Граница безмолвия: роман

Богдан Сушинский

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Холодный северо-западный ветер, в течение нескольких дней прорывавшийся сквозь невысокую скальную гряду со стороны Варангер-фьорда, наконец-то утих, и теперь июльское солнце прогревало влажный болотный воздух секретного аэродрома с такой щедростью, словно стремилось превратить этот забытый Богом уголок Норвегии в Лазурный берег французского Средиземноморья.

При упоминании о Лазурном береге оберст-лейтенант[1] Хоффнер блаженно повел все еще охваченными летной кожаной курткой плечами, словно уже ощущал на себе умиротворяющее тепло антибских пляжей.

Он, конечно, с удовольствием поменял бы вверенный ему аэродром «Зет-12» на любой, даже самый затерянный в горах уголок Прованса, где когда-то прошло его, германца по отцовской и француза по материнской линиям, детство. Но как только Хоффнер впадал в подобные мечтания, ему сразу же вспоминались слова командира особой группы[2] стратегической разведывательной авиации оберста[3] Вента:

— Вы, дружище, готовьтесь к тому, что вскоре «Зет-12» покажется вам таким же раем, как и ваш Лазурный берег детства.

— Адом вы, конечно, считаете службу в тех эскадрильях, которые сейчас громят русских, добывая себе в боях чины и награды? — иронично поинтересовался Хоффнер.

В свое время они с Вентом служили в разведэскадрилье 2-й эскадры дальних бомбардировщиков и знали друг о друге почти все, что можно было узнать о своем приятеле в эскадрилье, в которой ничего лишнего о сослуживцах не положено было знать под страхом военно-полевого суда. Вот только, в отличие от оберста, Хоффнер никогда не позволял себе извлекать эти сведения из «юношеских», как он называл их, воспоминаний. Хотя в запасе их было немало.

Правда, использовать их в качестве соли на раны собственного командира было еще и небезопасно, однако не извлекал-то их Вильгельм не из страха, а из благородства. Исключительно из благородства.

— Зато у нас с вами, Хоффнер, свои неповторимые служебные достоинства, — отвечал оберст любимой, хорошо всем известной фразой. — Военно-разведывательные… достоинства. На зависть всем прочим дьяволам поднебесным.

— Вот только Геринг почему-то считает, что все эти достоинства мы потеряли еще в «Битве за Британию», — напомнил Вешу оберст-лейтенант.

— Увольте, Хоффнер, увольте! Стоит ли сейчас, когда мы буквально истребляем авиацию русских, вспоминать о какой-то там «Битве за Британию»[4], — болезненно поморщился оберст. — Тем более что Геринг так не считает. Да, не считает, Хоффнер, не считает! — нервно потряс кулаками Вент. — Несмотря на то, что ему немало пришлось выслушать всякого и от командования вермахта, и от Гиммлера, и даже от самого фюрера.

— Именно от фюрера ему большее всего и досталось, — въедливо пробрюзжал Хоффнер.

— Я же всегда утверждал, что это не мы потерпели поражение в «Битве за Британию», не мы!..

Запнулся Вент на полуслове, заметив, что оберст-лейтенант застыл с демонстративно открытым ртом, а на идиотски застывшем лице его каллиграфическим почерком было выведено: «…А кто же тогда?!»

— …Это сама Британия каким-то чудом сумела избежать полного краха в воздухе. А, как вам такой поворот идеологической мысли, Хоффнер?!

— Не вздумайте произносить её в присутствии Геббельса, этого он вам не простит.

— … Причем британцам каким-то образом удалось избежать этого краха даже после того, как потеряли более полутора тысяч своих боевых машин. Просто мы не добили их, этих чертовых островитян, оберст-лейтенант. Не добили — вот в чем наш просчет. Но если бы фюрер чуть повременил с натиском на Россию… Впрочем… — оберст не решился дальше развивать свою мысль, — все это вам давно известно.

— В таком случае назовите хотя бы одно из достоинств, которое бы касалось лично меня, пилота, который уже давно забыл, что он военный, а тем более — «разведывательный».

Не далее как вчера, во время их первой встречи здесь, в штабе разведывательной группы главного командования люфтваффе, то есть стратегической разведки, Вент признался, что, прослушав сводки берлинского радио об успехах германских асов, ему уже стыдно говорить, что свои боевые награды, и даже чин оберста, он получил за участие в «Битве за Британию». Однако теперь Хоффнер понимал, что сказано это было в минуту непростительной душевной слабости.

Иное дело, что Вент не любил летать. Вообще не любил. Хоффнер давно понял, что небо — не та стихия, которая способна пленить Вента. Если бы не стремление к чинам и наградам, он, возможно, вообще никогда не поднимался бы в воздух, особенно когда речь шла о боевых вылетах. Не удивительно, что всю завершающую и наиболее драматическую часть «Битвы за Британию» он охотно прослужил в штабе эскадры, как раз на той должности, от которой вежливо отказался он, «лучший морской кондор-бомбардир»[5] — как величали его друзья — Хоффнер.

— Никаких существенных уточнений вы сейчас не получите, — тяжело выдыхал воздух из неприлично тучнеющей груди Вент. — Кроме одного, совершенно несущественного. За послевоенный рассказ о том, что вас в конце концов ожидало на этом вашем болотном аэродроме, романисты будут становиться перед вами на колени и платить бешеные деньги.

Вент с удовольствием проследил за тем, как удлиняется худощавое, обветренное лицо начальника аэродрома «Зет-12» и по совместительству командира Особой эскадрильи «Кондор-2». Он любил подобные эффекты. Любое новшество, любую информацию, касающуюся той или иной эскадрильи или конкретного пилота, он привык дополнительно «секретить», превращая в тайну даже тогда, когда имел право, и даже обязан был, тотчас же уведомить о ней своих подчиненных.

— Так расскажите же, что меня, в конечном итоге, ждет на этом болоте?

— Вы невнимательны, оберст-лейтенант. Я сказал, что за подобные рассказы на колени перед вами будут становиться романисты, а не офицеры гестапо или военной контрразведки. Наоборот, это они вас мгновенно поставят на колени. А вот романисты — да… И деньги станут платить. Но рассказ может прозвучать только после войны.

— И как скоро наступит тот день, когда мне придется удивляться изменениям в своей судьбе?

— Скорее, чем вы можете предположить, оберст-лейтенант. На днях к вам прибудет офицер из отдела внешней разведки СД, чтобы возглавить всю дальнейшую операцию, подробности которой вы узнаете из доставленного вам пакета.

2

Казарма заставы — огромное подковообразное здание — была возведена из почти необработанного дикого камня на невысоком плато, окаймлявшем узкий, едва прикрытый скальными берегами залив.

Когда к концу мая само плато и его окрестности наконец-то освобождались от снега и льда, местность эта представала перед взором человеческим во всей своей убийственной унылости: серое, безлесное плоскогорье; подступавшие к нему болотистые низины тундры и две медлительные речушки, впадавшие в океан почти на равном — метрах в ста — расстоянии от плато.

Единственным, что время от времени приковывало взор старшины Ордаша, была чахлая рощица из карликовых сосен и кустарника. И лишь где-то там, вдали, на подступавшей к прибрежью горной гряде, восставала почти сплошная зеленая полоса леса, помечавшая северную границу огромной, незаселенной и почти неисхоженной лесотундры.

Еще одна местная достопримечательность — небольшой серпообразный островок, базальтово черневший в полумиле от залива, как бы прикрывая его и заставу от холодных арктических ветров. На южном, обращенном к континенту склоне его, в небольшом распадке, виднелся добротно сработанный двухэтажный особняк с мансардой, рядом с которым росло несколько сосен и прямо у крыльца фонтанно бил небольшой горячий источник, само появление которого здесь, посреди северного моря, казалось немыслимым чудом.

Вот и сейчас, стоя у возведенной на краю мыса дозорной вышки, старшина Ордаш прошелся биноклем по седловине островного хребта, по раковине распадка; надолго задержал взгляд на высоком крыльце фактории и на выложенном из черного камня бассейн-чике, вода из которого парующим ручейком стекала прибрежной крутизной, сотворяя у самой кромки небольшой гейзерный водопад. Этот дом с мезонином и этот островок представали в сознании Ордаша почти невероятным для этих краев проявлением цивилизации; островком мечты, попасть на который значило то же самое, что пройтись приморскими улочками Одессы или взлелеянного в мечтах Остапа Бендера заокеанского Рио-де-Жанейро.

— Что, старшина, ностальгия замучила? Опять грезятся одесские миражи?

— Так точно, товарищ старший лейтенант, — ответил Ордаш, с трудом отрывая взгляд от островного дворца-фактории.

— Понятно: «Одесса-мама», столица мира и все такое прочее… Словом, заразил ты меня, старшина, Одессой. В первый же отпуск еду туда, чтобы провести его на лучшем пляже, просаживая деньги в лучших пивных Одессы и, конечно же, в окружении жгучих, ветрами морскими просоленных рыбачек.

Ордаш едва заметно улыбнулся и согласно кивнул. Он всегда охотно присоединялся к подобным фантазиям.

— Хватило бы денег, товарищ старший лейтенант, а рыбачек там на всех хватит.

— Не нагнетай, старшина. — На заставе знали, что выражение «Не нагнетай атмосферу», или просто: «Не нагнетай» — служило в устах начзаставы высшей степенью умиротворения своих подчиненных, услышав которое, спорить с командиром уже не имело смысла, да никто и не решался.

— И все же послушайтесь моего совета: если где-то и стоит проводить свой офицерский отпуск, то, конечно же, в Одессе.

Однако старшина знал то, что неведомо было никому иному на этой заставе: уже два свои отпуска Загревский проводил в ближайшем селении Чегорда, за двести километров южнее заставы, — в глухом, таежном и насквозь пропитом. Объяснялось это просто: в поселке у него завелась какая-то женщина, из русских, местная учительница и «по совместительству» учительская вдова.

Существовала ли такая вдовушка на самом деле, Ордаш не знал. Зато ему известно было кое-что другое. В тридцать седьмом почти все офицеры пограничного отряда, в котором Загревский служил на границе с финнами, были арестованы энкавэдистами как враги народа и расстреляны. Такая же судьба ожидала и Загревского, но его спас командир отряда. Предупрежденный кем-то из Ленинграда, из штаба погранокруга, он срочно обвинил Загревского в пьянстве и дебоше, после чего добился его перевода на далекую горную заставу на Алтае, откуда через какое-то время «ссыльный» почему-то был переброшен сюда, на эту «дикую» северную заставу.

Кто-то там, в штабе, подсказал подполковнику, что офицеров, замеченных в пьянстве, радетели мировой революции из НКВД, как правило, не арестовывают. А если и сажают, то уже не как врагов народа, а значит, не расстреливают и дают меньшие сроки, оставляя надежду на скорую амнистию.

Штабной оракул, подсказавший командиру погранотряда этот ход, в самом деле оказался провидцем. Сосланный на далекую алтайскую заставу пьяница-офицер чекистов уже не интересовал. Пьянство всегда оставалось тем грехом, к которому они относились снисходительно. К тому же далекая заполярная застава сама по себе представала в их сознании не лучше любого из колымских лагерей.

Правда, появляться где-либо в районе Ленинграда или Новгорода, откуда он был родом, Загревский пока что благоразумно не решался. И правильно делал. Старшина прекрасно знал, что подполковника-спасителя арестовали ровно через две недели после того, как корабль, развозивший пополнение, продовольствие и боеприпасы по заполярным заставам, ушел из Архангельска (где он оказался уже по пути из Алтая) с Загревским на борту. И вскоре расстреляли как «врага народа».

Спасая молодого офицера, командир погранотряда рассчитывал, что, в свою очередь, тот сумеет спасти его дочь, в которую молодой офицер вроде бы влюбился и с которой уже даже негласно был помолвлен, Однако надежды его не сбылись: уже через месяц после ареста подполковника дочь сначала исключили из института, а затем тоже арестовали как «пособницу врага народа», у которой обнаружили целую связку писем отца, пусть и сугубо семейных, абсолютно безобидных.

— А ведь сегодня воскресенье, да и волны нет… — как бы про себя проговорил старшина, щурясь на холодноватое, но удивительно яркое солнце, медленно восходившее где-то в глубине материка из-за едва различимой отсюда таежной гряды. — Самый раз сходить на Факторию да поплескаться в гейзерном озерце.

— А что, мундиры с аксельбантами, наверное, так и сделаем. Найди ефрейтора Оленева и готовьте бот. Я скоро вернусь.

— Ефрейтора тоже берем с собой, на остров?

— Чтобы не брать моего зама и политрука, младшего лейтенанта Ласевича, — едва заметно ухмыльнулся Загревский. — И потом, кто-то же должен быть на парусе и вёслах. Сейчас отдам младлею кое-какие приказания — и вперед, граничники!..

Ефрейтор Оркан Оленев по кличке Тунгуса — приземистый, коренастый тунгус, слыл на заставе знатоком тундры, и к его помощи и совету прибегали всякий раз, когда надо было отправляться то ли в далекий поселок Чегорду, то ли к появившемуся неподалеку стойбищу ненцев или мансийцев.

Узнав, что намечается первый в этом году спуск на воду бота, он тотчас же принес из своей каптерки завернутую в шкуру вязанку высушенного мха для разведения костра, черпачок — на тот случай, если бот вдруг даст течь, а также два охотничьих ножа, фонарик и удочку с набором крючьев. Если бы Вадим решил уйти далеко и надолго в тундру, он хотел бы, чтобы рядом оказался именно этот Тунгуса.

Спустившись к бревенчатому настилу, они открыли зимний причал, именуемый на заставе просто «амбаром», и внимательно осмотрели хорошо законопаченный с осени и просмоленный бот «Беринг». Это было самое вместительное из трех плавсредств заставы, которые, по инструкции, бойцы обязаны были беречь в полной сохранности, и за которое отвечали, как и за всякое прочее военное имущество. Здесь же, кроме двух рассохшихся шлюпок, находилась и «приблудная» лодка-плоскодонка, обнаруженная пограничным нарядом в пяти километрах западнее заставы. Но её еще только предстояло привести в божеский вид. Да и отправляться на плоскодонке к острову через вечно бурлящий и штормящий пролив было опасно. На таких местные охотники обычно ходили по рекам да рыбачили на озерах, а если когда-нибудь и спускались в океан, то старались держаться поближе к берегу.

— К острову уходим? Надолго уходим? — Оленев говорил с характерным для местных народов акцентом, порывисто произнося каждое слово, начиная и прекращая разговор, когда ему вздумается, не заботясь о его смысле и логике.

— До вечера, — обронил Ордаш.

— Только до вечера уходим? Не до утра? Совсем мало уходим.

— А тебе, Тунгуса, на сколько хотелось бы?

— Мой отец всегда говорил: «Тундра суеты не любит. Зверь у чума не водится».

— Можешь считать своего отца мудрейшим из мудрейших.

— А еще говорил: «Идешь в тундру или тайгу на один день, запасаться нужно на три дня. На два идешь — на неделю с близкими прощайся».

— Брось, тут всего миля дороги, — успокоил его Ордаш, старательно законопачивая какое-то место внутри бота, которое показалось ему ненадежным. — Да и море спокойное, ничего не предвещающее.

— Это потому, что смотришь ты… на море.

— А куда нужно?

— В море уходишь, на небо смотреть нужно, — поучительно молвил ефрейтор, старательно укладывая в устроенной на баке каютке удочку да традиционный, всегда снаряженный «рыбачий вещмешок» с консервами и сухарями.

С помощью лебедки они спустили это «плавсредство» заставы с небольшого пологого стапеля на воду, в узкий канал, прорытый прямо к крытому причалу, затем погрузили в него вставную мачту и вещмешок со старым истрепанным парусом. Только после этого старшина взглянул на полоску синевы, открывавшуюся в проеме амбарной двери, и, чтобы как-то продолжить разговор, спросил:

— И что же ты узрел на своем тунгусском небе?

— Солнце багряное и ветер с северо-востока. К вечеру совсем много ветра будет, совсем большой волна пойдет. Возвращаться опасно станет.

Ордаш задумчиво поиграл мышцами левой щеки, поморщился и как можно внушительнее произнес:

— Хватит страхи разводить, Тунгуса. Лучше упирайся, бот в залив выводить будем. И не вздумай запугивать начальника заставы своими предсказаниями, шаман-самоучка.

— Но пару теплых меховых бушлатов, а также еще мало-мало продовольствия и патронов возьму.

— Что хочешь, то и бери, гренадер, не зря же тебя каптерщиком назначили. Только старшего лейтенанта не пугай, иначе еще одно воскресенье придется провести на этой осточертевшей заставе.

— Зачем повторяешь? Не стану пугать. Красиво врать буду.

— И только так: самым красивейшим образом — врать!

Стоя по обе стороны канала, они, упираясь в борта, вывели «Беринга» из канала на открытую воду залива, закрепили мачту и парус, и еще раз осмотрели все суденышко.

— Однако пора звать начальника, — подытожил их старания Оленев.

— Теперь и в самом деле пора. Только ты вот что… Не очень упрашивай его.

— Почему не очень? Сам не пойдет и нас не отпустит. Начальник заставы, однако.

— Предложи — и все. Если передумал, без него уходим.

— Понятно. Главное, чтобы нас отпускать не передумал.

— Вот именно, Оленев, вот именно. Не зря же я всегда считал тебя мудрейшим из тунгусов. Для нас побывать на Фактории — все равно что ленинградцу вечерком по Невскому прошвырнуться.

3

Замок Викингов, возвышавшийся на небольшом плато, слегка нависавшим над замшелым берегом фьорда, на первый взгляд казался безжизненным и давно заброшенным. Две его увенчанные шпилями башни издали грезились мачтами, а соединявшие их дугообразные стены напоминали слегка изуродованные кораблекрушением борта древней ладьи.

С тех пор как три месяца назад в замке разместился секретный штаб Стратегических северных сил, который по штабным доку-ментам представал штабом Командования стратегических военно-морских и военно-воздушных сил Европейского полярного моря[6], начальник его, вице-адмирал фон Штинген, почти не оставлял своего пристанища. Исключая разве что недавний отъезд по вызову из полевой ставки фюрера «Вольфшанце». Фактически отлученный от моря, адмирал, тем не менее, чувствовал себя в кабинете, разместившемся в Сторожевой башне замка, словно на командном мостике, и значительную часть своего свободного времени проводил то ли у выходившего на узкий извилистый фьорд окна, то ли, когда позволяла погода, на небольшой смотровой площадке, расположенной у самого шпиля.

В связи с подготовкой к недавно начавшейся «русской кампании» в Берлине и в «Вольфшанце» о его штабе на какое-то время забыли. Увлекшись наступательными операциями основных армейских групп, действовавших на Украине, в Белоруссии и Прибалтике, верховное командование вермахта во главе с генералом Кейтелем, как и командование кригсмарине, на какое-то время попросту забыло о своем Старом Пирате, как называли вице-адмирала его давние сослуживцы-подводники. Однако продолжалось это недолго. Вызвав его к себе, Гитлер прежде всего поинтересовался, помнит ли он, Штинген, о том, ради чего было создано командование Стратегическими северными силами.

У фон Штингена не было опыта личного общения с фюрером, он вообще всего лишь третий раз в жизни видел его и второй раз — беседовал. Тем не менее он понял, что ничего хорошего такое начало разговора не сулит. То же самое барон мог прочесть и на лице командующего подводным флотом рейха — адмирала Эберхарда Готта[7], вошедшего в кабинет фюрера вместе ним. Бравый «вожак подводников» стоял — фюрер так и не предложил им сесть — мрачный, с опущенной головой, старательно рассматривая какой-то узор на напольном ковре.

Еще в приемной фон Штинген обнаружил, что адмирал Готт весьма смутно представляет себе, чем на самом деле должно заниматься командование Стратегических северных сил — считал, что создано оно лишь на какое-то время, а главное, принципиально, почти демонстративно, не понимал, каким образом это относится к командованию подводным флотом рейха и для чего его сюда пригласили. Естественно, что фон Штинген пытался каким-то образом если не убедить, то, по крайней мере, просветить адмирала. Однако в заскорузлости своей Готт оставался непоколебимым.

Выслушав доводы фон Штингена, он лишь лениво покачал головой:

— Вот когда вы, барон, предложите фюреру создать ледокольную флотилию субмарин, тогда и поговорим.

— Как вы сказали, «ледокольную»? — рассеянно поинтересовался вице-адмирал, пытаясь отвлечься от ожидания встречи с фюрером и в то же время понять, насколько серьезно то, о чем только что заговорил Старый Пират.

— Ледокольную, ледокольную. Вы ведь стараетесь навязать русским такую же «битву за Ледовитый океан», как я американцам — «битву за Атлантику». Или, может, я что-то не так воспринял? — загадочно ухмыльнулся адмирал, очевидно, подумав, насколько идиотским выдалось бы фюреру пожелание фон Штингена создать некую ледокольную «волчью стаю»[8].

— А что, это мысль… — пробубнил Штинген, лишь бы завершить этот разговор.

— Только боюсь, что война с русскими к тому времени завершится.

— В том-то и дело, господин адмирал, что подводная ледокольная флотилия так и не появится. Поэтому нам с вами, — особо подчеркнул барон это «нам с вами», — придется обходиться теми субмаринами, которые оказались в нашем распоряжении. Кстати, некоторые из них уже давно и успешно действуют в полярных широтах, даже в районе Шпицбергена и Земли Франца-Иосифа.

— Хотите знать мое личное отношение к вашим Стратегическим северным силам?

— Мы с фюрером, — саркастически ухмыльнулся барон, — готовы выслушать его очень внимательно.

— Если мы возьмем Москву, Ленинград и Мурманск, — а произойдет это очень скоро, то северные территории России падут сами собой. При том безлюдье, которое там царит, нам предстоит лишь несколькими массированными десантами с моря и с воздуха захватить Архангельск, Диксон, Тикси, еще пару каких-то там поселков… И все, никаких «Ватерлоо» в районе Чукотки устраивать нам не придется, поскольку к тому времени Советское Заполярье, в котором нет ни укрепленных районов, ни крупных военных баз, ни достаточного количества войск, полностью окажется в наших руках. На его территориях мы и создадим свои базы, привлекая в качестве рабской силы тубильное население Севера. Так что к чему вся эта заполярная суета?

— И что, то же самое вы хотите сказать фюреру? — язвительно спросил вице-адмирал. — Вы способны решиться на это? Особенно в присутствии Кейтеля?

Вот тут-то бравый адмирал Готт и замялся. В его окружении прекрасно знали, что храбрость Старого Пирата заканчивается там, где начинается ковровая дорожка фюрера.

— Если я верно понял, командовать этими мифическими «северными силами» поручено вам, фон Штинген, а не мне. С меня достаточно Ла-Манша и Средиземноморья, не говоря уже об Атлантике.

Возражать ему фон Штинген не стал только потому, что понял всю бессмысленность своих попыток. Вожака пригласил фюрер? Так вот, пусть он его и убеждает. Теперь уже командующему Стратегическими северными силами даже хотелось, чтобы фюрер вообще отстранил Готта от операции «Полярный бастион», что окончательно развязало бы руки ему, фон Штингену.

… А затем уже была сама встреча с фюрером, в начале которой барон легкомысленно заверил, что ему хорошо известны директивы, касающиеся «Полярного бастиона». О чем вскоре пожалел. Как известно и то, что директивы эти связаны с планом «Барбаросса». Но для их осуществления нужны… Вместо устного перечисления своих требований фон Штинген положил на стол перед фюрером донесение, в котором изложил свое видение ситуации, складывавшейся в районе Кольского полуострова и русского Заполярья, а также потребности командования Стратегических северных сил в специалистах, подразделениях охраны, технике и вооружении.

Гитлер молча прочел эту бумагу и с минуту отрешенно смотрел в окно. Штинген и Готт не сводили с него глаз и, затаив дыхание, ждали реакции. Молчание фюрера казалось бесконечным. Наконец, прихлопнув донесение своими костлявыми растопыренными пальцами, он произнес:

— Не следует думать, что базы на северных рубежах Евразии нужны нам, только исходя из нынешних, сугубо военных, интересов вермахта, люфтваффе или кригсмарине в России. Каждый, кто так думает, — заблуждается. Каждый, кто так считает, — резко взвинтил голос фюрер, — жесточайше ошибается, вице-адмирал фон Штинген. С такой оценкой наших усилий в Ледовитом океане должны подходить только враги…

Услышав пассаж фюрера о врагах, фон Штинген от неожиданности вздрогнул еще сильнее, чем адмирал Готт. А «посмертные маски» с лиц обоих адмиралов сошли лишь после того, как фюрер умилительно спокойным голосом продолжил:

— …Но, чтобы враги подходили к этому вопросу именно так, будут предприняты необходимые меры агентурой абвера и СД. Однако вы, Готт, и вы, Штинген, ни на минуту не должны сомневаться в том, что продвижение наших инженерно-десантных групп, а значит, к наших секретных баз, и в направлении полюса, и в направлении Чукотского полуострова теперь уже не менее важны для нас, нежели продвижение в сторону Москвы и нефтеносных районов Кавказа.

Фюрер нервно скрючил пальцы, так что адмиралам вдруг показалось, что он вот-вот сомнет донесение, скомкает и выбросит его. Готт обратил внимание, как из груди фон Штингена непроизвольно вырвалось нечто похожее на приглушенный стон, поскольку за этим жестом, этом действием фюрера неминуемо последовало бы отстранение барона от командования Стратегическими северными силами, последовал бы крах амбиций адмирала, который уже видел себя в роли закоренелого «полярного вожака подводников».

— Вы правы, мой фюрер, вы правы, — с большим усилием воли пробормотал командующий Стратегическими северными силами и хотел добавить еще что-то, однако командующий подводным флотом вовремя остановил его толчком локтя в бок. Он, возможно, как никто иной, помнил сформулированную в свое время Гиммлером святую заповедь для каждого, кто попадает в этот кабинет: «Когда фюрер говорит, мир безмолвствует и внемлет! Ибо это говорит фюрер!». Причем сформулировал после того, как сам однажды был убийственно осажден своим кумиром.

— На наши базы, — продолжил тем временем Гитлер, все более заводя себя, — будет возлагаться историческая миссия. Мы вернем эти северные территории нашей арийской цивилизации. Именно там, среди несметных природных богатств Заполярья, будет сотворяться и закаляться новая нордическая раса, физические и нравственные черты которой станут формироваться из всего того наиболее устойчивого и способного к выживанию, что накопилось в представителях германского, норвежского, датского и шведского народов. И вы, адмиралы рейха, как никто иной, должны проникнуться величием этой миссии. Вы слышите, как никто иной!

Фон Штинген победно, почти ликующе, взглянул на командующего подводным флотом: «Ну, что? Как ты теперь будешь относиться к значению Стратегических северных сил, старый, облезлый пират?!». И тут уж, презрев заповедь Гиммлера, встревоженный, буквально выбитый из седла, адмирал Готт не удержался:

— Яволь, мой фюрер. Мы проникнемся. — Эти слова он намеревался прокричать, но даже не понял, что проговорил их настолько тихо, что Гитлер, возможно, даже не расслышал их. Поэтому единственным слушателем оказался барон фон Штинген, которому в самую пору было победно ухмыльнуться, если бы только он решился на подобную ухмылку в присутствии фюрера.

Среди вольнолюбивых, во все времена презиравших чинопочи-тательство подводников, правда, ходили легенды о том, что все же был морской офицер, который позволял себе не только иронично ухмыляться, но и перечить фюреру — адмирал Дениц. Однако фон Штинген не без основания считал, что это всего лишь… легенды. Он прекрасно помнил, чем закончилась попытка отстаивать свое мнение и свои взгляды для главкома кригсмарине Эриха Редера, которого в 1939 году фюрер отправил в отставку всего через несколько месяцев после присвоения ему чина гросс-адмирала[9]. Редер, видите ли, пытался исключить вмешательство гестапо в деятельность флота, изгнав из него всех гестаповских агентов. А еще он пытался спасти не только от концлагеря, но и от увольнения со службы нескольких офицеров-евреев, что, по мнению фон Штингена, вообще непростительно.

— Да, завладев прибрежными водами Ледовитого океана, мы получим кратчайший путь, соединяющий все три материка, а значит, и десятки всевозможных портов и стран. — С каждым словом голос фюрера становился все более громким и уверенным, а взгляд белёсых водянистых глаз все более отстраненным. Он словно бы входил в медиумический транс, во время которого говорил уже не столько от своего имени, сколько от имени неких «высших посвященных». — Мы, несомненно, получим его, этот кратчайший морской путь к недрам и самим территориям России, США, Канады. Под нашим контролем останутся выходы в Тихий и Индийский океаны, доступ к русскому Дальнему Востоку, а также к берегам Китая, Кореи и всех стран Индокитая. Благодаря этим базам уже в ближайшее время мы сможем взять под свой контроль десятки тысяч квадратных километров северных территорий России, накапливая силы для ударов в тыл русским, когда они откатятся к отрогам Уральских гор.

Вице-адмирал вновь мельком взглянул на вожака подводников.

— Да-да, — сдавленным голосом пробормотал тот, беззаветно глядя в глаза фюрера, — они откатятся.

— Мы не можем позволить японцам или американцам свободно поглощать эти земли, а тем более — закрепляться на побережье Ледовитого океана. Рейды наших авиационных и морских соединений уподобятся рейдам викингов, которые в свое время совершенно изменили карту расселения белой расы, а значит, изменили ход развития нынешней цивилизации, всего земного мира.

4

Фюрер резко поднялся, подошел к стоявшему в его кабинете огромному глобусу и какое-то время задумчиво вертел его, словно бы забыв при этом о присутствии адмиралов. Прошло несколько томительных минут, прежде чем он, так и не взглянув на своих флотоводцев, приблизился к большому стенду, на котором висела карта мира.

— Несомненно, базы, которые уже созданы и которые еще только предстоит создать на берегу Северного океана, помогут нашим летчикам и командирам субмарин. Однако эти базы станут для нас и базами исследователей Арктики, точно так же, как и базы в Антарктиде. Во-первых, существуют свидетельства северных мореходов о том, что якобы среди полярных льдов им открывались какие-то совершенно свободные ото льда и вполне пригодные для жизни острова. Вы можете мне ответить, так ли это?

Готт приоткрыл было рот, чтобы что-то произнести, но на этот раз его едва заметно тронул за локоть фон Штинген, мол: «Угомонись ты, адмирал. Наше мнение фюрера совершенно не интересует».

— …Нет, не можете, — буквально вычитал его мысли Гитлер. — Ни вы, ни кто-либо другой. Вчера на том же месте, где сейчас стоите вы, стоял известный полярный исследователь барон фон Готтенберг, который поведал, что, по мнению тех же полярных бродяг-китобоев и охотников, на арктических островах объявилось какое-то арктическое племя, представителей которого северные народности называют «людьми льда»[10]. Эти «люди льда» — двухметрового роста, физически очень крепкие и выживают на полярном морозе, не имея никакой одежды и не пользуясь огнем — ни для поддержания тепла в своих жилищах, для которых избирают ледяные пещеры, ни для приготовления пищи.

— Вот как? — проворчал фон Штинген, вопросительно взглянув на «фюрера подводных лодок». Однако тот лишь непонимающе пожал плечами.

Возможно, мысленно он все еще оставался на трансокеанских коммуникациях Атлантики, где стаи субмарин пытались прервать всякую связь Британии с американским континентом и таким образом окончательно изолировать ее. А возможно, принципиально — да, теперь уже принципиально, — не желал понимать, зачем его сюда пригласили,

— Выглядят эти существа вполне человекоподобными и даже обладают речью, — молвил Гитлер, задумчиво глядя на карту мира, — однако мясо животных, как, впрочем, и мясо людей, поедают сырым. Кстати, все, кто видел этих существ, утверждают, что «люди льда» принадлежат к белой расе. Но в таком случае кто-нибудь из известных ученых способен объяснить мне, с каким племенем, какой ветвью белой расы мы столкнулись? Почему эти люди оказались во льдах, а главное, почему все еще остаются там, если доказано, что они множество раз нападали на эскимосские, чукотские, ненецкие и прочие стойбища, на десятки километров уходя в глубь материка, чтобы поживиться зверьем и человечиной? То есть им хорошо известно о существовании материков и человеческой цивилизации, об условиях жизни северных этносов. Они не раз могли наблюдать за приходом наших судов и полетами самолетов. Но тогда в чем дело? Кто способен объяснить мне, какое отношение это открытие имеет к известной вам «Теории ледяного мира», какая у него связь с постулатами ледяной космогонии, с учением «о вечном льде» Ганса Гербигера[11]?

— Мы попытаемся собрать все возможные сведения об этом человекоподобном существе и предоставить свои данные и соображения лично вам и ученым института «Аннербе», — заверил его фон Штинген.

Фюрер выслушал его, не отрывая взгляда от карты, от которой находился уже слишком далеко, чтобы что-либо различать на ней, но когда командующий Стратегическими северными силами умолк, все же великодушно кивнул.

— Причем возникает мысль: какой же физической мощи белую расу мы способны будем создать, — вновь обратился к своим размышлениям Гитлер, — если удастся скрестить белых «мужчин льда» с пламенными арийками или жизнестойкими и выносливыми американскими индейцами?

— … Или хотя бы моих подводников, га-га! — вдруг прорвался черный морской юмор у адмирала Готта. Причем, сдержанно хохотнув, он даже не понял, какую вольность позволил себе в присутствии фюрера. Спасло его, очевидно, только то, что Гитлер был слишком увлечен своими размышлениями.

— Но и это еще не все, мои адмиралы… — Фюрер вновь уселся в свое кресло и только теперь жестом указал на места за столом внимавшим его рассуждениям адмиралам.

Испросив разрешения, в кабинет осторожно, как бы крадучись, вошел адъютант фюрера и положил ему на стол несколько листиков бумаги. Как оказалось, это были последние фронтовые сводки.

— Как видите, вести с фронтов прекрасные, мои адмиралы, — произнес Гитлер таким тоном, словно прочел предоставленную ему сводку вслух. И лицо его при этом наконец-то просветлело. — Мы наступаем на всех участках всех фронтов, и, в общем-то, все идет по плану «Барбаросса». Тем не менее вы, Гюнше, — обратился он к своему личному адъютанту, — сообщите Кейтелю, пусть передаст во все штабы армейских групп: фюрер и Верховное командование вооруженными силами все еще недовольны темпами продвижения их передовых частей. Пусть помнят об этом, если не хотят вести бои за Москву, зарываясь в глубокие снега и выживая в суровые русские морозы. Так что пусть учатся воевать с русскими, пока им предоставляется такая возможность.

Адъютант еще несколько секунд смотрел на фюрера, словно ожидал, что тот сведет это свое неудовольствие к шутке, а выходя из кабинета, осуждающе взглянул на адмиралов-субмаринников, очевидно, подозревая, что это они своей тупостью испортили настроение вождю нации.

— Как я уже сказал, это еще не все, — продолжил фюрера, как только за Гюнше закрылась дверь. — Освоение северных полярных пространств позволит нам проводить испытания новейших образцов техники, в том числе и тех, благодаря которым мы намерены выйти в космос, чтобы присоединиться к нашим звездным братьям по разуму. Именно оттуда, из районов, близких к полюсу, мы станем запускать наши сверхмощные ракеты, аварийное падение которых не будет вызывать таких последствий, как аварийное падение запущенных нами с известных нам полигонов Германии. И наконец, то, о чем пока что не должен знать никто, кроме вас.

— Так точно, мой фюрер, никто, — в один голос пробубнили адмиралы, хотя этого от них и не требовалось.

Гитлер подошел к окну, задумчиво постоял там, всматриваясь не столько в то, что происходило за ним, сколько в то, что происходило в его собственной душе.

— Для вас не является тайной то, что должно являться тайной для всего остального мира. Люди, которые будут проходить арктическую закалку на наших северных базах, вскоре станут костяком тех арийцев, которые будут закладывать основы нового рейха в подземных мирах Антарктиды. Мы должны вывести расу, способную не только ютиться в более или менее благоприятных подземных ярусах этого континента, но и способную выживать в самых суровых условиях ледового континента. Это должна быть физически мощная раса, не знающая, что такое простуда, а тем более — обморожение; способная длительное время выживать без огня и питаться сырым мясом тюленей, пингвинов, акул и всего прочего. Не исключено, что это будет новый вид человекоподобных существ, который, как я уже сказал, впитает в себя лучшие физические и интеллектуальные качества арийцев и «людей льда». Это будут люди уже Четвертого рейха, да-да, я не оговорился, четвертого! Вам ясно, мои адмиралы?

— Теперь ясно, мой фюрер, — ответил Готт, давая понять, что давно ждал именно такого, по-настоящему откровенного разговора, позволяющего понять саму сущность создания неких Стратеги-ческих северных сил, которые, на первый взгляд, лишь ослабляли основные силы авиации и флота, отрывая массу людей и техники от более важных театров боевых действий.

— Предельно ясно, — вежливо склонил голову Штинген. Теперь он и в самом деле стал совершенно по-иному воспринимать сами мотивы, заставившие окружение фюрера разработать план операции «Полярный бастион», а главное, её высшую, секретную цель.

Только теперь Гитлер повернулся к ним лицом, которое показалось Штингену на удивление дряблым и по-стариковски морщинистым

— Ваша группа, вице-адмирал, будет усилена еще тремя субмаринами, — сурово взглянул фюрер на адмирала Готта, давая понять, что это приказ. — Причем одна из них будет, как у вас принято говорить, «дойной коровой»[12]. При преодолении линии фронта ваши самолеты будут сопровождать истребители, а для охраны баз будет дополнительно выделена рота горных стрелков корпуса «Норвегия». Послезавтра же на вашу базу «Зет-12» прибудет оберштурмбаннфюрер фон Готтенберг, который лично возглавит инженерно-диверсионную группу «Викинг», Он же доставит секретные инструкции по проведению операции «Полярный бастион».

* * *

Направляясь к машине, которая должна была доставить их на местный аэродром, Готт какое-то время молчал, и лишь когда они преодолели последний пропускной пункт «Вольфгаанце», заговорил, причем таким тоном, как будто до сих пор они пребывали в ссоре.

— Вам что-нибудь приходилось слышать об этих «людях льда», Штинген?

— Впервые слышу о них. Но информация любопытная.

— То-то же. А мне приходилось.

— Насколько мне помнится, вы принимали участие в арктической экспедиции.

— И в антарктической тоже, — задумчиво уточнил фон Готт.

— По-доброму завидую.

— С удовольствием поменялся бы с вами некоторыми графами из своей биографии, барон.

Штинген недоверчиво хмыкнул и криво улыбнулся,

— Как вы понимаете, я тоже не прочь бы, господин адмирал. Но у каждого своя судьба, сформулированная в виде приказов командования.

— Войти в историю этой войны, в историю освоения Севера со славой создателя нескольких редутов «Полярного бастиона», а значит, и со славой покорителя Арктики — это знаете ли… Такое дается не каждому. Получается так, что все мы — истребляем и разрушаем, а вы создаете. Приготовьтесь к тому, что самый сложный вопрос, на который вам придется отвечать после войны, — «Как это вы, старина, умудрились?!».

— Дай-то Бог, чтобы после этой войны нам с вами пришлось отвечать только на такого рода вопросы, — вздохнул фон Штинген.

В машине, увозившей их на аэродром, фон Готт умиротворенно молчал и, лишь прощаясь у взлетной полосы — их ждали разные самолеты, — произнес:

— «Дойную корову» я вам все же направлю, только берегите её, несколько таких субмарин этим летом мы уже потеряли в Атлантике.

— Она будет базироваться в надежном укрытии, в хорошо замаскированном и охраняемом полярном гроте.

— На одну боевую субмарину тоже придется расщедриться, а вот второй вам придется подождать.

— Как я понимаю, в любом случае «норвежская стая» будет охотиться на всем пространстве от Мурманска до Чукотки, так что мы постараемся взаимодействовать.

Произнеся это, фон Штингеи с любопытством посмотрел на командующего подводным флотом, прекрасно понимая, что сказано далеко не всё.

— В отличие от вас, я действительно успел побывать в двух полярных экспедициях, барон. Поэтому позволю себе уведомить: там слишком много непонятного и пока еще неведомого. Готтенберг, имя которого упоминал фюрер, как-то сказал: «Вторгаясь в бытие полярного мира, вы словно бы вторгаетесь в бытие иной цивилизации и даже иной планеты». Насколько я помню, вы никогда не жаловали офицеров, способных на подобные изречения.

— Меня всегда раздражали офицеры, склонные к излишнему философствованию и амбициозной зауми, господин адмирал, — уточнил фон Штинген.

— Возможно, барон, возможно. Так вот, в одной из полярных экспедиций мы участвовали вместе с Готтенбергом. Советую прислушиваться к его мнению, а главное, не пытаться тиранить его Это прирожденный исследователь, но… со своими особыми взглядами на Арктику, а тем более — на Антарктиду.

— Я доведу это до сведения оберст-лейтенанта Хоффнера, — вежливо уведомил командира фон Штинген. — Уверен, что он заинтересуется взглядами этого полярника.

— Когда-то Деница называли «фюрером подводных лодок». По наследству титул этот должен будет перейти к вам, с той лишь поправкой, что называть вас станут «фюрером полярных субмарин», — с какой-то затаенной грустью молвил фон Готт.

Океан завораживал почти полным штилем, воздух все еще был довольно теплым, а восточный ветер, которым запугивал ефрейтор Оленев, ослабевал по мере того, как «Беринг» отходил все дальше и дальше от берега. И хотя под парусом бот двигался не так быстро, как пограничникам хотелось бы, однако садиться на весла старшина и ефрейтор не спешили. Казалось, что власть этого восточного ветра распространялась лишь на земную твердь; встречаясь же с массами океанского воздуха, он почему-то терял силу и затихал.

— И все же летом здесь по-своему красиво. — Старший лейтенант сидел на корме, зажав руль под мышкой, и мечтательно осматривал приближавшиеся черные скалы острова, который по-здешнему так и назывался — Факторией.

— Вот именно: «по-своему», — возразил старшина.

— Помню, первую зиму и весну я пережил тяжело: волком выть хотелось, ностальгия по Материку мучила, по городам и весям. А пришло лето — и понял: земля-то здесь тоже…

— …И поняли вы, товарищ старший лейтенант, — скептически заполнил сотворенную им паузу Ордаш, — что и здесь тоже… земля.

— Пусть и суровая, но по-своему величественная. И красивая — тоже.

— Слушок появился, что вроде бы с кораблем уходите от нас, товарищ начальник.

— Как, уже и слушок пошел?!

— Говорят, однако. Сам слышал, — подтвердил Оркан.

— Странно. И от кого наслышан, ефрейтор?

— Солдатский телеграф. Выдавать не принято.

— Скорее всего, от фельдшера.

— От него, — тотчас же простодушно сознался Тунгуса.

— Болтливейший он человек, — незло покачал головой Загревский. — Самый болтливый из всех «граничников».

«Граничниками» служащих заставы издавна называли кочевники тундры, и слово это настолько прижилось, что все чаще появлялось даже в официальных бумагах, вытесняя привычных, уставных «пограничников».

— Но все-таки уходите? — поинтересовался теперь уже старшина.

— Не нагнетай, Ордаш. Дожить бы до корабля, мундиры с аксельбантами, — задумчиво ответил начальник заставы, поднося к глазам бинокль. — А уж удастся ли уйти с кораблём — это вопрос генштабовский.

«Уйти с кораблём», как говорили здесь, на заставе, было пределом мечтаний каждого пограничника. Судно появлялось обычно раз в году, в конце июля или в начале августа, когда Северный морской путь окончательно очищался от дрейфующих льдин. Это был специальный военно-транспортный корабль, который обходил редкие здесь, в Заполярье, заставы, вплоть до устья Лены, высаживая пограничников-новобранцев и забирая тех, кто осенью должен был демобилизоваться. А заодно пополняя запасы застав топливом, продовольствием, боеприпасами и всем прочим, что необходимо было гарнизону для суровой длительной зимовки.

На борту этого же корабля уходили офицеры и старшины-сверхсрочники, которых переводили на службу куда-нибудь «на материк», то есть в европейскую часть страны, в Среднюю Азию или на Кавказ. А на смену им прибывали служивые, которым надлежало отбыть здесь пять положенных «полярных» лет.

— И переведут вас, товарищ старший лейтенант, в Крым, — мечтательно вздохнул Оленев. Намотав на руку канат, он пытался ловить ускользавший ветер и в то же время держать курс на выступавшую из подводной гряды лагуну, в глубине которой серело здание бывшей англо-шведской пушной фактории.

— Почему именно в Крым? — поинтересовался начальник заставы.

— Море там…

— Здесь тоже море.

— Теплое море там. Теплая земля теплого моря.

— Тунгус, мечтательно бредящий теплой землей и теплым морем, — уже не тунгус.

— Мой отец говорил почти то же самое. Он говорил: «Тунгус должен жить не в тепле, а в снеге». Я никогда не был настоящий тунгус, потому что всегда мечтал стать моряком, плавать в теплых морях и жить на теплой земле, а тундра суеты не любит.

— Тунгус мечтает жить на юге и быть моряком, а моряк с юга, старшина Ордаш, спокойно приживается в тундре и мечтает переродиться в настоящего тунгуса, — иронично проворковал начальник заставы. — Мир перевернулся.

— …Не мечтает, а уже упорно перерождается в настоящего тунгусского шамана, — в том же тоне поддержал его старшина.

— Зачем о шамане говоришь, старшина?! — вдруг холодно как-то взорвался Оленев. — Ты не можешь стать шаманом. Ты не должен говорить о шаманах, когда мы идем к острову шаманов.

— К какому такому «острову шаманов»?! — поморщился За-гревский. — Эй, Тунгуса, при чем здесь шаманы? Ну, говори, говори, чего ты умолк? Хочешь сказать, что тунгусы и ненцы называют этот остров «островом шаманов»?

Однако все попытки заставить Оленева заговорить уже ни к чему не приводили. Назвав этот огрызок суши «островом шаманов», тунгус словно бы нарушил табу.

Половину расстояния до острова они уже прошли, и теперь с бота хорошо видна была мощная казарма с высокими, под крышу загнанными окнами-бойницами — настоящий форт; а рядом с ней еще две постройки — склад и дом для офицерских семей, очерчивающие территорию заставы с юга, со стороны тундры. И, конечно же, закрытая дозорная вышка на скалистом мысу.

Впрочем, сейчас Ордаш уже мог видеть не только заставную вышку, мкнаретно устремлявшуюся в небо с мыса над фьордом, но и две другие, удаленные на два километра к востоку и западу от заставы. А на расстоянии двух километров от них стояло еще по вышке, причем никаких других застав поблизости не было. Ежедневно гробить людей на этих вышках в тридцатиградусный мороз или пусть даже в летнее время года не имело смысла. Это, конечно же, понимали даже самые закостенелые из пограничных начальников. Да и вообще, охранять здесь, на этой дальней заполярной заставе, было нечего, а главное, не от кого. И все же за состоянием вышек следили очень пристально, поддерживая их в постоянной «боеготовности».

В былые времена на месте казармы стоял лабаз фактории, а окрестная тундра и лесотундра были заселены кочевыми родами оленеводов и охотников. Однако после революции местные идеолога решили, что «диких нацменов-сибиряков» следует приобщать к цивилизации, а значит, прежде всего, отучить их от кочевой жизни, то есть усиленно «раскочовывать» — как это у них именовалось. Однако селить оленеводов и охотников они принялись в поселках, которые возводились для них не на океанском побережье, а километрах в ста пятидесяти — двухстах от него, по берегам рек, там, где начиналась лесотундра, переходившая в тайгу, где было много зверья и достаточно леса для строительства домов и их отопления.

Именно эта массовая «раскочовка» как раз и привела к тому, что вся местность в окрестностях заброшенной фактории обезлюдела и окончательно одичала.

За все годы существования этой заставы ни один нарушитель пограничниками её задержан не был, как и не было зафиксировано ни одного нарушения. Тем не менее застава эта была нужна. Она создавалась еще в те годы, когда в местных краях действовали отряды белогвардейцев из армии Колчака, а вожди местных племен поддерживали их под обещание возродить Сибирское царство или сотворить независимый Великий Тунгусстан в союзе с армией атамана Семенова и под протекторатом Японии.

Молва утверждала, что в Гражданскую фактория эта трижды переходила из рук в руки и что над ней не раз нависала угроза высадки войск Антанты. Через остров Факторию, с белогвардейцами на борту, уходили то ли к скандинавским, то ли к американским берегам и последние суда речной сибирской флотилии колчаковцев.

Так что существование этой одинокой заставы, как написано было в одной из «воспитательных» брошюр для пограничников, «уже самим фактом своим утверждало государственное присутствие Советской России на Крайнем Севере и на международном Северном морском пути». Стоит ли удивляться, что и теперь, в 1941 году, эта застава позволяла пограничному командованию утверждать, что советская граница таки на замке. К тому же самим присутствием своим эти семьдесят шесть пограничников утверждали принадлежность данной территории к Советскому Союзу, олицетворяя его государственность, закон и воинскую силу.

Почти каждый день, если только позволяла погода, наряды пограничников уходили на расстояния десяти километров на восток и запад от заставы, чтобы оттуда, с крайних вышек, под каждой из которых были сооружены доты-землянки для обороны и обогрева личного состава, осмотреть еще около двух километров ледяного безмолвия.

— Я вот тоже иногда думаю, — неожиданно вторгся в поток его размышлений старший лейтенант, — а есть ли смысл держать здесь заставу? Даже белые медведи, и те вот уже года полтора в наших краях не появляются. Правда, пара волков прошлой осенью к заставе со стороны материка все же подходила, но за территориальные воды страны тоже не ушла, очевидно, из чувства патриотизма.

— В общем-то, ловить здесь и в самом деле некого, не то что на западной границе. Но так уж сложилось, что отец, дед и прадед мои были пограничниками, все в разное время «держали» русскую границу по Дунаю и Днестру.

— Неужели потомственный пограничник? — удивился Загревский. — Не часто такого встретишь.

— Дед однако пограничником был царским, — как бы про себя заметил Оленев.

Старигана с любопытством взглянул на тунгуса, а затем переглянулся с офицером. «Не нагнетай!» — вычитал в его взгляде Ордаш. Когда речь заходила о какой-то «идеологической придури», как Загревский однажды выразился в разговоре со старшиной, он старался быть предельно осторожным. Ордаш оставался единственным, кому он по-настоящему доверял на заставе, а посему мог «позволить себе».

— Какие бы правители ни правили на этой земле, все равно границу кто-то держать должен, — заметил Ордаш, будучи уверенным, что на этом тунгус угомонится, и был крайне удивлен, когда ефрейтор вдруг заупрямился:

— Но мы-то советскую границу охраняем, а то — царская была, однако.

— В таком, значит, раскладе? — отрешенно как-то уточнил у него старший лейтенант.

— Русская, — едва сдерживая раздражение, напомнил Ордаш, понимая, что нет ничего одиознее в этом мире, чем идеологически подкованный нацмен[13].

— Российская, да. На тунгусской земле, однако, — с той же невозмутимостью подправил его Оленев. — На земле наших предков, да. Понимать надо, товарища старшина.

Вадим ошарашенно взглянул на ефрейтора, но тот спокойно выдержал его взгляд, и на скуластом, всеми ветрами полярными продубленном лице его заиграла воинственная ухмылка. Подобную ухмылку, этот откровенно ордынский оскал, старшина видел разве что в фильмах о монгольской орде, на лицах артистов, пребывавших в образах то ли самого Чингисхана, то ли кого-то из его полководцев.

«А ведь он ненавидит нас обоих, — мысленно молвил себе старшина. — Скорее даже презирает нас, как способен презирать потомок хана, помнящего о том, что его предки триста лет правили на твоей земле. Стоп-стоп, поумерь фантазию», — тотчас же осадил он себя.

— Где-то там, на Днестре, ты, кажется, и родился, старшина? — Этот вопрос начзаставы задал специально для того, чтобы не допустить «нагнетания» бессмысленной полемики между подчиненными. Хотя упрямство тунгуса сразу же заставило его по-иному взглянуть на этого нацмена.

— Неподалеку от Днестра, на Подолии, на речке Кодыме. Есть там Богом избранный городок, который, по названию речушки, тоже называется… Кодыма.

— Кодыма, говоришь? Не слыхал. Не доводилось. Красиво там, наверное. Юг все-таки, — мечтательно произнес старший лейтенант. — Травы много, зелени… Затосковал я что-то, старшина, по траве, по лесу.

— У нас — да, красиво. Еще бы! Холмы Подолии, прекрасные луговые долины, небольшие, с выжженными причерноморскими степями граничащие, леса… Удивительной красоты земля. Закончу службу — обязательно вернусь в эти края. Вас, понятное дело, приглашу.

— Как только речь зашла о родных краях — во как заговорил! — улыбнулся офицер. — Почти стихами.

— О тех краях иначе нельзя. Дом моей бабушки, по матери, стоял как раз на одном из истоков речки. В нем я родился и в нем же прожил первые десять лет — отец с матерью лишь изредка наведывались в него, поскольку отца почему-то без конца перебрасывали с заставы на заставу. Помню, всякий раз, когда речка разливалась, я мечтал сесть на лодку, чтобы доплыть на ней до Южного Буга, который впадал в море. Когда я появился на свет, отец командовал ближайшей приднестровской заставой, на границе с Румынией. Теперь, конечно, граница уже проходит далеко от тех мест, по Пруту…

— Только слишком уж неспокойная она нынче, — заметил командир заставы.

— Вы так считаете?

— При чем тут я, старшина?! Тоже мне стратега нашел! Но что ситуация на западной границе, прямо скажем, предвоенная — понятно было даже из тех сообщений, которые мы получали, еще когда рация оставалась в строю.

— Так и сказано было, что «предвоенная».

