, в первую очередь этнические и религиозные меньшинства. Затем к ним добавились гомосексуалисты. Количество различных меньшинств продолжает расти, а общественность придает все большее значение сексуальным, культурным, этническим и религиозным особенностям других людей, определяя, кто может требовать защиты от оскорбительных высказываний; следовательно, число культур и религий, о которых нельзя негативно отзываться, будет только увеличиваться. Соответственно уменьшится количество тех, кого можно критиковать без риска судебного преследования. Кто знает, может быть, в один отнюдь не прекрасный день защиты потребуют все, от веганов и трезвенников и до плоскогрудых работниц фаст-фуда и фанатов футбольной команды, которая слишком часто проигрывает. Характерным примером такой ситуации стал британский закон о равноправии, принятый в 2010 году.

Кто-то может возразить, что различия между США и Европой, которые я привел, не соответствуют реальному положению дел во время карикатурного скандала, когда многие европейские газеты напечатали рисунки, а из американских изданий — лишь некоторые. Означает ли это, что европейцы оказались более готовыми защищать свободу слова, когда это действительно понадобилось?.. Не думаю. В 2005 году идея заказать рисунки, чтобы получить реакцию в виде дискуссии о самоцензуре, имела гораздо больший смысл для Европы, чем для США. Ведь большинство американцев восприняли обсуждение проблемы ислама как чисто внешнеполитическое дело. Речь шла не о том, что происходило в США, а о событиях в исламском мире. За терактом 11 сентября стояли мусульмане-иностранцы, а не американские граждане, тогда как убийство Тео ван Гога и теракты в Лондоне и Мадриде совершили выходцы из исламских стран, проживавшие в Нидерландах, Великобритании и Испании.

Существовавший в то время страх перед исламом среди граждан США не принимал формы, вынуждающие подвергать цензуре или вообще удалять из программы театральные постановки, убирать фотографии из музейных экспозиций, избегать мусульманских тем в юмористических постановках или редактировать сцены фильмов. В США дело ограничилось отказом в 2006 году многих книжных магазинов продавать журнал с "карикатурами на пророка Мухаммеда", а также удалением неоднозначной сцены из одной серии мультсериала "Южный парк", при этом данные эпизоды никто не воспринял как внутриполитический вызов, аналогичный тому, что произошло в Европе. Дискуссия о самоцензуре в отношении ислама не была актуальна для США, а в Европе привлекла огромное внимание общественности. Все события, которые я приводил, рассказывая о причинах, побудивших нас опубликовать рисунки, произошли именно в Европе. То же касается большинства относящихся к данной теме случаев, которые имели место позднее. Европейские редакторы понимающе кивали, когда речь заходила о проблемах, поднятых "карикатурами на пророка Мухаммеда", чего нельзя сказать об их коллегах в США.

Кроме того, мусульмане интегрировались в американское общество лучше, чем в европейское. Они лучше образованны, чем среднестатистический житель США, больше зарабатывают и говорят на большем количестве языков. Они не обременяют социальную кассу, скорее наоборот, поэтому здесь не могла возникнуть дискуссия об интеграции мусульман в американскую сатирическую традицию и о попытках некоторых из них навязать свои нормы, как это произошло по другую сторону океана. Мусульмане-радикалисты также не являются проблемой американского общества. Дискуссия на эту тему стала развиваться лишь после того, как майор Нидал Малик Хасан расстрелял тринадцать человек на военной базе Форт-Худ в Техасе в ноябре 2009 года. Должно быть, сыграл свою роль более высокий уровень религиозности в США, чем в Европе. Религия заполняет гораздо больше общественного пространства.

Наконец, американское общество значительно раньше прошло через волнения, связанные с иммиграцией, интеграцией и ценностями, которые происходят в Европе в начале XXI века. Голландский социолог Пауль Шеффер описывает три фазы, обычно сопровождающие иммиграционный процесс. В первой фазе старые граждане общества-реципиента и иммигранты всячески избегают друг друга. В какой-то момент становится невозможным поддерживать два отдельных мира, после чего начинается вторая фаза, в которой происходит конфронтация ценностей, стилей жизни, границ и того, что называется "быть гражданином общества". По словам Шеффера, карикатурный скандал стал важным эпизодом в дискуссии о том, что в современной Европе включает в себя понятие свободы слова и религии. Наконец, общество вступает в третью фазу, где различные социальные группы договариваются об общем понимании основополагающих ценностей. Весь этот процесс США уже пережили.

Именно поэтому американские СМИ посчитали, что карикатурный скандал не имеет ничего общего с их действительностью. Европейская история "карикатур на пророка Мухаммеда" получила резонанс в исламском мире, но совершенно не затронула внутриполитические отношения в США.

Так было до начала беспорядков. В январе-феврале 2006 года карикатурный скандал превратился в новость мирового масштаба, и общественность удивлялась, почему американские СМИ не спешат показать своим читателям и телезрителям вызвавшие бурную реакцию рисунки, чтобы они могли определить свое отношение к проблеме. Из-за этого у людей сформировалось впечатление, что в действительности рисунки более оскорбительны, чем могло показаться. Во время скандала я лично разговаривал с двумя американскими редакторами и поэтому думаю, что были еще две причины, из-за которых они не печатали рисунки. Во-первых, они беспокоились о своих корреспондентах, работавших в исламском мире. Меньше четырех лет назад исламские террористы в Пакистане похитили и убили сотрудника "Уолл-Стрит Джорнал" Дэниела Перла. В начале 2006 года резко вырос уровень насилия в Ираке, и недовольство политикой США в регионе было настолько сильным, что многие СМИ просто не могли обеспечить безопасность своих сотрудников. То же самое касалось Афганистана. Вторая причина связана с политкорректностью и ошибочным убеждением, что религия и раса — одно и то же. По мнению некоторых американских редакторов, мусульмане в Европе имеют тот же статус, что и афроамериканцы в США, поэтому "карикатуры на пророка Мухаммеда" сочли проявлением расизма.

В целом американская общественность убеждена, что мультирелигиозное и мультикультурное общество предполагает гораздо больше различных высказываний, нежели однородное. Это означает, что религиозные группы имеют право, вербуя новых членов, подвергать критике своих конкурентов, проявляя терпимость к аналогичной встречной деятельности. В 1940 году на одном из процессов верховный суд США защитил право одного из свидетелей Иеговы вешать в католическом квартале через громкоговоритель, что католическая церковь — "орудие Сатаны". В Европе же считают необходимым пресекать подобные действия, и общество оправдывает многие ограничения свободы слова стремлением к мирному сосуществованию.

Эдвин Бейкер, американский эксперт по конституционному праву и защите свободы слова, считает высокий уровень терпимости в США и их успехи в борьбе с расизмом прямым следствием широкой свободы слова: "Я не согласен с тем, что у некоторых стран по сравнению со Штатами есть какие-то особые причины запрещать "язык вражды". То же самое относится к Европе, пережившей Холокост и фашизм. Ее исторический опыт не оправдывает ограничение свободы слова".

Джеймс Уайнстейн, автор книги о "языке вражды", указывает, что в США, в отличие от Европы, значительная часть населения не доверяет государству, поэтому у органов власти гораздо меньше полномочий вмешиваться в то, что делают и говорят американские граждане. Но добавляет, что есть и более прозаичное объяснение. Суды в США обладают многолетним опытом формулирования "доктрины свободы слова", которым не может похвастаться ни одна демократическая страна. Между тем верховный суд США в первой половине XX века не мог защитить отдельные виды высказываний, которые должны быть разрешены в любом демократическом обществе, например право критиковать участие Америки в какой-либо войне, восхвалять марксизм или критиковать экономическую и политическую систему страны. Вашингтон все же извлек уроки из своих ошибок, в то время как европейским судам еще только предстоит многому научиться в сфере обеспечения свободы слова для инакомыслящих. "Поэтому то, что в глазах многих европейцев (и американцев) выглядит как бессмысленная чрезмерная защита высказываний, в действительности — нелегкий путь к пониманию того, что требуется для всеобъемлющей защиты права на выражение несогласия в демократическом обществе", — заключает Уайнстейн.

1 февраля 2006 года, когда карикатурный скандал со всеми его демонстрациями, насилием и бойкотом быстро набирал обороты, мы с главным редактором Карстеном Юсте получили электронное письмо от коллеги из одной крупной датской утренней газеты. Там было сказано:

Уважаемый Флемминг Росе,

Постараюсь быть краткой. Я очень горжусь тем, что выросла в стране, где царят свобода мысли, толерантность, открытость и просвещение. И мне очень стыдно жить в одной стране и работать в одной отрасли с "Юлландс-Постегр>, потому что "карикатуры на пророка Мухаммеда", по моему убеждению, выражают все совершенно противоположное: болезненное невежество, нетерпимость, неуважение и отвратительное высокомерие. Как журналист, я всегда готова безоглядно защищать право каждого свободно выражать свои мысли. Но прикрываться свободой слова, чтобы публиковать свои пренебрежительные представления о религии других людей, по-моему, позорно. Сегодня мы вздрагиваем, глядя на нацистские изображений евреев до и во время Второй мировой войны. Впоследствии мы так же будем вздрагивать при виде рисунков "Юлландс-Постен", затрагивающих целую мировую религию.

Сказано так, что мало не покажется! Текст буквально излучал авторское негодование, хоть и выраженное политкорректно. Я переслал письмо главному редактору одной газеты, критически настроенной к публикации рисунков, добавив, что автор, должно быть, направила его мне по ошибке, поскольку оно напоминает заявление о приеме на работу. Не знаю, виной ли тому мои слова, но спустя некоторое время сердитая журналистка уже работала именно в той газете. Это, конечно, было не совсем порядочно с моей стороны, но письмо было не менее оскорбительным, так что мы в расчете. Эмоциональный текст отражал распространенный миф о европейских мусульманах как о евреях нашего времени. Создавалось впечатление, будто газета "Юлландс-Постен", опубликовав рисунки, демонизирует мусульман, как Юлиус Штрайхер в "Штюрмере" — евреев перед началом Второй мировой войны, когда они подверглись массовому уничтожению. Я уже слышал мерный грохот сапогов и нацистские марши, словно доносящиеся издалека, и видел, как мы с сообщниками готовим газовые камеры, обильно удобряя почву антисемитской пропагандой.

Гюнтер Грасс, немецкий писатель и лауреат Нобелевской премии, в интервью португальскому журналу "Визао" призвал читателей присмотреться к рисункам: "Они напоминают иллюстрации в известной немецкой газете "Штюрмер", которая печатала антисемитские карикатуры именно в таком стиле". И добавил, что публикация рисунков, несомненно, является провокацией и что "Юлландс-Постен" предупреждали о возможной реакции. Грасс не умеет читать по-датски и не присутствовал на встречах, когда принималось решение о запуске проекта. Интересно, какие критические источники заставили его сделать столь безапелляционные выводы? Или же он, новоявленный агент Штази, каким-то образом получил доступ к наблюдению за электронной почтой, прослушиванию телефонных разговоров и личных встреч? Нужно быть полностью безграмотным в анализе изображений, чтобы вообще узреть сходство "карикатур на пророка Мухаммеда" с антисемитскими карикатурами в "Штюрмере".

Вряд ли Грасс опирается на уроки истории, ведь он, будучи "совестью немецкой литературы", последовательно принижал преступления коммунистов и в конце концов высказался резко против объединения Германии. Но так поступает и мой молодой датский коллега из культурной среды, придерживающейся прогрессивных политических взглядов. То же можно сказать и о мусульманах Европы, которые проводят параллели между своей ситуацией и положением евреев в Германии 1930-х, примеряя на себя роль жертвы и всеми оскорбляемого меньшинства, что наносит огромный вред интеграции и равноправию в демократическом обществе.

В ряде случаев общество демонстрирует особое отношение к исламу и мусульманам. Во многих странах выдвинуты законопроекты и приняты законы, защищающие мусульман и ислам от оскорблений. Один британский министр потребовал называть террор, совершаемый мусульманами во имя их религии, "антиисламской деятельностью". На Би-би-си перестали использовать термин "исламские террористы" после жалобы от Совета мусульман Великобритании. Исламские организации сотрудничают со всеми европейскими правительствами и получают экономическую поддержку от властей. На многих рабочих местах и в общественных организациях оборудованы специальные молельные комнаты. Детские сады и школы предлагают халяльное мясо, а общественные бассейны организовали раздельное посещение для мужчин и женщин, чтобы удовлетворить требование мусульман. Архиепископ Кентерберийский и эксперты по исламу поддерживают ввод элементов исламского права в европейских правовых системах.

Ситуация с евреями после прихода Гитлера к власти в январе 1933 года была совершенно другой. Их интернировали в концлагеря, и редко какая неделя обходилась без уличного насилия в отношении евреев. Их магазины подвергались вандализму, население призывали бойкотировать еврейские товары, а многих убивали прямо на улице. В течение следующих лет евреям запретили работать адвокатами, врачами и журналистами. Они не могли пользоваться государственными больницами, работать в социальном секторе и по достижении четырнадцати лет не имели права учиться в государственных учреждениях. Общественные парки, побережья и приморские отели были для них закрыты. Скамейки на улицах, места в автобусах и поездах помечались, чтобы евреи и немцы сидели раздельно. Нюрнбергские законы, принятые в 1935 году, лишали евреев гражданства, запрещали им браки с немцами, то же касалось и внебрачных половых контактов с евреями. Меньше чем два года спустя по-еле прихода нацистов к власти пятьдесят тысяч евреев, то есть десять процентов от их общего числа, покинули Германию. Когда началась Вторая мировая война, в стране осталось не больше ста тысяч евреев. Насилие против евреев, инициированное властями, пронизывало все немецкое общество сверху донизу. Евреи превратились в людей второго сорта. Все указанные меры представляли собой действия, которые дискриминировали евреев и санкционировали их преследование, а не только высказывания в их адрес. Виктор Клемперер, еврей по происхождению, профессор литературы и знаток французского Просвещения, уже в 1933 году записал в дневнике: "Никто не может дышать свободно, всякое слово лишилось свободы, будь оно напечатано или сказано".

Обидно, что даже одаренному человеку может прийти в голову сравнивать положение, в котором оказались евреи перед Второй мировой войной, с ситуацией вокруг мусульман в начале XXI века. Подобные мысли основываются либо на опасном невежестве, либо на ничем не объяснимой ненависти к собственной цивилизации, либо на чувстве стыда, заставляющем видеть то, чего нет. Редко кто выступает с опровержением, когда исламские деятели заявляют, что Европа готовится дать отпор мусульманам, что может закончиться их отправкой в газовые камеры, как это случилось с евреями во время войны. Разумеется, есть примеры, когда мусульмане действительно подвергаются дискриминации и становятся объектом "демонизации", но то же самое происходит и с другими социальными группами, которые почему-то не привлекают столько внимания. В таких случаях, естественно, следует бороться с дискриминацией, как и с другими формами преступного обращения.

В начале XXI века европейские мусульмане пользуются теми же правами, что и все остальные граждане стран Старого Света. Более того, в некоторых случаях их ждет "особое обращение" по сравнению с представителями других меньшинств, в то время как евреи в 1930-е годы были лишены всех прав граждан Третьего рейха. Настоящая проблема с мусульманами и правами человека заключается в том, что мусульмане, при всех преимуществах европейского либерально-демократического социума, часто не имеют возможности воспользоваться ими внутри своих сообществ. Это относится к женщинам, гомосексуалистам и тем, кто решил расстаться со своей религией.

Карикатурный скандал стал буквально звездным часом сторонников ввода ограничений для оскорбительных высказываний. Между тем их деятельность основана на заблуждениях, что у некоторых социальных групп есть привилегия, дающая им право избегать оскорблений, и что у устных оскорблений есть жертвы, как и у обычных преступлений. Кроме того, они опираются на представление о том, что слово есть дело и что плохие слова ведут к плохим делам. По мнению сторонников ограничений для оскорбительных высказываний, нет принципиальной разницы между тем, что человек говорит, и тем, что он делает. Эту точку зрения разделяют многие активисты-правозащитники, но, к счастью, далеко не все. Вряд ли сторонники ограничений догадываются, что стирание различий между словом и делом — одна из важнейших предпосылок власти Римской империи, европейских центральных органов управления и тиранических монархистских режимов всех исторических эпох.

Майкл Скэммелл, основатель журнала "Индекс цензуры", который с 1970-х годов является важнейшей площадкой для международной дискуссии о свободе слова, в своем знаменитом эссе 1988 года об истории цензуры писал, что установление различия между словом и делом стало знаменательным событием для свободы слова в истории Западной Европы. Дело в том, что с него началось сопротивление цензуре, которая в течение столетий жестко подавляла инакомыслящих. До XVII века высказывания и действия воспринимались в Европе как нечто единое. Если кто-то устно выражал отношение к религии, отклонявшееся от общепринятых взглядов, это воспринималось как действительное нападение на церковь, ее членов и Бога, а если кто-то публично говорил о необходимости политических изменений или критиковал существовавший порядок, его слова интерпретировались как призыв к бунту и государственная измена. То же самое происходило в тоталитарных обществах XX века.

Криминализация высказываний — самый эффективный из всех изобретенных обществом способов контролировать мысли людей, которые в демократических странах не могут становиться объектом государственного надзора. Воплотить его в жизнь очень трудно, хотя тоталитарные режимы и делают все возможное, чтобы установить контроль над мыслями людей. Высказывания находятся где-то на полпути между мыслями, куда власти не вмешиваются, и действиями, которые, по мнению многих, независимо от политических убеждений иногда следует запрещать. Нельзя помешать людям думать об афроамериканцах как о низшей расе, но если, основываясь на данном мнении, мы исключим их из общественной жизни, откажем в социальном обслуживании или запретим вступать в брак с другими гражданами, то совершим акт грубой дискриминации и нарушим закон. Если же мы только говорим, что чернокожие не заслуживают тех же прав, что и другие граждане, но никак не проявляем свое отношение на практике, то в обществе нет единого мнения, следует ли подвергать нас наказанию. Либеральный ответ предполагает, что высказывания имеют гораздо больше общего с мыслями, чем с действиями, и поэтому нужно не запрещать расистские высказывания, а наказывать за конкретные факты дискриминации. Менее либеральный ответ гласит, что высказывания ведут к действиям. Есть и более радикальное мнение: высказывания равны действиям, поэтому следует запретить расистские высказывания, поскольку они сами по себе носят дискриминационный характер и в какой-то момент обязательно приведут к дискриминации.

Весной 2006 года во время поездки в Нью-Йорк я посетил профессора юриспруденции Рональда Дворкина, человека либеральных взглядов и убежденного сторонника свободы слова как всемирного права человека, выходящего за рамки политического устройства какой-либо отдельно взятой страны. Незадолго до встречи он привлек внимание общественности своим комментарием в журнале "Нью-Йорк Ревью оф Букс" под названием "Право высмеивать", выразив свою реакцию на дискуссию о "карикатурах на пророка Мухаммеда": "В демократическом обществе никто, будь он могущественным или полностью лишенным власти, не имеет особого права избежать высмеивания или оскорбления. Этот принцип особенно важен для общества, которое стремится к этнической и расовой справедливости". И добавил, что нельзя делать исключение и для религиозных чувств, хотя они якобы и представляют особую важность для самосознания верующих и их идентичности. Сидя на бежевом диване в его офисе на юго-западном углу площади Уошингтон Сквер, я попросил Дворкина пояснить его утверждение о том, что в демократическом обществе никто не может рассчитывать на право избежать оскорблений. Он ответил:

— В гражданском обществе у нас много прав. Есть право не подвергаться насилию, право избежать причинения нам вреда, право не стать объектом дискриминации, но единственное право, которого у нас нет, это право избежать вышучивания, высмеивания и глумления.

— Почему это так?

— Потому что свобода слова — основа демократического процесса. В демократическом обществе мы обсуждаем и голосуем, после чего ожидаем, что те, кто проиграл в дискуссии и при голосовании, примут решение большинства и подчинятся законам, которые оно приняло. Кому-то может показаться странным, что мы хотим этого от людей, но мы же не говорим, что принуждаем их повиноваться воле большинства. Нет, мы заявляем, что у нас есть право соблюдать законы. Я убежден, что так можно говорить, только если все участники демократического процесса получили возможность выдвинуть свои аргументы именно в той форме, в какой хотели. Иначе подрывается легитимность законов. Если представить себе, что какая-то социальная группа имеет привилегию, позволяющую ей избежать высмеивания, это будет означать, что другим запрещается выражать свои мнения в отношении данной группы.

— Нельзя ли просто попросить людей высказывать свою критику в вежливо-уважительной форме, чтобы случайно кого-то не задеть своими насмешками?

— Нет, вышучивание, высмеивание и глумление — особый способ выразить свои мысли, которые нельзя сформулировать в менее оскорбительном тоне, не изменив содержания того, что хочешь сказать. Ведь сатирические рисунки и другие формы высмеивания и вышучивания становятся важным и эффективным инструментом различных политических движений. Так было всегда. Любые возражения не имеют исторических примеров. Кроме того, нельзя навязывать другим свои вкусы и стандарты относительно формы, в которой они хотят услышать чужую точку зрения во время дискуссии, если мы просим их принять решения большинства.

Для Дворкина свобода слова не сводится лишь к "инструменту демократии", он воспринимает ее как всемирное право, выходящее за рамки политического устройства какой-либо отдельно взятой страны. Такой взгляд на свободу слова основан на представлении о ценности и самобытности каждого отдельного человека, а также на аксиоме, что каждый гражданин, независимо от политических взглядов, этнического происхождения и религиозной принадлежности, является свободным и равноценным членом общества. Его слова произвели на меня сильное впечатление, и я часто ссылался на них в своих лекциях или в дискуссиях о свободе слова, в каком бы уголке мира они ни происходили.

Многие думают, что суть свободы слова в праве граждан и прессы выступать против власти и что это ее главная функция. Считается, что нельзя злоупотреблять свободой слова, нападая на слабых членов какого-либо общества, как это сделала "Юлландс-Постен" в отношении социальной группы, уже подвергающейся давлению и насмешкам со стороны СМИ, и что поэтому публикация "карикатур на пророка Мухаммеда" скорее искажает смысл понятия свободы слова.

У подобных рассуждений есть несколько неверных предпосылок. Если считать свободу слова универсальным правом, то оно должно включать и право выступать с отвратительными, непристойными и уничижительными высказываниями. Одна из важнейших задач прессы — наблюдать по мере возможности за государственной властью, и здесь примером для многих журналистов является раздутый газетой "Вашингтон Пост" Уотергейтский скандал, который в 1974 году привел к падению президента Никсона и его изгнанию из Белого дома. Такие журналисты мечтают в один прекрасный день повторить подвиг Боба Вудворда и Карла Бернстейна, в полной уверенности, что, раскрыв злоупотребления государственной властью, особенно в области политики и экономики, возьмут главный журналистский приз. Однако у свободной прессы есть и другие задачи.

Английский мыслитель Джон Стюарт Милль, автор произведения "О свободе" (1859), ставшего, по словам его биографа Ричарда Ривза, "Новым Заветом либерализма", уже в середине XIX века отмечал, что у прессы есть задачи и помимо зашиты граждан от государственной власти. Милль считал, что серьезную угрозу правам и свободам людей представляет тирания доминирующих взглядов. Он прекрасно видел все существовавшие в обществе предрассудки, различные запреты, попытки вытеснить "все лишнее" и предостерегал от "деспотии привычки", нетерпимости, зачастую принимавшей агрессивную форму, и назидательного тона главенствующих мнений в отношении поведения индивидов и их точек зрения, отклонявшихся от общепринятых норм. По его мнению, то же самое происходит и в демократическом обществе. Задача прессы — выставлять общепринятые истины на обсуждение, бросать вызов догмам, устанавливающим границы понимания обществом самого себя, независимо от того, идет ли речь об отношении к иммиграции, налоговой политике, монархии, отделению церкви от государства, войнам в Афганистане и Ираке или самоцензуре.

Очевидно, что если ввести иерархию высказываний, поместив наверху слова, которые выгодны демократии — по мнению власть имущих и наиболее влиятельных общественных деятелей, — то можно запрещать те выражения, которые "не нужны" демократическому развитию в зависимости от толкования этого процесса. Если начать оценивать высказывания по их важности для демократии, по тому, вносят ли они вклад в раскрытие фактов злоупотреблений властью, способствуют или препятствуют демократическому развитию, то вполне логичным окажется ввод запрета на выражения, не соответствующие этим целям. Именно это произошло с дискуссией об иммиграции в Европе в 1980" 1990-х годах, когда все больше граждан и политиков стали критически высказываться об этом процессе. Консервативные политические партии тут же принялись всячески препятствовать дискуссии и буквально выдавили проблему с повестки дня, назвав скептические заявления об иммиграции проявлением расизма и сравнив сложившуюся ситуацию с обстановкой в фашистской Германии 1930-х. В результате население перестало выносить на обсуждение наиболее существенные вопросы, опасаясь вызвать подозрения своими ответами и столкнуться с иными мнениями. К власти пришли конформизм и тирания общественного мнения.

Центральное место в рассуждениях Милля занимает принцип предотвращения вреда, вызвавший разногласия у общественности. По его мнению, государственная власть имеет право ограничивать свободу граждан только в тех случаях, когда их действия могут причинить вред окружающим. Милль не считал, что указанный принцип применим к оскорблению религиозных чувств. Фактически он подтверждал необходимость иметь возможность критиковать религию. Хотя Милль и не определил четких границ свободы слова, но привел пример того, что власти должны вмешиваться в ситуацию только при реальной угрозе насилия: "Заявления, что из-за торговцев хлебом бедняки голодают… могут быть напечатаны, но справедливо подлежат наказанию, если высказаны перед возбужденной толпой у дома торговца". По мнению Милля, в данном случае речь уже идет о высказывании, которое с высокой вероятностью приведет к насилию непосредственно после того, как оно прозвучало. Восприятие границ свободы слова английским мыслителем очень напоминает американскую точку зрения.

Во время дискуссии о "карикатурах на пророка Мухаммеда" многие решили расширить принцип предотвращения вреда, чтобы объявить карикатуры вне закона. Они говорили: "Твоя свобода заканчивается там, где реализация твоих прав начинает задевать мои религиозные чувства". Или: "Оскорбление религиозных чувств противоречит свободе слова". Я слышал подобный аргумент от ведущего режиссера Сирии Наждата Анзура, посетившего Данию в 2010 году. В 2007 году он снял о карикатурном скандале тридцатисерийный фильм "Крыша мира", где изобразил меня украинским евреем, связанным с американскими неоконсервативными кругами и израильской разведкой "Моссад". В интерпретации Анзура я оказывался доктором Зло, главой заговора, цель которого — спровоцировать конфронтацию Запада и исламского мира, между которыми оказались зажаты бедные датчане. Когда я заявил режиссеру, что его фильм — ложь от начала и до конца, он ответил, что его ассистенты провели глубокое исследование в Интернете. Оказалось, что их ввела в заблуждение статья обо мне в Википедии, где было написано, что я еврей украинского происхождения. Той же информацией воспользовались два профессиональных журналиста, придерживавшихся антиимпериалистических взглядов, авторы большой статьи о моих еврейских корнях и контроле "Моссада" над "Юлландс-Постен", опубликованной в Интернете в 2006 году. Некоторые мусульмане так одержимы ненавистью к Израилю, что в любом неординарном событии стараются отыскать еврейский след. Прямо вижу, как их осеняет: "А, так он еврей, значит, связан с Израилем! Теперь все ясно!"

Поначалу я не собирался дискутировать с Наждатом Анзуром, показавшим отрывок из своего фильма в копенгагенской режиссерской школе. Но когда он снова стал излагать свое искаженное понимание принципа предотвращения вреда, я не смог сдержаться и заявил, что его определение свободы и ее границ свойственно авторитарным режимам. Я объяснил, что основное различие между демократией и диктатурой заключается в том, что в демократическом обществе воздерживаются от криминализации каких-либо высказываний, что слово и дело — не одно и то же и что свобода в демократическом обществе заканчивается там, где начинает мешать реализации прав других. Такова либеральная интерпретация свободы слова.

Публикация рисунков не мешала мусульманам молиться пять раз в день, ходить в мечеть, поститься во время Рамадана, не пить алкоголь, не есть мясо или исповедовать свою религию другими способами, поэтому утверждение, что они оскорбили свободу слова мусульман, мягко говоря, полная чушь.

Но так утверждали не только приверженцы ислама. Очень многие, под внешним давлением, соглашались, что газету "Юлландс-Постен" следует осудить за богохульство или расизм. Уффе Эллеман-Йенсен, бывший министр иностранных дел Дании и вдобавок представитель либеральной партии, сказал, что мы с "Юлландс-Постен" "переступили черту", ссылаясь на французскую Декларацию прав человека и гражданина 1789 года. "Свобода состоит в возможности делать все, что не наносит вреда другому", — цитировал он статью 4 данного документа, а раз многие мусульмане считают, что рисунки нанесли вред их религиозным чувствам и что газета втоптала в грязь то, что для них имело священный смысл, то, по его мнению, "Юлландс-Постен" нарушила основной принцип демократии. Однако бывший министр забыл вторую часть статьи 4 Декларации прав человека и гражданина, которая гласит: "Свобода состоит в возможности делать все, что не наносит вреда другому: таким образом, осуществление естественных прав каждого человека ограничено лишь теми пределами, которые обеспечивают другим членам общества пользование теми же правами. Пределы эти могут быть определены только законом".

Сложно не заметить, что именно эта статья отметает сомнения в законности публикации "карикатур на пророка Мухаммеда". Статья 4 утверждает, что злоупотребить свободой можно, только помешав другим реализовывать свои права, в том числе на свободу слова и вероисповедания. Во время дискуссии о свободе слова не только бывший министр искажал понятия, так что можно усомниться как раз в легитимности попыток ограничить свободу слова.

Министр иностранных дел Великобритании Дэвид Мили-бэнд в феврале 2009 года защищал решение своего правительства, запретившего депутату нидерландского парламента Герту Вилдерсу въезд на территорию Соединенного Королевства, где он собирался показать свой антиисламский фильм "Фитна" коллегам из британского парламента. Обосновывая действия правительства Великобритании, отказавшего Вилдерсу и посадившего его на обратный самолет до Амстердама, он сказал: "Мы поддерживаем широкую свободу слова, однако, в соответствии с законом, никто не имеет права кричать "Пожар!" в переполненном театре или призывать к ненависти по отношению к другим религиям или расам".

Аналогия Милибэнда "Никто не имеет права кричать "По-жар!" в переполненном театре" уходит корнями в вердикт американского верховного суда от 1919 года, который вошел в язык как афоризм. Его обычно используют, чтобы указать, какие именно высказывания не имеют права получить защиту закона. Мне неоднократно приходилось сталкиваться с этой фразой, когда американские и британские журналисты спрашивали меня, можно ли сравнить публикацию "карикатур на пророка Мухаммеда" с попыткой крикнуть "Пожар!" в переполненном театре.

Автором известного афоризма является легендарный верховный судья Оливер Уэнделл Холмс. Он воспользовался им, когда верховный суд США оставил в силе приговор, вынесенный социалисту Чарльзу Шенку, который во время Первой мировой войны раздавал на улице листовки, где критиковал военный призыв, называя его рабством, и призывал граждан страны всячески сопротивляться этому законными способами. Власти не могли позволить критиковать войну, поэтому конгресс принял закон, предусматривавший уголовную ответственность за неверность государству, отказ от службы в армии и попытки воспрепятствовать набору военнообязанных в вооруженные силы. Сотни американцев подверглись судебному преследованию за критические высказывания. Холмс полагал, что вызвавшие шумиху листовки создали "очевидную и непосредственную опасность", подрывая боеспособность армии и ставя под сомнение исход войны, в связи с чем сделал такой вывод: "Даже самая строгая защита свободы слова не относится к тому, кто умышленно кричит "Пожар!" в переполненном театре и вызывает панику".

Судя по цитате, Милибэнд забыл, что слово "Пожар!" лишается защиты конституции, только когда оно произносится безосновательно. Если в каком-то доме горит или тлеет огонь, то любой порядочный гражданин обязан сообщить об этом его жителям или позвонить пожарным. Это очень важное замечание. Точно так же бессмысленно обращать внимание, что когда-нибудь в будущем никто и не подумает осуждать людей, протестующих против участия западных стран в войне в Ираке и Афганистане, а до того — в бывшей Югославии и Вьетнаме.

В конце концов, подобная аналогия, по мнению профессора Гарвардского университета Алана Дершовица, неуместна в ситуации, которую описал Холмс. Листовки Чарльза Шенка содержали политическое послание, призывавшее читателей думать самостоятельно и определять свою позицию при помощи разума. Если кричать "Пожар!" в переполненном театре, то данная фраза — вовсе не предложение осмыслить ситуацию и сформировать свое мнение, скорее это недвусмысленный призыв к мгновенному действию, а не размышлению. Как полагает Дершовиц, Холмсу, чтобы точнее выразить свою мысль, следовало сказать, что свобода слова не защитит того, кто нажимает кнопку сигнализации, если пожара нет.

Более подходящей аналогией Шенку с его листовками мог быть тот, кто стоит перед театром и раздает листовки, где написано, что театр небезопасен и что публике лучше держаться от него подальше. Руководствуясь данным примером, судья Холмс вряд ли оставил бы приговор в силе, а министру иностранных дел Милибэнду пришлось бы поломать голову, как оправдать решение о выдворении Герта Вилдерса. Ведь голландский режиссер никому не угрожал, не говорил и не делал ничего такого, что могло бы расцениваться как призыв к насилию. Он лишь сказал что-то о положении ислама и мусульман в Европе, о чем многие не хотели слушать, считая подобные разговоры противоречащими морали. Согласен, ряд эпизодов носит чересчур обобщающий характер, однако разве не то же самое мы видим в так называемых документальных фильмах Майкла Мура, получивших почетные награды? В чем же тогда проблема?.. В беспорядках, которыми британский имам угрожал руководству страны, если Вилдерсу разрешат показывать свой фильм в Великобритании. Иными словами, отказ голландскому режиссеру в пересечении границы не связан с тем, что он сделал или угрожал сделать, а мотивирован лишь намерениями других совершить какие-либо действия против него. Подобное решение само по себе странно и недостойно открытого общества.

Год спустя Вилдерсу все же был разрешен въезд в Великобританию, где он показал свой фильм и провел пресс-конференцию. Перед зданием парламента, где проходил сеанс, собралось около двухсот человек. Несмотря на отдельные аресты, беспорядков, которые грозили годом ранее, удалось избежать.

Весной 2009 года, находясь в Израиле, я принял участие в дискуссии на тему границ свободы слова. Когда я объяснил свою позицию, почему следует снять запрет в странах ЕС на отрицание Холокоста, многие из тех, чьи родственники погибли в нацистской Германии, выразили протест. "Если запретить все высказывания, ложность или оскорбительный характер которых можно доказать, — сказал я, — то о многом вообще нельзя будет говорить, в том числе из страха перед судебным преследованием". По моему мнению, указанный запрет может быть оправдан лишь тем далеко не очевидным фактом, что отрицание Холокоста подразумевает призыв к насилию, то есть непосредственную опасность дискриминации по расовому признаку и повторению геноцида евреев. Однако подобный вариант, как я считаю, не имеет никаких шансов реализоваться в Европе начала XXI века независимо от того, насколько отвратительны и болезненны могут быть подобные высказывания.

В противном случае возрастает риск, что все больше и больше групп, указывая на закон об отрицании Холокоста, будут требовать защиты своих культурно-религиозных особенностей от оскорблений. Если же по мере того, как увеличивается многообразие в обществе и усиливаются позиции сторонников ограничения свободы слова, мы будем удовлетворять требования криминализации высказываний, которые какое-нибудь этническое или религиозное сообщество воспринимает как оскорбление его чести и идентичности, то прямиком придем к "тирании молчания".

Кроме того, ввод уголовной ответственности за отрицание Холокоста становится проблемой в Европе, где растет мусульманское население. Школы подвергаются давлению со стороны мусульманских родителей и учеников, требующих убрать из программы тему Холокоста. Некоторые учителя даже сталкиваются с агрессивной реакцией, рассказывая о событиях в Европе во время Второй мировой войны. Некоторые мусульмане убеждены, что геноцид — это миф, придуманный евреями, чтобы отсудить себе земли в Палестине. В такой ситуации просто глупо пытаться исключить отрицание Холокоста из общественного пространства через его криминализацию. Напротив, требуется открытое и свободное обсуждение, чтобы выслушать мнение мусульман о геноциде во время Второй мировой войны, сообщить неизвестные им факты, обсудить события и, наконец, предложить им обосновать свою точку зрения, подтвердив ее документально.

Многие мусульмане рассматривают ввод уголовной ответственности за отрицание Холокоста как пример европейской двойной морали. Как будто евреи считают нормальным публиковать сатирические рисунки мусульманского пророка, но почему-то запрещают ставить под вопрос "еврейский миф". Подобное отношение подрывает доверие мусульман к открытому обществу, заставляя их считать, что в нем нет места их позиции.

Размышляя о сложившейся ситуации, я вспомнил о французском еврее Мареке Хальтере, которого посетил во время поездки в Париж в 2008 году. Хальтер и его супруга, известная художница Клара Хальтер, живут в замечательной квартире в историческом квартале Марэ, рядом с площадями Вогезов и Сен-Поль.

Хальтер родился в варшавском еврейском гетто. Ему едва исполнилось три года, когда нацисты в сентябре 1939 года завоевали Польшу. Он стал свидетелем строительства стены вокруг гетто немецкими войсками, которые запретили евреям покидать его пределы. С помощью знакомых семье Хальтер удалось бежать из гетто через систему канализации и добраться в январе 1941 года до Москвы, откуда их отправили в Узбекистан, когда Гитлер летом 1941 года напал на СССР. Хальтеру довелось испытать на себе оба тоталитарных режима. Гитлер собирался убить его близких, потому что они были евреями, однако Сталин принял их, поскольку они были из рабочего класса.

"Мы принадлежали не к той расе в нацистском государстве, однако к "правильному" классу у коммунистов", — иронизировал Хальтер. Он провел пять лет в Узбекистане, сначала в его столице, Ташкенте, затем в Коканде. Его сестра умерла от голода, а родителей свалили тиф и дизентерия. Маленький Марек пробовал воровать и мошенничать, чтобы хоть как-то помешать своим родителям разделить судьбу сестры, но получалось у него плохо, и тогда он стал рассказывать разные истории на сходках районных банд. Его повествования пользовались большим успехом, и Хальтер понял, что у него есть особый талант — рассказывать истории.

Полученный в те годы опыт вдохновил его стать не только писателем, но и активистом-миротворцем и борцом за права человека. После Шестидневной войны 1967 года Хальтер вместе со своей женой основал комитет для проведения мирных переговоров на Ближнем Востоке. Его инициативу поддержали такие видные мыслители и писатели, как Примо Леви, Жан-Поль Сартр, Генрих Бёлль, Саул Беллов, Альберто Моравиа и Наталия Гинзбург. В 1969 году Хальтер стал первым евреем, отправившимся в Иорданию на встречу с Ясером Арафатом, который тогда возглавлял террористическую группировку. Спустя много лет он свел у себя дома в Париже Арафата и министра иностранных дел Израиля Шимона Переса. Хальтер организовывал кампании в поддержку советских диссидентов, а также инициировал крупную акцию, чтобы привлечь внимание к проблеме голода в Эфиопии. Он отправился в Афганистан после советского вторжения в 1979 году, чтобы создать радио "Свободный Кабул", а во время распада Восточного блока в конце 1980-х вместе с известным борцом за права человека Андреем Сахаровым участвовал в открытии двух европейских институтов в России.

Хальтер — грандиозная личность. Своей шевелюрой и мощными усами он напомнил мне одновременно Моисея и Карла Маркса. Особое впечатление на меня произвели его рассуждения о взаимосвязи между словом и делом. По мнению Хальтера, хорошие истории позволяют людям задуматься о лучшем обществе и представить себе лучший мир. Он и мне рассказал историю, случившуюся с его дедом-евреем в варшавском гетто, которую Примо Леви описал в одной из своих книг о Холокосте: "Он был раввином, говорил по-немецки и любил Гёте. Однажды он увидел, как немецкий солдат расчехляет винтовку, чтобы застрелить мальчика, которого поймали, когда он пытался пронести сигареты на территорию гетто. Мой дед подошел к офицеру, взял его за руку и спросил: "За что?" Немецкий солдат был поражен, что старый еврей обращается к нему по-немецки и смотрит прямо в глаза, ответил: "Ни за что…" — и убрал винтовку в чехол".

— О чем вам говорит эта история?

— Что у каждого человека есть совесть. Когда палач завязывает глаза осужденному перед казнью, он делает это не для того, чтобы защитить его, идущего на смерть, он хочет защитить себя от взгляда смертника. То же самое произошло в варшавском гетто. Стену вокруг него построили не для того, чтобы помешать нам сбежать из него. Нас слишком легко было узнать. Она должна была закрыть от неевреев вид людей, которым предстояло в скором времени умереть.

Я сказал, что если немецкий офицер в конце концов ничего не мог сделать для выживания мальчика и деда Хальтера во время Холокоста, то в таком случае что им вообще могло помочь? "Это так, — признал Хальтер. — Общаясь с хулиганами в Узбекистане, я осознал очень важную вещь. Насилие начинается, когда заканчиваются слова. Если ты уже не можешь выразить словами свой гнев и оскорбленность, то остается лишь насилие. В Узбекистане по вечерам проходили дуэли. Были споры, перепалки, каждый оскорблял другого как мог, но я видел, что драка всегда начиналась, когда у одной из сторон иссякали подходящие слова".

Впечатленный пережитым в детстве, Хальтер ездил по всему миру, чтобы вступать с террористами в переговоры. Насилие начиналось, когда заканчивались слова. Это наблюдение имело принципиальные последствия для свободы слова. Если не остается больше слов, если нет возможности или способности выразить свои чувства или мысли словами, то следующим шагом становится насилие. Не знаю, рассматривал ли сам Хальстер проблему с этой стороны, но для меня она была важнейшим аргументом против криминализации высказываний, поскольку слова сдерживали насилие. Такое понимание взаимосвязи слова и дела противоположно мнению тех, кто хочет ввести уголовную ответственность за "язык вражды".

После публикации рисунков я получал в основном электронные письма с угрозами, проклятиями и прочими негативными пожеланиями, но иногда приходили и письма со словами поддержки от мусульман из Дании и других стран. Один из них написал, что моя борьба — это и его борьба за права и свободы всех мусульман, поэтому важно, чтобы я не сдавался. Другое подобное письмо я получил в мае 2009 года, после того как из-за участия в конференции ЮНЕСКО в Дохе получил у арабской прессы прозвище Датский Дьявол. Иорданка, проживавшая в другой стране, писала: "Я многое слышала и видела о "карикатурном деле", но только сегодня на работе узнала подробности того, что произошло, и считаю необходимым поблагодарить Вас. Уверена, что Вы слышали не так много слов благодарности из той части света, где я живу, и я хочу стать одной из тех, кто их выражает, потому что считаю Вашу точку зрения крайне уважительной и честной. Я хотела бы пожелать, чтобы наши СМИ освещали все подробности события, чтобы люди могли увидеть полную картину, прежде чем начать кого-то осуждать, хотя и уверена, что большинство, к сожалению, просто "отключают" здравомыслие, если тема касается религии". Подобные признания убеждают меня: несмотря ни на что, я не напрасно вступил в дискуссию со всем миром.

Из России с любовью

Молчание — это способ говорить, писать и в первую очередь думать о возмутительных вещах, скрывая всю их жестокость, в то время как им следовало бы стать предметом пристального внимания тех, чья работа — говорить, писать и думать.

Канан Макия

30 октября 1972 года в небольшом провинциальном городке Ногинске проходило судебное заседание по делу Кронида Любарского — тридцативосьмилетнего советского астрофизика и биолога, обвиняемого в антисоветской агитации и пропаганде. Почти неизвестный ранее КГБ, он играл ключевую роль в "самиздате" — печатной информации, не контролируемой правительством и поэтому находившейся в положении подпольной прессы. Любарский работал в исследовательском институте в небольшом научном городке рядом с Москвой, где выполнялись различные задания, связанные с изучением Марса. Его арестовали десять месяцев назад, после того как сотрудники КГБ провели у него дома обыск, стремясь покончить с теми, кто редактировал, хранил и распространял "Хроники текущих событий" — главный печатный орган советских правозащитников. В квартире семьи Любарских чекисты обнаружили много запрещенной литературы. Начав обыск около полудня, они закончили только к четырем часам следующего дня, конфисковав больше шестисот наименований.

За те пятнадцать лет, что выходили "Хроники", в период с 1968 по 1982 год, состав его редакции не раз менялся, потому что КГБ планомерно арестовывал ответственных за издание бюллетеня. В "Хрониках" публиковались сведения о судебных процессах, арестах, обысках, принудительном психиатрическом лечении и преследовании инакомыслящих— от балтийских националистов до украинских баптистов, от желавших эмигрировать евреев до писателей, которых вынудили покинуть страну. Там же публиковалась информация о новых книгах, протестных акциях, интервью и пресс-конференциях с диссидентами.

После трех судебных заседаний, проведенных в провинции, чтобы помешать западной прессе и другим активистам наблюдать за делом, Любарскому предоставили последнее слово. Он говорил полтора часа; по словам очевидца, все это время в помещении стояла мертвая тишина, что воспринималось как спокойная, аргументированная и оттого еще более сильная критика советской цензуры, "тирании молчания", которая запрещала гражданам поднимать и обсуждать многие темы. "Главный вопрос, который придется решать, — вопрос о степени криминальности тех или иных произведений", — начал свой рассказ Любарский.

Он отметил отсутствие логики в действиях режима. Среди конфискованных произведений оказались два произведения, которые не фигурировали в обвинительном заключении против Любарского, однако стали частью обвинения против арестованных в других городах, то есть правила менялись в зависимости от географии. Отсутствие логики Кронид усматривал и в историческом контексте. У него конфисковали открытое письмо Сталину, написанное одним советским дипломатом в 1939 году, которое когда-то находилось под строжайшим запретом, однако во время частичной "десталинизации" после XX съезда партии 1956 года было признано высокопатриотичным. Понятие криминальности менялось в зависимости не только от города, но и от времени. Затем Любарский обратил внимание на двойную мораль советских органов власти. Запрещенные режимом произведения, которые нигде нельзя было купить и которые в уголовных делах могли представлять собой изобличающие улики, выпускались официальным советским издательством для избранных членов КПСС. Партийные функционеры не просто имели возможность читать еретические произведения, от них это требовалось — им вменялось в обязанность изучать аргументы врага. "Очевидно, все остальные граждане Советского Союза считаются недостаточно грамотными для этого", — иронично заметил Любарский.

В то время он не принимал участия в общественных демонстрациях против режима и не подписывал письменных обращений против арестов, цензуры и других нарушений прав человека в стране. Подпись под открытым письмом или заявлением как форма протеста критически настроенных интеллектуалов стала широко применяться после эпохального процесса 1966 года против писателей Андрея Синявского и Юлия Даниэля — "преступников", опубликовавших свои художественные произведения на Западе. "Антисоветская агитация и пропаганда" Любарского ограничивалась редактированием и распространением "Хроник" (за которыми и охотилось КГБ), хранением нескольких сотен экземпляров самиздата, которые он одалживал друзьям и знакомым, и политическими убеждениями, которые он выражал в частном порядке. Особенно "преступной" была критика тайной реабилитации Сталина и советского вторжения в Чехословакию, которое Любарский прокомментировал уже 21 августа 1968 года — на следующий вечер после появления советских танков на улицах Праги: "Я уверен, что придет тот день, когда правительства этих "дружественных армий" будут извиняться за варварское нападение на чехословацкий народ".

Он оказался прав. Спустя двадцать пять лет, уже после падения коммунистического режима и развала СССР, президент Борис Ельцин во время официального визита в Прагу извинился от имени российской нации за вторжение.

У Любарского была лишь одна причина, по которой он читал и обсуждал произведения самиздата с друзьями и знакомыми. Ряд вопросов замалчивался официальной прессой, поэтому он искал информацию и ответы на них в других местах. В основном его интересовало то, что пятнадцать лет спустя Михаил Горбачев и советское руководство внесут в повестку дня: экономические проблемы страны и ранее объявленные реформы, которые так и не привели к конкретным решениям, дискуссия о наследии Сталина, которая так и не началась, вторжение в Чехословакию, отношение нацменьшинств к советскому строю и неявные этнические конфликты, рост числа политических судебных процессов, а также распространение цензуры, становившейся все более жесткой. "Так вот, ответ на все эти проблемы, и перечисленные мною, и не перечисленные, я пытался найти в прессе. И не мог, — сказал Любарский в своем последнем слове на судебном процессе, впоследствии опубликованном на многих европейских языках. — Информация — это хлеб научного работника. Как крестьянин работает с землей, рабочий — с металлом, так интеллигент работает с информацией. Составить свое независимое мнение можно, только владея информацией. Например, важно знать все обстоятельства прихода Сталина к власти, ибо уроки истории учат. Но нет книг на эту тему на прилавках магазинов".

Любарского осудили на пять лет лагерей строгого режима, которые он отбывал в Мордовии и в городе Владимире в центральной части России. Любарского освободили в январе 1977 года, но он не мог вернуться домой, поскольку ранее осужденным запрещалось селиться ближе ста километров от Москвы. Любарский продолжил собирать сведения о нарушениях прав человека и стал распорядителем основанного Александром Солженицыным Фонда помощи политзаключенным. В течение нескольких месяцев власти угрожали ему новым тюремным сроком в десять лет, предлагая взамен эмиграцию, поэтому в октябре того же года Любарский и его супруга Галина покинули СССР в полной уверенности, что больше никогда не смогут увидеть родину. "Прощаясь в аэропорту с друзьями и родственниками, я чувствовал себя как на похоронах", — сказал он мне много лет спустя.

Кронид Любарский был необычным человеком. Я познакомился с ним после прихода Михаила Горбачева к власти в 1985 году, хотя благодаря связям в западной диссидентской среде давно следил за его судьбой и уже десять лет имел честь работать с ним. Я готовил материалы для его информационных бюллетеней, перевозил послания Любарского его московским коллегам и обратно. Когда он после развала Советского Союза вернулся домой, я стал частым гостем в его офисе на Пушкинской площади в Москве, где рассказывал ему о впечатлениях от своих поездок по большой стране, а Любарский сообщал мне, что происходит в кругах, близких к органам власти. Мы встречались и в неформальной обстановке. Когда его жена Галина бывала в Мюнхене, где они жили в изгнании, он часто обедал в нашей московской квартире на Ленинском проспекте. Мы также встречались у общих знакомых или у них с Галиной, когда они отремонтировали свою квартиру, расположенную неподалеку от Третьяковской галереи. Любарский был замечательным собеседником, без всякой заносчивости или стремления продемонстрировать свою значимость, он всегда проявлял безграничное любопытство и увлеченность, стремясь дойти до самой сути. Поэтому с ним было легко общаться, хотя он и твердо стоял на своем, если написанное или сказанное противоречило его главным принципам и представлению о том, что правильно, а что нет. Любарский всегда говорил прямо, без обиняков.

Мой диалог с Кронидом длиной в десять лет оборвался с его гибелью в мае 1996 года во время поездки на остров Бали. Известие о его смерти потрясло меня. Мне было больно, очень больно, и с тех пор я часто думаю о нем. Наши разговоры сильно повлияли на мое понимание революционных переворотов в России в конце 1980-х — начале 1990-х. Духовно чистый человек, Любарский как никто другой мог отличать действительно значимые события от случайных на каждом этапе крупных исторических перемен. Именно от него я узнал о сущности тоталитаризма и значении диссидентского движения для России, словом, все то, что определило впоследствии мою позицию во время карикатурного скандала.

Даже через много лет после смерти Любарского обнаруживаются свидетельства его вклада в развитие новой России. 30 октября 2009 года президент страны Дмитрий Медведев выступил в своем блоге с видеообращением по случаю Дня памяти жертв политических репрессий. Он отметил, что в стране слишком многие недооценивают и преуменьшают масштабы злодеяний, совершенных при Сталине, и призвал создавать музеи и информационно-исследовательские центры для изучения преступлений коммунизма. В своей речи Дмитрий Медведев особо подчеркнул, что девяносто процентов молодых россиян, согласно опросам общественного мнения, не могут назвать имена жертв сталинских репрессий.