— Сказано — не сказано, в все понятно: предвоенная. Именно в таком раскладе и следует оценивать ситуацию, старшина, чего уж тут…

6

Двухместный самолетик, доставивший на полуостров барона фон Готтенберга, прибыл с тем небольшим опозданием, которое способен был понять и простить даже придирчиво педантичный вице-адмирал фон Штинген. Получив по телефону сообщение о его прилете, Штинген пожалел о том, что с галереи своей сторожевой башни не мог видеть посадочной полосы местного аэродромчика, однако в кабинет вернулся, только когда адъютант звонким, почти мальчишеским голосом доложил, что оберштурмбаннфюрер прибыл и просит принять его.

Впрочем, «просит принять его» — оказалось чистой условностью. Этот рослый детина в черной кожаной куртке без каких-либо знаков различия вошел в кабинет командующего Стратегическими северными силами, словно в казарму вверенных ему «фридентальцев», и осмотрелся в ней с видом фельдфебеля, твердо решившего разобраться со своими подчиненными, чтобы раз и навсегда приучить их к порядку.

— Вам известно, господин вице-адмирал, что я прибыл сюда по личному приказу фюрера, — хриплым басом пробубнил он, стоя посреди кабинета с широко растопыренными локтями, в такой позе, словно ожидал, что со всех закутков этого замка на него вот-вот ринутся заговорщики. — Как известно и то, с каким заданием я прибыл.

— Фюрер действительно называл ваше имя, — с предельной небрежностью произнес Штинген, усаживаясь в одно из двух кресел, стоящих у камина, и жестом указывая оберштурмбаннфюреру на второе. На стоявшем между ними столике уже красовалась бутылка коньяку из французских запасов адмирала, а еще через минуту появился адъютант с двумя дымящимися чашками кофе. — А что касается задания, то вам известно, что операция «Полярный бастион» будет проводиться Северными силами и проходить под моим командованием. И что группа «Викинг», командование над которой вы завтра примете, является всего лишь одним из небольших подразделений этих сил, — окончательно сбил с него спесь вице-адмирал.

— Мне было сказано, что общее командование операцией осуществляете вы, — признал фон Готтенберг. — Что же касается Стратегических северных сил…

— …В штабе которых вы сейчас находитесь, барон.

— …То о них я слышу впервые.

— Мы не та организация, уведомлять о которой следует красочными вывесками, — холодно заметил фон Штинген. — И мой прием был бы куда сдержаннее, если бы не одно обстоятельство из нашего с вами общего прошлого, барон. Именно нашего с вами.

— Начало интригующее, — удивленно взглянул на него обер-штурмбаннфюрер.

Вице-адмирал наполнил коньяком небольшие, только вчера извлеченные из походного чемоданчика серебряные рюмочки и, подняв одну из них, произнес:

— За непотопляемый флагман германской морской разведки крейсер «Комет»!

— Простите? — напряженно поморщился оберштурмбаннфюрер.

— За победу наших войск и за тех, кто содействовал этой победе, находясь в суровой полярной экспедиции на вспомогательном крейсере «Комет». Лучшем крейсере германского флота.

— Том самом, который чуть более года назад прибыл в советский порт Архангельск под русским названием «Семен Дежнев»? — поползли вверх брови барона.

— А затем представал в русских портах и перед капитанами русских судов под названием то «Дунай», то «Донау» и «Доон», а в конечном итоге появился у берегов Южного Сахалина под японским флагом и под претензионным японским названием «Токио Мару»[14]. Оставаясь при этом все тем же быстроходным германским рейдером «Комет», принадлежавшим компании «Северо-Германский Ллойд».

— Хотите сказать, что вы тоже были на его борту? — не скрывал своего удивления Готтёнберг.

— Но, как и все остальные, под чужим именем. Погоны контр-адмирала мне тоже пришлось снять, поскольку по судовой роли я был всего лишь одним из помощников командира крейсера, в чине корветтен-капитана[15], правда, отвечавшим за безопасность его команды, группы ученых и пассажиров, цель появления которых на борту «Комета» была известна только командиру.

— Это меняет дело, — едва заметно улыбнулся оберштурмбанн-фюрер. — Кстати, теперь я стал припоминать вас.

— Стоит ли удивляться? Все-таки 270 членов экипажа, плюс группа исследователей и разведывательно-диверсионная группа.

— При том, что общение между командой и членами этих групп категорически не поощрялось.

— Кажется, вы были в составе той группы, которую мы высадили возле архипелага Северная Земля? Ошибаюсь?

— Все верно, — признал барон. — Ночью, в районе полуострова Таймыр, крейсеру удалось немного отстать от русского ледокола и спустить на воду две надувные шлюпки с четырьмя десантниками в каждой.

— Помню, помню…

— Так вот, старшим этой группы был я. Мы тогда едва не оказались в ледовом плену, однако все обошлось. Через полчаса нас подобрала германская субмарина, доставившая группу в один из фьордов архипелага, где мы создавали тогда секретную базу и метеостанцию [16]. Вы же, конечно, дошли до японских берегов.

— Но, признаюсь, тогда мне и в голову не могло прийти, что приказ гросс-адмирала Редера о назначении на борт «Комета» только потому и последовал, что меня готовили к должности командующего Стратегическими северными силами.

— Уверены, что планы Редера заходили столь далеко?

— Судя по всему, да. Если говорить честно, я был недоволен этим рейдом. Не было в нем настоящей диверсионно-пиратской авантюры.

— Прекрасно сказано: «диверсионно-пиратской»!

— Мы спокойно могли захватить сопровождавший нас русский ледокол, получше вооружить его, а затем, присоединив к себе пару германских субмарин из «Норвежской стаи», потопить все русские суда, которые могли оказаться на нашем пути от Архангельска до Камчатки, атаковав при этом все североморские порты.

— Но это уже стало бы началом войны, — деликатно напомнил командующему оберштурмбаннфюрер.

— Ну и черт с ним! Потери русских вполне можно было бы списать на действие англо-американского флота. Тем более, что Кремлю невыгодно было бы раскрывать свое причастие к авантюре с «Кометом». Кстати, наши гидросамолеты были оснащены специальными приспособлениями для обрыва корабельных антенн, лишающих их связи со своими базами еще до нападения германских судов. Причем для безопасности их облёта на фюзеляжах и крыльях этих «бакланов» были нарисованы красные звезды.

Готгенберг задумчиво улыбнулся. Ему нетрудно было признать-ся, что, пребывая на борту крейсера «Комет», он блаженно фантазировал по этому же поводу. Еще бы! Как-никак на борту крейсера находились двадцать четыре торпеды и более полутора тысяч снарядов к шести 150-мм орудиям, которые, как и зенитное орудие, а также шесть зенитных пулеметов, были замаскированы специальными щитами. К тому же он нес четыреста якорных мин и обладал быстроходным катером, который под прикрытием гидросамолетов тоже представлял собой определенную угрозу для встречных судов.

Используя уже имевшиеся секретные базы и полярную стаю субмарин, эта плавучая крепость могла бы контролировать весь Севморпуть до начала войны, приближение которой для всех на борту крейсера-авианосца было очевидным. Пользуясь отсутствием серьезных воинских сил русских в том районе и незаселенностью огромных территорий, эскадра «Комета» могла создавать на побережье Ледовитого океана столько баз, сколько бы понадобилось.

Хотелось бы ему знать, каким образом Сталин станет оправдывать свое столь явное «сотрудничество с нацистами», когда вся эта история всплывет? Впрочем, если коммунистов удастся поставить на колени, необходимость в подобном разоблачении попросту отпадет.

— Тогда мы явно упустили свой шанс, господин вице-адмирал, — согласился барон фон Готтенберг, понимая, что перед ним сидит единомышленник. — Непростительно упустили, хотя вряд ли кто-либо в штабе кригсмарине и люфтваффе осознает это.

— Но-но, нам никогда не дано знать все тайные замыслы командования, барон, — упредил его дальнейшие рассуждения по этому поводу командующий Стратегическими северными силами, давая понять, что и отныне не все замыслы штаба вверенных ему сил будут известны барону, не говоря уже о его подчиненных. — А посему приступим к изучению плана операции «Полярный бастион».

В течение нескольких минут вице-адмирал фон Штинген посвящал барона в тайны этого бастиона, базы которого представали в виде отдельных «редутов» — уже созданных, и тех, которые еще только надлежало создать.

Впрочем, о том, где именно надлежало высаживаться его инженерно-диверсионной группе, Готтенберг имел право узнать только завтра, после того как прибудет на базу «Зет-12», в присутствии её начальника — оберст-лейтенанта Вильгельма Хоффне-ра. А пока что они согласовывали способы взаимодействия штаба операции с группой, способы её военно-технического оснащения и снабжения продовольствием.

— Гарнизоны наших северных баз не могут быть многочисленными, — молвил фон Штинген, завершая эту встречу, — но каждый из норд-легионеров должен поклясться, что, защищая свою базу, будет сражаться до последней возможности. Однако главная задача гарнизона — делать все возможное, чтобы до конца боевых действий, до конца войны, его база оставалась тайной, никому из русских не известной.

— Не так-то просто это будет сделать, — заметил фон Готтенберг.

— Непросто, согласен. Тем не менее некоторые из баз уже действуют на полярных русских территориях около двух лет.

В знак уважения к этим солдатам фюрера оберст-лейтенант уважительно склонил голову.

— И как часто меняют гарнизоны этих баз?

— Через год, если только не случается что-то чрезвычайное. Их служба приравнивается к полярной зимовке.

— Единственным утешением моим норд-легионерам может служить только то, что в течение года они проведут вдали от фронта.

— И это в самом деле должно служить им утешением, — заверил его вице-адмирал.

7

Из-за восточной оконечности острова медленно, величественно выплывала громадина айсберга, в надводной части своей напоминавшего надстройку огромного, полузатонувшего корабля. По обе стороны от него, прижимаясь к высоким «бортам», дрейфовали льдины помельче, словно стайка шаланд — под бортами крейсера. Издали эти айсберги чем-то напоминали эскадру небольших заледенелых кораблей.

— А ведь продвигаются они к проливу, — заметил Ордаш. — Судя по всему, вблизи острова сильное подводное течение.

— Не настолько сильное, чтобы айсберг способен был преградить нам путь к Фактории. Не успеет.

— К острову мы, понятное дело, проскочим. Но боюсь, чтобы он не запрудил бухту у заставы. Если это произойдет, кораблю к нашему причалу не подойти.

— Перекрестись, старшина! — урезонил его Загревский. — Только не это, не доведи господь. Шлюпками много не перевезешь, да и пробьешься ли ими сквозь паковый лед?

И все трое уставились сначала на айсберг, выплывавший из-за базальтовой черноты островного мыса, затем — на напоминавшую крепостной замок заставу.

— Течение на запад идет, однако, — как всегда рассудительно подытожил Оркан Оленев. — Бот наш тоже на запад сносит, да. Значит, и льдина тоже пойдет на запад, на Архангельск пойдет.

— Хорошо бы и нам сейчас… на Архангельск, — мечтательно прищелкнул языком начальник заставы.

— Нам-то с вами зачем… на Архангельск? — пожал плечами ефрейтор, не обращая никакого внимания на уничижительный взгляд командира. — Нам здесь надо. Охранять надо, да.

Ордаш давно обратил внимание, что их тунгус никогда не ощущал потребности побывать на Материке, его никогда не влекло ни к поселкам, ни тем более — к городам. Тот мир полярной тундры, в котором ефрейтор обитал, всегда казался ему полноценным и самодостаточным; ни к какому иному он не стремился. И то, что сослуживцы порой воспринимали это безразличие к их поселенческому миру как безразличие юродивого, нисколько не интересовало тунгуса.

— Тебе, старшина, не кажется, что еще немного — и эту ледовую гору, и паковый лед нам придется расстреливать из корабельных орудий? — проворчал начальник заставы, чтобы как-то подавить в себе раздражение, которое тунгус способен был вызывать в нем, даже когда по-шамански предавался молчаливому самосозерцанию. — Если, конечно, таковые окажутся на судне, которое придет к нам в этом году.

— В прошлом году одна пушчонка на носу корабля все же стояла, — напомнил ефрейтор.

— Одна пушчонка при трех снарядах, — задумчиво покачивая головой, ухмыльнулся Загревский. — Должно же быть на корабле что-то такое, что успокаивало бы команду, уходящую в суровый океан.

Бот то вырывался на чистую воду, то вновь на какое-то время оказывался в плену у льдин. Во время одного из таких дрейфов глазастый Оленев вдруг начал медленно приподниматься и, что-то нечленораздельно промычав, указал рукой на пространство западнее острова.

— Что ты там увидел, Тунгуса? — насторожился Загревский.

— Это не кит. Не кит это, товарища командира, — взволнованно проговорил тот, едва удерживая равновесие на расшатывающемся боте.

— Что же тогда? — взялся за бинокль старший лейтенант.

— Присаживайся, а то шлюпку перевернешь! — прикрикнул на него старшина, но тоже поднял бинокль.

То, что заметил зоркий Тунгуса, в самом деле было не китом, а рубкой подводной лодки, которую за все время службы здесь Вадиму приходилось видеть впервые. Но дело не в этом. Обнажив рубку, подлодка не оголяла свой корпус, так, чтобы видна была палуба, и не погружалась, а шла прямо на венчавший юго-западную оконечность острова высокий скальный утес, словно командир намеревался таранить его или же решил выбросить свое судно на узкую полоску каменистого берега.

— Странно как-то она ведет себя, — пробормотал Вадим, наблюдая, как на расстоянии в три-четыре корпуса от отмели субмарина вдруг стала погружаться под воду, однако пенный след на поверхности ясно указывал на то, что она не меняла курс, а самоубийственно шла прямо к подножию пространного плато.

По всем законам физики и житейского бытия субмарина уже должна была врезаться в подводную часть скалы, после чего на мелководье должен был бы прозвучать взрыв. Однако ничего этого не произошло. Рубка исчезла, пенный след оказался стертым едва различимым прибоем, а сам остров по-прежнему окаймляла какая-то странная тишина.

Загревский и Ордаш вопросительно переглянулись.

— Хочешь сказать, что у них там подводная база? — неуверенно спросил старший лейтенант.

— У вас появилось какое-то иное объяснение?

— Может, это все-таки был кит?

— Это была подводная лодка, уж поверьте мне, бывшему моряку-пограничнику. И войти она могла только в подводный грот. Очевидно, под этой скальной грядой обнаружилась какая-то пустота, которую руководство подводного флота сумело приспособить для своей секретной базы. Как только прибудет корабль, нужно будет сообщить о ней представителю военной разведки.

— Зачем? Чтобы показать, что мы рассекретили нашу секретную базу подводников?

— А вы уверены, что это база наших подводников?

— Чьих же еще? Американских, что ли? Ты что, старшина?

— Зачем нашему командованию понадобилось иметь здесь базу? Какой в этом смысл?

— Чтобы в случае военного конфликта удобнее было контролировать Севморпуть. Этого объяснения недостаточно?

— Тогда возникает вопрос: как давно она здесь существует? — все еще всматривался в прибрежные воды старшина. — И если давно, то почему на заставе не знали о ней?

— С той поры, когда бы на заставе узнали об этой базе, она перестала бы оставаться секретной.

— Тоже верно, — с некоторой заминкой подтвердил Ордаш. — И все-таки согласитесь: странно как-то выглядит это исчезновение субмарины.

— Кстати, те, кто принимал решение о создании базы, учли, что из наших вышек этот островной залив не просматривается. Так что мой тебе совет, старшина: ты ничего не видел и ничего не знаешь. Тебя, Тунгуса, это тоже касается, — прикрикнул он на ефрейтора, который, воспользовавшись очередной полыньей в ледовом течении, успел развернуть «Беринга» так, чтобы он нацелился на бухту Приюта Эскимосов.

8

…Но теперь-то уже было ясно, что день, которого Хоффнер с таким нетерпением ждал, наконец-то наступил. Оберст-лейтенант понял это, когда радист сообщил, что «Фокке-вульф-200 C-3»[17], известный по радиосообщениям под кодовым названием «Черная акула», приближается к южному побережью залива Тана-Фьорд, омывавшего заполярный норвежский полуостров Варангер с северо-запада. И что с момента приземления этой «акулы», он, начальник аэродрома и командир эскадрильи, обязан полностью подчиняться оберштурмбаннфюреру СС фон Готтенбергу, которому поручено общее командование особой инженерно-диверсионной группой «Норд-рейх».

Удивленный тем обстоятельством, что вынужден будет подчиняться равному себе по чину, да к тому же подполковнику из службы безопасности СС, оберст-лейтенант запросил штаб, правильно ли он понял, что как командир эскадрильи и начальник аэродрома он обязан подчиняться подполковнику, не имеющему никакого отношения к люфтваффе. Однако Вент не только подтвердил, что обязан, причем безоговорочно, но и уточнил, что свой чин подполковника СС Готтенберг получил лишь позавчера, специально к выполнению сверхсекретного задания.

— Вот так вот и добываются в наше время эсэсовские чины, — вновь пробрюзжал начальник аэродрома.

— Не грешите, Хоффнер, не грешите. Готтенберг считается одним из лучших инструкторов «Фридентальских курсов» и лучших диверсантов рейха. А парни, которые его сопровождают, — из диверсионного батальона особого назначения «Бранденбург-800»[18], то есть знаменитые «фридентальские коршуны». Кому, как не вам, разведчику ВВС, знать, кого готовят во Фридентале и кто такие бранденбургские коммандос?

— Согласен, такие парни нам не помешают, — медленно, с какой-то нерешительностью в голосе, признал Хоффнер.

Он-то прекрасно понимал, что «фридентальские коршуны» прибывают сюда не ради эскорта Готтенберга. Значит, намечается нечто такое, что связано со стратегическими замыслами шефа абвера адмирала Канариса.

— Но по существу вы правы, — по-прежнему не щадил его Вент. — Чин свой этот «старый коршун» только потому и получил, что в штабе не захотели, чтобы он смущал вас, Хоффнер, своими майорскими погонами.

— Но поскольку понятно, что прибывают эти «фридентальские коршуны» не для охраны вверенного мне аэродрома, значит, намечается какая-то очень серьезная операция.

— Вы непростительно догадливы, Хоффнер. Правда, единственное, что я пока что могу сообщить вам, что руководит операцией командующий Стратегическими северными силами вице-адмирал фон Штинген, и называться она будет «Полярный бастион».

— Звучит воинственно, — не мог отказать себе в удовольствии начальник аэродрома. — Почти по-наполеоновски.

— Вам бы пора уже было догадаться, что где-то там… идет война. Настоящая война, а не эти фельдфебельские маневры, на которых все вы здесь, в Норвегии и Финляндии, все еще нежитесь! — жестко отрубил Вент, никогда не упускавший случая укорить своих подчиненных в том, в чем ни один из них не провинился, — что их все еще держат в стороне от «настоящей войны».

Причем Вент всегда умел преподносить это обстоятельство так, словно «нежатся» летчики на этих своих «фельдфебельских маневрах» исключительно благодаря его собственному недосмотру. Или малодушию.

— Итак, я понял: операция называется «Полярный бастион», — как ни в чем не бывало напомнил своему командиру фон Хоффнер, считая, что Вент должен был знать свои слабости.

И тот знал…

— До её завершения ваша эскадрилья «Кондор» находится в оперативном подчинении командования этими силами, — сказал он. — Как и подразделение горнострелкового корпуса «Норвегия». Кстати, костяк этого корпуса составляют австрийские горцы, его формировали из числа альпийских стрелков.

— О «норвежцах» тоже слышал, — в своем духе пробубнил Хоффнер.

— Ну а все остальные сведения вы получите из пакета, который будет доставлен вам бароном фон Готтенбергом. И прекратите брюзжать по поводу этих своих фельдфебельских маневров, Хоффнер. — Начальник «Зет-12» мысленно ухмыльнулся, но промолчал. — Главное, что наши войска уже на подходе к Москве.

— Возможно-возможно, только Мурманск пока еще никак добыть не можем, — огрызнулся оберст-лейтенант. — Хотя давно можно было взять его в осаду и штурмовать.

— Штурмовать Мурманск?! Зачем?! У вас никаких проблесков стратегического мышления, Хоффнер, никаких!

— Понимаю, вы, со своим «стратегическим мышлением», предлагаете завтра же штурмовать Архангельск, прорываясь в обход Мурманска, — предался иронии оберст-лейтенант.

— Ни то, ни другое. После падения Ленинграда его гарнизон сам сдастся! На милость победителя! — воинственно прокричал Вент и повесил трубку, считая, что дальнейшие увещевания командира эскадрильи бессмысленны. И только поэтому не услышал, как Хоффнер проворчал:

— Плохо же ты знаешь русских, Вент. Пока мы возьмем этот чертов Мурманск, придется положить на его подступах не одну дивизию. Как, впрочем, и под Ленинградом.

Удрученный и слегка заинтригованный прилетом этого эсэс-диверсанта, Хоффнер заранее вышел из своего штабного бункера и теперь стоял на скальном возвышении, параллельно которому пролегала посадочная полоса аэродрома, и терпеливо смотрел на юго-запад, откуда, с аэродрома острова Сёр-Квалёй, как раз и должен прибыть самолет морской авиации «Черная акула».

Солнце уже поднялось довольно высоко, когда бот наконец прошел через мелководный пролив и, оставив позади подводную гряду, оказался в небольшой пикоподобной бухточке, острием своим упиравшейся в скальный уступ.

Ордаш уже однажды побывал на этом острове. Если только можно считать, что действительно побывал. Впрочем, на острове, вообще-то, редко кто появлялся. Прошлым летом сюда дважды наведывались офицеры из штаба погранокруга: в первый раз прилетели на самолете, а во второй — приходили на судне. Слух даже пошел, что вроде бы в Нордическом Замке, как его называли в штабе, готовилась какая-то секретная советско-германская встреча представителей командования военно-морских флотов. Очевидно, в ожидании подобной встречи Нордический Замок и был капитально отремонтирован и всячески приспособлен для таких приемов. Занималась этим большая бригада строителей, прибывших на судне. В свое время там даже был размещен небольшой гарнизон из десяти морских пехотинцев, но вскоре он был снят самолетом полярной авиации.

Но вот странность: все эти визиты и приготовления происходили так, словно его 202-й заставы на том берегу неширокого пролива попросту не существовало. Ни один из армейских чинов даже не удостоил пограничников своим визитом. Мало того, самим бойцам заставы было строго-настрого приказано не наведываться на Факторию. Ни под каким предлогом.

Во время первой экспедиции Ордашу выпало переправлять на остров на этом же боте двух полковников-пограничников — морского и сухопутного, и майора НКВД. Но и они заставу не посетили. Загревский встретил их на импровизированной посадочной полосе неподалеку от реки и сразу же повел к причалу. Вадиму только потому и доверили вести бот к острову, что в прошлом он служил на море. Однако он был всего лишь старшиной и в офицерский десант не вписывался. Ему и солдату, который вместе с ним был на веслах, было строго приказано ждать в небольшой сторожке, построенной где-то за зданием фактории, и никуда из неё не отлучаться.

…Как только бот вошел в бухту, на Ордаша повеяло контрастной теплынью, исходящей от небольшого водопада, озерца и двух подпитывавших его родников. По сибирским понятиям, это действительно был удивительный оазис, почти рай земной, и можно было лишь удивляться по поводу того, почему он вот уже почти в течение двух десятков лет остается необитаемым.

Закрепив бот между двумя причальными настилами, пограничники поднялись по выложенной из плоских каменных плашек тропинке и вскоре оказались на плато, большую часть которого занимало парящее, незамерзающее озеро, которое подпитывалось из двух окаймленных каменными бордюрами источников. Как объяснил старший лейтенант, еще два горячих источника находились где-то на дне озерца, вокруг которого произрастали небольшие сосны, зеленела клумба из неведомых для здешних мест кустов и, окутанная гейзерным паром, нежилась на заполярном солнце чахленькая травка.

— В свое время руководство фактории и в самом деле чувствовало себя здесь, как в неприступной крепости, — объяснил Загревский, пересказывая то, что услышал от побывавшего здесь полковника-штабиста. — К такому уединению англичане и шведы стали прибегать после того, как на контору фактории, находившуюся там, где сейчас расположена застава, было совершено нападение какого-то разбойничьего отряда сибирских казаков, во время которого все служащие фактории были истреблены, а все имущество их разграблено. После строительства Нордического Замка на месте заставы находился лишь приемный пункт пушнины, да чуть поодаль, у реки Саримы, было построено нечто похожее на постоялый двор.

— Там до сих пор просматриваются остатки фундамента, — подтвердил Ордаш.

— Однако всю собранную приемщиками пушнину сразу же грузили на корабль, который на ночь отходил к острову. Хорошо вооруженный корабль, два вооруженных бота и пулеметы, установленные на перевале за факторией и по сторонам её, в самом деле превратили остров в неприступную для разбойников крепость. Вот так-то, гра-ничники, мундиры в аксельбантах, — подытожил свой рассказ старший лейтенант. — Получается, что когда-то остров Фактория был не только обитаемым, но и вполне цивилизованным.

Прежде чем войти в Нордический Замок, старший лейтенант и его спутники осмотрели прилегавшую к заливу местность и само здание. Построено оно было на высоком массивном фундаменте, скрывавшем за своими стенами большой подвал. Крыльцо тоже выложено было из массивного камня, но так, что и в нем Ордаш насчитал три узких бойницы.

Обойдя замок, старшина обратил внимание на еще одно здание — г-образного склада, одна стена которого примыкала к стене замка, образовывая закрытый двор, из которого выводила узкая калитка. Впрочем, из Нордического Замка в него можно было попасть и через черный ход. Ну а прямо к нему подступала гряда, взойти на которую можно было только с востока. С севера же она казалась совершенно неприступной, а с запада перекрывалась врубавшимся в толщу скалы складом, тоже напоминавшим армейский форт.

— Англичане есть англичане. Они всегда были мастерами возведения фортов, — как бы вслух рассуждал начзаставы, — поскольку строить их приходилось во всех колониях, от Америки до Индокитая. Только благодаря фортам они и сумели сотворить эту свою некогда могучую империю.

— Здесь они, судя по всему, тоже обустраивались надолго, — молвил старшина.

— Вот именно: «обустраивались». То ли пустыня, то ли Арктика — они везде привыкли обустраиваться так, чтобы жить по-барски. Так что этому у них стоит поучиться.

— Тундра, однако, суеты не любит, — заметил «идеологически подкованный нацмен» Оленев. — Как и барской жизни — тоже. В тундре нужно жить так, как велят обычаи тунгусов, да.

— Ты что же, прикажешь нам в тунгусов превращаться? — попытался осадить его Загревский.

— Зачем? Я ведь не приказывал вам приходить в эту тундру?

Старший лейтенант с каким-то особым выражением лица уставился было на тунгуса, но от реплики почему-то воздержался. Может, потому что взгляд его Оркан встретил с невозмутимым спокойствием коварного азиата.

«Не так прост этот Тунгуса, как может показаться при первой встрече с ним, — понял Ордаш. — Следовало бы присмотреться к этому аборигену попристальнее».

* * *

Сразу же за грядой открывался обширный каньон — своеобразный разлом, пересекавший остров с востока на запад. А по ту сторону его виднелась широкая горная гряда, самые высокие вершины которой все еще оставались покрытыми снегом.

— И далеко простираются эти горы? — поинтересовался Ордаш, вдруг представляя себе, что судьба забросила его на этот островок надолго. И вообще его одолевало какое-то странное предчувствие — как человека, которому надлежало провести здесь свою долгую и смертельно опасную сибирскую робинзонаду.

— Здесь такого понятия — «далеко» — не существует, — поучительно молвил Загревский. — Слишком мала эта океанская суша. Так что километра на два всего лишь.

— Тоже расстояние. Вспомните, что оттуда, с материка, островок кажется значительно меньшим, совсем крохотным.

— Потому что оттуда виден всего лишь южный мыс Фактории. А где-то там, на северной оконечности, остров раздваивается на два полуострова. Один из них короткий, а другой упорно уползает в ледовые поля настоящей, глубинной Арктики. И, по-моему, никто так и не исследовал его, тем более что там уже трудно отличить где океанский лед, а где островной.

«Что ж, — сказал себе Ордаш, — если уж тебе выпало бы оставаться на каком-либо северномм острове одному, то хотелось бы, чтобы им оказался Фактория, с его Нордическим Замком».

— Стреляли, однако! — воскликнул Оленев, когда они обходили по тропе, шедшей вдоль стены склада. — Из пулемета стреляли, — ощупывал пальцами пулевые вмятины. — По бойницам целились, да…

— Не без этого. Белогвардейцев выкуривали, — объяснил командир заставы, даже не поднимая глаз, чтобы посмотреть на то место, которое указывал тунгус. — Говорят, упорные бои шли: с высадкой десанта и контратаками.

— И долго белогвардейцы держались на Фактории? — спросил Ордаш, подключаясь к обследованию пулевых отметин.

— Какое-то время держались, — неохотно проговорил Загревский. — Но это отдельная история, как-нибудь расскажу, — он скосил глаза на «идеологически подкованного нацмена», давая понять, что не хочет, чтобы рассказ о белогвардейцах велся при солдате срочной службы. — Кстати, в начале тридцатых на Фактории дважды высаживались экспедиции полярных геодезистов, геологов и еще каких-то исследователей. Они устраивали здесь свои станции, изучая климат, движение льдов, повадки медведей и еще что-то, И то правда: грех — не использовать такую базу.

— Но сейчас её почему-то не используют.

— Значит, есть дела поважнее, — назидательно молвил старший лейтенант.

Первый этаж Нордического Замка был рассчитан на то, чтобы приютить служащих фактории. Две комнаты, судя по старинным столам и сейфам, служили конторскими помещениями, три другие — жилыми. Здесь же находилась ванная комната, теплую воду для которой когда-то насосом закачивали из горячего источника, и, что очень удивило советских сибиряков, действовал туалет со сливным бачком, подземная труба от которого уходила куда-то в море.

Мраморная лестница, уводившая на второй этаж, завершалась небольшим холлом — с камином и роялем. Вся остальная часть этажа когда-то, очевидно, была апартаментами начальника фактории, и в мезонин можно было попасть только из этой части, поскольку служил он, следует полагать, местом уединения и размышления начальника.

Впрочем, бойницы мезонина и барьерчика, прикрывавшего балкон, были расположены так, что, установив на них пулеметы, можно было простреливать все пространство вокруг фактории. И в апартаментах, и в мезонине стояли теперь обычные солдатские койки, застеленные обычными, отсыревшими солдатскими одеялами. А в двух комнатах второго этажа, тех, что находились под мезонином, а потому были наиболее теплыми во всем островном замке, стояли «буржуйки» с небольшим запасом дров и угля в металлических ящиках.

— Вот где надо было располагать офицерский корпус заставы, — вальяжно развалился Загревский в огромном, обтянутом потрескавшейся кожей кресле. — Сигара. Камин. Бронзовые канделябры… И леди в меховых накидках.

— И, конечно же, леди… — поддержал его Ордаш.

— Причем, желательно, юные леди.

— А ты обратил внимание, старшина: даже на таком далеком полярном островке англичане и шведы сумели обустроить свой быт так, словно располагались в ста метрах от королевского дворца. Л мы, как ни старались бы, все равно построили бы паршивый барак. Буржуи чертовы. Не-справед-ливо!..

Что бы Загревский ни произносил, он всегда произносил это уверенно, нахраписто, тоном человека, привыкшего к власти и к тому, что все вокруг или безоговорочно подчиняются ему, или же благоговейно прислушиваются к его мнению. Ордаш уже смирился с тем, что всем своим поведением старлей подчеркивал: застава, да еще такая полудикая, заполярная, — не то подразделение, которым он призван командовать. Широкая и по-пролетарски вульгарная натура его требовала иного армейского чина, иного командного масштаба, иного жизненного размаха.

— Что приуныли, мундиры в аксельбантах? — поднявшись, старлей прошелся по залу, который старшина назвал про себя «кают-компанией», переваливаясь с ноги на ногу пружинистой кошачьей походкой, словно бы пританцовывая. — Готовьтесь к иорданской купели и радуйтесь жизни.

10

Выкрашенный в черный цвет, огромный четырехмоторный самолет этот, со слегка задранной вверх носовой частью фюзеляжа, и в самом деле чем-то напоминал акулу, которая вот-вот метнется к добыче.

Как только он приземлился, из входной двери и заднего багажного люка начали вываливаться крепкие парни в черных полевых куртках. И когда настала очередь появиться оберштурмбаннфюреру, все пространство вокруг «Черной акулы» уже было оцеплено готовыми к круговой обороне десантниками. В то же время четверка «фридентальских коршунов» уже находилась у штабного аэродромного бункера.

— Вы всегда ведете себя на германских аэродромах так, словно вас высадили на фронтовой аэродром русских? — не отказал себе в удовольствии Хоффнер, увидев перед собой крепкого, плечистого офицера лет сорока, облаченного в короткую кожаную куртку и высокие горнолыжные ботинки. О приветствии начальник аэродрома попросту позабыл.

— Всегда, — на одном выдохе рыкнул барон фон Готтенберг. — Потому что всегда помню, что под моим командованием находятся солдаты, а не скопище бездельников, — иронично-решительным взглядом обвел он все три группы любопытствовавших пилотов, техников и аэродромной обслуги, сформировавшиеся у бетонных капониров, в которых уже находилось около десятка «фокке-вульфов» и «юнкерсов».

Его тонкий, почти римский нос как-то сразу же терялся на слишком крупном, скуластом лице; причем особенно плохо он гармонировал с по-неіритянски толстыми губами и непомерно широким, волевым подбородком. Если бы цвет его смугловатого лица оказался значительно темнее, а вместо русых голову украшал шлем из черных, курчавых волос, — барон вполне мог бы сойти за латиноамериканского мулата.

К тому же и жесткий, непреклонный взгляд его вишневых каких-то глаз, и все выражение сурового лица, вообще вся почти двухметровая фигура командира коммандос излучала не просто силу, а какую-то яростно выраженную агрессию, которая волю слабохарактерных людей способна была мгновенно подавить, а сильных духом спровоцировать на ответную агрессию.

— Тогда хотел бы я видеть, как они будут вести себя, оказавшись на аэродроме врага? — молвил оберст-лейтенант, только теперь вспомнив, что при равных чинах первым отдавать честь офицеру СС должен офицер любого другого рода войск.

— А мои коммандос всегда и везде должны чувствовать себя так, словно находятся в логове врага, — отчеканил оберштурмбаннфюрер, как будто отдавал приказание, стоя перед полковым каре. — И чем больше вокруг них оказывается своих, тем агрессивнее они должны вести себя. Ибо таковы интересы рейха.

В доставленном бароном пакете ничего нового для Хоффнера не было. Подтверждалось то, чего от него уже потребовал командир авиагруппы, — всецело подчиниться оберштурмбаннфюреру фон Готтенбергу как командиру особой группы «Викинг». Причем подчиняться вместе со вверенными ему самолетами, экипажами, аэродромом и собственными амбициями. Все остальное барон должен был изложить ему в личной беседе.

Хоффнер тут же предложил барону пройти с ним в штабной бункер, однако тот проводил взглядом уходившую со взлетной полосы в сторону капониров «Черную акулу» и взглянул на часы.

— Первый «юнкерс» должен прибыть через десять минут, — упредил его вопрос унтерштурмфюрер СС Конар, лишь недавно, после назначения Готтенберга командиром Особой группы «Викинг», ставший его адъютантом. — Второй — с интервалом в десять минут.

— Горные егеря уже на борту?

— Гауптман Кротов со своими русскими прибывает в первом «юнкерсе», обер-лейтенант Энрих с группой горных егерей — во втором.

— Скопище бездельников, — процедил барон, однако лейтенант СС никак не отреагировал на это замечание. Он не первый день был знаком с оберштурмбаннфюрером и прекрасно помнил, что с представлением об окружающем его мире барон определился давно и безоговорочно — это было всего лишь скопище бездельников. Огромное, вселенское скопище… исключительных бездельников.

— Так, значит, в операции будет участвовать и какое-то подразделение русских? — заинтригованно спросил Хоффнер.

— Считаете, что осваивать русскую Сибирь удобнее будет без русских, да к тому же сибиряков?

— Просто я считал, что вся территория от Лапландии до Урала — всего лишь северная территория европейской части России, так называемый Русский Север, который сами русские именуют «Крайним». Что же касается Сибири, то она начинается за Уралом.

— А кто вам сказал, что мы станем ограничиваться «пространством до Урала»? — буквально прорычал барон фон Готтенберг. — Кто сумел убедить вас в этом, оберст-лейтенант?

— Это всего лишь мои умозаключения, — примирительно молвил Хоффнер, пытаясь успокоить его.

— Мне не нужны ваши умозаключения, Хоффнер. Мне нужно точное выполнение моих приказов. Точное и беспрекословное. Отныне мы будем осваивать этот ваш Русский Север от Мурманска до самого Диксона и Новой Земли. А затем — от Камчатки до Северного полюса. Ибо таковы интересы рейха, Хоффнер.

Оба военно-транспортных «юнкерса» прибыли с надлежащей пунктуальностью. Их специально приспособленные для транспортных перевозок фюзеляжи казались еще громаднее, нежели фюзеляж «Черной акулы», а это как раз то, что нужно было сейчас командиру группы «Норд-рейх».

— Штабс-капитан Кротов, командир группы сибирских стрелков, — по-русски представился крепко сбитый, коренастый Гауптман, на славянском лице которого предки оставили ярко выраженные свидетельства многовекового «монгольского ига».

Несмотря на то, что у него был чин капитана вермахта, он по-прежнему именовал себя штабс-капитаном[19], отдавая таким образом дань памяти тому дню, когда он, тогда еще юный поручик, получил этот внеочередной чин по личному приказу Верховного правителя России адмирала Колчака. За проявленные находчивость и храбрость.

— Сколько у вас людей, штабс-капитан? — тоже на чистом русском спросил Готтенберг, вызывая этим удивление у Хоффнера, чьи познания русского ограничивались двумя десятками фраз.

Впрочем, начальник аэродрома знал, что среди офицеров абвера и СД оказалось немало выходцев из Прибалтики, так называемых «прибалтийских немцев», которые всегда ценились руководителями разведывательно-диверсионных служб за свою «германскую кровь, круто замешанную на русском характере», а главное, за знание русского языка и русских обычаев.

— Пока что девять бойцов, однако все — из бывших чинов армии Колчака и коренных сибиряков. К тому же все из сибирских дворян, из «таежных аристократов», как называли их офицеры-петербуржцы. — Завтра должны прибыть еще пятеро, среди которых трое инородцев, из тунгусов, владеющих тунгусским и ненецким языками.

— Замечу, что эти люди нам очень пригодятся, штабс-капитан, — молвил Готтенберг. — Именно они, как никто иной.

— Неужели действительно придется десантировать людей и грузы далеко за Уралом? — выслушав их, пожал плечами Хоффнер, который все еще не в состоянии был смириться с таким диверсионным размахом высшего командования. — Кажется, это уже выходит далеко за пределы плана «Барбаросса».

— Зато предписано планом операции «Полярный бастион», — отрубил оберштурмбаннфюрер СС, переводя взгляд на терпеливо дожидавшегося своей очереди командира егерей.

— Обер-лейтенант Энрих, — представился тот. — Под моим командованием — два отделения егерей из горного корпуса «Норвегия»[20]. Все имеют опыт войны во Франции и Польше, а также недавних операций против сил сопротивления в северных районах Норвегии. Шестеро из моих бойцов — норвежцы из Тромсе, из молодежной организации норвежских национал-социалистов.

— Хотите сказать, что зауральскими морозами их не запугаешь?

— Для большинства моих солдат Заполярье — естественная среда обитания.

Услышав это, Готтенберг нервно повел плечами. Жизнь складывалась так, что в северных широтах ему пришлось провести множество дней, однако смириться с морозами и вьюгами он так и не сумел. Мужественно воспринимать их — да, этому он научился, но воспринимать их в виде «естественной среды обитания» — увольте! Однако вслух произнес:

— Прекрасно, обер-лейтенант. Будем надеяться, что она же станет и естественной средой войны. Говорят, что и сами вы не так давно принимали участие в какой-то полярной экспедиции.

— Точнее будет сказать: в двух полярных экспедициях.

— Солидно. Как это вас угораздило?

— По первому своему образованию я геолог, специализирующийся по полярной геологи. Как вы уже поняли, экспедиции были секретными. А поскольку с русскими мы все равно уже воюем… Это были экспедиции в тыл русских: на Новую Землю и Землю Франца-Иосифа.

— Но посылали-то вас, надеюсь, не для того, чтобы собранные вами камешки и куски горной породы передавать русским?

— Никак нет, господин оберштурмбаннфюрер. Эти экспедиции имели прямое отношение к нашему нынешнему заданию. Нужно было подбирать места для особо секретных баз.

— Вот как?! — с уважением повел подбородком Хоффнер, окончательно убеждаясь в том, что группу «Викинг» берлинское командование формировало не наспех, тщательно подбирая людей и с полным пониманием особенностей войны за полярным кругом.

— Кстати, мне сказали, что вы, господин оберштурмбаннфюрер, были одним из участников экспедиции на дирижабле «Граф Цеппелин»[21], который в тридцать первом году пролетел над Землей Франца-Иосифа, Северной Землей, островом Вардроппера, Новой Землей, портом Диксон, островом Колгуева и другими территориями…

— Судя по всему, в названиях русских островов вы уже ориентируетесь неплохо, — уклончиво ответил фон Готтенберг.

— Извините, что позволил себе напомнить о полете «Графа Цеппелина». Я тогда еще был студентом и очень завидовал членам экипажа этого дирижабля.

В ответ барон лишь снисходительно улыбнулся.

11

Первым «в священные воды» озерца окунулся сам начальник заставы. Прежде чем он разделся, Вадим Ордаш рукой опробовал температуру в разных частях озера, открыв для себя, что в той, южной части, где находился сток, температура воды достигала градусов девятнадцати-двадцати, то есть прогревалась почти так же, как в жаркие дни июля у одесских пляжей Черноморки или Аркадия. Ближе к центру она достигала градусов двадцати двух — двадцати трех и наконец у самого Нордического Замка, где били подземные ключи, она достигала градусов двадцати восьми-тридцати. И это уже явно было на любителя.

А еще старшина обратил внимание, что там, в заливчике, вода издает серный запах, почти такой же, какой витает над мелководьем черноморского Куяльницкого лимана, у знаменитой грязелечебницы.

— Если бы не чертов запах, — проворчал Загревский, входя в озеро у самой кромки водопада, где запах был не таким сильным, — купель казалась бы королевской.

— Она и так королевская, командир, — возразил Ордаш. Это же сероводородный источник, самый лечебный из всех, какие только можно себе представить. Десяток таких купаний — и можно забыть о ревматизме, радикулите, простудах…

— Ты-то, погранохрана, откуда об этом знаешь?

— Так ведь на подобном сероводороде все одесские лечебницы прославились. За право искупаться в подобной ванне люди добираются до Одессы за тысячи километров и платят бешеные деньги.

— Ну, ты гений, старшина! Почему же до сих пор мне никто ничего об этом не говорил? Только и предупреждали, что тухлым яйцом воняет и что пить такую воду — погибельно. Где-то за мысом есть питьевой источник, из которого воду раньше насосом закачивали в Нордический Замок. Там вода тоже попахивает, но не так. Ну а зимой топят снег.

— На стол уже накрывать, товарища командира? — спросил ефрейтор, выйдя на крыльцо.

— Накрывай, накрывай, товарища тунгуса! — возопил Загревский полувплавь-полувброд продвигаясь в сторону парного заливчика. — В мансарде накрывай, чтобы с видом на Французскую Ривьеру, или как её там! Гулять, так гулять, погранохрана! А ты, старшина, пока что осмотри окрестности. Свой визит сюда так и спишем — на пограничный осмотр острова. В конце концов, это ведь тоже наша территория!

— Есть осмотреть окрестности! — с готовностью отозвался Ордаш и, спустившись по тропе к причалу, пошел кромкой прибоя по восточной части острова.

Скалы здесь были не такими отвесными, как у причала, полоса «пляжного» галечника достигала двух-трех метров, а все прибрежное пространство — в воде и на суше — было испещрено черными, обкатанными за тысячи лет вершинами подводных скал и огромными кругляшами валунов.

Айсберг, который, как им казалось с бота, стремительно надвигался на континент, теперь застыл на месте, возможно, тоже наткнувшись на какую-то подводную гряду. От восточного побережья острова до него было метров двести, однако все это пространство постепенно заполнялось паковым льдом, так что при желании можно было бы рискнуть и пробраться до ледника. Да, если бы жизнь заставила, можно было бы рискнуть…

«Если бы жизнь заставила…», — поймал себя на этой мысли Вадим Ордаш. В свои двадцать три года он уже не раз познавал на себе, что такое «жизнь заставила», считая, что самым очевидным проявлением подобного «насилия жизни» является его пребывание на этой заполярной, Богом и людьми забытой заставе.

После окончания средней школы Вадим Ордаш намеревался поступить в училище погранвойск, но в это время сослуживцев отца начали одного за другим арестовывать и, обвиняя во «враждебной» или «шпионской» деятельности, расстреливать[22]. Опасаясь, что и его постигнет такая же участь, начальник заставы майор Ордаш побоялся отправлять сына в военное училище, а отправил в Одессу, где Вадим без особых трудностей поступил в мореходное училище, на отделение мотористов. Похоже, что от ареста отец спасся только тем, что, сказавшись — по совету кого-то из друзей из штаба округа — больным, залег в одесском госпитале, а затем комиссовался. К тому времени, когда почти все офицеры из его и соседних застав были расстреляны или, в лучшем случае, посажены в сибирские концлагеря, все еще остававшийся под подозрением бывший начальник заставы возглавил неподалеку от Одессы рыбхоз.

Но в это же время НКВД начало проводить аресты среди преподавателей и курсантов морских училищ. После ареста двух парней из его группы Вадима тоже вызывали на допрос. Проходил он, правда, пока еще в качестве свидетеля, но Вадим понимал, что его обязательно попытаются превратить в «стукача» или же арестуют как «врага народа», «украинского буржуазного националиста», японского или румынского шпиона — набор ярлыков у коммунистов из НКВД был невелик, да они, нагло уверовав в свою безнаказанность, не очень-то и старались придавать подобным обвинениям хотя бы какую-то видимость правдоподобности. Но, опять же, на помощь пришел кто-то из знакомцев отца. За месяц до выпускных экзаменов Вадима срочно призвали в армию и направили мотористом на морской пограничный сторожевик.

…За ближайшей скалой, между валунами, что-то промелькнуло. Ордаш машинально рванул кобуру пистолета, положенного ему как старшине заставы, и прильнул к прибрежному склону. Это был песец. Заметив человека, он пробежал по каменистому мысу и, с разбега перепрыгнув на проходившую неподалеку льдину, исчез за её выступами.

В военное училище командир корабля Ордаша не отпустил, но разрешил закончить курсы младших командиров, где он прошел все азы задержания преступника, рукопашного боя, научился «читать» следы, владеть несколькими видами оружия и минерным делом — в том числе метать ножи и топоры, арканить, орудовать палицей, нападать или защищаться, пуская в ход всевозможные подручные средства. Причем, как вскоре выяснилось, не было в его наборе курсанта более старательного и способного, а главное, так стремящегося к самосовершенствованию.

Как потом открылось Вадиму, он оказался в группе усиленной подготовки, курсанты которой даже не знали, что на самом деле они проходят усиленный курс диверсий и армейской разведки. По-настоящему это стало ясно, когда на выпускные экзамены прибыли вербовщики из разведшколы и еще каких-то там секретных курсов, на которых готовили диверсантов, действовавших в глубоком тылу противника, в том числе и на морских базах.

Ордашу очень хотелось оказаться в числе избранных и отобранных. И он действительно оказался среди тех, кого после присвоения звания младшего сержанта не отправили в разведподразделе-ния, а задержали для дальнейших собеседований, прохождения медкомиссии и проверок.

Казалось бы, все шло хорошо, но как раз в те дни поступило сообщение, что отец его, бывший офицер погранвойск, застрелился. В посмертной записке он объяснял свой поступок семейными неурядицами. И они действительно были: жена оставила его, вышла замуж за своего давнего знакомого, подполковника, и уехала с ним в Ленинград. Однако Вадим знал, что с матерью отец уже давно не жил, что инициатором развода стал он сам, и расстались они с матерью мирно, вполне по-человечески. Так что из-за этих «неурядиц» стреляться отец не стал бы.

Очевидно, в НКВД на отца имелся какой-то компромат, потому что началось расследование, и с направлением Вадима Ордаша в разведшколу решили повременить. Хотя и не скрывали, что он — рослый, сильный, решительный, неплохо владевший немецким и молдавским, а значит, и румынским, и даже немного увлекшийся английским, — полностью устраивал вербовщиков. Их начальник, майор Доротов, так и сказал ему во время заключительной беседы: «Ты, парень, конечно, извини, обстоятельства пока что выше нас. Но запомни, что мы держим тебя в резерве. У нас только так: в надежном резерве! Рано или поздно мы тебя разыщем, и тогда разговор у нас пойдет иной. Запомни: у нас только так!»

Как потом выяснилось, именно этот майор похлопотал, чтобы младшего сержанта Ордаша направили на службу в погранотряд, расположенный неподалеку от Очакова. И тут его судьбой неожиданно — не исключено, что под натиском все того же майора Д оротова, — начал вплотную заниматься отчим, Дмитрий Радулин, только что дослужившийся до полковника и занимавший какую-то должность в штабе Ленинградского военного округа. Благодаря его вмешательству Вадим все же сдал экстерном выпускные экзамены в мореходном училище, получив после этого не только удостоверение моториста, но и право на звание младшего лейтенанта. И наверное, стал бы его обладателем, если бы не затянувшееся расследование гибели отца.

Приехав в Одессу, мать передала Вадиму совет отчима: немедленно подать заявление на переход из срочной службы в кадровую, то есть стать сверхсрочником. После чего все остальное он брал на себя.

Вадиму не очень-то хотелось оседать в какой-то из сухопутных частей, он уже успел заразиться морем. Но в том-то и дело, что оставаться в Одессе полковник Радулин ему не советовал. Очевидно, на отца действительно имелись какие-то компрометирующие материалы. Тем более что энкаведистов нервировали многочисленные связи майора Ордаша с осужденными, иногда уже и расстрелянными «врагами народа». Радулин так прямо и сказал ему: «Слишком много порочащих связей. Твой отец всегда пытался быть человеком с душой нараспашку, а в наши времена сие не приветствуется. Поэтому беги, служивый, из этих краев и не повторяй ошибок отца».

Сразу же после перехода на кадровую службу Вадим получил назначение в Ленинградский округ, однако держать его у себя под боком отчим не рисковал. Единственное, что он мог сделать для него, — это повысить в звании до старшины, чтобы сразу же направить на далекую заполярную 202-ю заставу, где его вряд ли кто-либо станет подозревать в «пособничестве мировому империализму».

Сам полковник в это время всячески стремился замять дело о самоубийстве бывшего майора Ордаша, поскольку «жить с бывшей женой «врага народа», преступно, путем самоубийства избежавшего справедливого народного суда», как доверительно сформулировал ему эту перспективу один из штабных «особистов», — для Радулина тоже было бы самоубийственно. Вот только удалось ли замять — этого старшина пока что не знал.

Пока под присмотром штабс-фельдфебеля[23] горные егеря и сибирские стрелки устанавливали палатки, обустраивая свой военно-полевой быт, фон Готтенберг решил провести совещание офицеров, на которое были приглашены и все три лейтенанта, командиры авиазвеньев.

Оборудованный на возвышенности, в скальной выработке, командный пункт аэродрома был похож на огромный дот, окна-амбразуры которого едва выступали над поверхностью, и расположены были так, чтобы ни в одном направлении не оставалось непростре-ливаемой, «мертвой» зоны. В этой долговременной оборонительной точке неплохо меблированный кабинет Хоффнера представал всего лишь в качестве одного из отсеков — непозволительно большого по размеру и слишком вызывающе обставленного.

— О секретности нашей миссии каждый из вас, господа, предупрежден, — проговорил оберштурмбаннфюрер, разворачивая перед склонившимися над столом офицерами карту «северного театра военных действий», охватывавшую пространство от Шпицбергена и Хельсинки до острова Врангеля и Чукотского полуострова.

— Естественно, — ответил за всех обер-лейтенант Энрих.

Готтенберг стоял у края стола, остальные офицеры — справа и слева от него. Лица у всех были суровыми, взгляды сосредоточенными. Они понимали, что осуществление операции «Полярный бастион» потребует от них риска, мужества и немалых жертв, однако приказ надо было выполнять.

— На войне у каждого подразделения свой театр действий и свои задачи. Так вот, у группы «Викинг», которой поручено командовать мне и в которую все вы отныне входите, приказано высадиться и действовать в тылу врага, на его северных территориях.

— Наконец-то появилось настоящее дело, — хрипловатым баритоном отозвался штабс-капитан Кротов.

При этом подполковник СС заметил, как вдруг заблестели глаза штабс-капитана, который, забыв, что он на совещании, сразу же уперся в карту обеими пятернями и потянулся взглядом туда, к устьям Оби и Енисея, к Ямалу и Таймыру. Как заиграли под обветренной, шелушившейся кожей крупные, четко выступающие желваки.

Это была его земля. Штабс-капитан настолько истосковался по ней, что готов был стать на колени прямо здесь и сейчас, на этот лист бумаги. Ностальгия, черт возьми… Да, ностальгия. Готтенберг уже знал, что это такое.

Но как эта самая тоска по родине станет проявляться в характере и поведении бывшего белого офицера, когда он окажется на своей земле, где-то там, неподалеку от устья Оби? Не превратится ли тогда для него германский солдат в чужестранца, в чужака, оккупанта?! Однако офицером-то он все же служил у белых, напомнил себе оберштурмбаннфюрер. И ему хорошо известно, с какой жестокостью коммунисты истребляли всех бывших «беляков», даже тех, которые в свое время пошли к ним в услужение.

— То, что вы сейчас услышите, не подлежит никакому разглашению. Но вы должны иметь представление о том, какими базами в русском Заполярье мы уже обладаем и какие нам еще только предстоит создать. К тому же пилоты обязаны знать, на какие запасные секретные аэродромы они могут рассчитывать в самых сложных ситуациях. Остров Земля Франца-Иосифа, — ткнул пальцем в соответствующую точку на карте оберштурмбаннфюрер. — Здесь уже создана секретная база подводных лодок. Основой её служит грот, в котором легко могут укрываться две субмарины. Еще две, маскируясь, могут отстаиваться между скалами. Там же, в гроте, располагаются помещения для ремонтников и охраны. Недавно инженерно-диверсионная группа морской пехоты завершила оборудование взлетных полос на острове Междушарском, в Белужьей губе Карского моря, а также вот в этой благословенной Богом точке полярного острова Новая Земля…

Как только палец в кожаной перчатке касался карты, стоявшие плечо в плечо командиры звеньев дружно склонялись над ней, внимательно всматривались в местность, а затем, многозначительно переглянувшись, вновь принимали стойку «смирно». Худощавые, подтянутые, одинаково облаченные, они к тому же чертовски были похожи между собой. Тем более что бледность на лицах, словно пудра театрального гримера, скрашивала все возможные различия в их облике. Это были опытные пилоты, привыкшие к риску и проведшие в воздухе не одну сотню часов, но даже они понимали, какие трудные и авантюрно рисковые рейды в тыл врага ждут их в ближайшие дни.

— Со временем, — продолжал далее оберштурмбаннфюрер СС, — такие же секретные взлетно-посадочные полосы должны появиться на мысах Константина и Пинегина. В бухте Нерпичья, на Колыме, уже создается секретный причал, у которого будут находиться субмарины-танкеры; благодаря им могут проводить дозаправку субмарины, рейдирующие на Северном морском пути[24].

— Черт возьми, вот это размах! — не удержался штабс-капитан, заставив тем самым Готтенберга победно ухмыльнуться.

— Однако в качестве основных, наиболее важных аэродромов, рассматриваются те два, которыми непосредственно будет заниматься наша группа. Еще в мае вот сюда, в безлюдный район озера Меркулово, была высажена 5-я инженерно-диверсионная группа унтерштурмфюрера Фюрта. Вопреки мнению некоторых скептиков, эти отчаянные парни сумели построить покрытую листами рурской стали и тщательно замаскированную посадочную полосу неподалеку от поселка Мезень, что в двухстах километрах северо-восточнее Архангельска[25]. Этот секретный аэродром так и нанесен на карту под кодовым названием «Северный призрак». Взглянув на нее, нетрудно убедиться, что «призрак» этот появился буквально под носом у гарнизона стратегического морского порта русских, чем очень важен для пилотов люфтваффе.

— И что, хотите сказать, что русские до сих пор не знают о его существовании? — усомнился Хоффнер.

— В этом нас убеждают данные разведки.

— В такое трудно поверить. Вы можете себе представить появление секретного русского аэродрома где-нибудь в Померании, неподалеку от Ростока; или в Нижней Саксонии, в двухстах километрах от Куксхафена?

— Подобные вопросы и сомнения никогда не возникают у людей, которые имеют четкое представление о том, что такое северная тундра, насколько дики и безлюдны огромные территории севера России. На северном безлюдье можно создать целый город, о существовании которого в Москве узнают не раньше, чем через пять лет.

— А я не исключаю, что этот аэродром давно находится под наблюдением русских, — молвил Хоффнер. — Просто они ждут, когда мы начнем использовать его, чтобы истребить на нем как можно больше фюзеляжей.

— Смело исключайте, оберст-лейтенант, — не находится. Еще в прошлом году абвер позаботился о создании здесь мощной агентурной сети, которая отслеживает все действия русской контрразведки. Если бы коммунисты обнаружили этот аэродром до войны, они бы немедленно ликвидировали его, да еще и подняли бы шумиху в прессе. В то же время наша агентура, в числе которой появились местные охотники, сразу же обнаружила бы этот интерес русской контрразведки. Рыбаки до этого озерца, затерянного посреди холмистой тундры, не добираются из-за отдаленности и бездорожья; охотники до этих мест тоже не доходят. А если и доходят, то… бесследно исчезают. Причем каждое исчезновение наши агенты тотчас же преподносят как еще одно доказательство дурной славы этого озера и окрестных мест.

— Ну, дурная слава — не самая надежная защита, — заметил начальник аэродрома «Зет-12».

— Не самая, согласен. Поэтому среди местного населения был распущен слух, что там создана некая секретная партизанская база советских войск на случай войны с Германией. Поскольку Советы лишь недавно завершили войну с финнами, то в эту дезинформацию охотно верят. Причем о самой базе стараются или вообще не говорить, или говорить в очень узком кругу, да и то шепотом, чтобы не оказаться в концлагере. Учтите также, что теперь идет война, и русской контрразведке не до натуралистических путешествий по полярной тундре. А почти все местные охотники призваны в армию.

На сей раз никаких аргументов у Хоффнера не нашлось. Готтенберг победно прошелся взглядом по лицам остальных офицеров, однако все они предпочитали сосредоточенно изучать карту.

— То есть хотите сказать, что ваша группа «Викинг» призвана сменить гарнизон «Северного призрака»?

— Вот с этой минуты и пойдет по-настоящему серьезный разговор, — азартно потер руки Готтенберг. — Поэтому прошу всех садиться.

Кто-то из офицеров тотчас же поставил стул для барона, чтобы ему не пришлось занимать кресло Хоффнера, но даже после того, как все расселись, командир группы «Викинг» еще с минуту прохаживался по кабинету, по очереди останавливаясь то у одного окна-бойницы, то у другого, словно прикидывал, каким образом лучше всего наладить круговую оборону штаба.

— Наша ближайшая задача — проверить готовность уже известного вам секретного аэродрома «Северный призрак» в районе озера Меркулово, дозаправиться там горючим, а затем вот здесь, — указал он точку на карте, — в нескольких десятках километров от побережья Карского моря, создать новую базу — «Норд-рейх». Первой на «Северный призрак», вместе со звеном транспортных «Ю-52», отправляется группа горных егерей обер-лейтенанта Энриха, которая будет усилена инженерной группой штабс-фельдфебеля Штофа.

— Благодарю за оказанную честь, — чинно склонил голову обер-лейтенант, а затем с той же великосветской чинностью осмотрел присутствующих.

— Второй — усиленная «норвежцами» группа гауптмана Кротова. Эта же группа вместе с группой Штофа будет затем десантирована в местность, избранную нами для создания базы «Норд-рейх».

— Честь имею, господа, — последовал штабс-капитан примеру Энриха. — Мои солдаты к вылету готовы.

— Они действительно готовы к тому, что действовать придется уже на Русской земле, в тылу у русских войск? — спросил Готтенберг.

— В тылу у красных, — господин оберштурмбаннфюрер, — напомнил ему Кротов. — Это для вас, германцев, все русские одним миром мазаны. Для нас же они по-прежнему разделены на православных белых… и красных, жидообольшевиченных.

— Потому и спрашиваю: не побегут они к этим самым «красным» в плен сдаваться да пощады вымаливать?

— Скорее, красные к нам побегут. Нас ведь не эта война разделила, нас разделила Гражданская. Жестоко, кроваво разделила. Словом, я в своих людях уверен. Жду приказа на вылет.

Оберштурмбаннфюрер исподлобья окинул штабс-капитана недоверчивым взглядом, однако на сей раз промолчал. Впрочем, не в силах так сразу завершить этот разговор, он с той же подозрительностью взглянул на Хоффнера.

— Сегодня же еще раз согласую с командованием окончательный состав нашей эскадрильи, время и маршруты полетов, — ответил оберст-лейтенант. — При этом будет учтено, что в прыжке к базе «Норд-рейх» следует задействовать военно-транспортные самолеты «Фокке-вульф-200 C-3», обладающие колоссальной дальностью полета. Кроме того, позабочусь о звене истребителей прикрытия.

Готтенберг взглянул на наручные часы и, объявив, что через два часа ожидается прилет лейтенанта-инженера Шмидта, который осмотрит аэродром «Северный призрак» и будет заниматься строительством базы «Норд-рейх», приказал дать бойцам два часа отдыха, после чего инструктаж будет проводить уже сам инженер.

13

…Корабль, на борту которого старшине Ордашу надлежало отправиться на свою заполярную заставу, стоял под погрузкой в Архангельске. Он должен был отойти от причала на следующий же день, после приезда туда Вадима, однако по непонятным причинам еще на три дня задержался в порту.

Так вот, дни, проведенные в этом северном городе, Вадим вполне мог считать самыми прекрасными в своей сумбурной полувоенной-полуштатской жизни. Случилось так, что в припортовой гостинице он познакомился с выпускницей мединститута Ритой Атаевой, получившей направление в военный госпиталь в Салехарде. В гостиничной столовой девушка храбро присела за его столик, хотя свободных мест вокруг было предостаточно. Причем уже через пять минут Вадим чувствовал себя с ней настолько непринужденно, словно знакомы они были, по крайней мере, полгода…

…В том месте, где открывался островной каньон, старшина вдруг наткнулся на могилу с полусгнившим крестом. Очистив поперечину от слоя пыли, Ордаш сумел прочесть: «Поруч. Малеев». И ничего больше — ни даты рождения, ни даты гибели. Поглубже вогнав крест в землю, старшина укрепил его основание камнями и, сделав несколько шагов в глубь каньона, обнаружил на каменистой седловине россыпь позеленевших от времени гильз.

«Не такой уж он дикий, этот край, — сказал себе старшина, сожалея, что нет времени для того, чтобы, перебредя через впадающий в океан ручеек, исследовать северную часть острова, уже открывавшуюся ему одним из низинных, охваченных ледяным полем мысов. Он понимал, что и за этой могилой, и за этими гильзами скрывается какая-то драма, за ними — чья-то борьба, чьи-то надежды и судьбы. — Не исследован он — это другое дело».

…Да, четыре дня в этом приполярном городе, — вернулся Ордаш к своим архангельским воспоминаниям, — оказались незабываемыми. Рита Атаева… Рослая, смуглолицая, по-настоящему красивая, с едва уловимыми восточными чертами лица, — эта женщина могла служить прекрасным образцом не только генетического единения двух рас, но и слияния западного и восточного способов мышления, характеров и мировосприятия.

Судно, которое должно было доставить молодого врача-хирурга в Салехард, отходило двумя днями позже, чем судно, на котором плыл к месту службы Ордаш. Все попытки уговорить первого помощника капитана — до самого капитана старшине пробиться не удалось, — взять на борт его невесту ни к чему не привели: судно было военным, к тому же обслуживало пограничные заставы, секретные военные точки и даже какой-то секретный укрепрайон, местонахождение которого Ордаш так и не выяснил. И все, кто желал оказаться на его борту, должны были иметь специальный пропуск.

Когда стало ясно, что ни Вадим не имеет права отставать от своего корабля, ни Рита — попасть на его борт, они почти весь последний день провели не разлучаясь; хорошо еще, что на судно старшина обязан был явиться к двенадцати ночи, поскольку отходило оно на рассвете. Вечер, который они с будущим военным хирургом провели в каком-то скверике неподалеку от порта, вполне можно было бы назвать «вечером страсти и отчаяния».

Ордаш брал её, стоя под деревом, посреди какого-то жиденького кустарника. И все было бы ничего, если бы на них несколько раз не натыкались сначала точно такая же бездомная парочка, затем двое каких-то пропойц и наконец милицейский патруль, от которого влюблённых спасло только армейское командировочное удостоверение Ордаша да еще то, что срочную службу свою старший наряда тоже проходил в погранвойсках. Но после каждого из этих необъявленных визитов они вновь и вновь бросались в объятия, соединяясь в любовном экстазе.

— Это уже четвертый раз, — прошептала ему Рита на ушко, когда он вконец обессилел. А сколько раз чудилась ему затем эта фраза! Какой страстью веяло от неё даже теперь, много месяцев спустя.

— Что? — не понял он тогда смысла этого выражения.

— Ты просто прелесть, Вадим. Такого напора я не ожидала… — И Вадима поразило то, как просто девушка сообщила об этом. У него уже были женщины, но он всегда жутко стеснялся в разговорах с ними «чего-то такого»… — Ты, конечно, понял, что ты у меня не первый, как, впрочем, и я у тебя, — поспешно добавила она, оправдывая и объясняя свою недевственность.

— Разве это так важно?

— Вообще не имеет никакого значения, — жарко зашептала ему в шею Рита, приводя себя при этом в порядок, поскольку к их убежищу вновь кто-то приближался. — Это я тебе говорю уже как медик. У меня было трое мужчин, причем по несколько раз каждый. Но кончала я только однажды, представляешь? Для множества женщин именно в этом и заключается вся их трагическая «бабья правда», которой ни с кем не поделишься и на которую жаловаться некому.

— И как давно это было? — исключительно из вежливости спросил Вадим, только для того, чтобы как-то отреагировать на тайное признание своей страстной женщины.

— Наверное, с полгода тому. Многовато, понимаю. В нашем возрасте подобное воздержание природой не приветствуется.

— Это уж точно, — произнес Вадим, но, прежде чем ответить, с удивлением взглянул на Риту. Никогда еще, ни с одной из женщин до подобных откровений он не доходил. И даже не догадывался, что о подобных вещах с едва знакомой женщиной можно говорить вот так просто, спокойно, почти обыденно…

«А заниматься сексом с едва знакомой женщиной «вот так вот, просто и обыденно», можно?», — урезонил себя Ордаш.

— И чем все это между вами кончилось?

— Если ты об аборте, то, слава богу, обошлось. Даже не забеременела. Кстати, это была не какая-то там случайная связь. Парень этот числился моим женихом.

«Ну, чего ты хочешь? Она же врач! — попытался хоть как-то оправдать ее Вадим. — Терпи, коль уж тебя угораздило!».

— И что же потом произошло… с твоим женихом?

— Потом я ужаснулась мысли о том, что с «таким недомужчи-ной» мне придется провести в постели весь свой оставшийся женский век.

— Не с ним, так с другим, — пожал плечами Вадим.

— Не возражаю. Но, если честно, тогда я сказала себе: «С кем Згодно другим, только не с этим!». А несколько минут назад, наслаждаясь близостью с тобой, мысленно зареклась: «Только с этим парнем, и ни с кем другим!». Такие вот метаморфозы иногда в сознании нашем женском происходят!

— Не поторопилась?

— Не-а, — с упрямством подростка покачала головой Рита. — С ним я рассталась без сожаления, а с тобой расстаюсь так, словно с самой жизнью.

Ордаш обратил внимание, насколько правильной и интеллигентной является речь этой уроженки Салехарда, в которую лишь слегка вплетался едва уловимый акцент.

— Мне тоже не хочется расставаться с тобой, — молвил Вадим, сразу же отметив про себя, что признание это вышло каким-то слишком уж черствым, хотя выразить его хотелось предельно эмоционально.

— Я понимаю, почему ты спросил, когда я была в последний раз с мужчиной. Тебя тревожит: не могла ли я оказаться беременной.

— Да нет, не поэтому. Просто хотел знать, есть ли у тебя мужчина. Хотя ты права: о беременности тоже следовало бы поинтересоваться.

— Не волнуйся, о потомстве мы будем заботиться только вместе.

К ним опять приближалась какая-то бродячая парочка. Очевидно, этот кустарник уже не раз служил им местом укромного уединения, потому что, обнаружив здесь Вадима и Риту, женщина хриплым, явно пропитым и столь же основательно прокуренным голосом возмутилась:

— Так-так, и кого же это дьяволы занесли сюда? Это же наше законное место.

— Сейчас опять станет вашим, поскольку мы уходим, — неспешно молвила Рита.

— Э, да ты вообще какая-то новенькая. Кто такая, почему не представилась? — проворчала пришлая, неохотно, задиристо пропуская по тропинке мимо себя Атаеву.

— В следующий раз обязательно представимся и отчитаемся, — деловито заверила её Рита, ничуть не смущаясь того, что её приняли за портовую проститутку. — Понимаешь, — тотчас же продолжила она прерванный разговор, — мне беременеть никак нельзя. Узнав, что я забеременела без мужа, отец попросту пристрелит меня.

— Отчего такая жесткость? Чтобы не сказать — жестокость?

— В Салехарде мои отец и мать — центральные начальники. — Она так и сказала: «центральные начальники». — Поэтому их досье должны быть такими же непорочными, как дева Мария и… как они сами.

Оставив своё убежище, Вадим и Рита направились к порту, но каждые две-три минуты останавливались, чтобы вновь и вновь, припасть друг к другу в поцелуе.

— Вот от тебя я наверняка забеременею, — вдруг как-то деловито молвила Рита, словно бы речь шла о чем-то совершенно обыденном: о желании написать письмо или о возможности заболеть гриппом. — Конечно, забеременею. Еще бы: пережить такой безумный порыв страстей! Четыре раза в течение одного вечера — это просто уму непостижимо! А ведь, знаешь, существуют женщины, которые вообще никогда не кончают во время полового акта, — продолжала девушка шокировать Вадима какой-то странной, непривычной откровенностью, отдающей то ли окончательной распущенностью, то ли сугубо медицинским цинизмом.

— Н-не знаю, — растерянно покачал головой Вадим. — Никогда такими тонкостями не интересовался. И вообще, весь этот разговор выглядит каким-то странным.

— Так вот, теперь будешь знать, что бывает и так, — не вняла его предостережениям будущий хирург. — Жизнь нужно познавать такой, какова она есть на самом деле. Если откровенно, то я признательна тебе. Убедилась, что хоть «с этим» у меня будет все в порядке. Так что спасибо тебе.

— Странно, с тобой даже об этом, о таком… — растерянно пробормотал Ордаш, — ну, о таком сокровенном и личностном, говорить очень просто.

— О чем это «о таком»? — неожиданно остановилась Рита на старинной улочке, на которой еще сохранился тротуар из дощатого настила. — Ах, об этом самом?! — рассмеялась она. — Слушай, а что здесь такого? Впрочем, я ведь забыла, что ты не медик. Все, с кем я была до сих пор… Для них это было настолько привычно.

— И кто же оказался первым?

— Ревновать-расстреливать не станешь?

— Чем больше узнаю о тебе, даже такого… тем сильнее влюбляюсь в тебя. — Он взял бы гpex на душу, если бы поклялся, что заверение это было искренним. Но еще больший грех он бы взял, если б допустил, что откровения будущего хирурга стали причиной их ссоры, причиной душевного разочарования.

— И правильно делаешь. А первым мужчиной был профессор медицины. Кажется, я в него даже была влюблена. Свою докторскую он защищал как патологоанатом. Ему было уже под шестьдесят, причем более тридцати из них он проработал в городских моргах и в патологоанатомическом отделении мединститута. Ты можешь представить себе человека, который всю свою жизнь посвящает вскрытию трупов?!

— Еще труднее представить себе женщину, которой выпадает всю эту жизнь прожить рядом с ним.

— Согласна, мужик он сур-ровый, — с непонятной Вадиму легкомысленной улыбкой подтвердила она.

— И, как я понял, любвеобильный.

— Вот этого я бы не сказала. Когда ложилась с этим доктором у него на даче, на белых простынях, у меня было такое чувство, словно он и меня сейчас начнет вскрывать. Я ведь много раз присутствовала при том, как он вскрывал трупы женщин, и даже считалась его лучшей ученицей. Стоит ли удивляться, что я и ушла потом в отведенную мне комнату почти девственницей. Поздней ночью, завернутая в простыню! — она хохотала так раскатисто и так искренне, что смех этот передался Вадиму. Хотя теперь он уже чувствовал себя с этой женщиной в полуночном, совершенно пустынном и почти неосвященном пригороде как-то слишком уж неуютно. Как-будто и его самого тоже только что завернули в простыню.

— Кстати, если я и в самом деле забеременею… — вдруг спросила она в самый разгар этого приступа, так что Вадим не сразу сообразил, что смех кончился и пошел вполне серьезный жизненный разговор. — Тебе хотелось бы, чтобы я родила?

Ордаш остановился, заставив тем самым остановиться и девушку, и внимательно, насколько это было возможно при слабом оконном освещении улицы, посмотрел ей в глаза. Рита интуитивно потянулась к нему с поцелуем, но впервые за время их встречи ответной реакции не последовало, и губы Атаевой так и замерли в нескольких сантиметрах от его губ.

— Таким образом ты подготавливаешь меня к будущему сюрпризу?

— Мне даже не верится, что мы еще когда-либо встретимся в этой огромной стране, разделенные такими неизмеримыми пространствами, да к тому же арктическими, — с укоризной молвила она. — Просто любопытно, как ты это воспримешь… свое отцовство. Так хотелось бы тебе, чтобы я родила наследника?

— Только ловлю на слове: наследника, а не что-то там непонятное.

— Ты точно хочешь этого?

— Возражать не стал бы, — как можно увереннее ответил Вадим, не очень-то задумываясь над тем, что может последовать за подобным заверением. Но все же, на всякий случай, поинтересовался. — Это ведь был бы именно мой ребенок?

— Наверняка твой.

— Что значит «наверняка»?!

— Да это я так. У меня все в этой жизни происходит только под девизом: «Наверняка!». Никогда и ни в чем нельзя быть до конца уверенной. Вскрытие покажет, как говаривал в таких случаях мой незабвенный «труповскрыватель». Имею в виду «вскрытие» жизнью.

— Но ведь ты же медик. И потом, в этом деле ты должна оставаться честной передо мной, — с робкой надеждой молвил Ордаш. Старшина вдруг открыл для себя, что, если Рита действительно вздумает рожать, он будет сильно сомневаться, является ли на самом деле отцом этого ребенка.

14

… Айсберг все еще держался на кончике островного мыса, словно какая-то сила не позволяла ему войти в узкий пролив и перекрыть его, после чего любому судну пришлось бы держать курс в обход острова.

Старшина взглянул на часы. Было уже около тринадцати, самое время садиться за стол. Возможно, командир и Тунгуса уже начали без него, не дождавшись. Это конечно, не страшно. Хуже будет, если командир вдруг решит отплывать на заставу, и у него попросту не останется времени, чтобы как следует поблаженствовать в термальном озерце.

Возвращаться он старался теми же едва намеченными тропками, которыми добирался до этой островной глубинки. Хотя остров был сравнительно небольшим, какое-то время поблуждать по нему все-таки можно было, а не хотелось бы.

— Нет, знаешь, обзаводиться ребенком я пока что не решусь, — мысленно Ордаш опять был там, в Архангельске, но теперь уже в номере отеля гостиницы, где ему следовало забрать свои вещи.

Они были в шоке, узнав от номерной, что один сосед Вадима еще три часа назад съехал, а второй до сих пор не вернулся, и не ясно, вернется ли, поскольку у него в городе объявились какие-то знакомые. Ордаш знал, что сосед, инженер из Вологды, действительно кого-то разыскивает и подозревал, что этими «знакомыми» была женщина. Слишком уж упорно, в течение нескольких дней, вологодец рыскал по всему городу и окрестным поселкам.

— Господи, какие же мы глупые?! — изумился своему невезению Вадим. — Мы ведь последние несколько часов могли провести здесь, в свободном номере!

— Точнее, вот здесь, на этой твоей постели, — с разбега уселась Рита на серую, застиранную простыню. — Но это уже было бы не так интересно, не так романтично, как случилось у нас с тобой. И потом, у нас ведь еще есть несколько минут.

Она легла, и Вадим так и не понял, то ли платье само по себе оголило ноги девушки вплоть до трусиков, то ли девушка умудрилась проделать это каким-то едва уловимым движением. Сначала он нерешительно подошел к ней, затем метнулся к двери, чтобы поставить её на защелку, вернулся к лежащей перед ним женщине и вновь отошел, теперь уже к выключателю. Когда же Ордаш наконец оголил женщину, вдруг почувствовал, что то ли от усталости, то ли от нервного напряжения, но только… взять ее он не сможет. К тому же в коридоре послышались чьи-то приближающиеся шаги.

— Что? — сочувственно спросила Рита, когда, пристыженный собственным бессилием, Вадим поднялся с их внебрачного ложа. — На этот раз гусарский наскок не получился? Бывает. Однако не волнуйся, ты у нас и так молодец. Не нервничай, постой спокойно, — поднялась она с постели. — Положи руки мне на шею, закрой глаза и думай о чем-нибудь более приятном, нежели утреннее построение в казарме. Например, о том, что мы все еще стоим там, под деревом посреди кустарника, и у тебя, как и прежде, все получается.

И не успел Вадим опомниться, как женщина уже расправилась с его брюками и коснулась его плоти сначала пальцами, а затем губами. Чувство, которое охватило Ордаша, когда он в конце концов возбудился, было потрясающим. Так он был с женщиной впервые и даже не догадывался, насколько это чувство сильно и как оно захватывает…

— Где ты бродишь, старшина-погранохрана? — вернул его к островной действительности насмешливо-суровый голос начальника заставы. — Сколько тебя можно ждать?

— Осматривал остров, как было приказано.

— Ну и что, обнаружил японских диверсантов?

Загревский сидел за столом, вынесенным на балкон, однако Оленева рядом с ним не было. Святого армейского правила: «С рядовым составом офицерам не пить!» он придерживался строго. А, судя по дымку, зарождавшемуся над одним из дымоходов, Тунгуса занимался сейчас тем, что утеплял одну из комнат, основательно отсыревшую за годы безлюдья.

— Никак нет, диверсантов не обнаружил. Только могилу некоего поручика.

— Какого еще поручика? — поморщился старлей, набычив голову. — Ты о чем это?

— Наверное, офицера царской армии. Или белогвардейца. Скорее всего, белогвардейца. На кресте только два слова: «Поручик Малеев».

— Странно. Поручик. Кто такой?! Почему о могиле поручика на подконтрольной мне территории слышу впервые, а, погранохрана?

— Сие мне не известно, А вот крест я подправил и основание укрепил камнями. Неподалеку обнаружил с десяток гильз, очевидно, похоронили поручика Малеева на том же месте, на котором он пал. Причем хоронили явно свои, поскольку красные вряд ли стали бы увековечивать имя классового врага.

— Вот в этом ты прав. Но тогда возникает вопрос: ты на чьей могиле крест устанавливал да укреплял, старшина красноармейский? На могиле белогвардейца? Кому честь отдаешь: изгою трудового народа, ненавистному врагу Рабоче-крестьянской Красной армии? — Услышав это, Ордаш удивленно уставился на начальника заставы. Ему и в голову не приходило, что старший лейтенант способен таким вот образом истолковать его стремление по-христиански вести себя на могиле офицера. — Что молчишь, старшина? Кому крест устанавливал?

Если первые вопросы старший лейтенант задавал с ухмылкой, то теперь лицо его стало серьезным, и Ордаш понял, что командир успел выпить и захмелеть. А хмелел он на удивление быстро.

— Русскому офицеру, товарищ старший лейтенант. Там не указано было, что он белогвардеец.

— Значит, царскому служаке. Хотя точно известно, что на Фактории наши зажали группу белогвардейцев, рассчитывавших, что за ними придет шведское или английское судно. Но даже если и царскому…

— Витус Беринг, чьим именем названы море, пролив и остров в Тихом океане, тоже был царским офицером, капитан-командором русского флота. Но его имя почему-то появляется на всех советских картах. Как и открывшего Антарктиду Беллинсгаузена, адмирала русского флота.

Эти аргументы озадачили Загревского, он замялся и, выдержав неловкую паузу, недовольно проворчал:

— Ну, ты, не по чину грамотей! Интересно, где это ты грамотёшки поднабрался? Да еще такой вот, старшине заставы по рангу не положенной?

— Разрешите искупаться, товарищ старший лейтенант, пока совсем не похолодало, — решил Ордаш не нагнетать атмосферу, полагая, что начальник заставы и так прекрасно знает, что он окончил мореходное училище, и уж о ком о ком, а о походах Беринга и Беллинсгаузена обязан был знать. И, не ожидая разрешения командира, начал поспешно раздеваться.

15

У восточной оконечности полуострова Рыбачий две пары истребителей, прикрывавших группу «Викинг» со стороны материка, ринулись в атаку на звено русских, патрулировавшее подходы к портам Полярный и Североморск, позволяя таким образом основному звену самолетов все дальше уходить в предночное поднебесье Баренцева моря. Место этого, «ударного», звена, заняло теперь звено прикрытия, четыре машины которого готовы были встретить любой самолет, сумевший прорваться сквозь порядки «ударников». Именно они на подлете к мысу Святой Нос устроили карусель над двумя советскими судами, шедшими в сопровождении миноносца.

С этого часа в свите основной транспортной группы оставались лишь патрулировавший в нескольких милях впереди, по курсу, морской разведчик, и два штурмовика морской авиации. В сравнении с транспортно-бомбардировочными громадинами «Ю-52» и «Черной акулой», дальность полета этих машин была ограниченной, поэтому до базы «Северный призрак» они могли дойти, только если не придется вступать в бой.

— Меняем курс и нацеливаемся на полуостров Канин, — прозвучал в наушниках слегка приглушенный, бархатистый голосок командира «фокке-вульфа» обер-лейтенанта Шведта. Слишком хорошо привыкнув к своему хрипловатому басу, фон Готтенберг с трудом представлял себе, каким образом человек с «ангельским голоском» Шведта мог оказаться первым пилотом этой мощной «летающей крепости». — Как и условлено, ориентир — мыс… Ну, этот, как там его называют, штурман?

— Канин Нос, — язвительно подсказал фон Готтенберг.

— Вот-вот, даже географические названия у этих русских какие-то дурацкие, — проворчал Шведт. — Канин Нос, Мезенская губа…

— Хотите предложить русским картографам свои собственные названия, обер-лейтенант? Нет, воздержитесь? Тогда следите за тем, — тыкал он затянутым в кожаную перчатку пальцем в расстеленную на планшетке карту, словно пилот мог видеть ее, — чтобы как можно аккуратнее пройти над полуостровом, в двадцати милях от поселка Канин Нос, и войти в залив с нелюбимым вами названием Чешская губа.

— Вам повезло, оберштурмбаннфюрер: за штурвалом — самый «аккуратный» пилот 5-го воздушного флота. А возможно, и всей дальней авиации рейха.

— Но в залив входить — тоже в двадцати милях юго-западнее мыса Микулкин, — сурово напомнил этому поднебесному аккуратисту оберштурмбаннфюрер. — И только потом, немного — как предусмотрено — пропетляв, возьмем курс на Меркулове озеро, на базу.

Кабинку, в которой разместили Готтенберга, командир самолета называл «рейхсмаршальской», уверяя, что в ней уже дважды летал сам Геринг. Использовать этот самолет, известный в прессе под наименованием «Кондор», в качестве транспорта стало модным в среде высшего чиновничества после того, как в августе 1939 года, на одном из них министр иностранных дел фон Риббентроп слетал в Москву, на переговоры со Сталиным. Причем Шведт утверждал, что их новенькая «Черная акула» — значительно улучшенная модель того самолета, которому когда-то доверился министр.

Здесь и в самом деле были откидной столик, удобное кресло, наушники внутренней связи и даже небольшой бар для выпивки и бутербродов. Однако самое главное, что в отличие от других кабин: пилотов, штурмана, радиста-стрелка и бортмеханика, — его кабинка была ограждена люком от остального салона. Пожалуй, её и в самом деле можно было назвать «рейхсмаршальской», независимо от того, томился в ней когда-нибудь Геринг или нет.

Из потока размышлений оберштурмбаннфюрера вырвал голос штурмана, которому было приказано информировать о месте нахождения машины:

— Проходим полуостров Канин. Впереди — залив Чёшская губа, на северо-западе просматриваются огни маяка на мысе Микулкин.

Готтенберг уже на память знал карту этой местности, тем не менее всмотрелся в нее, дополнительно осветив фонариком, и приказал идти на поселок Индига. На маяке могли заинтересоваться появлением в этих местах большой группы самолетов, поэтому важно было «нацелить» этих любопытствующих на порт Нарьян-Мара и дальше, на Воркуту, с ее угольными шахтами; на Полярный Урал. И лишь после приближения к материку взять курс на аэродром «Северный призрак». Предосторожности могли показаться излишними, поскольку они шли тем же маршрутом, которым проходили все самолеты, обеспечивавшие строительство этого секретного логова люфтваффе, тем не менее стоило подстраховаться.

— Неужели все это пространство у русских не прикрыто? — вслух усомнился пилот.

— Если верить разведке, на всем пространстве до острова Вайгач и северных отрогов Полярного Урала — ни одной зенитной батареи у них нет, — ответил барон. — К тому же русским сейчас не до этих пространств.

— Так, может, стоило бы высадить здесь пару дивизий и при поддержке флота?..

— Чтобы затем погубить их в болотах тундры? — парировал фон Готтенберг наполеоновские замашки пилота. — Мы придем сюда после Москвы. Какой остров предпочитаете в свое владение: Вайгач, Новая Земля, Земля Франца-Иосифа?

— Он предпочитает острова Большевик и Комсомолец, что на северо-западе Карского моря, — съязвил штурман.

— Прекрасные места для ссылки тех большевиков и комсомольцев, которые все еще уцелеют после нашей окончательной победы, — мрачновато отшутился Шведт. — Приглашаю на открытие концлагерей, охраняемых исключительно белыми медведями.

— Зачем трудиться, обер-лейтенант? Коммунисты сами достаточно настроили их, для своих же.

В их милую болтовню ворвался голос радиста, сообщившего, что пилот пикирующего дальнего бомбардировщика «Дорнье-217»[26], шедшего впереди группы, слышит позывные радиомаяка «Северного призрака».

— Следуйте к аэродрому, — тотчас же приказал через него Готтенберг. — Как только приземлитесь, немедленно доложить. Остальным двум морским штурмовикам прикрывать посадку «Дорнье», а затем — посадку основной группы.

Выйдя из кабины, оберштурмбаннфюрер буквально столкнулся со штабс-капитаном Кротовым. Его сибирские стрелки вместе с горными стрелками из корпуса «Норвегия» занимали все пространство между «каютами» и огромным грузовым отсеком. Одни сидели на боковых сиденьях, другие просто на каких-то тюках и ящиках с продовольствием и боеприпасами. При появлении Гот-тенберга все они поднялись и застыли в таких напряженных позах, словно ожидали, что для них, беспарашютных, вот-вот последует команда высаживаться.

— Я так понимаю, что мы уже над Россией? — спросил командир сибирских стрелков.

— Углубляемся, штабс-капитан, углубляемся.

— По-разному представлял себе возвращение в Россею-матушку, но даже предположить не мог, что пробираться в нее буду со стороны Северного полюса, да еще и в чреве германского бомбардировщика.

— Молите Бога, чтобы не оказаться в чреве НКВД. Поэтому сразу же после приземления выводите своих стрелков и вместе с «норвежцами» занимайте круговую оборону у самолета.

— На базе настолько неспокойно? — с улыбкой поинтересовался Кротов.

— Наоборот, на базе слишком спокойно, чтобы это успокаивало.

— Только бы удалось залечь. Все мои кавалергарды — из сибиряков, все — отменные стрелки.

— Не далее как вчера вы называли их пропойными висельниками, — по-русски напомнил ему барон.

— Относительно «висельников» — это я так, для согреву окопной души. Но дело свое рукопашное кавалергарды мои знают. Сунется кто — укладывать будем, как на стрельбище.

В этом коренастом, крепко сбитом офицере действительно просматривалось нечто такое, что выдавало в нем истинного окопника. В его взгляде исподлобья и в слегка наклоненной — вперед и влево — фигуре улавливалась та фортовая уверенность, которая способна была внушать доверие. Во всяком случае, в бою барону хотелось бы видеть рядом с собой именно этого окопника. Правда, чего-то холено-офицерского в Кротове угадывалось мало, скорее он походил на фортового уголовника или удачливого полкового разведчика, хоть сейчас — с финкой за голенищем — готового отправиться за линию фронта. При этом фон Готтенберг знал: чтобы воспринимать Кротова именно в таком образе, нужно было хорошо — как и сам он — знать характерные типы русских, их житейскую психологию.

— Понимаю, у вас тут свои давние счеты, — снисходительно усмирил он штабс-капитана.

— Держаться до последнего патрона, барон. У нас, у сибирских стрелков, только так.

16

Погрузившись по шею в озерце, Ордаш ощутил блаженное тепло. Перемещаясь то в сторону заливчика, в котором чувствовал себя, как в парной бане, то к середине его, Вадим ощущал, как тело его постепенно размякает, становится ватным и непослушным. В то же время где-то в спине — еще в детстве простуженной — ради-кулитно обостряется боль. Однако продолжалось это минут десять, затем боль каким-то странным образом рассосалась, растеклась по телу и словно бы испарилась вместе с дымкой залива.

А ведь было бы это озерце на материке, где-то поблизости заставы, подумалось старшине, можно было бы понемногу «отмокать» в нем хоть каждый день.

— Эй, погранохрана, хватит плескаться! — донесся до него голос старшего лейтенанта, которому, очевидно, скучно было сидеть в одиночестве за банкой разведенного спирта.

— Еще пару минут! Боли в спине изгоняю!

— Думаешь, этой парилкой можно что-то изгнать?!

— Это же, считайте, полноценная сероводородная ванна. На южных курортах только ими и лечат!

Приподняв руку над водой, Ордаш понаблюдал, как едва заметно шевелятся вздыбленные волосы на кисти. Облепленные какой-то серой массой, они были похожи на обросшие известкой водоросли.

— Я-то думаю: почему мне все время южные курорты снятся?! Все равно не тяни. Эй, Тунгуса, как там у нас с консервным супом?!

— Через десять минут будет готов! — донесся сквозь приоткрытую дверь голос ефрейтора.

— Слышал, погранохрана? — обратился начальник заставы к старшине. — В твоем распоряжении ровно десять минут. И ни секунды больше. На все твои болячки!

— Есть, не более десяти минут!

Перевернувшись на спину, Вадим уперся затылком в скользкий, покрытый мхом и какой-то странной слизью кругляк, и замер, задумчиво глядя в удивительно низкое серое небо. Не будь здесь напористого командира заставы, Ордаш продлил бы это блаженство еще на полчаса. В том, что в отведенные десять минут он не уложится, Вадим не сомневался. В конце концов они не на заставе и не на боевых учениях.

Но как раз в то время, когда, закрыв глаза, старшина готов был погрузиться в очередной поток архангельских воспоминаний, до слуха его донесся какой-то странный звук, от которого здесь, на заполярной заставе, ухо давно отвыкло. Выждав еще пару секунд, Вадим определил, что приближается звук мотора, а еще через несколько мгновений старшина уже не сомневался, что к острову движется самолет. Он шел с северо-запада, как бы со стороны острова Новая Земля, хотя реальнее было бы предположить, что со стороны Архангельска, причем довольно низко над морем.

За время службы на морском сторожевике Вадиму много раз приходилось вслушиваться в звуки приближающихся самолетов, особенно когда проходили учения совместно с морской авиацией или когда сторожевик выходил на задержание морских нарушителей (в большинстве своем это были забредшие в советские территориальные воды турецкие или румынские сейнеры) в сопровождении гидросамолетов-разведчиков, способных садиться на воду. Но даже там, в Черном море, вблизи Одессы, появление низколетящего самолета всегда становилось небольшим событием. Что уж говорить о здешних местах, за тысячу километров от ближайшего поселка и за полторы тысячи — от ближайшего аэродрома, в диком ледовом безбрежье!

— Самолет! — выпрыгивая из воды, изо всей мощи своих легких заорал старшина. — Командир, там самолет!

— Где самолет? Почему не вижу? — лениво, очевидно, спросонья, поинтересовался Загревский. В ожидании консервного супа, творения ефрейтора Тунгусы, он, похоже, попросту задремал.

— Приближается со стороны Новой Земли!

— Откуда ему было взяться на Новой Земле?! И вообще, неужто самолет вместо судна?!

По-кошачьи выкарабкиваясь из озерца по скользкому каменистому берегу, Ордаш видел, как начальник заставы выскочил на балкон и, ухватившись руками за бортик балкона, пытается всмотреться в даль, затем исчез и появился уже с биноклем.

— За два года службы я не видел над островом ни одного пролетающего мимо самолета! — крикнул он старшине. — Интересно, что ему здесь понадобилось! Вот уже год, как… — Он не договорил. Да Вадим и не собирался выслушивать его.

Лишь оказавшись на берегу озерца, под ледяным ветром океана, Ордаш выяснил, что, раздеваясь для купели, не позаботился о полотенце, которое осталось где-то в вещмешке ефрейтора.

— Олень! — буквально прорычал он. — Полотенце сюда, быстро! Не дай погибнуть своему любимому старшине!

Оленев действительно выскочил на улицу, но не с полотенцем, а с карабином в руках. Очевидно, просьбу о полотенце он услышал, уже спускаясь со второго этажа. Теперь у старшины оставался выбор: то ли мчаться голышом в Нордический Замок за полотенцем и прозевать появление самолета, которое в здешних местах для любого отшельника-пограничника равнозначно было появлению небесного видения; то ли вновь окунуться в спасительную теплоту озерца. И он, конечно же, с разбега плюхнулся в воду.

Подплыв к перемычке, отделявшей основную часть озера от залива, он уперся ногами в подводный камень, а спиной — в надводный скальный выступ и в такой, удобной для наблюдения за морем, позиции замер.

Самолет шел над проливом, однако пилот держался поближе к острову. И это сразу же удивило бывшего морского охотника. Еще больше он удивился, определив, что это был гидроплан. Даже без бинокля он четко различал очертания его фюзеляжа, напоминавшее в нижней части своей какую-то неуклюжую лодку, под которой зорким взглядом старшина сумел разглядеть колесные шасси. Теперь у него уже не возникало сомнений, что это самолет-амфибия, один из тех, которыми были оснащены военно-морской флот и, как он слышал, морская пехота. Правда, конструкция его не была похожа на те, которые он привык видеть.

Однако, увлекшись выяснением характеристик самолета, он как-то не сразу обратил внимания на то главное, что должно было броситься в глаза в первую очередь и на что сразу же обратил внимание зоркоглазый ефрейтор-тунгус.

— Немца! — заорал он, тут же вскидывая карабин. — Каманди-ры, эта немца летит! Есть приказа?! Стрелять буду!

— Отставить! — во всю мощь своих легких заорал старший лейтенант. — Никакой пальбы!

— Однако там немца! — не унимался ефрейтор, указывая стволом карабина на медленно, низко пролетавший самолет с черным крестом на фюзеляже.

«Не может такого быть! Это же немецкий морской разведчик! — ошалело смотрел Вадим на медленно проплывавший мимо них в высоком поднебесье гидросамолет, на крыльях и борту которого уже отчетливо были видны германские кресты. — Как он здесь оказался?! Откуда, с какого аэродрома?!»

Пройдя в каких-нибудь ста метрах от острова, немец, уже невидимый для Ордаша, развернулся где-то за окружавшим айсберг ледовым полем и вновь прошелся над островом, но теперь уже над северной его частью, так что ни один из пограничников видеть его не мог, если только начальник заставы не догадался переметнуться к бойнице в северной части мезонина.

Вновь выбравшись из озерца, Вадим крикнул:

— Оленев, полотенце любимому старшине!

Но и на сей раз ефрейтор появился на веранде Нордического Замка не с полотенцем, а с биноклем. С его, старшины, биноклем, который вместе с планшеткой и карабином Ордаш оставил на конторском столе, чтобы не носиться с ними по зданию. Но и за это «подношение» старшина был признателен ему

Раня себе ноги на острых уступах озерного прибрежья, старшина, все еще будучи нагишом, выбрался на устланную горными плашками дорожку и, крикнув: «Да поторопись же ты, Олень!», буквально вырвал бинокль из рук тунгуса.

Прошло несколько минут, когда, развернувшись где-то за северной оконечностью острова, самолет вновь начал выходить к проливу. Точнее, он заходил на пролив, словно на посадочную полосу. Теперь уже в бинокль, старшина отчетливо видел и амфибийные очертания самолета, и двух пилотов. Задний из них даже повернулся к нему лицом и, как показалось старшине, хищно ухмыльнулся. Рассмотрел старшина и вооружение этого нарушителя воздушной границы — пушку и два пулемета. Один из них, тот, что сзади, — зенитный. А где-то под ним, в башне, должен был находиться еще один член экипажа — борт-стрелок.

Ордаш мельком прошелся биноклем по окраине материка: вышка, казарма, офицерский дом, склад. Он видел, что почти весь гарнизон заставы высыпал на берег, но, вместо того чтобы ощетиниться карабинами и пулеметами, более шестидесяти бойцов, словно толпа крестьян-подростков, впервые увидевших над деревней летающую диковину, рассматривали странного пришельца, не произведя при этом ни одного выстрела: Ордаш наверняка услышал бы его.

— Товарищ старший лейтенант, — обратился он к Загревско-му, — вам оттуда виднее… Корабль, какой-либо корабль вдали, у входа в пролив, наблюдается?!

— Ничего там не наблюдается!

— Точно не наблюдается?

— Разве что притаился где-то за отрогами хребта.

— Странно всё это, командир. Очень странно. О появлении в нашем небе германского самолета нас должны были бы уведомить.

— По вышедшей из строя рации?! — иронично поинтересовался начальник заставы.

— Тоже верно. Тунгуса, полотенце мне, гроба-мать! — рявкнул старшина и, не дожидаясь, пока ефрейтор выполнит его распоряжение, метнулся к одежде, сгреб её в охапку, прихватил сапоги и, балансируя на израненных ногах, заковылял к Нордическому Замку. Там он сразу же подался на третий этаж, к мансарде, и Оленев, с ' полотенцем в руке, поспешил за ним.

— Ну и как это понимать? — не обратил внимания на его наготу начальник заставы.

— Имеете в виду появление здесь самолета? Что в этом странного?

— Здесь любой самолет — уже странность. Или дикость. А это ведь не просто самолет, это — германский. Немцы в нем сидели, черт возьми, немцы!

— Немцы, факт. Что вас, старший лейтенант, удивляет? Вам известно, что у нас в стране даже существовало специальное целое летное училище, в котором готовили летчиков для германских люфтваффе? А может, и сейчас где-то существует.

Загревский вопросительно уставился на старшину. Такого поворота разговора он не ожидал.

— Вообще-то, слушок какой-то был, — проговорил он, — однако сомневаюсь, чтобы…

— Сомневаться вы можете сколько угодно. Но училище такое существовало, и в нем мы подготовили сотни германских асов, которые уже успели повоевать во Франции, в Польше, Испании, Греции… Точно так же мы, втайне от Запада, подготовили сотни германских танкистов. Рассчитывая, что воевать-то они будут против буржуазных стран, а не против нас, а вот как произойдет на самом деле, — посмотрим.

— Ты-то откуда об этом знаешь, старшина?

— Мне положено знать, — загадочно ухмыльнулся Ордаш. — Служба такая.

— Служба, говоришь? — понимающе ухмыльнулся Загревский.

— То и говорю: служба, — глядя ему прямо в глаза, ответил Вадим.

Старшина давно знал, что на заставе его воспринимают как агента НКВД, специально внедренного в гарнизон. Прямо об этом никто не говорил, опасались. Однако несколько неосторожных намеков все же проскользнуло. Старшину это не раздражало, наоборот, он стал подыгрывать подозревающим, понимая, что при его «энкаведистских грехах», прослыть «агентом» и «стукачом» — самое надежное прикрытие. Почти гарантия того, что на самого него стучать не решатся, считая, что все равно бесполезно.

— Ну, хорошо, здесь-то германец откуда взялся?

— Это уже вопрос к разведке, — ответил Вадим, старательно растирая продрогшее, все еще отдававшее запахом сероводорода, тело. — Хотя к пилоту-германцу и личная претензия: он же мне, гад, искупаться толком не дал!

— То есть формально имеем все признаки нарушения границы, вторжение в территориальные воды, — все еще оставался под впечатлением этого необъявленного визита старший лейтенант.

— Он ведь не только что вторгся. Очевидно, его видели еще в районе Архангельска, а может, это какой-то научный полет, с разрешения Москвы. Если же нет, кто поверит, что сюда, в эту полярную сибирскую глушь, мог наведываться военный германский самолет?

— Но он же был. Вся застава видела.

— Почему не поверят? Я тоже видел, — взволнованно подключился к их разговору ефрейтор. — Карабина готовил, много стрелять хотел.

— Ты хоть не вздумай вякать по этому поводу, — поморщился Загревский. — «Много стрелять хотел!..». О том, что с Германией у нас договор о ненападении и даже о дружбе, знаешь? Ты бы пальнул по ним, они по нас, — и, считай, вооруженный конфликт, о котором завтра же знали бы в Москве. И тогда уже не ты охранял бы, а тебя. И не здесь, а где-нибудь в районе Магадана.

— И тогда палили бы по нам троим, — признал его правоту Ордаш. — Причем сразу из пушек. Кто знает, может, это проходят какие-то совместные военные учения, о которых мы не ведаем и ведать не имели права? Или же организован поиск затерявшегося, потерпевшего крушение германского судна. И потом, был же у нас с вермахтом совместный военный парад в Бресте.

— Это какой еще «совместный парад»?! — подозрительно покосился на него старший лейтенант, оторвавшись от окуляров бинокля.

— С немцами совместный. С войсками фюрера, — деловито объяснил старшина, влезая в теплые кальсоны. — Которые, выбив поляков из Брестской крепости, вошли в город. Туда же вошли и наши войска, занявшие границу по Западному Бугу.

Начальник заставы напряженно всматривался в лицо старшины, пытаясь понять, насколько серьезно он все это произносит. К тому же он прекрасно понимал, что, если Ордаш говорит правду, значит, извещает его о той правде, которой официально не существует.

— О границе знаю, слышал, а вот что касается парада… — неуверенно произнес он.

— Да сообщали об этом, командир, сообщали, — не стал углубляться в суть давно происходившего старшина. Хотя тут же усомнился: а действительно ли сообщали об этом в прессе? Лично он о параде узнал от своего отчима, который сам присутствовал при «торжественном прохождении союзных войск», как называлось это мероприятие в штабных документах, — пусть даже и в качестве зрителя. — Вы, товарищ старший лейтенант, до этой заставы где служили?

— В Горном Алтае, на границе с Китаем. Самая дальняя горная застава. Оттуда, видишь ли, сюда перебросили. На усиление, что ли. Вроде как бы на повышение.

— Похоже на то. Там вы, кажется, были заместителем начальника заставы, а здесь — начальник. Наверняка этим летом получите капитана, а может, звание вам уже присвоили, к отходу корабля.

Загревский задумчиво помолчал. Он не скрывал, что давно ждет повышения в звании, но именно поэтому всякий разговор в командирской среде по поводу званий решительно пресекал.

— Возможно, теперь парад этот уже засекретили? — наверное, только потому и вернулся он к событиям в Бресте, чтобы не продолжать разговор о чинах.

— Как его засекретишь, если в нем принимали участие сотни наших бойцов, а свидетелями стали тысячи горожан?

— У нас засекретить могут все, что угодно, — проворчал старший лейтенант. — Не только городу, всей стране прикажут — и будет молчать. Однако вернемся к этому полярному германцу.

— Факт его появления в дневнике происшествий мы, конечно же, должны отметить. Но уверен, что наши о его полете должны были знать. Откуда он мог взлететь? С территории Норвегии, так ведь?

— Со Шпицбергена, например. С палубы корабля, а то и с по-верхности моря, где его дозаправили с подошедшего корабля. Это не так уж важно. Куда важнее знать, что ему здесь понадобилось? Что он здесь разведывал? Пытался выяснить, имеется ли на острове наш гарнизон?

— И конструкция у него странная, — заметил старшина, нервно прохаживаясь по мансарде начзаставы.

— Значит, так, сразу уточняю: это был германский гидросамолет, сварганенный в виде лодки. Такой самолет может садиться на воду и взлетать с неё. Если бы на нем не было колесного шасси, это была бы летающая лодка, их так и называют. Но у него ведь было шасси? Так ведь?

— Было, кажется… — неуверенно подтвердил старший лейтенант, не очень-то понимая, какое это имеет сейчас значение.

Старшина же истолковал это по-своему: при виде неожиданного «небесного визитера» старший лейтенант настолько растерялся, что попросту не обратил внимания на такую мелочь.

— А ты что скажешь, ефрейтор? — повернулся Ордаш лицом к тунгусу.

— Так точно, была колеса, товарищ старшина, — подтянулся тот. — Сам видел, однако.

— Вот именно, на этом гидросамолете было шасси, а такую летающую лодку называют «самолетом-амфибией». Он намного опаснее самолета-лодки, поскольку спокойно может садиться и на аэродромную полосу, и просто на твердый грунт. Но бывает еще один вид летающей лодки — когда вместо шасси установлены поплавки, чтобы самолет мог долго и надежно удерживаться на поверхности воды. Вообще-то, самолет-лодка легко может притаиться где-нибудь посреди туманного моря, поскольку из-за волн его трудно заметить; или в какой-то бухточке. А затем подняться в воздух и атаковать судно настолько быстро и неожиданно, что на нем вряд ли успеют объявить тревогу.

— Откуда только ты все это знаешь, старшина?! — искренне удивился Загревский.

— Как же не знать, господа? — четко ответил Ордаш, уже сидя в старинном кожаном кресле и натягивая на ногу сапог. — Служил-то я, выпускник мореходного училища, в морских погранвойсках. На сторожевике. И когда в сороковом наши войска мирно, по договору, входили в Бессарабию, мы все же, на всякий случай, прикрывали их с моря. И конвоировали наши военные караваны, которые шли к Дунаю, а затем, уже по одному из дунайских русел, поднимались к Вилковому, Килие, Измаилу и Рени — есть там такие города портовые.

— Наслышаны, — молвил старший лейтенант, мечтательно запрокинув голову. При упоминании о любом из южных городов он всегда готов был впасть в романтические бредни любителя дальних странствий.