Этот День памяти — "изобретение" Кронида, ставшее официальным событием в 1989 году, когда демонстранты с горящими свечами в руках образовали живую цепь вокруг главного здания КГБ на Лубянской площади в Москве. Год спустя я присутствовал при установке памятника жертвам политических репрессий в СССР в небольшом сквере рядом с Лубянкой. Его доставили в Москву с Соловецких островов в Белом море, где в 1921 году, когда у власти еще находился Ленин, был открыт первый лагерь для политзаключенных. В 1991 году Верховный Совет России объявил дату открытия памятника официальным Днем памяти.

Однажды в начале 1990-х Кронид рассказал историю возникновения Дня памяти, которая происходила в лагере для политзаключенных в Мордовии — небольшой республике, расположенной в Центральной России неподалеку от Волги. Отбывая срок, Кронид с горечью наблюдал раскол среди политзаключенных. Литовцы, украинцы, узбеки, грузины, русские и прочие держались обособленно, редко разговаривали друг с другом. Кронид хотел провести общую для всех политзаключенных акцию, независимо от их национальной принадлежности, чтобы продемонстрировать готовность действовать сообща против общего врага — советского режима. Он придумал это вместе с одним из товарищей по несчастью весной 1974 года. Они хотели выбрать подходящий день, чтобы все политзаключенные заявили о поддержке тех идей, из-за которых их отправили в лагерь. Им предстояло самим выбрать форму протеста — объявить забастовку или начать голодовку, написать открытые письма или сделать публичные заявления. Кронид с товарищем долго размышляли, как назвать день протеста. В конце концов они сошлись на "Дне политзаключенного", назначив его на 30 октября — особую для Кронида дату.

Их акция имела большой успех. Две крупные фигуры советского правозащитного движения, Андрей Сахаров и Сергей Ковалев, провели пресс-конференцию, благодаря чему международная общественность узнала об инициативе Любарского, которая уже в год своего появления нашла сторонников в других лагерях. С тех пор Международная амнистия и другие правозащитные организации использовали эту дату, чтобы привлечь внимание к ситуации, в которой оказались политзаключенные. Кроме того, ежегодно 30 октября стали проводиться демонстрации перед советскими посольствами в различных странах.

Кронид Любарский и большинство советских диссидентов были осуждены по статье 70 уголовного кодекса, запрещавшей "агитацию и пропаганду, проводимую в целях подрыва или ослабления Советской власти… распространение в тех же целях клеветнических измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй, а равно распространение либо изготовление или хранение в тех же целях литературы такого же содержания". Любая прямая или опосредованная критика правительства СССР могла классифицироваться как "антисоветская агитация и пропаганда". С помощью подобных законов против свободы слова Кремль затыкал рот правозащитникам. Требование некоторых мусульманских политиков и общественных деятелей запретить критические высказывания о религии под предлогом недопустимости оскорбления ислама напоминает мне о советском режиме и законах, позволявших ему преследовать инакомыслящих. У коммунистических и исламских диссидентов много общего, но к этому я вернусь чуть позже.

Больше всего на советское правозащитное движение повлияли два события, одним из которых стал арест весной 1965 года писателей Андрея Синявского и Юлия Даниэля, издавших под псевдонимом свои сатирические произведения на Западе. Их осуждение потрясло интеллектуальную элиту десятилетия "оттепели", наступившей после смерти Сталина и осуждения его преступлений. Советская общественность обнаружила, что авторов художественной литературы снова задерживают из-за содержания их произведений. К удивлению властей, их действия вызвали широкий поток читательских писем в газеты и журналы, протестующих против такого решения, и 5 декабря 1965 года на Пушкинской площади в Москве прошла демонстрация в поддержку писателей, когда общественность узнала, что судебный процесс будет закрытым. Эта дата впоследствии обрела статус "дня рождения правозащитного движения". Демонстрация 5 декабря стала первым событием с 1917 года, когда общественность потребовала соблюдения гражданских прав населения. Александру Гинзбургу, одному из инициаторов этого мероприятия, удалось развернуть два транспаранта, прежде чем его схватили сотрудники КГБ и доставили в отделение. На одном из них было написано: "Гласность в деле против Синявского и Даниэля!", другой призывал: "Уважайте советскую конституцию!"

По словам Гинзбурга, впоследствии написавшего "Белую книгу" о судебном процессе против Синявского и Даниэля и осужденного отбывать срок, советская конституция гарантировала фундаментальные гражданские права, которые власти не соблюдали, однако проблема была в том, что граждане страны этого не требовали. Они испытывали страх перед государственной машиной и вели себя так, будто у них вообще не было прав. Органы власти без особых усилий держали население в подчинении, поэтому нужно было объединить людей и продемонстрировать государству свое твердое намерение требовать соблюдения гражданских прав. "Что бы произошло, — вопрошал Гинзбург, — если бы граждане вели себя так, будто у них есть права, если бы они начали вести себя как свободные жители в несвободной стране?.. Если так поступит один человек, то он станет жертвой. Если двое — их объявят враждебной организацией. Если тысяча — их воспримут как враждебное движение, однако если так поступят все, государство будет вынуждено прекратить угнетать своих граждан. Потому что режим не сможет выжить, сделав своим врагом все население страны".

Андрей Амальрик, другой известный активист правозащитного движения, пишет: "Насилие — как правило, а не как исключение — возможно там, где есть готовность насилию подчиниться; где начинается сопротивление, насилию постепенно приходит конец… Инакомыслящие сделали гениально простую вещь — в несвободной стране стали вести себя как свободные люди и тем самым менять моральную атмосферу и управляющую страной традицию".

За антисоветскую агитацию и пропаганду Синявского и Даниэля приговорили к семи и пяти годам лагерей соответственно. В отличие от предыдущих заказных судебных процессов, осужденные не признали свою вину. Они не считали, что совершили преступление. Они не сожалели о содеянном, не обещали исправиться и не выпрашивали для себя наказание, как это бывало при Сталине. Такое поведение отличалось от прежних аналогичных судебных разбирательств и ярко характеризовало судебные процессы против диссидентов вплоть до падения режима. Осуждение Синявского и Даниэля стало важным сигналом для поколения, которое выросло после смерти Сталина, считало, что сталинизм остался в прошлом, и мечтало, чтобы Советский Союз когда-нибудь стал правовым государством, живущим в согласии со своими гражданами и соседями.

Следующий сигнал общественность получила спустя два года, когда страны Варшавского договора в августе 1968 года ввели войска в Чехословакию, разрушив мечту о "социализме с человеческим лицом". 25 августа 1968 года восемь демонстрантов вышли на Красную площадь перед Кремлем в знак протеста против военного вторжения. "Да здравствует свободная и независимая Чехословакия!" — было написано по-чешски на одном из плакатов, другие гласили: "Позор оккупантам!" и "Руки прочь от ЧССР!". Демонстрантов арестовали через двадцать минут, многих из них осудили на тюремные сроки или выслали из страны.

Поколение "оттепели" четко осознало, что отныне придется платить за возможность воплотить либеральные идеалы, которых общество придерживалось в конце 1950-х— начале 1960-х. Стало очевидно, что попытка наладить диалог с режимом обернулась провалом. Поэтому диссиденты решили впредь обращаться к международному сообществу и иностранным СМИ, чтобы заострить внимание окружающего мира на нарушении прав и свобод человека.

По словам Людмилы Алексеевой, автора книги об истории правозащитного движения и его активной участницы, граждане оказались перед выбором: можно было придерживаться партийной линии и продолжать делать карьеру или же забыть о ней и надеяться, что ограничения временны и что скоро наступит новая "оттепель". Второй вариант предполагал, что люди будут вести себя так, будто ничего не происходит, и принимать последствия: разрушенную карьеру, положение изгоя в советском обществе и риск в любой момент оказаться в лагере или подвергнуться депортации, лишившись гражданства.

Дело Синявского и Даниэля стало боевым крещением правозащитного движения, а его идеологические ценности четко сформулированы в брошюре Андрея Сахарова "Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе" (1968). Ее мировой тираж достиг восемнадцати миллионов экземпляров, что нетипично для эссе об общественных отношениях и международной политике. В СССР брошюру опубликовали лишь в конце 1980-х. Сахаров отмечал взаимосвязь между тем, как государство обращается с собственными гражданами, и его способностью жить в мире с другими государствами, между демократией и безопасностью. "Мир, — говорил Сахаров, — не должен зависеть от лидеров, которые не зависят от своего населения. Государство, которое соблюдает права своих граждан на свободу слова, вероисповедания, собраний и передвижения, также склонно соблюдать права граждан других стран и их право самостоятельно определять, каким образом они намерены обустраивать себя, и в таком обществе избранные народом политики заинтересованы в мирном решении конфликтов между государством и обществом, в то время как страны, которые угнетают свое население, имеют тенденцию решать конфликты насилием как дома, так и вне своих границ".

Другое важнейшее событие в истории правозащитного движения — образование в 1972 году Московской Хельсинкской группы (МХГ, Московская группа "Хельсинки"), которая приобрела глобальное значение и стала примером для правозащитных организаций по всему миру. Полное название группы звучало так: "Общественная группа содействия выполнению Хельсинкских соглашений в СССР". С ее помощью два человека, не имевших власти и положения в обществе, смогли доказать, что удача, находчивость и мужество при последовательном отстаивании идеалов свободы и прав человека позволяют формировать международную повестку дня. МХГ превратилась в новую форму реальной политики, сыгравшую большую роль на заключительном этапе холодной войны.

30 апреля 1976 года пятидесятилетний Юрий Орлов, человек небольшого роста с рыжими всклокоченными волосами, позвонил Людмиле Алексеевой— сорокадевятилетнему историку и ветерану правозащитного движения. В 1956 году Орлова, работавшего физиком в одном из научно-исследовательских институтов Москвы, исключили из коммунистической партии и уволили за его публичное заявление о том, что есть разные формы социализма и что развитие общества идет не по пути, предложенному марксизмом-ленинизмом. Он не смог найти работу в Москве и был вынужден уехать на Кавказ, в Армению, откуда вернулся в столицу в 1973 году, чтобы участвовать в кампаниях в поддержку отбывающих срок диссидентов и писать статьи для самиздата. Без лишних объяснений Орлов пригласил Алексееву на небольшую прогулку. Он не собирался облегчать работу КГБ. Алексеева сразу поняла, что речь пойдет о чем-то важном, и через два часа они встретились в небольшом сквере напротив Большого театра. "Вы читали заключительный акт Хельсинкского соглашения?" — спросил Орлов, когда они сели на скамейку и убедились, что за ними никто не следит. Алексеева его не прочла, хотя и пыталась. Текст был настолько скучным, что она просто не смогла одолеть его до конца. "Вы уверены, что это первый документ, напрямую связывающий гарантию безопасности с соблюдением прав и свобод человека?" — перебил ее Орлов.

Заседавшее в Кремле Политбюро опасалось именно этой связи между безопасностью и правами человека, когда 1 августа 1975 года генеральный секретарь ЦК партии Леонид Брежнев подписал Хельсинкский заключительный акт вместе с лидерами тридцати двух стран Европы, а также США и Канады. Это произошло на Совещании по безопасности и сотрудничеству в Европе, которое после холодной войны превратилась в ОБСЕ — действующую на постоянной основе структуру со штаб-квартирой в Вене. Именно Советский Союз предложил провести совещание в рамках своей политики по нормализации отношений между Западом и Востоком. Идеи организовать подобное мероприятие выдвигались и раньше, но их целью было признание мировой общественностью границ советской империи после Второй мировой войны, разделившей Европу на Запад и Восток.

На совещании обсуждались три вопроса: безопасность, экономика и гуманитарная деятельность. В ходе обсуждений Москва пыталась уменьшить объем взаимодействия в гуманитарной сфере, однако Запад настоял на ее включении, отказавшись в противном случае брать на себя обязательства по остальной части договора. Министр иностранных дел СССР Андрей Громыко, известный как "мистер Нет", вел переговоры, регулярно информируя Политбюро о ходе "битвы", однако на его доклады, как на дипломатическую рутину, никто не обращал особого внимания. Когда Громыко перед началом совещания довел до сведения высшего партийного руководства окончательный текст документа, члены Политбюро были шокированы положениями о гуманитарном сотрудничестве, ссылавшимися на принципы Всеобщей декларации прав человека ООН, а также о праве граждан на свободное перемещение и свободный обмен информацией. Многие партийные деятели советовали Брежневу не брать на себя такие обязательства. Они предвидели, что таким образом Запад получит возможность вмешиваться во внутренние дела СССР. Кроме того, некоторые советские послы, работавшие в западных столицах, считали, что договор усилит международную напряженность.

Громыко отстаивал документ, утверждая, что от заключения договора Москва больше выиграет, чем проиграет. Десятилетиями Кремль боролся за признание европейских границ, оговоренных в 1945 году победителями Второй мировой войны на конференции в Ялте, на советском Крымском полуострове. Громыко утверждал, что подтверждение границ международным договором станет успехом Москвы. Он также продвигал соглашение об экономическом взаимодействии и взаимной торговле, которые могут принести СССР немало выгоды. Что касается беспокойства Политбюро по поводу пункта о гуманитарном сотрудничестве, то Громыко его отмел, заявив, что Советский Союз имеет полное право самостоятельно решать, в каких именно сферах он намерен взаимодействовать и от чего можно отказаться под предлогом вмешательства во внутренние дела: "Мы господа в своем собственном доме".

Брежнев поддержал Громыко. Он хотел приблизить день, когда он сможет сказать советскому народу, что Запад признал границы, ради защиты которых было пролито столько крови. Как и Громыко, Брежнев считал, что Кремлю без особых неприятностей удастся избежать налагаемой договором обязанности сотрудничать в области прав человека.

Однако здесь он серьезно просчитался. Советский Союз достаточно успешно избегал соблюдения положений договора. Фактически в следующие годы правительство усилило преследование диссидентов, на корню пресекало правозащитные движения и вновь ограничило право евреев эмигрировать в Израиль, но за все это приходилось дорого платить. Нарушения прав человека в СССР все чаще освещались в западных СМИ, и глянец международного имиджа страны сильно потускнел, особенно в глазах левых интеллектуалов.

Анатолий Добрынин, советский посол в Вашингтоне, признал впоследствии, что Хельсинкский заключительный акт имел решающее значение для завершения холодной войны. "Он начал играть все большую роль в процессе либерализации Советского Союза и стран Восточной Европы, что в конце концов привело к фундаментальным изменениям во всех этих государствах и, как следствие, к окончанию холодной войны, — писал Добрынин в своих воспоминаниях. — Положение советских диссидентов не менялось, но этот исторический документ, несомненно, воодушевил их. Сама публикация в "Правде" придала ему вес официального документа. Со временем он стал манифестом диссидентов и либерального движения — процесса, остававшегося за гранью понимания советского руководства".

Как было сказано, все началось со встречи Орлова и Алексеевой перед Большим театром весной 1976 года и обсуждения с другими известными активистами вопроса о создании группы. Кто-то предложил обратиться к жителям Западной Европы с призывом создавать комитеты для контроля соблюдения Хельсинкских соглашений. В тот момент отношение многих диссидентов и западных критиков политики, направленной на разрядку напряженности, к Хельсинкским соглашениям фактически совпадало с брежневским. Они осуждали документ как предательство интересов Запада и крупную победу пропагандистской машины Кремля. Западные правительства тоже не особенно заботились о создании эффективного механизма, превращающего положения договора о гуманитарном сотрудничестве в нечто большее, чем просто слова на бумаге. "Хельсинкские соглашения — ловкий ход советской стороны, намеревавшейся обманом заставить Запад признать главенство Москвы в Восточной Европе", — негодовала Мальва Ланда, известная активистка-правозащитница, поначалу отклонившая призыв Орлова присоединиться к МХГ. Впоследствии она изменила свое мнение, когда Орлов был задержан КГБ непосредственно перед обнародованием своей инициативы.

Орлову удалось привлечь Алексееву к реализации своей идеи, и он представил МХГ на пресс-конференции 15 мая 1976 года. Всего она насчитывала двенадцать человек, среди которых были Натан Щаранский, Александр Гинзбург, Елена Боннэр, Анатолий Марченко и Петр Григоренко. Со временем, после того как многих из них арестовали или вынудили уехать за границу, к группе примкнули еще десять человек. В соответствии с уставом, в своей работе группа руководствовалась идеей о тесной связи между свободным распространением информации, уважением к правам человека и международной безопасностью. С самого начала у Орлова не было иллюзий насчет поддержки деятельности группы населением Западной Европы. Поэтому он отклонил предложение Щаранского обратиться к европейцам с просьбой подписать устав группы и, таким образом, привлечь внимание к ее деятельности. "Даже если нам удастся убедить кого-то подписать документ, никто в Европе не будет беспокоиться о его выполнении. Сейчас их заботит только разоружение. Я считаю, что если мы хотим заставить кого-то соблюдать Хельсинкские соглашения, то сами должны их контролировать. Никто не сделает это за нас", — впоследствии говорил Орлов.

Дело было не совсем так. В США конгрессмен-республиканец Миллисент Фенвик добился принятия закона, учреждавшего комиссию по наблюдению за реализацией Хельсинкских соглашений. В то же время европейские правительства отреагировали более сдержанно. Немецкий дипломат в Москве, по словам Орлова, отказался принять документы группы, поскольку она не была официально зарегистрирована. Дипломат предпочел дистанцироваться от нее, зная, что она никогда не получит официального статуса, поскольку коммунистическая партия запрещала любые формы независимых общественных институтов, по закону все создаваемые организации должны были получить ее одобрение.

Хотя КГБ наблюдал за группой и периодически предупреждал ее членов о недопустимости их деятельности, никто не был арестован до января 1977 года. В период с мая 1976 до начала следующего года группа направила тысячи машинописных страниц в адрес советского правительства и тридцати четырех московских посольств государств, подписавших Хельсинкский заключительный акт. Это были документы, подтверждавшие невыполнение Советским Союзом взятых на себя обязательств. В этих материалах было зафиксировано все: отключение советскими властями телефонных линий "трудных" граждан, отношение к политзаключенным, чересчур строгое судебное решение в отношении лидера движения за право татар вернуться в Крым, откуда их депортировали во время Второй мировой войны, незаконное исключение из литовской школы шести мальчиков-католиков, ограничение свободы религии христианских церквей, отказы властей евреям, желавшим эмигрировать в Израиль. Деятельность группы получала все большую известность, и к Орлову и другим ее участникам стали обращаться граждане и социальные структуры со всей страны, прося помощи в борьбе за свои права. Это были еврейские активисты, намеревающиеся уехать из страны, русские националисты, крымские татары, литовцы, эстонцы и украинцы, требовавшие отделения от СССР, католики, баптисты, адвентисты седьмого дня и представители движения пятидесятников.

В том же году появились Хельсинкские группы на Украине и в Литве, чуть позже — в Грузии и Армении. То же самое произошло в Польше, появилась "Хартия 77" в Чехословакии. В течение 1976 года сюжеты о работе Хельсинкских групп переместились с последних страниц в передовицы крупнейших западных газет. В 1978 году в Нью-Йорке на принципах МХГ был создан комитет "Хелсинки Уотч Комити", впоследствии превратившийся в "Хьюман Райтс Уотч" — одну из крупнейших в мире правозащитных организаций с отделениями в городах Европы, Азии и Северной Америки. Под влиянием группы Орлова была учреждена головная структура — Международная Хельсинкская Федерация по правам человека (МХФ), после завершения холодной войны открывшая свои представительства в сорока одной стране от Нидерландов до Узбекистана. Сама МХГ после развала Советского Союза открыла по всей России офисы с десятками постоянных сотрудников и сотнями добровольцев.

Добиться успеха Орлову помогло взаимодействие с печатными западными изданиями и зарубежными радиостанциями, вещавшими на русском языке для СССР. Они информировали миллионную аудиторию о нарушениях советскими властями прав человека, помогая оказывать давление на режим. Широко освещая эти проблемы, СМИ позволили западным политикам наблюдать за правами человека по другую сторону железного занавеса. Благодаря деятельности Орлова по контролю над выполнением международного договора, только что заключенного между Востоком и Западом, и его пропаганде взаимосвязи между миром, безопасностью и правами человека, зарубежные политики начали уяснять работу МХГ и разделять ее ценностные устремления. Более того, многие из членов группы стали известны на Западе не меньше, чем рок-звезды.

Орлов и МХГ завоевали авторитет и в советской диссидентской среде, представителям которой далеко не всегда было легко работать вместе, поскольку их цели, методы и позиции порой сильно разнились, не обходилось порой и без взаимного скепсиса и подозрительности. Несмотря на это, МХГ удалось объединить диссидентов и критиков системы независимо от их национальных, религиозных и культурных различий, чего никогда не случалось прежде.

В начале 1977 года наиболее влиятельных членов группы арестовали или выслали из страны. Юрия Орлова приговорили к семи годам лагерей, Александра Гинзбурга — к восьми, обоих за антисоветскую агитацию и пропаганду, при этом Щаранского признали виновным в шпионаже и осудили на тринадцать лет тюремного заключения. Людмила Алексеева эмигрировала в США и, как Кронид Любарский, смогла вернуться в Россию только после падения коммунизма. Она продолжила правозащитную деятельность и после смерти Кронида возглавила заново учрежденную МХГ. В 2001 году я взял у нее интервью, когда группа отмечала свой двадцатипятилетний юбилей. Торжества состоялись в отеле "Космос", построенном к Олимпийским играм 1980 года, когда большинство членов группы находились в лагерях. Также в России был издан громоздкий трехтомник, включавший исторические документы МХГ и размышления ее участников.

Алексеева не почивала на лаврах прошлого. Она с головой окунулась в борьбу за создание в России правового государства. Новогодним вечером 2009 года восьмидесятитрехлетняя Алексеева в костюме Снегурочки была задержана московской полицией за участие в несанкционированном митинге против неоднократного нарушения властями права на свободу собраний, гарантированного российской конституцией.

Орлов, Гинзбург и Щаранский, выйдя из тюрьмы, покинули Советский Союз. Орлов обосновался в США, Гинзбург получил работу журналиста в русской эмигрантской газете "Русская мысль" в Париже, а Щаранский уехал в Израиль.

Когда Щаранский в январе 1977 года ждал ареста — все знали, что это лишь вопрос времени, — он признался Алексеевой: "Ты знаешь, последние восемь месяцев были самыми счастливыми в моей жизни". "Да, — ответила Алексеева, — я вела такой образ жизни десять лет. Как прекрасно, что можно позволить себе думать свободно и жить так, как думаешь. Единственный недостаток — все это заканчивается тем, что попадаешь в тюрьму".

После ареста лидеров МХГ в 1977 году КГБ контроль над советским обществом снова усилился, и в 1982 году было решено прекратить работу группы, тем более что одного из трех оставшихся на свободе ее членов обвинили в клевете на социализм. "Хроники текущих событий", выходившие с 1968 года, также перестали выпускаться, поскольку заниматься ими стало некому. В тот момент правозащитное движение в СССР было практически уничтожено. Андрей Сахаров, как наиболее видная фигура, был сослан в Горький, большинство остальных — заключены в лагеря или высланы на Запад. Тем не менее наблюдение за нарушениями прав человека продолжалось. Именно этому уделял большую часть своего рабочего времени Кронид Любарский, находясь в эмиграции. Кажущаяся стабильность и отсутствие явной оппозиции заставили известного американского историка Артура Шлезингера-младшего, посетившего Москву в 1982 году, оптимистично оценить будущее режима: "Те в США, кто думает, будто Советский Союз находится на грани экономического и социального коллапса и готов рухнуть при малейшем толчке, выдают желаемое за действительное, обманывая самих себя".

Тем не менее, хотя в 1982 году все говорило о том, что правозащитное движение потерпело поражение в борьбе с режимом, вскоре выяснилось, что запущенные им процессы продолжают идти независимо от числа человек, брошенных властями в тюрьмы. Правозащитное движение вновь подняло голову, когда к власти пришел Михаил Горбачев. В 1991 году я попросил знакомого, принадлежавшего к новому поколению активистов, прокомментировать историю правозащитного движения. Он сказал: "Если последние тридцать лет рассматривать как борьбу диссидентов с советской властью, то нельзя не заметить, что диссиденты победили — в том смысле, что их идеи перенял Горбачев. Они стали достоянием всего общества".

Весной 1988 года, когда выяснилось, что в Москве после десятилетий забвения возрождается советское правозащитное движение, в музее современного искусства "Луизиана", расположенном к северу от Копенгагена, произошло историческое событие. Здесь состоялась конференция по литературе и перестройке, на которой советская интеллигенция впервые встретилась с русскими изгнанниками. Решение об участии делегации из СССР было одобрено на самом высоком уровне, по словам одного из участников — секретаря ЦК КПСС по идеологии Егора Лигачева, фактически второго человека в партии. С советской стороны присутствовали ключевые представители либерального крыла в дискуссии о реформах, среди эмигрантов были писатели и другие представители интеллигенции, признавшие, что в СССР происходят изменения. В их числе оказались трое бывших политзаключенных: писатель Андрей Синявский, который в 1973 году после семи лет тюремного заключения эмигрировал во Францию, Борис Вайль, в 1977 году получивший убежище в Дании с помощью Международной амнистии, а также Кронид Любарский, который покинул СССР вместе с Вайлем, но обосновался в Мюнхене, где все пятнадцать лет своего изгнания жил в одной и той же небольшой квартире, пока не вернулся в Россию и не продолжил борьбу за открытое демократическое общество.

Я помог Крониду связаться с организаторами конференции, и он, как активный участник правозащитного движения и советский политзаключенный, оказался одним из самых неоднозначных делегатов. К тому моменту Кронид подготовил три публикации, каждая из которых по-своему влияла на принятие решений западными политиками и формирование мнений в России. Каждые две недели Любарский выпускал информационный бюллетень о нарушениях прав человека в Советском Союзе — источник, которым успешно пользовались западные министры иностранных дел, когда им требовалось надавить на СССР в связи с неисполнением Москвой условий Хельсинкских соглашений. То же можно сказать и о ежегодном издании "Список политзаключенных в СССР", выходившем на русском и английском языках 30 октября, в официальный День политзаключенного в СССР, и о либеральном журнале "Страна и мир", где помимо размышлений и анализа развития процессов в СССР печатались переводы западных философов, писателей и историков, таких как Исайя Берлин, Фрэнсис Фукуяма, Карл Поппер, Артур Кестлер, Ричард Пайпс и многие другие. "Страна и мир" опубликовала даже отрывок из самой спорной главы романа Салмана Рушди "Сатанинские стихи". В предисловии Кронид защищал право автора опубликовать свое произведение, даже если оно содержит, как утверждали многие, оскорбления в адрес мусульман. Он критиковал законы, запрещающие разного рода враждебные высказывания, которые ограничивают право критиковать и высмеивать религиозные и политические идеологии, с чем он сам столкнулся в Советском Союзе. "Мы делаем это не ради провокации, а исходя из убеждения, что нельзя накладывать на свободу слова какие-либо ограничения кроме запрета на призыв к насилию", — писал Кронид.

Выступление Кронида на конференции произвело эффект разорвавшейся бомбы. Пока он говорил, участники с огромным вниманием следили за реакцией представителей СССР. Не собираются ли они покинуть зал? О чем говорят их жесты и выражение лица? Улыбнутся ли они, рассердятся, станут обсуждать, каким образом лучше реагировать? О чем они все же думают и насколько широко раздвинулись границы свободы слова при Горбачеве? Всего лишь два года назад в интервью газете французских коммунистов "Юманитэ" Горбачев утверждал, что в СССР нет политзаключенных, и отрицал, что советские суды отправляют граждан в лагеря за политические убеждения.

Как и пятнадцать лет назад, когда его обвинили в клевете на советское общество, в тот весенний день на севере острова Зеландия Кронид затронул тему, которая, несмотря на гласность и перестройку, в СССР все еще оставалась под запретом. Он говорил о роли правозащитных движений в реформировании государства. О людях, которые уже двадцать и двадцать пять лет назад указывали на проблемы, ставшие сегодня предметом внимания Кремля, советских экономистов и исследователей-социологов, и которые в 1960-х, 1970-х и даже 1980-х за свои критические исследования заплатили тюремным заключением, высылкой и разрушенной карьерой. Тогда их отвергали как маргиналов, далеких от жизни интеллектуалов или иностранных агентов, совершенно не понимая, как их идеи воспринимаются населением. Говоря об этих людях, обычно цитировали слова Ленина о русских офицерах — дворянах, которые в 1825 году на Сенатской площади в Санкт-Петербурге выступили против царя Николая I и потребовали конституции, не имея, однако, никакой поддержки среди широких слоев населения и закончив на эшафоте или изгнанием в Сибирь: "Узок круг этих революционеров. Страшно далеки они от народа". Многие западные журналисты и дипломаты, со своей стороны, считали, что тратить время и силы членов МХГ побуждали только преследования со стороны КГБ и долг гуманизма, а вовсе не их мысли и чувства.

По словам Кронида, диссиденты на самом деле разбудили Горбачева, и советский лидер, скорее всего, осознавал это. Он принял именно их идеи и лозунги и включил в повестку дня те проблемы, на которых диссиденты заостряли внимание. Именно они в свое время требовали гласности и публичного освещения наиболее важных негативных явлений в советском обществе, но отправлялись за решетку, в лагеря политзаключенных, вплоть до весны 1988 года. Как редактор ежегодного издания, посвященного политзаключенным, Кронид знал около четырехсот имен, но поскольку его данные были неполными, оценивал число узников совести в семьсот-семьсот пятьдесят человек. И тем, кто обрел свободу после возвращения Андрея Сахарова в Москву в декабре 1988 года, не могли найти работу, им не предоставили никакого жилья, не реабилитировали их и не пригласили участвовать в дискуссии о будущем СССР.

Отдельные газеты, в том числе флагман гласности "Московские новости", даже публиковали сюжеты, очерняющие таких выдающихся критиков системы, как Анатолий Марченко, умерший в заключении в 1986 году, и литовец Балис Гаяускас, который был в заключении вместе с Кронидом и провел в сталинских лагерях больше двадцати пяти лет.

Выступая на конференции, Кронид сразу взял резкий тон. Он критиковал советскую интеллигенцию за бездействие в отношении тех, кто жизнью и благополучием заплатил за установление в России демократии. Кронид говорил крайне эмоционально. Вдруг его голос сорвался, по щекам потекли слезы. Зал затих. Этот человек лучше других знал, что пришлось пережить выступавшим против советской власти, чего им это стоило. Он сам был одним их них. Он говорил от имени советского правозащитного движения и требовал покончить с наследием Юрия Андропова — близкого союзника Горбачева, бывшего руководителя КГБ и партии, поднявшего волну арестов, депортации, угнетения инакомыслящих и усиления цензуры после образования МХГ.

Выступление Кронида произвело неизгладимое впечатление на слушателей, в том числе на Кнуда Йенсена, основателя "Луизианы", который впоследствии не раз приглашал советского диссидента в музей и в 1995 году вручил ему награду за огромный вклад в развитие свободной прессы в России. В 2000 году Кронид был в числе пятидесяти журналистов и редакторов, в связи с пятидесятилетием Международного института прессы названных "героями свободы прессы в мире" за вклад в ее развитие при работе в особо трудных условиях. Среди номинантов оказались и такие легендарные личности, как владелица "Вашингтон Пост" Кэтрин Грэхем, чешский диссидент Иржи Динстбир, его польский коллега Адам Михник и израильская журналистка Амира Хасс.

Пока Запад восхищался малопонятными высказываниями Горбачева про "общий европейский дом", который также включал СССР, Кронид продолжал смотреть на свою отчизну трезво. "Сегодня расстояние между Европой и Советским Союзом мне представляется настолько безмерным, будто это две разные планеты", — сказал он мне весной 1990 года, после того как коммунистическая партия под давлением общественности лишилась монополии на власть.

В лагере Кронид познакомился с представителями национальных движений за независимость стран Балтии, Украины и других регионов и сразу понял, что они могут стать решающей силой в развале коммунистической империи, как это понял и другой диссидент, Андрей Амальрик, уже в 1969 году предсказавший падение СССР в своей статье "Просуществует ли Совет-ский Союз до 1984 года?". "Советский Союз уже не тот, к которому мы привыкли за десятилетия, на наших глазах начинается процесс развала, который резко усилится в ближайшие месяцы… Поэтому нелепо обсуждать место СССР в общем европейском доме. Речь идет о множестве разных наследников гигантской страны. Уже наметился ряд независимых национальных государств, которые стучатся в дверь Европы: страны Балтии, Молдова, возможно Украина. Армения, Грузия и Азербайджан едва ли станут частью европейского дома. Геополитически они тяготеют к югу и будут вынуждены относиться к мусульманскому миру. Остается славянский регион, где ситуация по-прежнему до конца неясна. Исторически и духовно Россия тесно связана с Европой, однако в ближайшие годы страна будет в такой степени поглощена собственными проблемами, что сложно представить ее активным участником строительства новой Европы. Россия станет фактором политической нестабильности в Европе, страной, раздираемой локальными конфликтами и войнами, хотя и без мощных полномасшатбных военных действий, имевших место после революции 1917 года", — утверждал Кронид, когда я брал у него интервью на копенгагенской встрече участников Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе.

Это был точный анализ сложившейся ситуации. Спустя пару лет, в августе 1991 года, во время попытки переворота Кронид оказался в гуще событий. Он приехал в Москву на конгресс российских соотечественников — это была его вторая поездка в Россию после изгнания из страны в 1977 году. Думаю, эти три дня были одними из самых счастливых в жизни Кронида. В течение недели мы созванивались несколько раз. "Слышишь? Это группа танков, она идет прямо на нас!" — с восторгом кричал он мне в трубку. "Ты видел, как достойно и организованно ведет себя народ у Белого дома?" — спросил он в следующий раз.

Кронид был счастлив вернуться в Москву и оказаться в гуще событий, за которыми он на расстоянии следил последние шесть лет из Мюнхена. За эти три дня он успел принять участие в защите штаб-квартиры президента Ельцина в Белом доме и порадоваться демонтажу памятника основателю КГБ Феликсу

Дзержинскому на Лубянской площади, о чем написал выдающийся репортаж. При попытке переворота была восстановлена цензура, и Кронид явился в редакцию рупора гласности — газеты "Московские новости", чтобы помочь готовить сводки новостей, которые через громкоговорители сообщались людям, собравшимся на Пушкинской площади.

После неудавшегося путча Кронид вернулся в Мюнхен, чтобы подготовить специальный номер своего журнала "Страна и мир", названный в честь эссе Андрея Сахарова. Любарский написал восьмидесятистраничный репортаж с анализом и комментариями, который он, вдохновленный радостным событием, назвал "Революция победила". "Коммунистической партии Советского Союза больше нет. С искажением истории покончено, и можно переиначить известные слова Ленина: "Нет такой партии!" Последняя империя на Земле прекратила свое существование. Нерушимый союз республик исчез с политической карты мира. Вовсю идет развал КГБ, система теряет свой "щит и меч". Без своих трех опор (партии, КГБ и армии) пал самый долгий, подавляющий и бесчеловечный режим в мировой истории, который все называли "советской властью"".

И с гордостью за то, что Россия не последовала румынскому примеру кровавого восстания против диктатора, подытожил: "Последние шесть лет мы наблюдали за революцией, начатой сверху. Считалось, что она дала нам свободу, и когда мы усомнились в этом, нас обвинили в неблагодарности, напомнив, кого мы должны благодарить за откровенность своих газет и возможность ездить за границу. Но свободу никто не может "дать", она приходит сама. Ведь тот, в чьей власти ее дать, волен так же отнять ее… Свободу, которая пришла в московский Белый дом, мы взяли сами. Мы никого не должны благодарить за это — ни Горбачева, ни даже Ельцина, сколько бы похвал в его адрес ни раздавалось".

Полтора года спустя Кронид вернулся в Москву. Он стал редактором либерального еженедельника "Новое время", для которого писал одну блестящую статью за другой: от глубокого анализа перехода тоталитарных и авторитарных режимов к демократии и принятия новой конституции в Германии и Италии после Второй мировой войны, а в Португалии и Испании — в 1970-х годах, до активной защиты роспуска президентом Ельциным Верховного совета и ввода войск в Москву в октябре 1993 года, разоблачения махинаций на выборах и антиконституционного решения о начале войны против Чечни в декабре 1994 года. Любарский участвовал в разработке нового закона, который вернул ему и другим русским изгнанникам гражданство. В этом был весь Кронид. Его не устраивали указы, действовавшие лишь для избранных. Он требовал, чтобы изменения были узаконены и приносили пользу не только ему, но и всем гражданам России. Он участвовал в работе над конституцией, принятой в декабре 1993 года, а также выдвинул свою кандидатуру во время парламентских выборов, хотя и безуспешно.

Кронид продолжал свою работу по защите прав человека в России, на которую потратил так много сил, будучи в изгнании. В 1989 году он был одним из инициаторов восстановления МХГ, которой руководил с 1994 года вплоть до своей смерти.

Интерес к России появился у меня еще в гимназии и впоследствии, уже когда я в 1979 году начал изучать русский язык в Копенгагенском университете, стал делом всей моей жизни. Впрочем, в гимназии меня гораздо больше увлекала мечта о карьере профессионального футболиста и желание веселиться дни и ночи напролет. Ежегодное распитие алкоголя 1 мая в парке "Фэлледпаркен" да походы на концерты "Сэвидж Роуз" или С. В. Йоргенсена — вот и все мои тогдашние политические интересы.

Правильнее будет сказать, что я был не прочь принять участие в дискуссиях о вскрывшихся впоследствии негативных явлениях гражданского общества и обострении классовой борьбы. Мне бы очень хотелось разбираться в таких социально-политических процессах, как освободительные войны в Африке, марксистские восстания в Латинской Америке или тактика проведения забастовок на верфях компании "Бурмейстер & Вайн", но для изучения всего этого мне не хватало ни времени, ни желания. Но о тех, кто понимал суть этих процессов, я с уважением думал: "До чего же они умные!" Я видел, что эти знания добавляли им авторитета в обществе, но это был не мой мир, политика была чужда мне. Моя интеллектуальная жизнь ограничивалась обрывочным знанием имен и событий, происходивших здесь и там, плаванием на поверхности левых политических течений и изложением готовых мнений.

Ситуация изменилась, когда я поступил в университет. Изучать русский язык я решил по нескольким причинам. Например, меня очаровали телерепортажи Самуэля Рахлина, первого московского корреспондента "Датского радио". Он общался с обычными русскими людьми, писателями и интеллигенцией, освещая сторону жизни СССР, далекую от военных парадов на Красной площади. Неизгладимое впечатление на меня произвели фотографии Москвы, создававшие особое настроение. "Я бы хотел так работать", — не раз возникала у меня мысль.

В гимназии мне удалось почувствовать вкус экзотического для меня русского языка, интерес к которому возник благодаря учителю, вкладывавшему душу в свой предмет. Но моему поколению внушали, что большинство из нас никогда не найдут работу в современном индустриальном обществе, где постоянно будет расти безработица, особенно среди людей с высшим образованием, поэтому имело смысл выбрать предмет, которым владеют немногие. Я выбрал именно русский язык не из интереса к политике — я не был ни сторонником, ни противником Советского Союза и социализма. Меня привлекали именно язык и культура. Порой я ощущал, что углубленное изучение этого далекого, совершенно иного мира поможет мне понять самого себя и тайный смысл сущего. Здесь был некий элемент романтики.

Я настолько изголодался по знаниям, что в первый год в университете целиком погрузился в учебу. Передо мной будто открылся совершенно новый, непознанный мир, "государство знаний". Я уже не играл каждый день в футбол и распрощался с детством. Большую часть учебного времени я изучал русскую грамматику и фонетику и рылся в тяжелых, как кирпич, словарях в поисках множества незнакомых слов, время от времени принимаясь за настоящие книги. Особенно на меня повлияли два произведения, хотя и не сразу. Они помогли мне понять советское общество и культуру, когда я познакомился с прибывшими из-за железного занавеса как переводчик Датской организации помощи беженцам.

Первой книгой были воспоминания Надежды Мандельштам о девятнадцати годах, проведенных с поэтом Осипом Мандельштамом, начиная с Октябрьской революции и до его смерти в конце 1938 года в пересыльном лагере неподалеку от Владивостока. В 1934 году Мандельштама задержали за критическое стихотворение о Сталине, но тогда он отделался тремя годами ссылки в российскую провинцию. Весной 1938 года его вновь арестовали и отправили в ГУЛАГ на восток. После смерти мужа Надежда Мандельштам двадцать пять лет скиталась по Советскому Союзу с чемоданом оставшихся от поэта рукописей. Целью ее жизни стало сохранение его произведений для потомков в условиях, когда само хранение его работ считалось серьезным преступлением. Ожидая обыска КГБ, она скрывала стихи и прозу в дырах и щелях своих временных жилищ от Пскова на Северо-Западе России до Ташкента в Центральной Азии. Она частями зашивала архив писателя в подушки, прятала рукописи стихов в кастрюли и ботинки, прося верных друзей сберечь остальное. Она выучила наизусть все стихи и прозу мужа и своей подруги Анны Ахматовой, и чтобы не забыть их, каждый день вслух проговаривала тексты. Так Надежда поступала из года в год до середины 1950-х, когда здоровье и вера в собственные силы начали понемногу покидать ее. "Бумага вообще была опасна. Механизмом, скрепившим узы этого брака, равно как и узы этой дружбы, была необходимость запоминать и удерживать в памяти то, что нельзя доверить бумаге, то есть стихи обоих поэтов", — написал в 1980 году нобелевский лауреат Иосиф Бродский в некрологе Надежды Мандельштам. Он добавил, что ежедневные упражнения памяти после смерти мужа долго поддерживали жизнь поэта в сознании вдовы, возможно, еще более сблизив их духовно, чем при его жизни. Ее любовь к нему и его произведениям росла по мере того, как она все глубже понимала их: "Повторение днем и ночью строк покойного мужа, несомненно, приводило не только ко все большему проникновению в них, но и к воскрешению самого его голоса, интонаций, свойственных только ему одному, к ощущению, пусть мимолетному, его присутствия…"

Надежда Мандельштам писала свои воспоминания в убеждении, что окружающий мир совершенно не представляет реально происходившее при Сталине, что страна молчала о варварстве, когда в ней безраздельно правили пропаганда и ложь. Она хотела не только сохранить труды мужа для потомков, но и рассматривала свою книгу как "послание в бутылке" для будущих поколений, как попытку одинокого голоса пробиться через ложь и угнетение. С каждым днем все труднее было, по ее образному выражению, "говорить с отрубленным языком". "Молчание — настоящее преступление против рода человеческого", — утверждала Надежда Мандельштам.

Уже не кажется странным ее скептическое отношение к прогрессу, возникшее при виде смертных приговоров под предлогом строительства нового мира. Мира, полностью очищенного от насилия, где, однако, во имя прогресса совершается насилие и приносятся жертвы. Обобщая свои мысли, Надежда писала: "В начале двадцатого века возникло, как я понимаю это сейчас, убеждение, что уже пора создать такие совершенные, вернее, идеальные формы социальной жизни, которые должны, обязаны, не посмеют не обеспечить всеобщего благоденствия и счастья. Эта идея была порождена гуманизмом и демократическими тенденциями девятнадцатого века, но именно они-то оказались препятствием к осуществлению царства социальной справедливости: ведь девятнадцатый век был разоблачен как век высоких слов и компромиссных действий, лавирования и общей неустойчивости. По контрасту двадцатый искал спасения и свершения своих идей в прямолинейности, железном социальном порядке и дисциплине, основанной на повиновении авторитету".

Читая воспоминания Надежды Мандельштам, я больше всего поражался тому, насколько большое значение она придавала литературе в СССР. Осип Мандельштам откровенно и безо всякой иронии считал преследование себя и других поэтов выражением признания. "Чего ты жалуешься, — говорил он, — поэзию уважают только у нас — за нее убивают". Литературы боятся, потому что она стала фактором силы. Меня больше занимало изображение литературных кругов Москвы и Ленинграда в 1920—1930-е годы, нежели категоричные выводы о сталинизме и советском режиме, рушащиеся судьбы, психические припадки Осипа Мандельштама и его гений, искажение человеческих отношений, мужество и предательство, самопожертвование и эгоизм, достоинство и унижение, экзистенциальные испытания отдельных людей.

В то же время режим и диссидентов связывали две вещи. Для русской литературы характерна идея защиты человека от системы, и критические работы многих диссидентов о советском обществе были основаны именно на классических произведениях Толстого, Чехова, Тургенева и Достоевского. По словам известного критика системы Андрея Амальрика, Кремль совершил большую ошибку, не запретив литературу XIX века.

Другой книгой, которая произвела на меня наибольшее впечатление, были литературные мемуары Александра Солженицына "Бодался теленок с дубом", описавшего в них свою жизнь от появления в 1962 году нашумевшего рассказа "Один день Ивана Денисовича" до принудительной высылки из страны двенадцать лет спустя, за публикацию труда "Архипелаг ГУЛАГ" на Западе. В этот период шла борьба за издание в СССР романов "В круге первом" и "Раковый корпус", драм, рассказов, открытых писем и заявлений. За двенадцать лет Солженицыну удалось опубликовать лишь три рассказа в журнале "Новый мир", все остальные произведения испуганные редакторы — сторонники "правильного" идеологического курса и цензуры — вернули автору. Солженицын был теленком, режим — дубом, но время от времени казалось, что они меняются ролями. Давид наносил Голиафу один рассчитанный удар за другим, и депортация Солженицына на Запад на самом деле стала капитуляцией Кремля в борьбе с писателем, чьи слова вызывали больший страх, чем ракеты НАТО. Я читал "Бодался теленок с дубом" как роман о позиционной войне, где сражения, как волны, то накатывали, то отступали. Периодически возникали новые фронты. Солженицын управлял конфронтацией, как выверенной шахматной игрой, хотя у него было гораздо меньше возможностей перехватить инициативу, чем у органов власти. Тем не менее он оказался талантливым конспиратором, не раз искусно оставляя КГБ в дураках.

Прочитав "Бодался теленок с дубом", я вновь поразился, насколько серьезно литература воспринималась в СССР. Солженицын драматически описал восемнадцать месяцев с момента отправки рукописи рассказа "Один день Ивана Денисовича" о жизни заключенных в лагере в редакцию журнала "Новый мир" до его нашумевшей публикации в ноябре 1962 года, нарушившей один из главных советских запретов. Все до единой запятые и точки были расставлены со смыслом, все слова будто взвешены на аптекарских весах. Лидер партии Никита Хрущев, которому советник вслух читал рукопись во время летнего отпуска на Черноморском побережье, лично одобрил рассказ и разослал его всем членам Политбюро, чтобы получить их согласие на публикацию произведения. В то время он гораздо больше интересовался реформированием сельского хозяйства, "кубинским кризисом" и политикой сверхдержавы. Впоследствии рассказ стал предметом подробного обсуждения на пленарном заседании Центрального комитета.

Тайная жизнь писателя, которую Солженицын вел сначала в лагере для политзаключенных, затем — в ссылке в Центральной Азии и в 1950-х, когда он работал учителем в провинциальном российском городке, говорила об удивительной вере в силу печатного слова и ее способность оказывать влияние на протяжении столетий. Солженицын рассматривал написанное слово через призму вечности. Будучи убежден, что при жизни не будет опубликовано ни строчки из его произведений, он писал для будущих поколений. "С ареста же, года за два тюремно-лагерной жизни, изнывая уже под грудами тем, принял я как дыхание, понял как все неоспоримое, что видят глаза: не только меня никто печатать не будет, но строчка единая мне обойдется ценою в голову. Без сомнения, без раздвоения вступил я в удел современного русского писателя, озабоченного правдой: писать надо только для того, чтоб об этом обо всем не забылось, когда-нибудь известно стало потомкам. <…> С пожизненным молчанием я смирился как с пожизненной невозможностью освободить ноги от земной тяжести. И вещь за вещью кончая то в лагере, то в ссылке, то уже и реабилитированным, сперва стихи, потом пьесы, потом и прозу, я одно только лелеял: как сохранить их в тайне и с ними самого себя".

Как и Надежда Мандельштам, Солженицын заучивал наизусть тысячи строк своих стихотворений, длинные отрывки прозы, но со временем ему было все труднее вспоминать написанное. Закончив новое произведение или исправив его, он сжигал черновик. Но он не мог продолжать делать это, потому что в 1953 году у него обнаружили практически неизлечимую болезнь — рак, и тогда он задумался о том, как сохранить свой труд для потомков, чтобы он не исчез вместе с ним и его памятью. Солженицын стал по вечерам и ночам записывать свои произведения на бумаге. Он сворачивал листы в тонкие трубочки и засовывал в бутылки из-под шампанского, которые зарыл в саду перед поездкой в Ташкент, готовясь провести остаток своих дней в больнице.

Но Солженицын выжил и потряс весь мир, когда русскоязычное издательство в Париже в конце 1973 года выпустило "Архипелаг ГУЛАГ" — историю советского режима от ленинского декрета о создании трудовых лагерей сразу же после революции до речи Хрущева в 1953 году, в которой он разоблачил преступления Сталина. Первые тома английского и французского изданий вышли весной и летом 1974 года. Новым было то, что Солженицын, вопреки существовавшим взглядам на политику Сталина как на отклонение от ленинской концепции строительства социализма, описывал его режим как логическое продолжение политического проекта, начатого Лениным. Трудовые лагеря и экономика, основанная на рабском труде, по мнению Солженицына, были частью фундамента советского режима, а не чем-то чуждым. Повествование основано на свидетельских показаниях двухсот двадцати семи заключенных и подробно описывает массовые убийства и восстания узников, одну волну "чисток" задругой, что придало произведению силу документального и шокировало Запад. Советские власти восприняли "Архипелаг ГУЛАГ" как мину, заложенную под режим. За хранение документального описания жизни в трудовых лагерях полагалось семь лет тюрьмы. "Архипелаг ГУЛАГ" опубликовали в СССР только в 1989 году. А между тем за полгода до этого секретарь ЦК партии по идеологии Вадим Медведев заявил, что произведение никогда не будет издано в Советском Союзе. Но события в то время развивались столь стремительно, что кремлевские чиновники не всегда владели информацией о реальном положении дел в стране, общественность которой собиралась лишить их контроля над печатью.

Сначала Солженицын хотел, чтобы соотечественники прочитали "Архипелаг ГУЛАГ" прежде, чем какая-либо другая нация. Но когда летом 1973 года КГБ удалось заполучить экземпляр книги, писатель признал, что не может больше откладывать ее публикацию. Елизавету Воронянскую, одну из верных помощниц Солженицына, сотрудники органов госбезопасности вынудили рассказать, где находятся три полных экземпляра, имевшихся тогда в СССР. Когда после допроса Воронянскую отпустили, она покончила с собой.

Когда разворачивалась драма вокруг "Архипелага ГУЛАГ", Солженицын в съемной квартире на северо-западе Москвы завершал работу над призывом к русскому народу под заголовком "Жить не по лжи!". Он передал рукопись на тайное хранение нескольким своим знакомым, наказав опубликовать ее, если его арестуют, что и произошло 12 февраля 1974 года. В тот же день эссе "Жить не по лжи!" ушло в самиздат, попало к работавшим в Москве западным журналистам и спустя неделю было опубликовано в лондонской газете "Дейли Экспресс". Новая работа писателя стала настоящим манифестом борьбы с режимом. Ее название стало крылатыми словами, хотя первую публикацию омрачила новость о задержании Солженицына и его высылке из страны — сотрудники КГБ посадили писателя в самолет до Западной Германии; в изгнании он прожил двадцать лет.

Эссе "Жить не по лжи!" призывало граждан Советского Союза покончить с покорностью идеологической пропаганде, отбросить страх и прекратить участвовать в распространении официальной лжи, служившей опорой режима и скрывавшей насилие, запугивание и принуждение. "Насилию нечем прикрыться, кроме лжи, а ложь может держаться только насилием. И не каждый день, не на каждое плечо кладет насилие свою тяжелую лапу: оно требует от нас только покорности лжи, ежедневного участия во лжи — и в этом вся верноподданность", — писал Солженицын.

Писатель предупреждал своих соотечественников, что в СССР ничего не изменится, пока граждане признают законность власти и восхваляют существующий режим. Он отрицал, что ничего нельзя сделать, оказавшись перед выбором между правдой и ложью. Наоборот, по его мнению, всегда можно что-то предпринять, поскольку именно от нас, а не от власти зависит, останется ли все, как прежде: "Никакой день никому из нас… не обминуть хоть одного из названных шагов — в сторону правды или в сторону лжи; в сторону духовной независимости или духовного лакейства… И здесь-то лежит пренебрегаемый нами, самый простой, самый доступный ключ к нашему освобождению: личное неучастие во лжи! Пусть ложь все покрыла, пусть ложь всем владеет, но в самом малом упремся: пусть владеет не через меня!"