— Конечно, боевых действий там не было. Но такой вот «гусятник», кстати, германский, а не румынский, появлялся поблизости, над румынскими речными берегами, десятки раз. Причем пару раз провокационно пролетал над самим караваном, и даже крыльями помахивал, как делал это сегодня, уходя от острова. Нагло так помахивал, точно зная, что у нас есть приказ: огня ни в коем случае не открывать. Даже… — старшина выдержал паузу и взглянул, сначала на начальника заставы, затем на каптерщика, — ответного. Поди потом докажи, что огонь этот был всего лишь ответный!

— Это уж точно, — вздохнул Загревский.

Правда, германцы тоже воздерживались, очевидно, потому, что имели точно такой же приказ. Вот только их приказ не запрещал им наглеть и откровенно провоцировать нас, в то время как нам было велено ни в коем случае не предпринимать ничего такого, что можно было бы истолковывать как провокацию. Разницу улавливаете? Хотя германцы понимали, что хлопцы мы нервные, на приказ можем положить и со второго выстрела разнести их «морскую летающую крепость» в щепки.

— Значит, в любом случае мы правы, что огня не открывали, — утвердился в своей правоте Загревский. — Вижу, у тебя, старшина, немалый опыт. Может, не зря тебя и направили именно сюда, на приморскую заставу?

— Можете не сомневаться: не зря, — загадочно ухмыльнулся Ордаш. — Только об этом не будем. На этой «ссыльной» заставе у каждого командира — своя история появления, а значит, и своя тайна.

И Загревский не мог не согласиться с этим. За каждым командиром здесь действительно тянулся шлейф какой-то служебной тайны: и за ним самим, и за командиром первого взвода и по совместительству заместителем начальника заставы, младшим лейтенантом Ласевичем; за разжалованным из младших лейтенантов в старшины, но все же назначенным командиром взвода Ящуком, который являлся старожилом заставы; и за военфельдшером, старшим сержантом Корзевым, изгнанным в свое время с четвертого курса мединститута и тотчас же «забритого» в солдаты…

Вот только распространяться по поводу всех этих историй здесь никто не желал, да и не принято было. Как не принято было ни плакаться или раскаиваться, ни тем более упрекать в чем-то друг друга. Исходили из того, что Север все замнет и все спишет. Тем более что само направление на службу в такую суровую глушь уже было достаточным наказанием за любой проступок, любое нарушение дисциплины, любой излом судьбы.

— Работала бы рация, можно было бы сразу же сообщить в штаб погранотряда, — молвил старший лейтенант.

— С февраля молчим, не отзываемся, — напомнил старшина. — Там уже поняли, что у нас что-то с рацией, а значит, с кораблем прибудет новая.

— Радиста бы нового, однако, — как бы между прочим обронил ефрейтор, будучи давно на правах каптерщика, то есть человека привелигерованного, оставившего за собой право вмешиваться в разговор командиров. — Такого, чтобы рация делал, связь делал.

— Ну, ты, «тунгуса-умелец»! — осадил его старший лейтенант. — Не тебе решать.

Из заставы в Горном Алтае он вынес твердое предубеждение в пригодности к службе всяк из Азии происходившего и теперь с трудом скрывал свое недоверие и ироническое отношение к той части нацменов, которые составляли почти половину личного состава уже этой, полярной заставы. Хотя и признавал, что к условиям Крайнего Севера, к лютым морозам, они приспособлены намного лучше славян. Да и стрелки-охотники в большинстве своем отменные.

— За рация волнуюсь, — невозмутимо объяснил Оленев. — Рация надо. Слушать надо, говорить надо.

Иногда Ордашу казалось, что ефрейтор вообще не знает такого понятия, как обида. Во всяком случае, любую колкость в свой адрес он воспринимал с полной невозмутимостью. Вывести его из себя было невозможно.

— …Хотя, конечно, сержант Соловьев в ипостаси радиста — личность почти легендарная. Да и в штабе могли бы давно всполошиться и доставить сюда рацию самолетом.

— А заодно убедиться, живы ли мы, — поддержал его старшина

— В этом они как раз не сомневаются. Какой дьявол сюда сунется?

— Сунулся же, однако, — с неизменной невозмутимостью напомнил «тунгуса-умелец» и заставил командиров переглянуться, а значит, вернуться к происшествию, взорвавшему бессобытийную — со времен появления прошлым летом судна с материка — заунывность всего их казарменного бытия.

17

Прежде чем снять трезвонившую трубку, вице-адмирал фон Штинген взглянул на стоявшие на прикроватной тумбе, рядом с телефоном, часы. Без четверти шесть утра! Это что же должно было произойти в рейхе или здесь, в Норвегии, чтобы кто-либо, кроме фюрера, решился поднять его в такую рань?!

— Здесь оберст-лейтенант Хоффнер.

— Хоффнер?! О, Господи! — пробубнил вице-адмирал как бы про себя, но с таким разочарованием в голосе, что начальник базы «Зет-12» и он же командир особой эскадрильи «Кондор-2», должен был то ли положить трубку, то ли сразу же после доклада застрелиться.

— Извините за столь ранний звонок, господин командующий. Речь идет о разведданных, связанных с операцией «Полярный бастион», а вы приказали докладывать немедленно, как только…

— Я помню смысл своих приказов, — недовольно прервал его командующий Стратегическими северными силами.

— Только что с базы на Новой Земле на базу «Зет-12» прибыл авиакурьер со снимками острова Фактория и места, где планируется создание базы «Норд-рейх».

— Это важно, — вынужден был признать вице-адмирал, хотя мысленно все же зарёкся впредь позволять кому-либо прерывать его и без того короткие утренние сны. — Так что нам говорит разведка?

Одна из странностей организма адмирала заключалась в том, что как только он больше месяца не выходил в море, на него наваливалась бессонница. Но в последний раз фон Штинген ступал на палубу боевого корабля более двух месяцев назад, и теперь мог рассчитывать лишь на два-три часа предутреннего сна. Правда, если за стенами штаб-квартиры командующего бушевал ночной шторм, воспаленное сознание старого моряка способно было каким-то образом умиротворяться, и тогда он мог поспать чуточку дольше, однако вот уже третью ночь Гренландское море оставалось на удивление спокойным.

— Совершено три облета при довольно ясной погоде. Снимки превосходные, — молвил тем временем Хоффнер. — Кроме того, имеется письменный отчет разведчиков-наблюдателей.

— Выводы, Хоффнер, выводы?! Кому нужны ваши восторги?! — почти простонал адмирал, словно бы слова, которые он произносил, зарождались из яростной зубной боли.

— Создается впечатление, что русские почти не контролируют остров, правда, во время последнего облета там замечены несколько солдат.

— Русские наконец-то выставили там пост? — свесив ноги с кровати, адмирал взял из тумбочки карту и расстелил ее на прикроватном, покоившемся на медвежьей шкуре, столике.

Даже когда он предавался сну, солдат-истопник тщательно следил за тем, чтобы огонь в старинном камине не угасал. Несмотря на лето ночи на этих норвежских берегах оставались пронизывающе холодными и влажными.

— Скорее всего это устроили себе прогулку офицеры форта, чтобы понежиться в термическом озере. Русское командование по-прежнему уверено, что эти территории остаются для нас недосягаемыми.

— Именно за эту свою беспечность они и должны поплатиться, оберст-лейтенант.

— Очевидно, они еще не знают о создании в Норвегии Стратегических северных сил.

— Ну, уж это вряд ли. Из-за нерасторопности финской и норвежской контрразведок, Лапландия[27] буквально наводнена русскими шпионами. Другое дело, что русским сейчас не до стратегических операций в Ледовитом океане. С этим согласиться можно. Что еще?

— Наши субмарины обследовали грот на Фактории.

— Вот это уже по-настоящему интересно, — оживился вице-адмирал.

— Там побывало три группы водолазов. Обнаружены две недалеко расположенные друг от друга пустоты в скальном грунте, которые можно расширить и соединить между собой. Через карстовый пролом в один из гротов поступает воздух. При должном инженерном решении там можно создать подземную казарму для моряков и ремонтной бригады.

— Теперь главное, чтобы русские не догадались о существовании этой подводной базы. Но об этом мы позаботимся. А что обнаружено в местности, на которой будет располагаться база «Норд-рейх»?

— Полное полярное запустенье, господин вице-адмирал. Однако остатки хижины и еще какого-то строения, очевидно, склада, сохранились.

— У русских это называется «лабазом».

— Придется запомнить.

— Вам теперь придется многое познать из того, чем и как живут русские северяне.

Хоффнер знал, что сам вице-адмирал начинал свою службу в торговом флоте. На Севморпути он не раз общался с русскими моряками и даже умудрился побывать в некоторых северных русских портах. К тому же он неплохо владел русским. Все это как раз и учитывали в штабе Верховного командования, когда решали, кого назначить на пост командующего Стратегическими северными силами.

— Облеты этой территории с моря пока прекратить, чтобы не привлекать внимания.

— Но это уже не в моей компетенции, господин вице-адмирал.

— «Господин командующий», — уточнил фон Штинген. — Впредь обращаться ко мне только так. А что касается компетенции… С сегодняшнего дня вы являетесь начальником штаба Стратегических северных сил, оставаясь при этом и комендантом базы «Зет-12», где, собственно, и будет располагаться ваш штаб. Добро Кейтеля на это назначение я уже получил. Представление о повышении вас в чине до оберста будет направлено завтра.

— Благодарю, господин командующий, — сдавленным, явно расчувствованным голосом проговорил Хоффиер.

— Первый приказ, который вам придется выполнить с полным напряжением сил, — подготовка плана операции по захвату острова Фактория и пограничного форта, которые тоже станут подразделениями базы «Норд-рейх». Однажды утром русское командование вздрогнет от того, что узнает о появлении у себя в тылу крупной военной группировки. Они сдерживают нас на норвежской границе, а мы предложим создание заполярного фронта у них в тылу.

— Считаете, что Верховное командование утвердит этот план?

— Если вы постараетесь сделать его убедительным, Хоффнер. Мы должны доказать, что, обладая сравнительно небольшим соединением вермахта, поддерживаемым авиацией и флотом, сможем взять под контроль не только основную часть Северного морского пути, но и установить контроль над огромными северными территориями России, отвоевывать которые русским придется очень тяжело, снимая при этом боеспособные части с западных фронтов. — Голос вице-адмирала становился все тверже и увереннее. В нем появились некие бонапартистские нотки. — Пока основные силы вермахта и люфтваффе будут выяснять отношения с русскими под Москвой и Ленинградом, мы сотворим в тылу русских некую полярную империю, мощный Норд-рейх. Привлекая при этом к сотрудничеству местные народности и создавая из них некие военно-полицейские силы.

— К созданию плана приступаю немедленно, господин командующий.

— Снимки и донесения разведки немедленно доставить мне. Самолетом.

— Кстати, об этом же, о создании некоего сибирского ханства в районе Северного Урала и в бассейне рек Оби и Енисея, мы вели беседу с бароном фон Готтенбергом. Правда, это был лишь короткий обмен мнениями, но у Готтенберга есть свои соображения на сей счет.

— Вот и привлекайте его к составлению нашего плана, Хоффнер. В конце концов, именно он назначен начальником особого отряда по созданию северных континентальных авиабаз, и это в его подчинении находятся теперь коменданты баз «Северный призрак» и «Норд-рейх».

18

Выйдя на балкон, они какое-то время все трое прислушивались к холодному безмолвию Арктики. В бинокли старший лейтенант и старшина видели, что на заставе уже успокоились и, кроме часового на вышке да нескольких солдат, устроившихся вдоль берега с удочками, — единственное достойное мужчин развлечение в здешних краях — никого не было. Возможно, сейчас они тоже собирались группами в казарме, красном уголке и просто во дворе форта, чтобы обсудить появление германского самолета.

— Ладно, — подытожил это бдение начзаставы. — Тревогу играть поздно, ситуацию прояснить тоже пока что не представляется возможным, так что садимся за стол, погранохрана, самое время подкрепиться. Что там у нас на обед, ефрейтор Тунгуса?

— Уха давно готовый. Консерва сейчас откроем. Спирта есть, — отрапортовал тот.

— Главное, что «спирта есть», — признал Загревский.

Там, на базе, с которой шло обеспечение продовольствием заполярных застав, наверняка сидели истинные сибиряки, которые понимали, что такое пятидесятиградусные морозы и полярные ночи, и как много значит в таких условиях спирт для солдата. Поэтому Ордаш был приятно удивлен, когда, прибыв на заставу и войдя в должность старшины, выяснил для себя, какое количество «огненной воды» поставляют сюда ежегодно. При том, что какие-то запасы её остаются с прошлых лет, поскольку командиры жестко следят, чтобы спиртом никто не злоупотреблял.

Они выпили за службу и за непобедимую Красную… Молча закусили и налили по второй. Отступив от твердого правила, Загревский не отослал ефрейтора на второй этаж, а позволил оставаться за столом вместе с «камандырами». Тем более что в обязанности Оленева входило «довольственное обеспечение» стола. И именно ефрейтор первым обратил внимание на то, что срывается ветер и в заливе поднимается большая волна.

— Пусть поднимается, — отмахнулся начальник заставы. Все пограничники знали, что он на удивление быстро пьянеет, и чем больше выпивал, тем все более беспечным и бесшабашным становился. — Все равно на ночь остаемся здесь. Ты, Тунгуса, отвечаешь за печку-буржуйку. Задача ясна?

— Так точна, товарища старший лейтенанта.

— Когда ты научишься хотя бы эти три слова — «товарищ старший лейтенант» — по-человечески произносить? — поморщился Загревский. И был ошарашен, когда Оленев неожиданно, со свойственной ему невозмутимостью, ответил:

— Зато я по-тунгусски все правильно произношу. Когда слова тунгусские, я их очень бережно произношу, да… — Причем молвил он это на чистейшем русском, без какого-либо коверкания слов.

— Слушай, старшина, а ведь, кажется, среди нас объявился тун-гусский буржуазный националист? — сразу же обратил на это вни-мание Загревский.

— Почему сразу «буржуазный националист»? Просто… патриот своего края, своего народа.

— Почему «националиста» называешь, товарища старший лейтенант? — поспешно поддержал его Оркан Оленев. — Просто патриот. Мудро старшина говорит.

— Как считаю, так и говорю, ефрейтор, в гроба мать! — набычился начальник заставы. — И не тебе меня поучать, Тунгуса хренов!

— А как по мне, главное, что стрелок он хороший и службу знает, — попытался Ордаш как-то замять этот «разговор некстати», понимая, что конфликт назревает нешуточный. — Уверен, что сегодня мы с ним тоже что-нибудь да подстрелим. Правильно говорю, ефрейтор?

— Песца подстрелим. Вкусный мясо, однако, — оживился Оле-нев, тоже понимая, что стычка зашла слишком далеко.

Он уже не раз уходил с двумя-тремя сибиряками в тундру или на лежбище, чтобы приносить для заставы свежее мясо да шкуры, из которых для часовых шили унты. На армейские валенки, которые очень быстро пропитывались влагой и очень трудно поддавались сушке, здесь мало кто рассчитывал. На этом он и решил построить свое примирение.

— И все же не дает мне покоя этот летающий немец, — произнес Загревский вместо очередного тоста, подняв кружку с порцией разведенного спирта. О «тунгусском буржуазном националисте» за столом было забыто. По крайней мере, на время. — Какого дьявола он забрался сюда и что вынюхивал?

— Ответ может быть только один, — старшина съехал на краешек кресла и вытянул ноги так, словно прямо здесь возжелал предаться сну. — Разведывал, созданы ли на острове какие-нибудь укрепления, стоит ли напротив острова застава и не поленились ли мы хоть как-то укрепить подступы к ней. Кстати, увидев нас на острове, пилот решит, что русские содержат здесь небольшой гарнизон. Так начальству своему и доложит.

— Значит, от похода сюда тоже польза будет, да… — заметил Оленев. — Много мы разведай, однако.

— …И, конечно же, выслеживал, не появился ли где-то поблизости военный караван, — продолжил свои размышления старшина, не обращая внимания на замечание тунгуса.

— Караван-то ему зачем? — возразил старший лейтенант, крякая после выпитого и закусывая порцией рыбных консервов. — Мы же с Германией не в состоянии войны.

— До сих пор не были в этом состоянии, — уточнил Ордаш. — А если учесть, что связи с землей у нас давно нет…

— Да и караван обычно идет под конвоем, одному германцу сквозь зенитки не пробиться. И потом, он ведь не бомбардировщик.

— Он — нет. Но может дать наводку бомбардировщикам, которые встретят эти корабли где-нибудь в районе Печорской губы, острова Вайгач или Амдермы.

— О чем ты, старшина?! — возмутился Загревский. — Мы что, воюем с германцами, что ли?! Говорю же: договор у нас о ненападении. По рации передали, предупредили, так сказать.

— Договор — это хорошо, — мечтательно и слегка захмелело произнес старшина. — Но только германец — он и есть германец. И для чего-то он здесь появлялся.

— Еще раз появится — карабин стрелять будем, — воинственно объявил Тунгуса. — Метко стрелять будем, как песец. Нечего ему на тундра наша летать, оленей распугивать, да…

— Во, слыхал, старшина? Оказывается, еще один рейхс-ефрейтор в этом мире объявился! — проворчал старший лейтенант, явно намекая на то, что ефрейтором в свое время служил Гитлер. — Давно известно, что самый страшный человек в армии — ефрейтор. Так оно и есть.

19

Пейзаж, открывшийся утром барону фон Готтенбергу, буквально поразил его. Он ожидал увидеть болотистое озерце посреди столь же болотистой, унылой тундры. На самом же деле палатка его стояла на краю низменного плато, окаймленного какими-то по-луразрытыми холмами и приземистыми тундровыми рощицами. Взлетная полоса «Северного призрака» была проложена частью по каменному, хорошо расчищенному прибрежью, а частью — по толстым стальным листам, давно опробованным пилотами на запасных аэродромах в Финляндии и на Балканах.

— Все, что должно остаться на вашей базе, выгружено? — поинтересовался Готтенберг у коменданта «Северного призрака», шедшего чуть впереди группы офицеров, провожавших оберштурмбаннфюрера к склону господствующей возвышенности.

— Продовольствие, боеприпасы, полярное обмундирование, лыжи, горючее, маскировочные сети, — отрапортовал тот. — Судя по белым сетям и полярному обмундированию, нам собираются устроить здесь арктическую зимовку?

— Считайте, унтерштурмфюрер Фюрт, что приказ об этом вы уже получили, — на ходу ответил барон.

— Но ведь согласно плану «Барбаросса», русская кампания до зимы должна быть завершена.

— Убедите себя, что вы никогда не слышали ни об этом плане, ни о «русской кампании». Отныне мы будем предоставлены самим себе, как пираты посреди океана, и со временем будем держать в страхе весь Северный морской путь. От берегов Норвегии до Аляски. А, как вам такой масштаб военного террора и диверсий?

— Но, судя по сводкам Верховного главнокомандования, которые кладет мне на стол радист базы…

Готтенберг мельком взглянул на поравнявшегося с ним лейтенанта СС и скептически повел подбородком. Невысокого роста, худощавый, с горячечно запавшими щеками, Фюрт мало походил на офицера диверсионной группы, однако по опыту оберштурмбанн-фюрер знал, что иногда именно такие вот, худощавые, жилистые мужичонки в полярных условиях способны поражать своей выносливостью и живучестью. Судя по всему, комендант «Северного призрака» как раз к ним и принадлежал.

— Сводки командования, Фюрт, для того и существуют, чтобы окончательно деморализовать противника, — своим хрипловатогортанным басом просветил его командир особой группы. — Противника, унтерштурмфюрер, а не ваше доблестное воинство.

Фюрт озадаченно помолчал. Коменданту «Северного призрака» приходилось слышать о фон Готтенберге, однако встречались они впервые, и ему еще только предстояло познать особенности характера этого человека. К тому же вчера, после приземления «Черной акулы», унтерштурмфюрер узнал, что отныне он будет находиться в непосредственном подчинении у этого «нордического барона», которому поручено командовать всеми северными континентальными базами, одну из которых еще только предстояло создавать в ближайшее время где-то за Полярным Уралом. Только ему, и никому другому. Этим обстоятельством Фюрт и хотел сейчас воспользоваться.

— Могу ли я подать рапорт о переводе меня на базу в Норвегию или в действующую армию?

— В действующую можете, — невозмутимо заверил его Готтенберг, даже не поинтересовавшись, чем вызвана просьба коменданта базы. — Но только зимой.

— Почему… только зимой?

— Исходя из стратегических соображений Верховного командования, — на ходу объяснил ему барон, не меняя выражения лица. — Если к тому времени наши войска окончательно увязнут в снегах по обочинам все той же Смоленской дороги, на которой погибельно увязали бесстрашные солдаты Старой гвардии Наполеона, мы сразу же перебросим вас в подмосковные снега. Как последний резерв все того же командования. Последний и, заметьте, совершенно бесполезный, Фюрт.

— Простите, господин оберштурмбаннфюрер, — попытался безболезненно проглотить эту издевку комендант, — но в мою задачу входило создание базы «Северный призрак» и взлетной полосы. Они созданы, приказ выполнен, а следовательно, мне не хотелось бы и впредь прозябать посреди этих гнилых болот.

— Еще одно упоминание о рапорте, и я пристрелю вас, Фюрт, — все с той же невозмутимостью обрисовал его перспективы нордический барон. — Перед строем. Данной мне властью и исключительно в воспитательных целях. — А пока комендант приходил в себя, поинтересовался, сколько под его командованием людей.

— Пятьдесят два, — мрачно ответил Фюрт. — Включая радиста, фельдшера и повара.

— Вот видите, еще и персонального повара…

— Просто повара, — нервно уточнил комендант, однако ухмылок сопровождавших их офицеров избежать уже не удалось.

— Если мне не померещилось, на базе каким-то образом оказалась женщина. Откуда и каким ветром её сюда занесло? Неужели тайком из Норвегии? — уже явно провоцировал коменданта «Северного призрака» барон.

— У нас на базе семь женщин, если уж быть точным.

— Почему не взвод?! — поползли вверх брови Готтенберга. — Где вы их прячете от глаз моих парней, Фюрт?

— Такого безумного желания у меня не возникало. Сегодня же со всеми познакомитесь.

— Я спросил, где вы содержите этих своих наложниц, — и голос Готтенберга стал жестким, как голос фельдфебеля на строевом плацу. — Надеюсь, не в одной казарме с солдатами?

— Они — в отдельной землянке, построенной между Чертовой горой и озером.

— Умилительно! Бордель на окраине местных Елисейских Полей. Претенденток подбирали, исходя из собственного вкуса? — демонстративно окинул он взглядом истощенную, явно не офицерскую, фигуру унтерштурмфюрера.

— Две из этих женщин — бывшие узницы лагеря, которые находились на вольном поселении; четыре — из семей сектантов, которые жили отшельниками недалеко от восточной окраины озера. Мужчины из этой секты помогали нам в строительстве. Затем мы все три рода этого странного племени ликвидировали, оставив только молодых, физически здоровых женщин.

— Наконец-то мы слышим голос истинного германца-воителя, господа, — оглянулся фон Готтенберг на свою свиту. — Продолжайте, Фюрт, продолжайте, не томите душу своими театральными паузами.

В потоке информации, которую Фюрт когда-то получил по поводу «нордического барона» фон Готтенберга, проскользнула и та, которая касалась его пристрастия к подначиванию и провоцированию товарищей. И которая в юности дважды приводила Гюнтера к дуэлям, неизвестно, правда, чем завершившимся. Теперь унтерштурмфюрер убедился, что молва об этом задире недалека от истины.

— Седьмую, Янину Браницкую, наша разведка случайно обнаружила в тундре, — поведал он, мужественно стараясь не поддаваться на провокации. — Как выяснилось, отстала от группы беглых уголовниц, вырвавшихся из какого-то лагеря. Фельдшер еле выходил её, зато теперь — рослая, физически крепкая — она жестко командует этим женским отделением. Она и две политические уже вооружены и неплохо обучены. В отличие от староверок, они готовы сражаться вместе с нами.

— Уверен, что именно эта, уголовница, попалась мне на глаза. Кто она — воровка, грабительница?

— В определенном смысле. Работала бухгалтером какого-то предприятия. Директора расстреляли за крупные хищения, а ее посадили. Вы ведь в принципе не против того, чтобы на базе находились женщины, господин барон? — только теперь всполошился комендант.

— Создание гарема приказом не предусмотрено, — все с той же жесткостью напомнил ему Готтенберг. — Но к жизни я привык относиться философски. Уверен, что женщины здесь не бездельничают.

— Помогают повару, занимаются стиркой, а также, не скрою, используются для… ну, скажем так, сексуальных моционов.

— Для «сексуальных моционов», говорите?! — вскинул брови фон Готтенберг. — Гениально! Как вам удалось изобрести такой термин, Фюрт? Нет, вы только прислушайтесь, господа, к звучанию этих слов: «Для сексуальных моционов»! Прелестно! Вижу, вы устроились здесь основательно.

— В предвидении того, что, возможно, придется зазимовать, — скромно потупил взор унтерштурмфюрер.

— Не скромничайте, Фюрт, не скромничайте. А вы, штабс-капитан, душа ваша бесшабашная, — обратился он к Кротову как к будущему коменданту зауральской базы, — учитесь. При создании вашего «Норд-рейха» опыт унтерштурмфюрера окажется бесценным.

* * *

Возвышенность, на склон которой они взошли, в самом деле оборонным валом тянулась от берега озера до необозримых болот, лишь кое-где поросших чахлыми рощицами да кустарником и усыпанных огромными валунами. С помощью взрывчатки и доставленных стройматериалов инженерная группа базы создала в этом валу, нанесенном на русские карты под названием Чертова гора, три просторных ангара, хорошо замаскированных и соединенных между собой отстойной посадочной полосой.

Когда группа Готтенберга прибыла сюда, в одном из ангаров уже стоял хорошо вооруженный транспортный самолет, способный одним рейсом эвакуировать весь гарнизон «Северного призрака» или дать бой любому забредшему сюда русскому пилоту, которого заинтересует то, что происходит на берегу Меркуловой) озера. Теперь здесь будут находиться и два морских штурмовика, чье появление на местных морских и воздушных коммуникациях станет для русских полной неожиданностью. Завтра же сюда должно прибыть также звено истребителей.

Все еще стоя на склоне возвышенности, Готтенберг в течение нескольких минут внимательно осматривал пространство вокруг базы. Под серым небом все оно казалось таким же серым и безжизненным. С трудом верилось, что где-то за его пределами могло существовать нормальное человеческое жилье, а на хлебных нивах и окраинах городов сходятся в битвах войска двух самых мощных в мире империй.

— Уж не вы ли, Фюрт, первым предложили заложить базу именно здесь, в этом тундровом аду?

— Не я, а наш полярный агент. Я же признал, что местность идеальная. Вы с этим не согласны?

— Просто я подумал, что человека, подыскавшего для люфтваффе это озерце, следовало бы представить к Железному кресту.

— Или, по крайней мере, не спешить с его ликвидацией, — процедил унтерштурмфюрер, задумчиво всматриваясь куда-то туда, где унылая болотная тундра сливалась со столь же унылым и болотным поднебесьем.

20

Как только старшина уловил, что начальник заставы пытается уснуть прямо за столом, он переглянулся с Оленевым.

— Комната готова, — передернул тот плечами. — Там буржуйка. Тепло, как в чуме.

— Ну, если как в чуме… — удовлетворенно произнес Ордаш. — Тогда командир останется доволен. — Не спрашивая разрешения у Загревского, старшина подошел к нему, положил его руку на свое плечо и поднял с кресла. — Пошли спать, товарищ старший лейтенант.

Начальник заставы промычал что-то нечленораздельное, но, поддерживаемый сзади Оленевым, покорно пошел со старшиной.

Быстро уложив командира, который уснул, едва коснувшись головой ватной солдатской подушки, старшина разрядил его пистолет и обойму вместе с двумя запасными, положил себе в планшет.

Исполнив святой завет, согласно которому заряженное оружие никогда не должно быть под руками у пьяного, Ордаш взялся за карабин. Ефрейтор со своим карабином уже ждал его у двери.

— Все, ефрейтор, поднимай паруса. Командир устал, пусть отдыхает.

— Часто камандыра устает, однако, — сочувственно признал ефрейтор.

Сам Тунгуса обычно пил очень мало, старшина еще ни разу не видач его навеселе. Но не потому, что опасался командиров, просто уверен был, что «огненная вода делает слабыми руку и глаз охотника». Судя по всему, он собирался стать лучшим охотником во всей Западной Сибири. Впрочем, стрелял ефрейтор действительно отменно. Ордаш убедился в этом, поскольку трижды ходил с ним на диких оленей. Причем в последний раз они дошли на лыжах почти до предгорий таежного хребта. Не потому, что нигде не могли обнаружить оленей, нет, двух из них они завалили еще в пяти километрах от заставы, ракетой предупредив об этом «группу доставки», шедшую по их следам, упреждая стаи волков. Просто Ордаш вдруг почувствовал: нужна какая-то психологическая разрядка, нужно как-то сменить обстановку, почувствовать себя вне всякого тяготения казармы.

А лекарство от тоски, которая охватывала в здешних краях всякого белого человека, определено было Оленевым со всей возможной конкретностью: «Берешь ружье, берешь собака и долго бредешь тундра, до самого тайга».

Поднявшись на мансарду, они выпили еще совсем понемножку, и всего лишь за удачную охоту, и через черный ход покинули здание Нордического Замка.

Они специально решили спускаться к восточному побережью, по хребту, окаймлявшему каньон, чтобы сэкономить время, которое ушло бы на обход мыса.

В глубине каньона все еще лежал снег, а цепь миниатюрных озерец прослеживалась за ледниками, которые вряд ли способны были растаять даже до середины августа.

— Солнце уже пребывало на крайнем западе, и где-то в глубинах Европы оно уходило бы в предвечерний мрак. Однако здесь через три-четыре часа закат сольется с рассветом, порождая величественное видение, называемое «белыми ночами», которые в здешних местах начинались со второй половины мая и завершались в начале августа.

Спуск оказался значительно круче, чем старшина мог предположить, причем на одном из уступов тропы он чуть было не свалился в обрыв, но не из-за крутизны склона, а от грохота, который вдруг донесся со стороны айсберга. Словно очарованный, Ордаш наблюдал, как, расколовшись в северной своей части, огромная ледяная гора поначалу как бы ушла под воду, а затем часть её вынырнула уже за просветом темно-синей полыньи, превратившись в самостоятельный айсберг.

Раскол произошел настолько неожиданно и так громко, словно кто-то заложил в середину айсберга солидную взрывчатку. Крушение, произошедшее на айсберге, коснулось и всей той массы льдин, которые соединяли его с островом; льдины вдруг начали находить друг на друга, образуя громадные торосы; они разламывались пополам и крошились, образуя огромные полыньи.

— Смотри, камандыра, медведица! — тронул старшину за рукав Оленев.

— Где? — рванул ружье Ордаш, бросая взгляд на белое поле прибрежья.

— Вон, на вершина айсберга, который откололся, да…

Вспугнутая крушением ледника, белая медведица поспешно уходила по склону, к его конусоподобной вершине, и вслед за ней торопливо поспешал медвежонок. Там она, очевидно, решила переждать, пока ледяная стихия уляжется, чтобы потом отправиться к полынье, на охоту.

Поднеся к глазам бинокль, старшина увидел, что, остановившись, медведица подняла морду и, глядя на остров, в сторону уже замеченных ею людей, угрожающе заревела.

— Да, с такой мамашей на узкой тропе лучше не встречаться. А ведь хороша была бы шуба, как мыслишь, ефрейтор?

— Медведицу убьем — медвежонок тоже погибнет. Зимой охотиться надо: медведица сама, медвежонок взрослый, и тоже сам, да…

— Но медведь-самец тоже должен прогуливаться где-то неподалеку.

— Нет, медведица уводит медвежонка. Боится, что медведь разорвет его и съест. Поэтому медведица уходит, да…

— Каннибальствует, значит, самец бездушный? Самое погибельное увлеченье. Ладно, уговорил ты меня, Оркан: стреляем только взрослого самца, — благодушно улыбнулся Вадим, наблюдая за тем, как медведица мордой подталкивает заигравшегося медвежонка, пытаясь поскорее убрать его подальше от людских глаз.

«Появиться бы однажды в Салехарде, — мечтательно проследил за медведями старшина, — да швырнуть к ногам Риты Атаевой шкуру убитой медведицы… — Но тут же одернул себя: — Возможно, в Одессе ты, пижон, кого-то и поразил бы шкурой белой медведицы, но только не в заполярном Салехарде. Впрочем, пардон, мадам, в районе 202-й заставы леопарды и тигры не водятся. И все же, как это было бы прекрасно: однажды появиться в Салехарде и разыскать Риту Атаеву. Пусть даже не швыряя при этом к её ногам никаких шкур…».

— Медведицу мы зимой стрелять будем, старшина, — попытался успокоить его ефрейтор, считая, что Вадим загрустил из-за того, что от них ушла добыча. — Не смотри на эту медведицу, другую добудем.

— О той, о другой «медведице» я как раз и думаю, ефрейтор, — иронично охладил его Ордаш, немного недовольный тем, что Оленев ворвался в его сладостные воспоминания.

Ордаш не раз ловил себя на осознании того, насколько беднее и унылее было бы его существование в этой ледяной пустыне, если бы судьба не подарила ему те четыре дня в Архангельске, а вместе с ними — неописуемо красивую и столь же неописуемо… непостижимую женщину — Риту Атаеву. Её чувственные губы, её блудливо призывная улыбка, шоколадные, с восточной раскосинкой глаза; и эти широкие, с аристократическим овалом, плечи…

Господи, ну, почему встретились они только в «пересадочном» Архангельске, и почему отведено им было всего лишь неполных четыре дня?!

«Неблагодарная ты свинья, — сказал себе Вадим, уже ступив на прибрежную, охваченную серой пеной гальку. — Моли Бога, что в жизни твоей Архангельск этот заштатный все же случился».

Конечно, лучше бы он «случился» в Одессе, на пляже Аркадия, или, на худой конец, в Париже, на Елисейских Полях. Так ведь не суждено было, черт возьми, не суждено. Впрочем, тысячи мужчин-парижан согласны были бы поменять множество дней, проведенных ими в Париже, на один-единственный вечер, пережитый им, ссыльным старшиной, в Архангельске и проведенный с женщиной посреди какого-то чахлого кустарника.

Понятно, что такая женщина — прекрасная собой, с дипломом врача и с папой-мамой в больших начальниках, — долго ждать его, старшину безродного, не станет. Вадим это понимал. Но странное дело: по поводу подобных предчувствий он не очень-то нервничал. Настолько любил эту женщину, что счастлив был уже от того, что имел возможность хотя бы раз в месяц, хотя бы мельком, видеть её. «Мельком видеть?! — коварно ухмыльнулся Ордаш своим размышлениям. — Если тебе еще раз посчастливится увидеть эту женщину, ты или окончательно завладеешь ею или покончишь жизнь самоубийством. Прямо у её ног».

Ордаш действительно понимал, что на самом деле все выглядело бы иначе. Будь эта женщина рядом, он, конечно же, смертельно ревновал бы её, конечно же, домогался бы её руки и нервничал по поводу появления рядом с ней любого врача или пациента, вообще всякого более или менее молодого мужчины, вплоть до тех, что доставлены прямо в морг. Сейчас же он великодушно прощал ей все грехи и прегрешения.

Насколько ему помнилось, никаких обещаний любить, ждать и оставаться верной Рита ему не давала. Да и вряд ли ей пришло бы в голову давать обещание оставаться… верной. При её-то темпераменте, а главное, в тех обстоятельствах, которые свели их в сумеречном Архангельске. И потом, такое понятие, как женская верность, ей уже вряд ли знакомо.

Нет, распутной эту женщину Ордаш назвать тоже не решился бы. Просто у неё свои взгляды на верность, на любовь, на отношения мужчины и женщины; взгляды, которые слишком далеко отошли от пуританских взглядов великого множества других благовоспитанных советских женщин. Поэтому у старшины-пограничника с забытой Богом заполярной заставы оставалось только два права: то ли забыть эту женщину, то ли продолжать любить её такой, какова она есть — во всех её грехах и непостоянстве.

«А поскольку не любить эту женщину ты уже попросту не можешь, — сказал себе Ордаш, — то благодари Господа уже хотя бы за то, что она существует, что ваши пути хоть на какое-то время пересеклись, и что она подарила тебе тот последний сладостный вечер, особенно ту часть его, которая завершилась в номере гостиницы».

Он, конечно, идиот, что не решился испробовать счастья ловеласа уже в первый вечер их знакомства. А вдруг! Он ведь тоже понравился Рите и, будь он чуточку посмелее, наверняка в первый же вечер они пережили бы все то, что пережили в вечер прощальный. Вот только не решался он. Просто он боялся разрушить чувство, которое еще только зарождалось между ними. В течение трех дней, при любой мысли об интимной близости с Ритой, он начинал чувствовать себя варваром, представшим перед статуей златокудрой богини с молотом в руке.

Очевидно, Атаева поняла это, а потому четвертый вечер планировала уже сама, не полагаясь на его изворотливость и храбрость. До конца дней своих он должен быть признателен ей за эту женскую мудрость. Во всяком случае, попытаться быть признательным.

…Достигнув каньона, пограничники свернули к могиле поручика Малеева. Оказывается, до этого визита Оленев дважды побывал на островке — оба раза приходя сюда по льду, охотясь, — однако о существовании могилы не знал. Теперь же они вдвоем, как могли, подправили эту могилку, обложили её камнями, еще надежнее укрепили крест.

— Тебе что-нибудь приходилось слышать о боях на острове во время Гражданской? — спросил Ордаш.

— Кое-что слышал. Старшина Ящука рассказывал, да…

— Я так и понял: если кому-то что-либо известно о трагедии на острове, то только Ящуку. Сколько лет он уже на заставе?

— Говорят, шестой год. Сам Ящука сказал когда-то, что о нем забыли. Как зэка здесь держат, говорит. Как зэка, да…

Отношения с Ящуком у Вадима не складывались. Впрочем, точно так же не складывались они у Ящука и с начальником заставы

Загревским, с младшим лейтенантом Ласевичем, с военфельдшером и радистом. Ефрейтор Оленев, возможно, был единственным человеком на заставе, к которому Ящук относился терпимо, и с которым мог часами просиживать в его каптерке.

— «Как зэка», говорит? А что, он почти прав. Как-никак шесть лет он уже здесь. Один, без семьи.

— Первый год с женой был. Красивый жена был.

— Но ведь мне сказали, что офицерам нельзя жить здесь с женами.

— Теперь уже нельзя.

— Почему теперь нельзя? — Ордаш вспомнил глаза и улыбку Риты Атаевой. Глаза и улыбку, которые каждый день могли бы встречать его в одной из комнат офицерской казармы.

— Приказ такой вышел, однако. Нельзя, чтобы женщины жили здесь, чтобы прямо на заставе жили. Женщин мало, солдат много, да… У одних женщин есть, у всех остальных женщин нет. Плохо, однако.

— Да, понятно, что для полсотни холостых мужиков появление одной женщины — сплошное раздражение. Неминуемо срабатывает принцип: или всем, или никому!

— Если рядом городок или селение — тогда семьи офицеров живут там, да… — просвещал его Оркан. — На заставе женатых нет, на заставе есть пограничники. Ящук начальником заставы был, жена военфельдшер был. На следующий год пришел корабль, и она уехала. Ящук запрещал, однако она уехала. Ей высокий камандыра разрешил. В самом штабе разрешил, да… Говорят, тот камандыра, к которому она уехала. Навсегда. Женой стать хотела, да… Когда Ящук понял, что навсегда, совсем злой стал. Запил. С командиром взвода подрался, застрелить хотел, да…

— Из-за чего?

— Из-за жены, которая уехала. Ящук это, как его…

— Ревновал? Но ведь она же не с командиром взвода уехала, а к начальнику.

— Начальника жить с ней не захотел. У начальника свой жена был, да. Жену Ящука домой отправил, в Смоленск.

— Странноватая какая-то история.

— Оркан тоже говорит: «странноватая». Жена уехала, а Ящук все еще ревновал. Стрелять в лейтенанта хотел. Пистолет приста-вил. Лейтенант рапорт написал. Самолет прилетал. Лейтенант уле-тел, а Ящука разжаловали и командиром взвода назначили. А начальника новый прилетел, которого потом Загревский сменил.

— Ну а лейтенант? Которого Ящук чуть было не пристрелил?

— В Белоруссию лейтенанта перевели. Недалеко от Смоленска служить стал. Границы там нет, он в другой войска служить стал. Ящук совсем застрелиться хотел. Говорил, что теперь лейтенант с женой его жить станет, да… Из Смоленска жена, рядом совсем от службы лейтенанта.

Вадим задумчиво вздохнул, помолчал и снова вздохнул. Даже Господь не знает, как бы повел себя он сам, если бы оказался на месте Ящука. Особенно если бы на месте жены его оказалась Рита Атаева.

— Ну да черт с ними, с этими ревностями. Ты, ефрейтор, обещал пересказать то, что слышал от Ящука о Фактории. Что ему известно об этом острове? Как ты понимаешь, расспросить у самого Ящука вряд ли удастся, слишком уж нервным он стал в последнее время.

— Когда наступает «время корабля» — на заставе все нервными становятся, старшина.

— Вот именно, когда наступает «время корабля»…

* * *

Они шли по террасе внутреннего хребта, сплошь заваленной камнями и поросшей чахлым кустарником. Лучи солнца не достигали этой преисподни, даже когда оно было в зените, поэтому от ледников и провалов его, от камней и чахлого кустарника веяло каким-то могильным, все естество пронизывающим холодом.

Ордаш даже пожалел, что они свернули в этот каньон, где нет никакого зверья, а значит, не может быть и охоты. Однако возвращаться уже было поздно; судя по всему, добрую половину расстояния до северной оконечности Фактории они уже преодолели.

— Ящук говорил: белые сюда бежали. Офицеры. То ли из Якутии, то ли из Салехарда. На трех баркасах пришли. На запад уходили. Здесь шторм начался, они к острову пристали. Осенью это было. Лета ждать надо было. Корабля ждать, да…

— И не дождались?

— Корабль пришел. Из Салехарда. Но с красными. Баркасы белых они снарядами потопили, на остров высадились. Говорят, несколько офицеров спаслось, ночью на шлюпке ушли к материку. Больше ничего Оркан не знает. Ящук не рассказывал, да…

— Очень содержательная быль, — иронично заметил Вадим.

— Ящук спроси. Он с местными оленеводами встречался. Много слушал, много слышал, да…

В просвете между скалами уже виднелась полоска моря, когда ефрейтор, который шел первым, обнаружил, что от каньона узкий извилистый овраг уводит в глубь острова. Остановившись, Оленев вопросительно взглянул на старшину.

— Согласен, надо бы и его осмотреть, — согласился Вадим, отвечая на немой вопрос тунгуса. — Метров сто пройдем, а там видно будет.

21

Поднявшись на вершину, фон Готтенберг внимательно осмотрел территорию базы. «Черная акула» и оба «юнкерса» уже находились на самом берегу озера, под навесом, который издали казался обычным лабазом. Тем более что и со стороны болота, и со стороны озера они были замаскированы специальными щитами. Еще одна машина стояла на боковой полосе. Покрытая сетью и обставленная зелеными ящиками, она представала в образе какого-то несуразного холма.

В виде такого же неприметного холма представал и сооруженный на самой высокой точке Чертовой горы дот, который в то же время служил и наблюдательным пунктом. Место для него было выбрано настолько удачно, что часовые могли осматривать все окрестности базы и озера, а главное, контролировать тот единственный проход в болотах, которым можно было подступиться и к этому участку озера, и к базе, и к самой возвышенности.

— Это ваш единственный пост? — поинтересовался барон у коменданта.

— Еще один, дальний, находится на северо-западной оконечности озера, в блиндаже на вершине возвышенности, в двух километрах отсюда. Гарнизон блиндажа состоит из двух наших бойцов и двух добровольцев из местных русских, рекомендованных нашим агентом. Оба они — из небольшого поселка Вычегда, что в шестнадцати километрах от этого поста, и все население которого — тоже староверы из какой-то религиозной секты. Эти двое русских — дезертиры, не пожелавшие служить в Красной армии. Кстати, еще трое призывников из этого поселка скрываются где-то в тундре. Уверен, что вскоре они пополнят наш гарнизон.

— Значит, в поселке имеется наш агент?

— В свое время он присоединился в староверам под чужим именем и с чужими документами. Из бывших белогвардейцев, но из семьи священника. Теперь у нас там уже целая семья агентов, причем наш агент предстает там в роли старосты, хотя при красных таких чиновников в селах нет.

— То есть хотите заверить меня, что вскоре в этих местах появится еще одна база — теперь уже в виде поселка?

— А что, возможен и такой поворот событий. Коммунистов в поселке откровенно ненавидят, представителей власти нет; к тому же наш агент сумел убедить этих религиозных фанатиков, что красные создают на озере какую-то свою базу. Впрочем, их это мало интересует, откровенничать с милиционерами и энкаведистами они тоже не намерены, слишком уж долго и жестоко преследовались ими.

— Понятно, Фюрт, понятно. Русские самолеты в этих краях пока не появлялись?

— Им здесь попросту неоткуда появиться.

— Легкомысленное заявление, — резко отреагировал фон Гот-тенберг, — не достойное коменданта базы.

— Но если все же решат совершить рейд, то появятся со стороны нашего дальнего поста, то есть со стороны Архангельска или Ленинграда. С поста нам сообщат об их приближении, чтобы подарить несколько минут для маскировки или отражения атаки.

Готтенберг одобрительно кивнул. Ему нравилась обстоятельность ответов коменданта базы. Как нравилось и само обустройство «Северного призрака».

— Вы внимательно ознакомились с этой базой, Шнитке? — спросил оберштурмбаннфюрер приблизившегося к нему инженер-лейтенанта.

— Для полевого аэродрома он даже слишком хорош.

— Это не только аэродром, но и база, благодаря которой мы сможем осваивать все дальнейшее евразийское Заполярье русских. Улавливаете разницу?

— Если я верно понял, базу «Норд-рейх» нам следует создавать по этому же подобию?

— Завтра ночью мы отправим туда первый «юнкерс» с десантом сибирских стрелков и «норвежцев». Вы со своей инженерной группой тоже присоединитесь к ним.

— Мы готовы. Сегодня еще раз проведу парашютный инструктаж.

— Климатические и природные условия базы «Норд-рейх» мало чем отличаются от тех, которые мы наблюдаем в окрестностях «Северного призрака», разве что местность там по-настоящему гористая, поскольку речь идет о предгорьях хребта; к тому же встречаются небольшие участки лесотундры. Сейчас там тоже разгар лета и дневная температура достигает пятнадцати-шестнадцати градусов по Цельсию, так что самое время заняться строительством.

— Посадить «юнкерс» мы там не сможем?

— Пока нет. Вооружение, взрывчатку, палатки и кое-какие стройматериалы тоже сбросим на парашютах. На месте базы есть заброшенный охотничий домик и склад, которые легко восстановить, однако прежде всего вы установите чумы, чтобы замаскировать базу под стойбище полярных аборигенов.

— Если позволите, оберштурмбаннфюрер, небольшое уточнение, — вклинился в их разговор штабс-капитан Кротов. — Невдалеке действительно появится селение туніусов, но глава рода, сын «великого охотника» и военного вождя[28], — наш давнишний агент, который в свое время, еще будучи юным, сотрудничал с контрразведкой адмирала Колчака. Верховный правитель дал ему офицерский чин прапорщика, но сам Оркан, как именуют этого тунгуса, уже видел себя ханом Великого Тунгусстана, простиравшегося от Карского моря до Байкала, Амура и Охотского моря.

— Голубая ханская кровь?

— Он и в самом деле происходит из рода какого-то древнего вождя тунгусов, породненного с ханом Кучумом, тем самым, который в свое время противостоял Ермаку. По легендам, предок Оркана происходил из того же рода Ибака, что и Шибанид Кучум[29].

— Благодарите Господа, штабс-капитан, что я немного ознакомлен с российской историей, — по-русски произнес барон фон Готтенберг. — Но даже для меня это сложновато, не говоря уже о лейтенанте Шнитке.

— Именно поэтому ударяюсь в подробности, которые могут пригодиться при общении с сонингом Орканом, бредящим идеей возрождения Сибирского ханства, но уже под названием Великого Тунгусстана. Идея, конечно, бредовая, но стоит ли разочаровывать вождя-прапорщика Оркана? Тем более что именно по нашему приказу он повел свои роды на нынешнюю землю ненцев, с которыми тоже породнен, и стал кочевать неподалеку от океана.

Готтенберг и в самом деле ознакомился с историей сибирских народов России, но даже он на каком-то этапе потерял «исторически-родовую» нить повествования. Что, однако, не помешало ему возразить:

— Не такая уж она и бредовая, как вам это кажется, штабс-капитан.

— А что в ней от реальности нашего нынешнего мира? — удивленно уставился на него Кротов.

Барон еще раз прошелся окулярами бинокля по окрестностям базы, прикидывая, с какой стороны следует ожидать нападения и каким образом можно налаживать оборону, и только тогда ответил:

— И красные, и японцы убеждены, что мы остановим свои войска у западных предгорий Урала Но сам фюрер в этом не уверен. В любом случае мы не можем позволить, чтобы русские начали возрождать свою коммунистическую империю, прикрывшись от нас щитом Уральских гор. Как не можем допустить и того, чтобы по ту сторону Урала набирала мощь Империя восходящего солнца. Какие-то дальневосточные и сибирские территории действительно достанутся императору Хирохито, но следует позаботиться, чтобы под крылом рейха и в виде буферного государства между нами появилась некая империя из конгломерата сибирских народов, которая бы занимала территории между Уралом и бассейном реки Лены.

— Над этим я не задумывался, — признал штабс-капитан. — Нет, тогда, в годы Гражданской, во времена Колчака, для нас было очень важно получить поддержку местных вождей. Но сейчас… — пожал он плечами.

— Даже если красным удастся закрепиться на этих территориях, они не должны чувствовать себя уверенно. И в этом смысле Оркан, с его ханской родословной, может оказаться не такой уж и безнадежной кандидатурой на пост правителя этой Сибирской империи.

— Оркан — в облике сибирского правителя?! — саркастически ухмыльнулся Кротов.

— Кстати, нам стало известно, что его сын и наследник служит сейчас на пограничной заставе. Причем недалеко от той местности, в которой мы решили заложить базу «Норд-рейх».

— Разве там у красных есть заставы?

— Одна имеется. Причем, по сибирским понятиям, сравнительно недалеко. Работу придется провести и с претендентом на трон правителя, и с его наследником. Не исключено, что этот наследник окажется сговорчивее.

Пытаясь справиться с какими-то своими сомнениями, Кротов недоверчиво повел подбородком. Он и предположить не мог, что в планах своих германцы способны заходить столь далеко… даже до идеи воссоздания Сибирского ханства.

— Вы… обо всем этом — о ханстве, наследнике, что… всерьез?

— Настолько всерьез, что вопрос обсуждался в кабинете руководителя военной разведки адмирала Канариса. Причем заниматься воссозданием этого ханства Канарис и Риббентроп поручили мне, предварительно приставив какого-то головастого специалиста по Сибири из института по изучению наследия предков — «Аненербе». С комендантом базы «Зет-12» мы тоже обменялись мнениями. От всей этой истории он слишком далек, но в принципе готов поддержать нас всем, что только находится в его подчинении.

Штабс-капитан придирчиво как-то взглянул на оберштурмбаннфюрера, словно бы пытался прикинуть, насколько он готов к подобной миссии.

— Но когда оно существовало, это Сибирское ханство, барон?! Кто и каким образом способен теперь оживить его?!

— А когда в последний раз существовала империя Маньчжуров? Однако первое, к чему прибегла разведка японцев, — позаботилась о возрождении этого государства, которое называется теперь империей Маньчжоу-Го, имеет своего императора и посольство почти в центре Берлина. Кстати, напомню, что маньчжуры, как утверждают знатоки, ближайшие родственники тунгусов. Они принадлежат к одному из народов, объединенных в тунгусо-маньчжурскую лингвистическую группу.

— А ведь, действительно, маньчжурскую империю японцы возродить сумели, — простодушно признал свое поражение штабс-капитан. — Правда, они сделали это, оккупироваів северные территории Китая.

— Странная у вас логика, гауптман Кротов. Как, по-вашему: создавая в Сибири базу «Норд-рейх», мы чем занимаемся? — резко оглянулся на него фон Готтенберг.

— Вы меня интригуете, господин оберштурмбаннфюрер.

— И еще…Почему, на ваш взгляд, комендантом этой базы решено назначить именно вас, бывшего русского офицера, которого судьба уже забрасывала в заполярные края?

Кротов самолюбиво покряхтел. О том, что его решено было назначить комендантом, штабс-капитан слышал впервые. Относительно должности заместителя коменданта — да, об этом речь шла. При том, что комендантом становился сам фон Готтенберг. Уж не самоустраняется ли барон от этой должности, чтобы излишне не рисковать, просиживая в русском тылу. Но дело не в этом. Кротов вдруг чувствовал, что барон откровенно переигрывает его, причем делает это с аристократической снисходительностью.

— Извините-с, господин барон, — язвительно проворчал он, — на совещание к адмиралу Канарису меня не приглашали-с, о будущем назначении не уведомили-с. Рылом не вышел-с.

— Не огорчайтесь, штабс-капитан. Когда вас назначат командующим бессмертными легионами тунгусов и якутов, первое, что вы сделаете, это дадите аудиенцию Канарису. Кстати, не исключено, что в будущем база «Норд-рейх» станет резиденцией тунгус-хана, а возможно, и полноправной столицей ханства под наименованием Тунгус-ханство или Тунгус-рейх.

— Но мне было сказано, что комендантом этой базы назначены вы, барон?

— Не волнуйтесь: все основные полномочия будут переданы вам. И комендантом станут называть вас. Сам я суете стройки предпочту философское созерцание северных пейзажей и сияний. Но пока что хочу уведомить, что во всех связях с аборигенами Сибири мы будем полагаться исключительно на вас, гауптман Кротов, — дипломатично вышел фон Готтенберг из этого щекотливого положения.

— Благодарю за доверие, я готов, — примирительно молвил штабс-капитан.

— Что же касается вас, инженер Шнитке, — вспомнил оберштурмбаннфюрер о молчаливо выслушивавшем их беседу первостроителе «Норд-рейха», — то сегодня мы еще посидим над снимками местности; прикинем, как получше обустроить базу «Норд-рейх».

22

Продвигаться в глубь распадка уже не было смысла: впереди овраг завершался почти отвесной стеной. Правда, в левой части его просматривался ступенчатый спуск, причем более пологий, нежели остальная часть стены, но ступени его, похоже, были рассчитаны на великанов. Подняться по этому косяку, конечно, можно было, вот только желания такого у старшины не возникало. Как всякий степняк, он руководствовался мудрым правилом предков: «Всякий холм лучше обойти. Даже лошадь без особой нужды на вершину холма подниматься не станет».

Ордаш уже развернулся, чтобы идти назад, к развилке, однако наткнулся на вытянутую руку Оленева.

— Тиха хади, камандыр, да… Песец на охоту хади.

Стараясь не делать лишних шагов и не шуршать, старшина оглянулся, однако ничего не заметил.

— Где этот твой песец?

— Между камнями, — едва слышно проговорил ефрейтор. — Притаился маленько.

И хотя Ордаш и на сей раз ничего достойного внимания не заметил, Тунгуса по-кошачьи прошел мимо него и ринулся куда-то в сторону, к открывавшемуся слева небольшому углублению, завершавшемуся трехметровой высоты завалом. Образовался этот завал, очевидно, во время землетрясения: огромные, многотонные гранитные валуны были набросаны на него так, словно их сносил сюда невиданной мощи великан.

И лишь когда, прижавшись к растрощенному, полуокаменевшему стволу северной сосны, Оркан вскинул карабин, Вадим заметил, как на вершине мелькнула пушистая туша величиной с небольшого пса. Прозвучал приглушенный этим провальем выстрел, туша как бы встрепенулась, её отшвырнуло в сторону валуна, вслед за этим раздался какой-то пронзительный визг, и все затихло.

— Ранил однако, — уверенно произнес тунгус, хотя старшина мог поклясться, что тот промахнулся. А взвизгнула эта тварюшка от страха, когда пуля срикошетила рядом с ней. Впрочем, решить их спор можно было, только добравшись до места укрытия дичи.

Прощупав склон цепким взглядом, ефрейтор обнаружил в нем, в двух шагах от каменного изваяния допотопной сосны, нечто похожее на тропу, которая, по мере того, как охотники поднимались по ней, становилась все более пологой и удобной.

Теперь уже не оставалось сомнений, что это действительно тропа — проложенная когда-то давным-давно. Да, может быть, уже лет сто не хоженая, тем не менее довольно удобная и, во всяком случае, местами расчищенная от камнепада, а местами и прорубленная человеческими руками в сплошном скальном массиве.

Оказавшись на вершине, Ордаш прежде всего оглянулся на открывавшийся там, откуда они пришли, мрачный горный пейзаж: каждая скала напоминала какое-то странное, химерное изваяние: то ли человека-уродца, то ли голову какого-то чудовища. А в общем, это была местность, задерживаться в которой не хотелось.

Что-то явно давило на психику Вадима, какая-то неизведанная сила, какое-то гнетущее предчувствие, какое-то ощущение близкой беды. И не будь рядом с ним увлеченного преследованием дичи ефрейтора Оленева, на которого все эти видения и общая атмосфера ущелья, казалось, никакого особого впечатления не производили, Вадим уже давно поспешил бы убраться отсюда. Впрочем, подниматься на этот перевал он тоже вряд ли стал бы.

Тем временем Оркан уходил все дальше по тропе, которая вела теперь по полке, окаймлявшей овальную чашу очередного ущелья — небольшого, поросшего невысокими соснами, мрачного и сырого. Туда, на дно ущелья, тоже вел довольно приемлемый спуск, однако в погоне за дичью тунгус пошел по каменистой полке, и старшине не оставалось ничего иного, как двинуться вслед за ним. Однако он не торопился. К чему? Возможно, в такой неспешной горной прогулке Вадим так и дождался бы возвращения Оленева, если бы вдруг не раздался его крик:

— Камандыра, камандыра! Там — зимовье!

— Какое еще зимовье?! — не понял Вадим.

— Изба, однако. Здесь, в распадке, изба!

— Где ты обнаружил его, этот распадок? — уже как бы про себя проворчал старшина, не желая перебарывать собственную лень. Тащиться на хребет, на котором находился сейчас тунгус, ему явно не хотелось. К тому же весь распадок был перед ним как на ладони, и никакой хижины, никакого зимовья он здесь не видел.

— Сюда приходи, камандыра! Тут видно, однако! Нет, лучше спускайся вниза!

— Изба? Здесь?! Где и с какой стати? — ворчливо недоумевал старшина. Но отступать смысла уже не было, следовало исходить из ситуации — Ну, ладно, спускаемся «низа»! — прокричал он ефрейтору.

Пройдя сквозь рощицу карликовых сосен, старшина и в самом деле увидел небольшой распадок, на почти плоской и почти идеально ровной возвышенности которого Стояла умело, из добротно обтесанных бревен срубленная хижина. Подступив поближе, Ордаш осмотрел эти бревна и мог поклясться, что столько напилить и так обтесать их на острове было не из чего и нечем. Да и вообще, это казалось невозможным. Они явно были привезены сюда с материка. Скорее всего на строительство пошли обаполы, использовавшиеся при создании какого-то судна, которое, очевидно, потерпело вбли-зи острова кораблекрушение. Или же этот строительный материал специально был доставлен сюда на судне.

Пора было ознакомиться с внутренним устройством этого жилья, однако что-то сдерживало Ордаша от того, чтобы ступить к неплохо сохранившейся двери и открыть её. Он осмотрел вершину склона. Ефрейтора нигде не было видно.

— Оленев! Ефрейтор! — позвал он как можно громче. — Ты слышишь меня, черт возьми?!

Но прошло еще несколько томительных секунд, прежде чем он услышал в ответ:

— Здесь я, камандыра!

— Почему не отзываешься? Что там со зверем?!

— Погиб зверя! Песец это! Совсем молодой песец, да!..

— Тогда спускайся сюда!

— Потом, камандыра! Поднимайся! Туда не хади. Это зимовье. Оно пустое. Я в нем осенью грелся. А здесь много интересного увидишь. Тунгуса был здесь в прошлый раз, когда на дикий оленя ходил!

Что-то не то, понял старшина Тунгуса явно обнаружил что-то необычное. Хотелось бы знать, что именно.

Любопытство оказалось настолько сильным, что Вадим не стал отбрасывать камни, которыми была привалена дверь хижины, и, обойдя её, горным «марш-броском» поднялся по скалистому склону наверх.

Достигнув довольно просторного плато, старшина прямо на краю его, в конце кровавого следа, увидел тушку небольшого песца, погибшего от потери крови. Но куда больший интерес вызвало у него поведение Оркана.

Ефрейтор сидел на установленной на возвышенности плите, по-восточному скрестив ноги и сложив руки у подбородка. Вместо того, чтобы взглянуть на старшину, он пристально смотрел на стоявшее перед ним каменное изваяние, на макушке которого лежал почерневший от времени череп какого-то животного. Само изваяние, напоминавшее статую человека в меховых одеждах, стояло на четырехгранной возвышенности, почти до половины заваленной черепами.

— Это еще что такое?! — недовольно поинтересовался Вадим; все, что связано было с религией, обычно вызывало у него чувство раздражения. Он никак не мог понять, почему люди опускаются до религиозного маразма, что они в этом находят. Его всегда привлекали личности сильные, волевые, уверенные в себе, а следовательно, способные молиться только самому себе и во имя себя. — Вас спрашивают, ефрейтор!

— Шаманы[30] сюда приходили. Со всего севера приходили.

— Зачем? — настороженно осматривал он площадку, в конце которой виднелся довольно большой грот.

* * *

— Здесь шаманами становились.

— Именно здесь?! — недоверчиво уточнил Вадим. — На этом островке и в этом распадке?!

— На этом островке, старшина. Иногда еще на берегу Байкала на сходки свои собирались[31].

— Хочешь сказать, что здесь их посвящали в шаманы?

— Посвящали, камандыра. Шаманы обряды проводили.

— Жертвоприношения, что ли.

— Обряд «икэнипкэ». Если по-русски, то это обряд погони за космическим оленем. Был еще обряд «шинк элавун» — добывания охотником удачи, когда он станет добывать амака, то есть медведя. Только ты никому не говори, что здесь есть такой шаманский храм, старшина.

— Боишься, что и нас с тобой обвинят в шаманстве? — усмехнулся Ордаш.

— Боюсь, что придут и все разрушат, как в Москве храмы разрушали. Мне рассказывали, да…

Вадим помолчал. Он понимал, что разговор о шаманстве следует вести не здесь и не сейчас. Пора было выбираться из этого каменного мешка.

— Все, что ты мне только что сказал и показал, ефрейтор, останется между нами, — твердо заверил старшина.

В последний раз окинув взглядом грот, Вадим, уже немного привыкший к полумраку, насчитал еще штук десять молитвенных камней, подобных тому, на котором только что восседал Оленев. Впрочем, особого интереса для старшины они уже не представляли. Скомандовав ефрейтору: «Бери добычу и следуй за мной!», он решительно ступил на тропу, которая вела в ближайшую низину.

23

Готтенберг осмотрел на удивление просторный, состоявший из двух ярусов дот, и, остановившись у одной из трех небольших амбразур, принялся прощупывать взглядом подступы к скале, на которой он располагался. Эта скала как бы венчала оборонный вал, с которым соединена была небольшой седловиной, и конечно же, вместе с сооруженным на ней дотом представляла собой прекрасный наблюдательно-опорный пункт, прикрывавший подход к базе с южного и юго-западного направлений.

В эти минуты фон Готтенберга томили сомнения. С одной стороны, он понимал, что сохранить здесь секретный аэродром, ради которого, собственно, и создавалась база «Северный призрак», можно было, лишь основательно маскируя его существование, а значит, до предела ограничивая пребывание людей и военной техники. Но, с другой… Слишком уж удачно было выбрано место для этого аэродрома-призрака. Так, может быть, есть смысл решительно укрепить базу, доводя ее до статуса плацдарма, с захватом хотя бы тех населенных пунктов, которые расположены между ним и морским побережьем?

Высаживая здесь значительные морские и воздушные десанты, довольно легко можно было лишить русских северных портов в Архангельске и Нарьян-Маре, нанести удары по угольным шахтам Воркуты. и по лагерям заключенных, узники которых пополняли бы строительные команды «Северного призрака» и полицейские части.

В конце концов, на какое-то время этот регион можно было бы превратить в форпост Белой России, искоса взглянул он на штабс-капитана Кротова. Или Северной России — суть не в названии. Тем более что и правитель нашелся бы. Правда, лучше бы опереться на кого-то из бывших белогвардейских генералов, например, Петра Краснова или атамана Андрея Шкуро, с которыми перед отправкой в Норвегию его специально познакомили.

Впрочем, так или иначе создание Северной, Белой и прочих «Россий» — было всего лишь прикрытием, политической ширмой. Реальностью же стало бы то, что на полярных территориях можно было бы создать новый, нордический рейх, который так и вошел бы в историю мира, как Норд-рейх.

— И почему бы не допустить, что столицей его стал бы город, заложенный на месте этой базы? — как бы про себя, но в то же время вслух, проговорил барон фон Готтенберг, уже видя себя в кресле гауляйтера этого полярного рейха. Или генерал-губернатора. Название теперь уже особого значения не имеет.

— Простите, оберштурмбаннфюрер?.. — подался к нему адъютант Конар, оказавшийся на какое-то время оттесненным от своего командира комендантом базы.

— Пока что — всего лишь бесплодные мечтания, — задумчиво ответил будущий генерал-губернатор Норд-рейха.

— Понимаю: столица Норд-рейха, — проявил свою догадливость адъютант и хотел еще что-то добавить, но в это время с резким жужжанием ожил полевой телефон.

— Вас, господин оберштурмбаннфюрер! — попытался придать металлический оттенок своему подростковому голоску комендант дота унтер-офицер Райнер.

— Меня?! — вскинул брови Готтенберг. — Кому это я мог понадобиться на этой тыловой Голгофе? — оглянулся он на коменданта базы. Однако Фюрт лишь удивленно пожал плечами.

Телефонный аппарат располагался в небольшой штабной выработке, под мощным каменным сводом, который вряд ли смогла бы пробить самая мощная из бомб. И вообще, видно было, что гарнизон «Северного призрака» обосновывался здесь основательно и надолго.

— Это не Берлин. С Берлином у нас телефонной связи нет, — объяснил Райнер, вызывая этим улыбки у офицеров.

— Какое непростительное упущение! — иронично поиграл желваками фон Готтенберг.

— С Берлином связи нет, зато есть со штабом базы, — не позволил сбить себя с толку комендант дота. — У телефона штабс-фельдфебель Штоф.

— Звучит почти как фельдмаршал. Что там у вас стряслось, Штоф? — взял он трубку.

— Не у меня, а в штабе Стратегический северных сил. Пришла радиограмма от оберст-лейтенанта Хоффнера. Передать текст че-рез посыльного?

— Считаете его настолько секретным, что не решаетесь прочесть по внутреннему полевому телефону?

— Ничего особо секретного, господин оберштурмбаннфюрер. Хоффнер сообщает, что назначен начальником штаба этих самых Стратегических северных сил.

— И теперь ждет моих поздравлений вместе с охапкой тундрового лишайника вместо букета, роз?

— Наоборот, уведомляет, что вице-адмирала фон Штингена заинтересовали ваши соображения по поводу какого-то Великого Тунгусстана, поэтому он требует вашего прибытия в штаб на борту ближайшего самолета.

— А вот это уже любопытная новость.

— И еще. Завтра утром группа «Норд-рейх» должна быть отправлена на место создания новой базы. Под командованием Гауптмана Кротова.

Отдав трубку Райнеру, барон обвел взглядом сгрудившихся напротив него офицеров.

— Похоже, господа, что мысли и фантазии действительно способны материализовываться. В штабе Стратегических северных сил приняли решение значительно расширить масштабы операции «Полярный бастион». Подчеркиваю: значительно. В связи с этим мне придется вернуться в Норвегию. На какое-то время, естественно, чтобы встретиться с вице-адмиралом фон Штингеном. А теперь приказ: гауптман Кротов, обер-лейтенант Энрих и вы, Шнитке, со своими людьми… Вылет завтра, в семь утра. Старшим группы и временным комендантом базы назначается гауптман Кротов.

— К шести утра группа будет готова, — лихо щелкнул каблуками штабс-капитан.

— В суете подготовки к вылету не забудьте о радисте, гауптман. Еще раз проведите парашютный инструктаж. Связь — через базы «Северный призрак» и «Новая Земля». Завтра же я должен доложить командующему, что база «Норд-рейх» создана. После того, как получу ваше сообщение, естественно.

— Оно поступит, господин оберштурмбаннфюрер.

— Через двое суток к вам прибудет унтерштурмфюрер Фюрт. — Все удивленно посмотрели на коменданта «Северного призрака», пытаясь понять, что бы это значило. Уж не освобождают ли того от должности? Сам Фюрт неотрывно смотрел на фон Готтенберга, стараясь не выдавать своего удивления. — На несколько суток, — сухо уточнил барон. — В качестве консультанта.

— Понятно, — сдавленным голосом проговорил Фюрт. — В качестве консультанта.

Барон понял, что унтерштурмфюрер не верит ему. Но именно это его недоверие подтолкнуло фон Готтенберга к шальной мысли: а почему бы не прибегнуть к рокировке? Как руководитель операции «Полярный бастион» он вполне мог бы оставить Фюрта в «Норд-рейхе». В качестве временного коменданта, но… на неопределенное время. Превратив при этом штабс-капитана Кротова в «комиссара» базы по советскому образцу. Причем объяснение вполне приемлемое: у Фюрта появился бесценный опыт создания подобных баз. Так пусть поделится им со строителями такой же базы в Сибири.

24

Овраг тянулся метров пятьдесят, а затем раздваивался, причем оба его ответвления уходили наверх, к вершине горной гряды. На изгибе одного из них пограничники, к удивлению своему, обнару-

жили еще один грот и в нем небольшую избушку, стены и крыши которой были выложены из толстых, неплохо обработанных бревен, очевидно, добытых ее строителями на обломках какого-то судна. Эти бревна очень напоминали Вадиму те, которые привлекли его внимание в стенах зимовья.

— В этой хижине ты тоже отдыхал, ефрейтор?

— Нет, об этой хижине я не знал.

— Хочешь сказать, что о существовании этого пристанища ты даже не догадывался? — недоверчиво взглянул Вадим на тунгуса.

— Первый раза вижу, камандыра, — пожал тот плечами.

Осторожно приоткрыв покосившуюся дверь, Ордаш заглянул во внутрь, попытался войти и чуть не упал на что-то, лежавшее на полу. Включив фонарик, он вздрогнул еще раз: между небольшим столиком и лежанкой покоился труп белогвардейского офицера… Лучи солнца сюда не проникали. Причем не проникали они в хижину с того времени, когда этот офицер был убит, умер от раны или покончил с собой. И теперь он лежал в тонком ледяном саване. Склонившись над ним, Ордаш при слабом дневном свете и свете квадратного карманного фонарика сумел различить мундир, крест на левой части груди, погоны полковника и даже черты лица.

— Рана, однако, — произнес Оркан, неслышно появившись в избушке. Дополнительно осветив тело пламенем зажигалки, он ткнул пальцем в правое предплечье. — Ранен был офицер и умер, да…

— И даже пистолет все еще в кобуре, — добавил старшина. — Очевидно, он добрался до хижины уже раненым. Или же его занес сюда кто-то из товарищей. Затащил, закрыл в хижине и, пообещав, что скоро вернется, поспешно ушел. Лежит-то полковник не на лежанке, а прямо на полу. Значит, товарищ ушел и больше не возвращался.

— Получается, старшина, что до нас никто в эту хижина не ходил? Полковника не видел?

— Хотя остров очистили красные. Может, они попросту не дошли до этого места или же поленились подняться к гроту, а значит, не знали о существовании в нем хижины. Иначе похоронили бы, а главное, изъяли бы оружие.

— Они дошли вон до того изгиба, камандыра, — указал ефрейтор стволом карабина, выйдя за порог хижины, — и вернулись. Песец не был, белка не был — они вернулись. Я бы тоже не завернул в этот распадок. Песец повел, однако.

— Согласен, упрятали эту избушку надежно, — вышел вслед за ним Ордаш. — Отсюда можно отстреливаться, сколько хватит патронов. И не уверен, что строили её белые.

— Кто же тогда строил, старшина? Зачем строил?

— Вполне допускаю, что это тайное убежище было сработано еще англичанами или шведами, словом, обитателями Нордического Замка. На случай очередного налета на остров какой-нибудь пиратствующей банды. Обороняться здесь, сам видишь, удобно. Пять-шесть человек вполне могут держать круговую оборону хоть против целой роты. Особенно если двоих-троих стрелков усадить на вершины скал.

Они вернулись в хижину, вновь осмотрели тело, пошарили по затхлым, покрытым изморозью закуткам этого пристанища, и, не обнаружив ничего достойного внимания, окончательно оставили его.

— Что делаем, старшина?

— Пока ничего. Хижину закрываем и уходим. Может, как-нибудь наведаемся сюда после следующей высадки на остров. И тогда уже полковника этого похороним.

— Зачем когда-то? Завтра придем. Со старшим лейтенантом придем, хоронить будем, да…

— Не станем мы приходить сюда завтра, — твердо возразил Ордаш. — И начальника заставы впутывать в историю эту темную тоже не станем. И потом, ты же знаешь, что хоронить белогвардейца, как подобает хоронить офицера, Загревский не станет. Побоится.

Ефрейтор немного помолчал, а затем согласился:

— Точно, старший лейтенанта не станет, да…

— Так что о теле пока рассказывать ему не станем. О хижине — тоже.

Еще раз взобравшись на завал, Ордаш осмотрел местность, в которой находилась хижина. Мрачные остроконечные скалы, охватывавшие этот распадок почти со всех сторон, напоминали воинов в остроконечных шлемах, почетным караулом окруживших своего павшего полководца. Суровые и безмолвные, они вводили всяк забредшего сюда в мистический страх перед всем, что должно будет ему здесь открыться. В страх и во блуд.

«Не хижина, а мавзолей, — в последний раз внимательно прошелся Ордаш взглядом по очертаниям грота, удачно замаскированного от любопытствующих взглядов каменным завалом. От взглядов тех, кто лишь раздумывает: а стоит ли карабкаться на эти безжизненные вершины? — И мы первые, кто нарушил тайну доселе безвестной могилы безвестного полковника».

Спустившись по ту сторону завала, Ордаш теперь уже спокойнее осмотрел его. Просто невозможно было догадаться, что за ним скрывается такой глубокий распадок. Если бы не бегство сюда дичи и не охотничий азарт ефрейтора, старшине и в голову не пришло бы вскарабкиваться сюда, а тем более углубляться в эту расщелину и бродить по ней. Понадобилось еще с полчаса трудного пути, прежде чем они вновь увидели океан, теперь уже с восточного побережья острова, оказавшегося не таким уж и маленьким, каким он представлялся с материка.

— На сегодня, ефрейтор, хватит, — принял решение старшина, понимая, что рейд их и так слишком уж затянулся. — Возвращаемся в Нордический Замок. Одного твоего выстрела, Оркан, вполне хватило, чтобы считать наш охотничий промысел вполне удачным.

— Хороший выстрел, да, — не стал скромничать тунгус. А немного помолчав, вдруг объявил: — Знаешь камандыра: Оркан на войне стрелять не хочет, Оркан на охота стрелять хочет.

— На войне? А при чем здесь война?! О какой такой войне толкуем, Тунгуса?

Ефрейтор еще несколько метров прошел по едва намеченной тропинке, поправил брезентовый рюкзак с песцом и остановился.

— Самолет-германец появлялся? Появлялся. Зачем появлялся?

— Не боись, ефрейтор, это всего лишь какой-то научный самолет. Вооружен, конечно, но… Наши торговые суда тоже, вон, ходят по Арктике с пулеметами, а некоторые и с орудиями на борту. Так, на всякий случай.

— Ходят, да. Здесь ходят, у берегов германца — не ходят.

— Тоже правильно мыслишь. Но если война все же случится, нашего с тобой согласия спрашивать никто не станет: придется маленько пострелять. На месте командования я бы в каждой дивизии сформировал по роте-другой охотников-сибиряков. Роты якутов, тунгусов или нанайцев, привыкших стрелять белку в глаз, за два дня запросто выщелкают половину германской дивизии.

— Зачем рота тунгусов? Оркан — охотник, — вновь двинулся в путь ефрейтор, принимая на себя роль проводника. — Олень стрелял, песец стрелял, тюлень стрелял. Человек не стрелял. — Как всегда, когда Оленев начинал волноваться, он терял ощущение русской речи и начинал изъясняться «наречием тубильных нацменов», как определял в таком случае Загревский.

— Это понятно. Все мы до поры до времени изощряемся здесь на зверье да на стрельбищных мишенях.

Однако то, что Оркан произнес в следующее мгновение, заставило старшину оторвать взгляд от каменистой прибрежной тропы и уставиться на его мельтешивший впереди брезентовый охотничий вещмешок.

— Оркан на война с германцем не ходи. Германец на Тунгусстан наш и на соха-якута никогда не нападай, да…

Старшина решительно ускорил шаг, обогнал ефрейтора и, поправляя сползающий с плеча ремень карабина, резко оглянулся, так что Оркан чуть было не столкнулся с ним нос к носу.

— Послушай, ефрейтор, — сурово произнес он. — Что такое НКВД ты знаешь?

— Знаешь, знаешь, — невозмутимо заверил его Оленев.

— А что такое военная контрразведка — слышать приходилось? — схватил его старшина за борт расстегнутого ватника.

— Опять знаешь, — ответил Тунгуса, глядя ему прямо в глаза.

— Ни хрена ты, Тунгуса, не знаешь. Потому что, если бы ты знал это, сразу же прикусил бы свой язык. Раз и навсегда. И не вздумай что-либо подобное вякнуть в присутствии начальника заставы или радиста, сержанта Соловьева. Иначе тебя увезут на корабле и отдадут в руки служакам, которые ни разу в жизни не подстрелили ни одного песца, белки в глаза не видели, однако успели настрелять столько людей, сколько все ваши тунгусы и coxa-якуты вместе взятые не перестреляли за всю свою историю.

По расширенным зрачкам ефрейтора Вадим определил, что тот действительно имеет представление о том, что такое НКВД и сибирские концлагеря, однако не ожидал, что слова его вызовут такую бурную реакцию старшины. Что он, Ордаш, воспримет его слова именно так, как воспринял.

— Моя будет молчать, камандыра, — едва слышно, голосом из-под перехваченного дыхания произнес Оркан. Но, выждав, пока старшина немного успокоится и двинется в путь, в спину ему все же упрямо пробубнил:

— Тунгуса зверь стрелять будет, человека стрелять не будет, да…

— Человек — он и есть самый лютый зверь. Только ты, Тунгуса, пока что этого не осознал. И дай-то бог, чтобы так никогда и не понял.

25

Несколько минут они шли молча, сосредоточенно думая каждый о своем. Ветер теперь дул с северо-востока, и пограничники шли под защитой хребта, освещаемые лучами нежаркого арктического солнца. Замшелые камни были влажными и скользкими. За тысячи лет полярные ветры превратили их в кругляши, поэтому всякая попытка ускорить ходьбу приводила лишь к тому, что охотники чаще оступались, то и дело рискуя подвернуть ногу.

— Но я так и не понял, почему шаманы собираются именно здесь, на Фактории? Почему именно здесь устроили свой жертвенник?

— Это вы называете остров Факторией. Тунгусы называют его Камлания, — с буддистским почитанием поклонился он очередному валуну, словно идолу.

Впрочем, присмотревшись, старшина обратил внимание, что камень этот, в очертаниях которого и в самом деле угадывалась фигура стоящего на коленях человека, расположен в кругу других камней, значительно меньших. Причем круг этот явно был рукотворным, и сотворяли его на небольшой площадке, расположенной на перевале, с которого виднелась и поросшая жиденьким кустарником долина, и океанская бухта.

— Ты мне объясни по-человечески, Тунгуса. Это название острова — Камлания… Оно имеет какой-то особый, скрытый смысл?

— Шаманы делают камлания[32]. Остров — наш храм. Я уже говорил, что шаманы делают здесь это, как у вас, славян, говорят?..

— Ритуалы? Хочешь сказать, что шаманы совершают здесь не только охотничьи, но и какие-то свои, особые ритуалы? Не темни, Тунгуса. Кажется мне, что ты не все говоришь.

— Правильна, старшина, шаманские ритуалы. Сюда собирались шаманы со всей Тунгусии, всей, как теперь называют, Эвенкии. Здесь был верховный шамана. Тунгус — всегда самый лучший шамана, — произнес Оркан, гордо вскинув при этом голову. — Шаманы других народов всегда учились у тунгусов, да… Само слово — «шаман», а точнее, — «саман» — наше, тунгусское. Храм, который мы раньше видели, ну, тот, с черепами, Шаман-Тунгус называется.

— И давно тебе стало известно, что остров этот называют Кам-лалией и что здесь находится языческий храм Шаман-Тунгус? — подозрительно покосился на Оркана старшина, выискивая и не находя взглядом могильник жертвенных черепов.

— Известно, — вежливо, причем с каким-то особым достоинством, кивнул Оркан.

— То есть ты знал, что на острове находится храм верховного шамана, что здесь собираются шаманы со всего Крайнего Севера, и что здесь приносят ритуальные жертвы?! — несказанно удивился Вадим.

— С детства знал, да… Отец многое рассказывал.

— И все эти годы молчал, никому ни разу не проговорившись?!

— Молчал, — все с тем же, казалось, лишь недавно приобретенным достоинством склонил голову ефрейтор.

— Но почему? Это что, великая тайна?

— Великая, старшина. Тайна рода.

— Какого рода, чьего?

— Рода Оркан. Мой дед был верховный шаман, деда отец, деда дед был верховный шаман. Теперь мой отец — вождь рода, вождь тунгусов, однако. Русские об этом не знают, тунгусы знают. И тоже шаман, хотя шаманство у нас запрещено. Отец мой — Барс-Оркан зовется, да…

— Постой, но ведь твоя фамилия Оленев.

— Я тунгус, мы еще называем себя «эвенгами». Русские говорят «эвенки». Однако призывали меня из Якутии, поэтому вначале все так и называли «якутом». Я обижался. Фамилию «Оленев» мне дали, только когда призывали в армию. У меня фамилии не было, да… «Оркан» — стало моим именем, хотя всегда было именем и фамилией. Я не возражал.

— Почему?

— Так было надо. В роду меня называют Олень-Оркан.

Старшина вдруг обратил внимание, что, говоря все это, Тунгуса почти не коверкает слова и в речи его улавливается лишь незначительный акцент.

— Как же ты попал в погранвойска, — передернул подбородком Ордаш, — если в «деле» у тебя записано, что отец шаман?

— Почему записано: «шаман»? Там записано «оленевод». Между якутами и тунгусами-эвенками границ нет. Я кочевал с тунгусским колхозом оленеводов вдоль реки Оленёк. Сначала учился в школе-интернате в Туре, в столице нашей Тунгусии-Эвенкии. Хорошо учился. А затем кочевал. Так надо было. Меня отправили на реку Оленёк, которая вытекает из Тунгусии, да…

— По карте помню, что река Оленёк впадает в Оленёкский залив, туда же, куда впадает несколько рукавов Лены.

— Председателем этого колхоза был мой родственник, который знал, что записывать в моей биографии «отец — шаман» нельзя. Меня могли арестовать вместе с отцом. Он сам посоветовал мне идти в армию и отправил в поселок Саскылах, к своему родственнику, тоже начальнику. Там проверять не стали. Обрадовались: солдаты нужны, а с Крайнего Севера посылать некого. Отец тоже обрадовался, он хотел, чтобы я стал офицером. Настоящим воином. Но это я тебе говорю, старшина. Начальнику заставы Загревскому, младшему лейтенанту Ласевичу, Ящуку и другим — не говорю, да…

— Понятно. На этой заставе у каждого своя тайна.

— Язык специально коверкаешь, чтобы не догадывались, что грамотный?

— В Эвенкии и Якутии так говорят все, когда по-русски говорят, однако. Не знаю, кто придумал тунгусам такой русский язык. Когда волнуюсь, тороплюсь — коверкаю, да…

Увлекшись разговором, Ордаш не заметил, как Тунгуса вновь вывел его к тому шаманскому храму, в котором они побывали еще до «встречи» с полковником. Осторожно ступая, словно бы опасаясь нарушить святость этих мест, старшина обошел всю прикрытую выступами скалы молитвенную площадь, заглянул в пещеру, осмотрел сложенные у её входа черепа животных…

— На таком жертвеннике случаются и человеческие черепа? — спросил он.

— Человеческих нет. Только звери. Тотем. Каждый род происходит от какого-то зверя. Духи зверей помогали шаману, да…

— Помню, ты несколько раз подходил ко мне, уговаривая вместе пойти на остров. Охотиться тоже сюда уходил. Теперь я понимаю, почему ты так рвался на Факторию. Мне-то казалось, что тебе приятно бывать в Нордическом Замке, поплескаться в теплом озере.

— Я тоже буду вождем тунгусов, — неожиданно резко заявил Олень-Оркан. Отец готовил меня. Отец так велел. Хотел, чтобы я учился в Ленинграде, а затем вернулся и стал вождем всех тунгусов и шаманом всех шаманов — эвенков, эвенов, якутов, ненцев, чукчей…

— Поэтому ты решил, что не можешь идти на войну, если вдруг она случится. Человек, убивший другого человека, уже не может стать шаманом — правильно рассуждаю?

Оркан удивленно взглянул на старшину и, пробормотав какое-то заклинание, поднялся со своего молитвенного места.

— Как ты догадался, командир?

— А ведь еще несколько минут назад ты спросил бы: «Как твоя догадалась, камандыра?».

— Так и буду говорить, когда вернемся в факторию, а затем на заставу, да… Шаманом я, однако, быть не хочу.

— Почему?

— Я должен стать вождем. Каждое племя, каждый народ должны иметь своего вождя.

— Не спорю, должны.

— Поэтому я хорошо служу, чтобы стать воином-вождем. Поэтому хорошо учу русский язык, да… И хорошо учил немецкий.

— Ты хотел сказать: «ненецкий»?

— Немецкий, старшина. У меня в Туре был хороший учитель, ссыльный немец. Я квартировал у него в доме. Он каждый день занимался со мной после школы. Мой род платил ему за это олениной, унтами, шубами, да… Это был настоящий учитель, его зовут Рихард Зиген. Дома мы говорили с ним по-немецки.

Услышав это признание, старшина даже присвиснул от удивления. Перед ним вдруг предстал совершенно незнакомый ему человек, не имеющий ничего общего с тем Тушусой, с которым он еще недавно отправлялся из заставы на Факторию.

— То есть ты хочешь сказать, ефрейтор, что владеешь немецким языком? — тотчас же спросил он Оркана по-немецки.

— Недостаточно свободно, чтобы считать себя германцем, — ответил тот, причем тоже по-немецки. — Но постараюсь овладеть языком настолько, чтобы меня могли принимать за саксонца, — довольно бегло проговорил Оркан в ответ. — Предки Зигена происходили из Нижней Саксонии, поэтому он признался, что говорит с определенным диалектом.

— Ну ты, ефрейтор, удивил меня!

— Жаль.

— Почему жаль?

— До сих пор я старался никого не удивлять. Служит себе некий «тунгуса», ну и пусть служит.

— Думаешь, что тебе как шаману знание немецкого может пригодиться?

Старшина помнил, что Олень-Оркан не стремится стать шаманом, но специально провоцировал на этот разговор, чтобы побольше узнать о нем как о человеке, о его роде Орканов.

— Как шаману — вряд ли.

— Понимаю: шаман — святой человек. Шаман — великий человек. Зверя шаман убить имеет право, человека — нет.

— Зверя шаман тоже редко убивает. Обычно охотники приносят его долю, да… Однако не в этом дело.

— Думаешь, твоя мечта осуществится и ты все-таки станешь шаманом, как твой отец, дед и прадед? Насколько я знаю, шаманство у нас под запретом как идеологически чуждое занятие. И еще скажу тебе, Оленев. Возможно, тебе повезет: войны не случится, и никого убивать не придется. Однако не хотел бы я оказаться в одном окопе с таким вот… шаманом. А если все же оказался бы… Ты уж, эвенка-тунгуса, извини. Как только понял бы, что отказываешься стрелять в врага на поражение, тут же и пристрелил бы. Самолично. По за-конам военного времени.

На удивление, Оркан воспринял эту его угрозу с абсолютным спокойствием. Мало того, на его тюрко-европеизированном лице вырисовалась презрительная ухмылка. И прошелся он по старшине взглядом, в котором ясно прочитывалось снисходительное пренебрежение азиатского завоевателя.

— Так, на будущее, старшина… Еще раз говорю: я никогда не мечтал стать шаманом. Это отец мой мечтает, чтобы я стал шаманом. Повторяю: я происхожу из рода, который в течение многих веков давал тунгусскому народу не только шаманов, но и вождей. Один из них был полководцем предводителя Сибирского ханства хана Кучума и сам принадлежал к роду Кучума.

— Того самого, войска которого разгромил Ермак?

— Того самого, который со своим войском разгромил отряд наемников Ермака, а самого его убил, — жестко уточнил Оркан. — Хотя согласен: хан Кучум оказался недостойным правителем Сибирского ханства, который не сумел превратить его в великую сибирскую державу.

— Я так понимаю, что историю ты познавал со слов ссыльного германца? — поинтересовался Вадим по-немецки.

— С его слов, да… — по-немецки же подтвердил Оркан. — Но таковой, каковой она была в действительности. И ты никогда не слышал, что я говорю об этом, — перешел Тунгуса на русский. — И никогда не слышал от меня ни слова по-германски.

— Нерушимое слово старшины, Олень-Оркан.

— Время однако, камандыра, — тотчас же прибег Тунгуса к «наречию тубильных нацменов».

— У нас еще есть время, — не хотелось Ордашу прерывать их разговор.

— Возвращаться пора: начальника заставы нервничает маломало.

Они встретились взглядами и загадочно, почти заговорщицки ухмыльнулись друг другу.

26

Едва фон Готтенберг со свитой ступил на территорию базы, как там была объявлена тревога.

— Сообщение с дальнего поста, — встревоженно доложил штабс-фельдфебель Штоф, остававшийся во время отсутствия коменданта и остальных офицеров за старшего. — Замечен самолет. Русский. Из тех, которые из фанеры. Летчики называют их «рус-фанера». Судя по тому, что он дважды облетел лесистые овраги неподалеку от поселка Вычегда, это поисковик. Уверен, что пилот возьмет курс на озеро.

— Готовить ко взлету оба штурмовика, — скомандовал фон Готтенберг, едва дождавшись окончания доклада.

— Пилоты уже в машинах. Ждут приказа. Кстати, как вы и приказывали, мои люди успели закрасить на фюзеляжах и крыльях кресты и нарисовать красные звезды.

— «Рус-фанера» действительно повернула в сторону озера! — поведал выскочивший из превращенной в штаб охотничьей избушки дежурный. — Судя по курсу, скорее всего, пройдет по его северному побережью!

— Наверное, ищут нас, беглых! — по-русски прокричала вышедшая вслед за штабс-фельдфебелем Янина Браницкая. — Рослая, по-мужски плечистая, она была облачена в красноармейский офицерский мундир, один из тех, что давно хранились на складе базы и вместе с документами и оружием могли использоваться разведгруппами. — Или какую-то новую группу беглых. Большую часть охраны сейчас бросили на фронт, — объяснила она, явно обращаясь при этом к ближе всего стоявшему к ней гауптману Кротову, хотя последнюю фразу уже произнесла по-немецки. — Поэтому побеги наверняка участились.

— То есть зэки считают, что сейчас энкаведистам будет не до облав и поисков?

— А кое-кто рассчитывает, что и власть в стране станет германской.

— Вы тоже в этом уверены, госпожа Браницкая?

Она выдержала небольшую паузу, метнула взглядом по сторонам и неожиданно ответила:

— Просто не верилось, что когда-нибудь настанет время, когда ко мне будут обращаться: «госпожа Браницкая».

Коротко стриженные пшеничные волосы ее едва заметно выбивались из-под солдатской пилотки. Женщине, очевидно, было чуть больше тридцати. Красавицей штабс-капитан назвать ее не решился бы, однако ни одной из своих печатей лагерное бытие отметить её пока что не успело: ни в очертаниях фигуры, ни в чертах по-восточному удлиненного, с четко очерченными губами и слегка выступающим подбородком, лица. Природа явно пыталась сотворить из этого создания еще одного польского шляхтича, однако почему-то не довела своего замысла до конца, являя миру некий половой суррогат.

Тем не менее армейская форма на удивление шла госпоже Браницкой, да к тому же пришлась ей по душе. Явственнее всех заметил это штабс-капитан Кротов, который, забыв на время о «рус-фанере» и тревоге, поневоле потянулся к женственному отпрыску древнего польского рода

— Передайте пилотам, чтобы в воздухе переговаривались только на русском, — приказал фон Готтенберг, — а главное, пусть попытаются загнать эту «фанеру» на нашу взлетную полосу. Если же не удастся приземлить, пусть сбивают над озером или болотом. Упадет на болото — сжечь! Но все же было бы неплохо заполучить этот самолетик, — мечтательно произнес он.

— Эти пилоты владеют русским? — удивился Кротов.

— Еще бы не владеть! — приблизилась к нему Янина. — Они ведь обучались в секретной школе германских пилотов, которая до недавнего времени существовала в Советском Союзе.

— В Советском Союзе?! — удивленно уставился на неё штабс-капитан. — Секретная школа германских пилотов?!

— Таких школ в Советской России было создано две. В одной готовили германских военных летчиков, и выпускниками ее стали нынешний командующий люфтваффе рейха Герман Геринг, а также несколько асов; а в другой — танкистов, и в ней тоже обучалось несколько нынешних танковых генералов армии фюрера.

— Коммунистическая летная школа для фашистов?! Вы ничего не путаете, госпожа Браницкая?

— Именно так: коммунистическая школа для фашистов. Хорошее определение.

— Из каких источников, позвольте узнать, получала такие сведения вчерашняя заключенная энкаведистского лагеря?

— Из общения с пилотом одного из этих штурмовиков. Кстати, если я верно поняла, военной тайной у них это не считается. Во всяком случае, теперь уже не считается.

Два штурмовика один за другим поднялись в воздух и, разойдясь в разные стороны, взяли в клещи небольшой самолетик. Пилот, очевидно, был сбит с толку звездами на фюзеляжах, а несколько пулеметных очередей, выпущенных над самой кабинкой пилота, после отчаянных имитаций таранных ударов окончательно лишили его не только выбора, но и способности как-либо объяснить этот поднебесный визит штурмовиков. Совершив облет озера, он, в сопровождении нависавших над ним «мессершмитов», вынужден был приземлиться на посадочной полосе базы 4 Северного призрака», а еще через несколько минут открыл для себя, что спешившие к его машине люди — вовсе не «красные соколы», а немцы.

Офицер, который летел вместе с ним, не успел выбраться из кабины и там и застрелился, но самого пилота-лейтенанта «норвежцы» сумели взять в плен. При этом внимание всех привлекли какие-то странные кабинки на нижних крыльях этого самолета с двойными крыльями.

Как объяснил офицерам командир звена «мессершмитов» обер-лейтенант Вольф, их трофеем стал самолет У-2 СП, то есть самолет спецназначения, с трехместной кабинкой для пассажиров во фюзеляже и двумя двухместными кабинками на крыльях[33]. Дальность полета в пределах пятисот километров.

«А ведь Янина права, — подумал Кротов. — Судя по всему, этот люфтваффовец, который неплохо ознакомлен с типами русских самолетов, в самом деле был неплохим курсантом «коммунистической летной школы для фашистов».

Когда лейтенанта уводили в штаб, фон Готтенберг приказал штабс-капитану помочь ему при допросе. Кротов с сожалением взглянул на Янину Браницкую: знакомство показалось ему слишком романтичным, чтобы вот так, на полуслове, прерывать его.

— Я знаю, где расположена ваша палатка, штабс-капитан, — успокоила его полька. При этом Кротова удивила не сговорчивость её, а то, что аристократка обратилось к нему, употребив белогвардейский чин, а не чин вермахта. — Так что если ваше приглашение покажется мне достаточно убедительным…

— Считайте, что оно крайне убедительно. Несмотря на то, что на какое-то время мне придется оставить вас.

Пилоту было явно за сорок. Он понимал, что обречен, однако вел себя с тем спокойствием, с которым способны были встречаться со смертельной опасностью только очень мужественные люди. Никакой военной тайной Иван Красильников, как звали пилота, не обладал, а в том, чтобы отмалчиваться и встречать свой смертный час в тяжких муках, — не видел смысла. Еще недавно его самолет был сугубо гражданским и числился как бы при архангельском обкоме партии и облисполкоме, где машину использовали при экстренных вызовах начальства в Москву или для полетов того же начальства по огромной и совершенно бездорожной области. Но теперь он передан авиаполку, базирующемуся на полевом аэродроме где-то между Архангельском и Мурманском.

— Как же вы оказались так далеко от аэродрома, лейтенант? — впервые нарушил молчание штабс-капитан Кротов.

— Группу энкаведистов под Воркуту доставлял, — с усталой грустью в голосе ответил Красильников. — Тот, что в кабинке застрелился, начальником ихним был. Тоже должен был остаться, но слух пошел, что где-то здесь, в районе поселка Вычегда, прямо посреди тундры, видели группу беглых заключенных. У костра сидели. Капитан этот решил лично перестрелять их, видно, отличиться хотел. За такую ликвидацию — вплоть до ордена.

— Вы сказали: «перестрелять»? — спросил Кротов.

— Так ведь приказ такой есть: беглых ликвидировать в момент обнаружения. Как бы по законам военного времени. Не слышали разве?

— Не приходилось.

— Вам или вашему командованию что-нибудь известно было о существовании в этих краях секретного германского аэродрома? — спокойно просил его фон Готтенберг, предварительно угостив ароматной сигаретой из своего трофейного французского запаса. — Хотя бы по слухам?

— Ничего.

— По рации успели сообщить на свой аэродром, что вас заставляют приземляться на посадочную полосу?

— Не дотянуться мне было отсюда по рации до аэродромного узла связи, — все с той же стоической усталостью в голосе молвил Красильников. Слишком далеко. Да и не до рации мне было. Сначала не сообразил, откуда эти ваши машины взялись, а потом по очертаниям определил: самолеты-то не наши, германские. Значит, только перекрашены слегка. Да и выговор у пилотов какой-то явно нерусский. Понять-то понял, но было уже поздно. И выбора никакого: не сяду — в трясину загонят или в озеро.

— Это верно, — поддержал его Кротов.

— А вы, следует понимать, из белых офицеров?

— Просто, из русских… офицеров. Что, тоже по произношению или, как вы изволили выразиться, «по выговору» определили?

— По этому самому: «как вы изволили…». Но прежде всего, по выправке. Мне приходилось служить с бывшими белыми. Всегда выправка поражала. И этот вскинутый, как у вас, подбородок. Ни у кого из красных командиров встречать такой выправки не приходилось.

— Сами вы, милейший, из каких будете?

— Из тех же, что и вы. Отец ротмистром служил, только погиб, к счастью, в империалистическую, а не в Гражданскую, то есть не за белых сражался. Но все равно: офицерский сын, у нас здесь — это, считай, пятно на всю жизнь.

— Совсем озверели большевички! — нервно повертел головой Кротов. — Кстати, позвольте представиться: штабс-капитан.

— Что, и у них в штабс-капитанах ходите?

— У них уже в капитанах, в Гауптманах. Но те, кто близко знает меня, по-прежнему называет «штабс-капитаном». Позвольте полюбопытствовать. Как же вас, происхождением из офицеров, не арестовали и даже доверили начальство по небу развозить?

— Наверное, только потому и не тронули, что сам я в Гражданскую в школе механиков учился, а затем уже и пилотом стал. Однако у белых не служил, не успел. Да и пилоты красным очень уж нужны были. Словом, каким-то чудом уцелел. Тогда уцелел, а сейчас вот… — вопрошающе взглянул он на штабс-капитана. Как-никак свой все-таки, русский.

В свою очередь, Кротов переглянулся с Готтенбергом, который во время их разговора внимательно следил не только за пилотом, но и за ним. Словно хотел понять: уж не сговариваются ли эти русские?

— Будете просить, чтобы мы отпустили вас? — проговорил барон, прохаживаясь по штабной комнатушке.

— Не буду, — покачал головой Красильников. — Если отпустите, меня тут же арестуют. Как германского шпиона. Как я объясню, куда девались этот застрелившийся энкаведист и самолет? Понятно, что придется сказать правду. Но тогда спросят: «А почему тебя отпустили? Только потому что фашистам продался?». У меня дети, два брата… Все они станут родственниками «врага народа». Так что мне лучше погибнуть смертью храбрых или пропасть без вести, чем ставить клеймо члена семьи предателя на каждом из своей родни.

— Он прав, — подтвердил Кротов. — То, что он сейчас сказал, звучит в его устах приговором самому себе, но он прав.

— Оказывается, правда бывает и такой, — задумчиво повел подбородком фон Готтенберг.

— Но и расстреливать его тоже резона пока что нет, — молвил штабс-капитан. — Убегать он не станет.

— Не стану — это уж точно, — охотно подтвердил Красильников. — Буду считать, что нахожусь в плену, бежать из которого нет смысла.

Барон намеревался сказать еще что-то, но в это время вошел его адъютант Конар.

— Господин оберштурмбаннфюрер! — прокричал он. — Только что берлинское радио сообщило об уточненных данных, касающихся налета, совершенного несколько дней назад нашей авиацией на Мурманск.

— Она налетала на него раз двадцать, и все бестолку, — проворчал фон Готтенберг, только теперь усаживаясь в кресло, само появление которого в этой болотной глуши казалось штабс-капитану невероятным. Каким бы секретным и полевым ни представал в сознании германских снабженцев этот аэродром, они считали своим долгом обставить его штаб так, чтобы офицеры чувствовали себя офицерами.

— Напомню, речь идет о том, что авиация нашего 5-го воздушного флота, — невозмутимо рапортовал Конар, у которого уже давно выработался иммунитет против ворчания своего командира, — совершила массированный налет на русский аэродром Ваенга, что неподалеку от Мурманска. По сведениям, поступившим от «Авиакомандования Киркенес»[34], нашими бомбардировщиками и штурмовиками было выведено из строя более двух десятков самолетов, которые прикрывали с воздуха Северный морской путь, а также подходы к Мурманску и Полярному[35].

— Вы докладываете об этом налете таким тоном, словно сообщаете о взятии Мурманска. Или хотя бы базы Северного флота русских порта Полярного.

— Я помню, что горный корпус «Норвегия» должен взять штурмом Полярный и, блокировав Кольский полуостров, совместно с 36-м корпусом при поддержке авиации и части германского флота, захватить Мурманск.

— Вот в чьем ранце ржавеет фельдмаршальский жезл, штабс-капитан, — поучительно заметил фон Готтенберг. — Выслушивая его доклады, я порой чувствую себя рядом с этим унтерштурмфюрером недоученным юнкером.

— Однако вынужден сообщить, — продолжил Конар свой доклад, как только барон умолк, — что пока что «норвежцы» не продвинулись в сторону Мурманска ни на один километр. Если это произойдет, я тотчас же сообщу об этом.

— Постарайтесь сделать это как можно скорее, унтерштурмфюрер, — со всем возможным сарказмом посоветовал барон. А как только дверь за адъютантом закрылась, вопросительно взглянул на штабс-капитана. — Может, отправить его на фронт?

— Вот тогда уж он точно дослужится до фельдмаршала. Так что будем делать с нашим пленным?

— Пусть пока служит у нас в роли пилота, но при этом готовит себе на замену кого-то из германских авиационных стрелков.

— Мудрое решение, господин барон. Мужик он северный, а значит, очень пригодится вместе со своим самолетиком на базе «Норд-рейх». Кто, глядя на этот, каждому русскому знакомый У-2, решится предположить, что летают на нем — причем в глубоком тылу — уже германские пилоты?!

27

Проснулся Ордаш от завывания ветра и громких ударов волн. Быстро, по-солдатски одевшись, он подошел к окну и увидел, что где-то в полумиле от берега все пространство затянуто мутной пеленой тумана, сквозь которую едва-едва просачивается размытый квадрат утреннего солнца.

Над островом царил настоящий ураган. Порывы ветра ударяли в окна — так что казалось, что вот-вот он выбьет их вместе с массивными рамами. От разрушительной силы его Нордический Замок уберегало только то, что устроены эти двойные окна были в виде узких бойниц. Волны накатывались на берег одна за другой, почти достигая пенными гребнями высоты озерной плотины. Само же озеро и стоявший в островной гавани бот спасали от океанского гнева лишь скальная коса, прикрывавшая вход в залив почти параллельно озерной плотине и принимавшая все удары волн на себя.

— Что там происходит? — возник за спиной старшины сипловатый похмельный баритон начальника заставы.

— Шторм, товарищ старший лейтенант, — мельком взглянул на него Вадим. — Дичайший шторм, Хрис-тофор Кол-лумб!

Начальник заставы только что проснулся и подошел, на ходу застегивая брюки, подтяжки которых все еще свисали по сторонам. В эти минуты он был похож на офицера, поднятого по тревоге, но решившего сначала выяснить, по какому случаю тревога, а уж затем привести себя в надлежащий вид.

— Странно, мы же прибыли сюда по прекрасной погоде — по солнышку и почти по штилю.

— Но это было вчера.

— Как… вчера? — повертел головой старший лейтенант.

— Потому что сейчас уже, судя по часам, около половины десятого утра.

— Не может такого быть, погранохрана! Почему же ты не разбудил меня еще вчера вечером?

— Какого дьявола? Здоровый солдатский сон. С охоты вернулись поздновато. Зря керосин жечь не стали, тоже улеглись.

— А ведь там, на заставе, уже вторую неделю донимала жесточайшая бессонница, — покаянно проговорил Загревский, упираясь рукой о стену и заполняя своей головой большую часть окна-бойницы.

— Она донимает всех, кто очень сильно ждет корабля, — заметил Ордаш.

— Думаешь, это связано с кораблем? Так я не слишком уж и жду его.

— Тогда с тоской по родной земле, — не поверил ему Вадим.

Корабля, привозившего им почту и вносившего хоть какое-то разнообразие в их рутинную жизнь, все ждали, как долгожданного вестника, как символа перемен, как избавления.

— Как прошла охота? — оторвался он от созерцания океана. — Не слышу звуков рога, не вижу трофеев.

— Оркан подстрелил песца. Тушу разделал, мясо жарит. Уж что-что, а голодать не придется.

— Сегодня — да, не придется. Но не известно, сколько продлится шторм, как прогнозируешь, мореман?

— Два-три дня — не дольше. Так что уверен: продержимся. Есть еще пара банок консервов и кусок соленого мяса — из армейских запасов, к туше песца отнесемся экономно. К тому же сегодня опять уйдем на охоту. Имея такого стрелка-охотника, как ефрейтор, до каннибализма ситуацию не доведем.

— Правда, застава несколько дней пробудет без начальника, старшины и каптенармуса, что уже само по себе…

— И пробудет, ничего с ней не случится. Мы находимся на подконтрольной территории, а значит, продолжаем нести службу.