Андрей Амальрик, автор пророческой статьи "Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?" так выразил свое отношение к самоцензуре: "Я все же предпочел бы, чтобы мне зажимала рот полиция, чем я сам себе. Потребность своим творчеством менять окружающий мир — еще более глубока, чем потребность к нему приспосабливаться. Если человек откажется сделать оценку того, что его окружает, и высказать ее — он начнет разрушать сам себя раньше всякой полиции".

По мнению Амальрика, особое значение для российской истории имела деятельность представителей интеллигенции 1960-х, которые подписывали открытые письма и обращения к органам власти, осуждающие цензуру, аресты коллег и прочие нарушения прав, хотя в свете продолжавшихся репрессий многие считали их действия бессмысленными и наивными. "Уже тогда я понимал, что найден важный инструмент воздействия на общественное мнение и даже для его создания — всякая подпись под письмом давала не только чувство сопричастности тому, кто подписывал, но и уверенность другим, что оппозиция — дело не одиночек, не общественная аномалия… — писал Амальрик в своих воспоминаниях о времени, когда он был советским диссидентом. — Быть может, еще более важно было, что человек, открыто ставя свою подпись, делал тем самым шаг для внутреннего освобождения — и для многих этот шаг стал решающим. Для политического положения в стране та или иная подпись могла не иметь никакого значения, но для самого подписавшего — стать своего рода катарсисом, разрывом с системой двойного мышления, в которой "советский человек" воспитывается с детства".

Так выглядела страна в глазах критиков системы, но как "кремлевское духовенство" воспринимало "еретика № 1" Александра Солженицына? Хорошо известно, что еретиков всегда наказывали особенно жестко. Те, кто позволял себе крамольные высказывания о Владимире Ленине — пророке коммунизма и обществе, отцом которого он был, как правило, оказывались за решеткой, но что именно говорило советское руководство о Солженицыне за закрытыми дверями, о чем оно думало?

Определенное представление о мышлении партийных лидеров общественность смогла получить, когда в 1994 году в Москве вышел сборник секретных документов — протоколов заседаний Политбюро, где принимались решения о Солженицыне. Аргументы высших чинов советского режима полны религиозных метафор, а гнев оскорбленных рядовых коммунистов на писателя, осмеявшего их веру, напоминает реакцию многих мусульман во время карикатурного скандала. Я действительно не нахожу больших отличий в реакции на оскорбление разных пророков, будь то Мухаммед, Моисей, Ленин, Карл Маркс, Адам Смит или Махариши Махеш Йоги, и их идей независимо от того, где они закреплены — в уставе КПСС, Коране, Библии или трактате о преимуществах свободного рынка.

Для коммунистов "Архипелаг ГУЛАГ" Солженицына стал чем-то вроде сатирического изображения Ленина с бомбой в тюрбане и выдержкой из устава КПСС на лбу вождя, с той лишь разницей, что писатель не остановился на разоблачении злоупотреблений Сталина и других "плохих" коммунистов в отношении "хорошей" основополагающей идеи, целью которой являлось достижение социальной справедливости. Нет, Солженицын яростно обличал саму идеологию марксизма-ленинизма, которая, по его мнению, изначально была злом и явилась причиной всех несчастий, свалившихся в XX веке на Россию и страны, которые оказались под пятой коммунизма.

Из документов следует, что даже те, кто провел десять-пятнадцать лет в советских трудовых лагерях, всячески защищали Ленина и режим от критики Солженицына. Когда в СМИ появилась новость об издании "Архипелага ГУЛАГ" на Западе, в конце 1973 года рабочий московской фабрики написал в одну из советских газет: "Солженицын поливает грязью нашу социалистическую систему и достижения нашего государства. Все, что достигнуто благодаря работе советских людей, все, что священно и дорого каждому советскому человеку, этот предатель отвергает".

Писатель покусился на "святое", поэтому его назвали предателем. Точно такую же аргументацию использовали против мусульман, настаивавших на необходимости привести свою веру в соответствие основам либеральной демократии, или же против экс-мусульман, которые, подобно Солженицыну, взбунтовались против родной религии. Еще в 1924 году Бертран Расселл обратил внимание на сходство между большевизмом и исламом: "Что касается религий, большевизм скорее напоминает ислам, чем христианство или буддизм. Христианство и буддизм изначально являются вероисповеданиями с мистическими доктринами, предполагающими стремление к самоуглублению. Ислам и большевизм ориентируются на материальную жизнь, носят социальный, недуховный характер и стремятся создать свою империю в этом мире".

По мнению Политбюро, Солженицына следовало наказать за богохульство, поскольку он оскорбил "святая святых". Говоря языком партийных чиновников, писатель "оклеветал советскую систему, СССР, коммунистическую партию, ее внутреннюю и внешнюю политику, осквернил светлую память В. И. Ленина и других выдающихся личностей КПСС и советского государства, жертв Великой Отечественной войны и немецко-фашистской оккупации".

На заседании Политбюро в январе 1974 года, когда совет кремлевских "пастырей" должен был решить, выслать ли еретика Солженицына из страны или отправить в заточение, глава партии Леонид Брежнев, выступая за принятие необходимых мер, упомянул религиозные символы: "По нашим законам мы имеем все основания посадить Солженицына в тюрьму, ибо он посягнул на самое святое — на Ленина, на наш советский строй, на Советскую власть, на все, что дорого нам".

Когда предлагают сохранить или даже, как в некоторых европейских странах, увеличить количество законов об уголовной ответственности за устные оскорбления, когда утверждают, что необходимо всячески и последовательно избегать оскорбления чувств словом и образом, нет никакой принципиальной разницы между чувствами коммунистов и чувствами мусульман. И совершенно не важно, происходит ли это в Дании, где обе социальные группы составляют меньшинство (пусть мусульман и стало сейчас гораздо больше), или в исламском государстве, таком как Иран или Саудовская Аравия, где мусульмане составляют большинство, а религиозные и политические меньшинства подвергаются преследованиям, или в коммунистической стране вроде Кубы или Северной Кореи. Детали перестают иметь значение, когда заходит речь о том, что чувства одних заслуживают большего внимания, чем чувства других.

Станет ли мир лучше и безопаснее, если критики системы, следуя примеру западноевропейских музеев, газет, художников и режиссеров, подвергнут себя самоцензуре, перестанут оскорблять чувства коммунистов, критикуя предложенную ими "модель конфронтации", и считать, что коммунисты (составляющие маргинализированное меньшинство во многих странах Запада) со временем должны научиться правильно реагировать на "вышучивание и высмеивание"?

Может быть, леворадикалы и террористы Западной Европы, от коммунистических партий до "Фракции Красной Армии"[16]и "Красных бригад"[17], умерят свой пыл, если общественность предпочтет воздерживаться от критики их методов и идеологии?

Разумеется, нет. Ведь к появлению двойной морали в дискуссии о свободе слова, развернувшейся в начале XXI века, привела именно такая извращенная логика. На защиту могли рассчитывать только группы и чувства, получившие особый статус благодаря убежденным сторонникам ограничения свободы слова или повышенному вниманию общественности. При этом общество не щадило группы и чувства, которые не пользовались такой благожелательностью или взгляды которых не разделялись. Подобное положение просто недопустимо, поскольку является дискриминацией.

Жарким летом 2007 года, спустя много лет после того, как Солженицын призвал народ к борьбе с ложью, я сидел в небольшом офисе Натана Щаранского на тихой улице в пригороде Иерусалима. Это была наша третья встреча. В прошлый раз он занимал пост министра внутренних дел и возглавлял партию русских евреев "Наш дом Израиль" (НДИ), а в первую встречу Натан, в шортах, тапочках и своей обычной кепке, принимал меня на прохладной террасе в Иерусалиме, где в то время руководил "Сионистским форумом"[18] — предшественником политической партии, которая в кнессете[19] представляет интересы миллиона репатриантов из бывшего Советского Союза. Щаранский говорил быстро и отрывисто, с улыбкой раскрыв свой рецепт политической карьеры: "Я первым приехал в Израиль и приобрел миллион избирателей".

Больше двадцати одного года назад Натан, проведя девять лет в тюрьме по ложному обвинению в государственной измене и шпионаже в пользу США, вышел на свободу и вылетел из города Пермь-35 на Северном Урале в Москву. Оттуда он отправился в Берлин, где его обменяли на советского разведчика на Глиникском мосту, соединяющем Потсдам и Берлин. Тем же вечером 11 февраля 1986 года Щаранского встречали тысячи новых соотечественников в аэропорту им. Бен-Гуриона в Тель-Авиве, откуда привезли его к Стене плача в старой части Иерусалима. В присутствии огромного количества людей Натан прочел молитву из книги псалмов, которую его жена Авиталь передала ему перед арестом и которая помогала ему пережить трудности тюремного заключения.

На стенах его небольшого офиса в "Центре Шалем", где Щаранский работает с ноября 2006 года после ухода из кнессета, висят фотографии в рамках: Андрей Сахаров, его учитель в борьбе за права человека в Советском Союзе, и Теодор Герцль, основоположник современного политического сионизма. Большую часть стены занимает необычный аэрофотоснимок: Иерусалим в снегу.

Я спросил Щаранского, какие уроки, по его мнению, следует извлечь из истории советского правозащитного движения и в каком объеме прежний опыт применим к сегодняшней дискуссии о правах человека в западных странах и исламском мире. "Я участвовал сразу в двух движениях, — начал он свой рассказ, — за право евреев на эмиграцию, о котором напоминает фото Герцля, и за права человека, неформальным лидером которого был Андрей Сахаров. Я по-прежнему считаю себя частью его школы, поэтому его фото здесь неслучайно. Для меня связь между этими двумя движениями очевидна: меня, с одной стороны, лишили права вернуться к своим еврейским корням, найти свое место в истории, а с другой — отобрали свободу и права гражданина Советского Союза".

Призыв Солженицына покончить с ложью занимал центральное место и в рассказе Щаранского о характерных признаках диссидентского движения: "Отсутствие необходимости лгать, притворяться, играть в игры режима и опускать руки из страха перед ним повлияло на нас положительно. Будучи диссидентами, мы ощутили огромный прилив сил, избавившись от "двойного мышления", которым было насквозь пропитано советское общество. Режим прекрасно это понимал, поэтому его слуги не жалели сил, чтобы лишить диссидентов жизни, хотя они на первый взгляд и представляли небольшую и малозначительную группу. Однако дело закончилось развалом СССР. Стремление жить не по лжи сыграло решающую роль".

По словам Щаранского, диссиденты мешали западным политикам вроде Генри Киссинджера, придававшим большое значение реальной политике, переговорам о разоружении и разрядке международной напряженности. Именно здесь Натан усматривал параллели с отношением нынешнего руководства западных стран к "нефтяным диктатурам" Ближнего Востока. Он говорил, что Запад традиционно уделяет чрезмерное внимание стабильности, которой, по мнению многих политиков, противоречит понятие свободы. Поэтому предпочтение отдается диктаторам вроде Хосни Мубарака, а не свободным выборам, по итогам которых "Братья-мусульмане" будут оказывать еще большее влияние, чем сегодня.

"Сегодня я также наблюдаю страх, подобный тому, что испытывал Запад перед Советским Союзом, желание приспособиться с помощью политики умиротворения. Европейским высокопоставленным руководителям было неудобно и неприятно поддерживать диссидентов, выслушивать их понимание действительности, поскольку это означало конфронтацию с режимом. Они пытались низвести ситуацию с инакомыслящими до "небольшой гуманитарной проблемы", не оказывая никакого принципиального влияния на события, происходившие в СССР. Киссинджер и те, кто разделял его точку зрения, говорили, что охотно помогли бы Сахарову, однако Советский Союз являлся диктатурой и в обозримом будущем продолжал бы ею оставаться, поэтому было очень важно поддерживать хорошие отношения с Москвой. Когда это удавалось, по словам Киссинджера, можно было сделать гораздо больше для Сахарова и других диссидентов. Сахаров пытался объяснить, что речь идет не о помощи диссидентам, а о том, как Запад мог бы помочь самому себе, защитив свободный мир и избавившись от иллюзий".

Щаранский убежден, что именно поэтому никто не смог предвидеть развал Советского Союза. Если бы тогда Запад послушал диссидентов, то будущие события не стали бы сюрпризом: "Почему советские эксперты не смогли это предвидеть? Просто они понятия не имели о том, что происходило в головах жителей страны. Люди не хотят жить в страхе, хотя режим и пытается это скрыть с помощью первомайских демонстраций, КГБ или ГУЛАГа".

Щаранский считал универсальным и вечно актуальным утверждение Солженицына о сущности страха и удобстве лжи и самоцензуры как движущей силы. Оно определило взгляды Щаранского на мироустройство и подтвердилось после знакомства с Ближним Востоком и исламским миром. Свою точку зрения Натан подробно описал в книге "В защиту демократии: способность свободы побеждать тиранию и террор". В основе своей мир можно разделить на общества двух типов: свободные общества и общества страха. В свободном обществе бок о бок живут и процветают различные мнения, можно свободно выражать идеи, отклоняющиеся от общепринятых, в том числе и те, которые многие слышать не желают. В обществе страха все это запрещено. Общества, в которых нет места различным мнениям и несогласию, неизбежно будут опираться на страх и никогда не смогут защитить права граждан. И самое главное: для борьбы за свободу и свободное общество существование различий во мнениях важнее, чем их содержание: "Несмотря на врожденные различия, у нас есть нечто общее: мы все хотим жить в свободном обществе. Наш опыт диссидентства как инакомыслия показал, что, несмотря на все различия, мы одинаково определяем понятие открытого общества. Мы считаем общество свободным, если у граждан есть право выражать свою точку зрения без страха перед арестом или причинением физического вреда".

Щаранский, один из основателей МХГ, едва ли не самой успешной правозащитной организации в истории, отбывший срок за участие в диссидентском движении, считает, что борьба за права человека утратила доверие. "Это связано с тем, — пишет он в своей книге, — что борьба за права человека оторвалась от представлений о свободном обществе. Репрессивные режимы без умолку твердят о правах человека, убивая собственное население или нарушая эти права, где только можно. Таким образом разрушается связь между демократией и свободой, с одной стороны, и миром и безопасностью — с другой".

Идея защиты прав человека сегодня стала синонимом симпатии к бедным, слабым и страдающим, что, естественно, ведет к исчезновению основополагающего различия между свободным обществом и обществом страха. Данная тенденция отчетливо проявляется в Совете по правам человека ООН, где Израиль предстает крупнейшим нарушителем прав человека, хотя и является свободной демократической страной, особенно на фоне соседей — закостенелых диктатур. Тот же пример, по словам Щаранского, можно обнаружить в годовых отчетах Международной амнистии и других правозащитных организаций, где Тель-Авив с его нарушениями в данной сфере занимает больше места, чем весь исламский мир, вместе взятый.

Дело в том, что Израиль является государством с открытым обществом, где легко собрать необходимую информацию, в то время как невозможно добыть достоверные и точные сведения о том, что происходит в Саудовской Аравии или Иране. Щаранский предложил Международной амнистии разделить страны на тоталитарные, авторитарные и демократические, как это делает "Фридом Хаус" в своих отчетах, чтобы данные изучались в соответствующем контексте. Его идея позволила бы людям отличить государства, где права человека нарушаются каждый день, потому что это неотъемлемая составляющая режима, от стран, где они нарушаются лишь изредка, из-за отдельных ошибок и злоупотреблений. Однако эта идея не получила поддержки. Отказ Щаранскому был мотивирован нежеланием вмешиваться в политику, поскольку сотрудники Международной амнистии занимаются регистрацией фактов нарушения прав человека, а не политическим устройством страны.

Подобное стремление отделить борьбу за свободу и демократию от борьбы за права человека также привело к тому, что Дания, согласно данным Комитета ООН по ликвидации расовой дискриминации, — одно из наиболее расистских государств мира, поскольку датские неправительственные организации подали гораздо больше жалоб, чем любая другая страна, признающая компетенцию Комитета, — двадцать из сорока пяти дел в 2010 году. И это несмотря на то, что Дания обычно входит в десятку передовых государств мира по результатам глобальных исследований свободы, толерантности и равенства.

По мнению Щаранского, любое общество страха, в том числе способствующее обострению различий между мнениями, включает три категории населения. К первой относятся те, кто остается верным существующему порядку, поддерживая его по велению сердца. Это так называемые истинно верующие — относительно небольшая группа, которая со временем уменьшается, потому что люди по природе своей не хотят жить в обществе, пронизанном страхом, всем нравится свобода. Кроме того, недостаток свободы со временем приводит к распаду любого общества и ослаблению его конкурентоспособности.

Другая крайность — еще более узкая категория: готовые бросить вызов существующему порядку граждане, которые хотят жить не по лжи, даже если это может стоить им работы, круга общения, лишения свободы или жизни. Это диссиденты, или инакомыслящие. Это опасный вирус, поражающий общество страха, — чужеродный элемент, с которым нужно бороться. Ведь чем шире этот вирус распространяется в организме общества страха, тем серьезнее угрожает его существованию.

Между двумя меньшинствами — истинно верующими и диссидентами — находится крупнейшая категория общества страха. Эти люди не принадлежат к истинно верующим и при этом готовы жить по лжи, поэтому они не говорят того, о чем думают, опасаясь последствий. Щаранский называет их "люди с двойным мышлением". Для них характерна постоянная поляризация между мыслью и действием, между тем, что у них на уме и сообщается только в узком кругу, и тем, что они говорят на работе, в супермаркете, автобусе или кафе. "Люди с двойным мышлением" непрерывно занимаются самоцензурой из-за страха перед тем, что может случиться, если они станут выражать свои мысли публично.

"Хотя считается, что свобода нужна всем, даже жителям исламского мира, из этого не следует автоматически, что они предпочитают западную демократию, скорее это означает, что они хотят жить в мире без страха. Они тоскуют по возможности говорить и делать, что им хочется, не опасаясь репрессий. Когда кто-то вынужден лгать, то есть говорить не то, что он думает и чувствует, из-за боязни негативных последствий высказанной правды, то его контролирует страх. Но такие переживания не делают человека верным гражданином: напротив, он со временем становится все менее и менее верным. Так происходит во всех диктатурах: Советском Союзе, Иране, Саудовской Аравии. Советский человек пытался лгать самому себе об СССР, точно так же поступает и свободный мир в отношении диктатур Ближнего Востока. Это очень удобно, ибо позволяет избежать конфронтации и ответственности", — сказал мне Щаранский.

Я спросил, считает ли он, что опыт советских диссидентов может быть полезен для исламского мира.

— Да, и не только для исламского мира, — ответил Щаранский. — Я считаю, что он актуален для любой страны, но, к сожалению, свободный мир не изучает советский опыт и не извлекает из него уроков. Когда я встречаюсь с египетским диссидентом Саидом Эддином Ибрахимом, он начинает критиковать США за поддержку Мубарака, так как, по мнению американцев, "Братья-мусульмане" еще хуже. Хотя у нас есть разногласия по ряду политических вопросов, его защита прав и свобод человека, вызов, который он бросает диктатуре, напоминает мой опыт. Мы понимаем друг друга, мне знакомо его восприятие свободы, ее силы и привлекательности. К сожалению, ситуация в Египте значительно сложнее нашей, поскольку мы, несмотря ни на что, привлекали внимание мировой общественности, когда нас арестовывали. В исламском мире все происходит совершенно иначе.

— Могут ли диссиденты исламского мира, если Запад их поддержит, оказать такое же влияние на политические процессы, как советские критики системы?

— Запад по меньшей мере мог бы перестать так откровенно поддерживать диктатуры. Как только президент Буш после 11 сентября надавил на Мубарака, гражданское общество сразу же проснулось. В Египте начались акции протеста, но когда критика ослабла, режим посадил в тюрьму Саида Эддина Ибрахима и заткнул рот остальным. Я не говорю, что все так просто. Ситуация достаточно многогранна, но утверждать заранее, что арабский мир не может добиться демократии, аморально и просто неправильно. Никто не сделал столько же, сколько Запад, чтобы сформировать особенно трудные условия для демократии в исламских странах. После Первой мировой войны, когда в регионе образовались национальные государства, Запад сделал все, чтобы поддержать местных диктаторов. В одной стране нашли семью, в другой нашли две и дали им власть. Так появились Иордан, Ирак и Саудовская Аравия. Когда Запад говорит: "Ну да, они ведь такие, что с ними поделать?" — я отвечаю: "Дайте критикам системы хотя бы шанс, например прекратив поддерживать диктаторов. Предъявите им какие-нибудь минимальные требования". Вместо этого все сводится к выбору между религиозными фанатиками и светскими диктаторами.

Работая над вводной статьей к "карикатурам на пророка Мухаммеда", объяснявшей, откуда такое внимание к самоцензуре, я опирался на свое знакомство с "обществом страха" в СССР. Я не собирался утверждать, что существование "карикатур" угрожает свободным западным странам, что общество страха, глубоко пустив корни, начало пожирать свободу изнутри, — все это следует из текста. Но я мог привести длинный список примеров самоцензуры в отношении ислама (музеи изобразительных искусств, переводчики, иллюстраторы, театры, телеканалы и юмористы), при виде которых у меня возникали ассоциации с обществом страха, описанным Щаранским. В десятках случаев, произошедших на Западе, усматривалось действие механизмов общества страха, и я видел в Советском Союзе, что происходит, когда эти механизмы влияют на весь социум. Как они начинают буквально пожирать души людей, заставляя их терять достоинство и самоуважение. Цензура, запугивание и угрозы привели к тому, что в СССР развилась практически всеобщая самоцензура, так что властям очень редко приходилось вмешиваться — народ сам прилаживался к границам, которые устанавливал режим. Как указывал Солженицын в своем призыве к борьбе с самоцензурой, граждане в конечном счете не только подвергались репрессиям со стороны режима — нет, они и сами себя угнетали. Таким же образом деятели кино, литературы и театра являлись не только объектом цензуры. Они активно ограничивали сами себя, чтобы иметь возможность публиковаться, не вызывая гнев режима.

О примерах страха и самоцензуры в Западной Европе я писал в главе, посвященной публикации рисунков: "Приведенные примеры заставляют спросить: имеются ли причины для страха на самом деле? Достоверно известно лишь то, что страх действительно есть и что он ведет к самоцензуре".

Ссылаясь на свой опыт, полученный при изучении Советского Союза, я сделал вывод о требовании некоторых мусульман запретить оскорбление религиозных чувств: "Неслучайно люди в тоталитарных обществах вынуждены томиться в тюрьмах за шутки или критику в адрес диктаторов. Как правило, их осуждают за оскорбление чувств "своего народа". В Дании проблема еще не зашла так далеко, но приведенные примеры свидетельствуют, что мы катимся по наклонной, и никто не может предсказать, куда нас заведет самоцензура".

Общение с Советским Союзом и Россией по-разному влияло на мое мировоззрение. В 1980 году, когда мне было двадцать два, я надолго отправился в Москву — учиться. Мне предстояло шаг за шагом изучить общество, совершенно непохожее на все то, что я видел в скандинавском государстве всеобщего благосостояния. Я хотел понять этот чуждый мир, полный парадоксов, одновременно пугавших и очаровывающих меня, в немалой степени благодаря встрече с Наташей. У меня было больше вопросов, чем ответов, но со временем все пережитое мной обрело язык, особое влияние на который оказало правозащитное движение.

Благодаря работе в Датской организации помощи беженцам я попал в среду русских эмигрантов. Они давали мне газеты, журналы и книги, публиковавшиеся на Западе на русском языке. Я познакомился с эмигрантской газетой "Русская мысль", издаваемой в Париже, где читал годовые отчеты Александра Гинзбурга об арестах, обысках и акциях протеста, проведенных в СССР, а также новости о ситуации в сфере потребления, о чем молчала партийная пресса. Я следил за публикациями в журнале Кронида Любарского "Страна и мир", аналогичном издании "Континент" и ряде других журналов. И хотя наша семья порой с трудом сводила концы с концами, я подписался на самиздатовский бюллетень "Радио Свобода", где печатались наиболее важные статьи подпольной прессы. Я ездил на западноевропейские конференции, где диссиденты-изгнанники обсуждали последние события в стране: насколько силен или слаб режим, какие течения преобладают в литературе, где проходит граница того, что можно говорить и о чем следует молчать. Я слушал "Радио Свобода", "Голос Америки" и Би-би-си на русском языке охотнее, чем датское радио.

Во время глобального карикатурного скандала, разразившегося в январе 2006 года, я заметил свойственные советским диссидентам черты в бывших мусульманах и в тех из них, кто критически относился к своей вере. Примечательно, что публикацию рисунков поддержали многие критики ислама, как правого, так и левого толка. Они восприняли "карикатуры" как битву в войне за свободу слова и вероисповедания, против тоталитарных режимов и движений и, подобно советским диссидентам, не побоялись выступить с протестом против общества страха, предупреждая своих соотечественников о последствиях, если те уступят запугиванию.

28 февраля 2006 года в "Юлландс-Постен" и ряде других европейских газет под заголовком "Мы стоим перед новым тоталитаризмом" было опубликовано открытое письмо выдающихся общественно-политических деятелей — бывших и "светских" мусульман, которое стало их ответом на угрозы и насилие, вызванные "карикатурами на пророка Мухаммеда". За годы жизни в исламской среде у них сформировалось критическое отношение к этой религии, которую они воспринимали как политический инструмент преследования инакомыслящих. Эти люди, не боявшиеся выражать свои взгляды публично и относившие себя к светскому обществу, неоднократно получали угрозы. При этом их политические убеждения были самыми разными: коммунистка иранского происхождения Мариам Намази и активист левого крыла Шахла Шафик, либерально настроенная уроженка Сомали Айаан Хирси Али, практикующая мусульманка Иршад Манджи, атеисты Ибн Варрак и Салман Рушди, профессоры Антуан Сфейр и Мехди Мозаффари и писательница Таслима Насрин. Кроме того, под открытым письмом подписались три французских интеллектуала: Бернар-Анри Леви, Каролин Фуре и Филипп Валь. Последние двое — журналист и главный редактор сатирического журнала "Шарли Эбдо". Против них в 2007 году было возбуждено уголовное дело за публикацию "карикатур на пророка Мухаммеда", однако суд оправдал сотрудников журнала. "После победы над фашизмом, нацизмом и сталинизмом мир оказался перед новой угрозой тоталитаризма — исламизмом.

Открытое письмо гласило:

"Мы — журналисты и интеллектуалы — призываем дать отпор религиозному тоталитаризму, поддержав свободу, равные возможности и светские ценности для всех. Последние события, связанные с публикацией "карикатур на пророка Мухаммеда" в европейских газетах, показали, что за за эти универсальные ценности нужно бороться. И этот поединок может быть выигран только в сфере идеологии.

Исламизм — это реакционная идеология, уничтожающая равенство, свободу и светские ценности, где бы они ни существовали. Его победа может привести к господству несправедливости, мужчин над женщинами, а фундаменталистов — над представителями иных религий. Поэтому мы должны обеспечить доступ к универсальным правам всем угнетаемым и тем, кто подвергается дискриминации".

В заключение авторы обращались ко всем свободомыслящим людям: "Мы не собираемся отказываться от критики из страха перед "исламофобией" — жалким понятием, которое смешивает критику ислама с враждебными выпадами против верующих. Мы защищаем свободу слова как универсальное право, чтобы критический дух правил на каждом континенте наперекор всяческому догматизму. Мы призываем демократов и свободных людей всего мира сделать наш век эпохой просвещения, а не мрака".

В качестве реакции на дискуссию о "карикатурах на пророка Мухаммеда" во многих европейских странах были образованы так называемые советы бывших мусульман под лозунгом "Мы говорим "нет" религии!". Сложно переоценить значение этого движения для людей мусульманского происхождения и их личного права на выход из религиозной общины или смену вероисповедания, но оно очень важно и для Европы как общества, где соблюдаются права и свободы личности. Советы бывших мусульман встали на борьбу против "культуры страха" в мусульманских сообществах и бросили вызов политике запугивания граждан, проводимой исламистскими движениями и правительствами. Они открыто противостоят страху, публикуя соответствующие фотографии на своих домашних страницах в Интернете и вывешивая плакаты в разных странах — Германии, Швеции, Дании, Великобритании, Швейцарии, Бельгии и других, и это самая страшная угроза тоталитаризму, поскольку он может существовать, только если люди позволяют себе поддаться страху, основанному на общественном контроле.

Эти организации напоминают мне о "Хартии 77", МХГ и других восточноевропейских правозащитных движениях, когда Восток противостоял Западу и две общественные модели исповедовали каждая свое восприятие прав человека. На капиталистическом Западе наибольшее значение придавалось общегражданским правам (свободе слова, вероисповедания, собраний, передвижения и экономики), в то время как в социалистических странах преобладали общественно-экономические права: право на труд, жилье и образование. Таким образом, были определены два стандарта прав человека, и во время противостояния между Западом и Востоком многие настаивали на "золотой середине". Запад придавал большое значение свободе, Восток требовал равенства, так что идеал, скорее всего, и был где-то посередине.

Эту точку зрения отвергало правозащитное движение за железным занавесом. Оно не допускало существование разных версий прав человека — социалистической, капиталистической, азиатской или исламской. Утверждалось, что существует лишь совокупность прав человека, основанных на его естественных правах и свободах. Будучи гражданами социалистических стран, МХГ и "Хартия 77" требовали соблюдения прав, которыми располагало население Запада.

То же самое делают сегодня бывшие мусульмане, выступая с требованиями соблюдать их право выйти из своей религиозной общины. Они отрицают наличие "исламских прав человека" и не считают, что универсальные права и свободы — уникальное изобретение Запада, которое не действует в других культурах. Согласно традиционным исламским юридическим школам, мусульманин не может оставить свою религию, то есть тот, кто однажды принял ислам, остается с ним на всю жизнь. Во многих мусульманских странах выход из религиозной общины наказывается смертью или лишением свободы. Даже на Западе, где действует светское законодательство, а исламское право нелегитимно, многие бывшие мусульмане или те из них, кто высказывает мнения, отличные от общепринятых, подвергаются запугиванию со стороны собратьев по вере и потому зачастую не осмеливаются выражать свои взгляды. Именно по этой причине Ибн Варрак в 1995 году выпустил свой бестселлер "Почему я не мусульманин" под псевдонимом. Политикам, активистам, писателям, ученым и художникам мусульманского происхождения многократно угрожали смертью за их критику религии, выход из религиозной общины или другие формы исповедания ислама. С этим же неоднократно сталкивались женщины, угнетаемые в исламском обществе. Их принуждают закрывать лицо в общественных местах. Те женщины, которые подверглись насилию, становятся "позором семьи" и изгоняются, а тех, кто предпочитает самостоятельно выбрать спутника жизни, уничтожают, поскольку они якобы наносят бесчестье своему роду.

Именно об этом повествует первая часть короткометражного фильма голландского режиссера Тео ван Гога "Покорность", снятого им совместно с бывшей мусульманкой и феминисткой Айаан Хирси Али в 2004 году. Этот фильм стоил ван Гогу жизни — его убил мусульманин, посчитавший, будто фильм оскорбляет ислам, — а Хирси Али пришлось скрываться. Тем не менее она не смирилась и выпустила две автобиографические книги, в которых рассказывает о собственной истории и опыте противостояния исламу в мусульманской стране. Хирси Али описала свое состояние после 11 сентября 2001 года, когда она испытала экзистенциальный кризис. Будучи тогда еще мусульманкой, писательница осознала, что террористами двигала вера в ислам и пророка Мухаммеда. Она перечитала Коран и получила подтверждение своим подозрениям. Многие места священного текста могли использоваться для оправдания террора. В результате Хирси Али отказалась от своей религии, что сопровождалось болезненным разрывом с родителями и близкими родственниками. Прочитав год спустя во время поездки в Грецию статью об атеизме, она поняла, что больше не верит ни в какого Бога. "Однажды вечером в отеле я посмотрела на свое отражение в зеркале и громко сказала: "Я не верю в Бога". Я произнесла эту фразу медленно и четко по-сомалийски и почувствовала облегчение", — пишет Хирси Али.

Обе книги стали международными бестселлерами. Книги "Моя свобода" (2006) и "Кочевник" (2010) сделали Айаан Хирси Али влиятельной персоной в глобальной дискуссии об исламе и правах женщин.

Убийца ван Гога заявил в письме к Хирси Али, оставленном им 2 ноября 2004 года на месте преступления, что она будет следующей. В первой части фильма "Покорность" мусульманские женщины ведут диалог с Аллахом об угнетении. Они говорят, что больше не будут покоряться, если Бог ничего не делает, чтобы облегчить причиняемые им страдания и боль. Одну из женщин били плетьми за прелюбодеяние, другую отдали замуж за человека, который ей отвратителен, третью избивает муж, четвертую выгнал из дома собственный отец, узнав, что ее изнасиловал его же сын, ее брат. Преступники оправдывают все эти злодеяния стихом из Корана.

В ноябре 2007 года в Нью-Йорке я взял интервью у Айаан Хирси Али, возможно самой выдающейся в мире мусульманки, которая порвала со своей религией, и при этом поинтересовался ее мнением о "карикатурах на пророка Мухаммеда".

Я находился в США по другой причине — собирался обсудить с американскими издательствами публикацию своей книги. Мой литературный агент заранее отправил им подробное описание на тридцать-сорок страниц, так что у издателей сформировалось четкое представление о содержании книги. На встречах я подробно отвечал на все вопросы, но ни одно из крупных издательств так и не пожелало опубликовать ее. Возможно, они сочли, что книга скорее ориентирована на европейский рынок и что ее будет тяжело продавать в США, но я подозревал, что американские издательства опасались шумихи. Это ощущение усилилось, когда компания "Рэндом Хаус", уже заплатив аванс в размере ста тысяч долларов, отказалась публиковать "Жемчужину Медины" — исторический роман Шерри Джонс о жене пророка Мухаммеда Аише, еще ребенком выданной за него замуж. Отказ издательства был вызван заключением эксперта по исламу из Техаса, который предупредил о возможной гневной реакции мусульман. В 2009 году издательство Йельского университета решило убрать все изображения пророка из книги профессора Ютте Клаузен "Карикатуры, которые потрясли мир", в том числе рисунки "Юлландс-Постен", а также исторические изображения Мухаммеда из мусульманских и немусульманских источников, хотя уже объявило, что иллюстрации будут напечатаны.

В первый день Айаан пришлось отложить нашу встречу — она участвовала в переговорах об учреждении фонда, который должен был обеспечить ее безопасность в США. Хирси Али передвигалась на бронированных автомобилях, и ее повсюду сопровождал телохранитель. На следующий день мы встретились за чаем и пирожными в баре в одном из фешенебельных отелей Манхэттена. Она была в хорошем настроении и все время подшучивала над собой. Время от времени Хирси Али окидывала взглядом помещение, отмечая, кто входит и выходит, и бранила себя, что отвлекается на то, чем должен заниматься ее телохранитель, находившийся рядом.

Айаан рассказала, что публикация рисунков и первая реакция читателей осенью 2005 года заставили ее задуматься над тем, что случилось в 2003 году в Нидерландах. В интервью газете "Троув" она сделала несколько критических замечаний о Мухаммеде. По ее мнению, с точки зрения современного Запада пророк выглядит извращенцем, поскольку он женился на несовершеннолетней, с которой имел сексуальные отношения; Мухаммед также был тираном, который жестоко подавлял любые проявления инакомыслия и ни с кем не советовался, принимая решения; он совершенно не подходит на роль примера для мусульман, живущих в светских демократических обществах. Недовольные высказываниями Хирси Али, несколько голландских мусульман обратились в полицию по факту дискриминации, но прокурор закрыл дело, поскольку высказывания Айаан не оскорбляли мусульман как социальную группу. "Я сказала, что такие люди, как бен Ладен, Хомейни и Саддам Хусейн, воспринимают его как образец, и мои слова вызвали в Нидерландах кризис. Послы четырех арабских государств разыскали лидера моей партии и потребовали наказать меня, выгнать из парламента и принести извинения. Увидев рисунки, я показала их ему со словами: "Смотри, что происходит в Дании"".

Айаан убеждена, что нужны новые рисунки пророка Мухаммеда, что следует снять исламскую версию комедии "Жизнь Брайана по Монти Пайтон", назвав ее "Житие Мухаммеда". В общем, нужно сочинять рассказы и комедии, рисовать иллюстрации, проводить исторические изыскания, чтобы лучше понять ислам, как через легкие, так и через серьезные жанры. "Полтора миллиарда мусульман считают Мухаммеда образцом для подражания. Если ты называешь себя мусульманином, значит, должен следовать его примеру, не только молиться пять раз в день, но и соблюдать установленные пророком нравственные нормы. Поэтому очень важно понять, на чем основана исламская мораль. Чтобы освободить себя от оков невежества, как сказал Кант. Это очень важно не только для мусульман, но и дня всех, кто ценит мир".

Айаан сравнила учение Мухаммеда с марксизмом. Чем больше людей поймут, почему и где именно ошибся Маркс, тем выше вероятность, что общество сможет избежать марксистской западни: "Маркс размышлял над серьезной темой взаимоотношений между богатыми и бедными, однако пути, которые он предложил для решения проблемы низших слоев населения, всякий раз, как их пытались реализовать на практике, вели к кровопролитию, тюрьмам, нужде и бедности. Реальность оказывалась совершенно непохожей на утопию, описанную в книгах Маркса. То же самое относится и к Мухаммеду. Мы должны изучить его образ мышления и утопии, которые он предложил своим последователям, — семьдесят две девственницы в Раю, изобилие сластей, фрукты, родниковую воду и что он им еще пообещал, а также все, к чему ведут идеи пророка, когда их пытаются реализовать на практике. Это очень важно".

По мнению Айаан, рисунки положительно повлияли на западное общественное мнение, особенно на социал-демократическую часть левого крыла, которую пробудила реакция на публикацию "карикатур". Они инициировали дискуссию, в которой Европа так нуждалась. "Рисунки подняли много вопросов. Может ли Западная Европа представить, что живет на необитаемом острове вдали от реальных трагедий мира? Может ли Европа открыть границы для людей из тех частей света, где нет свободы, как на Западе? Для выходцев из стран с авторитарными режимами, где порой идет гражданская война и царит анархия? Можно ли впустить их на этот остров в полной уверенности, что их присутствие ни на что не повлияет? Видя фотографии разгневанной толпы, которая громит посольства в странах Ближнего Востока, объявляет бойкот датским товарам и проводит акции протеста, осознаешь, насколько тесен стал мир и что свободная часть этого мира превратилась в меньшинство, которое можно столкнуть с пути, и потому нужно готовиться к самозащите".

Айаан полагает, что рисунки вдохновили общество на очень важную дискуссию — о свободе слова и исламе: "В отличие от прошлого, речь идет не о том, как воспринимают свободу слова и ее границы в Европе правое и левое крыло, а как справиться с внезапно возникшей угрозой институту, лежащему в основе любой мирной дискуссии и препятствующему насилию. Кто-то требует ввести исламские порядки, отрицающие свободу слова. Они считают, что только Аллах и его пророк могут определять пределы дозволенных высказываний. Все остальное под запретом, и они готовы навязать другим свое мировоззрение и нормы. Многие считают, что подобные угрозы исчезли в Европе с упразднением тоталитарных идеологий — коммунизма и нацизма, что все это осталось в 1989 году, однако карикатурный кризис пробудил народ для жизни в новой действительности и дал ясно понять, что другие части света думают иначе".

По словам Айаан, рисунки показали, сколь многие европейцы считают, будто свобода слова дана им "просто так", а в ходе кризиса выяснилось, что они не готовы анализировать и противостоять новому тоталитарному движению, основанному на исламе: "Рисунки четко обозначили эту проблему, поэтому вполне естественно, что так много интеллектуалов негативно отнеслись к их публикации. Оказывается, маленькая группа нетерпимых людей может заставить молчать большую, у представителей которой отсутствует воля для борьбы с тиранией, даже когда она находится в зоне прямой видимости".

Угрозы со стороны исламистов заставили Айаан вспомнить время, когда она училась в Лейдене (Нидерланды), где познакомилась с историей Второй мировой войны, в том числе с политикой государств, противостоянием сверхдержав, а также антисемитизмом в неслыханных масштабах.

— Мы смотрели, как на наших соседей ставили клеймо и выгоняли из их домов. И все эти люди смотрели, ничего не предпринимая. Я училась с представителями второго и третьего поколений после Второй мировой войны, для которых это лишь история, но я помню, как во всех классах и преподаватели, и студенты говорили, что, живи они в 1920— 1930-х годах, то обязательно протестовали бы против действий нацистов, встав на сторону добра. Рисунки Мухаммеда вскрыли другую, более прозаичную действительность. Оказалось, что людей, готовых бросить вызов тирании, не так уж много и что большинство руководствуется теми же мотивами, какие были во время Второй мировой войны у жителей Европы и прочих регионов, где происходили зверства. Люди хотели сохранить свою работу, школы и детские сады для своих детей, свое привычное окружение, они хотели участвовать в тех же праздниках и публиковать статьи в тех же газетах. Как им это удастся, если они нарушат устоявшееся равновесие, если создадут ситуацию, которая в любой момент может стать критической, если соседи станут жаловаться, что они представляют опасность для их детей?.. Карикатурный скандал показал, что от слов о важности неподчинения тирании далеко до конкретных дел, когда возникает такая ситуация.

— Во время карикатурного скандала многие заострили внимание на том, что свобода слова предполагает не только обязанность высказывать свое мнение, но и право молчать и что вопрос о "карикатурах на пророка Мухаммеда" в действительности не относится к проблеме свободы слова.

— Я с этим не согласна. Думаю, люди смешивают понятие политических прав и свобод с социальным этикетом и хорошими манерами. Представьте, что мы находимся в ресторане. Социальный этикет — это то, как мы сидим, как ведем себя и как едим. Мы хорошо знаем, что имеем право не следовать нормам, но все же придерживаемся этикета. В случае свободы слова дело обстоит совершенно иначе, — объяснила Айаан. — Если я вижу, что детей в школе изолируют друг от друга, что мальчики и девочки учатся раздельно и девочек, таким образом, воспитывают в духе подчинения мужчинам; если детей национальных меньшинств еще в школе приучают к изоляции от общества, учат ненавидеть других детей, в том числе иудеев и христиан, прививают мысль, что они выше остальных; если делают детей крайне уязвимыми, осложняют им доступ к образованию и работе; если в подобной ситуации из вежливости и необходимости соблюдения социального этикета говорят, что свобода слова не является свободой слова и что также существует право молчать, то я считаю: тот, кто это делает, ограничен, беспощаден, жесток и совершенно не понимает смысл понятия свободы слова.

То же произошло и с рисунками, когда общественность узнала, что писатель не смог найти иллюстратора, поскольку многие боялись и, как сообщалось, подвергали себя самоцензуре из страха перед реакцией мусульман. Молчать об этом было глубоко аморально. Что бы сделал журналист, если бы прошел слух, будто в Дании население контролирует мафия, которую нельзя рисовать? Не является ли долгом журналиста исследовать эту проблему? Или если станет известно, что датские политики воруют государственные средства? Можно ли говорить, что свобода слова не является свободой слова, демонстрировать "понимание" чувств других и молчать, чтобы никого не задеть? Конечно нет, хотя всем понятно, что тут есть риск причинить боль невинным людям. Если, будучи журналистом, слышишь, что художники из страха перед исламом не хотят иллюстрировать книгу о мусульманском пророке, и из ложно понятой предусмотрительности избегаешь расследовать этот случай, то ты недостоин своей профессии.

— Критики публикации рисунков говорят, что самое главное в истории — действия крупной и влиятельной газеты, которая дразнит и высмеивает слабое меньшинство, что по этой причине конфликт вращается вокруг права оскорблять слабую группу.

— Я считаю, что настоящим оскорблением было бы предоставить меньшинству "вариться" в собственной отсталости и не интегрировать его членов в датское общество. Это было бы плохо и оскорбительно. Ведь в Дании живут не только меньшинства. Благодаря глобализации во всех странах появились свои небольшие этнические группы, или богатые, или бедные. Некоторые богатые государства Европы полагают разумным и правильным удерживать меньшинства в состоянии бедности и отсталости. Но это неправильно. Если мусульмане должны стать частью датского общества, работать учителями, политиками, врачами, журналистами, медсестрами, продавцами-консультантами, водителями автобусов и так далее, то работодателям следует обращаться с ними так же, как с другими людьми. Это означает, что каждый, кто приехал в Данию, Нидерланды, Великобританию или Францию и получил вид на жительство, начинает пользоваться целым набором различных прав. В то же время принимающее общество обязано довести до сведения иммигрантов, что у них появляются и обязанности. Это вовсе не дискриминация. Следует объяснить, что иммигранты не могут требовать какого-либо особого отношения к себе или особых прав, что свобода слова и вероисповедания подразумевает возможность делать критические замечания, задавать вопросы и бросать вызов.

Те, кто говорит об оскорблении меньшинства, проявляют расизм, выражающийся в демонстрации низкого уровня ожиданий. Когда обращаешься к голубоглазому, светловолосому, белокожему датчанину, то ожидаешь от него очень высокой степени толерантности и разумности. Когда же обращаешься к такому, как я, то относишься к нему с некоторой долей снисхождения. То есть демонстрируешь низкий уровень ожиданий при общении с внешне иным собеседником, что относится и к мусульманам, когда карикатурный скандал пытаются свести к истории о могущественной газете, которая якобы дразнит меньшинство. В результате искажается сама суть дела. Выдвигать более низкие требования к моей способности быть толерантной и разумной только потому, что я не принадлежу к большинству, само по себе является выражением дискриминации.

Те, кто принадлежат к меньшинству, по-прежнему остаются личностями. Они такие же люди, как и те, кто относится к большинству. Как и у других, у них есть разум. Почему люди думают, что они могут обезуметь, начать вести себя как дикие звери или реагировать как маленькие дети? Если от них ожидается именно такая реакция, которая к тому же вознаграждается, то они с воодушевлением будут следовать этому образу. К счастью, в Дании и других странах есть мусульмане, не желающие примерять на себя роль жертвы. Они говорят, что, будучи верующими, считают пророка Мухаммеда непогрешимым, но при этом согласны с необходимостью защищать свободу слова и право художников рисовать то, что они хотят. "Я вовсе не желаю это видеть или слышать, но я могу с этим жить", — говорят они. Ведя себя скромно, эти люди доказывают ошибочность взглядов тех, кто ожидает неконтролируемого широкомасштабного выброса гнева.

— Некоторые считают аморальным подвергать сатире другую религию, говоря, что насмешки следует направлять против собственной веры и что объектом критики должны становиться только могущественные слои населения, а не слабые социальные группы.

— Такая аргументация разочаровывает тем, что эти люди, отстаивая толерантность и необходимость интеграции мусульман, в действительности предлагают исключить их из общественной жизни. Чтобы стать частью датского общества, необходимо интегрироваться в национальную культуру страны, в том числе сатиру. Быть частью социума означает, что "Юлландс-Постен", в принципе, настолько же их газета, как и любого другого гражданина Дании. Почему их следует исключать из сатиры? Сейчас в Нью-Йорке проходит мюзикл "Спамалот" группы Монти Пайтон, основанный на фильме "Монти Пайтон и Священный Грааль". Всем он нравится. Мюзикл высмеивает всех, в том числе христиан и иудеев. Я спросила, вышучивают ли они мусульман. "Нет, — ответили они. — Конечно нет, как вы могли такое подумать?" Но если исключить одну социальную группу из сатиры, то не будет никакой интеграции, поскольку она не станет частью сообщества.

О чем говорят люди у кофейных автоматов или в других общественных местах? Они спрашивают друг друга, видел ли собеседник вчерашнюю телепередачу, театральную пьесу или фильм. Проблема возникает, если мусульмане не участвуют в таких беседах, — тогда им сложно ощутить себя частью сообщества. Если они выступают в СМИ только в выпусках о терроризме, но не интегрированы в социум, как другие меньшинства. Интеграция подразумевает всестороннее включение в культуру общества: кино, театр, литература, сатира и карикатуры.

— А как насчет другого аргумента — о том, что критиковать и высмеивать можно только сильные слои общества?

— Подобное высказывание свойственно марксистскому мировоззрению, разделению мира на политически сильных и политически слабых. Мне не нравится такой взгляд. В США все устроено иначе. Все могут приехать сюда, здесь равные возможности для всех и все равны перед законом. Общество основано на равноправии отдельных личностей, а не социальных групп. Тот, кто родился в семье с низким доходом и плохим образованием, может подняться, в то время как богач может скатиться по наклонной. Здесь происходит движение вверх и вниз. Образование и возможность оказаться частью сатиры, культура и критическое мышление повышают шансы индивида превратиться из меньшинства в политически сильную фигуру.

Если все же согласиться с марксистской концепцией, то все не так однозначно. Я знаю баснословно богатых и крайне могущественных людей в Саудовской Аравии и других "нефтяных королевствах", авторитарных государствах Ближнего Востока, которые угнетают свое население и используют часть своей выручки от продажи углеводородов, чтобы вбить тоталитарную идеологию в головы детей из бедных семей, живущих в Европе. Живущим в европейских гетто политически слабым мусульманам промывают мозги соответствующими доктринами, чтобы впоследствии использовать их уязвимость. Им внушают тоталитарную идеологию, которая хуже марксизма, и в то же время навязывают мнение, что мусульмане — слабое меньшинство, чью идеологию следует освободить от критики. Доктрина происходит из Саудовской Аравии — государства, богатого нефтью и потому демонстрирующего силу, если рассматривать его с этой точки зрения. Они крайне авторитарны и стремятся подавлять людей, у них есть деньги и влияние, чтобы экспортировать идеологию в наш мир и внушить ее мусульманам с низким уровнем дохода.

Почему мы не должны бросать им вызов в борьбе за сердца и разум представителей меньшинств, которые приехали, чтобы жить здесь, получили свою долю в нашей свободе и право быть гражданами? Почему мы не должны объяснять иммигрантам, на чем основано гражданское самосознание какой-либо страны и что есть личная ответственность и просвещение? Зачем удерживать их на слабой позиции? Критики не понимают, что в данном процессе активное участие принимает могущественный враг демократии, а сатира — чудесный способ противостоять ему. К сожалению, многие из тех, кто говорит о существовании конфликта между сильными и слабыми, настроены не только против жесткой власти и применения военной силы, но и против сатиры — самой мягкой формы власти, какую только можно себе представить.

— Вы говорите, что ислам хуже марксизма. Что именно вы под этим подразумеваете?

— Нужно видеть различие как между исламом и мусульманами, так и между марксизмом и марксистами. Исламская теология и марксизм являются политическими философиями. Из марксизма возникли ленинизм, маоизм, еврокоммунизм и т. д. То же самое относится к исламу. Если посмотреть на канонические тексты — Коран и хадисы, где объясняется, каким должно быть исламское право, то оно оказывается хуже марксизма. Марксизм по меньшей мере обещал лучшую жизнь и справедливые общественные отношения, а смысл революции заключался в улучшении земной жизни людей. Ислам хуже. Необходимым условием достижения радости и удовольствия является смерть. Поэтому ислам — культ смерти. Сначала полностью воплощается справедливость, а настоящая жизнь начинается только в потустороннем мире. Для достижения счастья нужно умереть. Звучит отвратительно, но это вовсе не означает, что мусульмане исповедуют свою религию именно таким образом.

Европейцы любят сравнивать христианские и иудейские общества с мусульманскими, но христиане и иудеи приняли разделение церковной и светской власти. Среди мусульман же таких примеров очень мало. В США христианин при желании может придерживаться фундаменталистских и ортодоксальных взглядов. Он также имеет право понимать Библию буквально, однако допускает, что вне стен его дома и церкви существует другая действительность, открытое светское пространство, где правила диктует американская конституция. Но лишь немногие мусульмане признают существование иного мира. Те из них, кто живет в светском обществе, находит себя в нем, зачастую не принимают демократию и свободу вероисповедания как его неотъемлемую часть. Признание данного принципа предполагает, что человек становится "неверным". Для мусульманина грех — сказать, что правит американский президент, а не Бог.

Борьба с такими идеями начинается в школе. Мы не должны позволять муллам обрабатывать сознание молодых людей. Вот что я имею в виду, когда говорю о необходимости победы над исламом. Эта религия подавляет свободную волю человека, требует от него подчинения, заставляет отказываться от свободы, разрушает целостность, индивидуальность и совесть. Человек больше не может решать, что правильно и что неправильно, — это уже определено. Ислам — тоталитарная идеология. Наиболее эффективный способ борьбы с такой идеологией — освобождение женщин.

— "Карикатуры на пророка Мухаммеда" критиковали за усиление позиций радикалов и ослабление тех, кто разделяет западные ценности, считая, что они препятствуют распространению фундаментальных прав и свобод человека среди мусульман.

— Это утверждение основано на представлении о мусульманских сообществах и об отдельных мусульманах как о глупых овцах, неспособных самостоятельно мыслить и анализировать смысл рисунков. Будто они в ярости, как стадо диких буйволов, сразу же помчатся к радикалам! О других социальных группах мы так почему-то не думаем. Представители левого крыла не говорят, что повышение налогов заставит электорат встать на сторону злых капиталистов, поскольку мы считаем избирателей интеллигентными и разумными людьми и полагаемся на их способность видеть разницу. Считать, что у всех мусульман куриные мозги, совершенно несправедливо по отношению к ним.

— У вас черный цвет кожи, и в первые годы жизни в Европе вы считали себя мусульманкой. Многие европейцы и американцы сравнивают текущее положение мусульман в Европе с судьбой негритянского населения США. Такая аналогия проводилась также в разгар карикатурного скандала. Вы согласны с ней?

— Это ложная аналогия, которая вдобавок переворачивает мир с ног на голову. Подобные мысли исходят из убеждения, что белый человек — расист, подавляет женщин, что он всемогущ и стоит за всеми этими злодеяниями. Я родилась и выросла там, где нет ни одного белого человека, но тем не менее есть расизм и угнетение. Из своего опыта я знаю, что белый человек не только может проявлять нетерпимость к другим расам, но и писать обо всем этом, а также о впечатлениях от своих открытий во время путешествий в чужие края и жизни в колониях. В таком понимании белый человек более развит, поскольку задает критические вопросы. "Дискриминирую ли я кого-нибудь, честен ли я, правильно или неправильно поступаю?" Но сейчас белый человек постепенно становится меньшинством в мире и рискует стать жертвой другого вида расизма. Мы видели, как это произошло в Южной Африке и Зимбабве. В Кении я встречалась с азиатскими семьями, которым пришлось бежать из Уганды. Их выгнали из дому, преследовали, то есть в данном случае можно говорить о настоящей этнической чистке.

Следует обратить внимание и на другую сторону вопроса, а именно на невозможность сравнения положения негров в США и мусульман в Европе. Это две разные ситуации. Негров насильно привезли на другой континент, чтобы сделать их рабами и заставить бесплатно работать, в то время как мусульмане сами отчаянно пытаются попасть в Европу. Во многих случаях они ставят на кон жизнь, чтобы оказаться там. Меня никто не привозил в Европу против моей воли. Я сама приехала в Германию, откуда затем отправилась в Нидерланды, где попросила убежища. Голландцы не заставляли меня приезжать к ним и не принуждали работать. Так что основное различие этих двух ситуаций заключается в наличии свободной воли в одном случае и ее отсутствии — в другом.

Кроме того, жизнь негров в Америке заметно ухудшилась — их сделали рабами! Когда какой-нибудь представитель исламского мира переезжает в Европу, его уровень жизни заметно повышается, а возможности расширяются. Свободных негров Америка превратила в рабов. А мусульмане живут почти как рабы в собственных странах, будь то анархия в Сомали, авторитарные режимы в Египте и Сирии, теократия в Иране или Талибан еще где-нибудь. Иммигранты бегут от угнетения и бедности, желая обеспечить лучшую жизнь себе и своим детям.

Кто-то возразит: "Да, это все верно, но мусульмане приезжают из бывших европейских колоний, где их угнетали". Это возражение справедливо, пока отдельные страны продолжают оставаться колониями, но теряет смысл после того, как эти государства обрели свободу и независимость. Процесс деколонизации набрал скорость уже 1960-х, и многие европейские страны не только выплатили крупную компенсацию, но и продолжают оказывать бывшим колониям финансовую помощь. Значительная часть денег оседает в карманах тиранического правительства. Нельзя вечно ссылаться на несправедливость, которая имела место много десятков лет назад. Когда кто-то обретает свободу, он должен использовать ее.

Рабы в США получили свободу, стали частью истории американского правозащитного движения и сейчас являются полноправными гражданами своей страны. Они не воспринимают себя как иммигрантов или потомков иммигрантов, они считают себя частью общества. Они продолжают бороться с бедностью и стремятся улучшить условия своего существования, но их аргументы отличаются от того, что говорят европейские мусульмане. Иммигрант из страны арабского мира может вернуться в свою деревню, если желает жить по исламским законам. Он знает адрес, у него там, возможно, остались родственники, и многие европейские правительства вдобавок выделяют деньги тем, кто хочет вернуться домой.

Наконец, есть те, кто сравнивает мусульманских иммигрантов с евреями, пострадавшими от Холокоста, — совершенно безумный аргумент и злонамеренное утверждение. Евреи являются полноправными членами европейского общества, но их веками демонизировали, обвиняли в предательстве и убийстве Христа, и в итоге все это привело к газовым камерам и концлагерям. Ситуация, в которой оказались мусульмане, совершенно иная. Приезжая в Европу, они получают крышу над головой, бесплатное образование и целый пакет прав. Им оплачивают языковые курсы и предоставляют бесплатную медицину. Все это оказывается в их распоряжении, и если иммигранты в состоянии двигаться дальше, то они становятся частью общества. Я стала депутатом нидерландского парламента, никто мне не препятствовал. Положение мусульман сильно отличается от всего того, что пережили евреи. Они держали собственные магазины, служили бургомистрами и начальниками полиции, занимали должности политиков, адвокатов, врачей и редакторов, но их отовсюду выгнали, отобрали все и начали уничтожать. Их судьба в корне отличается от положения мусульман в Европе.

— Изображение Мухаммеда с бомбой в тюрбане сравнивают с антисемитскими рисунками 1920— 1930-х годов. Справедливо ли подобное сравнение?

— Евреи — это народ, многие из представителей которого исповедуют иудаизм. Однако мусульмане не являются народом. Ислам — это идеология. Мусульмане живут в Азии, Африке и Европе. Многие европейцы приняли ислам. Антисемитские рисунки направлены против евреев как расы, как нации. У них нет ничего общего с изображениями пророка Мухаммеда. Ни одна из "карикатур" не относится к мусульманам таким образом. Что касается изображения пророка Мухаммеда с бомбой в тюрбане, то она совершенно точно отражает суть дела. Последователи Мухаммеда использовали бомбы, чтобы распространить его учение в той форме, в которой они его понимали, вдобавок заявляя, что делают это во имя пророка. Рисунок говорит об этом прямо. Он показывает, что Мухаммеда и его философию используют для оправдания терактов. Странно, что мусульмане, которых так возмущает рисунок, не реагируют подобным образом, когда во имя Мухаммеда убивают их собратьев по вере в Иордании, Касабланке, Индии, Пакистане, Ираке, Афганистане, Уганде, Кении, Танзании, Сомали и других странах. В это время западные критики требуют проявлять внимание и выказывать уважение. Хотела бы спросить: к чему именно?

Как уже говорилось, Айаан Хирси Али входила в число двенадцати человек, которые во время карикатурного скандала подписали открытое письмо против тоталитаризма. Среди них была и Мариам Намази. Обе женщины родились и выросли в мусульманских странах, обе одного года рождения, обе отказались от ислама, приняли участие в борьбе за права женщин, обе придерживаются идеи об универсальных правах человека и в настоящее время являются заметными фигурами в дискуссии об исламе. Несмотря на угрозы их жизни, ни одна ни другая даже не думает покинуть общественную сцену и прекратить бороться за то, во что верит.

Но в области политики они занимают противоположные позиции. Айаан Хирси Али — либералка и сторонница свободной рыночной экономики. Среди ее кумиров — Фридрих фон Хайек и Милтон Фридман. Мариам Намази — социалистка и член политбюро коммунистической рабочей партии Ирана, стремится создать в стране социалистическую республику, сочетая критику капитализма с правозащитной деятельностью. Самыми серьезными угрозами стабильности и мировому прогрессу они считают политический ислам и американский милитаризм.

Поначалу Мариам Намази отказывалась подписывать открытое письмо, где коммунизм стоял в одном ряду с нацизмом и фашизмом как пример тоталитарной идеологии XX века. Она поставила свою подпись, только когда слово "коммунизм" заменили на "сталинизм". В конце мая 2008 года я ездил в Кёльн на конференцию, организованную Центральным советом бывших мусульман Германии — антиподом Центрального совета мусульман, и чтобы побеседовать с Намази, встретился с ней снова осенью 2008 года, когда она проводила аналогичную конференцию в Лондоне.

Намази была одним из инициаторов создания антипода британского Совета мусульман — Совета бывших мусульман Великобритании, об учреждении которого общественность узнала в июне 2007 года. Намази добровольно помогает нескольким организациям, активную борется с шариатским правом, ведет свою телепередачу на "Нью Ченнэл ТВ" — круглосуточном телеканале коммунистической рабочей партии Ирана, вещающем на Ближний Восток.

После образования Совета бывших мусульман Намази получила электронное письмо от одного из собратьев по вере, который обратил внимание на то, что ни она, ни другие, кто называет себя бывшими мусульманами, не могут покинуть ислам. Она ответила, что стремится доказать ложность этого утверждения, что она действительно попрощалась со своей религией и что многие хотят последовать ее примеру. Организации бывших мусульман, создаваемые по всей Европе, стараются разрушить табу, которое запрещает людям расставаться со своей верой, объявляет их отступниками, совершившими страшное преступление, за которое полагается строгое наказание. Закон многих стран гласит, что такие люди должны заплатить за свой выбор жизнью.

Подобного мнения придерживаются и некоторые мусульмане Великобритании. Однажды кто-то оставил на автоответчике Намази сообщение: "Тебя обезглавят". Однако Намази не позволила вогнать себя в страх, признавая тем не менее, что такие угрозы не оставляют ее равнодушной, особенно после рождения ребенка.

По словам Намази, публичное признание бывших мусульман в своих религиозных взглядах напоминает ситуацию с гомосексуалистами тридцать лет назад. Сексуальная ориентация и религия — личное дело каждого, но в те времена, когда общественное мнение угрожало гомосексуалистам, всячески вытесняя их из общественной жизни, им было очень важно публично показать, что они этого не боятся. Сегодня то же самое происходит с отношением к исламу критически настроенных мусульман, хотя Намази не любит, когда ее так называют, считая, что у ее личности есть и другие стороны.

"Мы надеемся, что наше открытое выступление позволит победить страх и ощущение всеобщего неодобрения, которые испытывают бывшие мусульмане. По реакции окружающих мы видим, что таких людей много, однако они боятся публично признать свои убеждения и предпочитают оставаться анонимными. Их можно сравнить с теми, кто отрекся от христианства в эпоху инквизиции. Мы хотим показать жителям Великобритании и всей Европы, что не все выходцы из мусульманских стран придерживаются ислама, что существуют различные позиции и что имамы не выражают мнение большинства" — так говорила мне Намази во время конференции в Кёльне, когда мы беседовали в одной из аудиторий университета.

Мариам Намази исполнилось двенадцать лет, когда после революции 1979 года к власти в Иране пришли религиозные деятели. Она помнит появление в школе бородатого мужчины в странном одеянии, который потребовал разделить мальчиков и девочек. Впоследствии школу закрыли, поскольку ее следовало "исламизировать". То же самое должно было произойти с учебниками. Члены исламистского движения "Хезболла" выкрикивали бранные слова вслед Намази, когда она шла по улице без платка. Намази не может забыть зрелище настоящих казней, которые демонстрировались по телевизору чуть ли не каждый день. В 1980 году семья Намази решила переехать в Индию, откуда затем переправилась в Великобританию. Наконец им удалось получить убежище в США, где Мариам поступила в университет.

Она не особенно задумывалась о своем отношении к исламу и религиям вообще до поездки в Судан в 1988 году для работы с эфиопскими беженцами в рамках гуманитарной деятельности ООН. Полгода спустя полковник Омар аль-Башир в результате второго за последнее десятилетие переворота захватил власть и установил правление ислама. Намази видела, как религиозные фанатики вводили шариатское право, что произвело на нее сильнейшее впечатление. Она признала, что отныне не только не является практикующей мусульманкой, но и вообще не верит в Бога. Рассматривая религию как угрозу личной свободе, Намази стала участвовать в неофициальной правозащитной группе, вызвавшей гнев властей, которые начали всячески третировать ее. "Они считали, что имеют право вмешиваться в мою частную жизнь. Они приставали ко мне и задавали очень личные вопросы, которые, по моему мнению, их совершенно не касались. Им не нравились мои ответы, поэтому они начали угрожать мне. Парень из службы безопасности предупредил меня, что я рискую попасть в автокатастрофу, если продолжу свою работу".

Опасаясь за безопасность Намази, представители ООН вывезли ее из Судана. Впоследствии она участвовала в оказании гуманитарной помощи иранским беженцам по всему миру и неоднократно противостояла общественно-политическим движениям и правительствам, которые во имя религии стремятся ограничить свободу людей. "Они хотят контролировать все стороны жизни своих граждан, они вмешиваются в то, как люди одеваются, что едят и пьют, какую музыку слушают, с кем занимаются сексом у себя дома и что рисуют. Все должно контролироваться и регулироваться".

Намази считает, что всем СМИ следовало перепечатать "карикатуры на пророка Мухаммеда" в 2006 году, и называет извинения газеты "Юлландс-Постен" за оскорбление чувств мусульман "слишком наивными". Она разместила "карикатуры" в своем блоге и выступила в марте 2006 года на Трафальгарской площади в Лондоне во время демонстрации, где рисунки фигурировали на плакатах наравне с такими лозунгами, как "Религия, руки прочь от жизни женщин!" и "Да здравствует безусловная свобода слова и вероисповедания!". Намази категорически не согласна с мнением тех, кто считает "карикатуры" расистскими или воспринимает их как оскорбление мусульман. "Я не понимаю, как "Опера Джерри Спрингера" или "Жизнь Брайана по Монти Пайтон", сатирически изображающие христианство, могут считаться проявлением расизма в отношении этой религии. Критика и высмеивание религий и идей или же ненависти к идеям, вне зависимости от мнения папы римского и правительств мусульманских стран не являются расизмом. Это просто бессмысленно. Людям пытаются внушить, что идеи, религии и культуры могут требовать особых прав из-за того, что кто-то считает их священными. Между тем священным является только человек, который, соответственно, может требовать соблюдения его прав".

Мариам Намази осуждает тех, кто рассматривает карикатурный скандал как конфликт между крупной газетой и слабым меньшинством, считая, что они мыслят слишком узко и слишком легко идут на уступки. Она полагает, что такие критики полностью игнорируют историю последних тридцати лет, в течение которых ислам как политическая идеология постепенно завоевывал все новые пространства, и упускают из виду тех, кто подвергся преследованию и дискриминации во имя ислама. "Я не верю, что женщины, которых забивают камнями до смерти, считают своих палачей представителями преследуемого и угнетаемого меньшинства. Исламские правительства и общественно-политические движения вырезают людей во имя религии. Поэтому когда говорят, что публикация рисунков является не реализацией права на свободу слова, а оскорблением слабого меньшинства крупной газетой, то это всего-навсего жалкая отговорка, попытка умиротворить разгневанных мусульман и оправдать свое молчание об исламе. Такое высказывание не имеет ничего общего с действительностью. Если кто-то начинает критиковать ислам, его обвиняют в намерении оскорбить мусульман, однако равенство, права и уважение действуют лишь в отношении людей, а не религии и веры. Сколько мы, выходцы из мусульманских стран, еще должны прожить в Европе, чтобы нас начали рассматривать как часть социума? Почему реакция кучки лиц на рисунки воспринимается как мнение всего меньшинства? Это реальная проблема, поскольку общественно-политические движения, идеологией которых является ислам, заинтересованы в том, чтобы нас всех считали мусульманами. Подобная позиция дает им легитимность, поэтому те, кто утверждает, что рисунки оскорбили всех мусульман или их абсолютное большинство, поддерживают таким образом исламские движения, помогая им влиять на развитие ситуации".

Намази возмущенно фыркает, не повышая, однако, голоса и не выражая гнев каким-либо другим способом, когда я рассказываю ей о распространенном аргументе, что "Юлландс-Постен", как немусульманской газете, следовало воздерживаться от публикации "карикатур на пророка Мухаммеда", предоставив самим мусульманам нарушать запрет на изображения и подвергать ислам сатире. "Как только они осмеливаются это говорить? По этой логике, датчанам, голландцам, британцам и всем, кто принимал участие в борьбе против апартеида в Южной Африке, следовало позволить южноафриканцам жить в своих племенах без всяких гражданских прав, пока они самостоятельно не завоюют их. Они тоже не имели морального права критиковать режим апартеида. Я думала, что все мы в первую очередь люди и только потом мусульмане, христиане, индуисты, черные, белые, коммунисты и капиталисты. Я принимала активное участие в борьбе против апартеида, никогда не была в Южной Африке и, как видите, не являюсь чернокожей, так что мне тоже следовало бы оставаться в стороне, — говорила Намази. — Я также являюсь вице-президентом Союза гомосексуалистов и выступаю против гомофобии, не будучи при этом лесбиянкой. Но по мнению большинства, я должна быть одной из них, чтобы иметь полное моральное право защищать гомосексуалистов. Кто-то еще утверждает, что только теологи могут говорить об исламе, поскольку простые люди неспособны на это. Я могу бесконечно приводить подобные примеры. Всегда можно найти хорошую отговорку, чтобы ограничить право других на критику. Так не пойдет. Право критиковать ислам аналогично праву критиковать сионизм. Мне не нравится ни ислам, ни сионизм, поэтому я критикую и то и другое. К сожалению, слишком многие требуют, чтобы с исламом обращались как с личностью, имеющей определенные права, и обвиняют в клевете тех, кто нападает на Мухаммеда и его религию".

Политическое сознание Мариам Намази проснулось в 1994 году во время съемок документального фильма, когда она познакомилась с марксистом иранского происхождения Мансуром Хекматом и его идеями в лагере для беженцев в Турции. Ее соотечественник и ровесник Афшин Эллиан еще в молодости активно участвовал в политической борьбе на их родине в Иране. Он находился под влиянием старшего брата, который после непродолжительного участия в экстремистских религиозных движениях стал активистом левого крыла. Когда в 1979 году разразилась революция, Эллиану исполнилось тринадцать лет, он и большинство его соратников не очень хорошо представляли, ради чего проводят акции протеста. "Во время ежедневных демонстраций мы кричали, что хотим свободы, но если бы кто-то спросил меня, в чем она состоит, я бы не смог убедительно ответить, как и мои старшие товарищи", — говорит Афшин Эллиан.

Мы сидим в его офисе в Лейденском университете. За окнами серый январский день 2009 года. Лейден — уютный городок в Южной Голландии с каналами, узкими переулками и ста пятнадцатью тысячами жителей. Эллиан работает на юридическом факультете местного университета с 2003 года, защитив диссертацию о деятельности комиссии по здравоохранению в Южной Африке после упразднения режима апартеида. Ему уже исполнилось сорок два. Копна его густых черных волос словно выточена из эбенового дерева, маленькие очки то и дело съезжают на нос, и через равные промежутки времени Эллиан вежливо спрашивает, не буду ли я против, если он закурит еще одну сигарету. Во время разговора обнаруживается, что Эллиан любит посмеяться, несмотря на всю свою серьезность.

Чтобы добраться до его офиса, мне сначала пришлось пройти через стеклянную дверь с электронным замком и объяснить цель своего визита двум телохранителям, которые сопровождают Эллиана на работу. Такие меры безопасности пришлось принять, когда в 2005 году после убийства Тео ван Гога Эллиан призвал интеллектуалов высмеивать ислам, сделав его предметом шуток, художественного и философского исследования, как это произошло с христианством. "Я призываю всех художников, писателей и людей с высшим образованием прекратить дискриминацию ислама. Когда по телевизору и в сотнях театров будет высмеиваться ислам и когда интеллектуалы начнут более критически высказываться об этой религии, мусульмане поймут, что такое толерантность. Террористы могут запугать и уничтожить небольшую группу критиков, но не могут убить сотни настроенных таким образом людей, — написал Эллиан 6 ноября 2004 года в газете "Фолькскрант". — Друзья! Давайте атаковать бордели и камеры пыток Мухаммеда и Аллаха, там вы найдете богатый источник вдохновения. Давайте, мои соратники, положим ислам на операционный стол философии! Или же останется открытым вопрос, сколько еще смертей должно вынести наше общество".

Угрозы смертью не заставили себя долго ждать, и далеко не все нидерландские сатирики, редакторы и интеллектуалы согласились последовать призыву Эллиана, который прекрасно понимал их мотивы. Он сам ощущал стойкое нежелание заниматься исламом, однако его отношение изменилось после терактов в США, которые потрясли западный мир. Когда Эллиан и его жена, уроженка Афганистана, в 1989 году приехали в Нидерланды как беженцы, он потратил много сил, чтобы выучить нидерландский язык, получить юридическое и философское образование и осознать, что же именно не так с исламской революцией дома в Иране. Все это ему пришлось отложить, когда Нью-Йорк и Вашингтон подверглись атаке террористов. "У меня не было никакого желания изучать ислам, я стал европейцем, однако все изменилось одиннадцатого сентября. "О нет, — подумал я, — я снова на Ближнем Востоке". У меня было такое же ощущение, как после иранской революции, будто меня снова взяли в заложники радикальные мусульмане. Это было ужасно".

Афшин Эллиан вырос на севере Ирана в 1970-х. В семье он был младшим из семи детей. Его отец, офицер в отставке, не любил исламских священнослужителей, но был по-своему религиозен. Каждую пятницу он водил детей в свою собственную "мечеть" — местный кинотеатр, где вместе с Голливудом в качестве гида семья отправлялась в далекие страны. Как результат, у Эллиана сформировалось космополитическое мировоззрение, за что он глубоко благодарен своему отцу.

Отец погиб в автокатастрофе спустя несколько месяцев после революции 1979 года. Последующие годы стали драматичным периодом в жизни семьи Эллиана, принеся ей много боли. Вместе со своими соратниками по левому крылу Эллиан часто принимал участие в демонстрациях за свободу, но никто из них не представлял, как ее достичь. Молодое поколение не понимало идей Маркса, не видело разницы между взглядами философа в молодости и в более зрелом возрасте. Они не знали, что происходило в Китае, Советском Союзе и на Кубе. В отличие от европейского левого крыла 1970-1980-х, их контакты с окружающим миром были ограниченны. Они не понимали суть конфликта между Востоком и Западом и слишком слабо владели английским, немецким или французским языком, чтобы самим разобраться в ситуации. "Мы страстно желали свободы, но не знали, в чем она состоит. Именно об этом сейчас идет дискуссия в Европе, поскольку мусульмане оказались в той же ситуации, что и жители Ирана в 1970-1980-х. Многие из них не понимают, что свобода включает и возможность других выражать несогласие с тем, во что они верят, и критиковать чужую идеологию и культуру", — объяснил Эллиан.

Спустя почти полгода после революции новый режим стал терроризировать инакомыслящих, сначала крайне левых, затем исламских марксистов, моджахедов и умеренных левых. Двоих родственников Эллиана казнили за контрреволюционную деятельность, один из них был сыном его дяди и принадлежал к тем же левым кругам, что и Афшин. "Мне едва исполнилось пятнадцать-шестнадцать лет, когда пришлось скрываться от властей. Какое-то время я прятался у дяди, которому напоминал о его казненном сыне. Однажды он со слезами спросил меня, почему я жив, когда его сын умер. Мне было больно, но я его понимал, поэтому сказал себе: "Хорошо, такова жизнь, ты рискуешь быть повешенным или замученным, но должен разобраться, как до этого дошло"".

Несколькими месяцами позже Эллиан перебрался на верблюде в Пакистан, откуда полгода спустя отправился в Афганистан. Оказавшись в Кабуле, он начал изучать медицину в университете, встретил свою будущую жену и активно участвовал в жизни иранской общины, где у него бывали стычки с коммунистами, поддерживавшими Хомейни во время революции. В конце концов его жизнь оказалась под угрозой, и Эллиану пришлось искать убежища в кабульской миссии ООН, где опытный шведский дипломат помог ему получить статус политического беженца и выехать из страны.

Оглядываясь назад, Эллиан вспоминает, что в первую очередь на Западе его поразил контраст с тем миром, откуда он приехал: нидерландцы запросто обсуждали общественно-политические темы в кафе и других общественных местах. Они критически отзывались о правительстве, не озираясь и не беспокоясь, что кто-то услышит их слова. Они громко разговаривали, нисколько не понижая голос, когда обсуждались политические отношения. "Для меня это стало большим сюрпризом. Я привык молчать, не произнося ни единого лишнего слова вне дома. "Ничего себе, — думал я, — какая тут свобода, они говорят то, что думают, и никто их не преследует". Поэтому я решил изучать юриспруденцию. Я хотел понять, как при этом голландцы живут вместе и никто не убивает друг друга, как люди могут открыто говорить, что чем-то недовольны, и это не ведет ни к какому насилию".

— Что же вы поняли во время учебы? Почему жители Голландии не убивают друг друга, хотя критикуют политиков и лиц, имеющих власть?

— Я изучал законы и право, основные положения правового государства и значение конституции как нерушимой опоры политической действительности. Я узнал, что подразумевает понятие свободы и что следовало сделать в Иране после революции для ее защиты. К сожалению, в то время только Хомейни знал, чего хочет и каким образом его планы должны проводиться в жизнь. Окончив юридический факультет, я понял, как политическая идея соотносится с конституцией, политическим порядком в демократическом обществе, я осознал абсолютную необходимость принимать многообразие мнений, даже неправильных и отвратительных точек зрения, и важность признания политической оппозиции.

Изучив западную философию, Афшин Эллиан также понял, что европейская культура пронизана духом самоосуждения и что многие европейцы слишком легко уступили таким тоталитарным идеологиям, как фашизм, коммунизм и нацизм, не веря в силу собственной культуры. "Из-за подобных настроений чужие культуры порой воспринимаются некритически, даже романтически, хотя при более тесном знакомстве выясняется, что ничего подобного в них нет. Самоосуждение отчасти вызвано чувством стыда за колониальную эпоху, но есть и другие, более глубинные причины. Европейское самоосуждение означает, что

Европа воспринимается более расистской и нетерпимой, чем большинство других частей света, хотя это вовсе не так".

По словам Эллиана, самоосуждение включает в себя угасающую способность различать добро и зло, этичное и неэтичное, что объясняет, почему кому-то может прийти в голову сравнивать убийцу Тео ван Гога Мохаммеда Буйери с Айаан Хирси Али, записав их обоих в фундаменталисты, пусть каждого из них по-своему. Он — исламский фундаменталист, а она — "просветительский фундаменталист". "Раз за разом европейцы демонстрируют, что не могут отличить преступника от жертвы. Жертву называют преступником, а преступника — жертвой, и поэтому кто-то страдает от последствий европейского нигилизма. Когда европейцы перестанут отличать фундаментальные ценности друг от друга, в конце концов не окажется никого, кто смог бы защитить Европу".

— Вы можете привести пример?

— Подобная тенденция четко прослеживается в дискуссии о свободе слова. В этой сфере мы больше не являемся европейцами. Возможно, мы стали арабами или же переняли исламский или советский взгляд на свободу слова. Во всяком случае, мы отстаиваем вовсе не европейское восприятие свободы слова. Основой прежней силы Европы была защита свободы. В европейском понимании толерантность предполагала готовность смириться с оскорблениями и причиняемой ими болью как одно из следствий реализации права граждан на свободу слова. Христиане учились терпеть эту боль, параллельно отрицая существование Бога и непогрешимость Священного Писания и завоевывая таким образом свободу. Сейчас ситуация полностью изменилась.

— Что вы понимаете под европейской цивилизацией?

— Для меня это способность устанавливать политический порядок, основанный на свободе и праве, а также возможность ставить вопросы о собственной культуре и образе жизни, философское отношение к жизни, которое является сущностью европейской культуры. Кроме того, с самого начала еврейско-христианская культура пыталась примириться с греко-римской традицией. Это сложный и довольно болезненный процесс, но цивилизации удалось найти путь от Ветхого Завета к Новому. Европа примирилась с различными эпизодами своего прошлого, которые стали неотъемлемой частью ее истории, своеобразным мостом к настоящему.

В исламе ситуация полностью противоположна. Все, что существовало в доисламской Аравии, отвергается. Все, что не соответствует Корану, считается неправильным. То время называют "эпохой невежества". Ислам не позволяет примириться с прошлым и интегрировать различные новые элементы в свою традицию, как это произошло в Европе.

Афшин Эллиан воспринял "карикатуры на пророка Мухаммеда" как вызов традиционному для европейцев отношению к исламу. Именно к этому он призывал в 2004 году после убийства Тео ван Гога. По этой причине Эллиан приветствовал публикацию "карикатур", воспринимая их как вклад в распространение понятия толерантности среди мусульман. Он не согласен с утверждением, что основной мотив публикации рисунков — не угроза свободе слова, а стремление влиятельной газеты поддразнить слабое меньшинство: "Это ложный аргумент. Речь идет об относительно небольшой социальной группе, обладающей огромной властью, а вовсе не о меньшинстве в традиционном понимании этого слова. Против Геерта Вилдерса в Голландии возбудили судебный процесс, поскольку этого пожелали исламские лоббисты. Бургомистр Роттердама — одного из крупнейших городов страны — исповедует ислам. Два министра в правительстве Нидерландов являются выходцами из мусульманских стран. То же наблюдается в других европейских государствах. Мусульмане в Европе находятся не в таком же положении, как слабое меньшинство где-нибудь в Иране. Европейские мусульмане — могущественное меньшинство, представители которого занимают места в парламенте и правительстве. Возьмем ту же свободу слова: меньшинство, которое вынуждает других прекратить свободно писать или обсуждать ислам, никак не может быть слабым".

Эллиан также не согласен с теми критиками рисунков, которые говорят, что у мусульман значительно больше морального права критиковать свою религию, чем у "неверных", что критика, исходящая из культуры критикуемого объекта, гораздо весомее сторонней критики. "В таком случае мусульманам должно быть известно, что у них нет права критиковать евреев, — замечает Эллиан. — Но это абсурдный аргумент. Во-первых, ислам является частью Европы. Нелепо говорить европейцам, что они должны молчать, поскольку ислам — чужая религия, а мусульмане— меньшинство. В Европе мусульмане жили с VIII века. Исламская культура была распространена в испанской провинции Андалусия, в некоторых частях Франции и Италии. Сицилия двести лет была мусульманской страной. К сожалению, ислам пришел в Европу военным путем, но затем стал частью южноевропейской культуры. Ислам — это часть Европы, поэтому необходимо критиковать ислам точно так же, как христианство или иудаизм",

"Во-вторых, критика других культур и религий связана не с моральным правом, а с аргументами, которые мы приводим. Если я, не будучи выходцем из Зимбабве, скажу, что зимбабвийский диктатор Роберт Мугабе — сумасшедший, то вопрос не в том, есть ли у меня на это моральное право. Единственное, что имеет значение, — это качество моего анализа и мои аргументы. Совершенно абсурдно утверждать, что немусульмане должны иметь меньше прав высказываться об исламе и мусульманах. Это требование абсолютно тоталитарного характера. Мусульмане имеют полное право вышучивать, высмеивать и глумиться над Европой, христианством и иудаизмом, и то же самое касается других европейцев. Почему у мусульманина должно быть больше моральных прав рисовать карикатуры на Мухаммеда, чем у вас? Можно ли найти этому разумное объяснение? Разве Мухаммед не человек этого мира? Чепуха и бессмыслица. У каждого есть право выражать свое мнение об исламе".

Айаан Хирси Али, Мариам Намази и Афшин Эллиан — ровесники. Все они родились в 1966–1969 годы, когда в Восточной Европе оформилось движение критиков системы. Есть некая связь между поколением 1968 года стран Восточного блока, триумфом свободы в 1989–1991 годах и борьбой за права и свободы человека, которую они ведут сегодня.

Русских писателей Андрея Синявского и Юлия Даниэля в 1966 году приговорили к длительным тюремным срокам за публикацию художественных произведений на Западе. Их осуждение вызвало шквал протестов в СССР, положивший начало правозащитному движению. В Москве в 1968 году, во время нашумевшего дела против четырех критиков системы, два выдающихся диссидента подготовили заявление для мирового сообщества. Впервые критики системы обращались к окружающему миру "через голову" советского режима в конфликте, вызванном нарушением прав человека. Это был настоящий прорыв, который вплоть до развала СССР в конце 1980-х вдохновлял диссидентов, продолжавших требовать соблюдения властями прав человека, и фактически являлся частью диалога между Востоком и Западом. Кроме того, в 1968 году Андрей Сахаров опубликовал свой знаменитый призыв к прогрессу, мирному сосуществованию и интеллектуальной свободе, где четко сформулировал идею тесной связи между уважением к правам человека и свободе, с одной стороны, и общественному порядку и безопасности — с другой. Во второй половине 1970-х за железным занавесом эту идею заимствовала МХГ, которая внесла значительный вклад в развал Восточного блока. Наконец, весной 1968 года вышел первый номер "Хроник текущих событий" — легендарного бюллетеня советского правозащитного движения, публиковавшего информацию о нарушении прав и свобод граждан. Это издание служило своего рода форумом для новостей и дискуссий, которые цензура запрещала публиковать в советской прессе.

Таким образом, 1968 год стал своеобразным водоразделом истории правозащитного движения в СССР. Он также имел решающее значение для Центральной Европы. "Пражская весна" 1968 года стала настолько серьезной угрозой владычеству Кремля, что войска стран Варшавского договора вошли в Чехословакию и вдребезги разбили мечту о социализме с человеческим лицом. 30 января 1968 года в Национальном театре Варшавы последний раз прошла драма "Дзяды", поставленная по романтической поэме польско-белорусского поэта Адама Мицкевича. Режим потребовал убрать ее из афиш, поскольку в ней шла речь о национально-освободительной борьбе польского народа против иностранного господства. И хотя действие пьесы происходит в XIX веке, все видели в ней комментарий к современной польской действительности. Население узнало о цензуре, и последнее представление превратилось в демонстрацию с участием студенчества. У многих студентов не было билета, но они пришли в театр, чтобы выразить свою поддержку.

Когда занавес опустился, взволнованная публика вышла на улицы, в морозную зимнюю ночь, и собралась у памятника Мицкевичу в центре польской столицы. Люди развернули плакаты с требованиями к режиму прекратить нарушать право на свободу слова. Многие студенты были арестованы, но на их место встали другие. За последующие недели в городе прошло много акций протеста в поддержку статьи 83 польской конституции, гарантировавшей гражданам свободу слова и собраний. В марте 1968 года начались столкновения демонстрантов с полицией. Сотни студентов и профессоров были арестованы или высланы из страны, затем последовала антисемитская кампания.

Среди задержанных оказался двадцатидвухлетний Адам Михник — один из лидеров польского протестного движения. Его приговорили к трем годам лишения свободы за участие в беспорядках. Через год Михник был освобожден, но ему было запрещено продолжать учебу в университете, где он изучал историю. Михник участвовал в подпольном антикоммунистическом движении вплоть до падения режима, после чего стал депутатом парламента и главным редактором крупнейшей польской газеты "Газета выборча".

"Для моего поколения путь к свободе начался в 1968 году. В то время как студенты Беркли и Парижа отрицали гражданскую демократию, мы, жители Праги и Варшавы, боролись за свободу, которую мог гарантировать только гражданский порядок, — сказал Михник в интервью газете "Курьер ЮНЕСКО" после падения Берлинской стены. — Серьезное различие между нами и революционными движениями заключалось в том, что мы, антикоммунистическая оппозиция, не имели никаких иллюзий вроде "утопии об идеальном обществе"… Западные интеллектуалы обычно связывали надежды с Вьетконгом, Фиделем Кастро, Мао Цзэдуном, Советским Союзом, сандинистами в Никарагуа, не могу объяснить почему. Наше движение, уже упомянутый Вацлав Гавел в Чехословакии, Андрей Сахаров в России и "Солидарность" Леха Валенсы не стремились к утопии. Мы жаждали возврата к норме".

Политические акции протеста, проходившие по обе стороны железного занавеса в 1968 году, разительно отличались друг от друга. Революционно настроенные студенты Запада проводили демонстрации ради достижения социалистической утопии посредством упразднения правового государства, за которое боролись диссиденты Востока, попадавшие в тюрьму как раз за выдвигаемые требования об установлении гражданского порядка. Такие критики системы, как Михник, Гавел и Сахаров, надеялись на открытое, пусть и несовершенное общество, в то время как западные демонстранты требовали совершенного общества, связывая свои ожидания, как отметил Михник, с каждым новым тоталитарным режимом, оставлявшим после себя кровавый след.

В 1970-х, когда я учился в гимназии, многие верили, что молодежные протесты в европейских и американских университетах знаменуют собой новое время и что социалистическая утопия не за горами. При этом интеллектуалы стран Восточного блока воспринимали свою протестную деятельность как начало конца реализованного социализма. Теперь мы знаем, что правда была на стороне диссидентов за железным занавесом. Оглядываясь на 1968 год, я с уверенностью могу сказать, что исторически настоящие победители — именно критики системы от Балтийского до Черного моря. Я рос в тени западноевропейского поколения 1968 года, которое долго определяло мой кругозор, ценности и мечты. Впоследствии в СССР я познакомился с другим поколением 1968 года, для которого борьба за свободу стала путеводной звездой, в том числе потому, что слова диссидентов не расходились с их поступками. Для них слово было неотделимо отдела, хотя им часто приходилось дорого платить за это.

У западноевропейского поколения 1968 года ситуация была обратной, а расстояние между словом и делом — неизмеримо огромным. Напоказ говорилось одно, чтобы продемонстрировать наличие "правильных взглядов", а на деле люди часто поступали совсем по-другому. Фактически они загребали жар чужими руками. В Восточной Европе поддержка правозащитного движения по определению не могла быть морально бесплатной. Все, кто к нему присоединялся, знали, что их участие может привести за решетку, навсегда испортить карьеру и разрушить семью.

Для Айаан Хирси Али, Мариам Намази и Афшина Эллиана в моральном смысле все тоже не бесплатно, хотя они и живут на Западе. За возможность выступать открыто, отстаивать право говорить "нет" своей религии и требовать такого же критического исследования для ислама, как и для христианства, и других религий и идеологий, они платят получением смертельных угроз, жизнью под охраной, а в некоторых случаях — разрывом с семьей и друзьями.

Бывшие мусульмане и исламисты, а также критически настроенные к своей религии мусульмане играют решающую роль в осознании угнетения во имя ислама и борьбы с ним как в мусульманских странах, так и в западной мусульманской среде. Требуя права на выход из своей религиозной общины, отдавая приоритет личным правам над общими, бывшие мусульмане фактически говорят собратьям по вере всего мира то же, что и семь[20] смельчаков, не побоявшихся в августе 1968 года выйти на Красную площадь в знак протеста против ввода войск стран Варшавского договора в Чехословакию. Слова на плакате, который им удалось развернуть, прежде чем их арестовали сотрудники КГБ, были адресованы в первую очередь гражданам Чехословакии, но в принципе относились и ко всем остальным странам Восточного блока: "За вашу и нашу свободу".

В XIX веке эти слова произнес русский писатель Александр Герцен в поддержку польского восстания, участники которого боролись за независимость от России. В 1968 году они прозвучали очень современно, а в январе 1991 года я увидел их снова — во время московских демонстраций в поддержку национально-освободительной борьбы в странах Балтии после нападения советских войск на Литву и Латвию. Да и в начале XXI века вряд ли найдется более подходящий девиз для тех, кто сражается за права человека и подобно восточноевропейским диссидентам времен холодной войны отбывает тюремный срок за свои взгляды.

Преступление без жертвы

Еще светло, но тьма сгущается.

Боб Дилан

В конце концов мы будем помнить не слова наших врагов, а молчание наших друзей.

Мартин Лютер Кинг-мл.

12 августа 1553 года в Женеву прибыл господин средних лет. Семнадцать лет назад этот город провозгласил себя республикой, перешел в протестантизм и с тех пор считался центром европейской Реформации. Этот человек бежал от католической инквизиции из Вьенны, расположенной к югу от Лиона, где его арестовали по обвинению в ереси и подстрекательстве к бунту — закон тогда не различал эти преступления, поскольку фундаментом политического, социального, культурного и экономического порядка была правильная вера. Ранним утром во время посещения уборной ему удалось с помощью друзей обмануть охрану и сбежать из тюрьмы. Потратив немало сил, инквизиция в конце концов прекратила искать беглеца и приговорила его к смерти заочно. В католических странах того времени судебный приговор при отсутствии осужденного еретика исполнялся через символическое сожжение соломенного чучела.

Доказательства ереси предоставил сам Жан Кальвин, лидер реформистской церкви в Женеве, который вел частную переписку с осужденным, обмениваясь с ним теологическими трудами о реформировании христианской веры. Примечательно, что во времена холодной войны такие действия выглядели бы доносом на какого-нибудь советского диссидента, как если бы западный антикоммунист направил все необходимые документы с критикой режима прямо в Центральный Комитет КПСС, который смог бы осудить виновника за антисоветскую пропаганду и отправить его в ГУЛАГ.

Беглеца звали Мигель Сервет, это был теолог, врач и естествоиспытатель испанского происхождения. По прибытии в Женеву он поселился в небольшом трактире на живописной площади Плас де Молар, откуда видно, как река Рона впадает в Женевское озеро. На другой стороне площади, вверх по склону, — ратуша и собор святого Петра, с кафедры которого проповедовал Жан Кальвин. Сорокадвухлетний Сервет прекрасно знал, что ведущий теолог протестантской церкви донес на него инквизиции, и до сих пор остается загадкой, почему Мигель оказался в Женеве. Есть гипотеза, что он хотел устроить переворот против Кальвина, который в тот момент был в конфликте со светскими властями Женевы из-за вопроса о правилах отлучения от церкви. Сам Сервет планировал задержаться в городе на пару дней и затем продолжить свой путь на восток, в сторону Цюриха, о чем уже договорился с лодочником. Конечной целью теолога была Италия, где он хотел поселиться, чтобы спокойно заняться врачебной практикой.

На следующий день после прибытия в Женеву Сервет отправился на богослужение в собор святого Петра, где проповедовал Жан Кальвин. Посещение церкви было обязательным, и теолог опасался, что привлечет к себе ненужное влияние, если не придет. Во время богослужения Сервета узнали, и Кальвин приказал арестовать его.

Несколькими годами ранее в упомянутой переписке с Кальвином Сервет сообщил, что готов приехать в Женеву, чтобы лично встретиться со своим старым знакомым и оппонентом, если он того пожелает. Кальвин написал своему другу Фарелу: "Если он приедет, я не позволю ему уехать отсюда живым, если, конечно, мой авторитет имеет хоть какой-то вес".

Жан Кальвин сдержал слово. Сервета сожгли на костре, но казни предшествовал долгий судебный процесс, за которым с интересом следила вся Европа. По инициативе Кальвина против Сервета было выдвинуто тридцать девять обвинений, включавших все — от прежних грехов теолога, его давних утверждений о смертности души и до высмеивания церкви в Женеве, пантеизма, критики крещения и Божественной Троицы.

В ходе процесса были отклонены все обвинения, за исключением последних двух. Сервет отрицал догмат Троицы, которого придерживались и католики, и протестанты, то есть восприятие Бога как триединой сущности — Отца, Сына и Святого Духа. Сервет также был не согласен с двумя христианскими церквями в вопросе о крещении детей. Как и анабаптисты, он считал, что крещение должно происходить только в сознательном возрасте. В отличие от Кальвина, Сервет не верил, что дети так же грешны, как взрослые. В припадке гнева Кальвин воскликнул: "Он заслужил, чтобы птенцы, такие милые и невинные, какими он их считает, выклевали его глаза сотню тысяч раз".

Письменный диспут на латыни между Кальвином и Серветом стал краеугольным камнем судебного процесса. Оказалось, что два теолога совершенно по-разному видят Бога и человеческую природу. Сервет полагал, что считать человека греховным и развращенным от рождения, утверждая предопределенность человеческой судьбы, значит низводить его до положения создания, застывшего и безвольного, как камень. В свою очередь Кальвин считал, что его оппонент, возвышая человека до божественной сущности, принижает самого Бога. Для него ставкой в игре была честь Господа и судьба всего христианства.

Во время процесса вопрос о виновности Сервета отправлялся на рассмотрение в другие протестантские города Швейцарии: Берн, Базель, Цюрих и Шаффхаузен. Они единогласно поддержали обвинение в ереси и богохульстве, и 27 октября 1553 года суд вынес приговор, который был зачитан с кремовой башни Боде, расположенной в тихом, спартански скромном внутреннем дворике женевской ратуши: "Мы приговариваем тебя, Мигель Сервет, в оковах быть доставленным на площадь Шампель, привязанным к столбу и заживо сожженным вместе с твоими книгами, написанными и напечатанными, до полного испепеления. Так ты окончишь свои дни, став предостережением всем, кто задумает совершить подобное преступление".

Площадь Шампель расположена в двух километрах к югу от городского центра, и сегодня это место занимает элитный, но скучноватый и непривлекательный квартал с большими частными домами, улицей имени казненного еретика и памятником, который едва видно с дороги. Поневоле задумаешься о том, что судьба несчастного Сервета совершенно не вписывается в образ Женевы как города, известного своим хорошим отношением к беженцам, где была подписана конвенция ООН о беженцах и появился на свет Красный Крест.

Шествие от здания суда к площади Шампель заняло час. Первыми шагали местные чиновники, одетые в плащи и шляпы, члены городского совета, представители духовенства в длинных рясах и начальник полиции. За ними следовали конные офицеры и охрана с луками. Замыкали процессию горожане в порядке сословий и положения. Участники процессии молились и тихо переговаривались.

Двое духовных лиц попытались убедить изможденного и замученного Сервета полностью признаться в своем преступлении, но он этого не сделал. Когда процессия достигла места казни, осужденного возвели на груду дров и зеленых веток. На голову ему надели венец из соломы и листьев, пропитанных серой. Затем Сервета приковали к столбу железной цепью и к его руке привязали экземпляр известной книги "Восстановление христианства", из-за которой теолога и обвинили в ереси. После этого горло Сервета несколько раз обмотали толстой веревкой, и он, не выдержав, стал умолять не затягивать ее туже. Когда палач подошел к Сервету с зажженным факелом, теолог испустил такой вопль, что толпа на миг замерла в ужасе. Пока он дышал, в костер подбрасывались свежие ветки. Сервет умер не раньше чем через час. Человеческое тело в действительности горит не так быстро, как в фильмах. Последние слова Сервета, услышанные свидетелями его казни, прозвучали как защита его идеи об отрицании Святой Троицы: "Ох, Иисус, сын вечного Бога, сжалься надо мной!" — настоящая ересь с точки зрения женевских протестантов.

Исполнение смертного приговора, вынесенного Мигелю Сервету, стало первой казнью за ересь в Женеве с начала Реформации. Это событие взволновало всю Европу, обсуждалось повсеместно и дало толчок первой крупной дискуссии в Старом Свете о религиозной толерантности, которая с тех пор не прекращалась и в XXI веке не менее актуальна, чем пятьсот лет назад. Казнь привлекла внимание, хотя Сервет не был ни первым, ни последним еретиком, сожженным на костре в Европе. Известно, что за сорок пять лет в середине XVI века по обвинению в ереси было казнено около трех тысяч человек. Их участь привлекала внимание, потому что в отношении инаковерующих реформистская церковь применяла точно такие же методы, как и критикуемое ею за это католичество, оказавшись ничуть не лучше. Кальвинисты, бежавшие от французской, испанской и итальянской инквизиции, на практике не смогли проявить терпимость, которой требовали от своих мучителей. Католики, лютеране и кальвинисты были единодушны в стремлении убивать людей, убеждения которых противоречили тому, что предписывала вера.

До начала Реформации большинство населения христианской Европы не задумывалось о религиозной терпимости, поскольку католическая церковь успешно противостояла инаковерующим и проблемы сосуществования не было. Разумеется, были те, кто придерживался других религиозных взглядов, но таких было мало, и они не представляли серьезной угрозы установленному церковному и общественному порядку. С началом Реформации ситуация изменилась — это движение бросило вызов монополии католической церкви на правильную веру. Это произошло в значительной мере благодаря изобретению Гутенберга — печатному станку, позволявшему распространять информацию с невиданной прежде скоростью и в значительных объемах, сначала в Северо-Западной Европе, затем в Южной.

В Германии Мартин Лютер в качестве отправной точки для своего толкования Евангелия выбрал именно свободу вероисповедания. "Каждый христианин — сам себе священник", — заявил он в знак протеста против коррумпированной папской церкви, где каждый мог получить отпущение грехов за деньги. Это была порочная практика, побудившая Лютера подготовить свои знаменитые девяносто пять тезисов, которые он повесил на дверях церкви в Виттенберге. В начале 1520-х годов Лютер в своих записях доказывал различие светской и духовной властей. По его мнению, если какой-то гражданин повинен в ереси, то его преступление не должно рассматриваться в светском суде. Подобная точка зрения в ту эпоху воспринималось весьма неоднозначно, поскольку ересь считалась опасным деянием для основанного на христианских ценностях общества. А Лютер считал ересь духовным "преступлением", с которым следовало бороться соответствующим оружием. Вера была личным делом каждого, как и неверие. Нарушая свободу вероисповедания, светская власть, по мнению Лютера, превышала свои полномочия. В таком случае следовало проявить неповиновение. Разделение светской и духовной властей, предложенное Лютером, стало очередным этапом пути к свободе вероисповедания и свободе слова, собственно к светской демократии, где церковь отделена от государства, хотя сам Лютер, возможно, и не задумывался о таком результате.

Главному действующему лицу немецкой Реформации в начале 1520-х противостояла католическая церковь и светские власти тех частей Священной Римской империи, население которых поддерживало Рим. В 1521 году Лютера отлучил от церкви сам папа, светская власть также объявила его вне закона вместе с последователями, учение немецкого теолога было признано ересью, после чего вышел указ, предписывавший не только разыскивать и сжигать его книги, но и наказывать за их печать, продажу и покупку. В сложившейся ситуации Лютер смог воспользоваться в своей борьбе против папства учением о двух независимых друг от друга властях, духовной и мирской, и о границах участия светской власти в вопросах веры.

Впоследствии, когда протестантизм в интерпретации Лютера стал государственной религией во многих немецких княжествах, он уже одобрял казнь верующих иных религиозных направлений, забыв о терпимости, сторонником которой был раньше. Лютер осудил католическую мессу, назвав ее "богохульным преступлением", которое власти были обязаны всячески пресекать. Когда какой-либо город или княжество принимали протестантизм, то под запретом сразу же оказывались учение о чистилище, культ Девы Марии и различных святых, включая католическую мессу. Разрушались алтари, религиозные изображения и орнаменты, используемые в католических обрядах. Протестанты занимали католические церкви, монастыри закрывались. В союзе с государственной властью Лютер не выказывал уважения свободе вероисповедания, которой требовал, возглавляя бунт против власти папы. "Я не могу вообразить причины, по которой терпимость можно было бы оправдать перед Богом", — говорит Лютер в письме 1541 года.

Казнив Сервета, кальвинисты Женевы расписались в своей религиозной нетерпимости, и в течение следующих ста пятидесяти лет Европу сотрясали религиозные войны. Первый вооруженный конфликт разразился в Швейцарии уже в 1529 году, а последние религиозные войны завершились только в начале XVIII века. Конфликты между представителями различных вероисповеданий продолжали возникать одновременно с распространением идеи терпимости.

Реформация вынудила католиков искать ответ на вопрос, для которого не было предпосылок в предыдущем тысячелетии: "Кто мы?"

В Европе действовала только христианская церковь, и, несмотря на столкновение с исламским миром и присутствие во всех странах континента евреев, ее идентичность никогда не ставилась под сомнение, как это произошло с появлением протестантизма. Сложившееся тогда положение очень похоже на то, в котором Европа оказалась сегодня, в начале XXI века. После двух мировых войн и победы Запада под руководством США в холодной войне перед Европой встали точно такие же экзистенциальные вопросы: "Кто мы? Что значит быть европейцем в XXI веке? Что значит быть гражданином либерально-демократического общества? Что есть свобода слова и религии в мультикультурном социуме? Какие права и обязанности есть у гражданина? Как могут народы, принадлежащие к разным культурам и исповедующие разные религии, жить вместе в мире и демократии?"