За стенами Нордического Замка стихия бесновалась все сильнее, однако здесь, за толстыми каменными стенами, в кают-компании фактории, было тепло и уютно. Полыхал небольшой костерок в камине, накалялась заполненная добротным углем печка-буржуйка. Чтобы сэкономить спирт, его решили разводить большей долей воды, но даже при этом умело поджаренное мясо песца казалось нежным и почти ароматным.

— А ведь бывают же и в нашей жизни сладостные минуты, — проговорил Загревский, поднимая второй «бокал» за всех, кто в эти минуты охраняет границы. Этот Нордический Замок — настоящая отдушина для души. А что, как-никак осколок европейской цивилизации, некая имитация «старой доброй Британии».

— И в самом деле, такое впечатление, что попадаешь в иной мир, ничего с нашей заполярной монастырской заставой не имеющий.

— Исключительно. Надо бы почаще бывать здесь. Хотя… есть надежда, что меня отсюда переведут. Три года отзимовал, вроде достаточно, как считаешь, старшина?

— На таких заставах людей можно менять без особого риска. Ловить здесь все равно некого. Особой подготовки, знания местности, населения и особенностей границы противника такая застава тоже не требует. Так что от долгого сидения здесь настоящий пограничник попросту теряет нюх. Да и психологически тяжело. Поэтому думаю, что вас обязательно сменят. Хотя прощаться будет трудно, как на духу говорю.

— А ведь ты был бы неплохим офицером, — похлопал его по предплечью начальник заставы. — Есть в тебе офицерская жилка «еще тех времен», такая себе офицерская закваска.

— Только не от белогвардейских офицеров заимствованная, — предупредительно развел руками Вадим.

— Исключительно по образу и подобию русских офицеров, — понял его Загревский. Чувствовал он себя после вчерашней пьянки неважно. Но и сейчас легкое похмелье, на которое он настраивался, могло перерасти в очередной запой. — Помню, я как-то погорячился насчет белогвардейца. Ну, того поручика, могилу которого… А ведь, в сущности, ты, старшина, прав: русский офицер — он и есть русский офицер. Да, сложилось так, что не разобрался человек, что к чему, а присяга есть присяга, она обязывала.

— Вот именно: присяга обязывала. И мы не должны забывать об этом. Не оправдания их деяний ради, а ради истины.

— Я так понимаю, что ты тоже хотел бы стать офицером?

— Не только хотел бы, но и стремлюсь к этому.

— Почему же сразу не подался в военное училище? Сын и внук военнослужащих, кастовый пограничник. Тут уж, как говорится, исключительно…

— В Одессе своя романтика. Там о границе не мечтают, там все мечтают о флоте, о дальних странствиях, о тельняшке на всю молодецкую грудь. Вот и меня туда же потянуло. Думал, со временем стану капитаном дальнего плавания. А в Одессе это клан, каста, элита. Но Родина приказала идти служить в пограничный флот, а Родине всегда видней.

— Исключительно, — набыченно покачал головой Загревский. — Ей всегда все видней.

Лишь пригубив свою третью порцию, Оркан попросил разрешения уйти на охоту. Начальник заставы не возражал. Сколько продержится такая волна — неизвестно, а голодать здесь, в Нордическом Замке, на осколке старой, аристократической Европы, не пристало. Взяв в дорогу кусок поджаренного мяса, ефрейтор с радостью оставил общество «камандыров», которым уже явно стал тяготиться. Да и начальника заставы его присутствие за трапезным столом тоже не вдохновляло.

— Так, может, представить тебя, старшина, к званию младшего лейтенанта? Подпишем я и Ласевич. Образование у тебя позволяет. Напишем, что со временем намерен поступить в военное училище. Или сдашь экзамены экстерном.

Взявшись было наполнять бокалы, Ордаш застыл с флягой на весу. Он ожидал услышать от Загревского что угодно, только не это.

— Вы действительно согласны представить меня к повышению в звании? — неуверенно спросил он, не сводя глаз с начальника заставы.

— Имею полное право. Я как раз подготовил несколько сержантских да ефрейторских представлений, которые передам судном. Соловей получит старшего сержанта, ему это по должности полагается. Кто-то будет представлен к младшему сержанту, кто-то к ефрейтору.

— Думаете, мне присвоят офицерское?

— Получить первое офицерское звание всегда трудно. Исключительно. Ответ штабистов известен: «Офицеров у нас хватает, а вот опытных, грамотных младших командиров очень мало». Но почему бы тебе не испытать судьбу? Характеристика у тебя будет исключительная, образование соответствует. С родителями и родственниками проблем, как я понял, нет.

«А вот тут уж, кто его знает? — молвил про себя Ордаш. — Если докопаются до всего того досье, что накопилось на отца, майора Ордаша, с его «порочащими звание советского офицера связями с осужденными офицерами, врагами народа», то поди знай, не придется ли «дослуживать» где-нибудь на Колыме, но уже в робе зэка.

— Нет ведь этих самых проблем? — неожиданно спросил старший лейтенант, чутьем уловив, что старшина замялся.

— О чем речь? — блеснул Вадим оскалом крепких белых зубов. — Проверен так, что перепроверять больше не понадобится.

— Ну-ну… — неуверенно как-то поддержал его начальник заставы. — А то ведь с этим всегда какие-то недоразумения. Кого ни копии, — кто-то из родственников сидел, кто-то был под следствием, кого-то раскулачили, а кто-то служил, если не у Колчака, то у Махно или Врангеля. Тут и в себе не всегда уверен: вдруг где-то что-то всплывет.

А ведь он и в самом деле не уверен, что «где-то что-то» не коснется его самого, вдруг открылось Ордашу. Причем не уверен не только он, а кое-кто из тех, кто занимался его проверкой. Может, поэтому и в старлеях засиделся.

— Если действительно представите, можете считать, что у вас появится офицер-крестник, который умеет ценить добро и друзей. Уж кто-кто, а я отслужу-отработаю, Хрис-стофор Кол-лумб!

— Хорошо, что ты не забыл дать такое обещание, старшина. Слишком много вокруг неблагодарной твари, слишком много… Это я тебе говорю, человек, который давно должен был ждать майорского звания, а все еще сидит в старлеях.

— Что совершенно несправедливо, — рубанул ребром ладони по столу Ордаш. — Не так уж много у нас истинно достойных офицеров, и их нужно ценить. За офицерскую честь, товарищ старший лейтенант. За дружбу и за верность. Если позволите, стоя и до дна.

— Стоя и до дна, — в каком-то порыве воодушевления подхватился Загревский. А когда выпили и он вновь опустился в кресло, в котором восседал с вальяжностью белогвардейского генерала, сказал: — Ты ведь, наверное, не ожидал, что я захочу помочь тебе в продвижении по службе? Только честно.

— Если честно, не ожидал. Отношения у нас до сих пор были сдержанными, и мне казалось…

— … Что я тебя недолюбливаю. Не скрою, какое-то время действительно недолюбливал. Мне казалось, что ты — человек Ящука.

— Ящука?! — искренне поразился услышанному Вадим. — С какой стати?! — Впрочем, его тоже можно понять. Это ж надо: освободить офицера от должности начальника заставы, понизить в звании и при этом оставить на заставе! Кому могло прийти такое в голову?!

— Согласен, вы оба чувствуете себя неловко. К тому же у Ящука еще и слишком раздуты амбиции. Однако не будем сейчас об этом. Прекрасный, «пиратский» день — как у на$ говорили о штормовых днях. — Изысканный, как в лучшем одесском ресторане, стол. Камин и буржуйка под солдатскую спиртягу и рев океанского шторма. Такое не забывается.

— Исключительно! Знаешь, старшина, со своей стороны я, конечно, сделаю все возможное. Но и ты пораскинь мозгами. Возможно, у тебя где-то там, по штабам, есть кто-то из офицеров, кто мог бы поддержать, замолвить словечко, а то и нажать.

Ордаш задумался. В эти секунды он мог поклясться, что такого надежного, пробивного знакомого у него нет. Но как раз в тот момент, когда Вадим искренне решил признать это вслух, он вдруг вспомнил о своем отчиме, о полковнике Радулове. Вспомнил и поразился: как же он мог забыть о полковнике, который служит в штабе округа и который к тому же приходится ему отчимом?!

28

Походная палатка все еще хранила в себе тепло жаркого летнего дня, сотворяя хоть какую-то видимость комфорта посреди холодной ночи приполярной тундры. Это был северный вариант четырехместной армейской палатки с влагонепроницаемым днищем, отлично утепленной изнутри и обшитой снаружи толстой прорезииовой тканью. На боковых стенках её были предусмотрены кармашки для оружия и боеприпасов, а на фронтальной имелся откидной алюминиевый столик с навесной лампочкой, питающейся от установленных по углам палатки специальных аккумуляторных батарей. Штабс-капитану она не просто нравилась. Он был восхищен предусмотрительностью тех, кто задумывал это походное жилье.

Его сибирских стрелков разместили в одной из трех землянок-казарм, поэтому Кротов мог провести эту ночь в одиночестве, наедине со своим армейским дневником. Еще в начале 1940-х годов он познакомился с генералом Петром Красновым[36], привлекавшим его не столько скромным, как считал Кротов, полководческим талантом, сколько талантом беллетриста. Сам не раз пробовавший в юности свои силы в поэзии и даже журналистике, Кротов зачитывался романами Краснова — «От двуглавого орла к Красному знамени», «За чертополохом», «Белая свитка», «Выпаш». Но особенно его увлекали путевые заметки бывшего царского офицера Петра Краснова «Казаки в Абиссинии», которые штабс-капитан положил в свой походный чемоданчик, даже когда вылетал сюда, на базу «Северный призрак».

Одно время Кротов мечтал быть представленным писателю. Хотя бы просто представленным. Не генералу, нет, а великому русскому писателю Краснову!

Осуществить давнишнюю мечту ему помог адъютант атамана Шкуро, который оказался близким знакомцем адъютанта Краснова. Произошло это в Берлине, в отеле «Бавария», где, «скрываясь от говорливой публики», как объяснил сам писатель, он работал над каким-то историческим очерком о казачестве.

Вчитываться в предложенные его вниманию стихи и небольшой очерк Кротова генерал не стал, тем не менее взглядом по ним прошелся. То ли машинально, из непогашенного любопытства, то ли исключительно из вежливости. Скорее всего из вежливости. Но и этим уважил.

…Кротов прислушался к доносившимся из-за стенок палатки голосам, к треску мотоциклетных моторов — это дежурный наряд развозил ужин по дальним постам; к тоскливому крику обитавшей где-то неподалеку, очевидно, на крыше старого лабаза, совы.

Уважить-то Краснов уважил, однако углубляться в его литературные опыты не стал, а, отложив их в сторону, вежливо и весьма благосклонно напутствовал:

— Я не критик, штабс-капитан, так что по поводу анализа своих писаний обратитесь к кому-то из местных русских газетчиков. Рукописи требуют профессионального разбора, разве не так?

— Непременно обращусь, — заверил мэтра штабс-капитан, наперед зная, что ни к каким газетчикам обращаться не станет. Разве что к издателям, но лишь в том случае, когда почувствует, что из написанного созревает книга.

— У них этот самый профессиональный разговор каким-то образом получается — и с талантливыми, и со всякими подставными литераторами, — все с той же вежливостью объяснил Краснов, как бритвой по горлу полоснув штабс-капитана этим странноватым определением — «подставные литераторы». — Я же, милейший, никаких консультаций давать никогда не решался и впредь решаться не стану.

Догадывался ли генерал, что эта его аристократическая вежливость ранила начинающего литератора больнее, нежели способен был ранить сухой отказ? Наверняка догадывался, однако не придавал этому значения. Слишком уж давно он общается с подобными «подставными литераторами», слишком огрубел в своих восприятиях.

— Прошу прощения, господин генерал, я и сам очень долго не решался навязывать свои литературные хлопоты, — поспешно убрал он с глаз Краснова рукописи.

— Да не торопитесь вы с извинениями, Кротов, — поморщился Краснов, снимая пенсне и медлительно проворачивая их между пальцами. — Дело тут не в амбициях, а в пользе для нашего общего дела. Коль уж у вас прорезалось это стремление к описанию бытия нашего, то мой вам совет: на стихосложение плюньте. Искренне говорю: плюньте. Скорее всего ничего путного у вас в ремесле этом не получится. А вот что касается беллетристики…

— Считаете, что в беллетристике окажусь более удачливым? — появилась надежда в глазах Кротова.

— Дело не в беллетристике как таковой. А в свидетелях и свидетельствах эпохи. Ведите дневники, штабс-капитан, делайте очерковые заметки обо всем интересном, что видели, прожили, в чем принимали участие. Даже если со временем эти заметки и не станут основой романа, поскольку не всем дано, все равно когда-нибудь потомки будут признательны вам за оставленные правдивые свидетельства. Художественные свойства этих записей их мало будут интересовать. Литературные изыски — это, в общем-то, для словесных гурманов. На самом же деле ничто так не ценится потомками, штабс-капитан, как правдивые свидетельства участников судьбоносных событий. Поскольку свидетельств этих нам всегда не хватало.

— Пожалуй, вы правы, ваше превосходительство.

— Это не я, это сама жизнь права. Летописей и летописцев — вот чего всегда, во все века, не хватало Руси нашей святой! Потому и вся история наша скудная какая-то, да вся по иноземным источникам соткана. Заметки после себя оставляйте, штабс-капитан, коли тяга у вас к слову проявилась. За них, заметки эти, литераторы да историки русские когда-нибудь будут вам оч-чень признательны.

Три записные книжки Кротов оставил в Германии, в знакомой русской семье, осевшей там еще в середине прошлого века; одну передал в Болгарию, в семью своего командира, полковника Бажи-рова, который погиб в Сибири и которому он тоже посвятил несколько страниц.

«Никогда бы не мог предположить, что германским службам удастся создать секретную базу в каких-нибудь двухстах километрах от Архангельска. Место это сразу же показалось мне каким-то необычным. Рядом — довольно большое озеро, но оно совершенно не обжито, ни одного хуторка рядом, ни одного рыбацкого челна. Почти вся местность вокруг Маркелова озера охвачена гиблыми болотами, а база наша располагается на ровном плато, которое кажется почти идеально ровной вершиной какого-то сплошь каменного, между озером и топями болотными произрастающего острова. Но, что самое удивительное, на этом плато очень мало комаров. Почти рядом, над трясинами, они носятся огромными тучами, но сюда, на базу, тучи эти лишь изредка заносятся ветром, да и то комары как можно скорее пытаются убраться отсюда. Может, причиной тому газы, изредка вырывающиеся из озера и на какое-то время превращающие окрестный воздух в тяжелый и крайне неприемлемый?»

Записи, которые штабс-капитан делал сейчас, касались его, теперь уже второй, сибирской одиссеи. Кротов так и назвал эту книжку «Сибирские тетради». Хотел было назвать «Хождение в Сибирь», но слишком уж это название показалось ему созвучным с названием «Хождение за три моря». И потом, оказался-то он здесь не в роли купца, путешественника или пилигрима.

— Позволите ли отвлечь вас от романтического сочинительства? — Это была Янина Браницкая. Опустившись у входа на колени, она прошла так до столика и уперлась в него грудью.

— Почему вдруг романтического? Обычное фронтовое донесение, которое…

— Сомневаюсь, штабс-капитан, очень сомневаюсь, — на полуслове прервала его Янина. — Скорее всего задумали оставить после себя описание собственных диверсионных рейдов в тыл врага. Эдакие «египетские записки Наполеона». Нет-нет, штабс-капитан, я говорю это без какой-либо попытки иронизировать, — плавно провела она рукой у лица Кротова, но не притрагиваясь к нему, словно по-матерински благословляла.

— Хочется верить, госпожа Браницкая.

— Я принадлежу к тем женщинам, которые вдохновляют мужчин, преисполняя их замыслами и трудолюбием, а не превращают в своих раболепствующих воздыхателей. Очень скоро вы это почувствуете, если только жизнь позволит нам оставаться вместе.

— Нам? «Оставаться вместе»? Решительная же вы женщина.

— Не оспариваю, решительная. Когда оказываешься на поле боя, решения следует принимать быстро и не колеблясь, даже если не веришь в их правильность, — резко, внушающе произнесла полька, а затем, укладываясь на расстегнутый спальный мешок, томно добавила: — Так что не теряйте времени, штабс-капитан. Я попросила вашего стрелка Бугрова, он подежурит возле палатки, чтобы сюда никто не ворвался.

По-девичьи тугая грудь, литые бедра, какая-то захватывающая пластика движений упругого, крепкого стана… Даже наслаждаясь близостью с этой женщиной, Кротов сожалел, что все это происходит вот так, в палатке, наспех, в походном варианте. Неумело и слишком нервно лаская эту женщину, штабс-капитан по-справедливости осознавал, что она достойна чего-то более возвышенного, нежели всю жизнь оставаться такой вот, «лагерной аристократкой». Но что он мог дать ей, чем, кроме этих грубоватых плебейских ласк, одарить?

— Если бы я поговорил с оберштурмбаннфюрером фон Готтенбергом… Ты бы согласилась лететь со мной в Сибирь, на новую базу? — проговорил он, когда, истощив арсенал нежностей, улегся рядом с Яниной.

— Не терзайтесь, штабс-капитан, я об этом уже поговорила.

— С фон Готтенбергом?

— Естественно.

Только теперь Кротов понял, почему запах духов, который источала грудь «лагерной аристократки», показался ему таким знакомым. Это были какие-то своеобразные, очевидно, французские духи, которыми обычно облагораживал дух телес своих барон фон Готтенберг.

«А ведь эта полька успела не только переговорить с бароном, но и столь же безмятежно, как только что мне, отдаться ему», — кин-жально прошелся этой догадкой по собственному самолюбию Кротов. Хотя и понимал, что в его положении впадать в ревность не только бессмысленно, но и опасно.

— И каким же образом барон определил вашу дальнейшую судьбу?

— Прежде всего, расспросил о моей прошлой жизни и родословной.

— Причем сделал это уже в постели?

— Это уж как водится. Однако вы, штабс-капитан, не додумались даже до этого, — снисходительно как-то огрызнулась Янина.

— И барон разрешил вам лететь на базу «Норд-рейх»?

— О нет, для «норд-рейхов» я не создана, а вот для того ихнего, Третьего рейха — вполне, — не поднимаясь, приводила она себя в порядок. — Во всяком случае, так считает барон фон Готтенберг, Или, может, попытаетесь усомниться в этом, а, штабс-капитан?

— Не попытаюсь.

— Хотя начинала я этот разговор с просьбы включить меня в состав вашей группы. Но он сказал, что там от меня толку будет мало. Завтра же лечу с ним в Норвегию, а оттуда в какую-то школу в Германии. После подготовки командование решит, куда именно направить меня. Хотя уже сейчас барон допытывался, не работала ли я на польскую разведку.

— Но вы и в самом деле не работали на нее?

Янина застегнула верхние пуговицы гимнастерки, одернула сшитую из армейского сукна юбку и, вытянув обутые в хромовые офицерские сапоги ноги, игриво, по-кошачьи изогнулась.

— Барону тоже почему-то кажется, что арестовали меня чекисты именно как польскую шпионку, — ушла она от прямого ответа.

— Разве на самом деле было не так? — хитровато улыбнулся Кротов.

— На самом деле меня арестовали как жену бывшего белого офицера, а значит, «врага народа». Он был русским. Поручик какого-то там пехотного полка Куняков — вот, кем он был. Я сочла ниже своего достоинства перейти на его фамилию, потеряв свою родовую, графскую — Браницкая. Хотя и замуж за него выходить — тоже было ниже моего достоинства, слишком уж мало оставалось в нем всего того, что должно было отделять офицера, дворянина, белую кость — от всего того быдла, которое нас окружало.

— А мне сказали, что вас посадили как бухгалтера.

— Это уже один из энкаведистских начальников подсуетился и сумел загнать меня в лагерь не как «врага народа», а как растратчицу народных денег. Поскольку перед арестом я действительно работала в бухгалтерии. При этом энкаведист настолько отчаянно уводил меня из-под политической статьи и пытался подарить в будущем, как минимум, четыре года внелагерной, свободной жизни, что я до сих пор признательна ему.

— Оказывается, вы умудрились пленить своими чарами даже несгибаемого чекиста-ленинца?

— У нас, у Браницких, это по женской линии родовое. Только не решайтесь ревновать меня, штабс-капитан, это всегда убийственно, — предупредила графиня, уже выйдя из палатки.

— Барон знает, что вы подались ко мне? — поинтересовался Кротов, вслед за ней выбираясь из своего пристанища.

С минуту Янина любовалась высоким звездным небом и очертаниями Оборонного Вала, сопки которого сейчас, при едва уловимом месячном освещении, казались вершинами горного хребта. А еще Дмитрий обратил внимание, что со стороны озера не доносилось никаких звуков — ни кваканья лягушек, ни криков птиц, ни всплесков воды при рыбьих играх, которые обычно порождаются близостью всякого водоема. Судя по всему, озеро действительно умирает, постепенно умертвляя при этом весь тот мир, который им же был некогда сотворен.

— Знает, конечно. Свои амбиции он удовлетворил тем, что, будучи наследственным бароном, впервые в жизни переспал с графиней[37]. Кстати, фон Готтенберг обещал, что, как только вы заложите эту свою базу «Норд-рейх», он пришлет вам двух или трех старообрядок. Они привычны к северным морозам, покорны, а главное, удивительно трудолюбивы. Поверьте, в Сибири от них будет куда больше толку, нежели от польской аристократки или забулдыжных воровок. Правда, в постели они наверняка постны и скучны. Впрочем, кто знает, что там, в их тихом сексуальном омуте, водится. И потом, у них ведь еще есть время пройти надлежащую науку, разве не так, штабс-капитан? — завлекающе проворковала она.

Кротов не ответил. Какое-то время они молча шли вдоль кромки озерного плеса в сторону гряды, туда, где находилась женская казарма. Дмитрий не испросил разрешения провожать Янину, но, поскольку женщина не возражала, они все брели и брели, эти двое, уже немолодых, успевших переспать, но пока еще не успевших влюбиться друг в друга людей.

— И все же возникает вопрос: что привело вас ко мне, Янина, притом сразу же после походного ложа барона? — спросил Кротов уже после того, как в ответ на оклик часового, коротавшего время в небольшом дзоте назвал пароль.

— А вот этот вопрос задавать не следовало. Разве женщина обязана объяснять мужчине, почему, по каким таким душевным мотивам отдается ему?

— В том-то и дело, что не обязана.

— Только поэтому отвечу. Как только я узнала, что завтра предстоит лететь в Германию, в разведшколу, отчаянно захотелось по быть в постели с настоящим русским офицером. Нет-нет, не с очередным красным командиром, из бывших безлошадников. Этого отребья у меня всегда хватало. А с истинным офицером, еще той, белогвардейской закваски.

Кротов растерянно улыбнулся: такого объяснения от переспав-шей с ним женщины слышать ему еще не приходилось.

29

Со стороны пролива донесся сухой резкий треск, который Ордаш теперь не мог перепутать ни с каким иным треском, ни с какими иными звуками. Такой громкий и грозный треск, дополненный приглушенным грохотом лавины, мог зарождаться, только когда разламывался и крошился огромный айсберг, осколки которого опадали на непрочное ледовое поле. Даже когда судьба очень далеко забросит его от полярных краев, этот треск и этот грохот еще долго будут чудиться ему по ночам; еще долго станут являться в виде слуховых галлюцинаций.

Старшина допил свой спирт, уселся в кресло и, чувствуя, что начинает основательно хмелеть, резко кивнул.

— Если вернуться к нашей беседе… Вы правы: есть офицер, готовый замолвить за меня словечко. Причем служит в одном из штабов. Этот и замолвить, и нажать может. — Сейчас он как раз и имел в виду того самого полковника, своего отчима, о котором до сих пор ни с кем на заставе речи не заводил, но о котором давно пора было вспомнить.

— Кто такой, старшина? Не интригуй, толково и по существу доложи обстановку.

— Полковник Радулин.

— Не слыхал о таком. Чем командует? — напрягся старший лейтенант.

— Служит в штабе Ленинградского военного округа, на очень солидной должности.

— В штабе?! Ленинградского военного?! — брови Загревского поползли вверх, а взгляд как-то сразу протрезвел. — Только что придумал его или в рукаве держал как крапленую карту?

— Считайте, что в рукаве. Не резон было козырять им раньше срока.

— Тогда… исключительно! — хмельно поднял вверх указательный палец Загревский. — Продолжай вводить в курс.

— Знаю, что переведен туда на генеральскую должность, и вполне возможно, что теперь он уже в звании генерал-майора. Как знаю и то, что у него большие связи в Наркомате обороны.

— В этом можно не сомневаться. В штаб округа, да к тому же Ленинградского, просто так не попадают. Исключительно. Что еще можешь добавить?

— Кажется, и так наговорил много лишнего.

— Лишнего? Ни одного слова, — с убежденностью закоренелого алкоголика помахал перед ним давно погасшей сигаретой старший лейтенант. — Как военные люди мы с тобой всегда должны знать, что у нас имеется в ближних тылах. Исключительно.

— Вполне допускаю, что теперь уже Радулов является одним из заместителей командующего. По крайней мере, переводили его в Ленинград именно с такой перспективой.

Вот здесь старшина уже откровенно блефовал. Никаких сведений ни об истинных связях Радулина, ни о его генеральских перспективах у Вадима было. Но он понимал, что сейчас самое время поднять свой престиж в глазах начальника заставы, дабы придать ему уверенности в своих действиях.

— Тогда чего мы сомневаемся? Как только вернемся на заставу, готовлю представление. При условии, — старший лейтенант нервно передернул плечами и азартно пощелкал пальцами, — что потом ты замолвишь словечко и за меня. В принципе такое возможно?

— Вполне. Причем за вас мне замолвить значительно легче, нежели за самого себя — почему бы и не похадатайствовать по поводу судьбы сослуживца, к тому же своего командира?

— Неужели можешь, старшина? — с недоверием взглянул на него Загревский, и почти с минуту молча, сосредоточенно обгладывал кость песца.

— До сих пор никакими ходатайствами отношения с отчимом я не портил, а значит, обижаться на меня повода не давал.

— И что, у тебя есть такой доступ к этому штабному полковнику, что можешь вот так, спокойно, замолвить обо мне слово?! Относительно самого себя — понятно: коль уж знаком с полковником, то попросишь. Но обратиться к полковнику из штаба округа с просьбой поддержать своего начальника заставы… Понимаю, что с такими хлопотами можно соваться, уже будучи майором или подполковником. Но ты-то всего лишь старшина.

— Уже старшина, — уточнил Ордаш. — Перевели-то меня сюда с явным повышением. И, к слову, по протекции этого же полковника.

— Верно, — повел подбородком Загревский. — С повышением и в звании, и в должности. А служба на отдаленной заполярной заставе — прекрасная строка в армейской биографии. Об этом я как-то не подумал. И давно ты знаком со своим полковником?

— Сравнительно недавно.

— А вот это не в нашу пользу, — хмельно прищелкнул языком Загревский. — Точнее, не в твою пользу, старшина, — и в голосе его появились нотки человека, явно решившего поторговаться.

А еще старшина почувствовал, что доверие к нему падает, а значит, и шансы сохранить хоть какой-то вес в глазах начальника заставы — тоже.

— При каких обстоятельствах это произошло?

— Что имеется в виду? — не сразу уловил суть вопроса Вадим.

— Знакомство твое с полковником — что же еще? Служили в одной части, дружил с его сыном? Друг семьи?

— Скорее всего друг семьи. — Ордашу показалось, что определение это наиболее точное.

— Сослуживец отца, надо полагать?

— Нет, с отцом он знаком не был. Просто дело в том, что он — мой отчим. Он женился на моей матери.

Старший лейтенант конвульсивно зажал зубами большую кость песца, что-то промычал и тут же вынул её изо рта.

— В Христа-Спасителя! То есть ты хочешь сказать, что твой отчим — полковник штаба округа?!

— Так точно, — пожал плечами старшина. — Мой отчим — полковник Радулин. Отец же был майором погранвойск.

— С отцом ясно. Однако его уже нет в живых. А вот что касается отчима, оказавшегося важным чином в штабе округа!.. Если только все, что ты сейчас наговорил, — правда.

— В этом нетрудно будет убедиться. Не исключено, что судно доставит письмо от матери или даже от отчима. В ответ я тоже напишу письмо — и ему, и матери. В нем-то и попрошу о содействии.

— Тогда какого дьявола?! — неожиданно взъярился начальник заставы, явно чувствуя себя обманутым. — Что ж ты молчал? Что ты корчил из себя сироту казанскую?! Я-то думаю, с чего вдруг ты так уверенно и независимо ведешь себя?!

— Да нет, я совсем не поэтому, — попробовал было разуверить его Вадим. — Просто у меня уже есть опыт службы, и потом, по характеру своему…

Однако начальник заставы резко и возмущенно прервал его:

— Брось, старшина! Хотя, может быть, на самом деле ты вообще не старшина?

— То есть, как это не старшина?!

— Да кто тебя знает?! Погоны сменить нетрудно. Может, тебя специально заслали сюда как засекреченного «особиста»?

Ордаш откровенно, с какой-то непривычной для себя вальяжностью, рассмеялся.

— Да нет, самый обычный старшина погранвойск.

— Другой на твоем месте уже служил бы где-нибудь в районе Сочи.

— С меня достаточно было службы в районе Одессы.

— Точно, черт возьми! — хмельно грохнул кулаком по столу За-гревский. — Ты ведь в тех краях уже отслужил.

— А что касается вашей заставы… Получил звание, получил предписание прибыть к месту службы. Даже не успел толком предупредить о своем отъезде ни мать, ни отчима.

— Это уже мелочи. Отчим — человек военный, он все поймет. Тем более что он все-таки отчим, а не родной отец. Если то, что ты только что сообщил мне, действительно правда…

— Я ведь уже сказал, что это очень легко можно проверить.

— В таком случае я с тобой, старшина, дружу. Тогда я с тобой, младший лейтенант Ордаш, дружу. Понял? Но чтобы так, надолго… — и, растопырив багровую, множество раз обожженную морозами пятерню, протянул её старшине для пожатия.

— Если разобраться, по-настоящему по службе только так и продвигаются: кто-то кого-то поддержал, замолвил словечко, поручился…

— Вот именно: поручился. Я словно бы предчувствовал. Не зря взял в этот поход на остров тебя, а не, как следовало бы, младшего лейтенанта Ласевича, старшину Ящука или военфельдшера. Что-то мне подсказывало, что ты, старшина, раскрылся не до конца. Год молчать, как на допросе в белогвардейской контрразведке. За целый год ни разу не похвастаться своими связями, своим родством… Это, знаешь ли, характер. За это уважаю. В таком случае мы Ящука замнем и задавим. При любом раскладе. Даже если его вздумают повысить в звании и снова оставить на заставе. Твое родство — это как козырь из рукава, в самое нужное время. Как стрельба из двух рук, и без осечки, ясно?

— Так точно.

На сей раз Загревский поднялся и вновь протянул Ордашу свою растопыренную паучью пятерню.

— Следующий тост — за будущего младшего лейтенанта Ордаша!

— И только так, Хрис-стофор Кол-лумб! Только так!

Вадим вдруг подумал, что в эти минуты они ведут себя как заговорщики. Впрочем, они ведь никого не собираются убирать с престола, никого не намерены убирать со своего пути. Будет точнее сказать, что они ведут себя, как масоны, заботящиеся о том, чтобы постепенно и в то же время неотвратимо проникать во все сферы жизни страны, во все её властные коридоры. Хотя почему, как масоны? Почему бы не воспринимать их союз как сотворение истинного офицерского братства?

Со стороны пролива вновь донесся резкий скрежет, вслед за которым послышался шум лавины. Они оба прислушались. Слава богу, они были не на своем боте, а на вполне надежном, тысячи лет выстоявшем посреди Ледовитого океана острове. Но все равно чувствовали себя так, будто эти айсберги крошились прямо у борта их суденышка. Причем любая ледовая лавина способна была поглотить их.

Возможно, поддавшись этой философии бренности бытия, Ордаш твердо решил Для себя: если даже их союз с начальником заставы в конечном итоге ни к чему в будущем не приведет, то, по крайней мере, здесь, на заставе, они будут чувствовать себя друзьями.

— А теперь, — словно бы уловил течение его мыслей Загревский, — мы выпьем за офицерское братство. За то проверенное в боях братство, без которого армия — не армия и служба — не служба.

30

«Фокке-вульф» и «юнкерс» казались «бездонными». Устроив своеобразную карусель, они делали заход за заходом, сбрасывая сначала десантников, а вслед за ними — упакованные в специальные парашютные тюки ящики с оружием и боеприпасами; стальные листы для взлетной полосы, а также мешки с полярной одеждой и продовольствием, с песком, цементом и инструментами; бочки с горючим и бочки с растительным маслом и спиртом. Были среди этих небесных посланий и два мотоцикла.

Под началом штабс-капитана Кротова теперь оказались саперная команда во главе с инженер-лейтенантом Шнитке, команда горных егерей-норвежцев, которыми командовал обер-лейтенант

Энрих, русская команда, в составе которой были три этнических тунгуса, отобранных из казачьих частей генерала Краснова, и которая подчинялась теперь фельдфебелю Дятлову, а также вспомогательная команда, в которую входили два радиста, телефонист, повар и военфельдшер. Таким образом, гарнизон базы — «Норд-рейх» составил, включая самого коменданта, уже сейчас, на начальном этапе, около пятидесяти десантников.

Поскольку весь будущий гарнизон перед вылетом из «Северного призрака» был зачислен в состав горного корпуса «Норвегия», то по штабным документам они теперь проходили как «норвежцы». Именно так десантники и стали называть друг друга. Тем более что, как сообщил оберштурмбаннфюрер фон Готтенберг, в оперативном подчинении командующему корпусом находился теперь и штаб Стратегических северных сил.

Основная часть «норвежцев» еще только выискивала разбросанные по горной долине парашюты и посылки, чтобы сносить их или свозить на мотоциклах к давно заброшенной охотничьей хижине, а один из радистов по приказу Кротова уже развернул рацию и особым шифром отстучал короткое и мало кому понятное послание своему коллеге из «Северного призрака» — «Норд-рейх. Без потерь. Приступаю».

Когда это послание, только уже с помощью радиста «Северного призрака», примут в штабе Стратегических северных сил, то спокойно смогут доложить в штаб Гиммлера: «Все десантники приземлились в глубоком тылу русских, на месте создания базы «Норд-рейх», без потерь. С этого дня секретная авиабаза за Уралом действует».

Располагаться эта база должна была в довольно узкой долине, один конец которой упирался в болотистое предгорье, а другой, под углом в тридцать градусов, выходил к речке Эвене, которая, судя по карте, в двух километрах от «Норд-рейха» впадала в довольно большую реку Тангарку. Те, кто создавал здесь эту хижину и просторный лабаз, мудро прикинули, что от речки, с ее весенними разливами, лучше держаться подальше, но не настолько, чтобы оказаться вдалеке от нее. Поскольку пролегала эта долина, очень смахивающая на просторное ущелье, с северо-запада на юго-восток, то, очевидно, надежно укрывала пристанище охотников и от океанских, и от южных материковых ветров.

Однако решающим в выборе этой долины стало то, что располагалась она как бы на своеобразном, низменном плато, которое с легким уклоном уходило в сторону реки, даря создателям базы многие метры ровной местности, вполне пригодной, после расчистки, для взлетной полосы.

Пройдясь по ней, Кротов и инженер Шнитке очень быстро определили несколько мест, которые следовало подровнять взрывами небольших зарядов, а также осмотрели болотистую низину, которая когда-то, возможно, была то ли истоком погибшей речушки, то ли озером, но у которой, с помощью каменного настила и стальных листов, теперь вполне можно было отвоевать еще метров двадцать взлетной полосы и столько же метров полосы базирования самолетов. Хотя основные ангары можно было создавать в самой Десантной, как решено было называть ее, долине, особенно в той расширенной ее части, которая выходила к реке.

— Как думаешь, каким образом создатели этих хором доставляли сюда лес? — спросил штабс-капитан, выждав, когда у лабаза, который на время превращался в основной склад базы, остановился старший среди тунгусов, ефрейтор Нерген.

— По большой реке сплавляли, а затем по Эвене, вон к тому причалу, — указал он на видневшиеся вдали почерневшие от времени сваи, торчавшие из небольшой заводи.

— Значит, все-таки сплавляли? — задумчиво осматривал Кротов полуобвалившуюся крышу. Он знал, что следующим рейсом транспортные «фокке-вульф» и «юнкерсы» должны доставить на базу груз очищенных бревен и досок, однако понимал, что их наверняка окажется мало.

— Может, баржей, может, просто плотами, — предположил Нерген.

— И далеко отсюда тайга начинается?

— Большая тайга — шесть дней на оленях, малая, тундровая тайга — четыре дня.

— Очень «точное» определение.

— В тундре все расстояния именно так и определяют: «на оленях» или «на лыжах», — невозмутимо заметил Нерген. — Однако идти к Большой тайге не надо. Деревья можно ловить на отмели, которая образуется при впадении Эвены в Большую реку. Ветры ломают, люди во время сплава теряют. К Большой реке идти надо, оттуда вдоль берега баграми тянуть. Эвена — речка не быстрая, небольшие плоты веревками тянуть можно. Нас много, силы много. Вдоль Эвены тропа идет. Когда-то здесь, рядом с хижиной, у речки, наше стойбище стояло. За этой стеной, — указал он на восточный хребет, — огромная низина, большое пастбище для оленей. Далеко, почти до океана, тянется. Зимой нам оленьи упряжки понадобятся.

— Не хватало еще, чтобы мы превратили свою базу в стойбище оленеводов, — проворчал Кротов.

— Надо пройти немного вверх по Эвене. Там, на изгибе, есть большой затон, на котором можно собирать плавник для дров. Иногда хорошие бревна попадаются. Река течет вдоль хребта и мимо лесных гор проходит.

— Вот это уже дельный совет. Обязательно отправим туда группу добытчиков. Вам сколько лет было, когда отец увез вас отсюда?

— Тринадцать. А брату моему Кетине — двенадцать. Мы по Оби уходили после того, как Колчака расстреляли. Только лед сошел, уходили, зная, что вот-вот появится судно с красными. Пока к Оби шли, мы с отцом проводниками были у белого подполковника. У него, еще двух офицеров и рядового, который у подполковника Корнева денщиком был. Это все, что осталось от полка, которым Корнев когда-то командовал. Остальные или погибли, или разбежались. Сам подполковник со своим денщиком еле успел из госпиталя уйти, прежде чем там появились красные. Офицеры увезли его на крестьянских дровнях и до весны они все вместе отсиживались на каком-то таежном хуторе, затем на шлюпке начали уходить вниз по Оби, пока не встретили нашего отца. Мы их мимо двух поселков тропами провели, затем на угнанной лодке везли, пока не дошли до того места, где зимовал корабль. Там уже собралось несколько офицеров. Обдумывали, как мимо Салехарда прорываться, поскольку не знали, какая там власть.

— Когда прорвались, пошли к острову Фактория?

— Точно, мы на «Тюлене» уходили, на котором было установлено орудие и два пулемета.

— А мы — на «Святом Николае». И тоже по Оби.

Нерген удивленно взглянул на Кротова, уж чего-чего, а этого услышать он не ожидал.

— Выходит, вы тоже бывали в этих краях?

— Только проездом, если можно так выразиться. Вас офицеры взяли с собой на тот случай, если прорыв не удастся и придется уходить в тундру, а затем в тайгу?

— Когда офицеры стали возражать против этого, подполковник так и сказал: «Никто не знает, как сложатся обстоятельства, господа. Если придется уходить в тундру или зимовать на острове, без этих охотников-тунгусов мы погибнем». Мы с братом тоже метко стреляли. Когда красные, которые ночью подошли к Фактории на двух баркасах, напали на нас, мы почти всех их перестреляли. Только двоим удалось бежать. Один баркас оставили и бежали. А Бивня мы встретили уже в Норвегии. Они еще в революцию бежали. Отец был русским, а мать — тунгуска, и воспитала его как тунгуса.

— Нам на Фактории тоже бой пришлось давать, — задумчиво произнес Кротов. — Да только не время предаваться сейчас воспоминаниям. Красные снова рядом, снова вокруг нас. И мы снова в опасности. Нервы это, конечно, щекочет, но кто бы мог вообразить тогда, что в судьбе нашей такая вот умопомрачительная спираль случится?

В течение трех последующих дней «норвежцы» метр за метром очищали будущую взлетную полосу от камней; с помощью небольших зарядов взрывчатки, ломов и кирок сносили с нее всевозможные «наросты» и засыпали углубления щебенкой, которую сверху заливали крутым цементным раствором или устилали тоже «посаженными на раствор» стальными листами. Точно так же засыпали щебенкой и устилали листами рурской стали поросшую травой глинистую часть этого аэродрома, которая, видимо, образовалась когда-то очень давно, после схождения с ближайшего горного хребта мощного селевого потока.

К концу третьих суток на «Норд-рейхом» вновь появилась «Черная акула», а затем, в сопровождении дальнего штурмового бомбардировщика, — два транспортных «юнкерса». Теперь в десантных тюках были связки строительного леса, ящики с гвоздями и ящики, в которых с немецкой тщательностью было уложено все то, что необходимо в быту, — от веников и одежных щеток до зубного порошка и рулонов туалетной бумаги; а также стальные листы и мешки с продовольствием — множество мешков с крупами, мукой, картошкой, шоколадом, галетами, рыбными и мясными консервами.

— Как скоро вы готовы будете принять первый самолет? — услышал штабс-капитан в наушниках авиационной рации голос барона фон Готтенберга, пока «Черная акула», делая заход за заходом, опорожняла свое огромное транспортное чрево.

— Через две недели устроим официальное открытие аэродрома, во время которого вашей «Черной акуле» будет предоставлено право первой посадки.

— Наконец-то у русских на Севере появится хотя бы один нормальный аэродром.

— Узнав об этом, Сталин будет приятно удивлен.

— Настолько приятно, что бросит на вас всю свою дальнюю бомбардировочную авиацию. Поэтому максимально маскироваться. Взлетную полосу, особенно ту часть её, которая устлана стальными листами, тщательно маскировать — россыпью камней, мхом, травой, маскировочными сетями, словом, чем угодно. Пилот штурмовика обратил внимание на то, что вдоль реки, между берегом и болотистой низиной, пролегает какая-то возвышенность, похожая то ли на естественный вал, то ли на небольшую дамбу.

— Есть такой вал, — подтвердил штабс-капитан.

— Осмотрите его. Пилот уверяет, что там легко может приземлиться наш трофейный У-2. Его снабдили бочками с горючим и вскоре, с промежуточными посадками, перегонят к вам. Для начала используйте его для разведки f связи с местным населением. Советский самолет с «советскими» бойцами на борту. Идеальный разведывательно-диверсионный вариант. Прежде всего, попытайтесь выяснить, где находится наш общий знакомый, вы знаете, о ком идет речь.

“ Знаю, — обронил Кротов. Речь, конечно же, шла о будущем вожде всех тунгусов и правителе Великого Тунгусстана Барсе-Оркане.

— Только будьте осторожны. О месторасположении базы он до поры знать не должен, пусть думает, что прилетаете с Фактории. При малейшем сомнении в преданности рейху ликвидировать. База нам дороже, а правителя со временем найдем.

— Прикажите пилоту штурмовика связаться со мной напрямую. Хотелось бы, чтобы он разведал местность в устье Евены. Мои тунгусы утверждают, что там могут оказаться пригнанные рекой стволы деревьев. И вообще хотелось бы знать, что там просматривается из вашего поднебесья.

— Сейчас он проведет разведку местности в радиусе тридцати километров от базы. Вряд ли аборигены способны будут отличить германский самолет от советского.

И действительно, вскоре унтер-офицер, пилотировавший штурмовик, стал сообщать, что ближайшее селение просматривается вверх по течению реки, километрах в шестидесяти от базы, а в северной части устья Эвены, на прибрежной отмели стоит брошенное суденышко, судя по всему, речной буксир. Причем никаких иных судов или шлюпок в радиусе видимости не замечено. Неподалеку от буксира наблюдаются три древесные свалки, похожие на небольшие островки. И наконец, еще одно его сообщение касалось стойбища оленеводов, расположенного на правобережье Тангарки, километрах в сорока юго-восточнее базы.

Удаляться в сторону океана пилот не решался. Где-то там, на северо-востоке от «Норд-рейха», располагалась русская застава, а рассекречивать базу своим появлением в небе над пограничным фортом ему было запрещено. Тем не менее во время облета базы с севера он обнаружил в предгорье два заброшенных шатра, частично покрытых шкурами и какими-то тканями, что тоже было взято комендантом на заметку. Он понял, что речь идет о заброшенных ненцами ярангах, а сейчас ему очень важно было заполучить образец хотя бы одной из них.

Уже перед отлетом Готтенберг получил радиограмму от командующего Стратегическими северными силами вице-адмирала фон Штингена. Командующий приказывал вести свое звено к проливу Югорский Шар, чтобы на выходе из него, со стороны суши, атаковать две баржи, которые держали курс то ли на Архангельск, то ли на Мурманск и, судя по характеру груза, доставляли к линии фронта американскую боевую технику и боеприпасы. Никакой поддержки с воздуха у этого небольшого, сопровождаемого только вооруженным ледоколом транспорта, не было. Да и вообще советские самолеты в этой зоне появлялись крайне редко, слишком уж далеко находилась она от аэродромов базирования мурманской авиагруппировки русских.

Узнав об этом из прощального слова фон Готтенберга, штабс-капитан лишь нервно покачал головой. Он представил себе, какой неожиданностью для моряков окажется появление над западной оконечностью Югорского полуострова этой воздушной «армады» германцев. Впрочем, еще большей неожиданностью оно окажется потом для советского командования.

— Поздравляю, штабс-капитан, с нашим первым общим заданием! — прокричал фон Готтенберг, заставив пилота прощально помахать крыльями своей огромной «Черной акулы». — Можешь смело считать этот наш воздушный рейд первым боевым вылетом с авиабазы «Норд-рейх»! То есть база уже принимает участие в боевых действиях.

— Считайте, что этот факт уже отражен в секретном донесении в Берлин, — почему-то не почувствовал особого прилива радости Кротов.

Возможно, потому и не почувствовал, что слишком уж явственно осознавал: в холодных водах узкого пролива, в котором у капитанов не остается никакого шанса на спасительное маневрирование, все-таки будут гибнуть… русские моряки.

31

Во второй половине дня, пообедав остатками песцового мяса, Ордаш и Загревский отправились на охоту, с твердым намерением: если и не удастся что-либо подстрелить — в чем они больше полагались на Оленева, то, по крайней мере, пройтись, размять кости, подышать воздухом и вообще убить время. А заодно осмотреть остров.

На сей раз они пошли западным побережьем, на которое Ордаш пока что не ступал. Шторм не утихал, однако холодный норд-ост сюда, на западное, защищенное скальной грядой побережье, не проникал. Волны здесь тоже были значительно слабее, а главное, они не накатывались на прибрежье, как это происходило сейчас на восточном берегу.

Скалы в этой части острова тоже казались не такими отвесными и неприступными. На многих участках берега легко можно было подняться на венчавшее остров горное плато.

— И все же не дает мне покоя этот немецкий ас, забравшийся черт знает куда и черт знает каким образом, — проворчал старший лейтенант, в очередной раз останавливаясь на вершине прибрежного холма и поднося к глазам бинокль. Он не объяснял, что именно высматривает в море, но и так было понятно: корабль. И, конечно же, не свой, а тот, с которого мог взлететь германский гидроплан.

Старшина и сам время от времени припадал к окулярам бинокля, однако ничего, кроме волнистого безбрежья, увидеть ему не удавалось. Где-то там, на севере, всплывали причудливые очертания айсбергов и ледовых торосов.

— Да черт с ним, наверху разберутся, — попытался Вадим успокоить начальника заставы. Инцидента не произошло, появление самолета зафиксировано. По начальству, как только представится возможность, будет доложено. И потом, его ведь, наверное, заметили на 199-ой и других заставах. И если бы летел он с враждебными намерениями, давно перехватили бы наши самолеты или сбили зенитки военных кораблей.

В одной из бухт, метров на пятьдесят врезавшихся в скалистое чрево острова, они наткнулись на остатки небольшого корабля, носовая часть которого догнивала на каменистой, подернутой изморозью косе. Понять, какая история и трагедия скрываются за этими жалкими остатками некогда гордой посудины, пограничникам уже было не дано, но, обходя косу, они увидели на северном склоне прибрежного взгорья небольшую пещеру, своды которой явно были закопчены дымами спасительных костров.

Поднявшись к пещере по скользкому гранитному серпантину, они увидели окаймленное почерневшими камнями кострище, с поржавевшими рогатинами, на которых находившие здесь приют готовили себе пищу. Сделав несколько шагов в глубину пещеры, Загревский вдруг открыл для себя, что она имеет вторую, хорошо защищенную от морских ветров часть. Осветив пещеру фонариком, начальник и старшина заставы увидели сбитую из палубных досок лежанку, на которой свободно могли поместиться, как минимум, четыре человека, истлевшую массу мха и ельника, скомканную парусину, очевидно, служившую островитянам покрывалом, и остатки каких-то одежд.

— Однако же ни одного скелета не видно, — заметил Ордаш. — Значит, скитальцы оставили свое пристанище и, возможно, по льду ушли на материк. Здесь это несложно.

— Или же погибли, но были кем-то преданы земле. А возможно, и морю.

Старшина вспомнил могилу поручика Малеева и замороженное тело белогвардейского полковника, о котором все еще «забывал» доложить, сказав себе, что если вдруг Оркан проговорится, сыграет на своей забывчивости: «Как, разве я не доложил?! Бывает. Спир-тяга проклятая. Странно другое: почему не доложил ефрейтор Оле-нев. И потом, дело ведь давнее, на «ЧП на границе» появление некоего мертвого офицера явно не тянет».

— Как соображаешь, старшина, можно всю северную зиму продержаться в такой вот, пусть даже и «двухкомнатной», пещере? Выжить в ней пришлому человеку можно?

— Зависит от обстоятельств. Если у потерпевших кораблекрушение осталась теплая одежда, есть чем разжечь костер и чем охотиться. Выживают же полярники в своих палатках. Потерпеть крушение и обнаружить на берегу такую пещеру… Для этого нужно иметь очень большое везение.

Оставив пещеру с её тайнами, пограничники преодолели небольшой перевал и оказались в поросшей кустарником долине, посреди которой виднелось болотистое озерце, соединенное с океаном небольшим ручьем. Плотно прикрытая горами с трех островных сторон и до половины — со стороны океана, эта долина порождала свой микроклимат и свою растительность. Войдя в обширную рощу кустарниковой полярной ивы и кедрового стланика, пограничники тут же обнаружили стаю тундровой куропатки, три из которых без труда подстрелили.

Заслышав выстрелы, пять оленей, очевидно, составившие отдельный островной табун, метнулись к покрытому северной осокой ущелью, чтобы скрыться в горах. Преследовать их охотники не стали, но запомнили, что добывать оленину здесь можно. Что же касается мяса диких оленей, то его запасы пограничники ежегодно пополняли на материке. Порой стада дикарей подходили буквально к заставе и на них можно было охотиться на всем пространстве между реками Сарима, что впадала в океан западнее заставы, и Тангарка, где травы и лишайников оказалось больше, чем в любом другом месте.

Чтобы сократить время своих блужданий, пограничники не стали выходить на длинную северную косу, а преодолели еще одно горное плато, затем долину, ложе которой напоминало амфитеатр древнеримского цирка, и, оказавшись у исхода второй косы, услышали прозвучавшие один за другим два ружейных выстрела.

— А ведь наш Тунгуса патроны зря тратить не станет, — заметил Загревский.

— И оленей жалеть — тоже.

— Прирожденный охотник: прицеливается прежде чем успевает осознать, что намерен выстрелить.

И они не ошиблись. Сойдя в долину, уводившую на юго-запад, то есть уже как бы возвращавшую их к Нордическому Замку, офицер и старшина вскоре увидели ефрейтора Оленева, уже колдовавшего над тушей оленя. Возможно, одного из тех, которых старшина и начальник заставы решили помиловать.

— Вы здесь?! — обрадовался он, еще издали заметив своих командиров. — Очень хорошо, однако! Молодой олень, молодой мясо. Много олень. Пять дней шторма — пять дней мяса.

— Какие пять дней?! — рыкнул на него Загревский, словно погода, а значит, и их пребывание на острове, и впрямь зависели от воли Оленя-Оркана. — Завтра мы должны быть на заставе. Даже если придется добираться вплавь или выходить из бухты в дичайший шторм, какой только знали эти берега.

— У нас будет много оленей, — не обратил внимания на его нервную реакцию ефрейтор. — На острове два оленьих стада. Моя пятнадцать оленей считал. — И, ткнув окровавленным ножом, которым свежевал свою добычу, уточнил: — шестнадцать.

В три ножа пограничники быстро освежевали тушу и, наполнив лучшими кусками мяса прорезиненные охотничьи мешки, направились к Нордическому Замку, решив, что они командируют сюда ефрейтора еще раз, за остатками роскоши.

— А ведь шторм, похоже, стихает, — обратился Ордаш к тунгусу, зная, что кое-что в делах небесной канцелярии тот все же смыслит.

— К полуночи совсем тихо будет. Утром еще будет тихо. К обеду можем пойти к заставе.

— Это было бы хорошо, если бы завтра к обеду, — одобрительно похлопал его по плечу начальник заставы, ничуть не удивившись тому, что тунгус так быстро отказался от своего предыдущего прогноза, согласно которому им предстояло провести на острове еще, как минимум, пять суток.

32

Проснувшись на рассвете, Вадим спустился к озеру и вынужден был признать, что на сей раз прогноз Оркана оказался точным. Волна еще держалась, однако ветер уже стих, и лишь время от времени порывы его все еще налетали, но уже не с севера, откуда Арктика всегда леденила своим норд-остом, а с юга, с материка, прямо со стороны заставы.