Религиозный раскол XVI–XVII веков дал толчок теологическим диспутам среди христиан. До этого отношение каждого отдельного человека к религии в основном носило ритуальный характер без особого погружения в предмет веры. Молитвы читались на латыни, которую мало кто понимал. Религию исповедовали в соответствии с календарем, от праздника к празднику, в определенные дни постились, ходили на мессы и отправлялись в паломничества к святым местам, где приносили жертвы в соответствии с ритуалами. При этом христиане слабо представляли смысл догм своей веры, который не имел особого значения, когда все придерживались одной религии. Ситуация резко изменилась в эпоху Реформации, когда Европу раскололи несколько конкурирующих между собой религиозных направлений. Время предъявило новые требования каждому отдельному христианину, заставив его углубиться в основы своей веры, а также отцам церквей, которым предстояло определить, чем их религия отличается от других. Христианские церкви начали вводить политику религиозной идентичности, когда духовенство скорее стремилось не найти общее с другими вероучениями, а определить различия. То есть противоречия обострялись.

Можно провести параллели с нашим временем, когда в мультикультурном обществе приветствуются клановый менталитет и культурно-религиозные различия, при этом многие не замечают, что основу демократического порядка и равенства перед законом составляют общие, универсальные ценности. В эпоху холодной войны мир был разделен на два враждебных лагеря, воспринимающих друг друга как добро и зло, правду и ложь, белое и черное, капитализм и коммунизм.

В XVI–XVII веках религиозная нетерпимость позволяла отчетливее обозначить свою веру и социально-политическую принадлежность. В конфессиональном государстве эта тенденция усиливалась. Диссидентов воспринимали как угрозу, и они не располагали теми же правами, что и представители правящей церкви. Исповедание религии, отличной от признанной государством, считалось оскорблением Бога. Правоверные опасались, что будут наказаны, если их заметят в обществе религиозных диссидентов. Кроме того, инакомыслящие считались потенциальными предателями, независимо от того, верны ли они государству. В Великобритании, Франции и Польше подобный взгляд на диссидентов был широко распространен вплоть до середины XVIII века и даже позднее. В Дании евангелическо-лютеранская церковь обладала монополией на религию вплоть до принятия конституции 1849 года, гарантировавшей свободу вероисповедания.

Несмотря на усилившуюся идеологическую и политическую конфронтацию в Европе, нетерпимость не получила права избегать критики. Казнь Мигеля Сервета вызвала первую крупную дискуссию в Европе о религиозной терпимости. Раскол среди христиан приобрел настолько разрушительный характер, что теологи, философы и другие мыслящие люди спрашивали себя, возможна ли альтернатива требованию религиозного единообразия при совместном проживании людей разных вероисповеданий, без попыток большинства изгнать или уничтожить тех, кто придерживается другой веры. И как в таком случае обустраивать общество? Возникшие в результате религиозных войн и принятия многообразия как данности, оба этих вопроса обсуждались все шире, и почти двести лет спустя появились Декларация независимости США (1776) и французская Декларация прав человека и гражданина (1789), закрепившие принцип свободы слова и вероисповедания.

Спустя два месяца после сожжения Сервета началась дискуссия между двумя самыми выдающимися писателями французской Реформации — Жаном Кальвином и Себастьяном Кастеллио, и в течение следующих пяти лет то утихала, то разгоралась с новой силой. В декабре 1553 года в протестантском городе Базеле, где селились многие беженцы от инквизиции, внезапно появился анонимный комментарий под заголовком "Рассказ о смерти Сервета". Автор так и остался неизвестным, но предполагалось, что им был уроженец Франции Кастеллио. Во всяком случае, так считал сам Кальвин.

Кастеллио, теолог, владевший шестью языками: французским, итальянским, немецким, латынью, греческим и ивритом, лично знал Кальвина и останавливался у него в Страсбурге в 1540–1541 годах, после того как в Лионе ему довелось присутствовать при сожжении инквизицией одного из первых протестантских еретиков. Пережитое глубоко потрясло Кастеллио, который до конца жизни отстаивал гуманизм, составляющий, по его мнению, основу протестантизма. Впоследствии из-за Кальвина Кастеллио переехал в Женеву, где работал школьным учителем, а затем директором. Однако из-за ссоры с Кальвином, священников которого он обвинил в трусости, поскольку они отказывались проводить службы для больных в разгар эпидемии чумы и провожать их на тот свет, ему пришлось отправиться в Базель, где Кастеллио получил звание профессора. Там же он и умер в 1563 году.

В своем комментарии Кастеллио обличал то, что считал лицемерием со стороны Кальвина. По его словам, если Кальвин действительно верил в учение о предопределенности человеческой судьбы, если Господь действительно заранее решил, кто будет спасен, а кто проклят, то у верующих не было никакого основания опасаться ереси Сервета. И почему Кальвин искал поддержки швейцарских церквей, с которыми в иных ситуациях имел разногласия по ряду теологических вопросов? Кастеллио цитировал слова благочестивых христиан, осуждая заговор Кальвина и инквизиции против Сервета и казнь за веру. Рим и Кальвин были ничем не лучше Ирода и Пилата, за ересь распявшего Иисуса. Кастеллио считал, что в данном деле гражданским властям было не место.

Кальвин от этого пришел в бешенство и несколько раз безуспешно пытался заставить магистрат города Базеля схватить Кастеллио. В своем произведении "Защита правой веры во Святую Троицу" начала 1554 года Кальвин утверждал, что Сервет действовал не один, что он был в сговоре с противниками смертной казни для еретиков и что защитники еретиков сами виновны в ереси. Далее он выразил мысль, что защищаемое Кастеллио право личности сомневаться способно разрушить церковь.

Пока Жан Кальвин писал речь в свою защиту, Кастеллио уже работал над более крупным произведением, законченным весной 1554 года. Оно называлось "Можно ли преследовать еретиков" и вышло под псевдонимом Мартин Беллий. В книге были собраны высказывания против преследования еретиков из сочинений приверженцев Реформации, в том числе Мартина Лютера, Эразма Роттердамского и самого Кальвина. В предисловии Кастеллио отметил, что Кальвину и его сторонникам следовало бы осторожнее выносить приговоры в отношении еретиков, поскольку именно за подобное "преступление" в свое время распяли Христа. Кроме того, светские власти не могли решать вопрос о ереси — в их задачу входило наказывать воров и убийц, то есть защищать граждан от каких-либо посягательств, а теологические споры были вне их компетенции, оставаясь лишь на совести их участников. "Христос говорил, что будет терпимым к своим врагам до самого конца, так по какому праву люди судят, кто является истинно верующим, а кто — нет?" — вопрошал Кастеллио. В его намерения не входила защита идей Сервета, поскольку он не разделял их, однако вопрос о полномочиях светской власти имел огромное значение для его французских собратьев по вере, поскольку в их случае речь шла о жизни и смерти. Когда Кальвин в своем трактате защищал право светских властей казнить еретиков, его слова с восторгом были восприняты в католической Франции, желавшей уничтожить протестантов.

Себастьян Кастеллио строил свою защиту религиозной терпимости на взаимосвязи веры и разума, и в таком понимании его произведение звучало для той эпохи очень современно, хотя идеи французского теолога долго игнорировались и только спустя несколько столетий стали восприниматься как житейская мудрость. Кастеллио считал, что христиане должны уделять основное внимание тому, в чем можно достичь согласия, то есть существенному, в то время как все остальное следует оставить на совести каждого индивида и на откровение Спасителя. Существенным являлись десять заповедей, представление, что Бог — источник добра, что люди оказались в забвении из-за непослушания Адама и Евы, однако им удастся спастись благодаря Иисусу Христу. Со всем этим можно было согласиться, изучая священные тексты, которые, однако, не говорили верующему ничего конкретного о предопределении, Троице, рае и аде — благочестивые христиане представляли их по-разному, и от этого не должна была зависеть жизнь человека. Кастеллио считал нелепым осуждать людей за их отношение к догмам, поскольку среди верующих не было согласия: "Кальвин говорит, что он уверен, и другие (христиане) говорят, что они уверены; Кальвин говорит, что они ошибаются, и желает осудить их, но они делают то же самое. Кто должен быть судьей? Кто назначил Кальвина судьей над всеми сектами, определив, что только он должен убивать? В его распоряжении слово Божье, и то же самое у них. Если по делу выносится вердикт, то кем? Кальвином? Тогда почему он пишет так много книг об очевидной истине? <…> В свете всей этой неуверенности еретика определяют как человека, с которым у церкви возникли разногласия. И если нужно убивать еретиков, то логичным итогом будет война за уничтожение, поскольку все уверены в самих себе. Кальвину пришлось бы завоевывать Францию и другие страны, разрушать города, убивать людей мечом независимо от их пола или возраста, грудных детей и животных. В таком случае все должны гореть на костре, за исключением кальвинистов, евреев и турок".

Свои рассуждения Кастеллио завершает мыслью, которая впоследствии будет восприниматься как убедительная критика религиозного и политического фанатизма: "Церковь не может строиться на преследовании и насилии, как и стену невозможно возвести выстрелами из пушки. Поэтому убийство человека является не защитой доктрины, а всего лишь убийством человека".

Кастеллио обратился к политике христианской идентичности: он требовал предоставить место личности, ее свободной воле и интеллектуальной свободе. Аргументы, которые он в 1550-х выдвинул в противостоянии с кальвинистами, следующие двести лет духовенство всячески старалось истребить, но именно Кастеллио заложил первый камень общего европейского дома, где свобода вероисповедания и толерантность нашли свое пристанище.

Морозным декабрьским днем 2009 года я в Женеве иду по следам Сервета и Кальвина. В старом городе есть что-то аскетичное, отсутствие внешней помпезности, свойственное протестантскому богослужению. Выйдя с вокзала, я прогуливаюсь по широкому бульвару Рю-дю-Монблан, затем перехожу по одному из мостов на другой берег Роны и следую по улице Рю-дю-Рон. Я иду мимо кафе и модных бутиков уютной площади Плас-де-Молар, где Сервет поселился в трактире "Золотая роза", поднимаюсь по лестницам и далее через мощенный булыжником переулок к площади перед собором Святого Петра, где Сервета узнали и взяли под стражу. Его заключили в подвал епископского дома рядом с собором, где ему пришлось провести два с половиной месяца, но этого дома больше нет. А городская ратуша, где шел судебный процесс, по-прежнему на месте. Я осматриваю двор, где утром 27 октября 1553 года Сервету был зачитан приговор, очевидно с какого-то балкона на одном из верхних этажей.

Этим утром город празднует окончание войны давно минувших дней. Люди одеты в наряды эпохи Реформации с чулками до колен, мешковатые штаны, длинные плащи и импозантные шляпы, пышностью напоминающие павлина. За ратушей находится колледж имени Жана Кальвина. На зеленой лужайке перед зданием устроена ярмарка, играют дети. Гостям подают пиво и горячие напитки. Я оказываюсь на окраине старого города, расположенной на горном склоне, откуда во времена Кальвина, должно быть, открывался замечательный вид на воду. Сегодня его заслоняют современные здания.

Я отправился в Женеву, чтобы понять причины карикатурного скандала. Я встречался с дипломатами и представителями неправительственных организаций, обсуждал с ними события Совета ООН по правам человека, читал одну книгу за другой, чтобы больше узнать об истории религиозной терпимости и причинах конфликта между Серветом и Кальвином. Я чувствовал растущую потребность рассмотреть карикатурный скандал в более широком, историческом и глобальном ракурсе.

За последние четыре года мне пришлось изучить темы, о которых до публикации "карикатур на пророка Мухаммеда" я имел лишь обрывочные представления: конституционное право, историю свободы слова и Веймарской республики. Я часто слышал, как сторонники запрета против разного рода оскорблений ссылаются на Германию 1920-1930-х, предостерегая общественность нынешней Европы от возможных последствий упразднения законов о расизме и богохульстве. Аналогии с Веймарской республикой рассматриваются как неопровержимая истина. Но начав изучать историю Германии между двумя мировыми войнами, я понял, что здесь все далеко не столь однозначно. И был разочарован, узнав, что требования конвенции о правах человека к подписавшим ее странам тоже основаны на сомнительной интерпретации социально-политических явлений, которые привели к Холокосту, а именно — на утверждении, что "отсутствие запрета на расистские высказывания автоматически ведет к насилию в отношении других рас". До карикатурного скандала я также не знал, что западные демократии, включая Данию, голосовали в ООН против ввода уголовной ответственности за расистские высказывания, но Советскому Союзу при поддержке стран третьего мира удалось переубедить их.

Все, что я узнал за эти несколько лет, еще больше убедило меня в правильности решения о публикации и защите "карикатур на пророка Мухаммеда", дав ясно понять, насколько высоки ставки в этой игре.

Чтобы попасть в южную часть Женевы, я вышел за старую городскую стену и сел на автобус, идущий в сторону площади Шампель, где был казнен Сервет. Казнь еретика вызвала одну из важнейших для общества дискуссий — о том, как гарантировать право граждан на свободу вероисповедания, не нарушив социальный мир. Сторонники терпимости проиграли первый раунд, религиозные войны и расправы над еретиками продолжились, однако проблема совместной жизни людей разного вероисповедания не исчезла. Шло время, появлялись новые победители и новые побежденные в борьбе, которую вынуждено вести каждое новое поколение, всегда с непредсказуемым исходом.

Я размышляю над тем, что когда-то религиозная терпимость считалась необходимым злом, с которым следовало научиться сосуществовать, — прагматичный подход, позволяющий приспособиться к горькой, но неизбежной реальности. Сегодня толерантность, включающая в себя не только религию, но также политическую, интеллектуальную и культурную свободу, стала идеалом, к которому мы стремимся. Люди с разными ценностями и политическими взглядами, от левого до правого крыла, пытаются объяснить это понятие с юридической точки зрения, и сейчас, когда быть толерантным считается разумным и современным, появилось много интерпретаций того, что включает это понятие. Кто может требовать толерантности, а кто — нет? Насколько далеко простираются границы толерантности, в чем разница между толерантностью и нетерпимостью? Дискуссия о "карикатурах на пророка Мухаммеда" помогла мне ответить на эти вопросы. Многие люди, как мусульмане, так и представители других религий, обвиняли "Юлландс-Постен" и художников в нетерпимости. В то же время другие считали, что нетерпимость проявляют именно те, кто отвечает на "карикатуры" насилием и требованиями запретить их публикацию.

Я сижу в кафе в новом районе Женевы и пью кофе со свежим шоколадным пирожным. Неподалеку от меня — двое молодых людей. Они смеются, разглядывая что-то на экране своего компьютера. Я думаю о том, как толерантность бросала вызовы моей собственной семье. Когда в 1981 году мы с Наташей поженились, СССР считался врагом Дании. Я воспринимал ее родину как угрозу моей стране. У обоих враждующих лагерей имелись подробные планы нападения и обороны. Шла холодная война, и никто не мог поручиться, что она внезапно не станет "горячей" — ни я, ни Наташа. Когда мы поженились, нас увлекали язык, искусство и культура, но не политика. Впоследствии я стал убежденным антикоммунистом, Наташа тоже заинтересовалась политикой. Она никогда не была критиком системы, хотя в Советском Союзе ей многое не нравилось. Наташа не воспринимала свою страну как угрозу Западу, так что первые годы жизни в Дании ее удивляла реакция людей, когда она говорила, откуда родом. Пожилые дамы в электричке враждебно воспринимали ее акцент, мужчины пятились или спешили пройти мимо, хотя она потрясающе красива и от ее лица трудно отвести взгляд… Вежливые, но решительные отказы в приеме на работу следовали один за другим. Она чувствовала, что датское общество отвергает ее, но всегда считала, что никто (разумеется, кроме меня) не просил ее переехать в Данию, и поэтому никогда никого не обвиняла в дискриминации, которая действительно имела место.

Ко мне в России относились гораздо доброжелательнее, чем к Наташе в Дании, во всяком случае до того момента, когда мне отказали в визе. Почти за тридцать лет жизни в Дании моя жена очень привязалась к стране, в совершенстве овладела датским языком, родила двух детей, которые считают себя датчанами, обрела здесь друзей и семью и получила гражданство, но все же она никогда не почувствует себя датчанкой.

Думаю, дело не только в ее характере, но и в самой Дании; быть датчанином означает иметь определенную внешность, предпочтения в еде, одежду, определенным образом разговаривать и вести себя с другими. Эти нюансы заметны лишь тем, кому они свойственны. Хотя этому можно научиться, и я уверен, что вскоре так и будет. Речь вовсе не о том, что датчане более враждебно или скептически относятся к чужакам, чем другие нации. Им просто нужно привыкнуть к тому, что датчанин может быть темнокожим, говорить с акцентом и носить халат и тюрбан. Но на это нужно время.

Хотя в начале 1980-х вероятность вооруженного конфликта между НАТО и Организацией Варшавского договора казалась очень высокой, я никогда не спрашивал себя, что может случиться, если начнутся военные действия. Почему? Возможно, я верил, что этого не случится, или просто гнал от себя такие мысли.

Идеологическая сторона конфликта становилась заметной во время наших поездок в СССР, позднее Россию, в гости к родителям Наташи. Мой тесть Василий Иванович Сальников был сталинистом и в то же время отзывчивым, душевным и интеллигентным человеком, который писал своей жене стихи о любви, работал учителем в детском доме и вел активную общественную работу в поддержку ветеранов Второй мировой войны, что с годами давалось ему все труднее. Его энергия и смекалка были поистине безграничны, пока его не сразил рак.

Отец Василия Ивановича погиб в Сталинградской битве в 1942–1943 годах. Его мать осталась одна с детьми в деревне на Ставрополье, где в военное время голод был неизбежен. Окончив одно из элитных военных училищ, Василий отправился в Ленинград, где получил высшее физкультурное образование и впоследствии стал организатором спортивной деятельности в Красной армии. В военном училище велась активная пропаганда: будущим офицерам внушали, что они должны быть благодарны товарищу Сталину за возможность получить образование и жить в лучших условиях, чем предыдущее поколение. Эмоции зашкаливали, когда мы обсуждали новости, проезжая на автомобиле мимо потрясающих кавказских пейзажей, любуясь горными видами и цветущей степью, или во время утренних пробежек на местном стадионе.

Это был мой первый практический опыт толерантности, научивший меня проводить границу между человеком и его идеями, между отдельным индивидом и идеологией, которой он придерживается. Я также узнал, что привычка вешать ярлык на человека в зависимости от присущих ему характерных групповых признаков, будь то коммунист, мусульманин или атеист, — слишком упрощенный подход. Ведь в жизни мы исполняем множество разных ролей: отца, брата, супруга, школьного учителя, любителя литературы, футбольного болельщика, отдыхающего и многих других. Я обожал своего тестя. Мы провели вместе много приятных минут, и, надеюсь, положительные эмоции были взаимными, хотя ему, выросшему при сталинизме, изолированному от окружающего мира и ежедневно слышащему, как пропаганда называет Запад смертельным врагом СССР, возможно, было трудно принять в качестве зятя человека родом из капиталистической страны. Тем не менее я никогда не замечал с его стороны ни малейших признаков недовольства, скорее наоборот, несмотря на то что он был совершенно не согласен с моими взглядами. Мне не нравилась его религия — сталинизм, а он считал, что Россия не созрела для демократии, хотя и испытал в пожилом возрасте некоторые преимущества рыночной экономики. Взаимное неодобрение идей друг друга вовсе не мешало нам видеть за ними человека.

Проблемы возникают, когда людям навязывают определенную идентичность, независимо от того, происходит ли это в Советском Союзе, где необходимо придерживаться определенной идеологии, или в исламских обществах, где говорят, что человек уже рождается мусульманином и не может ни отказаться от своей религии, ни заменить ее другой верой. Трудности также появляются, когда иммигрантов или потомков выходцев из стран исламского мира автоматически причисляют к мусульманам, хотя среди них могут оказаться и христиане, и атеисты, а также агностики, определяющие свою идентичность вовсе не религией.

Некоторые угрозы свободе слова и вероисповедания, с которыми мир столкнулся в наши дни, напоминают о противостоянии Жана Кальвина и Мигеля Сервета. В этом нет ничего удивительного, скорее наоборот, поскольку во все времена существовала тенденция подвергать цензуре нежелательные высказывания или те, что воспринимались как угроза общественному порядку. Чтобы узаконить цензуру, требуется идеология, религия, нация или что-то еще, во имя чего можно заткнуть рот инакомыслящим, или враг, существованием которого можно оправдать их преследование. Если утверждать, что те, кого хотят лишить жизни, угрожают чему-то священному, будь то ислам, христианство, коммунизм, индуизм, конкретная нация или что-то еще, то можно получить у населения большую поддержку, чем применяя "грубую" власть без какого-либо идеологического обоснования.

В современной Европе есть несколько конкурирующих между собой точек зрения, так или иначе толкующих термин "толерантность". Хотя ученые тратят много сил на исследование и разработку теорий толерантности, прежде всего это практическое явление.

Одна из моделей основана на понятии личности и ее прав — точка зрения, унаследованная национальным государством и либеральной демократией от эпохи Просвещения. В соответствии с ней, у индивида есть некоторые врожденные и неотъемлемые права, в том числе свобода слова и вероисповедания; другие граждане, социальные группы и государство должны терпимо относиться к тому, что он или она реализует свое право на свободу слова и вероисповедания теми способами, которые кому-то не нравятся. Можно верить во все что угодно либо не верить. Можно отказаться от своей религии или проповедовать ее ради обращения других. Можно заменить одну веру другой или основать новую религию, если ни одна из имеющихся не подходит. У каждого есть право свободно критиковать или высказывать свое мнение о собственном или чужом вероисповедании. Религия — дело добровольное.

Либеральная демократия в национальном государстве в первую очередь терпима к индивидам. Человек наделяется правами как гражданин национального государства. Сверх того он может принадлежать к религиозному, этническому или культурному меньшинству, к которому также следует быть терпимым как к социальной группе, даже если группа придерживается идей, противоречащих либерально-демократическим ценностям. Во времена холодной войны к коммунистическим партиям и другим революционным группам левого крыла относились терпимо, хотя они и стремились упразднить правовое государство и демократию. Сегодня западное общество толерантно к исламистам, желающим установить халифат, а в Дании не запрещены нацистские партии. Пока антидемократические движения довольствуются устной аргументацией в пользу своих идей, государство не вмешивается.

В отличие от многонациональных империй прошлого, социальная группа не имеет права использовать свою власть в отношении своих членов, но может исключить их, подобно политической партии. Если какой-то представитель религиозного меньшинства не соблюдает правила группы или желает покинуть свой круг, она не должна подвергать его или ее наказанию или принуждать остаться. Иначе национальное государство обязано вмешаться, чтобы обеспечить гражданам гарантируемые права, например свободу слова, вероисповедания, собраний, передвижения, избирательного права и равенства перед законом. Гражданин может свободно примыкать к любой группе, например являться мусульманином по происхождению, не являясь членом религиозного сообщества или ассимилируясь с большинством.

Майкл Уолцер[21] определяет понятие толерантности в своей книге "О терпимости". По его словам, хотя государство менее терпимо относится к социальным группам, нежели к индивидам, подобное различие может вынудить сообщества вести себя по отношению к индивидам более толерантно. Ведь существующие в демократическом национальном государстве группы являются добровольными объединениями. В условиях, когда возможности группы контролировать своих членов достаточно невелики, она может удерживать их, только предлагая им что-то: культурную идентичность, обещание светлого будущего, убедительную доктрину, чувство принадлежности к сообществу. В открытом обществе секта, ограничивающая свободу и устанавливающая жесткие правила, может привлечь лишь незначительное число адептов, и чем радикальнее она становится, тем меньше у нее будет членов, при условии самостоятельного выбора. Уолцер утверждает, что в либеральном национальном государстве большинство проявляет толерантность к культурным и религиозным различиям, как и к политической оппозиции, поскольку сложившаяся система независимых судов эффективно обеспечивает права и свободы граждан.

Иная модель толерантности, широко распространенная в империях, где бок о бок живут много этнических и религиозных групп, добралась и до европейского мультикультурного социума XXI века. Она проявляется в так называемом "параллельном обществе", где группы располагают каждая собственной юрисдикцией и порой пользуются поддержкой органов власти в применении параллельных юридических систем. В данном случае основным объектом терпимости является группа, а не индивид. Религиозные и этнические группы обладают частичным самоуправлением, однако индивид не пользуется той же свободой, что и в "модели Просвещения". Толерантность центральной власти касается сообществ, а не отдельных личностей, и группы вольны регулировать внутренние отношения.

Так было в Османской империи, колониальной Индии, древних Персии и Египте. Некоторые черты данной модели присущи современной Великобритании, где государство в некоторых случаях относится к меньшинству так же, как Британская империя к Индии. В 1829 году британцы запретили самосожжение индийских вдов на похоронах их супругов, но только в случае их нежелания уходить вместе со своими мужьями, поскольку не хотели вмешиваться в местные обычаи. В нынешней Великобритании государство также иногда относится к меньшинству как к группе, а не как объединенным в нее индивидам. Подразумевается, что самозваный представитель без всякого демократического мандата может говорить с властями от лица всей группы, вести переговоры, выдвигать требования и заключать соглашения. В такой ситуации под угрозой могут оказаться индивиды, которые придерживаются взглядов, отличных от принятых в сообществе, или желают реализовывать свое право на свободу слова и вероисповедания не так, как того требует лидер группы. В Русенгорде, одном из районов Мальме с преобладающим иммигрантским населением, живут женщины — уроженки стран Ближнего Востока, которые, согласно правительственному отчету, заявляют, что пользуются меньшей свободой в Швеции, чем на родине, поскольку исламская полиция мысли требует от них полностью закрывать себя одеждой и пытается ограничить их участие в общественной деятельности. В некоторых местах Великобритании действуют шариатские суды, отказывающие женщинам в их правах, гарантируемых британским законодательством. Многие из членов либерально-демократического общества не имеют возможности пользоваться предоставляемыми им конституцией преимуществами из-за активного противодействия группы. Такая модель может воплотиться и в других регионах Европы, если государство перестанет поддерживать свою власть в отдельных городах и кварталах.

Как уже говорилось, толерантность, направленная на группу, а не на индивида, практиковалась мультинациональными империями прошлого в отношении религиозных и этнических меньшинств. В Османской империи только мусульмане располагали полным набором прав, тогда как христиане и иудеи могли рассчитывать на защиту государства только после уплаты налога; их называли "дхимми". Христианские и иудейские сообщества жили по своим законам, создавали собственные школы, назначали своих чиновников, строили свои церкви и синагоги. Лидер религиозного меньшинства также обладал светской властью. Он имел право облагать своих соотечественников налогами и наказывать их за нарушение законов группы. Отдельные представители меньшинств не имели никакой свободы слова и вероисповедания, никакого права каким-то образом отойти от своей религии или идеологии, которую их группа исповедовала. У них также не было права проповедовать свою веру или сменить ее, за исключением ислама. Члены этих групп должны были вступать в брак только с представителями своих общин, если речь не шла о мусульманских мужчинах — они обладали особым правом жениться на женщинах "дхимми", однако мусульманки не могли выходить замуж за "неверных". Свобода иудеев и христиан ограничивалась и в других сферах жизни.

Два подхода к индивиду и группе и к отношениям между ними создают совершенно разные общества.

Либеральная модель формирует своеобразный религиозный "плавильный котел", где идентичность и принадлежность к тем или иным группам не являются постоянными. Представители разных вероисповеданий общаются друг с другом, оказывая взаимное влияние. Индивид не связан со своей группой на всю жизнь, самостоятельно определяет для себя значение веры, в том числе какую ее часть вкладывать в собственную идентичность. Кроме того, можно жениться и выходить замуж, иметь отношения с мужчинами и женщинами, не принадлежащими к твоей группе. Индивид является гражданином общества независимо от религиозных, культурных и этнических различий. Социальная группа не устанавливает рамки и границы самовыражения человека на протяжении всей его жизни.

Другая модель формирует общество с четко определенными границами — почти крепостными стенами — между разными группами, где практически нет возможности перейти из одного сообщества в другое. Группы создают собственные параллельные сообщества со школами, домами престарелых, законами, традициями, клубами и властями.

Будущее Европы в некоторой степени зависит от того, будет ли толерантность осуществляться в отношении индивидов или групп, — у кого из них будет больше прав. Общественные институты национальных государств оказываются под давлением растущего многообразия, которое вынуждает их приспосабливаться к действительности. При этом вопрос, как следует вести себя в новых условиях, по-прежнему остается открытым.

Возможен вариант, в котором этническое большинство, неправильно поняв термин "толерантность", будет проявлять ее в отношении не индивидов, а социальных групп, предоставляя им эксклюзивное право критиковать самих себя и считая критику со стороны проявлением нетерпимости. В таком случае свобода слова означает необходимость воздерживаться от высказываний, которые могут быть восприняты как критика или оскорбление другой социальной группы. Такая форма толерантности фактически закрывает глаза на проявления нетерпимости по отношению к отдельным ее представителям и, более того, объявляет расистами тех, кто, не являясь членами какой-либо социальной группы, критикует ее за отсутствие толерантности.

Подобная модель толерантности мешает индивидам пересекать границы своей группы, создавая гетто, которые живут сами по себе при отсутствии контактов с себе подобными. У меня нет никакого желания жить в таком мире, и я сделаю все возможное, чтобы мои дети были избавлены от такого общества. Ведь они смогли появиться на свет благодаря тому, что мы с Наташей обрели друг друга, хотя и принадлежали к разным группам. К счастью, у нас была возможность переходить границы своих групп, пусть для Наташи это и оказалось сложнее, чем для меня.

Еще один способ адаптировать национальное государство к мульти культурной реальности напоминает американскую модель толерантности. Уолцер называет ее "моделью общества иммигрантов", где к индивиду относятся еще более терпимо, чем в национальном государстве. Власть не оказывает никакого предпочтения отдельным социальным группам, а также нейтрально относится к любым высказываниям, защищая их до тех пор, пока они не начинают представлять реальную опасность. Расистские выступления могут рассчитывать на защиту, как и любые другие высказывания. В отличие от ситуации в национальных государствах Европы, государственная власть в США не является "полицией нравов". Она рассматривает каждого своего гражданина в первую очередь как независимую личность, а не как члена какой-либо группы. Предметом толерантности там является именно право выбора индивида, и граждане должны учиться терпимому отношению к любому члену общества, в том числе в рамках отдельной группы. Необходимо проявлять толерантность не к религии, культуре или этнической группе как таковым, а к их индивидуальному персонифицированному восприятию каждым отдельным гражданином. Именно поэтому представители каждой отдельной социальной группы вынуждены терпимо относиться к различным версиям той или иной религии в исполнении других граждан.

По словам Уолцера, терпимое отношение к личному выбору, а также иным вариантам культуры и религии, является максимальной формой толерантности. Никто не может предсказать, приведет ли полная толерантность к возникновению новых социальных групп или разрушит жизнь людей в уже существующих сообществах. В то же время она подразумевает привлекательную для меня личную свободу, хотя я и вынужден признать, что группы и сообщества, которые менее терпимо относятся к отдельному индивиду, во многих случаях способны оказать решающее влияние на сохранение целостности всего общества.

С тех пор как Мигель Сервет сгорел на костре в Женеве, прошло больше четырехсот пятидесяти лет. За это время Запад не только пережил религиозные и мировые войны и кровавые бунты, но и совершил прогресс в науке и строительстве демократического общества. Ему удалось создать уникальную систему благосостояния и личной свободы, которая сделала открытые общества привлекательными для иммигрантов, мечтающих о лучшей жизни для себя и своих детей. Запад также смог построить правовые государства и обеспечить гражданам их фундаментальные права. Кульминацией этого процесса стал триумф свободы в 1989 году, когда пали диктатуры стран соцлагеря. Наметились очертания свободной и целостной Европы.

В 1989 году многие жители Запада, в том числе я сам, наивно полагали, что идеи и ценности, сформировавшиеся в ходе борьбы за религиозную толерантность, одержали окончательную победу. Именно эти идеи и ценности, которые впоследствии привели к расширенному пониманию толерантности, сформулированы как права и свободы человека в Декларации независимости США и французской Декларации прав человека и гражданина. На глобальном уровне они были полностью узаконены во Всеобщей декларации прав человека ООН 1948 года. Может быть, мир и не приблизился к "концу истории", как считает Фрэнсис Фукуяма, но сейчас вряд ли найдутся какие-либо другие идеи и ценности, способные бросить вызов Западу.

Исторический процесс мог развиваться лишь одним путем — путем торжества ценностей, победивших в холодной войне. Кроме того, в 1990 году президенту США Джорджу Бушу-старшему удалось сплотить большую часть мирового сообщества вокруг некоторых из этих принципов, когда иракские войска вторглись в Кувейт. Вдохновленные моментом, глава Белого дома и западные СМИ говорили о новом миропорядке, основанном на хартиях ООН и Всеобщей декларации прав человека.

Однако этого не случилось. Пока старые враги США и СССР в один голос осуждали действия Саддама Хусейна и представляли себе новый, лучший мир, в августе 1990 года в Каире состоялась встреча Организации Исламская конференция (ОИК), включающей пятьдесят семь исламских государств четырех континентов, в ходе которой была принята Каирская декларация прав человека в исламе. Событие прошло незамеченным, поскольку 5 августа внимание мира было приковано к армии Саддама Хусейна, пытавшейся оккупировать Кувейт — небольшое государство на берегу Персидского залива. Но это была кульминация длительного процесса.

С момента своего основания в 1969 году в ответ на поражение арабов в Шестидневной войне с Израилем и утраты Иерусалима ОИК редко могла прийти к согласию в каком-либо вопросе. Тем не менее по итогам встречи министров иностранных дел стран-участников в Эр-Рияде в марте 1989 года было выпущено совместное заявление с осуждением романа Салмана Рушди "Сатанинские стихи". Незадолго до мероприятия иранский аятолла Хомейни издал фетву против писателя, которая призывала каждого мусульманина, где бы он ни находился, убить Рушди и назначала миллионную премию за его голову. Этим смертным приговором Хомейни фактически выдвинул Западу требование соблюдать исламские законы, поскольку роман вышел не в Иране, а в Великобритании. С тех пор ОИК стремилась воплотить это требование с помощью резолюций ООН и международных конвенций о правах человека. Весной 1989 года Иран не получил от ОИК непосредственной поддержки смертного приговора, но заявление министров иностранных дел фактически заклеймило Рушди как вероотступника, а подобное преступление в ряде мусульманских стран карается смертью. Они также потребовали изъять роман из продажи. Эти действия означали, что уже в 1989 году, в то, казалось бы, волшебное время, когда свобода слова одерживала одну победу за другой, ОИК намеревалась закрепить за собой право цензурировать книги, выходившие на Западе. Впоследствии это вошло в привычку.

Каирскую декларацию прав человека в исламе, разработанную на встрече стран — членов ОИК в Тегеране в декабре 1989 года, в августе следующего года в Каире подписали сорок пять министров иностранных дел. Память о деле Рушди была по-прежнему свежа, как и развал социалистического лагеря за железным занавесом, означавший, что сорокалетняя конфронтация между Западом и Востоком близка к завершению. Разлагающийся коммунистический мир и Запад пришли к согласию об общих фундаментальных ценностях — универсальных правах и свободах человека. Стало возможным использовать институт ООН в интересах свободы и мира.

Согласно отчету Европейского совета по международным отношениям 2009 года, Евросоюз в 1990-х пользовался поддержкой в 72 % на заседаниях Генеральной Ассамблеи ООН по вопросам прав и свобод человека. Такая ситуация вызывала недовольство авторитарных режимов Среднего Востока. Диктаторы исламского мира реагировали на действия европейской стороны, заявляя, что права и свободы человека — "изобретение" Запада, который пытается навязать его другим цивилизациям и культурам, и что использовать этот инструмент в качестве ценностной основы для всего мира — значит проявлять империализм. В данном вопросе они получили поддержку со стороны многих немусульманских стран Азии. Государства исламского мира после конфронтации с Западом из-за Рушди также стремились сформулировать правила, в соответствии с которыми "Сатанинские стихи" объявлялись бы оскорблением ислама и прав верующих, заслуживая наказания смертью. Таким образом, была создана основа для выдвижения соответствующих требований в дальнейшем, в том числе во время карикатурного скандала.

Каирская декларация прав человека в исламе не предусматривает защиту свободы слова и вероисповедания, не гарантирует права религиозных меньшинств и женщин, как и равенство перед законом. Она служит политическим инструментом противостояния критике, которой страны ОИК подвергаются за нарушения прав человека в отдельных государствах, такие как вынесение смертных приговоров за вероотступничество, наказание диссидентов и религиозных меньшинств якобы за оскорбление ислама, без упоминания о брошенном авторитарному режиму вызове или исповедании иной религии.

Этого удалось достичь благодаря вводу шариата как единственного законного источника гражданских прав и свобод, которые ни в коем случае не должны противоречить исламской доктрине в ее интерпретации правительствами мусульманских стран. Задача положений декларации — служить и щитом, и мечом. Ее назначение — защита от критики со стороны окружающего мира и борьба с инакомыслящими у себя дома. В отличие от Всеобщей декларации прав человека ООН, призванной обеспечить распространение прав и свобод человека, Каирская декларация прав человека в исламе используется для того, чтобы разрушить все то, что гарантирует западный документ.

В начале 1990-х ОИК с трудом могла заставить мировую общественность согласиться с тем, будто существует особая исламская версия прав и свобод человека, но со временем ситуация изменилась. Россия и Китай вновь стали ощущать себя противовесом Западу, в особенности США. Данная тенденция сопровождалась начавшимся процессом смешения политического влияния от США и Европы в сторону Азии, в первую очередь Индии и Китая как движущих сил мирового развития. Кроме того, после нескольких лет упадка экономика России вновь пошла в рост. Поддержка Генеральной Ассамблеей ООН позиции Евросоюза по вопросам прав и свобод человека упала с 70 % в 1990-х до чуть более 50 % в 2008 году. В 2010 году организация "Фридом Хаус", с 1980 года выпускающая ежегодный отчет о состоянии свободы в мире, констатировала, что уровень свободы печати определенно снизился, во многом за счет стран бывшего СССР, и только каждый шестой гражданин мира теперь может похвастаться тем, что живет в стране свободной прессы.

В том же году правозащитная организация "Статья 19" отметила, что даже в Европе свобода слова находится под давлением. Во многих странах зарегистрированы случаи насилия и угроз в отношении журналистов и редакторов. Приняты антитеррористические законы, которые ограничили свободу слова, усложнив процесс сбора данных и защиты источников. Правительства блокируют доступ к информации в Интернете. В ряде стран по-прежнему действует широкий спектр законов против разного рода оскорблений, предусматривая уголовную ответственность за оскорбление чести и достоинства чего угодно — от вооруженных сил, нации, президента и членов королевской семьи до общественных учреждений, судов и умерших людей. В 2008 году в Германии было заведено 193 617 уголовных дел о различных оскорблениях чести и достоинства. Великобритания превратилась в популярное место для так называемого "клеветнического туризма", поскольку в британских судах значительно легче возбудить дело в случае клеветы. Законы обязывают обвиняемого предоставить доказательства своей невиновности и гарантируют крупные возмещения жертвам. Британское законодательство успешно используется богачами с сомнительной репутацией, желающими заткнуть рот критически настроенным СМИ, журналистам и ученым. Наконец, в некоторых странах есть законы, предусматривающие уголовную ответственность за отрицание или оправдание Холокоста и прочих случаев геноцида. В период с 1999 по 2006 год австрийские суды вынесли больше двухсот вердиктов по фактам отрицания Холокоста. В апреле 2007 года Евросоюз по инициативе Германии принял рамочное постановление, в результате которого государствам-участникам было выделено десять лет на разработку законов, осуждающих Холокост в рамках общеевропейской политики борьбы с расизмом. В ноябре 2008 года Евросоюз принял еще одно рамочное постановление о противодействии расизму и ненависти к чужим культурам, обязавшее входящие в него государства ужесточить законодательство в сфере "языка вражды".

По мнению представителей "Фридом Хаус", попытки ОИК ввести цензуру на глобальном уровне являются одной из тенденций, заставляющих беспокоиться за судьбу свободы слова. Проблема обозначилась в Женеве, где с 1999 года ОИК добилась принятия Комиссией по правам человека (с 2006 года — Советом по правам человека) и Генеральной Ассамблеей ООН резолюций, которые осудили оскорбление религии и призвали государства-члены принять законы об ответственности за правонарушения подобного рода. ОИК потратила много сил, чтобы мировое сообщество запретило оскорбление религии в рамках защиты прав и свобод человека.

Даже без иных параллелей можно увидеть нечто символичное в том, что устремления ОИК осуществляются в городе, где Кальвин и тираны от добродетели под предлогом оскорбления Бога осудили на смерть Сервета, который бросил вызов существовавшему порядку. Всего несколько километров отделяют площадь Шампель, где в 1553 году Сервета сожгли на костре, от Дворца наций, в котором в начале XXI века ОИК обосновалась в Совете ООН по правам человека, чтобы добиться у мирового сообщества поддержки законов об уголовной ответственности за высказывания, оскорбляющие Бога, и в некоторых случаях наказываемые смертью.

Энн Элизабет Майер, юрист-правозащитник и автор труда о взаимоотношениях прав человека и исламской религии, в 2010 году внимательно изучила резолюции, принятые Комиссией по правам человека ООН и Советом по правам человека ООН в период с 1999 по 2009 год по инициативе ОИК, и пришла к неутешительным выводам. Оказалось, что данная организация училась на своих ошибках и теперь от оборонительной позиции в защите особой мусульманской версии прав и свобод человека перешла к активным действиям, нападая на Запад и умышленно нарушая универсальные права и свободы человека. По мнению представителей ОИК, Евросоюз ущемляет право мусульман избегать дискриминации и других враждебных действий, поскольку не наказывает тех, кто в случае с "карикатурами на пророка Мухаммеда" оскорбил религию. ОИК атакует своих оппонентов, сочетая нападки на свободу слова с требованием защищать мусульман на Западе, которых многие деятели, формирующие общественное мнение, воспринимают как "новых евреев" — преследуемое и угнетаемое меньшинство, нуждающееся в защите от высмеивания, вышучивания и глумления. При этом многие европейцы не замечают, что ту же логику участники ОИК применяют для преследования меньшинств и критиков системы у себя дома.

Облегчая себе задачу, представители ОИК умело используют терминологию современных правозащитников, приспосабливая под нее свои требования. Они уже не настаивают на защите ислама как такового, хотя предполагается именно это. Вместо этого ОИК призывает к защите мусульман как индивидов и как социальную группу в случаях, когда их вера становится предметом критики и насмешек. При этом они ссылаются на статью 20 п. 2 Международного пакта о гражданских и политических правах, определяющую ситуации, в которых страны обязаны ограничивать свободу слова, о чем также сказал генеральный секретарь ОИК Экмеледдина Ихсаноглу в интервью газете "Юлландс-Постен" (2008). Он категорически отрицал, что представляемая им организация имеет что-то против критики религии, если эта критика осуществляется ответственно: "С этим у нас нет никаких проблем. Однако если свободой слова злоупотребляют, чтобы демонизировать или высмеять с намерением заронить семена ненависти против группы или отдельных граждан, то в этом случае начинаются проблемы". Генеральный секретарь ОИК уточнил: "Мы считаем, что подстрекательство к ненависти нельзя разрешать, пока конкретное деяние является преступлением с точки зрения международных документов о правах человека, особенно статьи 20 пакта о гражданских и политических правах 1966 года, которая обязует правительства на национальном уровне принять меры против разжигания религиозной вражды".

По мнению Ихсаноглу, европейские страны нарушили универсальные права и свободы человека, отказавшись возбудить уголовное дело о "карикатурах на пророка Мухаммеда". По утверждению генерального секретаря ОИК, они противоречат соответствующим международным документам. Свобода слова в интерпретации ОИК вовсе не так велика, как воображают европейцы.

Точная формулировка пункта 2 статьи 20 едва ли столь широка, как посчитал Ихсаноглу, однако достаточно расплывчата, чтобы оставался простор для ее толкований. В Европе мнение генерального секретаря ОИК разделяют многие юристы, политики и активисты, поддерживающие более развернутое определение расизма и желающие, чтобы значительно больше людей были осуждены за расизм и подстрекательство к религиозной ненависти.

Пункт 2 статьи 20 звучит так: "Всякое выступление в пользу национальной, расовой или религиозной ненависти, представляющее собой подстрекательство к дискриминации, вражде или насилию, должно быть запрещено законом". Формулировка поднимает вопрос, по которому нет единого мнения: каким образом следует определять понятие "языка вражды" и где находится та граница, за которой он начинает провоцировать дискриминацию и враждебность?

В 2009 году юристы-правозащитники по предложению Совета Европы разработали руководство в отношении "языка вражды", из которого видно, что какого-то одного общепризнанного определения не существует. Интересно, что многие формулировки еще шире, чем в статье Международного пакта о гражданских и политических правах.

В 1997 году Комитет министров Совета Европы дал такое определение: ""Язык вражды" определяется как все формы самовыражения, которые включают распространение, провоцирование, стимулирование или оправдание расовой ненависти, ксенофобии, антисемитизма, а также других видов ненависти на основе нетерпимости, включая нетерпимость в виде агрессивного национализма или этноцентризма, дискриминации или враждебности в отношении меньшинств, мигрантов и лиц с эмигрантскими корнями".

Несмотря на то что данное определение "языка вражды" слишком широко, Европейский суд по правам человека так и не выработал какую-либо общую формулировку, но в некоторых случаях описывал "язык вражды" как "все высказывания, которые включают распространение, провоцирование или оправдание ненависти, основанной на нетерпимости, в том числе религиозной".

В таком свете трудно не согласиться с тем, как ОИК расценила рисунок Курта Вестергора (пророк с бомбой в тюрбане), воспринимаемый государствами-членами как подстрекательство к религиозной ненависти и призыв к дискриминации мусульман. Должно быть, среди европейцев многие считали, что в дискуссии, последовавшей за публикацией рисунков, можно было найти множество других подобных примеров.

Основной недостаток всех определений — то, что они наделяют государства правом самостоятельно определять проявления нетерпимости, поскольку в этом случае понятие толерантности оказывается перевернутым с ног на голову. Первоначально толерантность означала "способность принимать высказывания, которые вызывают неприязнь". В Европе идея религиозной терпимости формировалась в ходе Реформации и религиозных войн и основана на том предположении, что представители различных вероисповеданий — католики, протестанты, иудеи, члены любых христианских сект, мусульмане и впоследствии атеисты — могут жить в мире друг с другом, не мешая соседу исповедовать веру, которую он ставит выше, чем любую иную конфессию. Требование терпимости касается и тех высказываний, которые вызывают неприязнь.

Сегодня общество считает, что толерантность должен проявлять тот, кто высказывает какое-либо мнение, причем территория борьбы с дискриминацией и неравенством расширилась до такой степени, что нетерпимым или расистским можно назвать какое угодно нежелательное высказывание. Именно поэтому публикацию газетой "Юлландс-Постен" "карикатур на пророка Мухаммеда" осудили как проявление нетерпимости, в то время как угрозы, требования запрета и насилие были восприняты как прискорбная, но в принципе понятная реакция преследуемого меньшинства. Я редко слышал, чтобы нетерпимость такого рода называли полагающимся ей именем. И это естественное следствие того, что толерантность сейчас воспринимается как обязанность того, кто высказывает свое мнение, а не того, кто вынужден его слушать.

Все началось с определения понятия "язык вражды" в упомянутом пункте 2 статьи 20, принятой в 1953 году во время работы над пактом о гражданских и политических свободах. Тогда большинство западных демократий проголосовало против — из опасения, что размытой формулировкой будут злоупотреблять. Многие предвидели, что правительства воспользуются ею, заставляя умолкнуть критические голоса, а Элеонора Рузвельт, возглавлявшая работу над Всеобщей декларацией прав человека, предупреждала о возможных негативных последствиях из-за отсутствия различия между словом и делом. Сегодня пункт 2 статьи 20 стал козырем в руках ОИК, России, Китая и других стран, желающих защитить себя от критики в сфере зашиты прав человека. При таком ее понимании совершенно закономерно, что в 2008 году в разгар дискуссии о полномочиях специального докладчика ООН, отслеживающего факты нарушения свободы слова, представители ОИК предложили, чтобы он исследовал нарушения, вызванные злоупотреблением свободой слова. Их предложение в итоге было принято под решительные протесты западных наблюдателей.

ОИК обнаружила слабое место в конвенции о правах и свободах человека, в отношении которой европейские страны в свое время выражали протест, однако при полной поддержке активистов многих правозащитных организаций и законодателей Запада сами использовали этот документ, чтобы потребовать ограничений свободы слова под предлогом борьбы с расизмом и дискриминацией. Представители ОИК повели себя очень разумно, внимательно следя за европейской дискуссией о расширенном применении статьи о расизме и вводе новых законов о защите от разного рода оскорблений. В результате они легко выявили примеры двойных стандартов и упущений в защите свободы слова в самих странах Евросоюза.

В 2009 году ОИК предложила одной из комиссий ООН ввести оскорбление религии в международное правозащитное законодательство. Это заявление точно повторяло содержание нового ирландского закона, предусматривающего наказание за "слишком грубое и оскорбительное поведение в отношении предметов, священных для какой-либо религии, которое является причиной оскорбления многих приверженцев данной религии". Разве не именно это преступление совершили авторы "карикатур на пророка Мухаммеда" в отношении миллионов мусульман? Возникает вопрос: чем закон стран ЕС отличается от предложения ОИК, выдвинутого в ООН? Разница, может, и есть, но легко понять, почему многие ее не заметят.

Последние десять лет организация ОИК обращала критику особых исламских прав человека против тех, кто ее высказывал, с целью осуществить исламизацию, однако сейчас деятельность этой структуры основывается на международных конвенциях и особом языке западных правозащитных групп. Вместо того чтобы дистанцироваться от универсальных прав человека как выражения "культурного империализма", члены ОИК обращают идею универсальных прав против западных стран. У них это отлично получилось. Как сказал в 2009 году один британский дипломат при ООН в Женеве, европейским государствам остается рассчитывать лишь на сохранение статус-кво, а надежду на успех в мировой борьбе за права человека вообще можно оставить.

По мнению Энн Элизабет Майер, в 2010 году ОИК значительно продвинулась к своей цели — изменению международного законодательства в области защиты прав человека, в частности признанию "оскорбления религии" нарушением универсальных прав человека. Таким образом, требование Хомейни о глобальном запрете на оскорбление ислама, выдвинутое им в 1989 году в фетве против Салмана Рушди, могло бы стать частью международного законодательства. Многие в Европе были готовы принять это требование. Если бы критику ислама запретили, исламистам больше не пришлось бы пытаться убивать таких людей, как Курт Вестергор, Ларс Вилкс, Айаан Хирси Али и Салман Рушди, и в Старом Свете воцарился бы мир. Если бы такой закон существовал в 2004 году, критический фильм Тео ван Гога об угнетении женщин в исламском обществе попал бы под запрет и режиссер избежал бы смерти. Министр юстиции Нидерландов предложил ужесточить закон о богохульстве, руководствуясь именно такой логикой. Кто мог бы представить себе такое развитие событие двадцать лет назад, когда европейцы танцевали на развалинах Берлинской стены?

Помимо ссылки на пункт 2 статьи 20 Международного пакта о гражданских и политических правах, на основе которого в законодательство внедряются положения о негативных высказываниях в отношении вероисповеданий, ОИК приложила значительные усилия, чтобы добиться приравнивания оскорбления религии к расизму. В интервью газете "Юлландс-Постен" генеральный секретарь ОИК Ихсаноглу сформулировал это требование так: "Мы считаем, что подстрекательство к религиозной ненависти является новой формой расизма. Западные учреждения, изучающие исламофобию, сходятся во мнении, что она еще хуже, чем расизм. На практике их различить трудно, однако именно физическое и духовное притеснение, с которым мусульманские иммигранты ежедневно сталкиваются в западных странах, очень мешает им реализовать свои права и свободы".

ОИК желала изменить те статьи международных конвенций, которые защищают свободу слова и запрещают расизм, чтобы при оскорблении какой-либо религии было невозможно сослаться на свободу слова и чтобы уголовное преследование за расизм, которое государства обязывались ввести в юридическую практику, также включало оскорбления религии. Согласно статье 4 Международной конвенции о ликвидации всех форм расовой дискриминации, страны должны были объявить "караемым по закону преступлением всякое распространение идей, основанных на расовом превосходстве или ненависти, всякое подстрекательство к расовой дискриминации", а также запретить "организации и всякую другую пропагандистскую деятельность, которые поощряют расовую дискриминацию и подстрекают к ней, признавая участие в таких организациях или в такой деятельности преступлением, караемым законом".

Последствия такого развития событий трудно было предугадать. Приравнивание оскорбления религии к расизму предусматривало необходимость принятия странами ЕС законов, которые запрещали бы "карикатуры на пророка Мухаммеда". Кроме того, оставался открытым ряд вопросов. Следует ли считать оскорблением ислама разрыв с этой религией и должны ли европейские страны рассматривать отступничество так же, как и мусульманские? Может ли требование к мусульманам соблюдать западные светские законы восприниматься как оскорбление их религии? Казалось, эти вопросы не имеют никакой связи с нашей действительностью, и лишь немногие могли себе представить, что такое может когда-либо произойти в Европе. Однако если фетву Хомейни, по словам Кенана Малика, за два десятилетия усвоили многие европейцы, согласившиеся с тем, что ислам нельзя оскорблять ни при каких обстоятельствах, наверное, можно предположить, что распространение радикальных идей запрета на оскорбления, пусть даже и не в Европе, ничем не ограничено.

Весомой причиной успеха ОИК в ООН стало то, что после реформирования Комиссии по правам человека в 2005 году и создания Совета по правам человека персонал этих органов набирался не на основе состава ООН 1948 года, а в зависимости от текущего количества стран-членов. Ведь организация постоянно расширялась за счет бывших колоний, получивших независимость в 1950-1960-х годах, и бывших советских республик, получивших независимость после распада СССР в 1991 году. Азия и Африка вместе заняли двадцать шесть из сорока семи мест в Совете по правам человека, и поскольку отдельные регионы зачастую голосовали блоками, западным странам стало значительно труднее получать поддержку своим инициативам.

Насколько серьезно следует относиться к попыткам ОИК воспользоваться слабостью существующих конвенций о правах человека и ее стремлению ввести новые положения, которые отменили бы такие основополагающие права личности, как свобода слова и вероисповедания? Являются ли существующие резолюции чем-то большим, чем декларация о намерениях, просто слова на бумаге, которые не побуждают никого к действию? Скептики считают, что они прискорбны как таковые и портят имидж ООН, однако не могут всерьез угрожать свободе слова и вероисповедания в странах, где граждане пользуются правами личности.

Энн Элизабет Майер полагает, что к деятельности ОИК в рамках ООН следует относиться серьезно. Такого же мнения придерживаются сотрудники неправительственных организаций в Женеве, с которыми я общался после карикатурного скандала. Они отмечают, что оскорбление чести и достоинства религии стало частью системы ООН. По их словам, резолюции организации — не просто слова на бумаге, которые не ведут ни к каким последствиям, а документы, на основе которых строится работа ООН: составляются отчеты, где повторяются понятия и формулировки, проводятся конференции, выдаются рекомендации и вырабатываются планы действий. Представители ОИК могут прийти к Верховному комиссару ООН по правам человека и сказать: "Недавно принята еще одна резолюция, которая осуждает оскорбление религии и призывает страны принять законы, вводящие ответственность за нарушения подобного рода. В связи с этим хотелось бы знать, что Верховный комиссар собирается делать в рамках борьбы с оскорблением религии".

По словам Энн Майер, в период с 1999 по 2009 год ОИК удалось создать впечатление, что мир обязан бороться с "оскорблениями религии", причем данному термину в скором времени должны присвоить статус одного из принципов международного правозащитного законодательства. Поэтому, когда Дания и другие либерально-демократические государства в не столь отдаленном будущем выступят в ООН против оскорбления религии как принципа, противоречащего свободе слова, ООН, со ссылкой на новую конвенцию, отвергнет эту критику, назвав ее защитой особого западного варианта прав и свобод человека, который не имеет ничего общего с универсальными правами человека.

После окончания Второй мировой войны коалиция стран, возглавляемая СССР, злоупотребила геноцидом, проводившимся нацистами в отношении евреев, чтобы получить поддержку стран-членов ООН и ввести широкие ограничения свободы слова как в Международный пакт о гражданских и политических свободах, так и в Международную конвенцию о ликвидации всех форм расизма. В результате различие между расистскими и оскорбительными высказываниями и действиями отошло на второй план. Авторитарные режимы, голосовавшие за ввод ограничений, получили возможность с их помощью оправдывать законы, применявшиеся для заключения в тюрьму борцов за национальную независимость в СССР. Точно так же ОИК злоупотребила "карикатурами на пророка Мухаммеда", потребовав от ООН санкции на дальнейшие ограничения свободы слова. Получив такую поддержку, государства — члены ОИК смогли бы, указывая на международное правозащитное законодательство, оправдывать притеснение религиозных и этнических меньшинств, в том числе диссидентов. "Они повинны в оскорблении ислама", — говорилось бы в таком случае.

В своих действиях ОИК опиралась на ограничения, которые ООН под руководством СССР наложила на страны, в 1960-х годах подписавшие конвенцию о правах человека, добавив при этом новое требование приравнять оскорбление религии к расизму, изменившее само понимание сущности права. Оно подразумевало наделение культур и религий правами за счет людей, ради защиты которых было сформулировано.

Внутриполитическую действительность, влияющую на позицию отдельных стран в отношении свободы слова и вероисповедания, можно не принимать во внимание налакированном паркете Женевы. Однако неправительственные организации периодически все же обращают внимание мировой общественности на ущемление прав последователей веры бахаи в Иране, представителей Ахмадийской мусульманской общины и христиан в Пакистане, берберов в Северной Африке, коптов в Египте, мусульман-шиитов в Саудовской Аравии, а также гомосексуалистов и женщин в большинстве стран мира.

В первую очередь в ООН стали прислушиваться к дипломатам, которые, вооружившись профессиональным языком правозащитников, "комплексом жертвы" и стремлением предотвратить любые оскорбления, критикуют либерально-демократические страны. Они требуют, чтобы окружающий мир принял меры в отношении исламофобии — неоднозначного понятия, которое проникло в документы ООН, вобрав в себя неприятное сочетание незаконной критики религии и законного особого отношения к мусульманам. Дипломаты настаивают на вводе санкций против тех, кто оскорбляет религиозные чувства, глядя при этом сквозь пальцы на смертные приговоры вероотступникам и жертвам изнасилования за внебрачные половые связи, а также на заключение в тюрьму граждан, обвиненных в богохульстве, — в собственных странах.

Все эти нарушения прав человека, совершаемые отдельными государствами, следует выявлять, информируя о них широкую общественность. Если так поступать, то всем станет ясно, что правительства и религиозные движения, особенно в странах исламского мира, воспринимают критику "карикатур на пророка Мухаммеда" со стороны западных политиков и общественных институтов как опосредованную поддержку нападок на меньшинства, инаковерующих и критиков системы — и все это под общим заголовком "оскорбление религии". Попытка пойти навстречу мусульманским правительствам после того, как разразился карикатурный скандал, усугубила ситуацию.

Некоторые критики "карикатур на пророка Мухаммеда" и СМИ, которые их публиковали, хотели предотвратить столкновение цивилизаций и ухудшение отношений между Западом и исламом. В то же время такое восприятие стало выражением упрощенного взгляда на мусульманский мир. Общественность игнорировала неоднородность исламского мира— тот факт, что во всех мусульманских странах имеются меньшинства, придерживающиеся других религий, и что сами мусульмане по-разному относятся к "карикатурам на пророка Мухаммеда". Я получил несколько выражений признательности от иранских мусульман, которые поддержали публикацию "карикатур".

Участники дискуссии не учли, что исламским сообществам на Западе присуща многогранность, которая была упущена из виду, когда имамы получили возможность говорить от имени мусульман, не задумываясь о том, выражают ли они точку зрения большинства. По той же причине люди, придерживающиеся иных взглядов и составляющие в ряде случаев меньшинство в мусульманском обществе, редко получают возможность высказаться. Сложившаяся ситуация привела к излишней поляризации, которой воспользовались радикальные голоса. Подобное отношение к мусульманам отдает провинциальностью и ограниченностью мышления, а также ведет к негативным последствиям. Общество недооценило значение свободы слова для тех, чьи голоса так и не были услышаны.

Вопросы о свободе слова, ее границах, а также о том, насколько предупредительно нужно относиться к религиозным чувствам, принципиально важно рассматривать в мировом масштабе. В подтверждение своей точки зрения я хочу привести пять историй из разных стран, из которых видно, каким образом утверждения об оскорбленных религиозных чувствах помогают преследовать критиков религии, диссидентов и инакомыслящих. Для критиков "карикатур на пророка Мухаммеда" стоит пояснить, в чем разница между этими "карикатурами" и высказываниями, рисунками и поступками главных героев пяти историй.

Я хочу сказать, что невозможно одновременно осуждать или требовать запретить "карикатуры на пророка Мухаммеда" в Европе и защищать участников указанных историй, виновных в оскорблении чувств верующих. Я знаю, что универсальных норм права у нас пока нет, но все же можно практически без усилий представить, что они могли бы в себя включать. Тем более что универсальные нормы как воздух нужны миру, где рушатся "берлинские стены" и все больше людей различных религий, культур и этносов начинают жить бок о бок в единой правовой среде. И здесь крайне важно, чья именно декларация прав человека послужит основой для общих норм — ОИК или ООН?

Пять историй, каждая их которых чем-то напоминает карикатурный скандал, произошли в Египте, Индии, России, Афганистане и Пакистане. Нет сомнений, что религиозное давление, которому свобода слова подвергается в последние годы, исходит от исламских государств и мусульман всего мира. Но и не только от них. Я привел два случая из Индии и России, описав нападки воинствующих индуистов и христиан на свободу слова, с той же аргументацией и выдвижением тех же требований, что и в случае ислама.

Эти пять судеб представляют собой не исключения, а скорее типичные примеры того, как могут развиваться события, если пытаться противостоять фундаменталистам, желающим предотвратить любые нападки на религию, или тем силам, которые используют фундаментализм, преследуя другие цели. Но это и пять уникальных историй — ведь они получили широкий общественный резонанс. В большей части мира происходит бесчисленное количество событий, которые никогда не будут упомянуты в СМИ и не привлекут внимание активистов правозащитных организаций.

Абдул Карим Набиль Сулейман

В 2003 году во втором по величине городе Египта Александрии в христианской коптской церкви состоялось театральное представление под названием "Когда-то я был слепым, а теперь я могу видеть", основанное на библейском сюжете об исцелении Иисусом слепого. Это пьеса о молодом христианине, который принял ислам, но потом, пройдя через тяжкие душевные муки, осознал, что эта религия ему не подходит, и как блудный сын вернулся в христианскую веру. Узнав о его решении, исламисты в гневе пытаются убить молодого человека за вероотступничество.

Поначалу пьеса не вызвала никакой реакции среди мусульман города, но через два года, когда ее распространили на DVD, исламисты, связанные с "Братьями-мусульманами", почувствовали себя настолько оскорбленными, что сразу же приступили к действиям по уже знакомому сценарию: "Если вы говорите, что ислам — воинственная религия, то мы вас убьем". Возмущенные мусульмане считали, что постановка оклеветала ислам, оскорбив их религиозные чувства. Представители коптской церкви это отрицали, подчеркивая, что вовсе не собирались нападать на ислам как таковой, а хотели лишь подвергнуть критике религиозный экстремизм, ведущий к нетерпимости и насилию.

Попытка коптов остудить пыл оппонентов не увенчалась успехом. В Александрии разгневанные демонстранты из "Братьев-мусульман" забросали булыжниками церковь, где состоялась постановка, подожгли машины в христианском районе Махаррам Бех и разгромили магазины коптов. Согласно новостным репортажам, в результате беспорядков, продолжавшихся несколько дней, три человека были убиты и больше сотни ранены, в том числе пожилая монахиня, которую ударили ножом прямо перед церковью.

За событиями наблюдал двадцатиоднолетний мусульманин по имени Абдул Карим Набиль Сулейман, впоследствии известный как блоггер Карим Амер. Он изучал юриспруденцию в ведущем исламском университете мира, Аль-Азхар, главное отделение которого расположено в Каире. Абдул Карим вырос в религиозной семье и по настоянию родителей ходил в подготовительную школу при Аль-Азхаре. Его гораздо больше занимали естественные науки, он хотел изучать биологию. Со временем Карим все более критично относился к картине мира, предлагаемой преподавателями университета и сокурсниками. Он считал, что различие, которое религия делает между верующими и "неверными", ведет к расколу и нестабильности в обществе, создает напряженность и подстрекает ненавидеть каждого, кто не является мусульманином. Нападение на христианский квартал в Александрии Карим воспринял как подтверждение того, что идеология ненависти, с которой он познакомился в университете, имеет место и в его стране.

Спустя день после начала беспорядков, 22 октября 2005 года, пораженный и расстроенный Карим написал в своем блоге: "Мусульмане сбросили маску, чтобы явить свое истинное, полное ненависти лицо и показать миру свое превосходство, основанное на жестокости, бесчеловечности и зверстве. Они отчетливо продемонстрировали свои худшие черты, открыв, что, в отличие от всех остальных, не руководствуются никакими нормами морали… Кто-то подумает, что акция мусульман не представляет весь ислам и не имеет ничего общего с учением, которое Мухаммед принес нам тысячу четыреста лет назад, однако истина в том, что их действия совершенно не отличаются от исламского учения в его первоначальной форме, где религия призывает верующих презирать, ненавидеть, убивать других и забирать их имущество… До того как кто-то предстанет перед судом за преступления, совершенные в "черный четверг" в Ма-харрам Бех, нужно привлечь к ответственности то грязное учение, во имя которого они совершены и которое свело с ума людей, опьяненных разбоем, насилием и грабежом. Отправьте ислам на скамью подсудимых, осудите религию и ее символы на казнь, чтобы все были уверены, что вчерашние события не повторятся. Пока ислам существует на этой планете, все усилия, направленные на окончание войны, преодоление разногласий и успокоение беспорядков, обречены на провал, поскольку за каждым катастрофическим для человечества событием будет стоять грязная рука ислама".

Это была резкая и эмоциональная критика. Если кто-нибудь в Европе начнет высказываться так же, как Карим, его занесут в категорию исламофобов, то есть тех, кто заражен патологическим страхом перед исламом. О нем также сообщат в полицию за "язык вражды", ссылаясь на то, что он оскорбил социальную группу из-за ее веры. Другие будут защищать право Карима свободно выражать свои мысли в демократическом обществе, даже если они с ним не согласны, и обратят внимание, что критика религии — естественная реакция на грубое насилие. А кто-то заявит о своем полном согласии со словами Карима и охарактеризует их как точный и трезвый анализ действительности.

Чем отличается рисунок Курта Вестергора, ставший реакцией на теракты в Нью-Йорке 11 сентября 2001 года и в Лондоне в июле 2005 года, от эмоционального комментария Карима о нападении мусульман на христиан в Александрии в октябре того же года?

Во всяком случае, тем, что рисунок Вестергора как высказывание получил защиту закона Дании, а Карим в итоге за свои слова оказался в тюрьме. Через три дня после публикации комментария в блоге Карима вызвали на допрос в полицию и заключили под арест. Он просидел за решеткой двенадцать дней, но, выйдя на свободу, продолжил критиковать ислам, университет Аль-Азхар, из которого его исключили весной 2006 года, и египетского президента Хосни Мубарака. В своем блоге Абдул Карим характеризовал Аль-Азхар как учебное заведение, где воспитывают террористов, поскольку там учат ненавидеть инакомыслящих. По его словам, это входит в учебный план.

Он также критиковал то, что христиан не принимают в университет, хотя его деятельность финансируется всеми налогоплательщиками Египта, включая немусульман, и выражал недовольство неравенством мужчин и женщин, из-за которого девушкам запрещалось изучать определенные предметы. В ноябре 2006 года Карима снова арестовали, и в феврале 2007 года присудили ему четыре года тюрьмы за все то, что он писал в своем блоге, плюс три года за оскорбление ислама и четыре года за клевету на президента Мубарака. Его отец, учитель математики на пенсии, за несколько дней до вынесения приговора отказался от сына, призвав осудить его в соответствии с исламским законом, который давал Кариму три дня, чтобы раскаяться в своем презрении к исламу. В противном случае, считал отец, его следует казнить.

"Они преподнесли мои слова как клевету и восприняли критику террористической идеологии как оскорбление религии", — прокомментировал Карим.

Встал ли кто-нибудь в Египте на защиту Карима, кроме коптов? Да, нашлись и такие люди. Что интересно, двумя из них оказались мусульманки, создавшие сайт freekareem.org. Они особо подчеркнули, что не согласны с его взглядами на ислам, критикой и словами, в которых она выражалась, но поддерживали право Карима их высказывать. Эти мусульмане руководствовались прекрасным лозунгом эпохи Просвещения и принципом толерантности, о котором многие в Европе забыли: "Я не согласен с тем, что вы говорите, но готов умереть за ваше право это говорить".

Поддержка ООН нужна Египту и другим странам ОИК именно затем, чтобы наказывать таких людей, как Карим, за оскорбление чести и достоинства ислама.

Юрий Самодуров

От дельты Нила и южной части Средиземного моря мы переместимся на север, в Москву, где директор Музея и общественного центра "Мир, прогресс, права человека" имени Андрея Сахарова с 2003 года дважды оказывался замешанным в делах об оскорблении религии.

После того как небольшая группа оскорбленных людей в январе 2003 года посетила Музей и общественный центр имени Андрея Сахарова в Москве, на одной из стен музея появилась надпись "БОГОХУЛЬСТВО". Заявление о богохульстве и оскорблении религиозных чувств относилось к выставке "Осторожно, религия!", на которой демонстрировались работы тридцати девяти современных художников из стран бывшего СССР, Японии, США, Германии, Чехии и с Кубы. Среди них были портрет Иисуса Христа в рекламе кока-колы работы Александра Косолапова и инсталляция Алины Гуревич — церковь из пустых водочных бутылок. Многие работы злоумышленники залили краской или изуродовали ножами и топорами. Смотритель музея догадался запереть все двери, чтобы преступники не ушли, и вызвал милицию, которая их арестовала.

"Как владелец работы, я возмущен", — заявил Александр Косолапов, эмигрировавший из СССР в 1975 году и обосновавшийся в Нью-Йорке, где стал известным представителем соц-арта — особого направления в искусстве, смешивавшего советскую атрибутику с иконами западной поп-культуры. После развала социалистической системы Косолапов заменил потерявшие актуальность советские символы на религиозные и национальные. "Как художник, я горд. Я имею в виду, что эта выходка добавила ценности моим работам, продемонстрировав, что они по-прежнему способны вызывать такие сильные чувства", — сказал он в интервью одной российской газете об искусстве.

По факту вандализма было проведено расследование. Четверо из шести активистов, являвшихся московскими прихожанами Русской православной церкви (РПЦ), избежали обвинения, хотя их и взяли на месте преступления. Против двух других было возбуждено уголовное дело, которое впоследствии оказалось закрыто под предлогом невозможности привлечения обвиняемых к ответственности за нападение на музей в связи с провокационным характером богохульных и оскорбительных инсталляций, фотографий и картин. То есть злоумышленники скорее предотвратили преступление, чем совершили. Свое решение освободить их от ответственности судья обосновал так: "Русские православные верующие испытали шок, и это вовсе не преувеличение или метафора… Теория о фрустрации и вызываемой ею агрессии объясняет поведение верующих после посещения выставки как реакцию, к которой привело оказываемое работами деструктивное социокультурное воздействие".

Таким образом, преступники сделались жертвами, а жертвы — преступниками. Различие между словами критики и насильственными действиями, между картиной и враждебной реакцией, между толерантностью и нетерпимостью, между цивилизацией и варварством было стерто. Эта ситуация ярко продемонстрировала, что произойдет, если встать на наклонную плоскость, не проводя различий между словом и делом. Обоснование российского судьи носило тот же характер, что и слова пакистанского дипломата, который после теракта в датском посольстве в Исламабаде в 2008 году возложил ответственность за преступление на "Юлландс-Постен", поскольку "карикатуры на пророка Мухаммеда" были настолько оскорбительны, что причиной любой негативной реакции являлась сама газета и художники. Если бы защита применила подобный аргумент в судебном процессе Мохаммеда Буйери, который в 2004 году убил голландского режиссера Тео ван Гога за богохульный характер его фильма "Подчинение" об отношении к женщинам в исламе, то молодого мусульманина следовало бы оправдать, а ван Гога посмертно осудить за богохульство, поскольку его убийство — естественная реакция на фрустрацию, вызванную оскорблением религии. В соответствии с такой логикой нужно также осудить жертву насилия, поскольку она надела короткую юбку и отправилась гулять ночью по городу. Я уже упоминал, что в некоторых мусульманских странах изнасилованных женщин осуждают за половые отношения вне брака или за неверность, в то время как преступник остается на свободе.

Дело против русских православных вандалов проходило в атмосфере запугивания и давления со стороны религиозно и националистически настроенных писателей, режиссеров и художников, в том числе Василия Белова, Валентина Распутина, Никиты Михалкова и Ильи Глазунова, получивших признание и за пределами России. Возмущенные верующие устраивали демонстрации перед зданием суда с требованием прекратить уголовное дело против хулиганов. Был инициирован сбор подписей в поддержку иконоборчества, и РПЦ призвала парламент страны вмешаться в ситуацию, чтобы впредь верующих оградили от оскорбительных и богохульных выставок подобного рода. Итогом этого происшествия стало то, что в марте 2005 года Государственная Дума Российской Федерации увеличила срок отбывания тюремного заключения за подстрекательство к религиозной ненависти с трех лет до пяти.

Тем временем дело приняло новый оборот, как и упоминалось. Жертвы акта вандализма — директор музея Юрий Самодуров, сотрудница центра Людмила Василовская и одна из художниц — подверглись судебному преследованию и сами оказались на скамье подсудимых. Хулиганов же освободили как жертв свободы слова.

Дискуссия между сторонниками и критиками выставки подняла фундаментальные вопросы: как далеко распространяются границы свободы слова, за какие высказывания можно требовать защиты со стороны закона, а за какие — нет? нужно ли уделять особое внимание религиозным чувствам или же с различными вероисповеданиями следует обращаться так же, как и со всеми другими идеологиями? кто в этом деле ведет себя толерантно, а кто — нетерпимо, и что на самом деле означает быть "толерантным" и "нетерпимым", и насколько далеко простираются границы толерантности?

Дело закончилось тем, что весной 2005 года Самодуров и Василовская были осуждены за "разжигание религиозной ненависти" и "очевидное богохульство и оскорбление" русской православной веры, а третья обвиняемая, одна из художниц, была оправдана. Некоторое время спустя она совершила самоубийство[22] в Германии. Василовскую и Самодурова обязали выплатить по сто тысяч рублей штрафа (около двадцати тысяч датских крон). Они избежали длительного тюремного заключения, найдя влиятельного знакомого, который смог замолвить за них слово в высших кругах. Процесс заставил вдову борца за права человека Андрея Сахарова Елену Боннэр сделать заявление, что дело дискредитировало РПЦ, как фетва против Салмана Рушди в свое время — ислам. Оказалось, что церковь после распада СССР решила взять на себя роль верховного духовного судьи и цензора по вопросам идеологии — бывшую привилегию КПСС. Также обнаружилось, что российские христиане всего лишь за двадцать — двадцать пять лет прошли путь от преследуемого меньшинства к могущественной системе, которая с готовностью подняла знамя угнетения и преследования инакомыслящих.

Идеологический лидер нападения на музей отец Александр Шаргунов — настоятель храма свт. Николая в Пыжах, расположенного рядом с национальной Третьяковской галереей в российской столице, подобно критикам "карикатур на пророка Мухаммеда", сравнил выставку с насилием и терактом. "Это святотатство — то же самое, что и разрушить церковь", — заявил он в интервью газете "Нью-Йорк Таймс", намекая на уничтожение советским режимом тысяч церквей.

По словам Самодурова и Василовской, своей выставкой они намеревались инициировать дискуссию о роли религии в обществе, обратить внимание на то, что происходит, когда религия начинает требовать влияния на политику государства и бросает вызов светскому порядку. Он заявил, что учредители выставки и художники никоим образом не стремились оскорбить религиозные чувства других людей.

Интеллектуальные и духовные ценности Юрия Самодурова, геолога по образованию, сформировались под влиянием советского правозащитного движения 1970— 1980-х. В конце 1980-х он вместе с группой активистов добивался возведения первого памятника жертвам сталинских репрессий в СССР. Правозащитники также хотели создать публичный архив, музей и библиотеку для изучения и сохранения истории советского режима. В результате в 1989 году был основан "Мемориал" — организация, известная во всем мире своей борьбой за права человека, в том числе в Чечне, и просветительской работой, раскрывающей информацию о том, как советский режим нарушал права своих граждан, преследуя, в частности, РПЦ и представителей других конфессий. В конце 1980-х Самодуров также принимал участие в борьбе за рассекречивание советских архивов, чтобы правда о семидесяти годах коммунизма стала всем известна. В 1996 году его назначили директором нового Музея и общественного центра имени Андрея Сахарова, в задачу которого входило сохранение исторической памяти о жертвах советского режима. Кроме того, музею, как и Андрею Сахарову, внесшему значительный вклад в распространение мира и международного сотрудничества, предстояло бороться за открытое общество и демократические ценности.

Самодуров и Василовская подали жалобу на судебный приговор в Европейский суд по правам человека, который весной 2010 года сообщил, что не может занять позицию по данному делу на основании предоставленных материалов и нуждается в дополнительной информации, — решение, заставляющее снова беспокоиться за свободу слова. Вердикт российского суда интересен, прежде всего, своей ссылкой на решение Европейского суда по правам человека о поддержке запрета британской цензурой восемнадцатиминутного фильма Найджела Уингроу "Видения экстаза". В снятом в 1989 году ролике нет диалогов, только аудио- и видеоряд. Персонажи фильма — монахиня из ордена кармелиток Тереза Авильская, жившая в XVI веке, и Иисус Христос на кресте. В конце ролика сексуально возбужденная монахиня взбирается на распятого Иисуса и принимается его ласкать, целуя тело и губы. Выход фильма и его запрет к показу вызвали жаркие споры в Великобритании. Среди прочих режиссера поддержали Фэй Уэлдон и Салман Рушди. Уингроу обратился с апелляцией в Европейский суд по правам человека, который в 1996 году поддержал решение британской стороны о запрете фильма. По словам европейских чиновников, свобода слова хоть и является основой демократического общества, но ее должна сопровождать ответственность, в том числе и обязательство "насколько возможно избегать высказываний, носящих оскорбительный характер в отношении вещей, перед которыми другие испытывают благоговение". Иными словами, свобода слова Уингроу подошла к границе, где его христианские сограждане могли почувствовать себя оскорбленными его мыслями.

В связи с этим становится понятным удивление мусульман, почему нельзя было запретить "карикатуры на пророка Мухаммеда". Их требования напоминали предложенное Европейским судом по правам человека обоснование своего решения отклонить жалобу Уингроу.

Осуждение Самодурова и сотрудницы центра позволяет понять, почему Россия последовательно голосовала за разработанные исламскими странами дополнения к резолюциям ООН, осуждавшие оскорбление религий и призывавшие принять соответствующие законы о запрете подобных действий. Вердикт суда занял без малого сорок страниц, которые включили в себя анализ избранных работ разгромленной выставки, в том числе объяснение, почему они являются богохульными. Такую же оценку получила работа Александра Косолапова — реклама кока-колы с портретом Иисуса Христа, сопровождаемая известными словами причащения из Евангелия. ""Произведение" откровенно издевательского, кощунственного характера, т. к. в его композицию включен лик Спасителя, легко узнаваемый и показательный и для католической, и для восточно-христианской традиции; значимой частью композиции также является надпись на английском языке "This is ту blood", т. е. "Сие есть моя кровь". Эти слова — часть фразы… произносимой во время литургии — основного христианского богослужения: священник повторяет слова Спасителя, сказанные им апостолам во время причащения. В данном случае очевидно глумление и над обрядами христианской, прежде всего православной церкви, и над текстами Евангелия, поскольку эти слова включены в тексты евангельского повествования <…>. Экспонат носит заведомо шокирующий, провокационный характер, т. к. в нем сознательно и осмысленно сопоставлены и отождествлены сакральное, священное и обыденное, вульгарное. Тем самым автор сознательно провоцирует зрителя на ответную враждебную реакцию, на агрессивное действие на религиозной почве, разжигает религиозную вражду".

Такой же логикой руководствовались датский комик Андерс Маттесен и режиссер Эрик Клаусен, утверждая, что мусульмане не могли отреагировать на "карикатуры на пророка Мухаммеда" иначе чем насилием, и поэтому газета сама виновата в том, что стала целью террористов.

Весной 2003 года Юрий Самодуров написал статью в защиту выставки "Осторожно, религия!", которая работала лишь три дня, после чего подверглась нападению хулиганов. Ее успели посмотреть только двадцать человек. Речь Самодурова следует рассматривать в свете его опыта борьбы с идеологической тиранией в Советском Союзе. Он очень эмоционально выразил свою обеспокоенность тем, что должно произойти, если общество склонится перед фундаменталистами, которые хотят запретить любые нападки на религию, используемую для оправдания вандализма. Он предупреждал о том, что религиозные круги могут потребовать с помощью законов против оскорблений и цензуры ограничить право выражать свое отношение к религиозным символам в науке, кино, журналистике, искусстве, театре и других сферах:

"Сколько-нибудь последовательная попытка ввести конвенциональные и правовые ограничения на использование в научных исследованиях, журналистике, кино, театре, литературе и художественном творчестве значимых для верующих людей и других групп общества образов и символов в иной интерпретации и иных контекстах и значениях, чем те, с которыми эти образы и символы возникли и имеют существенное значение для своих приверженцев, означала бы не больше и не меньше как запрет на полноценную деятельность всех институтов культуры и общественных институтов: музеев, художественных выставок, издательств, газет, университетов, политических партий и т. д.

В самом деле, если представить, что такое конвенциональное и правовое ограничение желательно и возможно, разрешено Ли будет российским музеям создавать экспозиции, посвященные ГУЛАГу и показу преступлений советского режима? Разрешено ли будет российским издательствам выпускать научные книги, посвященные доказательству гипотезы, что "Слово о полку Игореве" написано не в XII веке, а является гениальной подделкой, созданной в XVIII веке? Разрешено ли будет в Москве или Казани издавать книги и проводить конференции, посвященные разбору и критике норм шариата с точки зрения современного западного права? Можно ли будет в России создавать и показывать на выставках художественные работы, с критической точки зрения затрагивающие деятельность православной церкви и православного духовенства? Можно ли будет в России изучать в школах "Демон" Лермонтова и "Фауст" Гёте? Может ли тогда появиться в России фильм, подобный "Андрею Рублеву"? Ведь подобные музейные экспозиции, книги, конференции, выставки, фильмы могут быть признаны оскорбляющими добросовестные убеждения и задевающими искренние и глубокие чувства миллионов людей — приверженцев советской власти, российских патриотов, мусульман, священников, православных христиан и т. д. <…>

В логике же конвенциональных и правовых запретов, навязываемых российскому обществу определенными политическими и клерикальными кругами, ответ на поставленный выше вопрос будет, наверное, таким: "Не допускается публичное использование и распространение значимых для любых российских граждан (или групп граждан определенной численности) царских, советских, российских государственных, религиозных, исторических и культурных символов, художественных образов, документов, исторических сведений, фактов, мнений таким образом и таким способом, которые граждане (или группы граждан определенной численности) считают оскорбительными для себя, даже если лица, повинные в использовании вышеперечисленного, заявляют о том, что не имеют намерений кого-либо оскорбить"".

Самодуров описал общество, где последовательно практикуется фундаментализм в сфере защиты социальных групп от оскорблений, где нельзя высказывать никакое мнение, потому что любое высказывание можно охарактеризовать как оскорбительное для кого-либо, где молчание, как в известной песне Саймона и Гарфанкела, растет, как раковая опухоль. Его список напомнил мне соответствующий обзор, который датский профессор Фредерик Стьернфельт поместил в газете "Уикен-дависен" в 2006 году, чтобы создать представление о новом кодексе поведения, который возник после "карикатурного кризиса". "Можно ли рисовать карикатуры на Иисуса? Можно ли продолжать распространять мультфильм "Аладдин"? Может ли организация "Хьюман Райтс Уотч" продолжить публикацию своих обзоров о нарушениях прав человека в мусульманских странах?" — вопрошал Стьернфельт, подчеркивая, что делает это без тени иронии.

Для Самодурова было очевидным наличие связи между борьбой Андрея Сахарова за открытое общество и идеалы гуманизма и требованием об особом отношении к религиям, а также запретом критиковать догмы, будь то христианские, мусульманские, коммунистические, националистические или другие. Если преследовать за высказывания, потому что они оскорбляют чувства какой-либо социальной группы, то и на любые другие высказывания можно наложить запрет.

Ожидая решения Европейского суда по правам человека по делу о выставке "Осторожно, религия!" от 2005 года, Самодуров оказался замешанным в аналогичную ситуацию. В 2006 году с ним связался искусствовед Андрей Ерофеев из Третьяковской галереи, владелец внушительного собрания произведений современного русского искусства последнего полувека. Ерофееву удалось собрать около трех тысяч работ. Многие из них выставлялись в России и за рубежом, но большую часть главных экспонатов соотечественники еще ни разу не видели.

Цензура и самоцензура не исчезли вместе с коммунизмом. Когда после распада СССР религия вновь заняла свое место, сотрудники музеев стали гораздо осторожнее относиться к подбору произведений, интерпретировавших или использовавших религиозные символы вне церковных предписаний. Отношения между современным искусством и публикой, по словам Андрея Ерофеева, по-прежнему характеризовались недоверием, смущением и недопониманием. Многие работы виделись спорными и непригодными к показу в общественных музеях. Именно поэтому он предложил Юрию Самодурову организовать выставку "запретного искусства" в Музее Сахарова.

Идея привела Самодурова в восторг. Он был уверен, что подобная выставка сможет инициировать дискуссию о цензуре и самоцензуре в российском мире искусства и музеев, — проблема, которую он считал такой же острой, как и угроза свободе печати. Он уже подумал о том, что выставку можно будет сделать регулярной.

В марте 2007 года открылась выставка "Запретное искусство 2006". Тринадцать художников и одно художественное объединение были представлены двадцатью тремя работами, в том числе инсталляцией Ильи Кабакова, картинами Михаила Рошаля-Федорова и Александра Косолапова, а также карикатурами Вячеслава Сысоева, который в середине 1980-х за свои полотна отбыл два года в трудовом лагере. Работы охватывали период с 1966 по 2005 год. По словам Ерофеева, организаторы решили не выставлять те экспонаты, которые могли быть расценены как откровенно оскорбительные. Одна из картин изображала стилизованный оклад иконы с черной икрой вместо изображений Девы Марии и младенца и текстом "Ты ел икру в последнее время?", на другой можно было увидеть распятие, где голова Иисуса была скрыта орденом Ленина, на третьей, с подписью "Слава России!", генерал насиловал солдата. Все работы на выставке скрывались за белой фальшстеной с небольшими отверстиями, так что посетители должны были приложить усилия, чтобы разглядеть экспонаты.

"Это не выставка искусства, а выставка выставок. Она не рассказывает ни о сексе, ни о религии, она вообще ни о чем не рассказывает, только информирует о новых профессиональных тенденциях, которые начали появляться и представляют большую опасность. Я думаю о страхе и робости, распространяющихся все шире и шире. Это явление стало проблемой в нашей работе", — говорил Ерофеев во время дискуссии о выставке, проходившей в Музее Сахарова.

В отличие от выставки 2003 года, "Запретное искусство 2006" физически не пострадало, но его критиковали в СМИ, а перед зданием музея была проведена демонстрация с требованием к властям пресечь глумление над христианскими и национальными символами. Выставка также вызвала дискуссию активистов правозащитных организаций. Елена Боннэр, защищавшая Самодурова и выставку "Осторожно, религия!", когда она была разгромлена в 2003 году, дистанцировалась от "Запретного искусства 2006" и призвала руководство музея закрыть выставку, поскольку она не только не имеет ничего общего с наследием Сахарова, но и оскорбляет саму идею гуманизма и человеческого достоинства, ради которых Сахаров всю жизнь боролся с режимом. Председатель правления Сергей Ковалев, патриарх правозащитного движения, отказался последовать призыву Боннэр. Он был согласен с тем, что Музею Сахарова не следовало предоставлять помещение для выставки, поскольку он не является художественным музеем и активисты-правозащитники недостаточно компетентны, чтобы оценить то или иное произведение искусства. Но раз выставка открылась и подверглась нападкам церковных и националистических сил, следует не капитулировать, а принять вызов. С целью не защитить содержание и качество произведений, а обратить внимание на то, как религиозные круги стремятся распространить свое влияние и цензуру в светском обществе, в частности в музеях.

Ковалев предложил провести конференцию о свободе творчества и праве на богохульство, где копии спорных работ с выставки должны были предстать в качестве аргументов "за" или "против". Он отметил, что великий русский поэт Александр Пушкин писал стихи настолько откровенно богохульного содержания, что современным защитникам православной веры не остается ничего другого, кроме как запретить его дерзкие произведения, упрятать их в секретные архивы и впредь удалять кощунственные выражения и сцены из новых изданий — если, конечно, они хотят быть последовательными в своей критике. Ковалев также считал целесообразным пригласить экспертов из Европарламента, чтобы они рассказали о нормах права и практике других европейских стран, а также сообщили о рассматриваемом французским судом деле против журнала "Шарли Эбдо", который перепечатал "карикатуры на пророка Мухаммеда" в феврале 2006 года и был признан невиновным в марте 2007 года — одновременно с началом дискуссии в российском обществе о выставке "Запретное искусство 2006".

Руководство Музея Сахарова решило проводить выставку, как было запланировано, но позднее Самодурова вынудили уйти с поста директора, и в августе 2008 года против него и организатора Андрея Ерофеева, также уволенного из Третьяковской галереи в связи с участием в спорной выставке, возбудили судебный процесс. Ерофеев получил международное признание как эксперт по современному русскому искусству и нередко курировал различные зарубежные выставки. Оба главных организатора "Запретного искусства 2006" в июле 2010 года были признаны виновными в разжигании религиозной ненависти и злоупотреблении своими должностными полномочиями с целью унижения верующих и их человеческого достоинства. Прокурор требовал наказания в виде трех лет тюрьмы, однако Самодуров и Ерофеев "отделались" штрафами в двести и сто пятьдесят тысяч рублей соответственно (порядка сорока и тридцати тысяч датских крон). Они решили обжаловать приговор.

Следует отметить, что российские правозащитные организации со ссылкой на статью 282 Уголовного кодекса Российской Федерации "Возбуждение ненависти либо вражды, а равно унижение человеческого достоинства" много лет безуспешно пытались обратить внимание властей на расистские и антисемитские выпады в СМИ со стороны политиков и других общественных деятелей. В то же время Самодуров, будучи директором Музея и центра, известного своей правозащитной деятельностью, уже был осужден по указанной статье и мог получить до пяти лет тюрьмы за повторное преступление. Оказалось, что ввод уголовной ответственности за различные оскорбления нередко приводит к совершенно противоположному результату. В данном случае законом воспользовались для защиты совершивших акт вандализма хулиганов, которые якобы подверглись оскорблению. Этот факт заставляет задуматься.

Макбул Фида Хусейн

От истории с оскорбительными картинами в Москве мы перейдем к Индии — одному из крупнейших демократических обществ мира, находящемуся под давлением сторонников запрета любых оскорблений, желающих упразднить светское государство. Здесь развернулась еще одна история, связанная со спорными предметами искусства.

Весной 2010 года крупнейший индийский художник Макбул Фида Хусейн принял предложение стать гражданином Катара — небольшого государства на берегу Персидского залива, отказавшись, таким образом, от намерения вернуться на родину. Это событие увенчало пятнадцатилетние мытарства художника, сопровождаемые вандализмом, преследованиями, судебными процессами и угрозами смертью со стороны его врагов, которые в 2006 году вынудили девяностооднолетнего Макбула Фиду Хусейна отправиться в изгнание в Дубай — другое государство на берегу залива, одно из семи, входящих в Объединенные Арабские Эмираты.

За время своей карьеры мусульманин Хусейн написал, в том числе обнаженными, многих индуистских богов и богинь, таких как обезьяноподобный Хануман, Ганеша с головой слона, Сита, супруга Рамы, и богиня знания Сарасвати. Это были работы в духе религиозной традиции, насчитывавшей не одно тысячелетие, в чем можно убедиться, посетив индуистский храм. Впрочем, индуизм не является монотеистической религией, как иудаизм, христианство или ислам, с одним пророком и одной священной книгой. В этой религии целый пантеон богов и множество текстов, наставляющих на путь истинный, а отношение к Богу зависит целиком и полностью от самого верующего. Индуизм предоставляет место всем: и тем, кто верит во многих богов, и тем, кто вообще ни в кого из них не верит. Здесь широко распространены признание многообразия и толерантность.

По словам журналиста и писателя индийского происхождения Салила Трипати, ситуация в стране изменилась, когда власти решили строить светское государство. Сначала они принялись менять существовавшие принципы, чтобы пойти навстречу национальным меньшинствам, дав, таким образом, повод радикальным индуистам, составлявшим большую часть населения Индии, начать войну против светского общества. В 1986 году правительство, игнорируя позицию верховного суда, приняло новый закон, который лишил мусульманских женщин права на содержание мужем после развода. Верховный суд посчитал, что данное положение противоречит основам светского государства, однако его мнение было проигнорировано, чтобы успокоить мусульман, недовольных тем, что одна женщина вопреки исламскому праву выиграла процесс против своего бывшего мужа, который, ссылаясь на свою религию, отказался платить за ее содержание.

Спустя два года в Индии запретили роман Салмана Рушди "Сатанинские стихи". Индия стала первой страной в мире, которая решилась на такой радикальный шаг. Это решение было принято, когда некоторые члены парламента в ходе избирательной кампании потребовали вмешательства руководства, хотя сами признались, что не читали книгу. В открытом письме премьер-министру Радживу Ганди Рушди говорит: "Господин Ганди, с того места, где я сижу, поступок Вашего правительства выглядит так, будто оно потеряло способность или волю противостоять давлению любой более или менее экстремистской группы; словом, сейчас политическую повестку дня взяли под контроль фундаменталисты".

По мнению Трипати, индийское правительство приняло такое решение из оппортунизма и наивной веры в возможность обеспечить социальный мир в мультиэтническом и мультирелигиозном обществе посредством уступок всем, кто жалуется, что их чувства оскорблены. Трипати сказал, что руководство страны выбрало легкий путь и принялось цензурировать газеты, фильмы, книги, пьесы, картины и прочее, вместо того чтобы обеспечить надежную защиту своих граждан в случае грозящей им опасности. Выбрав другой путь, можно было бы инициировать дискуссию и диалог с населением о более открытом и либеральном обществе как наилучшую гарантию мира и стабильности, столь желаемых индийским правительством. Пользу от подобного варианта развития продемонстрировал карикатурный скандал. Ведь насилие и убийства происходят в тех странах, где нет свободы слова и вероисповедания, тогда как в либеральнодемократических государствах проходят мирные акции протеста и дебаты, поскольку диалог между различными социальными группами основан на реальных отношениях, а не мифах или слухах.

После дела Рушди процесс набрал скорость. Цензуры требовали не только религиозные или этнические группы, но и различные профессиональные объединения, в том числе полицейские и адвокаты. Последние протестовали против фильма, где журналист заявил своей жене-адвокату, что все адвокаты — лжецы. Полиция пожаловалась на другой фильм, который выставил ее в негативном свете. В 1989 году один бизнесмен потребовал запретить фильм, сочтя, что он усиливает напряженность в отношениях между индуистами и мусульманами. Христиане возмущались пьесой по книге Никоса Казандзакиса "Последнее искушение Христа", которую, по их мнению, следовало убрать с театральных сцен. Шлюзы были открыты. Фундаментализм запретов различных оскорблений получил свободу; принципы светского государства и свобода слова стали его жертвами.

Воинствующие индуисты не заставили себя ждать. Они всячески использовали сложившуюся ситуацию, критикуя, в частности, правительство за уступки меньшинствам. По их словам, руководство страны пыталось разделить государство и церковь только для того, чтобы выполнить требования нацменьшинств, в результате чего постоянно нарушались права большинства, то есть индуистов. В первые сорок лет после обретения Индией независимости в 1947 году индийцы-националисты и воинствующие индуисты были отстранены от политической жизни, но с середины 1980-х воспряли духом. Националистическая Индийская народная партия превратилась в крупнейшую политическую силу и в 1998 году впервые получила власть в составе коалиции.

Нападки воинствующих индуистов на Макбулу Фиду Хусейна начались в 1996 году, когда журнал "Вичар Мананса" опубликовал статью о нем и его работах, иллюстрированную эскизом обнаженной богини. Скоро они узнали, что Хусейн создал не одно такое произведение. В восьми городах против художника возбудили судебные процессы за оскорбление религиозных чувств индийцев. На тот момент количество исков против Хусейна достигало тысячи трехсот. Галерею, где планировалась крупная ретроспективная выставка работ художника, разгромили, а его самого арестовала полиция за нарушение общественного порядка.

И хотя верховный суд Индии в сентябре 2008 года отклонил пять исков против картины "Мать Индия" ("Бхарат Мата"), изображавшей страну в виде обнаженной богини, адвокаты решили, что он вряд ли сможет вернуться на родину, не рискуя оказаться под арестом.

Дело Хусейна примечательно, во-первых, тем, что это один из крупнейших современных художников Индии, изобразивший в своих работах развитие страны с 1947 года до настоящего времени. Во-вторых, процесс против Хусейна показал, что высказывания, которые несколько десятилетий назад вряд ли могли вызвать чью-то негативную реакцию, в настоящее время сталкиваются с требованием ввода цензуры, поскольку они якобы оскорбляют чьи-то религиозные чувства. Нападки на Хусейна и действия органов власти по урегулированию ситуации Салил Трипати назвал "заявлением о банкротстве Индии как светского демократического общества".

Трипати считал, что одно из объяснений подобного развития событий следовало бы искать в законодательстве, которое не предоставляло такую же защиту свободы слова, как в США. Ситуация в Индии чем-то напомнила Европу, где действуют законы, позволяющие ограничить свободу слова под предлогом защиты чувств, идентичности, достоинства, общественного порядка и т. п. Судебное преследование за разного рода оскорбления в Индии обычно возбуждают по статьям 295 и 153 уголовного кодекса. Первая запрещает оскорблять религиозные чувства, другая предусматривает ответственность за распространение враждебности между группами по причине их религии, расы, места рождения и проживания, языка, включая нанесение ущерба социальной гармонии. Обе статьи дают простор появлению целой волны жалоб против писателей, художников, режиссеров, историков и журналистов, якобы оскорбляющих чьи-то чувства и нарушающих общественный порядок. Индийское государство сделало выбор в пользу превентивного вмешательства и запрета произведений, которые могут носить оскорбительный характер для какой-либо социальной группы.

В результате сформировалась среда, где искусственно культивируемая нетерпимость получила наиболее благоприятные условия. Воинствующие индуисты бросились громить галереи, разрушать мечети, требовать ввода цензуры на исторические представления, не соответствующие их восприятию. В 2008 году они потребовали запретить награжденный "Оскаром" фильм "Миллионер из трущоб" под тем предлогом, что он выставляет индийцев в плохом свете. Негативную реакцию вызвала сцена, где мальчик, одетый богом Рамой, зловеще смотрит на мусульманских детей, бежавших от стычки индийцев с мусульманами, и лейтмотив всей картины — любовь девочки-индианки к мальчику-мусульманину.

Протестующие требовали, чтобы только индийцы могли рассказывать об истории страны. Только индийцы имеют право рисовать изображения индуистских богов. Поэтому, по их словам, мусульманину Хусейну следовало бы нарисовать Мухаммеда, нежно обнимающего свою несовершеннолетнюю супругу Аишу, если ему так хочется изобразить священные символы без одежды. Только индийцы должны снимать фильмы, где выступают их исконные соотечественники. Подобная точка зрения губительна как для свободы слова и вероисповедания, так и для развития светского демократического общества в Индии. Когда власти страны в 2006 году запретили "карикатуры на пророка Мухаммеда", индуисты в ответ потребовали признать Хусейна виновным. Они заявили, что если уж религиозные чувства мусульман защищены от оскорблений, то лишать такого права индуистов было бы откровенной дискриминацией.

Сайед Первез Камбакш

Хотя Запад подключил огромные ресурсы, чтобы ликвидировать религиозную диктатуру в Афганистане и установить новый, более демократический порядок, новая конституция по-прежнему позволяет осуждать граждан страны на смерть за оскорбление Аллаха.

Осенью 2007 года Сайед Первез Камбакш наткнулся на статью, критиковавшую отношение к женщинам в исламском обществе. Она называлась "Стихи Корана, которые дискриминируют женщин" и была написана блоггером иранского происхождения, живущим в Германии. Двадцатитрехлетний афганский студент, изучающий журналистику, обратил внимание на следующее высказывание: "Мухаммед часто совершал грехи. Мухаммед угнетал женщин. Коран изображает женщин, будто они не в полной мере обладают разумом. Ислам — религия, направленная против женщин. Коран оправдывает грехи Мухаммеда. Когда Мухаммеду чего-то хотелось, он тут же сочинял новый стих и утверждал, что это слова самого Аллаха. Он всего-навсего запретил все, что не подходило ему, и позволил вещи, которые ему нравились. Шутка! Таково истинное лицо ислама. Аллаха и Мухаммеда".

Первез Камбакш изучал журналистику в университете Балх в городе Мазари-Шариф, столице узбекской части северного Афганистана, и был известен среди студентов как бунтарь, бросающий вызов общепринятым истинам. Он скопировал несколько фрагментов статьи, вероятно, добавил от себя пару предложений и распечатал на принтере несколько экземпляров и раздал их другим студентам, чтобы устроить дискуссию. Точно так же он поступал с работами европейских философов и лидеров революций. Его отец во время советской оккупации учился в военной академии в Кабуле, а после падения коммунистического правительства в 1991 году вместе с семьей переехал на север страны, где стал торговать книгами. Камбакш не получил особо религиозного воспитания, зато благодаря отцу имел возможность вместе со своим старшим братом Якубом читать классиков литературы и философии: Гете, Достоевского, Чехова, Горького, Гегеля, Маркса, Ницше и Сартра. Должно быть, именно эти авторы подтолкнули к размышлениям молодого человека, жившего в обществе, где любой вызов религиозным авторитетам и догмам является преступлением.

Многим студентам и преподавателям не понравился изложенный в тексте взгляд Мухаммеда на женщин, и очень быстро экземпляр оказался в службе безопасности. Поначалу студента факультета журналистики допросили и отпустили, однако в университете начались акции протеста против Камбакша. На копиях стояло его имя, и все думали, что автор текста именно он. Духовенство Голубой мечети города Мазари-Шариф потребовало принять меры против богохульника. Из страха за свою жизнь Камбакш перестал появляться в университете, ночевал у друзей и знакомых. В конце октября 2007 года его старший брат Якуб, тоже журналист, связался с источником в службе безопасности, который предложил ему уговорить Сайеда самому явиться в полицию, если он не хочет стать жертвой самосуда, что Камбакш и сделал на следующий же день. После недели допросов он подписал заявление, что скопировал известную статью в Интернете, добавил пару строк от себя и распространил ее в университете. Его слова были восприняты как признание.

Суд состоялся 22 января 2008 года в городе Мазари-Шариф в присутствии прокурора и трех судей. По словам Камбакша, больше в зале не было никого, даже адвоката или кого-либо, кто мог его представлять. Камбакш защищал право свободно выражать свои мысли, упоминаемое в конституции Афганистана, которая ссылается на положения Всеобщей декларации прав человека. Обвинение, напротив, делало упор на исламское право, которое идет напрямую от Аллаха и по определению является непогрешимым, в связи с чем имеет больший вес, чем положения, сочиненные людьми. И Камбакш, и прокурор строили свою аргументацию на основе положений конституции страны, статья 34 которой гласит о неприкосновенности свободы слова, тогда как статья 1 утверждает, что Афганистан является исламской республикой, а статья 3 — что никакой закон не должен противоречить исламу. По мнению суда, то понимание свободы слова, о котором говорил Первез Камбакш, бесспорно противоречило исламу. Камбакша признали виновным в богохульстве, то есть ошибочном толковании Корана, а также оскорблении пророка Мухаммеда и его религии, назначив наказание в виде смертной казни.