Туманная серость, более суток укутывавшая остров, пролив и северную оконечность материка, теперь развеивалась, и на горизонте медленно проявлялось по-полярному низкое солнце. Рассчитывать на теплынь июньского пляжа Одессы здесь, конечно, не приходилось, поэтому Ордаш, поеживаясь от холода, разделся и сразу же окунулся в воды озерца: может же человек позволить себе несколько минут блаженства! Он был признателен старшему лейтенанту за эту неожиданную командировку в «старую добрую Англию», за эти двое суток, проведенных вне казармы, у камина, в некоей домашне-гостиничной обстановке.

Небо постепенно прояснялось. В той части моря, которая открывалась Вадиму из его озерного залива, стали появляться солнечные блики; туман становился все реже и прозрачнее, а вершины скал, прикрывавших озеро с востока, постепенно багровели, словно раскалялись на огромном космическом горне.

— Однако море скоро прогреется, старшина, — прорвался в его мечтательную идиллию голос Оркана. — Моя в море купаться будет.

— Ты у нас человек полярный, ты хоть сейчас купаться можешь. А я — животное теплолюбивое и, конечно же, водоплавающее. Э, ты куда это собрался, ефрейтор? — спросил он, только теперь обратив внимание, что Оркан идет с карабином в руках и с прорезиненным охотничьим рюкзаком за спиной.

— Поохотиться мало-мало.

— Далеко не ходи, завтрак приготовить надо.

— Через час буду, старшина. Завтрак тоже будет.

— А главное, не забудь, что сегодня переправляемся на материк, — на всякий случай напомнил он Оркану.

— Через сорок минут буду, — тотчас же уменьшил срок своих блужданий, но не отказался от них ефрейтор. Видно, душе его не терпелось пройтись по островной волюшке.

Впрочем, Вадим не был уверен, что тунгуса влечет именно охота, почему-то ему казалось, что для Оркана куда важнее побывать, возможно, последний раз в жизни, — на Шаманском плато, как решил называть его про себя старшина. Поди знай, что там ему по крови и духу в наследие передалось. А ведь что-то же обязательно передалось, иначе не бывает. Даже при том, что никакого желания становиться шаманом у Оркана не возникало.

Еще немного полежав под прохладными лучами зарождавшегося где-то над полярным кругом солнца, старшина решил немного поплавать. Озерце было слишком маленьким для заплыва, тем не менее какую-то имитацию плавания все же можно было создавать, и это тоже доставляло ему наслаждение.

— Блаженствуешь, старшина? — донесся с балкона похмельно хрипловатый голос начальника заставы.

— Грех не ощутить себя в раю!

— Интересно, в каком круге ада витала всю эту ночь моя хмельная душа? Там, на материке, держался, а здесь словно какой-то бес в меня вселился. Страсть к спирту запойная какая-то.

— Больно вдумчиво пьете, товарищ старший лейтенант, — не стал щадить его самолюбие Ордаш. Уж он-то прекрасно знал, что и там, на материке, у Загревского случалось… Причем в последнее время все чаще.

— Ну-ну, ты на любимого командира не наговаривай!

Сделав еще три прощальных круга по озерцу, старшина выбрался на берег и, стараясь сдерживать дрожь во всем теле, принялся растираться полотенцем.

— А вот фигура у тебя спортивная, старшина, — что есть, то есть, — не удержался Загревский. — Идти бы тебе в какие-нибудь диверсанты или в разведку. Не пытался?

— Поздновато уже в разведку-диверсанты. Да и надобности в услугах моих пока что нет.

— Как знать: есть такая надобность или нет? — проворчал начальник заставы. — Меня, вон, второй день какая-то тревога душевная одолевает. И никак не пойму, что происходит. То ли на заставе что-то случилось, то ли с родителями. Тягостность какая-то смертная на душе.

— Да ничего там, на заставе, произойти не могло! — попытался успокоить его старшина. — А случилось бы, выстрелами, ракетами сигналы подали бы. Хотя согласен: пора собираться, пора…

— Как, на твой взгляд, волна? Ты ведь у нас почти что профессиональный моряк.

— Пока что крутоватая, пробиться к материку будет нелегко, — по второму разу прошелся Вадим полотенцем по все еще влажной груди. — Поэтому рисковать не стоит. Еще парочку часов подождем, позавтракаем.

Загревский не ответил. Он стоял, облокотившись на перила, и с тоскливой задумчивостью всматривался в полоску моря, в далекие очертания, в собственные страхи и предчувствия.

— А ты ничего не предчувствуешь, старшина? — спросил он, выждав, пока Вадим оденется и, схватив первый попавшийся под руку камень, принялся орудовать им, как гирей.

— Чувства есть, предчувствий никаких! Спускайтесь, старший лейтенант. Освежающая купель!

— Никакого желания, — безрадостно осмотрел тот парующее на легком тумане озерце. — Лучше пойду еще часок продрыхну Слегка похмелюсь — и отбой!

Завтракали они с Орканом вдвоем. Все попытки разбудить начальника заставы ни к чему не приводили.

Оставив ему порцию оленины и остатки рыбных консервов, они спустились к мерно покачивавшемуся на бризовой волне боту и тщательно осмотрели его.

— Плавать остров пойдем, старшина, — то ли спросил, то ли предложил Оркан, убедившись, что «каравелла» к отплытию готова.

— Хотел сказать «вокруг острова»? А что, можно. Пока старший лейтенант проспится, мы вернемся с лаврами Магеллана или еще кого-то там.

Отправившись в свое путешествие вдоль восточного побережья, они обратили внимание, что айсберг резко уменьшился в объеме и посерел. Паковый лед вокруг него тоже особенно не выделялся над поверхностью. Зато значительная часть восточного створа пролива превратилась теперь в сплошное ледовое поле, лишь кое-где прерываемое бледно-голубыми узорами полыней. Но благодаря этому волнение в проливе стало едва заметным.

33

Достигнув средины острова, мореплаватели почувствовали, что дальнейший поход становится безумием. Несколько раз пограничникам приходилось орудовать баграми, поскольку возникала реальная опасность оказаться в ледовом плену. Но все же старшина с каким-то странным упорством вел свой небольшой баркас к северной оконечности острова, завершавшейся небольшим горным массивом. А достигнув её, открыл для себя лежбище тюленей. Их тут было до полусотни особей, целая колония массивных, ленивых и совершенно нелюбопытных животных, у которых появление суденышка с какими-то людьми не вызвало абсолютно никакой видимой реакции.

— А ведь это тоже мясо. Что скажешь, ефрейтор?

— На острове можно жить долго. Огонь иметь, патроны иметь — живи, сколько хочешь.

— Ты прав: если запастись в достаточном количестве топливом, спичками и патронами — жить здесь действительно можно. — С дровишками на острове туговато, а запасы угля на фактории не беспредельны. Корабельных сосен на острове не навалишь, как, впрочем, и на тундровом побережье. Ты, ефрейтор, похоже, прицениваешься. Может, после службы где-то здесь и осядешь, в промысловые охотники подашься?

— Я хотел бы жить на острове, — кротко сообщил Оркан, никак не развивая эту мысль.

А через несколько минут медленного продвижения вдоль тюленьего лежбища, в небольшой бухточке они увидели остатки охотничьей хижины: разоренная крыша, полурасшатанные ветрами стены, покосившиеся двери…

— Похоже, Оркан, на то, что обживать берега этого острова пытались задолго до тебя. Причем не единожды. Однако всякий раз человек уходил отсюда — то ли на материк, то л и в иные миры, но уходил.

— Чужая земля чужого человека не принимает, — философски заметил тунгус. И старшина обратил внимание, что произнес он это не только не коверкая слова, но и вообще без какого-либо акцента. Причем на сей раз у Вадима вновь, уже в который раз, появилось подозрение, что это коверканье и этот акцент — своеобразное выражение его неприемлемости чужой культуры, «чужого человека на чужой земле».

— Но ты-то землю эту считаешь своей?

— Конечно, своей. Тунгусы когда-то жили на берегу океана. И теперь здесь тоже есть кочевье тунгусов. Автономия там, где Тура, а земля — здесь. Ненца здесь не жил, здесь тунгуса жил.

— Ну, вопрос сложный… — примирительно объявил старшина, пытаясь не углубляться в суть этой проблемы, — причем по нынеш-ним временам еще и международно-конфликтный. Поэтому, как говаривает наш командир, не нагнетай атмосферу.

Когда они наконец добрались до Нордического Замка, старший лейтенант уже ждал их, нервно прохаживаясь у пирса.

— Какого черта?! — буквально взревел он, увидев в створе бухты долгожданный бот. — Где вы шляетесь?! Кто разрешил?! Вас спрашивают, старшина!

— Теперь, однако, увидим, кто атмосфера нагнетать будет, — вполголоса пробубнил тунгус, ехидно ухмыляясь.

— Пока вы отдыхали, мы решили осмотреть остров, товарищ старший лейтенант, — через плечо, продолжая налегать на весла, ответил Вадим.

— А приказ осматривать его был?!

— Никак нет, товарищ старший лейтенант. Но., участок-то пограничный. И коль мы уже здесь…

— Вот именно: «коль мы уже здесь»! А должны быть там, на заставе!

— Три часа дня, командир, — примирительно молвил Ордаш. — Садитесь, через пару часов будем на материке.

— Какое «на материке»? — вновь нервно прошелся взад-вперед старший лейтенант. — Ты туда посмотри, — ткнул он биноклем в сторону заставы, — что там делается!

— А что? — не понял старшина. — Волна небольшая, бот надежный.

— Какая волна, какой бот?! Вы отсюда под прикрытием косы уходили, и под прикрытием скал возвращались. А ты вон туда посмотри: от середины пролива и до материка все пространство забито льдом. Поднимись на балкон и посмотри в бинокль.

Загревский был прав. Осмотрев южную часть пролива в бинокль, старшина ужаснулся. До половины пролива они на своей посудине еще как-то могли бы добраться, но где-то там и застряли бы — ни парус, ни весла не помогут. Причем застряли бы так, что даже трудно себе представить, какая сила способна была бы их освободить. Это уже был не тот лед, по которому, испытывая судьбу, можно добираться до материка пешком. И кто знает, удалось бы вернуться на остров или пришлось бы несколько суток дрейфовать.

— Ну, что скажешь, великий мореплаватель?! — не мог скрыть своего раздражения начальник заставы. — Сколько дней еще придется нам пробыть здесь?!

— В проливе — течение. Это лед, пришедший вместе с айсбергом. День, максимум, два — он рассредоточится и, лавируя между льдинами, можно будет искать проход к материку. Кстати, вчера этого льда не было. Сегодня утром, очевидно, уже был, но мы не могли видеть его из-за нависшего над материком и частью пролива тумана. Теперь же, с бота, он тоже был едва различим, поскольку лед все еще сливался с полосой тумана.

С доводами Загревский был согласен, однако успокоиться не мог. Он то нервно прохаживался по балкону, то врывался в зал и, матерясь так, что одесские биндюжники краснели бы от стыда, метался по нему, словно уже оказался на гибельной, уносящейся в открытый океан, льдине.

— Начальник и старшина заставы целую неделю отсутствуют на службе! Ничего себе: погуляли!

— Никаких гуляний не было, товарищ старший лейтенант. Остров — пограничная территория, находящаяся под охраной нашей заставы. Поэтому не прогуливались мы все эти дни, а бдительно несли пограничную службу.

— А кто в штабе погранотряда или в штабе погранокруга воспримет такие доводы всерьез?! И кто им станет разъяснять, дока-зывать?! Ты, старшина, или, может, ефрейтор Оленев?

— Откуда там будут знать о нашей островной одиссее?

— Еще как будут знать! Как только наладится радиосвязь. Причем стучать будут дуэтом, — покосился Загревский на ефрейтора, не догадывается ли тот, о ком идет речь.

Но тунгус безучастно смотрел на пролив, и ему было совершенно безразлично, что подумают на заставе об отсутствии начальника, кто на них собирается настучать, и вообще, что делают здесь эти «чужие люди на чужой земле». Ордашу, конечно, ясно было, что «дуэт» состоит из радиста и политрука, тем не менее страхи командира он воспринимал с явной иронией.

— Подожди, — вдруг, сморщив лоб, проговорил Загревский, — ты ведь что-то там говорил о своем отчиме. Полковнике чуть ли не Генштаба..

Вспомнив о нем после неудавшегося похмелья, начальник заставы наверняка пожалел и даже ужаснулся тому, что таким вот образом набрасывается на старшину, потому что сразу же сменил тон и немного успокоился.

— Потому и говорю, что все будет нормально, — мигом овладел ситуацией Вадим. — Мы — на службе. При осмотре острова попали в сложную ледовую обстановку. Вот и весь сказ.

— Ну, смотри. Если что, сам понимаешь…

— Ефрейтор, займитесь камином, — решил закрыть эту тему Ордаш. — Такой полярный вечер приятно провести у камина, у огня, в воспоминаниях и в кругу друзей. К тому же у нас, кажется, еще осталось немного спирта. Ну-ка, мигом проверь наши запасы.

— Нечего там проверять, нет уже спирта, — обреченно и в то же время виновато объявил Загревский, понимая, что главная вина в истреблении запасов спиртного лежала все же на нем. Очевидно, отсутствие спиртного и вызывало у него теперь самое большое раздражение. Он — здесь, на этом проклятом острове, а все запасы спиртного — по ту сторону пролива. Непорядок!

— Но, по-моему, ефрейтор немного приберег, — неожиданно предположил Вадим. — На тот, самый крайний случай. Или я все еще ошибаюсь в тебе, Оркан?

— Есть немножко, мало-мало, — отозвался тот, любуясь первыми порывами каминного пламени. — В боте, однако.

— И я так решил. На корме, в загашнике, под парусиной. Целая фляга.

Загревский вопросительно взглянул на ефрейтора, а дождавшись, когда тот кивнул, сразу же просветлел лицом.

— Тогда какого дьявола мы тут с вами атмосферу нагнетаем, старшина? Флягу сюда, и первый тост — исключительно за здоровье всех штабных полковников.

34

Позывной у пилота У-2 был просто «Призрак», без уточнения «северный», но все же он ясно указывал на аэродром, с которого эта машина взлетела. К своему удивлению, штабс-капитан узнал голос Красильникова, хотя был уверен, что фон Готтенберг не решится доверить самолет пленному. Правда, на борту с ним находились два зенитчика, которые должны были принять сброшенные ранее многоствольные зенитные пулеметы, и авиамеханик. Но все же такой риск показался Кротову неоправданным.

Пилот быстро сориентировался на местности, признал прибрежную «полосу» вполне пригодной и с первого захода посадил свой «Призрак» у самого края вала.

— У меня не было иного выхода, — мрачно, извиняющимся тоном, объяснил он коменданту после того, как четко, словно кадровый военный, доложил о своем прибытии. — Возвращаться к красным мне нельзя. Тем более что документы барон у меня отобрал и угрожал, что ваши агенты сразу же сообщат в НКВД о том, что я завербован. Хотя меня и так, без всякого доноса, расстреляли бы. И потом, в плену лучше быть здесь, на родной земле и под родным небом. А там — как Бог даст.

— Может, хочешь пустить себе пулю в лоб, а, лейтенант? Пистолет с одним патроном я тебе предоставлю.

— Не вижу смысла.

— Почему не видишь? Только в открытую.

— Если уж немцы меня сразу же не расстреляли, то за какие баранки душу свою христианскую губить?

— В таком случае душу эту саму мне не изливай, — буквально прорычал Кротов. — Ты офицер? Офицер. Ты дал слово служить? Значит, служи. Потому что на самом деле не Германии ты служишь, германцы — всего лишь наши временные союзники, точно так же, как у красных — американцы и англичане. Ты России служишь. Понял? Только России. Той, грядущей. Которая неминуемо возродится под трехцветным российским флагом и под великодержавным российским орлом.

Красильников напряженно всматривался в глаза стоявшего перед ним гауптмана. Худощавое веснушчатое лицо его неестественно как-то удлинилось, и на нем появилось выражение какого-то наивного, первозданного удивления.

— Они со мной так не говорили, — растерянно произнес пилот. — И сам я тоже не размышлял так вот, как только что — вы. Мы, советские, — и вдруг немцы, гитлеровцы… А ведь если разобраться… Коммунистом я все равно не был: ни в душе, ни по партбилету. Отец — из семьи казачьего офицера, мать — из дворян. Выходит, что никакое это не предательство, так ведь?

— И только так, душа твоя архиерейская, лейтенант, только так.

— А что, командир мой — самый что ни на есть, русский. Из русских офицеров, — заметно оживился Красильников. — И сражаемся мы за Россию, — обвел он взглядом сгрудившихся за спиной у Кротова сибирских стрелков, которые подбежали к самолету вслед за фельдфебелем Дятловым.

И только теперь Кротов понял, что, собственно, произошло: пленный пилот нашел оправдание своему предательству, которое теперь уже воспринималось им не как иудин переход на службу к гитлеровцам, а всего лишь как праведное присоединение к тем русским офицерам, которые давно борются за новую Россию.

— Словом, запомни, лейтенант: выжить в этих сибирских скалах и топях мы сумеем только тогда, когда сможем доверять друг другу и сражаться будем плечом к плечу. Вместе выживем или вместе погибнем. Иного пути, душа твоя архиерейская, у нас попросту нет.

— Я все понял, товарищ штабс-капитан. Благодарю за науку.

— «Товарищ штабс-капитан», говоришь? — хмыкнул Кротов. — Лихо грехи замаливаешь, душа твоя архиерейская!

— Извините, господин штабс-капитан.

— И только так: «господин»… — жестко молвил комендант «Норд-рейха», давая понять, что поблажки в этом вопросе не будет. — Два часа вам с механиком на отдых и обед, после этого провести осмотр машины и подготовить ее к полетам. Возможно, завтра сделаем облет наших новых владений.

— Вопрос: долго ли они будут оставаться нашими, — вздохнул Красильников.

Комендант задумчиво взглянул на этого небесного странника и, ничего не ответив, отправился инспектировать строительство базы. Крышу штабного домика, который становился жильем коменданта, давно починили, а к задней стене пристроили небольшой флигель, в нем теперь располагался радист со своей рацией. Часть лабаза отгородили, превратив ее в офицерскую казарму.

Все остальные «норвежцы» пока что располагались в трех палатках, но при этом строили просторную двухкомнатную, обшитую бревнами, землянку, пол и стены в которой пока что планировалось утеплить брезентом, одеялами и шинелями, а со временем и оленьими шкурами. Метрах в десяти от нее, в небольшом гроте, уже подготовили котлован под еще одну землянку, в которой должны были располагаться кухня, столовая и склад с продовольствием. Штабной домик и лабаз накрыли специальными серыми маскировочными сетями, так что с кабины самолета-разведчика их вполне можно было принять за предгорные холмы. Такими же сетями была замаскирована и взлетная полоса.

— А не проще было бы утеплить лабаз и превратить его в казарму? — встретил его на выходе из бункер-казармы фельдфебель Дятлов.

Медведеподобный, с лицом, изувеченным оспой, грозным, исподлобья, взглядом и с похожими на боксерские перчатки кулачищами, этот человек в свое время разыскивался полицейскими Греции, Болгарии и Югославии за дерзкие грабежи и пьяные дебоши в ресторанах. Но когда его в конце концов арестовала полиция Австрии, оказалось, что он уже давно числится платным агентом абвера.

Поначалу ведомство Канариса намеревалось попросту убрать этого, явно выпадавшего из агентурной обоймы, русского агента. Но затем кому-то из абверовских мудрецов пришла в голову спасительная для Дятлова мысль: использовать его для работы в криминальных кругах. Поэтому вместо тюрьмы он попал в разведывательно-диверсионную школу.

— Не проще, фельдфебель, не проще. Нам не известно, как долго понадобится рейху этот аэродром.

— Не навечно же нас сюда…

— Почему уверен, что не навечно, фельдфебель?

— Исходя из плана «Барбаросса», до первых снегов Москва должна быть взята войсками вермахта. И тогда до Нового года германские части подойдут к Уралу.

— Мне и самому хочется верить, что до первых снегов. И что дойдут до Урал'. И я не знаю, будет ли после этого смысл содержать здесь секретный аэродром. Потому что решать это не нам, висельникам пропойным.

— К тому же до этого времени еще нужно дожить, — согласился с ним фельдфебель. — И желательно дожить по-человечески.

— По-солдатски, — уточнил Кротов. — Но обязательно дожить. И может случиться так, что после обнаружения нас с воздуха нам придется сжечь обе наземные постройки и полностью зарыться в землю, чтобы не выдавать какого бы то ни было присутствия здесь человека. Кстати, для маскировки над землянками мы поставим тунгусские яранги. Кого может заинтересовать какое-то там стойбище оленеводов? Мало ли стойбищ ненцев, эвенов, эвенков, якутов и прочих оленеводческих народностей разбросано по просторам Западной Сибири и Крайнего Севера! Причем два больших чума[38] соорудим таким образом, чтобы входы в бункеры вели через них. С одной стороны, это значительно утеплит наши бункеры, а с другой — надежно замаскирует их.

— Это правда, что вы обучались на особых разведывательнодиверсионных курсах в замке Фриденталь, которые готовят «фри-дентальских коршунов»?

— На которые вы тоже мечтали попасть, но не довелось?

— Мне, господин штабс-капитан, многое «не довелось», и ничего тут не поделаешь.

Кротов знал, что в разведшколе судьба Дятлова вновь приняла неожиданный крен: оттуда он вышел с довольно редкой, почти уникальной специализацией — «исполнитель приговоров», или, на языке контрразведки, «чистильщиком». То есть тем, кому надлежало физически очищать разведывательно-диверсионный корпус абвера от предателей и нестойких элементов. Этим он почти два года и занимался. А поскольку действовать он всегда предпочитал ножом — ножи он метал на звук, с обеих рук, в том числе и по движущимся мишеням, то агентурную кличку его, Дятел, опекуны сменили на Мясник.

Кротов так и не понял, за какие такие «заслуги» руководство абвера решило отправить Мясника в сибирскую ссылку, но фон Гот-тенберг, который посвятил его в тайны биографии фельдфебеля, предупредил, что тот по-прежнему остается агентом контрразведки и по-прежнему действует в своем амплуа «чистильщика». Барон потому и предупредил об этом Кротова, что появление в гарнизоне базы «Норд-рейх» Мясника ему принципиально не нравилось. Вот только отменить его назначение он не мог. Тем более что самого его знакомый офицер из отдела диверсий СД по-дружески предупредил[39] об «увлечениях» этого уголовника лишь буквально перед вылетом из Берлина. Причем сделал это под большим секретом, и только потому, что слишком уж скептически относился к коллегам из абвера.

Кротов понимал, что доступа к рации у Мясника нет и быть не может, поэтому о доносах на него и других бойцов гарнизона прямо отсюда, с базы, речь не шла. Тем не менее Кротов поручил обер-ефрейтору Хлобову постоянно следить за ним: что говорит, о чем расспрашивает, с кем наиболее близко общается. Причем особенно тщательно отслеживать его общение с экипажами самолетов, которые будут садиться на базе.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

…И чудилось старшине нечто колдовское в пламени, слабо мерцавшем в черном зеве камина, в таинственном завывании ветра в трубе, в поскрипывании карликовых сосен на склоне возвышенности, почти под самым окном…

Старший лейтенант так и остался спать в кресле, в мансарде, где они засгольничали, а ефрейтор спустился вниз и, прислонив карабин к спинке кровати, чтобы в любую минуту был под рукой, улегся в комнатке, как бы прикрывавшей вход в факторию.

Что же касается Ордаша, то он предпочел старинное расшатанное кресло у камина. Здесь хорошо думалось, здесь никто не мешал преисполняться воспоминаниями, здесь, сидя у камина, как у костра посреди тундры, он чувствовал себя одиноким путником, жизнь которого теперь всецело зависела от этого костерка.

Время от времени старшина поднимал кусок высушенного плавника, собранного кем-то из предшественников, и подбрасывал его в огонь, ясно осознавая при этом, что костер существует благодаря ему, а он — благодаря костру.

Нет, все-таки здесь, на краю Земли, на краю планеты, Нордический Замок казался настоящим чудом человеческого творения. Само существование его разрушало в сознании старшины образ заполярной тундры, образ заброшенной в это ледяное безлюдье крохотной пограничной заставы, образ дикого полярного безбрежья. И если бы вдруг совершилось чудо и рядом оказалась Рита Атаева…

Уже в который раз старшина подходил к этой мысли, но всякий раз, словно над пропастью, замирал над отчаянностью своих фантазий, прекрасно понимая, что подобные чудеса не свершаются. И все же… Вадим возродил в своем сознании её лицо, её стан, её улыбку…

Остров представлял собой замкнутый таинственный мир, в котором выстроенная в рыцарском стиле англо-шведская фактория каким-то странным образом соседствовала с капищем тунгусских шаманов; могила поручика Белой гвардии Малеева — с древним, людьми и Богом забытым жертвенником, а колония тюленей — с невесть кем выстроенными в разных точках этого осколка суши охотничьими хижинами.

Да, это особый мир — со своей историей, своими тайнами, своими могилами и духами, и наконец, с этим удивительным образом уцелевшим зданием, способным поразить воображение любого оказавшегося в этих краях странника.

Когда-нибудь он обязательно разыщет Риту Атаеву и уговорит её приехать сюда. Он возьмет отпуск и все до единого дня проведет здесь, на Фактории, в этом Нордическом Замке. Они будут жить здесь одни, охотясь и купаясь к гейзере, и длиться эта робинзонада будет до тех пор, пока хватит патронов, пока им позволит пограничное начальство, пока хватит силы воли находиться на этом пустынном острове у ЕГО женщины. Самой красивой женщины, которую когда-либо способен был приютить Нордический Замок.

Запасы плавника и угля заканчивались, и Вадим подумал, что нужно бы сходить в пристройку, где они хранятся. Часть плавника ефрейтор занес сюда, в кают-компанию, и положил у огня, чтобы он просыхал, но его оказалось мало. Несколько кусков антрацита лежало у прикаминного ящика бог знает сколько времени, и запасы его сразу же следовало пополнить. Однако подниматься теперь из кресла и уходить от теплого камина в сырую темноту складской пристройки не хотелось.

У него еще оставались два небольших куска древесины, а затем он просто будет сидеть здесь, смотреть на угасающие угли и думать о чем-то своём, вспоминая Одессу, Черное море, свой маленький, затерянный в юго-восточных отрогах Подольской возвышенности городок Кодыму и медлительную, шириной в три шага, речечку того же названия, неумолимо заливавшую во время весенних половодий их старый дедовский сад.

Прежде чем улечься спать, Вадим вышел из здания и, пройдя вдоль озерца, остановился на скальной перемычке, отделявшей его от океана. Не слышно было ни шума волн, ни шороха веток. Старшина ощущал поток воздуха, но он не порождал никаких порывов, а шел сплошным потоком, словно Ордаш оказался посреди подводного течения.

Казалось бы, все вокруг дышит покоем и умиротворенностью, однако на душе Вадима зарождалось какое-то смутное беспокойство. Оно усилилось после того, как старшина вспомнил, что о таком же необъяснимом беспокойстве говорил недавно начальник заставы Загревский. Что-то не так. Но где: в стране, на заставе, в его родном городке? Возможно, случилось горе с кем-то из его близких друзей. Какое-то неясное предчувствие томило его сознание, порождая столь же неясное осознание вины: вот ты здесь стоишь, любуешься сиянием «белой ночи», а в это время…

Еще пронзительнее проявилось это предчувствие, когда Вадим заметил далеко на западе какое-то багровое пятно, которое постепенно разгоралось там, словно зарево пожарища. Однако так мощно пылать в невидимой отсюда полярной тундре было нечему, а восход почти не заходящего полярного летнего солнца должен был зарождаться на востоке, и не в это время суток.

Ладно, сказал себе старшина, хватит терзать себя не понятно по какому поводу. Озарениям тоже не предавайся, поскольку провидец из тебя вообще никакой. Так что не накаляй атмосферу и отправляйся спать. Еще одна ночь вне казармы, вне заставы. Считай, что еще одна ночь вольной гражданской жизни. О чем еще может мечтать заполярный пограничник?

А на рассвете старшина был разбужен громким криком ефрейтора Оленева:

— Корабля! Старшина, корабля!

— Какая еще «корабля»? — возмутился Вадим, просыпаясь с явным ощущением того, что он только что сомкнул глаза, только-только уснул.

— Там корабля! — указал тунгус на восток. На заставе все знали, что когда Оркан Оленев волновался, он перво-наперво забывал русские слова и законы русской речи. — Многа корабля! Моя видел!

— Если «многа корабля», значит, это еще не наш «корабля», — проворчал Вадим. — Тогда какого дьявола?. Конечно, появление вблизи заставы, а значит, и острова, любого суденышка — это уже чрезвычайное событие, но ведь все равно они проходят мимо, не останавливаясь, разве что иногда кто-то из капитанов поприветствует пограничников несколькими гудками.

Поразмыслив таким образом, Ордаш с тоской взглянул на угасший камин и, поеживаясь в своем кресле под солдатским одеялом, вместо пледа вновь хотел было припасть к теплой, слегка влажно-ватой спинке, но в это время до него донесся властный голос старшего лейтенанта:

— Подъем, погранохрана! Идет караван, и, очевидно, в сопровождении небольшого ледокола. Попробуем уговорить, чтобы помогли нам пробиться к материку. Другого такого случая не представится.

— К материку? — почти похмельно переспросил Вадим, на которого властный голос начальника заставы сразу же подействовал отрезвляюще. — Ледокол? А что, это мысль. Правда, слишком уж не вовремя появился этот караван, но служба есть служба.

Одевшись, словно по сигналу тревоги, старшина поднялся на мансарду. Старший лейтенант уже стоял полностью одетым, в меховой куртке и с биноклем в руке.

— Наблюдаю шесть судов. Большой караван, — проговорил он, указывая рукой, хотя старшина и так уже осматривал медленно движущиеся суда в окуляры своего бинокля.

— Но, по-моему, впереди идет не просто ледокол, а военное судно.

— Почему военное?

— Потому что на палубе у него орудие, — объяснил Ордаш.

— Следует допустить, что это военный ледокол. Впрочем, лично для нас вооружение его никакого значения не имеет.

— Разве раньше по Севморпути ледоколы ходили с орудиями на палубе?

— Да пусть хоть с танками на палубе ходят. Тебе не один черт? Другое дело, что идут они, наверняка, на Салехард. Порт, ресторанчики, девочки… — мечтательно произнес Загревский, сонно, по-кошачьи потягиваясь.

— С каким бы удовольствием я поменялся местами с любым из матросов этого каравана, — в тон ему пробубнил Ордаш.

— Не завидуй, старшина. У них свой хлеб, у нас, погранохрана, свой. И поди знай, чей слаще. Хотя согласен: одичали мы здесь до самого основания, так что пора бы уже на волюшку.

Они могли бы еще бог знает сколько предаваться своим мечтаниям, однако старший лейтенант благоразумно рассудил, что пора выходить в море. И чем скорее они сделают это, тем лучше. Плотно закрыв все окна и двери, пограничники попрощались с Нордическим Замком, как туристы — с дорогим, уютным отелем, стены которого жалко покидать, и сели в бот.

2

Беседа Кротова с фельдфебелем была прервана появлением Нергена. Обер-тунгус, как в шутку называли этого аборигена в гарнизоне, доложил, что побывал на месте стойбища, обнаруженного германским пилотом в трех километрах севернее базы.

Яранги, как уверял Нерген, оставлены были на этом стойбище прошлым летом, каркасы их составлены из толстых шестов, да к тому же укреплены несколькими железными прутьями, что встречается в конструкциях этих переносных жилищ не так уж и часто. Но самое важное, что в обоих жилищах обнаружены подвешенные к кольям деревянные фигурки-тотемы, которые принадлежат известному в Западной Сибири роду Орканов.

— Орканов?! — мгновенно оживился штабс-капитан. — Ты ничего не путаешь, ефрейтор? Уверен в этом?

— Уверен, начальник. Вместе со мной на стойбище побывал Бивень, — оглянулся на своего соплеменника, — он подтвердит.

— Он подтвердит, — склонив голову, проговорил сам Бивень, остававшийся шагах в трех позади Нергена, которого он и Кетине давно признали своим старейшиной. А если старейшина общался с каким-либо начальником или просто уважаемым человеком, приближаться к нему они не имели права, разве что тот решит подозвать их, — такова незыблемая традиция.

— Ну и где этот тотем? Покажи-ка его.

— В яранге остался, начальник. На родовом шесте, на котором всегда висят тотем и заветное зелье.

— Почему остался?

— Потому что я не снимал его и не выносил из жилища.

— Слушай, ты, висельник пропойный… А кто это за тебя должен был сделать? Я ведь говорил о том, какой у нас интерес к роду-племени Орканов, которое якобы связано узами с древним родом самого хана Кучума.

— Говорил, начальник. Связан. — Обращение «висельник пропойный», как и прочие словечки штабс-капитана, тунгусов не оскорбляли. Они к ним давно привыкли, как привыкают ко всяким прочим «пустословным словечкам» С родом великого Кучума связан. Так и есть. На Оби, Иртыше и Лене об этом каждый вождь, каждый шаман знает.

— Тогда, что ты мне здесь проповеди читаешь, висельник пропойный? Пристрелю без права на помилование.

— Я не мог вынести родовой тотем из жилища. Это дозволено только старейшине рода или шаману. Если бы я решился на такое, это было бы нарушением одного из Великих Запретов. Духи рода этого не прощают. Когда яраніу переносят, тотем остается на родовом шесте.

— Да к черту духов, с их запретами. Всю эту войну никакие духи — ни тунгусские, ни славянские — нам, висельникам пропойным, не простят. Так что прикажешь делать?

— Чтобы никто не усомнился в принадлежности этих тотемов, а значит, и жилищ, на статуэтках даже выцарапана подсказка; на них по-русски написано: «Орк>.

Комендант вопросительно взглянул на Бивня.

— Написано, сам видел, — вновь почтительно склонил голову спутник Нергена.

По возрасту он был самым старшим из троих тунгусов, но поскольку, как и Николай Кетине, оставался рядовым, то безропотно признал старшинство ефрейтора.

— Тогда объясните мне, почему род Орканов оставил на стойбище сразу две свои яранги? Это же большая ценность — яранга. Хотите сказать, что их обитатели вымерли?

— Когда род оставляет яранги с тотемами, то показывает другим родам, что это место его стойбища, и никакой иной род располагаться на нем не должен. А еще оставленные яранги говорят, что род этот богат, и яранг у него хватает.

— Такими ярангами часто пользуются добытчики, профессиональные охотника рода, — напомнил старейшине Бивень. — Они спасаются в них во время пурги и сильных морозов. Здесь могут спасаться те охотники, которые добывают зверя в предгорьях.

— Но для спасения охотника хватило бы одной яранги, — усомнился Кротов.

— Две оставляют, когда род находится недалеко и вскоре намерен вернуться сюда, — выдвинул свою версию Нерген.

— То есть я так понимаю, что оставленными ярангами род Орканов застолбил за собой эту территорию? — задумчиво потер подбородок штабс-капитан. А про себя подумал, что, возможно, Барс-Оркан, будущий правитель Великого Тунгусстана, таким образом решил напомнить о себе.

— Не понятно только, почему он до сих пор не вернулся на эти пастбища.

— Вдруг он оставил эти яранги специально для нас, решив, что десант будет выброшен зимой, теперь уже прошлой… зимой? — предположил Кротов. — Позаботился о том, чтобы сразу же после высадки у нас появилось первое пристанище.

— Барс-Оркан — мудрый Оркан, — не стал вдаваться Нерген в дальнейшие предположения. — Яранги, однако, подремонтировать надо. Сильный ветер был, некоторые шкуры сорвало, некоторые обвисли. Мы их в одной из яранг сложили.

Штабс-капитан уже порывался приказать, чтобы жилища Орканов перенесли на базу, но, вспомнив, что каркасы трех яранг им должны доставить из Лапландии вместе с войлочными покрытиями и оленьими шкурами, решил не торопиться. Распорядившись, чтобы тунгусы отправлялись на строительство бункера, он пообещал, что через пару дней вновь пошлет их на стойбище, всех троих, дабы занялись ремонтом походных жилищ и для начала перенесли их поближе к базе, прямо к восточному хребту, отделявшему аэродром от пастбищной низины. Пять яранг — это уже имитация настоящего стойбища. Заметив их, любой пилот советского самолета-разведчика лишь приветственно помашет крыльями. Лучшей маскировки не придумаешь.

— Считаешь, что ни весной, ни этим летом никто в ярангах не останавливался? — на всякий случай поинтересовался обер-тунгус.

— Никто, господин комендант.

— Почему так уверен?

— С прошлой осени в огнищах яранг костров никто не разводил, господин комендант, — твердо заверил его Нерген, считая, что этих слов достаточно.

3

Сразу же после обеда радист доложил, что на подходе к базе появились «Черная акула» и «юнкерс», которые шли в сопровождении двух «мессершмитов». Как потом выяснилось, на сей раз звено шло не над полярными морями, а по специально проложенному «безлюдному» материковому маршруту, который значительно сокращал путь между «Северным призраком» и «Норд-рейхом» и который германские пилоты сейчас контрольно отрабатывали.

Кротов немедленно объявил по базе высшую степень готовности, бросив весь гарнизон на подготовку посадочной полосы, а также «рулежной», как называли её авиаторы, дорожки, подводящей к местам стоянок самолетов.

Первыми приземлились «мессершмиты», затем транспортный «юнкерс», и только потом, убедившись, что посадки получились удачными и состояние аэродрома нормальное, на полосу со стороны реки зашла громадная «Черная акула».

Пока гарнизон вместе с экипажами освобождал фюзеляжи самолетов от грузов, среди которых были и старательно упакованные яранги, барон фон Готтенберг решил ознакомиться с базой. Он молча осмотрел выдолбленные отбойными молотками под скальными карнизами авиационные капониры, ознакомился с бункер-казармой, один отсек которой был отведен под радиостанцию, и с пока еще недостроенным подземным складом. Придирчиво, но все так же молчаливо, ознакомился и со штабным домиком и лабазом. А еще прошелся по посадочной и рулежной полосам, которые «норвежцы» опять накрывали маскировочными сетями и приваливали по краям камнями, чтобы их не сорвало ветром.

— Считайте, что командование вами довольно, гауптман Кротов, — расщедрился он наконец на похвалу, когда все офицеры собрались в большой комнате штабного домика, именуемого обитателями базы «кают-компанией». — Я со спокойной совестью могу доложить Гиммлеру, что секретная база в Западной Сибири полностью готова к выполнению любых заданий командования. Вы и инженер-лейтенант Шнитке награждены Железными крестами, которые поручено вручить вам в том случае, если не появится серьезных замечаний к состоянию «Норд-рейха». Они не появились. Будем считать, что первый этап операции «Полярный бастион» завершен, господа.

Пока он вручал кресты, его адъютант унтерштурмфюрер СС Ко-нар открывал предусмотрительно прихваченную с базы «Северный призрак» бутылку шампанского.

— Кстати, как завершился ваш рейд на русский караван в проливе Югорский Шар? — поинтересовался штабс-капитан, когда затихли Поздравления присутствовавших офицеров.

— Удачно. Появление в тех краях целой небесной армады оказалось для русских моряков полной неожиданностью. Даже заслышав, что со стороны материка приближается звено наших самолетов, они не объявили воздушной тревоги, а с любопытством рассматривали самолеты, летевшие откуда-то со стороны Полярного Урала. Опомнились же, когда мы устроили над ними небесную карусель. Два судна были потоплены, ледокольный буксир серьезно поврежден и спасался в фиорде, а небольшой военный корабль сопровождения то ли случайно сел, то ли командир выбросил его на прибрежную мель у острова Вайгач[40].

— И вы не доконали его? — блеснули глаза у командира горных стрелков обер-лейтенанта Энриха.

— Могли бы добить, но возникла опасность появления советских истребителей, поэтому решено было не увлекаться.

— Жаль, я бы не отказал себе в таком удовольствии.

— Если я верно понимаю, вы тяготитесь пребыванием на этой базе, Энрих? — явно попытался поставить его на место барон.

— Думаю о том, с каким стыдом стану вспоминать в Германии, в кругу фронтовых офицеров, прибывших из-под Москвы или Ленинграда, как вместе со своими солдатами устанавливал яранги на ненецких, тунгусских или еще каких-то там стойбищах сибирских аборигенов.

— К чему подробности, обер-лейтенант? — попробовал усмирить его Кротов. — Будете рассказывать, как действовали в глубоком тылу русских в составе разведывательно-диверсионной группы.

— Издеваетесь, гауптман?! — готов был вспылить этот чахоточного вида рыжеволосый саксонец.

За то время, которое Энрих провел на базе, он уже успел трижды поссориться с разными офицерами и с фельдфебелем Дятловым, причем дважды хватался за пистолет. Обер-лейтенанта явно тяготило безделье, к тому же он совершенно не умел уживаться в замкнутом коллективе, поэтому комендант всерьез опасался, что надолго этого «норвежца» не хватит. А еще он опасался угроз Мясника-Дятлова, который уже дважды срывался, угрожая удушить зарвавшегося немчуру.

— Наоборот, даю дельный совет.

— Если возникнет необходимость зимовать здесь… — начал было барон, нарушая субординацию, Энрих перебил его:

— Не сомневайтесь, оберштурмбаннфюрер, она возникнет.

— На то время, когда база по существу окажется замороженной, численность гарнизона будет сокращена. Примерно вполовину.

— Причем вы, обер-лейтенант, обязательно окажетесь в той его половине, которая прямо отсюда будет переброшена на фронт, — пообещал вместо барона Кротов.

— Только этого я и добиваюсь, — нервно задергалась левая щека саксонца. — Я только для того и надел эту форму, чтобы истреблять русских, Как можно больше истреблять их, этих русских, — воинственно осклабился Эирих.

И штабс-капитан не сомневался: обер-лейтенант прекрасно помнил, что швыряет эти слова в лицо русскому и наслаждался своей мнимой безнаказанностью. Когда в следующий раз Мясник разразится угрозами но адресу этого «тевтонца», он, Кротов, не станет усмирять его. И не станет усердствовать с расследованием, если однажды обер-лейтенант исчезнет в водах Эвены.

Не догадываясь, какие тучи сгущаются над его не очень-то умной головой, обер-лейтенант все еще упивался возможностью таким вот образом хамить коменданту. Вот только обострять отношения с ним Кротов не хотел, и, чтобы как-то сменить тему, поинтересовался у фон Готтенберга:

— Как долго собираетесь пробыть здесь, господин оберштурм-бакнфюрер?

— Не более трех дней, — оба офицера делали вид, что не замечают присутствия Энриха, и что ничего особого только что не произошло.

По взглядам, которые обер-лейтенант метал в их стороны, оба догадывались, что его это по-настоящему бесит. Как всегда, бесило осознание того, что ему, германцу, арийцу, приходится подчиняться коменданту из русских.

— Станете поджидать появления в районе пролива Югорский Шар очередного конвоя русских или американцев?

— Квадрат нападения, возможно, будет изменен. Например, назначим им встречу в районе полуострова Ямал, точнее, у северной оконечности острова Белого.

Фон Готтенберг развернул лежавшую на столе карту и, почти не всматриваясь в нее, наугад, как показалось штабс-капитану, ткнул в нее затянутым в перчатку пальцем. Присмотревшись, Кротов убедился, что барон действительно уткнулся в пространство между заползавшим в глубины Ледовитого океана полуостровом Ямал и небольшим заполярным островком Белым.

— Для русских это и в самом деле оказалось бы немыслимым сюрпризом, — согласился штабс-капитан, понимая, что показной «географической небрежности» фон Готтенберга предшествовали длительные бдения над картой русского Заполярья, всего Северного морского пути.

— И так следует поступать каждый раз. Пусть русские моряки и пилоты считают, что мы появляемся с секретных баз, расположенных на Таймыре, Северной Земле, Новой Земле или на Земле Франца-Иосифа. Мы должны окончательно сбить с толку морское командование русских относительно того, где нас следует подстерегать, а главное, откуда мы появляемся и куда исчезаем. Когда мы перебросим на базы «Северный призрак» и «Норд-рейх» звенья пикирующих бомбардировщиков и торпедоносцев, огромные участки Севморпути окажутся парализованными.

— Понимаю, — пробормотал штабс-капитан, — в этом как раз и заключается суть операции «Полярный бастион».

— К тому же наша разведка в Британии утверждает, что русские ведут переговоры о переброске под Мурманск большого соединения английской авиации. Теперь они уже требуют от англичан не только машин, но и опытных, испытанных в «битве за Британию» пилотов[41].

Взгляды офицеров молча уперлись в ту часть карты евразийского Заполярья, на которой просматривалась северная оконечность Шотландии и россыпь Оркнейских островов, а затем медленно поползли к фьордам северо-восточной Норвегии и к береговой линии Кольского полуострова. Со стороны они походили на двух слегка подрастерявшихся маршалов, которым предстояло решать судьбы своих войск на огромном театре военных действий — от Британских островов до берегов Карского моря и хребтов Полярного Урала.

— Уверен, что англичане не откажутся от базирования на советской территории. Будь их воля, а главное, будь на то согласие фюрера русских коммунистов, они вместе с американцами усеяли бы своими базами все побережье Севморпути.

— Вот только Кремлевский Коба на это не решится, — заметил Кротов.

На сей раз они начали свое мечтательное путешествие от Аляски и молча дошли до той точки на карте, которая отныне значилась под кодовым названием «База «Норд-рейх».

— Мы должны рассматривать ее не только в качестве авиабазы, — проговорил оберштурмбаннфюрер фон Готтенберг. — Не исключено, что очень скоро сюда перебросят подразделение парашютных войск, которое будет затем использовано во время воздушно-морских атак на Салехард, Диксон и Тикси.

— И как скоро это может произойти? — встревожился комендант.

— Этого я пока не знаю.

— Дело в том, что в сегодняшнем ее виде база не готова к длительному пребыванию на ней целых подразделений.

— Оно и не будет длительным, гауптман. Мы не собираемся устраивать здесь для своих парашютистов горнолыжные курорты.

— В любом случае при десантных атаках, когда в плен к русским могут попасть наши парашютисты, на секретность этой базы рассчитывать будет трудно.

Как комендант он прекрасно понимал, что спасение базы — в её исключительной секретности. Как только красные определят местопребывание «Норд-рейха», они сразу же его ликвидируют. Причем, защищая свою базу, Кротов исходил не из чувства самосохранения, а из вполне оправданного стремления защитить творение рук своих.

— К тому времени мы создадим здесь такую полярную крепость, что русским придется положить при атаках на нее не один полк. И не один десяток самолетов. Если только к тому времени у них еще останутся эти самые самолеты.

Кротов понял, что дальнейшее препирательство бессмысленно, и умолк. Понадобилось какое-то время, чтобы, слегка успокоившись, он произнес:

— Однако все это в будущем. А мне показалось, что вы прибыли сюда с каким-то более насущным заданием.

— И не ошиблись, гауптман, не ошиблись…

4

Пробившись сквозь нестойкий паковый лед на подходах к проливу, ледокол, как опытный вожак, вел теперь караван, держась поближе к острову, то есть по чистой части пролива, и это значительно сокращало путь к нему. Тем не менее старший лейтенант оставил руль и, не полагаясь на обвисающий парус и усилия подчиненных, тоже сел на весла. Втроем они гребли изо всех сил, опасаясь, что если окажутся далековато от ледокола, там просто не обратят на них внимания, а капитан ни одного из судов каравана не пожелает нарушить строй, сбивая тем самым скорость движения.

Старшина оказался прав: на баке ледокола «Смелый» и в самом деле стояло небольшое орудие, а над настройкой неподвижно пронюхивал пространство над кораблем зенитный пулемет. Однако особого удивления у пограничников это не вызвало. Главное, чтобы моряки остановили свое судно. На ледоколе уже обратили на них внимание, и рядом с капитанской рубкой, на открытом мостике, появился кто-то из офицеров. Но поскольку начальник заставы не заметил, чтобы судно сбавило скорость, он, «посушив» весла, взялся за ракетницу. Взвившаяся над ледоколом красная ракета должна была насторожить капитанов всех судов.

Ледокол проходил метрах в ста от бота, когда наблюдавший за ним в бинокль офицер прокричал в рупор:

— Эй, кто такие?!

— Кричим все вместе, — предупредил своих бойцов Загревский. — Мы — пограничники! Здесь — начальник заставы!

— Что у вас случилось?! — послышалось в ответ, когда они в три голоса, вразнобой, прокричали эти слова.

— Гребите, гребите! — приказал старший лейтенант старшине и ефрейтору — Не теряйте времени. — А сам, сложив руки рупором, попросил: — Помогите пробиться к материку! К заставе! Видите, справа от вас строения?!

— Вижу! — ответил морской офицер. — Застава — справа по борту. — И тут же, заглянув на мостик, приказал уменьшить скорость.

Вслед за ледоколом уменьшил её и весь караван. Начальник заставы облегченно вздохнул, как бы говоря этим: «Нам повезло! Мы спасены!»

— Проведите нас к заставе! — повторил он свою просьбу, как только баркас почти вплотную приблизился к «Смелому». — Я — начальник заставы, старший лейтенант Загревский.

— А я — командир этого ледокола, капитан-лейтенант Волков. Что у вас тут стряслось?!

— Вот уже несколько дней мы вынуждены оставаться на острове, где проводили плановый осмотр территории. Никак не можем вернуться. И связи у нас тоже нет. Сначала мешал сильный шторм, теперь вот ледовое поле.

— Ваше счастье, что вы в него не сунулись, иначе погибли бы, — признал его правоту капитан-лейтенант и, вкратце посовещавшись с кем-то на капитанском мостике, прокричал: — Поднимать на борт ваш баркас не станем, это отнимет слишком много времени. Думаю, пройдете в фарватере. Чуть отойдите для безопасности. Мы развернемся, а вы пристраивайтесь.

— Понял! Отходим, пристраиваемся!

Небольшой ледокол довольно юрко сдал назад, затем развернулся носом на юг, нацеливаясь на залив у заставы, которая уже оказалась чуть западнее судна, и пограничники со своим суденышком сразу же пристроились у него за винтом.

— Эй, служивые, погодите! — вдруг появился все тот же рослый офицер с рупором в руке, но уже на корме судна. — Вы когда перешли на остров?

— В прошлую субботу, во второй половине дня, — четко по-военному доложил старший лейтенант.

— И с тех пор никакой связи с заставой, как я понял, у вас не существовало?!

— У нас и с Большой Землей связи уже давно нет, поскольку вышла из строя рация. Теперь ждем судно обеспечения, которое, наверно, доставит питание, а его радист наверняка поопытнее нашего, — поможет с ремонтом. Но когда это судно еще появится, а тем временем…

— Стоп-стоп, служивые! — нетерпеливо прервал его командир ледокола. — Так ты, старшой, что, пока что ничего не знаешь?!

— А что я должен знать?!

— Так вы там, на острове, провели все эти дни, ничего не ведая?! Счастливые вы люди!

— Так что все-таки произошло?!

— Война, старший лейтенант. Понял?! Не какой-то там пограничный конфликт, как поначалу многим из нас казалось, а настоящая, большая война! Наподобие прошлой мировой, когда на Россию пошли войска почти всей Европы.

— Как… война?! — больше для самого себя, нежели для морского офицера, переспросил Загревский.

— А вот так!

— Неужто опять с финнами и их союзниками сцепились?!

— Да какое — с финнами?! — изумился Волков. — Если бы!.. Немцы и румыны прут на нас на всем пространстве от Мурманска до Черного моря. 22 июня напали. Внезапно! Вероломно! Всей мощью! Без объявления войны! Многие большие города нашими войсками уже временно оставлены! Только временно, понятное дело, но факт!..

— Не может такого быть?! Неужто война?! — оглянулся старший лейтенант на своих бойцов. — Твою, в немчуру, мать! Союзнички хреновы! Только недавно договор о дружбе и всем прочем подписывали!

Забыв, что находится на шатком ботике, Загревский поднялся во весь рост и удивленно уставился на капитан-лейтенанта и еще двоих моряков, из любопытства вышедших на палубу.

— А мы не могли понять, — прокричал старшина Ордаш, потянув командира за куртку и заставив его присейътдабы не испытывать судьбу, — какого дьявола над островом и проливом появился немецкий самолет! Да еще и позволил себе облететь сначала заставу, а затем остров.

— Что?! — изумился теперь уже морской офицер. — Какой еще самолет?!

— С крестами на крыльях и фюзеляже. Немецкими.

— Точно, — поддержал его старший лейтенант. — Появлялся! Все трое наблюдали.

— Гидроплан! — уточнил старшина. — Со взлетом и посадкой на воду. Самолет-лодка.

— Да сюда ни один германский самолет долететь не способен! С какого такого аэродрома?! Где он может быть расположен: в Германии, в Норвегии?!

— Скорее всего с палубы корабля, — предположил старшина. — Такие самолеты обычно крепятся на палубе. Лебедкой спустил на воду — и он взлетает. Можно предположить, что какой-то германский корабль уже рейдирует на расстоянии дальности полета такого самолета-разведчика!

— Откуда познания в морской авиации? — исключительно для подстраховки поинтересовался морской офицер.

— Старшина в морских погранвойсках служил, — объяснил За-гревский, а потом, спохватившись, обиженно обратится к Вадиму: — Что ж ты мне сразу не объяснил?

Старшина хорошо помнил, что после полета германца он все это говорил начальнику заставы, но тот был слишком пьян, чтобы вникать в подробности.

— Так ведь только сейчас в голову пришло, — извиняющимся тоном проговорил он, чтобы не подставлять командира. — Откуда ж мне было знать, что это уже летает наш враг?!

— Господи! — опомнился старший лейтенант, понимая, что не о том он сейчас речь ведет со своим подчиненным. — Кто бы мог предположить? Война!