В интервью немецкому журналу "Шпигель" министр юстиции Афганистана Сарвар Даниш защищал приговор, вынесенный Камбакшу: "Он публиковал идеи, направленные против нашей религии. Коран почитают и уважают мусульмане. Поэтому нельзя ожидать, что они будут относиться спокойно к неоправданным враждебным наладкам. Эти нападки следует трактовать и наказывать, как богохульство. Богохульство же запрещено во всем мире, в том числе и в Германии". "Шпигель" возразил против такого решения в отношении Камбакша, ссылаясь на защиту свободы слова, гарантируемой конституцией, на что министр ответил: "Свобода слова имеет большую ценность, однако не означает, что у вас есть право оскорблять религиозные чувства других людей. Оскорбление религии, неважно, какой именно, является не предметом свободы слова, а противоправным деянием".

Согласно британской газете "Индепендент", советник афганского министра культуры поддержал решение суда, заострив внимание на том, что в уголовных кодексах стран — членов Евросоюза есть аналогичные статьи, запрещающие отрицание Холокоста: "Каждая страна имеет собственные границы свободы слова. В Афганистане они находятся внутри шариатского права. У европейцев тоже есть право защищать идеи, которые считаются опасными для их цивилизации. У нас одинаковые условия. У нас шариат".

В своем репортаже о деле Камбакша журналист журнала "Шпигель", обменявшись мнениями с судьей по вопросу разумности применения смертной казни в отношении человека за распространение оскорбительного текста, сделал такой вывод:

"Между двумя культурами слишком большая разница. Странное чувство".

Этот вывод связан с тем, что хотя афганское общество и поддержало смертный приговор Камбакшу, но при общении с его соотечественниками на улицах Кабула складывалось совершенно иное впечатление.

"В свободной стране у всех есть право критиковать религию. Мы не должны идти назад. У консерваторов не должно быть права загонять молодежь в какие-то рамки. Это был несправедливый процесс. Мы должны реформировать нашу правовую систему, потому что большинство судей обучалось в религиозных школах", — сказала корреспонденту газеты "Индепендент" двадцатилетняя стюардесса Метра Хонари непосредственно после вынесения смертного приговора.

"Я совершенно не согласен с решением суда. Камбакш всего лишь хотел показать своим друзьям, что нашел в какой-то статье. Я хочу, чтобы Комиссия по правам человека помогла нам освободить его", — сказал девятнадцатилетний Сейл Мохаммед в интервью тому же изданию.

Приговор критиковали также афганский союз журналистов и комитет по защите афганских журналистов.

Может быть, большинство граждан страны и поддержали смертный приговор, но не единогласно, и в такой ситуации важно, чтобы сторонники фундаментальных прав, в том числе свободы слова и вероисповедания, имели возможность ссылаться на международное право и конвенции, приводя аргументы в защиту граждан. В то же время очень трудно добиться такой возможности в условиях, когда ООН помогает вводить уголовную ответственность за оскорбление религии. Опасно соглашаться с утверждением, что резолюции Совета по правам человека и Генеральной Ассамблеи ООН об оскорблении чести и достоинства религии, призывающие все страны внести в конституции изменения и ввести соответствующие законы, являются лишь словами и не оказывают реального воздействия.

"Понятие "оскорбление религии" используется для придания законности нарушению права Камбакша на свободу слова, гарантированную Всеобщей декларацией прав человека и Международным пактом о гражданских и политических правах, — утверждали Остин Дейси и Колин Копроске в своем исследовании "Ислам и права человека — защищая универсальность объединенных наций" весной 2008 года. — Ислам не нуждается в защите от Первеза Камбакша. Именно Первезу Камбакшу нужна защита от тех, кто говорит от имени религии".

Втайне от всех Камбакша помиловали и освободили в сентябре 2009 года, но ему пришлось покинуть Афганистан, чтобы избежать самосуда мусульман, убежденных, что оскорбление ислама должно караться смертью. Сегодня Камбакш находится в одной из западных стран.

Юнус Шейх

1 октября 2000 года пакистанский правозащитник Юнус Шейх принял участие в дискуссии, состоявшейся в столице страны Исламабаде. Ее темой стали напряженные отношения между Пакистаном и Индией, а также опасность ядерной войны между двумя кровными врагами. Юнуса Шейха не было среди заявленных докладчиков, но в какой-то момент он попросил слова. В своем выступлении Юнус Шейх высказался за то, чтобы признать нынешнюю демаркационную линию в Кашмире границей между государствами. Он критиковал поддержку, оказываемую пакистанским правительством индийским террористам по ту сторону границы, и предупредил о возможности столкновения, подобного гражданской войне 1971 года, которая привела к утрате Восточного Пакистана и образованию независимого государства Бангладеш, если Индия поведет себя таким же образом.

Одного из генералов пакистанской службы безопасности возмутила речь Шейха. По словам Шейха, офицер угрожал разбить ему голову. Два дня спустя Шейх, дипломированный врач, был уволен из гомеопатической клиники в пакистанской столице, где он преподавал физиологию, и затем арестован по обвинению в оскорблении пророка Мухаммеда и богохульстве — преступлении, которое, согласно пакистанским законам, карается смертной казнью.

Формальным поводом для обвинения стали не слова Шейха во время дебатов, а поступившее в полицию заявление от одиннадцати студентов-исламистов, где были указаны тезисы, которые Шейх якобы собирался выдвинуть в предварительном чтении. Ему приписали высказывания, что пророк не был мусульманином до своего сорокалетия — момента, когда он получил первое откровение от Аллаха; что родители Мухаммеда также не были мусульманами, поскольку умерли до появления ислама; что первый брак пророка был заключен без мусульманского контракта; что Мухаммед не делал обрезание и не брил волосы под мышками и вокруг половых органов, поскольку его род не практиковал данный обычай. "Я услышал во время проповеди в мечети, что те, кто совершают богохульство, заслуживают мгновенной смерти, — сказал один из студентов газете "Нью-Йорк Таймс", намекая на Шейха. — Мы этого не сделали лишь из-за своей слабой веры". Другой студент заметил: "Мы не избили его до смерти лишь потому, что он был нашим учителем". Шейх объяснил, что студенты спрашивали его о бритье волос под мышками и вокруг половых органов, на что он честно ответил, что у арабов до принятия ислама не было такого обычая.

Пока он сидел в тюрьме, его родственники связались с представителями исламского движения, инициировавшими судебный процесс. Они передали им сожаление Шейха, что его слова восприняли как оскорбление ислама. На его извинения генеральный секретарь Абдул Вахид Касми, согласно "Нью-Йорк Таймс", ответил: "Даже если кто-то лишь наполовину осознает, что совершает, когда говорит против пророка, он должен умереть… Сожалеть — недостаточно. Даже если человек сожалеет, он все равно должен умереть".

Несмотря на отвод ряда свидетелей и допущенные процессуальные нарушения, суд состоялся, и в августе 2001 года Шейха приговорили к смертной казни. Вердикт выносился в атмосфере запугивания защитников обвиняемого. Следующие два года Шейх провел в изоляции в камере смертников в Равалпинди без доступа к книгам, газетам и лекарствам от диабета. После длительного рассмотрения апелляции верховный судья приказал пересмотреть дело из-за допущенных первой инстанцией процедурных нарушений. В то же время никто из адвокатов не стал защищать Шейха из страха перед репрессиями со стороны исламистов, так что ему пришлось взять все в свои руки.

Друзьям удалось пронести в тюрьму законы, чтобы он мог подготовиться. Обвинение безуспешно пыталось превратить процесс в суд над еретиком, и в конце концов Шейха признали невиновным. Впоследствии он рассказывал, что во время подготовки к защите его вдохновляла речь Томаса Мора из фильма "Человек на все времена" (1966), основанного на одноименной театральной постановке. Мор, занимавший влиятельный пост лорда-канцлера при Генрихе VIII, в 1532 году оставил эту должность, чтобы не потакать королю, решившему развестись с женой, которая не могла родить ему наследника. Вместо нее король хотел взять в жены сестру своей любовницы. Несмотря на давление, Мор отказался идти на компромисс со своей совестью и нарушить обещание, данное им римско-католической церкви. Его арестовали и позднее казнили. "После смерти вас будет ждать рай, ибо вы поступали по совести, а меня — ад, ибо я пошел против нее. Вы пойдете со мной — за компанию?" — спросил в фильме Мор своих обвинителей.

В действительности он сам не брезговал присуждать еретиков к сожжению на костре. В первые годы английской Реформации благодаря Мору казнили нескольких протестантов, и окажись он судьей в процессе против Шейха, скорее всего, без колебаний осудил бы его на смерть. Конечно, Мор и сам пошел на смерть ради веры, но у него она была тесно связана с нетерпимостью, как и у тех, кто стремился лишить жизни Юнуса Шейха.

В конце 2003 года Юнус Шейх втайне от всех был освобожден из тюрьмы. Как и афганцу Первезу Камбакшу, чтобы избежать самосуда исламистов, ему пришлось скрываться, и в конце концов он принял решение уехать в Европу, где получил убежище в Швейцарии. В Пакистане самосуд над гражданами, обвиняемыми в богохульстве, считается в порядке вещей. Одних обвиняют во время заключения, других— после оправдания или до того, как полиция отреагирует на заявление. Адвокатам, защищающим богохульников, угрожают смертью, а ушедшего на пенсию судью, который оправдал одного из них, в середине 1980-х застрелили прямо на улице города Лахор.

Примерно в то же время в богохульстве обвинили христианского рабочего-строителя из Карачи, который якобы сказал какому-то мусульманину, что если он хочет узнать правду об исламе, то ему следует прочитать роман Салмана Рушди "Сатанинские стихи". Обвиняемый все отрицал, но его осудили на шесть лет тюремного заключения, где исламисты безнаказанно совершили на него покушение. В другом случае трое заводских рабочих избили до смерти своего коллегу-индийца, обвинив его в богохульстве. Все они были арестованы, но никому из них не было предъявлено обвинение в убийстве. Вместо этого они были осуждены за то, что не сообщили о богохульстве в полицию. По словам одного из пакистанских борцов за права человека, в его стране еще ни разу никого не осудили за убийство богохульника. Напротив, в полицейских участках по всей стране их принимают как героев, если вдруг кто-то из свидетелей или выживших в результате покушения обратился за помощью.

Богохульство рассматривается в Пакистане как одно из наиболее тяжких преступлений. Поэтому когда летом 2007 года британская королева произвела Салмана Рушди в рыцари за его вклад в развитие литературы, ее решение вызвало резко отрицательную реакцию в стране. Министр по делам религии Мухаммед Иджаз-уль-Хак, сын диктатора Зия-уль-Хака, который в 1980-х годах вел политику ужесточения наказаний за богохульство, сделал такое заявление в отношении терактов в Великобритании и других странах Запада: "Если кто-то взорвет себя, он будет считать свои действия оправданными. Как мы можем победить терроризм, если тех, кто совершает богохульство, на Западе награждают?"

Этот комментарий примечателен тем, что раскрывает суть политической культуры, где богохульство — преступление без жертвы — приравнивается к терроризму. То же самое произошло, когда в 2008 году подверглось теракту датское посольство в Исламабаде. Впоследствии Аль-Каида распространила заявление, что это была месть за "карикатуры на пророка Мухаммеда" и что организация намерена продолжать теракты, пока Дания не принесет извинения. Именно таких слов и следовало ожидать. Интересно, что и посол Пакистана в Дании, комментируя теракт, который унес жизни шести человек и покалечил тридцать, высказала мнение в духе международных террористических организаций, собственно, как и министр по делам религии. Вину за теракт она возложила на газету "Юлландс-Постен". "Не только пакистанский народ чувствует себя оскорбленным действиями вашей газеты. Я хотела бы знать, удовлетворена ли она тем, что совершила и к чему это привело?" — спросила Фаузия Муфти Аббас у репортера "Юлландс-Постен".

Когда высокопоставленные политики и должностные лица в пакистанском правительстве раз за разом повторяют, что богохульные выражения являются формой террора и что за них следует наказывать столь же строго, то наиболее логичным и подходящим ответом на богохульство и оскорбление чувств верующих становится именно террор против тех, кто кощунствует против религиозных ценностей.

Но так было не всегда. Явление, которое пакистанская писательница Камила Шамси называет "разгневанный оскорбленный мусульманин", более свойственно новому времени, хотя подобный тип существовал и до "карикатур на пророка Мухаммеда", "Сатанинских стихов", Винни-Пуха, игрушечного медвежонка и свиней-копилок. По словам Шамси, этот тип становится все сильнее по мере того, как меняющиеся правительства в очередной раз пытаются разыграть "исламскую карту", чтобы подчеркнуть национальную идентичность невзирая на этнические различия и родовые отношения, мобилизовать население в борьбе с заклятым врагом Индией, а также придать легитимность любым действиям против гражданского общества и светских сил, которые, как считалось, подтачивали мощь армии. В ходе данного процесса, движущей силой которого стал союз военных и духовенства, сформировалась база для исламистов и приверженцев джихада при поддержке армии и служб безопасности, успешно запугивавших население, которое, с одной стороны, страдало от насилия фундаменталистов, а с другой — не осмеливалось бросить вызов им и их идеологии из страха получить клеймо вероотступников, еретиков или богохульников.

Исламизация началась после 1979 года, когда советские войска вторглись в Афганистан, началась революция в Иране и исламские бунтовщики захватили Большую мечеть в Мекке, удерживая ее в течение двух недель, пока силы безопасности не утопили восстание в крови, убив сотни, а может быть, и тысячи человек. В то время страной правил генерал Зия-уль-Хак, хотя именно социалист Зульфикар Али Бхутто, стремившийся улучшить отношения с Саудовской Аравией и в целом усилить влияние Пакистана в исламском мире, в 1974 году провозгласил вероотступниками представителей Ахмадийской мусульманской общины, являвшихся религиозным меньшинством, запретив им называть себя мусульманами. С конца 1970-1980-х во главе военной диктатуры стоял Зия-уль-Хак, сделавший исламское право основой правовой системы и сферы образования. Усилия по исламизации Пакистана превратили страну в центр мирового джихада, что помогало мобилизовать исламский мир на войну в Афганистане. В 1982 и 1986 годах Зия-уль-Хак вносил дополнения в уголовный кодекс, расширив статью о богохульстве и увеличив наказание за ее нарушение, а в 1992 году исламистские партии вынудили премьер-министра ввести обязательную смертную казнь за богохульство.

Первоначально провинции, где доминировал ислам, заимствовали закон о богохульстве из британской Индии, принятый в далеком 1860 году. Первое зарегистрированное дело на территории нынешнего Пакистана датировано 1927 годом, за последующие шестьдесят лет отмечено лишь девять процессов. После ужесточения законодательства при генерале Зия-уль-Хаке в условиях усиливающейся исламизации дела о богохульстве буквально шли потоком. С 1984 по 2004 год пакистанцы самовольно расправились с тридцатью четырьмя своими соотечественниками. Обвинения в основном предъявлялись мусуль-манам-ахмадийцам, христианам, индийцам и шиитам, в то время как сунниты в некоторых случаях использовали закон о богохульстве для решения частных вопросов, связанных с бизнесом, землей, соседскими отношениями, и просто в случае личной неприязни, чтобы вывести соперника из равновесия. Частью пакистанской действительности также стала принудительная смена религии.

Приведенные пять историй наглядно показывают, что обвинения в оскорблении чувств верующих используются как инструмент преследования художников и всех остальных, кто пытается сделать религию предметом дискуссии, а также как предлог для борьбы с диссидентами. Те, кто во время карикатурного скандала обвиняли меня и "Юлландс-Постен" в том, что мы якобы не думали о последствиях своего поступка, или порицали нас за невнимание к религиозным чувствам миллионов мусульман, возможно, в чем-то правы. Но пусть они ответят: чем рисунки пророка Мухаммеда отличаются от преступлений Камбакша, Карима, Хусейна, Самодурова? И пусть объяснят, действительно ли верующие, независимо от того, где они живут — в Александрии, Мазари-Шарифе, Исламабаде, Мумбай, Москве или Копенгагене, занимают привилегированное положение, позволяющее им избежать каких-либо оскорблений? Почему важнее защищать религиозные чувства, чем право оскорблять их?

И разве не следовало бы критикам задуматься, что осуждение рисунков (которое в отдельных случаях сопровождалось призывом объявить их вне закона) едва ли выглядит не как поддержка тех сил, которые в странах ОИК используют законы против оскорблений, чтобы заглушить критические голоса?

Это далеко не риторические вопросы, и я задаю их не только для того, чтобы обратить против критиков их же оружие. Я поднимаю эти вопросы, потому что карикатурный скандал выявил несколько серьезных проблем. Надо ли считать, что эти разные ситуации должны рассматриваться вне их взаимосвязи, что в каждой стране свои уникальные условия, которые определяют, защищать ли право оскорблять или, наоборот, право избежать любых оскорблений. Некоторые убеждены, что сама дистанция между большинством и меньшинством позволяет определить, кто имеет право оскорблять, а кто нет. В то же время индийская история показала, до чего можно дойти, если большинство требует привилегии оказаться вне всяческих оскорблений, а меньшинство исходит из принципа одинакового обращения со всеми, используя его как орудие политической борьбы.

Сложно не заметить двойной стандарт и в отношении карикатурного скандала. Окажись критики рисунков чуть более последовательными в своей аргументации, им следовало бы направлять свой прицел в сторону "Юлландс-Постен" только в период от публикации карикатур в сентябре 2005 года до конца января 2006 года, когда это был сугубо внутриполитический вопрос. Однако с того момента, когда кризис приобрел международный размах, те же самые критики почему-то не стали защищать новое меньшинство — "Юлландс-Постен" и датчан — от разгневанных мусульман со всего света. Поскольку это не произошло, можно предположить, что у них были какие-то скрытые мотивы или же имела место банальная непоследовательность в аргументации.

Проблема, возникающая при попытке провести границу между большинством и меньшинством, связана с растущим многообразием мирового сообщества, в результате чего среди любого меньшинства можно встретить индивидов, находящихся в оппозиции к своей группе. Если же представить карикатурный скандал как конфликт между большинством и меньшинством, то в таком случае следует всячески поощрять мусульман, которые борются за право исповедовать свою веру иначе, чем большинство. При этом по мере определения, кто имеет право говорить оскорбительные вещи, а кто нет, может появиться "двойная бухгалтерия". Кроме того, мы фактически ставим под сомнение необходимость отстаивать принцип существования прав личности независимо от культуры, национальности, религии, класса, принадлежности к большинству и меньшинству. Разрушается сама идея универсальных прав и свобод человека.

Думаю, в XXI веке человечеству все нужнее защищать универсальные права, приближаясь к общим правовым нормам, так как все общества становятся все более мультикультурными, мультиэтническими и мультирелигиозными. Если принять за идею право человека вообще не подвергаться никаким оскорблениям и последовательно повсеместно продвигать ее, то вскоре можно прийти к "тирании молчания". Едва ли тогда найдется высказывание, которое в той или иной степени нельзя будет расценить как оскорбительное. Есть и другой вариант: определить минимальный набор универсальных ограничений свободы слова, необходимых для мирного сосуществования людей независимо от их различий.

Для меня граница свободы слова проходит там, где начинается подстрекательство к насилию, то есть при непосредственной опасности того, что за высказыванием последуют какие-либо враждебные действия. Я имею в виду, что в первую очередь нужно защищать того, кто выражает свое мнение, а не то, в отношении чего оно высказывается. Во время карикатурного скандала из-за смешения понятий иногда утверждалось, что рисунки оскорбили свободу вероисповедания мусульман — не потому, что призывали к насилию против группы, ставшей объектом высказывания, а потому, что насилие шло от группы, которая посчитала себя оскорбленной ими.

Я верю, что первая поправка к американской конституции, наделяющая свободу слова особым статусом, содержит именно то условие, которое сослужит наилучшую службу новому миру. Чем более многообразным будет общество, тем выше будет его потребность в многообразии высказываний. Значит, необходимо пересмотреть те положения конвенций о правах человека, которые требуют ввода уголовной ответственности за высказывания, содержащие ненависть и дискриминацию, но не представляющие реальной опасности. Такие высказывания могут не иметь практической ценности для дискуссии (и обычно не имеют), но их запрет обойдется обществу еще дороже. Негативным последствием запрета может быть то, что европейские страны окажутся разделены законами о наказании за богохульство, за отрицание Холокоста и преступлений коммунизма, за проявление расизма — в общем, законами, предусматривающими ответственность за разного рода оскорбления. Статьи уголовного кодекса о клевете вполне способны защитить граждан, ставших жертвой ложных обвинений.

Когда весной 2009 года я брал интервью у Салмана Рушди, упомянутое в начале этой книги, он много говорил об экзистенциальном и политическом значении права рассказывать свою собственную историю. Его слова произвели на меня сильное впечатление и задали направление моей книге, которое мне было сложно самостоятельно сформулировать до встречи с писателем.

Во время интервью я попросил Салмана Рушди посоветовать читателям газеты три книги. Отвечая, он первым назвал роман пакистанской писательницы Камилы Шамси "Сожженные тени". Я положил ее в чемодан, когда осенью 2009 года отправился на семинар в Париж, посвященный проблемам иммиграции и интеграции в Европе и США. Я давно позабыл, о чем говорили на семинаре многочисленные эксперты, но по-прежнему вспоминаю персонажей книги Шамси, их диалоги и посещаемые ими места, описанные ею встречи и конфликты на разных континентах: Нагасаки в 1945 году, когда Япония подверглась атомным бомбардировкам, Дели в 1947 году, незадолго до раскола британской колонии на Пакистан и Индию, Пакистан при диктаторе Зия-уль-Хаке в 1982–1983 годах, после советского вторжения в соседний Афганистан, и медленная, но упорная исламизация страны, которую Исламабад так и не преодолел, теракт в Нью-Йорке в 2001 году и последовавшая затем война в Афганистане. Шамси писала о дружбе и отношениях, которые выдерживали проверку временем, преодолев все непонимания и конфликты, или разбивались. Верность постоянно подвергалась испытанию, а предательство переставало быть однозначным понятием, когда люди образовывали связи через границы. Происходило столкновение идентичностей, как на поле боя, так и в загородном доме. Существовавшие образы врага плохо сказывались и на личных отношениях, и на большой политике.

По духу роман "Сожженные тени" чем-то напоминает и эту книгу, и семинар в Париже. Он о том, как нужно относиться к многообразию и существующим различиям, о том, как жизнь ставит людей перед выбором и заставляет искать ответы на вопросы: кто есть "мы" и "они"? откуда мы пришли и куда идем? как люди, имеющие различное происхождение, историю и религию, могут жить в мире и согласии? как остаться верным себе, не оттолкнув от себя других? Словом, что ждет нас в мире, где каждый на своем жизненном пути встречает так много чужаков, как никогда прежде.

Осенью 2009 года в Лондоне я взял интервью у Камилы Шамси. Мы обсуждали ее роман. Я рассказал ей идею Рушди, что каждый должен иметь право рассказывать свою историю именно так, как он или она хочет; что для Рушди это сущность того, кто рассказывает историю. И что благодаря этому свобода слова стала бы не только политическим правом в демократическом обществе. Она приобрела бы новое значение, более фундаментальное и экзистенциально независимое от общественно-политического устройства конкретной страны. Право рассказывать свою историю стало бы необходимым условием, чтобы человек мог называть себя человеком, а оскорбление свободы слова в таком понимании являлось бы не только политическим правонарушением, а преступлением против человеческой природы.

Я спросил Шамси, согласна ли она с этими рассуждениями и что думает о связи между свободой слова и человеком как существом, рассказывающим историю. "Самое досадное, что есть в нас, людях, — это то, что нам может прийти в голову перестать использовать свою фантазию. Не пытаясь представлять в воображении окружающий мир, мы теряем не только способность рассказывать о своей жизни, но и возможность понимать других, — ответила Камила. — Странно, что так случается. Ведь мы с детства сочиняем свои истории и слушаем рассказы других. Именно через истории мы устанавливаем друг с другом контакты и связи. Рассказывая истории, мы создаем ощущение сопричастности. Какую часть своей истории я хочу разделить с тобой? Какие из своих историй я должна рассказать тебе, чтобы ты понял, кто я есть? Так что — да. Я согласна с тем, что это имеет фундаментальное значение, поскольку затрагивает глубокую потребность в установлении связей с окружающим миром".

Шамси высказала мысль, что воображение человека играет важную роль в формировании способности отождествить себя с другим человеком, поставить себя на его место. По ее словам, это позволяет человеку замечать и использовать не только собственный опыт. Как бы далеко ни простиралась способность представлять себе другие миры, при встрече с представителями чужих культур все равно возникают трудности. Здесь важно, насколько человек морально готов задействовать свою фантазию и силу воображения. "Именно фантазия заставляет мир открыться. Пословица гласит, что если не можешь что-то вообразить, то не сможешь и заставить это сбыться".

Я спросил, следует ли понимать, что для нее существует связь между способностью поставить себя на место другого и способностью рассказывать истории. "Это я и имею в виду. Есть люди, которым интересно говорить лишь о самих себе. Если говорить о человеке как о существе, рассказывающем истории, то это лишь одна сторона медали. Настолько же важно иметь право и способность слышать истории, которые рассказывают другие, поэтому мы сейчас говорим именно об обмене историями".

Ее слова задели меня за живое. "Именно в этом, — подумал я, — суть истории о "карикатурах на пророка Мухаммеда" — в свободе и праве рассказывать такую историю, которую желаешь, а также в способности и праве других ее слышать". У многих нет ни права, ни возможности рассказывать свою историю, потому что их подвергают преследованиям и всячески угнетают. Кто-то не осмеливается рассказывать свою историю из страха перед враждебной реакцией. А кто-то еще рассказывает свою историю, но дорого платит за это — его ждут угрозы, насилие или лишение свободы. Наконец, у кого-то есть и право, и возможность рассказывать свою историю, но он затрудняется представить себе мир, отличный от собственного, или просто не желает слушать истории, разрушающие сформировавшееся у него восприятие действительности.

Во время карикатурного скандала один египетский копт выразил радость, что европейцы получили представление о том, каково быть меньшинством в исламской стране. "У нас тут каждый день происходят карикатурные скандалы", — заявил он.

Мусульмане жаловались, что европейцы перестали ощущать сакральный смысл некоторых вещей и, следовательно, не могут вообразить мир, где религиозные чувства что-то значат. Некоторые даже говорили, что европейцы неспособны представить мусульман иначе как в образе потенциальных террористов и врагов светского демократического общества.

В 2009 году я дал одной египетской газете интервью, которое так и не было опубликовано. По словам журналиста, который его готовил, редакция приняла такое решение, потому что мои слова разрушили бы сформировавшийся у большинства египтян мой образ как профессионального исламоненавистника.

Когда в Копенгаген приехал ведущий сирийский режиссер Наждат Анзур, который снял телесериал, где изобразил меня злобным украинским евреем с подозрительными связями в Израиле и США, я постарался встретиться с ним. Я хотел сообщить ему, что сюжет фильма не имеет ничего общего с действительностью, и рассказать ему свою версию истории, к которой он, однако, не проявил никакого интереса.

Для Шамси желание и способность слушать истории других людей неразрывно связаны с так называемой эмпатией — осознанным сопереживанием текущего эмоционального состояния собеседника. В начале XXI века понятие "эмпатия" стало расхожим выражением, помогающим человеку продемонстрировать, что он "на стороне добра". Если "борец за добро" поставит кого-то вне рамок "приличного общества", то его обвинят в отсутствии эмпатии, поскольку его действия говорят о том, что он забыл значение этого слова. Это происходит из-за смешения понятий эмпатии и симпатии. Симпатизировать кому-то означает питать добрые чувства как к отдельному человеку, так и к целой группе. То есть симпатия — это безусловная солидарность, которая не содержит в себе конфликта или критики в какой-либо форме. Если же есть разногласия с отдельным человеком или группой, которой симпатизируешь, то чаще всего об этом умалчивают. Как правило, симпатию испытывают к друзьям и знакомым, а также к тем, с кем согласны, чья позиция близка. При этом антипатия — негативное чувство — возникает к людям и вещам, которые кажутся непривлекательными или с которыми нет приятного взаимодействия. Если кто-то чувствует себя оскорбленным или подвергся критике, то он или она обычно принимается искать симпатию среди других людей, независимо от того, кто отвечает за случившееся. Требование симпатии следует логике "Кто не с нами, тот против нас" и соответствует убеждениям тех, кто стремится запретить любые виды оскорблений.

Вполне естественно, когда симпатии человека или общества оказываются на стороне оскорбленного. В этом случае легко признать обоснованность его гнева и враждебной реакции, даже если они таковыми не являются.

Эмпатия — это нечто другое. Эмпатия подразумевает, что человек ставит себя на место другого, воспринимая его таким, как есть, а не таким, каким он предпочитает себя видеть. Эмпатия сочетает близость и дистанцию. Близость позволяет отождествить себя с человеком, создать некий союз, в то время как дистанция дает возможность взглянуть на него глазами других, рассмотреть ситуацию с другой стороны. Некоторые люди категорически не хотят оказаться объектом чьей-то эмпатии, боясь испытать душевную боль от горькой правды о самих себе, о привычном для них образе жизни и поведении. Это может относиться к любым индивидам, культурам, религиям и нациям.

Для нашего времени характерно, что многие не могут отличить симпатию от эмпатии. Стремление запретить любые оскорбления — ключ к пониманию этого феномена. Если человек ставит себя на место жертвы или того, кто подвергся оскорблению, он автоматически выбирает более выигрышную позицию. Подобная неясность имеет место и в определении различий между толерантностью и уважением. Со времени конфликта вокруг романа Салмана Рушди "Сатанинские стихи" эти понятия смешались, и их первоначальное значение исказилось, в результате чего они способствуют сохранению "мышления жертвы" и желания запретить любые формы оскорблений, вместо того чтобы поддерживать и развивать свободу личности.

Представление о способности человека отождествлять себя с другими людьми и культурами созвучно идее единой человеческой природы, предполагающей возможность каждого из нас требовать соблюдения определенных прав и свобод. Человек наделяется ими не потому, что он богат, относится к тому или иному классу, имеет белый или черный цвет кожи, исповедует христианство или ислам, а потому, что он является человеком, в том числе независимо от пола. Это касается свободы слова, вероисповедания, передвижения, запрета применения пыток, равенства перед законом и т. д. В действительности этими правами должны пользоваться в том числе и христиане в Пакистане, и женщины в Иране, и корейцы в Северной Корее, то есть граждане всех стран, подписавших Международный пакт о гражданских и политических правах, однако дело обстоит совершенно иначе. Лишь малая часть государств соблюдают эти замечательные принципы. К таким странам относится и Дания. Так что, несмотря на многочисленные публичные высказывания, будто мусульмане подвергаются в Дании дискриминации, правда заключается в том, что здесь они обладают гораздо большим набором прав, чем в любом исламском государстве.

До распространения идеи единой человеческой природы считалось, что рабы, прислуга, неимущие, женщины, негры, которые уже не были рабами, и отдельные религиозные меньшинства не могут пользоваться теми же правами, что и остальное население, потому что их не воспринимали как независимых разумных личностей, способных давать нравственные оценки. Представление о единой человеческой природе и универсальных правах помогло разрушить геттоизацию общества и отказаться от предоставления особых прав какому-либо классу, полу, вере или расе. Оно заложило основы будущего признания принципа равенства перед законом, хотя должно было пройти сто пятьдесят — двести лет, чтобы этот принцип реализовался как право голоса для женщин и отмена законов, допускающих дискриминацию по расовому признаку.

Сегодня многие отрицают единство человеческой природы, утверждая, что человек должен познавать мир в рамках, определяемых культурой, религией и историей, не имея права выходить за них. Отсюда уже недалеко до того, чтобы признать, что никаких универсальных прав и свобод личности не существует, и удовлетворить требование защитить культуры и религии от критики. Человек склонен соглашаться с тем, что представители разных культур по определению не могут понять друг друга. Именно на этом представлении базируются требования особых прав и понятия различных вариантов прав и свобод человека, например то, что женщины и "неверные" не могут иметь те же права, что и другие граждане.

Я родился и вырос в Дании — либерально-демократической стране, которая является одним из наиболее стабильных и толерантных обществ в мире, где граждане равны перед законом и пользуются большей свободой, чем в каком-либо другом государстве. Это проявляется в гендерных отношениях, доступности образования и медицинской помощи, возможности исповедовать свою религию и отказываться от нее, а также говорить и писать то, что думаешь и чувствуешь. Глядя на происходящие в мире события, я понимаю, что принадлежу к крайне привилегированной группе.

И все-таки ценить свободу меня научили люди именно из тех частей света, где она не является чем-то само собой разумеющимся.

Советское правозащитное движение сообщило мне больше об основах и предпосылках свободы, чем жизнь в одной из самых свободных стран мира. Для меня это очень важное и ценное наблюдение. Я благодарен СССР за возможность увидеть с близкого расстояния, что такое тоталитарная диктатура, хотя, разумеется, для мира лучше, чтобы подобные явления обходили его стороной; за возможность наблюдать те методы и средства, которые режим применял для запугивания населения, и то, как люди требовали соблюдать их право на свободу и уважать их достоинство. Они отказывались подчиняться "тирании молчания", и в какой-то момент советскому государству пришлось выполнить их требования. Это был счастливый конец, хотя спустя двадцать лет события прошлого могут выглядеть иначе.

Слова Шамси про обмен рассказами задели меня, помимо прочего, и в личном плане. Они напомнили мне о моей собственной жизни и о том, насколько важно рассказывать и слушать истории своих самых близких людей. Я говорю о своем отце и историях, которые можно о нем рассказать.

Однажды он исчез. Не помню, чтобы я видел, как отец прощался и выходил за дверь. Его просто не было дома, когда я вернулся из детского сада. Он влюбился в юную девушку Бирте. Помню, как в одно из воскресений застал их на двуспальной родительской кровати. В спальне пахло свежими булочками с маком. Вскоре отец ушел из нашей квартирки в мансарде на улице Амагер Леневай в Каструпе. Спустя некоторое время мне с матерью и двумя младшими братьями тоже пришлось покинуть ее — дом выставили на продажу.

Должно быть, отец занимал много места в моей душе. Хотя вместе мы прожили от силы четыре-пять лет, мне очень не хватало его, и я долго не понимал, что с этим делать. Наташа считала эту привязанность очень странной. Как можно столько думать о человеке, с которым не имеешь почти ничего общего? И который к тому же проявил непростительную слабость в тот момент, когда в нем больше всего нуждались.

Когда у меня уже была семья и дети, мне захотелось разыскать его. Я написал отцу письмо, и однажды он мне позвонил. Я отправился на остров Лолланд, на приусадебный участок, где он в тот момент подрабатывал. Я узнал Бирте, его новую жену. У них было двое детей, моих сводных братьев. Я остался у них на уикенд, но мы так и не поговорили по-настоящему — он спешил на бега. Мы встретились лишь пару раз. Меня волновало, что это я должен был пытаться установить контакт, причем именно через Бирте — женщину, которая его у меня отняла.

Мы потеряли связь. Я больше не скучал по нему так сильно. Можно сказать, мне удалось найти ему место в архиве своей памяти. Он больше не был мифом, который мог избавить от тревог и дать ответы на все вопросы. Он перестал излучать энергию, превратившись в обычного человека со слабостями — большими слабостями, — и все же он оставался моим отцом. Однажды, когда я жил в Москве, он прислал мне поздравление с днем рождения, но я не ответил.

После начала карикатурного скандала я получил письмо. Оно лежало среди огромного количества других писем, которые текли в редакцию непрерывным потоком. На конверте было написано "Для Флемминга Росе/лично". Когда я вскрыл его, оказалось, что это письмо от моего отца.

Здравствуй, дорогой Флемминг.

Извини, что я обращаюсь к тебе, если ты считаешь это неуместным. Ведь скоро будет двадцать лет с тех пор, как мы виделись, но я часто думал о тебе, особенно последние полгода из-за всех этих неприятных рисунков (но я разделяю твою позицию). Я подумал, что, если ты не против, нам надо бы встретиться, пока еще не поздно.

Любящий тебя отец

Мы встретились через месяц, в кафе. Он выглядел моложе, чем я себе представлял, — худой, в светлых брюках, ковбойке и темных очках, волосы и усы без следов седины (вероятно, он их подкрашивал). Мы пожали друг другу руки, он даже попытался обнять меня. Я заказал кофе, ему принесли кока-колу. Я наблюдал за ним, думая о том, что происходит в его душе. Он казался немного смущенным, но пытался преодолеть это чувство, правда, без особого успеха.

Я буквально закидал его вопросами, спросив, в частности, откуда родом его семья. "Из Америки", — ответил он, добавив с усмешкой, что я, его сын, никогда не сталкивался там с проблемами. "К тебе там хорошо относились, ты же видишь", — сказал он, словно подтверждая правдивость своих слов.

Он сообщил, что Бирте год назад умерла. Они развелись в 1999 году. "Я видел ее за день до смерти. Она посмотрела на меня как-то странно. Она передвигалась с помощью ходунков. Ее друг сказал, что она сама виновата, так как принимала слишком много лекарств".

Я спросил, почему они развелись. "Она обманула меня". Он не объяснил, что имеет в виду. Судя по всему, у нее был роман на стороне. Некоторое время они спали в разных комнатах, пока наконец их сын и ее брат не нашли Бирте какое-то пристанище. После развода сын порвал с отцом. Однажды он пришел к нему домой, сорвал с двери табличку с именем и разбил стекло.

Отец сказал, что я и мои братья первое время после развода навещали его и Бирте в их летнем доме, но я этого не помнил. Встречи прекратились, когда Бирте убедила его, что будет лучше, если мы не будем сравнивать его уровень жизни с условиями, в которых жила наша мать. Она считала, что для матери это будет дополнительное огорчение. У него были деньги, чтобы купить нам вещи, о которых мы мечтали, а у матери нет.

Я спросил, в какую школу он ходил. Оказалось, что мы учились в одной школе в Каструпе, но он посещал ее недолго. Его родители развелись, когда он был совсем маленьким, и мать переехала в Глоструп со своим новым мужем. Он нечасто видел отца, а отчим оказался "неприятным типом", который плохо с ним обращался. Поэтому он периодически убегал из дома и мог отсутствовать по нескольку дней.

"Моя мать погибла в автокатастрофе", — рассказал он. Ему в тот момент было около тринадцати. Несчастье произошло, когда он на своем мопеде возвращался домой по шоссе Гаммель Кейе Леневай.

После смерти матери заботу о нем взял на себя дедушка, ее отец. Я хорошо помню его с того времени, когда мои родители еще жили вместе. Он был забавный. Мне почему-то казалось, что он — отец моего отца.

Впервые я слышал, как мой отец рассказывает о своей жизни и условиях, в которых он рос. Внезапно я увидел не просто человека, который в двадцать четыре бросил жену с тремя маленькими детьми. Я видел печаль и боль, тоску по пониманию и полное отсутствие стремления вызвать жалость. Мой отец рассказал об отдельных эпизодах своей истории, выслушав которую я получил более широкое представление о решениях, которые он принимал в своей жизни. Я не хочу сказать, что согласен с ним, как и не согласен с теми, кто считает необходимым запретить "карикатуры на пророка Мухаммеда". Тем не менее я могу приложить усилия, чтобы понять, каково это — когда кто-то задевает то, что ты считаешь священным.

Благодаря карикатурному скандалу я ездил по всему миру, принимал участие в дискуссиях о том, насколько далеко простираются границы свободы слова и как важно иметь право рассказывать какую-либо историю, именно так, как хочешь ее рассказать, даже если она может кого-то оскорбить и причинить боль. Он также заставил меня задуматься над тем, каким образом различные события моей жизни, люди, которых я встречал, и ситуации, в которых я оказывался, помогали сформироваться моей позиции относительно свободы слова и ее границ. Поразмышлять над тем, как принципы, которые я отстаивал во время дискуссий, согласовывались с моим опытом.

В результате я еще больше убедился в том, что никто не должен иметь право диктовать другим, какую историю им следует рассказывать и каким образом. Так считал и Салман Рушди. Стоит начать ограничивать право людей рассказывать их историю, пытаться контролировать ее — чтобы оберегать чувства того, кто читает, смотрит или слушает историю, или чтобы защитить государство, диктатора или идеологию от критических и неудобных высказываний, — как оказываешься на пороге мира, в котором уже нет свободы. С этого момента обсуждается лишь степень допустимой несвободы. Важнее всего то, что, вступая в упомянутый мир, выражаешь согласие с самим принципом несвободы и готовность стереть различие между словом и делом. И если за все эти взгляды меня назовут "фундаменталистом свободы слова", я гордо буду носить этот ярлык, хотя он и не считается комплиментом.

Я вовсе не хочу сказать, что демократия, которая ограничивает высказывания для защиты достоинства граждан, их религиозных чувств, чести, идентичности или всего прочего, ничем не отличается от диктатуры, которая широко использует цензуру, сажает в тюрьмы диссидентов и порождает у своих граждан страх, мешающий им выражать себя. Разумеется, между ними есть разница, и ни один здравомыслящий человек не приравняет эти две системы. Но я считаю, что и демократическое общество должно осознавать, к чему оно может прийти, перестав различать слово и дело и запрещая высказывания не потому, что они призывают к насилию или какому-либо другому преступлению, а потому, что их могут воспринять как оскорбление. Потому что при этом права тех, кто слушает, обеспечиваются за счет тех, кто говорит.

На языке Салмана Рушди это означает, что право людей рассказывать свою историю, которая может повлиять на слушателей, ограничивается тем, какие истории могут быть рассказаны и каким образом. Такая ситуация может быть опасной, поскольку, когда заканчиваются слова, начинается насилие. Если оскорбительные высказывания запрещены, возникает риск немедленного перехода к действиям, то есть к преступлениям с реальными жертвами вместо символического "преступления без жертвы". Хотя и слова могут причинять боль, даже очень сильную. Но со словами следует бороться именно словами.

К сожалению, в довоенной Германии все было с точностью до наоборот. Поэтому я прошу вас ответить только на один вопрос: почему в XXI веке в качестве аргумента за ограничение права высказывать свои мысли используется миф о том, что злоупотребление свободой слова привело к Холокосту?..

Источники

Оглядываясь назад…

Цитату Вольтера я позаимствовал из произведения Дэвида Берри "Us and Them: Understanding Your Tribal Mind" (2005).

Эссе Пера Стига Мёддера о праве на сомнение как одной из важнейших ценностей Европы можно найти в антологии "Europas værdier og rolle i verden" (2007) под редакцией Шарлотты Антонсен и Уле Бурхарда Улесена. Четкое описание сильных и слабых сторон сомнения приводится также в книге Петера Бергера и Антона Зейдервельта "In Praise of Doubt: How to Hâve Convictions Without Becoming a Fanatic" (2009).

Эссе "1989!" Тимоти Гартона Эша опубликовано в "New York Review of Books" 5 ноября 2009 года как первая из двух работ, посвященная двадцатилетию падения Берлинской стены.

Что касается взаимоотношений между маленькой и большой историями, то здесь на меня особенно повлиял триллер "Bissen og dullen" о поколении шестьдесят восьмого года, написанный Поулем Берендтом в 1984 году. Я воспользовался также собственными наблюдениями в гимназии и университете, когда я заметил значительную разницу между тем, что социалисты публично говорят о солидарности, равенстве и общем имуществе, и тем, что они в своей жизни совершенно не руководствуются провозглашаемыми идеалами.

В своих книгах "Going to Extrêmes: How Like Minds Unité and Divide" (2009) и "Why Societies Need Dissent" (2003) Касс Сан-стейн отмечает, что убеждения начинают приобретать радикальный характер, если люди в повседневной жизни встречаются лишь со взглядами, которые схожи с их собственными. Тем самым он подчеркивает, насколько важно предоставлять место диссидентам и иным точкам зрения в социальной жизни какой угодно группы людей, будь это промышленное предприятие, политическая партия или общество.

Самый лучший анализ взаимоотношений между культурой и свободой, влияния, которое культура оказывает на способность общества создавать демократические институты, а также процесса изменения культур осуществил Лоуренс Харрисон в своей книге "The Central Liberal Truth: How Politics Can Change A Culture and Save It From Itself" (2006). Кроме того, мне пригодилась книга Френсиса Фукуямы "Доверие: социальные добродетели и путь к процветанию" (1995) о различиях между обществом с высокой степенью взаимного доверия граждан и социальных институтов и обществом, где доверия оказывается мало. Антология "Culture Matters: How Values Shape Human Progress" (2005) под редакцией Лоуренса Харрисона и Самюэля Хантингтона также содержит другие выдающиеся эссе. Слова "загрязнение расстояния" принадлежит Полу Вирило и взято из его совместного с Реймондом Депардоном выставочного каталога "Native Land — Stop Eject" (2008).

Карикатурный скандал предоставил уникальный материал для исследования влияния глобализации на юмор. В 2008 году журнал "Humor — International Journal of Humor Research" опубликовал собрание эссе о юморе и карикатуном скандале. Их можно найти в т. 21 вып. 1 в феврале 2008 года.

Массовые убийства и сатира

Цитата Брюса Спрингстина заимствована из песни "Empty Sky" (альбом "The Rising", 2002 год).

Подробное описание терактов в Мадриде 11 марта 2004 года основано в первую очередь на статье Лоуренса "The Terror Web" в выпуске еженедельника "Нью-Йоркер" от 2 августа 2004 года, включая материалы газеты "Гардиан", "Дейли Телеграф", "Лондон Таймс" и "Юлландс-Постен".

В Испании по-прежнему идут дебаты о заказчиках теракта. Испанский ученый Фернандо Рейнарес в ряде нашумевших статей привел новые данные, по которым ответственность за взрывы лежит на Аль-Каиде. Предлагаю посмотреть его статьи "Al-Qaeda is Back" в электронной версии "Нешнл Интерест" от 1 августа 2010 года и "The Madrid Bombings and Global Jihadism" bt. 52 h. 2 издания "Сёвайвал" за апрель-май 2010 года.

Вердикт суда, в первую очередь оправдание египтянина Ра-бея Османа, вызвало бурю возмущения среди потерпевших, в том время как многие восприняли решение как победу справедливости и объективности, поскольку суд действовал сугубо на основе представленных доказательств. Предлагаю посмотреть, например, статьи Виктории Бернетт "7 Are Acquitted in Madrid Bombings" в выпуске "Нью-Йорк Таймс" от 1 ноября 2007 года, Поля Хэмилоса и Марка Трана "21 guilty, seven cleared over Madrid train bombings" в газете "Гардиан" от 31 октября 2007 года. Два отличных друг от друга толкования решения суда представлены в интервью с американским экспертом в области терроризма Томасом Джослином в "Фронт Пейдж Магазин" от 14 ноября 2007 года и статье Фреда Хеллидея "Justice in Madrid: the’11-M’Verdict" в "Оупен Демокраси" от 5 нобяря 2007 года.

Книга Гиза ван Хенсбергена о картине Пикассо "Герника" называется "Guernica: The Biography of a Twentieth-Century Icon" и издана в 2004 году.

Из Москвы к Мухаммеду

Слова Осипа Мандельштама взяты из эссе "Четвертая проза", опубликованного в втором томе собрания сочинений поэта, изданного в Нью-Йорке в 1971 году. Цитата Дилана заимствована из песни "The Times They Are A-Changin’".

Во время проживания в Москве я неоднократно разговаривал с Сергеем Ковалевым. Упоминаемый мною разговор произошел осенью 2002 года. Представители правозащитного движения в общем хорошо осознавали опасность, которую права какой-либо социальной группы представляют для отдельной личности. В 1992 году на одном из выступлений мой хороший друг Кронид Любарский, о котором я подробно рассказываю в главе "Из России с любовью", обратил внимание, что после октябрьского переворота в 1917 году большевики ввели юридическое новшество. "Права были гарантированы не человеку, а некой определенной группе, пускай даже очень большой группе. Ведь даже Декларация прав, которая была провозглашена после Октябрьской революции, — это Декларация прав трудящегося и эксплуатируемого народа. <…> Важно то, что права гарантировались только трудящимся и эксплуатируемым, а нетрудящиеся и эксплуататоры автоматически этих прав лишались", — заявил он. Предлагаю ознакомиться с докладом на тему "История и перспективы развития правозащитной идеи", который можно найти в книге "Кронид. Избранные статьи К. Любарского" (2001).

О Джихаде Момани и судебном процессе в отношении него можно прочитать на веб-странице "Комитета по защите журналистов" по адресу www.cpj.org/news/2006/mideast/jordan06feb06na.

Об этом человеке и развернувшейся в самом исламском мире дискуссии о рисунках пророка Мухаммеда писали Майкл Слекман и Хасан М. Фатах в статье "Furor over cartoons pits Muslim against Muslim", опубликованной в выпуске "Нью-Йорк Таймс" 22 февраля 2006 года. Момани стал не единственным редактором и журналистом, который подвергся судебным преследованиями, потерял работу или лишился газеты после публикации "карикатур". То же самое произошло с редакторами ряда изданий в Йемене, Алжире, России, Беларуси, Франции и США.

Последнее слово Мохаммеда Буйери перед оглашением вердикта суда летом 2005 года, который признал его виновным в убийстве Тео ван Гога, опубликовано во многих изданиях. Среди прочего его заявление цитирует Айаан Хирси Али в своем эссе "Дорогой Тео", которое можно прочитать в номере "Юл-ландс-Постен" от 2 ноября 2005 года. Текст письма, которое Буйери оставил на месте преступления, приведен на веб-странице www.militantislammonitor.org/article/id/312.

Историю о датчанине марокканского происхождения Саиде Мансуре и его связях с международными террористическими организациями рассказывает Мортен Скьёльдагер в книге "Truslen indefra — De danske terrorister" (2009).

Первым интервью y Коре Блюитгена о его трудностях в поиске иллюстратора взял журналист из информационного агентства "Ритзау" Труэльс Педерсен, которому я должен выразить глубокую благодарность за предоставленную аудиозапись разговора с писателем, откуда мне удалось почерпнуть некоторые сведения для данной главы. Кроме того, я лично брал интервью у Коре Блюитгена и бывшего редактора издательства "Хёст & Сён" Нанны Гюльденкерне об обстоятельствах публикации книги "Коран и жизнь пророка Мухаммеда" (2006).

Созданный Вульффморгенталером рисунок пророка Мухаммеда вышел в номере газеты "Политикен" 18 июня 2005 года.

Эссе Катарины Родевер о запрете на изображения в исламе можно найти в антологии "Gudebilleder — Ytringsfrihed og religion i en globaliseret verden" (2006) под редакцией Лисбет Кри-стофферсен. Эссе Олега Грабара на данную тему называется "Seeing and Believing" и опубликовано в журнале "Нью Ри-паблик" 30 октября 2009 года. В качестве еще одного исследования о запрете на изображения можно порекомендовать работу Клауса и Микаэля Ротстейнов "Bomben i turbanen" (2006). Комментарий Насера Хадера к вступительной статье, которая, по его мнению, носит еще более провокационный характер, чем рисунки пророка Мухаммеда, цитирует Пер Томсен в своей книге "Muhammedkrisen — hvad skete, hvad har vi lært?" (2006). Критика Асмаа Абдол-Хамида в адрес моего текста прозвучала в ходе дискуссии в издательском доме "Политикен" в декабре 2006 года, где я лично присутствовал.

Замечание Мухаммада Аль-Мунаджида о том, что свобода слова рискует вызвать свободу вероисповедания, можно прочитать на сайте www.memri.org/report/en/0/0/0/0/0/0/2807.

Отрывок из интервью Клауса Сейделя программе "Ориентирование" на "Датском радио" опубликован в номере "Юлландс-Постен" от 18 января 2008 года.

Анонимный иллюстратор книги Коре Блюитгена о жизни пророка Мухаммеда рассказал о причинах, побудивших его скрыть свое имя, в двух интервью: Улле Дубгорд из газеты "Ин-формашон" (статья "Muhammed-tegner: Invitationen var âben" в номере от 17 сентября 2005 года) и Клаусу Ротстейну из "Уи-кендависен" (статья "Profetens ansigt" в номере от 27 января 2006 года).

Что касается истории о самоцензуре переводчиков, работавших над изданием собрания эссе Айаан Хирси Али, то предлагаю вашему вниманию статью Сёрена Кассебира "Ali-over-sættere vil være anonyme" в выпуске "Berlingske Tidende" от 23 сентября 2009 года. Газета "Хельсингин Саномат" писала о цензуре, которой финские издатели подвергли спорные замечания о пророке Мухаммеде, в своем номере от 19 сентября 2005 года в статье "Publisher says "technical error" led to omission ofbook critical of Islam".

Дело вокруг работы Джона Лэтэма плотно освещалось британскими СМИ. Предлагаю посмотреть статьи Дэвида Смита "Artist hits at Tate,cowards" over ban" в выпуске газеты "Обзёр-вер" от 25 сентября 2009 года и "Tate,misunderstood" banned work" в "Би-би-си Ньюс" от 26 сентября 2005 года, а также Саймона и Тейта "Latham at war with Tate" в "Индепенденте" от 12 октября 2005 года. В одном из интервью 2004 года Джон Лэтем рассказывал о причинах, побудивших его создать композицию "God Is Great". Его можно прочитать по адресу в Интернете www.tate.org.uk/britain/exhibitions/latham/transcript. Объяснение галереи "Тейт", почему пришлось подвергнуть выставку цензуре, содержалось в официальном заявлении от 26 сентября 2005 года.

Предлагаю также посмотреть протокол заседания руководства музея 21 сентября, на котором директор Стивен Дойчар объяснил свое решение убрать работу Лэтэма.

Призыв Мохаммеда Мехди Хадеми и Махмуда Фуада аль-Барази к премьер-министру Андерсу Фогу Расмуссену ввести цензуру можно найти в следующих статьях: "Imamer kræver medvind i medier" Якоба Нильсена в выпуске "Политикен" от 21 сентября 2005 года и "Imamer kræver positive medier" Миккеля Тастума и Луизы Шейбель в "Юлландс-Постен" от 21 сентября 2005 года. Требование Европейского совета фетвы и исследования о вводе закона, предусматривающего ответственность за оскорбление религии и священных символов, были опубликованы 9 февраля 2006 года под названием "ECFR Statement on the Publishing of Anti-Prophet Cartoons".

О юморе за железным занавесом: Дора Штурман и Сергей Тиктин "Советский Союз в зеркале политического анекдота" (1985), Милан Кундера "Шутка" (1967, на датском вышел в 1970 году), Бен Льюис "Hammer & Tickle — A History of Com-munism Told Through Communist Jokes" (2008).

Что касается других примеров самоцензуры, то комментарий Айаан Хирси Али к угрозам в отношении мультсериала "Южный парк" и действиям компании "Сентрал Комеди" приведен в статье "South Park and the Informai Fatwa", опубликованной в номере "Уолл-Стрит Джорнал" от 27 марта 2010 года. Кроме того, статью Эндрю Хиггинса "Blâme It on Voltaire: Muslims Ask French То Cancel 1741 Play" можно найти в статье выпуска "Уолл-Стрит Джорнал" от 6 марта 2003 года.

Отношение к пуританскому законопроекту о запрете подстрекательства к религозной ненависти описано в антологии "Free Speech is No Offense" (2005) под редакцией Лизы Аппинь-янези, где опубликованы открытые письма четырехсот различных авторов, включая Рушди и Аткинсона, к министру внутренних дел.

Комментарий Лузлы Дараби к "Любовной сцене" находится на домашней веб-странице Галереи Петера Херрманна по адресу www.galerie-herrmann.com/arts/darabi/answers_louzla_darabi. Летом 2010 года художница написала еще один комментарий для шведской газеты "Экспрессен", где она в статье "Censurens terror" сделала следующее заявление: "Когда "Любовная сцена" подверглась цензуре, мне лично угрожали фундаменталисты и меня преследовала пресса. Не имея практически никакого опыта в явлениях такого рода, я была обречена стать предметом манипуляции. Я совершила ошибку, дав согласие на замену "Любовной сцены" другим полотном. <…> В нашем обществе граждане сложили оружие, поскольку общественный договор предусматривает обязанность государства защищать их. Что случится, если оно нарушит соглашение? Варварство одержит верх, что и произошло, когда "Любовная сцена" подверглась цензуре" (газета "Экспрессен", 10 июня 2010 года).

Обоснование директора Музея мировой культуры в Гётеборге Йетте Сандаль своего решения убрать указанную работу из экспозиции и комментарий директора музея "Аркен" Кристиана Гетера приводятся в статьях "Kunstnerisk frihed" Аниты Браск Расмуссен в номере "Информашон" от 5 февраля 2005 года и "Den farlig selvcensur" Йеспера Стейна Ларсена и Тома Хермансена в выпуске "Юлландс-Постен" от 1 октября 2005 года. Предлагаю также посмотреть статьи "Dodshot stoppar kàrlekstavlan" Матса Лилья в номере "Экспрессен" от 3 февраля 2005 года и "Konstnàren vill ha debatt" Хенрика Стрёмберга в выпуске "Йотеборг Постен" от 3 февраля 2005 года. Стих из Корана взят из датского перевода, выполненного Эллен Вульфф в 2006 году. Информация о Фатеме Гошех взята с ее домашней страницы в Интернете www.gosheh.se.

Решение Европейского суда по правам человека в отношении романа "Запрещенные слова" Абдуллы Ризы Эргювена приводится в бюллетене "Хьюман Райте Булитин" № 66, 2005 год. 7 февраля 2006 года турецкая газета "Заман" в статье о рисунках пророка Мухаммеда упоминала указанный случай в качестве прецедента, когда суд поддержал принцип запрета на оскорбление религиозных символов.

Статья Далии Альберж "Marlowe’s Koran-burning hero is cen-sored to avoid Muslim anger" опубликована в газете "Таймс" 24 ноября 2005 года.

Анализ рисунка Курта Вестергора выполнен в работах "Adskillelsens politik: Multikulturalisme — ide og virkelighed" (2008)

Йенса-Мартина Эриксена и Фредерика Стьернфельта и "Virk-ningshistorier — billeder, tvivl og blasfemi" Миккеля Бога, опубликованной в журнале "Критика" № 185, 2007 год. В. Дж. Т. Митчелл в своей книге "What Do Pictures Want? The Lives and Love of Images" (2005) и Энтони Джулиус в "Transgressions: The Ofîences of Art" (2003) анализируют оскорбительные рисунки.

Скандал вокруг выставок Роберта Мэпплторпа, среди прочего, описан критиком искусства Робертом Хьюзом в его работе "Culture of Complaint — the Fraying of America" (1993) и Джеком Фритшером в эссе "What Happened When: Censorship, Gay History & Mapplethorpe", включенном в так называемую Мировую энциклопедию цензуры под редакцией Дерека Джонса.

Шумиха вокруг "Святой Девы Марии" Криса Офили подробно освещается в следующих статьях: "Holding Fast to His Inspiration; An Artist Tries to Keep His Cool in the Face of Angry Criticism" Карола Вогеля, "Muséum Chairman Broached Removal of Virgin Painting" Дэвида Барстоу и Дэвида М. Херсценхорна, опубликованных в "Нью-Йорк Таймс" 28 сентября 1999 года, "Anger Over Work Evokes Anti-Catholic Shadow, and Mary’s Power as Icon" Густава Нибура ("Нью-Йорк Таймс" от 3 октября 1999 года) и "A Madonna’s Many Meanings in the Art World" Майкла Киммельмана ("Нью-Йорк Таймс" от 5 октября 1999 года).

Фрагмент дебатов в конгрессе США вокруг "Писающего Христа" Андреса Серрано можно прочитать в Интернете на странице www.csulb.edu/~jvancamp/36 l_r7.html.

О фильме Йенса Йоргена Торсена, посвященном Иисусу, а также изображениях сексуально возбужденного обнаженного Христа говорится в книге Бента Фальберта "Provo — Jens Jorgen Thorsen" (2006) и совместной статье Камиллы Хой-Йенсен и Уве Макса Йенсена "Kristus figur spoger stadig i Aalborg" в выпуске газеты "Политикен" от 19 июля 2008 года.

Отвратительная способность человека приспосабливаться

Цитата Андрея Синявского взята из его статьи "Диссидентство как личный опыт", опубликованной в сборнике "Путешествие на Черную речку" (1999); слова Вацлава Гавела взяты из статьи "Læreren og hans elev" Яна Бо Хансена в номере "Уикенд-ависен" от 16 октября 2009 года.

О террористической организации "Аль-Шабаб" можно прочитать в книге Микаэля Торнбю и Ларса Халлундбека "А1-Shabaab — The internationalization of Militant Islamism in Somalia and the Implications for Radicalisation in Europe" (2010).

О ситуации в культурной жизни Дании в 1930-х годах, Поуле Хеннингсене и культурном радикализме, включая давление на датские газеты в период от прихода Гитлера к власти в 1933 году до оккупации германскими войсками Дании в 1940 году, можно узнать из следующих источников:

• журнал "Онехуллет", выпуски 1–3 (1933–1934);

• Эва Бендикс "Man siger tak — en bog om en pige og hendes far" (2003);

• Поуль Хеннингсен "Kulturkritik 1918–1967" в четырех томах (1980), "Pâ Hundredâret — tekster 1918–1967" (1967); "Kritisk Revy — en antologi" (1963);

• Пауль Хаммерик "Lysmageren — en kronike om Poul Henningsen" (1986);

• Расмус Крет "Pilestræde under près — De Berlingske Blade 1933–1945" (1998);

• Рене Расмуссен "Front og Bro — Flensborg Avis i spil mellem Danmark og Tyskland 1930–1945", тома 1–2(2005);

• Свен Торсен "Den danske dagspresse", I–II (1947 и 1951);

• Грегерс Диркинк-Хольмфельд "En kronike om Ekstra Bladet", том 1 (2003);

• Ханс Хертель "Trykkefrihed under tryk: Censur og selvcensur omkring besættelsen — med et historisk udblik 1770–2006", журнал "Ресепшон", № 62, март 2007 года;

• Флемминг Лундгрен-Нильсен "Grundtvig og censur", журнал "Ресепшон", № 62, март 2007 года.

О ситуации вокруг Агнара Мюкле и его романа "Песнь о красном рубине" пишут Ян-Эрик Эббестад Хансен в статье "Et pinlig minne" и Андерс Хегер в "Voltaire light", опубликованных в выпусках газеты "Моргенбладет" соответственно от 14 и 21 октября 2007 года.

Дорога к Богу

Цитата Боба Дилана заимствована из песни "With God on Our Side".

Датская пресса подробно освещала "дело о тунисце". В основном я читал публикации в "Юлландс-Постен", "Политикен" и "Берлинске Тидене".

Ситуация вокруг мечетей, которые посещал Карим Ссренсен, описана Мортеном Скьёльдагером в книге "Truslen indefra — de danske terrorister" (2009). В своем произведении "Globalized Islam — The Search for the New Ummah" (2004) Оливье Руа рассматривает процесс поиска своей идентичности молодыми мусульманами, оказавшимися на Западе, и случаи, когда их взгляды подвергаются радикализации.

Последствия I

Цитата Барри Голдуотера заимствована из его речи на съезде республиканцев в 1964 году.

Рассказ о Дэвиде Хедли, а также о его сообщниках и подготовке теракта основан на тех материалах судебного процесса, которые американские власти решили открыть для общественности:

• http://www.justice.gov/usao/iln/pr/chicago/2009/pr1027_01 b.pdf (обзор судебного процесса против Хедли);

• http://www.hindu.com/nic/headleyplea.pdf (признание Хедли своей вины);

• http://www.justice.gov/opa/pr/2009/December/09-nsd-1304.html (официальное заявление о предъявлении Хедли обвинения в участии в теракте в Мумбай);

• http://www.justice.gov/usao/iln/pr/chicago/2010/р0114_01 a.pdf (обзор обвинений против Ильяса Кашмири);

• http://www.justice.gov/usao/iln/pr/chicago/2009/pr 1207_01 b.pdf (обзор обвинений против отставного майора Абдура Рехмана Хашима Сюйеда);

• http://www.justice.gov/usao/iln/pr/chicago/2009/pr 1027_01a. pdf (обзор обвинений против Тахаввура Раны);

• http://www.justice.gov/usao/iln/pr/chicago/2009/prl207_01a.pdf (конкретные пункты обвинения против Хедли).

Кроме того, я опирался на материалы Коре Сёренсена, освещавшего ход судебного процесса, а также воспользовался следующими источниками:

• Пук Демсгор Андерсен "Halvamerikaneren med det blâ oje og den ihærdige basketballspiller", "Юлландс-Постен", 1 ноября 2009 года;

• Клаус Блок Томсен "Fra playboy til topterrorist", "Политикен", 20 марта 2010 года;

• Клаус Блок Томсен и Бо Мальтесен "Terrormistænkte var kun fortrop, andre skulle angribe Jyllands-Posten", "Политикен", 29 октября 2009 года;

• Джейн Перлез "American Terror Suspect Traveled Unimpeded", 25 марта 2010 года;

• Джозеф Танфани "From Pakistan to Philadelphia: A terror suspect’s journey", "Филадельфия Инквайерер", 19 ноября 2009 года;

• Джозеф Танфани, Джон Шиффман и Кетлин Брейди Ши "Terror suspect was drug dealer, then informant: David Headley, who has local roots, grew up in two worlds. Не is charged in the Mumbai killings", "Филадельфия Инквайерер", 13 ноября 2009 года;

• Джеральд Познер "Making of a Terrorist", "Дейли Бист", 8 декабря 2009 года;

• Филип Шенон "A Terrorist Immigration Service", "Дейли Бист", 8 декабря 2009 года;

• Брюс Ридел "Al Qaeda’s American Mole", "Дейли Бист", 15 декабря 2009 года;

• Брюс Ридел & Айша Чоудри "The Scariest Terror Plot", "Дейли Бист", 27 января 2010 года;

• Дэвид Джонсон и Эрик Шмитт "Ex-Military Officer in Pakistan Is Linked to 2 Chicago Terrorism Suspects", "Нью-Йорк Таймс", 19 ноября 2009 года;

• Джинджер Томпсон и Дэвид Джонсон "U.S. Man Accused of Helping Plot 2008 Mumbai Attack", "Нью-Йорк Таймс", 8 декабря 2009 года;

• Керри Джонсон и Спенсер С. Сю "U.S. citizen charged with conspiring to aid terrorists in 2008 Mumbai attacks", "Вашингтон Пост", 8 декабря 2009 года;

• Питер Слевин и Спенсер С. Сю "Arrests in Chicago drive home global nature of terrorism threat", "Вашингтон Пост", 20 ноября 2010 года;

• Джинджер Томпсон "A Terror Suspect With Feet in East and West", "Нью-Йорк Таймс", 22 ноября 2009 года.

О международной террористической организации "Лашкар-и-Тайба" и провинции Вазиристан, которые Хедли регулярно посещал в период подготовки к совершению терактов:

• Стивен Тенкел",Lashkar-e-Taiba": From 9/11 to Mumbai", "Международный центр изучения радикализации и политического насилия", апрель-май 2009 года;

• Луиза Виндфельд-Хёберг "Den nye dreng i terrorklassen", "Уикендависен", 11 марта 2010 года;

• Джейшри Баджориа "Profile of Lashkar-e-Taiba", "Совет по международным отношениям", 14 января 2010 года, а также его статья "Briefing Waziristan — The Last Frontier" в газете "Экономист" от 2 января 2010 года;

• Брюс Ридел "What Paksitan’s Terrorists Want", "Дейли Бист", 4 мая 2010 года.

Определение, которое газета "Нью-Йорк Таймс" дает рисункам, подстрекающим к насилию, можно прочитать в статье Николаса Кулиша "New Terrorism Case Confions That Denmark is a Target" в "Нью-Йорк Таймс" от 17 сентября 2007 года.

О "теории заговора" в исламском мире, превратившей меня в украинского еврея, пишут Джон Хансен и Ким Хундевадт в статье "Muhammed-komplottet", опубликованной в газете "Юлландс-Постен" 23 июля 2006 года.

Позиция Кенана Малика по вопросу взаимоотношений между словом и действием изложена в его книге "From Fatwa to Jihad — The Rushdie Affair And Its Legacy" (2009).

Фрагмент о Нигерии подготовлен на основе следующих источников:

• Джефферсон Морли "Cartoons Not the Only Cause of Nigeria Violence", "Вашингтон Пост", www.washingtonpost.com, 22 февраля 2006;

• Обед Минчакпу "Religious Riots in Nigeria Leaves Hundreds Dead", "Кристианити Тудей", 1 октября 2001 года; "Nigeria’s Sharia Split" в выпуске "Би-би-си Ньюс" от 15 октября 2001 года;

• Дулу Мбачу "100 Killed in Nigeria Riots Triggered by Miss World Pageant", "Вашингтон Пост", 22 ноября 2002 года; "Nigeria Riots Toll passes 200" в "Би-би-си Ньюс" от 24 ноября 2002 года; "Nigérian paper’s apology" в "Би-би-си Ньюс" от 22 ноября 2002 года; "Nigeria’s journalist on the run" в "Би-би-си Ньюс" от 27 ноября 2002 года;

• Исиома Дэниел "I lit the match", "Гардиан", 17 февраля 2003 года;

• Мусикилу Моджид "Isioma Daniel: Blessings of a fatwa", 18 сентября 2008 года;

• Кейт Соммервил "Controversy over Nigérian fatwa", "Би-би-си Ньюс", 27 ноября 2002 года;

• Государственный департамент США "International Religious Freedom Report 2008: Nigeria";

• Нигерия "Deadly sectarian riot over alleged blasphemy", "Интегрированные региональные информационные сети" 24 февраля 2008 года;

• Обед Минчакпу "Teacher Accused of Blasphemy in Nigeria Dis-appears", "Компасе Дайрект", 29 марта 2006 года; "A taste of the Taliban", "Экономист", 1 августа 2009 года;

• Джон Гембрелл "Group: More than 200 dead in Nigeria violence", "Вашингтон Пост", 20 января 2010 года;

• Джозеф Боттум "Yes, It Is Sectarian Violence", "Уикли Стан-дард", 29 марта 2010 года;

Историю об одиннадцати убитых гражданах Ливии Джон Хансен и Ким Хундевадт приводят в своей книге "Provoen og profeten" (2006).

Книга, которую любезно подарил мне Абу Лабан, называется "Freedom of Expression in Islam" (1997). Ее автор — Мохаммад Хашим Камали.

Последствия II

Слова Артура Кёстлера взяты из речи, которую он произнес в Карнеги-холле в Нью-Йорке в 1948 году. Ее можно найти в книге Тони Джадта "Postwar: A Historyof Europe Since 1945" (2005).

Вторая цитата заимствована из книги Дж. М. Кутзее "Giving Ofîence — Essays on Censorship" (1996). Интересное описание сущности самоцензуры в различных обществах приводится в книге Тимура Курана "Private Truths, Public Lies — The Social Conséquences of Preference Falsification" (1995). Кроме того, ряд других блестящих эссе можно прочитать в книге "Magtens tavse tjener — от censur og ytringsfrihed" (1991) под редакцией Нильса Барфёда, где также есть небольшая статья о самоцензуре Данилы Киса.

Российское издание "Индекса о цензуре", № 20/2004, www.index.org.ru, рассказывает о цензуре и самоцензуре в современной России, использующих советское прошлое как кулисы. Наиболее полные собрания документов о цензуре в СССР можно найти в книгах "Den store censur — forfattere og journalister i sovjetternes land 1917–1956" (2005) и "Den politiske censure historié i Sovjetunionen — dokumenter og kommentarer" (1997). Достаточно легкое для чтения введение в историю и механизм действия цензуры приводит Джулиан Петли в своей работе "Censorship — A Beginner’s Guide" (2009).

О трех приведенных примерах самоцензуры:

• Грэйсон Перри — в статье Бена Хойла "Artists too frightened to tackle radical Islam", газета "Таймс", 19 ноября 2007 года;

• Финн Графф — в книге Вебьёрна Сельбекка "Truet av islamister" (2006);

• Торбьерн Кристофферсен и Крестен Вестбьерг — в статьях Кристиана Линдберга "Hân, spot og rumrejser" в выпуске "Берлинске Тидене" от 26 сентября 2008 года и Микаэля Бо "Den er sjov. Den kommunikerer. Og tog kort tid at lave" в "Политикен" от 24 сентября 2008 года.

Тем, кто сомневается в распространении самоцензуры в обществе, предлагаю ознакомиться с различными ее примерами на семидесяти страницах книги Йенса-Мартина Эриксена и Фредерика Стьернфельта "Adskillelsens politik: Multikulturalisme — Ide og virkelighed" (2008). На сайте http://www.fridebat. nu/index.php/ можно найти текущие обновления информации о различных нападках на самоцензуру и свободу слова.

Хроники Пера Стига Мёллера "Værdiernes kollision" опубликованы в "Берлинске Тидене" от 25 июля 2009 года.

О событиях, предшествовавших вводу уголовной ответственности за подстрекательство к ненависти и пропаганду войны на международном уровне, можно получить дополнительную информацию в книге Манфреда Новака "UN Covenant on Civil and Political Rights. CCPR Commentary" (2005). В ней автор пишет: "Запрет пропаганды войны и подстрекательства к расовой ненависти следует рассматривать как реакцию на то опьянение войной и расовой ненавистью, которое пробудила пропагандистская машина Третьего рейха. Особый характер подобных взаимоотношений также проявился в предложениях СССР на первом этапе дискуссии в Комиссии ООН по правам человека, откровенно направленных против фашистских и нацистских идей".

Эссе Джейкоба Мхангамы "Fri taie — от venstreflojens mul-tikulturalistiske udvanding af ytringsfriheden" приводится в антологии "Friheden flyver — en debatbog om mangfoldighed" (2010) под редакцией Денниса Нёрмарка.

В соответствии с британским законопроектом о равноправии, выдвинутым весной 2010 года, веганы и трезвенники получали такую же защиту, как и религиозные группы. Статья Марии Вульф "Don’t mock my lentils: vegans to get discrimination rights" на данную тему опубликована в газете "Санди Таймс" 7 марта 2010 года.

Вагн Греве рассказывает историю принятия статьи против расизма и рассуждает о ее спорных аспектах в книге "Bând ре hând og mund — strafîeforfolgelse eller ytringsfrihed" (2008). Отчет королевского прокурора о судебных процессах и вердиктах в отношении фактов расизма в Дании опубликован на вебстранице http://www.rigsadvokaten.dk/ media/Praksis-266b.pdf.

В качестве жертвы русское меньшинство в Дании преподносит Маргарита Попова в своей статье "Перестань говорить по-русски, мама! Перейди на датский!", опубликованной в газете "Уикендависен" 23 апреля 2010 года.

Рассказ Шами Чакрабарти о "приятной смерти свободы" приводит Тим Блек в своей статье "After the Convention, what next for liberty" в выпуске газеты "Спайкт" от 2 марта 2009 года.

Словесная перепалка между британским и советским делегатами во время работы над Международным пактом о гражданских и политических правах представлена в статье Стефани Ферриор "Molding the Matrix: The Historical and Theoretical Foundations of International Law Concerning Hâte Speech", журнал "Беркли Джорнал оф Интернешнл Ло", том 14, № 1, 1996 год. В данной работе также можно проследить, как законотворческий процесс привел к принятию пункта 2 статьи 20, против которого голосовало большинство западных стран, опасавшихся, что признание преступлением враждебных высказываний само по себе явится потенциальным оружием в руках тех, кто захочет заткнуть рот своим политическим противникам.

О планах Сталина по "зачистке" еврейского населения СССР в начале 1950-х годов можно прочитать в книге Джонатана Брента и Владимира Наумова "Stalin’s Last Crime — The Plot Against the Jewish Doctors, 1948–1953" (2003).

Документы Международного трибунала в Нюрнберге размещены на сайте http://avalon.law.yale.edu/subject_menus/imt.asp, где также можно прочитать судебный приговор в отношении Штрайхера (http://avalon.law.yale.edu/imt/judstrei.asp).

О Веймарской республике и периоде, когда Гитлер пришел к власти, пишут Себастьян Хаффнер "En tyskers historié — Erin-dringer 1914–1933" (2002); Гарри Кесслер "Dagboger 1932–1937" (1988); Ричард Дж. Эванс "The Corning of the Third Reich — How the Nazis Destroyed Democracy And Seized Power in Germany" (2003); Петер Лонгерик "Holocaust — The Nazi Persécution and murder of the Jews" (2010); Мартин Джилберт "The Holocaust — the Jewish Tragedy" (1987); Виктор Клемперер "Jeg vil aflægge vid-nesbyrd til det sidste" — Dagboger 1933–1941" (2000); Ханс Магнус Энценбергер "Hammerstein eller egensindigheden — en tysk historié" (2008).

Подробное исследование свободы слова в Веймарской республике осуществили Луис Гринспен и Сирил Левитт — авторы книги "Under the Shadow of Weimar — Democracy, Law, and Racial Incitement in Six Countries" (1993). Прошу обратить внимание на эссе Сирила Левитта "Under the Shadow of Weimar: What Are the Lessons for Modem Democracies?" и Стивена Рота "The Laws of Six Countries: An Analytical Comparison". В качестве других источников, существенных для понимания общественно-политической дискуссии в Веймарской республике, можно привести работы Алана Борового "When Freedoms Collide — The Case for our Civil Liberties" (1988), Денниса Шовальтера "Nazis, and the law: The Case of Julius Streicher", a также материалы он-лайн-библиотеки Музея толерантности http://motlc.wiesenthal. com/site/pp.asp?c=gvKVLcMVIuG&b=395155.

Книга Арье Найера о марше нацистов в Скоки "Defending Му Enemy — American Nazis, The Skokie Case and the Risks of Freedom" (1979) содержит размышления автора о свободе слова в Веймарской республике. О культурной жизни в Веймарской республике пишет также Питер Гей в "Weimar Culture — the Outsider as Insider" (2001).

Выступление Агнес Калламард на тему борьбы с расизмом через свободу слова, ставшее лейтмотивом Европейской конференции против расизма и нетерпимости 16–17 ноября 2006 года, имеет прямое отношение к тому, что статья 19 в ряде случаев использовалась в качестве поддержки законов против "языка вражды".

Фигура сексуально возбужденного Иисуса была размещена на первой полосе приложения к газете "Политикен", посвященного культуре, в качестве илллюстрации к статье Йенса Ленлера "Ville nogen turde vise profeten Muhammed sâdan?".

Рестроспективный взгляд Арье Найера на события в Скоки и извлеченные из него уроки приводится в его статье "Free speech for ail", опубликованной в "Индексе о цензуре", том 37, № 3, 2008 год.

О несоответствии мер, принимаемых в отношении подстрекательства к различным видам ненависти (религиозной, расистской и классовой) пишет Стив Эдвардс в статьях "On the Right to Give Offense" и "The Trouble with Religious Hatred", опубликованных в выпусках журнала "Полней" весной 2006 и 2008 года соответственно.

Приведенное интервью с Софи Оксанен взято из статьи Биргетте Рабек "Kunst kan ændre verden" в номере "Берлинске Тидене" от 29 января 2010 года, в то время как эссе Тимоти Снайдера "Holocaust — The Ignored Reality" было опубликовано в журнале "Нью-Йорк Ревью оф Букс" 16 июля 2009 года.

О различиях европейского и американского подхода к свободе слова пишут следующие авторы:

• Адам Липтак "U.S. Court 1s Now Guiding Fewer Nations", "Нью-Йорк Таймс", 18 сентября 2008 года;

• Гай Карми "The Two Western Cultures of Free Speech", журнал Бостонского университета о международном праве, том 26, № 2, осень 2008 года и "Dignity — the Enemy From Within: A Theoretical and Comparative Analysis of Human Dignity as a Free Speech Justification", журнал университета Пенсильвании о конституционном праве, том 9, № 4, 2007 год;

• Хеннинг Кох "Ytringsfrihed, men: Respekt, tolérance og social fred", антология "Menneskerettighedsdomstolen — 50 ârs samspil med dansk ret og politik" под редакцией Йонаса Кристофферсена и Микаэля Раска Мадсена (2009);

• Джеймс Уайнстейн "An OverView of American Free Speech Doctrine and its Application to Extrême Speech" в книге "Extrême Speech and Democracy" под редакцией Джеймса Уайнстейна и Айвена Хеа, 2009 год. В данной антологии лучше всего представлена борьба западных демократий против "языка вражды". Я также с интересом прочитал работы Эдвина Бейкера "Autonomy and Hâte Speech" и Роберта Поста "Hâte Speech". В антологии также есть раздел, посвященный дискуссии о подстрекательстве к религиозной ненависти, где рассматривается карикатурный скандал. Другой раздел посвящен проблеме отрицания холокоста, где среди прочего дается обзор действующего законодательства и вынесенных судебных решений, написанный Майклом Уайнсом и озаглавленный "Expanding Holocaust Déniai and Législation Against It".

Энтони Льюис "Freedom for the Thought That We Hâte — A Biography of the First Amendment" (2007) — замечательный обзор истории свободы слова в США, который демонстрирует, как расширялись ее границы на протяжении XX века;

• Пол Шеффер "Indvandrerne — det âbne samfund og dets grænser" (2009);

• Майкл Скэммел "Censuren og dens historié — et personligt synspunkt" в книге "Magtens tavse tjener" (1991) под редакцией Нильса Барфёда;

• Рональда Дуоркина называют крупнейшим в мире из ныне живущих ученых-юристов. Интервью, которое я у него взял, опубликовано во втором издании моей книги "Amerikanske stemmer" (2006);

• Ричард Ривс "John Stuart Mill — Victorian Firebrand" (2007) и Джон Стюарт Милль "On Liberty and Other Writings" (1989) под редакцией Стефана Коллини.

Уффе Эллеман-Йенсен ссылается на Французскую декларацию прав человека в своем автобиографическом докладе "Vejen, jeg valgte" (2007).

О контексте для фразы Оливера Уэнделла Холмса "Даже самая строгая защита свободы слова не относится к тому, кто умышленно кричит "Пожар!" в переполненном театре и вызывает панику" рассказывает среди прочего Энтони Льюис в своей книге о свободе слова в США. Критический обзор "Shout-ing ’Fire’!" Алана Дершовица можно найти в номере журнала "Атлантик Манфли" за январь 1989 года.

Из России с любовью

Цитата заимствована из книги Канана Макии "Republic of Fear — The Politics of Modem Iraq", где описывается "тирания молчания" во времена правления Саддама Хусейна.

Существует подробная биография Кронида Любарского, а также сборник его избранных статей, изданный в 2001 году. Типичным произведением об истории советского диссидентского движения является книга Людмилы Алексеевой "История инакомыслия в СССР" (1984).

Все шестьдесят пять выпусков "Хроники текущих событий", которая выходила самиздатом в период с 1968 по 1982 год, собраны на Интернет-сайте http://www.memo.ru/history/DISS/chr/. Это поистине выдающийся исторический документ, который никого не оставит равнодушным. Историю от лица другой стороны, то есть мнение советской прокуратуры и Верховного суда, можно прочитать в книге "Opror: dissens i USSR under Khrusjtjov og Bresjnev, 1953–1982" под редакцией Владимира Козлова и других, 2005 год.

Кроме того, об истории правозащитного движения вспоминают его участники: Андрей Амальрик "Записки диссидента" (издание 1991 года), Юрий Орлов "Опасные мысли. Мемуары из русской жизни" (1992), Анатолий Марченко "Живи как все" и "Мои показания" (1993), Людмила Алексеева и Пол Голдберг "The Thaw Génération — Corning of Age in the Post-Stalin Era" (1993), Андрей Сахаров "Воспоминания", "Не убоюсь зла" (1988), Елена Боннэр "Постскриптум" (1990).

Судебный процесс против Синявского и Даниэля, включая советскую и международную реакцию, освещается в работе "Цена метафоры, или Преступление и наказание Синявского и Даниэля" (1989).

История "Хельсинкской группы" рассказывается в трехтомном издании "К двадцатипятилетнему юбилею Московской Хельсинкской группы" (2001). Кроме того, рекомендую посмотреть книгу Пола Голдберга "Заключительный акт" (1988). Реакция Кремля на "Заключительный акт" описана в воспоминаниях Анатолия Добрынина "In Conf dence — Moscow’s Ambassador to America’s Six Cold War Presidents, 1962–1986", опубликованных в 1995 году. О месте этого эпизода в истории холодной войны рассуждают Джон Льюис Геддис в книге "Холодная война" (2006) и Андрей Сахаров в своем произведении "Тревога и надежда: Статьи. Письма. Выступления. Интервью", том 1 о 1958–1986 гг. и том 2 о 1986–1989 гг. (издание 2006 года).

Эссе Кронида Любарского об "августовской революции" в 1991 году опубликовано в журнале "Страна и мир", № 5, 1991 года.

Надежда Мандельштам "Воспоминания" (1975). Впоследствии она выпустила еще три тома воспоминаний, однако ни один из них не был переведен на датский язык. Некролог Надежды Мандельштам, написанный Иосифом Бродским, вошел в сборник "Меньше единицы" (1986).

Александр Солженицын "Бодался теленок с дубом" (1976). Наиболее полной биографией писателя является произведение Людмилы Сараскиной "Александр Солженицын" (2008). Эссе Солженицына "Жить не по лжи!" опубликовано в первом из трех томов сборника "Публицистика" в 1976 году. С документами Политбюро о Солженицыне можно ознакомиться в книге "Кремлевский самосуд: Секретные документы Политбюро о писателе А. Солженицыне" (1994).

Натан Щаранский "The Case for Democracy — The Power of Freedom to overcome Tyranny & Terror" и "Defending Identity — Its Indispensable Rôle in Protecting Democracy" (2008). Блестящий портрет Щаранского дает Дэвид Ремник в своих книгах "The Afterlife: Natan Sharansky" и "Reporting: Writings From The New Yorker" (2006). Другой способ описания инакомыслящих приводится в книге Тимура Курана "Private Truths, Public Lies — The Social Conséquences of Preference Falsification" (1995).

Три книги Айаан Хирси Али переведены на датский язык: "Jeg anklager" (2005), "Ayaan — opbrud og opror" (2006) и "Nomade" (2010).

Большое количество материалов о деятельности Мариам Намази можно найти на сайте http://www.maryamnamazie.com/. "Советы бывших мусульман" действуют в Великобритании, Германии и странах Северной Европы. О них можно подробнее узнать в Интернете: http://www.ex-muslim.org.uk/, http://www. ex-muslime.de/ и http://www.exmuslim.net/. Председатель центрального совета бывших немецких мусульман Мина Ахади издала свои воспоминания под названием "Ich habe abgeschworen — Warum ich fur die Freiheit und gegen den Islam kâmpfe" (2008).

Подборку авторских статей Афшина Эллиана в английском переводе можно посмотреть на веб-сайте http://www.socialaffairsunit. org.uk/blog/archives/000644.php.

Общая информация о вероотступничестве и комментарии бывших мусульман приводятся в книге "Leaving Islam — Apostates Speak Out" под редакцией Ибна Варрака, изданной в 2003 году. Наряду с данным произведением имеет смысл прочитать книгу "The God That Failed" под редакцией Ричарда Кроссмана (1950). В нее вошли показания шести бывших коммунистов, в том числе Артура Кёстлера, который в разговоре с Ричардом Кроссманом заявил: "Вы ненавидите наш "плач Кассандры" и оскорблены тем, что имеете нас в качестве союзников, однако в конце концов мы, как бывшие коммунисты, — единственные, кто стоит на вашей стороне, зная, что именно происходит".

Филипп Демене "Adam Michnik — The Sisyphus of democracy", "Юнеско Курьер", сентябрь 2001 года; Мэттью Камински "From Solidarity to Democracy", "Уолл-Стрит Джорнал", 6 ноября 2009 года. Адам Михник "Verteidigung der Freiheit — Reflexion über 1989", интернет-сеть европейских журналов "Ев-розайн", 30 апреля 2009 года; Александр Даниэль "1968 год в Москве", "Еврозайн", 9 февраля 2008 года.

Преступление без жертвы

Цитата Дилана заимствована из песни "Not Dark Yet" (альбом "Time Out of Mind"). Мне не удалось установить место и время, когда Мартин Лютер Кинг произнес слова, ставшие эпиграфом данной главы, однако нет никаких сомнений, что они принадлежат именно ему.

Рассказ о жизни Мигеля Сервета и дискуссии о религиозной толерантности, развернувшейся во время и после Реформации, основаны на следующих источниках:

• Роланд X. Бейнтон "Hunted Heretic — The Life And Death of Michael Servetus 1511–1553" (2005);

• Лоуренс и Ненси Голдстоун "Out of the Fiâmes — The Remarkable Story of a Fearless Scholar, a Fatal Heresy, and One of the Rarest Books in the World", (2002);

• Стефан Цвейг "The Right to Heresy or, How John Calvin Killed a Conscience: Castellio Against Calvin" (1936). Это произведение можно найти на веб-сайте www.gospeltruth.net/heresy;

• Брюс Гордон "Calvin" (2009);

• Мартин Шварц Лаустен "Martin Luther — munk, oprorer, reformator" (2005);

• Дайермейд Маккаллок "The Reformation — A History" (2005);

• Мариан Хиллар "Sébastian Castellio And the Struggle For Freedom of Conscience" и "Essays in the Philosophy of Humanism" под редакцией Д. P. Финча и М. Хиллар, том 10, 2002 год;

• Бенджамин Каплан "Divided by Faith — Religious Conflict And the Practice of Toleration in Early Modem Europe" (2007);

• Перез Загорин "How the Idea of Religious Tolérance Came to the West" (2003);

• A. С. Грейлинг "Toward the Light of Liberty — the Struggles for Freedom and Rights That Made the Modem World" (2007);

• Мартин Лютер "О светской власти".

Об осуждении Лютером религиозной толерантности пишет Винфрид Шульце в книге "Querdenken. Dissens und Toleranz im Wandel der Geschichte. Festschrift zum 65. Geburtstag von Hans R. Guggisberg" (1996).

Фрагмент текста о толерантности в наше время написан на основе работы Майкла Вальцера "On Tolérance" (1997).

Сведения о районе Русенгорд мне предоставил Магнус Рансторп — один из авторов отчета о сложившейся в нем ситуации, который можно прочитать в Интернете: http://sdsmedia. sydsvenskan.se/archive/00175/vardegrund_l 75076a.pdf.

О значительном влиянии Евросоюза в первой половине 1990-х на развитие международного законодательства в сфере прав человека и его угасании в начале третьего тысячелетия пишут Ричард Гован и Франциска Брантнер "The EU and Human Rights at the UN — 2009 Review". Этот отчет можно прочитать на вебстранице http://ecfr.3cdn.net/c85a326a9956fc4ded_qhm6vaacc.pdf.

Об ОИК, Совете ООН по правам человека и дискуссии об оскорблении религии можно прочитать в следующих работах:

• Энн Элизабет Майер "From Islamic Particularism to Pseudo-Universalism: The Organization of the Islamic Conférence and Its Resolutions on Combating ‘Defamation of Religions’" (неопубликованный документ, 2009 год);

• Мэтт Черри совместно с Роем Брауном "Speaking Freely About Religion — Religious Freedom, Defamation and Blasphe-my", программный документ "Международного гуманистического и этического союза" (2009);

• Остин Дейси и Колин Копроске "Islam & Human Rights — Defending Universality at the United Nations", "Центр исследований" (2008);

• Комиссия США по международной религиозной свободе "The Dangerous Idea of Protecting Religions from "Defamation" — AThreat to Universal Human Rights Standards" (2009);

• Нина Ши "The Contest of Ideas with Radical Islam — The Centrality of the Idea of Religious Freedom and Tolérance" (2009), Центр религиозной свободы при Гудзоновском институте;

• Европейский центр закона и правосудия "Combating Défalcations of Religions". Данный документ представлен в Управление Верховного комиссара ООН по правам человека (2008);

• Л. Беннет Грэхем "Defamation of Religions: The End of Pluralism?", журнал "Эмори Ло Ревью", лето 2009 года.

Каирская декларация прав человека в исламе размещена на Интернет-сайте http://www 1.umn.edu/humanrts/instree/ cairodeclaration.htm.

Об упадке свободы слова и печати в Западной Европе повествует подготовленный правозащитной организацией "Статья 19" аналитический документ "Western Europe: Freedom of Expression in Retreat in 2009" от 21 декабря 2009 года, который можно прочитать на интернет-сайте http://www.articlel9.org/pdfs/press/western-europe-freedom-of-expression-in-retreat-in-2009.pdf. Отчет "Фридом Хаус" за 2009 год размещен на вебстранице http://\vww.freedomhouse.org/template.cfm?page==251 & уеаг=2009.

Работа Майкла Уайна "Expanding Holocaust Déniai and Législation Against It" опубликована в антологии "Extremism and De-mocracy" под редакцией Айвена и Джеймса Уайнстейнов (2009).

О законодательстве против "языка вражды" пишут Анне Вебер "Manual on Hâte Speech" (2009) и Симона Граната-Менгини "The Venice Commission — Blasphemy, Insult and Hatred: Finding Answers in a Démocratie Society" (2010).

Абдул Карим Набиль Сулейман (Карим Амер) "The Naked Truth of Islam As I Hâve Seen in Alexandria", 22 октября 2005 года; "The Events of Al-Azhar Inquisition", 15 марта 2006 года; "The University of Terrorism", 7 мая 2006 года; "Your Blessings, O Azhar", 28 октября 2006 года. Все тексты можно найти на сайте "Союза по освобождению Карима" www.freekareem.org: Магди Самаан "Prison didn’t change me. Kareem Amer", "Дейли Ньюс", Египет, 12 июля 2007 года. "Фридом Хаус": Свобода прессы — Египет" (2009), Нью-Йорк, 2010 год; Далия Зияда и многие другие "Why Kareem? What About the Others?", www.freekareem.org.

Упоминания русской и иностранной прессы о судебных процессах против Самодурова, а также значительное количество материалов о дискуссии на эту тему можно найти на сайте http://www.sakharov-center.ru/news/2007/forbidden-pollice/?t=091127 и домашней странице организации "Права человека в России" http://www.hro.org/taxonomy/term/167. На указанных ресурсах можно найти текст вердикта первого суда. Предлагаю ознакомиться со следующими статьями: Стивен Ли Майерс "Art vs. Religion: Whose Rights Will Corne First?", "Нью-Йорк Таймс" от 2 сентября 2003 года; Эдвард Клайн и Эндрю Блейн "Art on trial: the case of Samodurov, Vasilovskaya and Michalchuk", www.bukovsky-archives.net/sakharov2, 11 марта 2005 года; Юрий Самодуров "О выставке "Осторожно, религия!" и событиях вокруг нее", 10 марта 2003 года; фрагмент дискуссии "Табу в современном российском искусстве", 28 марта 2007 года; Сергей Ковалев "Мое мнение о выставке", 9 апреля 2007 года.

О судебном процессе против Найджела Уингроу и его "Видений экстаза" пишут Марк Кермоуд "It’s not just Musiims who lay down the law on blasphemers", "Таймс", 21 февраля 2006 года; Патрисия Уинн Дэйвис "Archaic blasphemy law faces last judge-ment", "Индепендент", 25 ноября 1996 года.

Общую информацию о проявлениях религиозной нетерпимости в России можно получить из документа "Art, Religion And Hatred — Religious Intolérance in Russia and its Effects on Art" (2005) правозащитной организации "Статья 19".

О Макбуле Фиде Хусейне и политически агрессивном индуизме: Салил Трипати "Offense — the Hindu Case" (2009); Сомини Сенгупта "A Muslim Artist and Hindu Images: It’s a Volatile Mix", "Нью-Йорк Таймс", 16 июня 1998 года и "An Artist in Exile Tests India’s Démocratie Ideals", "Нью-Йорк Таймс", 9 ноября 2008 года; Салман Рушди "India Bans a Book For Its Own Good — an open letter to the Prime Minister of India", "Нью-Йорк Таймс", 19 октября 1988 года.

О Сайеде Первезе Камбакше и судебном процессе против него: Гольназ Эсфандиари "lranian blogger daims article that led to death sentence", "Радио Свободная Европа / Радио Свобода", 24 августа 2008 года; "Journalist Given Death Sentence for Blasphemy", 23 января 2008 года; Хафизулла Гардеш и Джин Маккензи "Afghan Reporter Sentenced to Death for Blasphemy", "Институт по освещению войны и мира", 22 января 2008 года; Пук Демсгор Андерсен "Jeg drommer от at sætte ânden fri — interview med Perwish Kambaksh", "Юлландс-Постен", 17 августа 2009 года; Джером Старки "Не just shared an article with friends. What’s the problem?", "Индепендент", 1 февраля 2008 года; Джером Старки и Ким Сенгупта "Afghan government officiai says that student will not be executed", "Индепендент", 6 февраля 2008 года; Джером Старки "Student will face Justice of mob" if released early", "Индепендент", 13 марта 2009 года; Джером Старки "New évidence,proves" that Pervez should be released", "Индепендент", 19 марта 2009 года; Ким Сенгупта "Sayed Pervez Kambaksh: How he was sentenced to die", "Индепендент", 25 февраля 2008 года; "Хьюман Райте Уотч" "20-Year Sentence for Journalist Upheld", 10 марта 2009 года; Йохен-Мартин Гутш "Free Speech Case Tests Afghanistan", "Дер Шпигель", 19 мая 2008 года.

О Юнусе Шейхе и судебном процессе против него: Юнус Шейх "Blasphemy — Му journey through hell", www.mukhto-mona. com/articles_sheikh/blasphemy; Барри Бирак "Death to Blasphe-mers: Islam’s Grip on Pakistan", "Нью-Йорк Таймс", 12 мая 2001 года; Селия В. Даггер "Pakistani Sentenced to Death for Blasphemy", 20 августа 2001 года; "Международный гуманистический и этический союз" "Dr. Younus Shaikh Free!", 23 января 2004 года; Али Этераз "Pakistan is Already an Islamic State", 30 апреля 2009 года; Первех Худбой "Jinnah and the Islamic State: Setting the Record Straight", "Экономик и Политикал Уикли", 11 августа 2007 года; Нина Ши "Pakistan’s Anti-Blasphemy Laws", свидетельские показания, представленные Правозащитной комиссии Томаса Лантоса при палате представителей конгресса США, 8 октября 2009 года; отчет неправительственной организации "Международный христианский концерн" "Hall of Shame Report for Year 2009 — The World’s Ten Worst Persecutors of Christians" (2010); Камила Шамси "Offense: the Muslim Case" (2009).

Фрагмент о различиях между эмпатией и симпатией подготовлен на основе статьи "Klager, krav og krenkelser" в выпуске норвежского журнала "Диаде" за апрель 2008 года.

Флемминг Росе — об авторе

Флемминг Росе — датский журналист. С 1990 по 1996 год работал московским корреспондентом газеты "Берлинске Тидене", затем, проведя три года в Вашингтоне, в 1999 году вернулся в российскую столицу уже в качестве сотрудника "Моргенависен Юлландс-постен". С 2004 года редактор отдела культуры газеты "Юлландс-постен". После публикации карикатур живет под круглосуточной охраной.

Флемминг Росе, редактор отдела культуры датской газеты "Юлландс-постен", не мог представить масштабы будущего мирового кризиса, когда сентябрьским вечером 2005 года сел за компьютер, чтобы набрать текст, обосновывавший публикацию двенадцати карикатур на пророка Мухаммеда. С этого дня его жизнь и жизнь многих других людей навсегда изменилась. За публикацией последовали отзывы дипломатов из Дании, демонстрации и протесты по всему мусульманскому миру, переходящие в массовые беспорядки, бойкот датских товаров, штурм посольства Дании в Джакарте и Бейруте. Афганское движение "Талибан" предложило награду в 100 кг золота тому, кто убьет авторов карикатур. Покушения не заставили себя ждать. В результате всех протестных акций погибли и были ранены сотни людей. В конфликт вынуждены были вмешаться главы многих стран. Отголоски скандала звучат и в России.

Эта книга — личное повествование автора о событии, которое спустя годы продолжает оставаться одной из главных тем дискуссии о том, что такое свобода слова и самоцензура в современном мультикультурном и мультирелигиозном мире.

БХВ-ПЕТЕРБУРГ

190005, Санкт-Петербург, Измайловский пр., 29 E-mail: mail@bhv.ru Internet: www.bhv.ru Тел.: (812)251-42-44 Факс: (812) 320-01-79

Примечания

1

В оригинале книга называется "Тирания молчания" ("Tavshedens tyranni").

2

С 2011 года называется Организацией Исламского сотрудничества (ОИС). — Примеч. ред.

3

Британский писатель индийского происхождения, роман которого "Сатанинские стихи" вызвал яростный протест в мусульманском мире. — Примеч. ред.

4

Фетва — в исламе решение по какому-либо вопросу, выносимое духовным авторитетом — муфтием или факихом. — Примеч. ред.

5

Мария Гомес — это псевдоним. Я знаю настоящее имя женщины, но уважаю ее желание остаться неузнанной.

6

"Братья-мусульмане" — международная религиозно-политическая ассоциация; основана в 1928 году. — Примеч. ред.

7

Никаб — традиционный исламский женский головной убор, закрывающий лицо, оставляя щель для глаз. — Примеч. ред.

8

Хиджаб — традиционный исламский женский головной платок. — Примеч. ред.

9

Хусман — мелкий землевладелец, как правило, из бывших крепостных (в Дании, как и в России, существовало крепостное право). Они не могли прокормиться, работая на своем участке, поэтому им приходилось или наниматься в батраки к богатым помещикам, или осваивать иные профессии. Положение хусманов было далеко не самое благоприятное, поэтому с середины XIX века они начали бороться за свои права, в том числе создавая профсоюзы.

10

Даннеброг (Dannebrog) — традиционное название датского флага, активно применяемое в повседневной речи. — Примеч. пер.

11

Датское слово ândehullet дословно означает "дыхательное отверстие" и может использоваться как в прямом, так и переносном смысле. Названию журнала, который выпускал Поуль Хеннингсен, наиболее подходит русский эквивалент "отдушина". — Примеч. пер.

12

"Язык вражды" (hâte speech) — любые формы самовыражения, включающие распространение, провоцирование, стимулирование или оправдание расовой ненависти, ксенофобии и других видов межнациональной или межрелигиозной нетерпимости. — Примеч. пер.

13

"Карикатуры" были опубликованы в газете "Юлландс-Постен" в 2005 году, книга Флемминга Росе вышла в Дании в 2010 году, — Примеч. ред.

14

Фемические суды (Fememord), или фемгерихт — средневековая система тайной судебной системы, возникшая в Вестфалии и действовавшая в ряде европейских стран. В Веймарской республике данный термин означал убийство действующего или бывшего члена какой-либо организации в качестве мести за измену этому объединению.

15

Слова Понтия Пилата о распятом Иисусе Христе (Евангелие от Иоанна, XIX, 5).

16

"Фракция Красной Армии" — немецкая леворадикальная террористическая организация городских партизан, действовавшая в ФРГ и Западном Берлине. — Примеч. ред.

17

"Красные бригады" — подпольная леворадикальная организация, действовавшая в Италии с 1970 года и сочетавшая методы городской партизанской войны с ненасильственными методами (пропаганда, создание полулегальных организаций на заводах и в университетах). — Примеч, ред.

18

"Сионистский форум" — крупнейшая израильская общественная организация, объединяющая движения русскоязычных репатриантов. — Примеч. ред.

19

Кнессет — законодательный орган власти Израиля, парламент. — Примеч. ред.

20

На самом деле демонстрантов было восемь: Константин Бабицкий, Татьяна Баева, Лариса Богораз, Наталья Горбаневская, Вадим Делоне, Владимир Дремлюга, Павел Литвинов и Виктор Файнберг. После ареста семь демонстрантов уговорили Татьяну Баеву отказаться от дальнейшего участия, и ее отпустили. Акция вошла в историю как "демонстрация семерых". — Примеч. ред.

21

Майкл Уолцер (Michael Walzer) — профессор Принстонского университета, видный политический философ и публичный интеллектуал. — Примен. ред.

22

По версии полиции. — Примеч. ред.

Content

Росе Флемминг Дело о «карикатурах на пророка Мухаммеда»

Предисловие к русскому изданию

Оглядываясь назад

Массовые убийства и сатира

Из Москвы к Мухаммеду

Отвратительная способность человека приспосабливаться

Дорога к Богу

Последствия I

Последствия II

Из России с любовью

Преступление без жертвы

Источники

Флемминг Росе — об авторе

Примечания