— Благословенный остров, — сказал капитан-лейтенант. — Вы прожили на нем несколько самых трудных и страшных дней войны, даже не догадываясь, что она уже полыхает.

— Что хорошего в том, что начальник заставы не знает о нападении врага? — возразил Загревский.

— Где бы и мне найти такой остров, старший лейтенант, чтобы и я тоже ничего не знал об этом?!

— Такого мы с вами уже нигде не найдем, — огорчил его старшина заставы. — Потому что отныне война везде будет с нами. Даже на Северном полюсе.

— Вот в этом ты, парень, прав: теперь она везде будет с нами, эта проклятая война.

— Послушайте, капитан-лейтенант, — спросил Ордаш, — а куда движется ваш караван?

— С заходом в несколько портов, — уклончиво ответил командир ледокола, очевидно, считая, что не имеет права разглашать порт прибытия даже в разговоре с пограничниками. — Хотите уйти с нами?! Не получится!

— Сам понимаю, что не положено, — охладил свой пыл Ордаш.

— На фронт небось решил податься? — поинтересовался капитан-лейтенант. — Теперь этим многие заболели. Ничего, еще навоюешься!

После этого предположения командира ледокола Ордаш почувствовал себя неловко. На самом деле, о побеге на войну он пока что не думал, не успел. Ему всего лишь хотелось выяснить, будет ли заходить это судно в Салехард. Но что он предполагал в таком случае предпринять, этого Вадим пока что не знал. Скорее всего в этом вопросе проявлялся лишь какой-то неясный порыв, какой-то эмоциональный всплеск, связанный с Ритой Атаевой, которая — хотелось ему верить — все еще работает в тамошнем военном госпитале.

— Будьте осторожны, — тоже ушел он от прямого ответа. — Помните о гидроплане. Не исключено, что какой-то германский авианосец рейдирует сейчас где-то в районе острова Вайгач или Новой Земли. Это может быть и хорошо вооруженный военный ледокол. С такого расстояния германские самолеты вполне могут достигать наших мест.

— В районе Вайгача и Новой Земли — множество всяких островов и бухт, поэтому есть где спрятаться целой эскадре, — согласился с ним капитан-лейтенант, возвращаясь на свой мостик.

5

Барон отпустил офицеров и, приказав адъютанту извлечь из ранца и откупорить бутылку вина, остался наедине с комендантом базы.

Поскольку оберштурмбаннфюрер увлекся смакованием вина, Кротов решил сам возобновить разговор. Прежде всего он поинтересовался, остается ли актуальной идея создания Великого Тунгусстана.

— Остается. Мы к ней еще вернемся. Причем прорабатывать будем основательно.

— Для нас это важно, — задумчиво посмотрел в окно штабс-капитан.

— Хотите сказать, что удалось напасть на след Великого Ор-кана?

— Вы точно выразились: на след. Наши тунгусы утверждают, что около трех километров севернее базы обнаружили оставленные своими соплеменниками яранги с родовыми тотемами Орканов. Очевидно, где-то неподалеку кочует и сам Великий Оркан, или, как его здесь называют, Барс-Оркан.

— И яранги — это пока что все? — с легким разочарованием спросил оберштурмбаннфюрер.

— Отыскать в этой огромной, размером в три Франции, безлюдной тундре ярангу с родовым тотемом — то же самое, что в Берлине поговорить по телефону со знакомым, который живет в двух кварталах от вашего отеля, — иронично заметил Кротов.

Барон скептически покачал головой, однако возражать не стал.

— Конечно, в тундре встретиться все-таки сложнее. Но я попытаюсь наладить с Орканом связь, чтобы выяснить его намерения, а главное, настроение.

— К этому следует прибегнуть при любом развертывании событий, — неохотно как-то согласился фон Готтенберг.

Штабс-капитан почувствовал, что в эти минуты барон был занят какими-то иными мыслями, но по инерции продолжал:

— Возможно, нам даже удастся завербовать весь его род, расселить неподалеку, у слияния рек, а мужчин хорошо вооружить и обучить. Уверен: найдутся тунгусы, из которых могут получиться неплохие разведчики и агенты влияния. Придет время и коммунисты вдруг обнаружат у себя в тылу некий племенной бантустан, смахивающий на те, что образовываются в Африке или в Полинезии, и под контролем которого находятся тысячи километров территории. Пусть даже малозаселенной.

Кротов явно увлекся этой идеей, однако на самом взлете её изложения вдруг уловил, что барон выслушивает его исключительно из вежливости, как затянувшийся рассказ хозяина дома, никогда не слывшего хорошим рассказчиком.

— Судя по выражению вашего лица, господин барон, я слишком форсирую эту операцию?

— Не скажу, чтобы она вызвала какой-то особый интерес у командования, — вынужден был признать фон Готтенберг. — Правильнее будет сказать, что даже в штабе Гиммлера, офицеры которого больше подвержены влиянию авантюрных веяний, чем в любом ином штабе, к ней заметно остыли. Но стоит ли удивляться, если весь генералитет вермахта, люфтваффе и СС поглощен заботами Восточного фронта? Впрочем, отчаиваться не стоит. Как один из возможных вариантов он все еще остается в стратегическом резерве штаба Гиммлера.

— Только Гиммлера? — не скрыл своего разочарования комендант.

— Когда речь заходит о Гиммлере, никогда не употребляйте слово «только». Как можно чаще пользуйтесь определением «О, наш план поддерживается даже Гиммлером!». И речь идет не о том, что сам я принадлежу к рыцарскому ордену СС, а о том, что после успешной Польской кампании авторитет войск СС, как, впрочем, и личное влияние Гиммлера в рейхе, заметно возрос.

— Учту, господин оберштурмбаннфюрер, — заверил его Кротов, ничуть не смутившись. Однако на сей раз угадывать смысл того задания, ради которого фон Готтенберг оставил насиженное гнездо под названием «Северный призрак», не решился.

Они выпили за победу германского оружия и за арийский дух каждого, кто считает себя истинным арийцем. В родословной самого фон Готтенберга просматривалось немало всяческих, как он однажды выразился, «прибалтийских смесей», поэтому он твердо придерживался той версии, что вскоре, по мере завоевания огромных славянских и прочих территорий, в теории «чистоты арийской наследственности» не столь важен будет этнический элемент арийства, из-за которого можно ставить под сомнение чистоту происхождения почти всего высшего руководства Третьего рейха, включая Гитлера, сколько нравственно-этический.

В этих вопросах, считал он, все решается так же, как и в вопросах веры: как только ты склонился к протестантизму, значит, ты уже протестант, а не благоверный и благопристойный католик.

— Если не ошибаюсь, штабс-капитан, ваша юность каким-то образом была связана не только с Западной Сибирью, но и с Дальним Востоком? — спросил барон, зажевывая вино ломтиками французского «колониального» шоколада — черного, зернистого и с каким-то горьковато-кофейным привкусом.

— Это длинная, а главное, давняя история.

— Здесь у меня найдется достаточно времени, чтобы выслушать ее, — напористо произнес барон, давая понять, что разговор об этом завел не из праздного любопытства.

— Почему вас заинтересовало мое дальневосточное прошлое? Какие-то сомнения у германской контрразведки?

— Никаких сомнений, штабс-капитан. Только уверенность и надежда, — осклабился барон.

Теперь уже Кротов сам подлил себе вина, залпом выпил и задумчиво уставился в тускловатое окошко хижины. Это для барона его рассказ будет всего лишь подробностью биографии подчиненного, а для него самого — это возвращение в юность.

* * *

…Он еще был совсем мальчишкой, когда в устье Оби вошел караван судов Карской экспедиции, прибывшей из Архангельска[42].

Отец его, подполковник артиллерии Кротов, служил тогда в Салехарде. Узнав, что красные войска уже подходят к Тобольску и вот-вот отрежут небольшую северную группу войск от основный войск Временного Сибирского правительства, отец сделал то единственное, что способен был сделать для своего сына, которого тоже видел в будущем офицером, — уговорил начальника речного каравана судов полковника Котельникова взять его сына с собой.

Гидрографы изучили фарватер Обской губы, но очень скоро стало понятно, что сведения их правительству адмирала Колчака уже не понадобятся. Приближение к Оби красных сводило все их усилия на нет. К тому же приближалась суровая арктическая зима, во время которой весь караван судов, в их числе и несколько английских, на многие месяцы должен был остаться в заполярных льдах. Тогда и решено было морские суда срочно отправить назад в Архангельск, который все еще оставался под контролем белых войск, а караван речных судов получил приказ пробиться с грузом валенок, теплого обмундирования, продовольствия и оружия к Томску, чтобы передать его и суда войскам Колчака.

Поскольку на этих же судах к сибирскому правителю уходили три генерала и около сотни белых офицеров, то присоединить к ним и сына своего друга — в подогнанной под его юную, но уже довольно крепкую фигуру шинели и в офицерском мундире — особого труда не составляло. Тем более что генерал-лейтенант, которого называли «комендантом устья Оби» своей властью (он обладал правом присваивать чины вплоть до штабс-капитана) возвел Дмитрия Кротова в чин прапорщика, определив его при этом в адъютанты к одному из шедших к Томску генералов. Еще и снабдил юного офицера рекомендательным письмом для вступления в любой кадетский корпус или военное училище, вступить в которые представится возможность.

Там же, на судах, часть из которых со временем была захвачена красными, Кротов получил первое боевое крещение. А за участие в десанте, которому было приказано выбить коммунистов из прибрежного поселка, даже представлен был к Георгиевскому кресту. Самого креста он не получил, однако приказ о награждении, за подписью начальника конвоя, в Иркутское военное училище в начале ноября[43] представил. И хотя в январе 1920 года это училище существование свое прекратило, тем не менее Кротов как юнкер, уже имевший офицерский чин, а также проявивший особое прилежание в учебе и отличившийся в боях, был выпущен из него в чине поручика.

Кротову шел всего лишь семнадцатый год, однако на возраст его никто внимания уже не обращал. Взрослели парни, как и гибли в боях, тогда очень рано. К тому же присвоению этого чина способствовало покровительство генерала Рыкова, у которого Кротов когда-то числился в адъютантах и которому, раненному в ходе одного из береговых боев, помог добраться до уже отходившего судна. А значит, спас жизнь.

Кстати, ему приходилось встречаться со своими ровесниками из Екатеринбургских военно-инструкторских пехотных курсов, которые во время отступления колчаковских войск составили личный конвой генерала Каппеля и вместе с ним пережили всю трагедию Ледового похода. Так вот, по приходу в Читу все они были произведены в подпоручики, хотя учиться им почти не пришлось, да и в боях участвовать — тоже.

Генерал Рыков предлагал Кротову вновь стать его адъютантом и вместе с ним отбыть в Приморье, однако на Дмитрия обратил внимание начальник контрразведки войск атамана Семенова барон фон Тирбах, который со временем стал командиром карательной дивизии Приамурского стрелкового корпуса атамана Семенова. Рыков не скрывал, что не верш[43] ни в восстановление в России монархии, ни в то, что Белому движению удастся закрепиться хотя бы на Дальнем Востоке. «Это уже не наша с тобой война, поручик, — говорил он, принимая Дмитрия у себя в гостинице сразу после выпуска из училища. — Это уже война не солдат, а идеологий, в которых ни один настоящий солдат ничего не смыслит и смыслить не должен. Ибо тогда он уже не солдат».

Цель, которую генерал поставил перед собой и к которой предлагал следовать новоиспеченному поручику — уйти за пределы России, причем желательно в Европу или в Америку, но только, боже упаси, не в Китай. И уже оттуда «понаблюдать за греховодным превращением священной России в помойку человеческой цивилизации».

Совершенно по-иному был настроен начальник контрразведки атамана Семенова и его обер-каратель барон Артем фон Тирбах. Этот тевтонец воспринимал войну как свою родную стихию, которая дарит ему безграничную свободу и безграничную власть над людьми. Он с одинаковым садизмом истреблял и красных, поскольку они были красными, и по малейшему подозрению своих же, белых. Те и те были русскими, а к русским он всегда относился со «снисходительным германским презрением».

В Кротове же — храбром и хладнокровном, да к тому же достаточно юном — барон видел будущего разведчика-пластуна. И не ошибся. После трехмесячного обучения в казачьей школе разведки (в которой Дмитрия обучали, как нужно снимать часовых, захватывать, связывать и переправлять через линию фронта «языков»; метать ножи и стрелять с двух рук, на звук и по движущимся целям, выявлять слежку и маскироваться), его четырежды отправляли на разведку в тыл красных — в район Читы, Иркутска и Нерчинска.

Задания были самые разные: убирать представителей новой власти, проверять явки, пустить под откос эшелон, казнить нескольких перешедших на сторону большевиков белых офицеров. А поскольку уходил он на две-три недели и больше, ему всякий раз позволяли заниматься еще и «вольной охотой», которой фон Тирбах придавал особое значение: оно воспитывала в его диверсантах звериную хватку и волчий характер.

Теперь, по происшествии многих лет, Кротов признавал правоту этого его метода. Именно «вольная охота», действие в тылу врага на удачу, на свой страх и риск, а главное, по своему усмотрению, как раз и нравились Кротову больше всего. А когда однажды другой агент донес на Дмитрия, что тот проявляет особую жестокость не только к тем белым и дворянам, которые перешли на сторону красных, но и к тем, кто не желает активно бороться против них, фон Тирбах вызвал его к себе и долго, не скрывая восхищения, расспрашивал его обо всех совершенных им акциях. Причем Кротов явственно ощущал: завидует, что по известным причинам сам не может отправиться точно в такой же рейд. А коль скоро со всех походов в тыл красных Дмитрий возвращался, полностью выполнив задание, то, по представлению генерала фон Тирбаха, главком Семенов присвоил ему чин штабс-капитана.

Кто знает, как сложилась бы дальнейшая судьба разведчика и диверсанта Кротова, но однажды, теперь уже по личному заданию атамана Семенова, он отправился во Владивосток в качестве негласного соглядатая действий тамошнего белого Правительства Приморской области и командования вооруженными силами этой же области, с которыми атаман вступил в жесткую конфронтацию. Вот только выполнять это задание уже не имело смысла. Семенов ушел в Китай, а оттуда, по слухам, отправился то ли во Францию, то ли сразу в Канаду. Но поскольку действовать Кротову приходилось в тылу своих же, белых, то ему не оставалось ничего иного как поступить на службу в армию этой самой Приморской области.

И тут вновь на его пути встретился генерал Рыков, который как прекрасный знаток английского направлялся от имени Пример-ского правительства в составе делегации в США, на переговоры. Возвращаться генерал не намерен был, за рубеж отправлялся с немалым запасом золота, а потому нуждался в надежном, крепком и отчаянном попутчике. Именно такого он и увидел в лице Семенов-ского контрразведчика и диверсанта Кротова. И не ошибся.

Когда перед посадкой на уходившее из Владивостока американское судно русский таможенник попытался осмотреть саквояж генерала Рыкова, его адъютант Кротов оттеснил служаку и, ткнув из-под полы расстегнутой шинели дулом пистолета в бок, жестко произнес: «Контрразведка. Жизнь вам дороже чужого золота, разве не так? Тем более что золото это принадлежит правительству».

Он так и держал его под стволом до тех пор, пока генерал не оказался в своей каюте. Затем, когда трап уже вот-вот должны были поднимать, предъявил таможеннику свое удостоверение офицера контрразведки и, приказав молчать, спокойно пошел на посадку. По опыту Кротов уже знал: не существовало такого чиновника или обычного армейского офицера, которого бы само слово «контрразведка» не приводило в трепет.

Что же касается генерала Рыкова, то он оказался человеком по-рядочным: той части золота, которой он поделился затем со своим адъютантом и телохранителем, вполне хватило и на то, чтобы добраться до Парижа, и на то, чтобы через какое-то время прибыть в Болгарию. Там он поступил на службу в одну из отступивших частей генерала Врангеля, откуда его сразу же перевели в контрразведку.

— Уж не собирается ли ведомство Канариса или СД заслать меня на Дальний Восток? — спросил Кротов, изложив историю своих диверсионно-разведывательных похождений.

— Возможно, — задумчиво ответил тот. — Но со временем. Сейчас вы интересуете нас уже как специалист по созданию секретных баз.

— Одну из которых планируют создать где-то в районе Хабаровска или Владивостока? — несмело улыбнулся Кротов, подумав при этом: «А с чем черт не шутит?!»

— Пока что знаю только, что возникла идея наладить воздушный мост с Японией, используя при этом секретные авиабазы на территории Советского Союза, в южной его части, и на территории Монголии. Подробности этого плана еще только подлежат обсуждению.

— В южной части? — недоверчиво покачал головой Кротов. — Где нет ни тайги, ни безлюдной тундры? Это уже авантюра.

— А создание секретной базы «Северный призрак» в каких-нибудь двухстах километрах от Архангельска — по-вашему, не авантюра?

6

Искрошив одну из тех больших льдин, что преграждали путь к бухте, ледокол медленно, чуть было не упершись в прибрежную скалу, развернулся и, прощально поприветствовав гудками всех на этой дальней, оторванной от мира сущих, заставе, неспешно «побрел» по ледовым полям и полыньям к дрейфующему каравану.

И вообще, начальнику заставы показалось, что ни он, ни суда каравана не торопятся. Их командиры словно бы умышленно затягивали это безмятежное арктическое плавание, радуясь каждому часу, проведенному вне досягаемости войны.

— Вы могли бы сообщить в штаб флота о том, что мы, то есть 202-я застава, остались без рации, без связи?! — прокричал Загревский, вновь увидев на палубе капитан-лейтенанта Волкова.

— Это несложно. Доложим.

— Пусть они, в свою очередь, уведомят об этом штаб пограничного округа! Очевидно, нам понадобится новая рация.

— Новая рация? Понял! Больше ничего? Никаких ЧП?

— Ничего, кроме появления германского самолета, о котором вы уже знаете. А так — все здоровы. Потерь нет.

— Через два часа очередной сеанс связи! Во время него и сообщу! — ответил с помощью рупора командир «Смелого»,

В знак признательности Загревский отсалютовал морякам красной ракетой и направил бот к причалу. К счастью, в бухте льда не было, если, конечно, не считать небольшие льдинки да островки какого-то ледово-снежного крошева.

Почти все бойцы заставы во главе с политруком Ласевичем встречали «островитян» с таким восторгом, словно они прибыли не с Фактории, а с далекой полярной зимовки и теперь претендуют на славу челюскинцев.

«Интересно, как вы «порадуетесь», узнав, что мы привезли вам сообщение о войне?» — с каким-то трудно объяснимым злорадством подумалось Ордашу, пока они с Загревским все еще оставались на баркасе. И вдруг, ужаснувшись этой мысли, он вполголоса проговорил:

— Не сообщайте им пока что о войне, товарищ старший лейтенант. Вообще ни слова о ней.

— То есть как это — не сообщать?! — не понял его старший лейтенант, наблюдая, как бот преодолевает последние дюймы.

— Посмотрите, как они радуются нашему возвращению. Стоит ли портить им праздник?

— Какой еще, к дьяволу, праздник?! — ошарашенно посмотрел на него офицер.

— Возможно, я не так выразился, — стушевался старшина. — Но…пустъ еще хотя бы один день проживут', не зная о войне. Еще один день… в душе и сознании — без войны. Счастливыми людьми — на ничего не ведающей полярной заставе. Жаль только, что нам с вами этого уже не дано.

Загревский вопросительно взглянул в сторону удалявшегося ледокола, словно хотел посоветоваться с его командиром.

— Но ты понимаешь, старшина, что это сокрытие информации государственного значения? Вместо того, чтобы тотчас же объявить тревогу, мы с тобой…

— Ну, объявим тревогу, построим бойцов, что дальше? Прикажем быть в повышенной боевой готовности? Так ведь застава всегда должна быть в повышенной… Это норма ее существования. Если не так, нас, командиров, следует отдать под трибунал.

Начальник заставы задумчиво почесал указательным пальцем за правым ухом, как делал всегда, когда требовалось принимать ответственное решение, и согласился, что Ордаш прав. Но тут же предупредил, что ему еще следует подумать.

Основная часть бойцов находилась на вершине прибрежного утеса и слышать их разговор не могла. Да и те несколько пограничников, которые спустились вниз, чтобы помочь затащить бот на его крытую стоянку, не очень-то прислушивались к их словам.

— И все же, с моей стороны, это будет преступлением, — вновь предался сомнениям старший лейтенант. — Как начальник заставы я, зная о том, что идет война…

— Разве мы с вами получили официальное сообщение? Поди знай: может, то, о чем говорил капитан-лейтенант, на самом деле не война, а все-таки пограничный конфликт?

— Вот это уже более весомый аргумент, — просветлело лицо Загревского. — Действительно, вдруг это всего лишь пограничный инцидент, а мы начали сеять панику среди солдат?

— …Или крупная военная провокация, — поддержал его старшина. — Пусть и затянувшаяся. Давайте сообщим о ней завтра, после побудки. Что изменится от того, что бойцы узнают о войне не сегодня? Фронт отсюда за тысячу километров. И в бой им завтра не идти.

— Да, товарища начальник, — вдруг пришел им обоим на помощь ефрейтор Оленев, о существовании которого командиры на какое-то время попросту забыли. — Не надо говорить про война. Мы радуемся, младший лейтенант радуется, все радуются, да… Пьем спирт, едим привезенный нами оленина. Никаких врагов нет, однако.

— И ты, ефрейтор, в мудрецы-философы подался?! — недовольно проворчал Загревский. Но тотчас же согласился: — Впрочем, вы правы. Подарим им по-божески остаток этого радостного дня.

— Не появись здесь этот караван судов, — грустновато ухмыльнулся старшина, — застава могла бы не знать о войне еще целый месяц. — Мы ведь и сами пока еще не осознали того, что произошло.

Бойцы ухватились за борта «Беринга», подтянули его на краешек покатого причала и, зацепив крюком лебедки за носовое кольцо, вытащили из воды. Так было заведено: бот всегда вытаскивали из воды и закрывали на замок в глубине крытого причала. Этой предосторожностью застава ограждала себя не только от набега непрошенных гостей, которых в этих краях почти не случалось, но и от соблазна для собственных дезертиров, если бы таковые обнаружились. Поскольку уходить из заставы разумнее всего было бы прибрежными водами.

— Мы уже собирались сколотить плот, чтобы идти вам на выручку, — молвил Ласевич, когда мощная дубовая дверь причала была взята на амбарный замок.

— С какой такой стати? — проворчал старший лейтенант.

— Ну как же? Если начальник на несколько дней исчезает из заставы, это уже ЧП.

— «Исчезает»?! — изумился его наглости Загревский. — Что значит «исчезает»?!

— Ну, хотя бы то, что по уставу не положено, чтобы начальник заставы без уважительных причин на длительное время оставлял…

— А кто вам, младший лейтенант, сказал, что пребывание начальника заставы вместе с двумя бойцами на вверенной этой заставе территории является чрезвычайным происшествием? — прервал его монолог Загревский. — Да еще и нарушением устава?

— Остров Фактория, — сурово произнес старшина, приходя на помощь Загревскому, — это все еще советская земля. И не наша вина, что она оказалась впереди заставы, а не позади нее. Впрочем, на Дунае некоторые острова тоже оказываются между советскими заставами и румынским берегом, тем не менее пограничники несут за них ответственность.

На несколько мгновений Ласевич так и застыл с приоткрытым ртом, представления не имея, как следует парировать доводы старшины,

— Извините, товарищ командир заставы, осознаю, — стушевался он, как только опять пришел в себя. Очевидно, понял, что, делая этот выпад против командира, просчитал не все варианты.

На вершину прибрежного склона Ордаш поднимался последним, все время посматривая на все еще видневшийся вдали караван, который уносил с собой страшную весть о войне.

7

Они допили остатки вина и доели последние дольки горьковато-кофейного шоколада. Но поскольку разговор завершен не был, фон Готтенберг позвал адъютанта и приказал принести еще одну бутылку.

— Что вам известно о 202-й заставе русских в районе острова Фактория? — заговорил барон, вновь наполняя вином походные кружки.

— Ровным счетом ничего.

— А что происходит на самом острове? Есть ли там постоянный пограничный пост? Созданы ли укрепления?

— Тоже пока не знаем. Приказа на разведку не было, поэтому…

— Так, ситуация ясна…

Барон фон Готтенберг вроде бы произнес это без какого-либо налета иронии или осуждения, и все же слова его почему-то задели штабс-капитана.

— Пока что мы были заняты исключительно созданием базы, — объяснил он. — Только базы. Поэтому старались никак не обнаруживать своего присутствия в этой тундре.

— Благоразумная тактика. Во всяком случае, таковой она казалась до сих пор.

— Считаете, что настала пора захватить казарму заставы, а пограничников развеять по льдам Арктики? — нервно отреагировал комендант базы на его замечание. Он терпеть не мог недосказанности.

Барон пригубил кружку с вином, почему-то поморщился и, потакая каким-то своим мыслям, задумчиво покачал головой

— А что, такой вариант тоже не исключается, штабс-капитан. Судя по снимкам, полученным с воздуха, — достав из планшета два снимка, барон сначала сам внимательно присмотрелся к ним, а затем положил перед Кротовым, — там у них настоящий форт, очень удобный для того, чтобы держать оборону. На острове тоже какое-то строение, а еще пилоты утверждают, что на нем имеется гейзерное озерце с горячей водой.

— Неужели с горячей? И это в Заполярье?! Так, может, базу свою мы построили не там, где надо? — рассмеялся Кротов. — Может, пока еще не поздно, перенесем на Факторию?

— С переносом спешить не будем, — не склонен был к юмору фон Готтенберг, — а вот разведку провести не мешало бы.

Кротов чуть было не спросил: «Каким образом?», однако вовремя сдержался. Понимал, что подобные вопросы неуместны. Это он должен предложить какой-то разведывательно-диверсионный ход.

— Появляться гам в форме советских офицеров не резон, — как бы рассуждая вслух, проговорил он. — Откуда здесь взяться военным?

— А вот подослать к ним под каким-то предлогом ефрейтора Нергена с его тунгусами… — продолжил его рассуждения фон Гот-теиберг, — это может сработать.

— Точно! — хлопнул рукой по столу Кротов. — Рейд тунгусов. Конечно же, рейд тунгусов! Только такой вариант. Русские охотничьи ружья у нас есть. Остальное — то есть традиционное «моя твоя не понимай» — они сыграют. Проведем несколько репетиций. Когда отправляем?

— Не торопитесь, Кротов. Разведка сообщает, что русские начали резкое сокращение численности своих застав на севере страны. Очень уж большие потери на фронтах. Сейчас им нужны хорошо обученные кадровые солдаты. Не исключено, что какие-то заставы вообще будут ликвидированы. Слишком уж ценными бойцами кажутся для их командования хорошо подготовленные пограничники, которыми они попытаются усилить пограничные части в районе норвежского и финского фронтовых участков. В то же время мы не имеем права рассекречивать базу. Она еще очень пригодится нам во время атаки на порт Диксон.

— И поэтому?..

— Поэтому, до поры, вам придется мирно сосуществовать с заставой, не выдавая своего присутствия. Принцип таков: на базе должны все знать о заставе, а на заставе не должны даже догадываться о существовании базы. Кстати, на острове мы создаем небольшую подводную базу субмарин. Рассчитываем на то, что две-три субмарины могут дожидаться своего часа в подводных, точнее будет сказать, в подземных гротах.

— Да что мы с ними возимся, с красными?! Захватим остров и пограничный форт, укрепим его оборону береговыми батареями, орудиями малых судов и торпедами субмарин — и можем спокойно провозглашать свободную от коммунистов республику Северная Россия. При этом нам никто не помешает расширять её территорию до устья Оби и Енисея, включать Полярный Урал, острова и целые архипелаги.

— Вы намерены создавать здесь Северную Россию? — недоверчиво спросил фон Готтенберг. — И давно у вас возникла эта мысль?

— Она еще только зарождается, господин барон.

— Тогда мой вам совет: старайтесь поменьше говорить о такой России в присутствии своих подчиненных. Я не уверен, что в данное время фюрер, Гиммлер, и особенно Геббельс и Борман, готовы согласиться с подобным замыслом. Не огорчайтесь, штабс-капитан, возможно, они придут к этой идее попозже.

— Я слишком много времени провел в эмиграции, чтобы огорчаться по поводу подобных предостережений.

— А вот создать в этой части арктической России мощный плацдарм, — сразу же попытался подсластить пилюлю оберштурмбанн-фюрер СС, — об этой операции в штабе Верховного командования Вооруженными силами стоит поговорить.

Барон вновь взялся за кружку с вином, когда на столе ожила рация, одна из четырех, которые были доставлены сюда на борту «Черной акулы» и которые должны были значительно облегчить координацию действий гарнизона базы.

— Фельдфебель Дятлов говорит, господин штабс-капитан. Из выловленных бревен мы проложили мостки до брошенного судна. «Томск» называется.

Кротов объяснил барону, что речь идет о речном суденышке, оказавшемся на мели в устье Эвены, куда фельдфебель отправился на мотоцикле вместе с рядовыми Загорновым и Кречетом, и снова обратился к Дятлову:

— В каком оно состоянии?

— Почти в исправности. Ничего не тронуто. Слегка завалилось на левый борт. Экипаж, очевидно, покинул свой «Томск» в конце прошлого лета, в расчете на то, что вернется сюда на другом судне и с командой спасателей. Но теперь те и те уже, наверное, на фронте. Здесь три каюты и общий кубрик для экипажа. Все в хорошем состоянии. В кают-компании чувствуешь себя, как в номере отеля. Кстати, радиорубка здесь тоже есть, но без рации, с собой унесли, сучьи дети. Ушли, судя по всему, на спасательной шлюпке. До ближайшего селения.

— И что советуешь предпринять, фельдфебель?

— Уровень воды в Тангарке упал, ил успел затвердеть. Словом, мы тут прикинули. Если прорыть небольшой канал и зацепить суденышко тросами, спущенными с двух мотоциклов и плота, можно стащить суденышко в Тангарку, а затем войти на нем в Эвену. До базы, уверен, довести его можно. Остатки причала там есть, значит, были и шлюпки. Причал подлатаем, судно сетями замаскируем.

— И зачем оно здесь? Чтобы привлекало внимание, демаскировало?

— Во-первых, сделаем так, чтобы ни с одного вошедшего в Тангарку судна его не заметили. Зачем же отдавать его красным? На время устроим себе плавучий отель, а там, возможно, и в океан выйдем. Мало ли как ситуация изменится.

Заметив, что барон внимательно прислушивается к их разговору, комендант вопросительно взглянул на него.

— Фельдфебель прав, — решительно молвил оберштурмбаннфюрер. — Уютные каюты. Еще одна огневая точка. И потом, разве на этом судне, даже если оно речное, нельзя будет сходить к острову Фактория?

— Пограничники наверняка добираются туда на обычной шлюпке.

— Которую надо будет увести у них или сразу же уничтожить.

— Если не возражаете, — предложил Кротов, — можем съездить к устью Эвены на мотоцикле и посмотреть, что он собой представляет, этот невесть откуда взявшийся в здешних краях «Томск».

8

Часы указывали на поздний вечер, однако темнота по-прежнему не наступала и белый день медленно сменялся белой полярной ночью.

С северо-востока, со стороны архипелага Норденшельда, повевал легкий бриз, и все пространство — от океанского прибрежья до коричневато-зеленых предгорий Бырранга — наполнялось влажновато-прохладным дыханием океана, словно бы пытавшегося охладить материк, разгоряченный редкостным для этих мест дневным зноем.

Они сидели в грубовато сработанной из стволов лиственницы беседке, на берегу Пограничной бухты, и смотрели, как очертания острова Фактории растворяются в лиловой дымке океана. Лишь вершины двух скал, охранявших островную бухту и Нордический Замок, все еще холодно полыхали пламенем невидимого отсюда полярного заката.

— Ну и как там было, на острове? — поинтересовался Ласевич.

Он специально пригласил старшину Ордаша сюда, на этот утес, в створе между берегами бухты, чтобы расспросить об острове, об их путешествии и встрече с караваном. Где-нибудь в Архангельске или Диксоне он, ясное дело, нашел бы другую тему для разговора, но здесь, в замкнутом солдатском кругу «о двух офицерах и двух старшинах-сверхсрочниках», где все анекдоты, события и судьбы давно друг другу пересказаны, и где месяцами не происходит ничего такого, что хоть как-то взбодрило бы человека и взволновало хоть какой-то новостью, путешествие этих троих пограничников на Факторию было событием из ряда вон выходящим. И Вадиму вполне понятен был интерес младшего лейтенанта ко всему, что там происходило, ко всем тем впечатлениям, которые старшина вынес из глубин острова.

— Да ничего, на острове тоже жить можно, — ответил он. — Не предполагал, что Нордический Замок — такое прекрасное строение.

— Еще бы! В сравнении с нашей казармой и ближайшим эвенкийским чумом.

— По здешним представлениям, и в самом деле замок: мощные каменные, в два этажа, стены; мезонин с балконом, терраса на берегу и две складские пристройки, в которые можно входить прямо из «замка»…

— А горячее озеро?

— Эт-то блаженство. Почему вы до сих пор не наведались туда, товарищ младший лейтенант?

— Не получил разрешения на то, чтобы побывать на острове. Я, правда, подходил к этому непринципиально. Два раз отказали в разрешении — и бог с ним, начальству виднее. Но должен заметить, что остров — особая территория, ступить на которую любой из нас имеет право только с разрешения начальника заставы.

— Даже так? Я об этом не знал.

— Ты еще многого не знаешь, старшина. Неизвестно, правда, стоит ли в связи с этим огорчаться…

Конечно, было бы удобнее пообщаться по поводу рейда на Факторию со старшим лейтенантом Загревским, да только в последнее время отношения с ним у Ласевича не складывались. Возможно, потому и не складывались, что в свое время Ласевич тоже был начальником заставы и тоже старшим лейтенантом. Однако два года назад понижен в должности и звании и направлен сюда, на отдаленную пограничную точку, основанную на таком отдалении и от штаба погранотряда, и от ближайшего селения, не говоря уже о порте Диксон, как он считал, «по сугубо казарменному недоразумению».

— Оно действительно горячее, это озеро?

— Теплое. Хотя в небольшой бухточке, у родников, температура градусов под сорок. Вы бы все-таки побывали там, товарищ политрук. Не думаю, что Загревский станет возражать. Можем отправиться вместе, я сам обращусь к старшему лейтенанту.

Ласевич понял, что настойчивость старшины связана с желанием до прихода судна еще раз побывать на Фактории, однако упрекать его в корыстности не стал.

— Кстати, за время моей службы здесь даже начальник заставы побывал на острове только дважды, да и то с каким-то прилетавшим на заставу высоким начальством, которое собиралось устроить на острове то ли санаторий, то ли дом отдыха для пограничников округа и портовиков Диксона. Знаю, что воду в озерце исследовали ленинградские ученые, и что результаты исследований запрашивала Москва. Правда, сами ученые настаивали на том, чтобы расположить в Нордическом Замке какую-то арктическую научную станцию, вступив при этом в спор с пограничным начальством. Но, судя по тому, что Фактория до сих пор не обжита, ни те, ни другие успеха в своих планах не добились.

…И не то, чтобы Загревский служебно третировал политрука или пытался унижать. Просто свои отношения с ним начальник заставы строил с такой суровой официальностью, с какой не позволял себе строить их ни с одним рядовым. Очевидно, Загревского смущало то, что Ласевич, как никто иной, способен был критически оценивать каждый его приказ, каждое действие. Причем делал это с пристрастием, затаив обиду и нацеливая на неповинного в обвале его карьеры начальника заставы всю агрессивность прожектерского реванша.

— Для Дома отдыха портовиков или санатория Нордический Замок, конечно, маловат. Надо будет перестраивать складские помещения, сооружать причалы, думать о подвозе свежих продуктов. Так что нелегко будет, а вот с метеорологической или еще какой-то там станцией все выглядело бы проще. Хотя…

— Охотились? — прервал его праздные рассуждения Ласевич.

— Исключительно для разминки и спортивного интереса, не зверствуя. Ефрейтор Оркан определил, что там существуют два стада оленей, ну, еще песец встречается, тюлень, полярные куропатки…

— Так ведь и этого достаточно, — азартно потер руки Ласевич.

— Это уж кому как. Лично я не прочь сходить на уссурийского тигра.

— Знаю я уже одного такого, — с мрачной иронией проговорил Ласевич, явно имея в виду самого себя, — который все порывался сходить на уссурийского… И даже служил на реке Уссури.

Ни для кого на заставе не было секретом, что Ласевич слыл заядлым охотником. Поговаривали, что там, на своей прежней заставе, проступок его связан был именно с охотой. То ли он слишком задержался на ней, а в это время на заставе произошло какое-то ЧП, то ли слегка подстрелил кого-то из своих напарников по охоте — и дело чуть было не закончилось для него трибуналом. Но кто-то там, в штабе погранокруга, решил не раздувать это происшествие, а завершить таким вот понижением и ссылкой на 202-ю заставу, которая, судя по всему, давно была определена высоким начальством в виде штрафной. Благо, бежать проштрафившимся с этой заставы было некуда, да и продавать секреты Родины тоже вроде бы некому.

— На Баррынге, куда меня временно, на три месяца, перебросили, прежде чем переправить сюда, охота тоже не богаче. Если только где-нибудь в предгорье не столкнешься с бродячим стадом диких оленей или лосей. Ну, еще волков хватает, хотя какой от них прок? Разве что для самоуспокоения пару раз пальнешь, чтобы завалить какого-нибудь зазевавшегося первогодка.

— На Факторию просились тоже для того, чтобы поохотиться?

— Во-первых, не знал, есть ли там в эту пору дичь. Во-вторых, отправиться на остров ради охоты начальник заставы ни в коем случае не разрешил бы — это уж точно. Как уже сказал, я не знаю, почему существует столь жесткий запрет.

— Запрет на что, господа служивые? — услышали они позади себя голос еще одного «ссыльного» — старшины Ящука. — Речь идет о рейдах на Факторию?

— О них, — сознался Ордаш.

Прыщеватое, цвета пережженного кирпича, лицо Ящука озарилось хитроватой ухмылкой.

— Существует такой запрет, существует. Многих он раздражает, в том числе и меня, однако приказ есть приказ. Чем он вызван? Кто его знает? Может, потому что несколько лет назад двое рядовых и старший сержант погибли в проливе во время шторма, — уселся он на лавку рядом с Ордашем, — а может, чтобы не расслаблялись да не раскурочивали Нордический Замок.

— Или же где-то в штабах не хотят, чтобы тревожили могилы белогвардейцев, — запустил пробный шар Вадим.

Помолчав, Ищук искоса взглянул на старшину заставы.

— Они там все еще существуют?

— По крайней мере, одну я нашел. — О непреданном земле полковнике он решил промолчать.

— Поручика Малеева, следует полагать?

— Именно его. Мне сказали, что вам известна история этого белого десанта на Факторию и его последнего боя.

— Мне известно не больше, чем вот сидящему с нами младшему лейтенанту…

— Пардон, мне об этом вообще ничего не известно, — сразу же зачислил себя Ласевич в разряд слушателей.

— …Или начальнику заставы, — явно осторожничал Ящук, Тема белогвардейщины всегда затрагивалась с большой осторожностью. Каждый из командиров понимал, что всякое упоминание о «враге трудового народа» может завершиться доносом в НКВД, где «врагом народа» будет представать уже сам рассказчик.

— Начзаставы кое-что рассказал, но всего лишь в общих словах, — соврал Ордаш.

— Вот и я знаю всего лишь в нескольких…

— Говорят, белые отходили сюда от Диксона.

— От Дудинки и Байкаловска. Неподалеку от Диксона у белых случился бой, во время которого белые потеряли почти половину своих людей. Они хотели закрепиться в местном порту, чтобы дождаться английского судна. А может, надеялись прорваться до Архангельска или на Новую Землю. Теперь уже сказать трудно.

— Но у них был свой корабль? Меня это очень интересует, я ведь бывший моряк.

— Понимаю. Судно белые захватили на рейде Диксона. Это был корабль наших, красных. На нем пришел отряд, сформированный из рабочих и охотников Дудинки и Караула в помощь красноармейцам Диксона.

— Как же белым удалось захватить этот корабль? Взяли на абордаж?

— Когда корабль вошел в бухту белые оставили порт и ушли. Красным казалось, что они ушли в горы, чтобы затем отступить в глубь полуострова. У них, говорят, появилась информация, что командование белых намерено перебросить свой отряд на левый берег Енисейского залива и уйти к Гыде, которая все еще оставалась в руках белых. А, возможно, там были сочувствующие их движению.

— Наверняка были.

— В конечном итоге белые поднялись вверх по Енисейскому заливу захватили в рыбацком поселке несколько баркасов и часть их ночью появилась в бухте Диксона, а часть просочилась в порт. В общем, под утро они взяли судно, на котором оставалось лишь несколько членов экипажа, на абордаж и вышли в море. Логичнее было бы предположить, что они двинутся к острову Вайгач, чтобы прорваться через Карские Ворота и уйти в сторону Мурманска, откуда рукой подать до Норвегии. Но то ли беляки опасались, что их перехватят суда красных, то ли на борту оказалось маловато топлива и провизии…

— А может, просто хотели сбить красных со следа, — молвил Ордаш.

— Словом, вышли они в море и, невидимые с берега, направились в сторону Фактории. Надеялись, что к фактории придет иностранное судно.

— Значит, у них была какая-то договоренность с представителями Антанты? — спросил Ласевич.

— Или же белое командование знало, что у англичан или шведов сохранились какие-то договоренности относительно закупки пушнины, — молвил Ящук. — Теперь уже трудно сказать, что именно подвигло их к высадке на Фактории. Судя по всему, белый десант провел на острове всю осень и почти всю зиму. Но кто-то из промысловиков заметил у острова их судно. Ранней весной, когда к острову еще можно было свободно подойти по льду, к береговой части Фактории подошел большой санный отряд красноармейцев, усиленный отрядом местных тунгусских охотников, то есть снайперов. Утверждают, что всего их было около пятисот штыков. Белых же к тому времени оставалось на острове не более полусотни.

— Оставалось? Значит, часть ушла?

— По льду. К Усть-Тарее. У них тоже были проводники из тунгусов. Кстати, этот отряд красные, похоже, так и не обнаружили, он исчез, растворился по долганским и тунгусским стойбищам. Ну а те, что оставались на острове, приняли бой и погибли. Все до единого: кто в бою, кто уже в плену. Тела побросали в море.

— Однако поручика Малеева они все же похоронили, — напомнил Ордаш.

— Бои длились несколько дней, так что поручика, очевидно, похоронили свои. Ни белые, ни красные похоронами врагов себя не утруждали. В этом смысле Малееву как бы повезло. Впрочем, он мог погибнуть или умереть еще до появления на острове красных. И потом, как я понимаю, в разное время на Факторию высаживалось несколько белых десантов.

Ящук и Ласевич свернули самокрутки и закурили. При этом Вадим обратил внимание, что младший лейтенант угостил старшину своей махоркой. «Возможно, — подумал он, — именно этот разговор станет началом их более близких отношений».

Ордашу политрук тоже предложил закурить, но тот вежливо отказался.

— А вам известно, что на острове находится еще один погибший — полковник? — поинтересовался он, когда собеседники сделали первые затяжки.

— Какой еще полковник? — насторожился Ящук.

— Белый, естественно.

— Понятно, что белый. У красных полковников не было. Где ты обнаружил его могилу?

— В том-то и дело, что могилы пока еще нет. Мы обнаружили незахороненное тело

— Скелет, значит?

— Да нет, сохранилось тело. При мундире и наградах. В одном потайном месте. В хижине, в закутке горного каньона. Собственно, закуток этот и хижину обнаружил ефрейтор Оленев, погнавшись за раненым песцом. Солнце туда почти не проникает, там глубоко и всегда холодно, так что тело офицера остается упакованным в лед, и сохранилось в таком состоянии, словно он только вчера погиб. Погоны видны, кобура.

— Вы его похоронили?

— Нет. Вообще не притрагивались к нему.

Ласевич помолчал, покряхтел и, отвернувшись в сторону заставы, негромко, с явным укором произнес:

— Почему же не похоронили? Могли бы. Побоялись, что обвинят в организации похорон белого офицера?

— Да нет, просто так получилось…

— Побоялись, побоялись, — прервал его Ласевич. — А зря. Гражданская давно кончилась, а мертвый — он и есть мертвый, его земле следует предавать, по христианскому, по русскому то есть, — поправился он, вспомнив, что политруку говорить о христианских традициях не пристало, — обычаю.

— Так и хотел сделать. На следующий день. Следовало возвращаться к Нордическому Замку, потому что бродили мы довольно долго. А каньон этот находится достаточно далеко от него. Остров, оказывается, намного больше по величине, чем кажется отсюда, с материка. Словом, перенесли мы с ефрейтором похороны на следующий день. Однако начальник заставы приказал гото-виться^с переходу на материк. Правда, отходить от берега мы не решились.

— Поднялся шторм, — кивнул младший лейтенант. — Я еще подумал: «Хотя бы не удумали выходить в открытый пролив, не дойдут ведь!»

— Ветер и шторм были такими, что о походе к далекому каньону не могло быть и речи. Передвигались мы в основном по узенькой кромке берега, на которой волна сбивала с ног. К тому же не до полковника тогда было, много раз возвращались к более важному событию — появлению германского самолета.

— Самолет — да, это особый случай, — согласился Ящук.

— И потом, старший лейтенант наверняка приказал бы отнести тело к морю и сбросить его со скалы.

— Наверное, так и приказал бы, — согласился Ящук.

— Приказал бы, точно, — поддержал его Ласевич. — И ничего странного в поведении таком не вижу — беляк ведь, классовая ненависть.

— А вы? — неожиданно спросил политрука Ордаш. — Вы какой приказ отдали бы? Похоронить этого белого полковника?

— Ага, со всеми причитающимися полковнику военными почестями, — скептически молвил Ящук.

— А почему вы, старшина, решили, что лежит там именно полковник? — ушел от ответа младший лейтенант. — Как выглядят его погоны?

— Чистые, без звезд, при двух просветах. В чинах я разбираюсь, поскольку служил в морских пограничниках, изучали. Да и просто так, интересовался.

— Значит, оно так и осталось в хижине, которую до вас никто из наших, очевидно, не обнаруживал. Любопытно, любопытно… Вам с Загревским очень повезло, что появился этот караван, да еще и во главе с мощным ледоколом-проводником. В здешних краях это действительно редкое везение.

— Иначе пришлось бы провести на острове еще с неделю.

9

Суденышко в самом деле можно было довольно легко вывести на «большую воду». Для этого достаточно было прорыть небольшой, метров шесть-семь в длину, канал в давнем заиленном русле, направив таким образом новый рукав Эвены прямо на корму «Томска». Но еще до вскрытия перемычки точно такой же канал следовало прорыть и перед носом судна.

Убедившись в этом, Кротов послал на базу оба мотоцикла, и вскоре те вернулись — каждый с бойцами, вооруженными лопатами. К тому времени с обеих сторон будущего канала уже были проложены бревенчатые «мостки», и работа закипела. Вторым рейсом мотоциклисты доставили к судну обоих авиационных механиков. Те очень быстро разобрались с двигателем и, как только мотоциклисты натянули тросы, запустили его. За штурвал стал сам Кротов, который в юности, во время многодневного «обского похода», успел сдружиться с моряками «Царевича Алексея» и даже немного попрактиковаться в морском деле, подвизаясь в качестве юнги.

Развернувшись на широком разливе Тангарки, он без каких-либо приключений ввел «Томск» в устье Эвены, которое оказалась намного глубже, чем предполагалось, и благополучно довел до полуразрушенного причала «Норд-рейха». Само появление здесь речного суденышка как-то сразу же «цивилизовало» всю территорию, которая еще недавно казалась совершенно забытой Богом и людьми.

Вместе с Готтенбергом комендант базы побывал в каютах, сразу же избрав для себя каюту капитана, которую до отлета барона уступал ему. Затем велел подвести к «Томску» полевой телефон и установил пост на капитанском мостике. Что же касается остальных кают, то было определено, что до прихода холодов их могут занимать другие офицеры. Здесь же временно был установлен и один из зенитных пулеметов.

Пока ремонтная группа осматривала все кубрики и трюм судна, «цалубная команда» уже готовила горные маскировочные сети, чтобы русские пилоты вынуждены были гадать, что это там за странноватая скала возникает почти посредине Эвенки?

— Господин оберштурмбаннфюрер, — появился у причала его адъютант, которому фон Готтенберг приказал оставаться в штабе, для связи, — только что поступили сразу два сообщения из штаба Верховного командования, которые передают сейчас все германские радиостанции. Первое — этой ночью несколько десятков наших бомбардировщиков впервые бомбили Москву[44].

Услышав об этом, все «норвежцы» дружно прокричали «Зиг хайль!».

— Почему бы вам, унтерштурмфюрер, — проговорил инженер Шнитке, — не быть более точным и не сообщить, что наша авиация разбомбила кремлевский кабинет Сталина?

— О кабинете Сталина из штаба Верховного командования мне доложат после второго налета, — не остался в долгу Конар. — А пока что могу уведомить, что налет оказался удачным, прошел почти без потерь и привел к поражению нескольких важных объектов.

— Да к черту объекты! — буквально прорычал фон Готтенберг. — Важен сам факт. Наконец-то мы добрались до Москвы. Кстати, Шнитке был прав, когда спросил… О налете на Кремль в этом сообщении действительно ничего сказано не было?

— Никаких упоминаний о Кремле, никаких.

— В таком случае от своего имени, Конар, объявите выговор рейхсмаршалу Герингу. Исключительно от своего имени. В следующий раз налет его «сталинских соколов» должен быть таким, чтобы русские забыли, что их Кремль когда-либо существовал. Ибо таковы интересы рейха.

Тому факту, что на палубе тоже присутствуют русские, никакого значения барон не придал. Поднявшись на капитанский мостик, он внимательно осматривал в бинокль пространство по ту сторону реки: то ли определяя тактику обороны базы, то ли просто любуясь тундровыми рощицами и россыпью гранитных валунов предгорья.

— Кажется, вы запамятовали о втором сообщении, унтерштурмфюрер? — напомнил Кротов. Разглагольствование барона об уничтожении Кремля коробило его все еще русскую душу.

— Извините, господа, в самом деле… Все одиннадцать дивизий русских, которые оказались в окружении после взятия нашими войсками Минска, уничтожены[45]. Сейчас специальные команды истребляют разбредшиеся по лесам небольшие группы красноармейцев. Бои также ведутся на подступах к Ленинграду, Киеву и Одессе. Словом, наступление наших войск продолжается на всех участках германо-советского фронта, при этом в плену у нас находится уже более ста тысяч красноармейцев.

— Так уж и «более ста тысяч пленных красноармейцев», — неожиданно пробубнил фельдфебель Дятлов. — У красных там что — боевые части или стада баранов?

— Наши генералы поневоле задаются тем же вопросом, — с ухмылкой на устах отреагировал барон фон Готтенберг, спускаясь на палубу.

— В любом случае нам следует поторопиться с использованием базы, господа, — поддержал его обер-лейтенант Энрих, — ибо может случиться так, что к осени она окажется уже в тылу наших войск.

Вернувшись в штаб, фон Готтенберг сразу же развернул карту и стал изучать устье Тангарки. Река впадала в море почти в пяти километрах восточнее заставы, поэтому на «Томске» можно было выйти в северные воды, даже если один из пограничных постов окажется на её берегу. Русское судно, русские моряки на палубе… Какие могут быть сомнения, тем более что таможни здесь не существует?

— Недалеко от причала, как вы заметили, есть полузатопленная шлюпка, — присел штабс-капитан за столом напротив барона. — Понимаю, что теперь настала пора выяснить, что происходит на заставе и на острове Фактория. Я прикажу плотникам подремонтировать эту шлюпку, просмолить и законопатить её, а для верности оббить прорезиненной тканью. Возможно, эта шлюпка не станет самой быстроходной на Севморпути, но зато будет сохранять плавучесть. На ней, при определенной видимости, мы сможем подойти к острову вообще незамеченными.

— Шлюпка — это потом. А сейчас мы перебросим на трофейном самолете вот сюда, — ткнул барон пальцем в каменистый мыс в нескольких километрах от заставы, — двоих «норвежцев» и двоих тунгусов, а вместе с ними и ярангу. Еще километра полтора они пройдут марш-броском и где-нибудь здесь, буквально в двух километрах от заставы, маскируясь в скалах, установят свое жилище и образуют диверсионный пост.

— Я отправлюсь вместе с ним, — проговорил Кротов. — Хочу своими глазами прощупать этот пограничный форт, подступы к нему, взглянуть на остров. Осуществить этот рейд вместимость «Призрака» позволит.

— Позволит. Эти кабинки на крыльях… Остроумная задумка.

— Вершиной достижения рейда станет захват «языка». — Штабс-капитан вспомнил о Дятлове, которого ему когда-то рекомендовали как специалиста по захвату «языков». — Тогда мы получим полное представление о гарнизоне форта. А возможно, даже удастся превратить этого парня-«языка» в своего агента.

— Но вам никто не позволит рисковать секретностью базы, — угрожающе предупредил барон. — Если её рассекретят по вашей вине, я прикажу в одних подштанниках высадить вас на Северном полюсе.

— Вот как: в подштанниках на полюсе?! Оказывается, в историю покорения Арктики можно войти и таким образом, — прошелся взад-вперед по комнате штабс-капитан. Угроза его не испугала. Мало того, он мог бы признаться, что к форту и острову его влечет не столько военная необходимость, сколько любопытство. — Благодарю за оригинальность казни, господин барон. Правда, замечу, что подштанники — всего лишь излишняя щедрость.

— Было время, когда я согласился бы даже на такую высадку. Только бы оказаться на одном из полюсов. Не важно каком — Северном или Южном.

— Все было настолько серьезно? — искренне удивился Кротов. — Достижение полюса — как мечта?

— Что может быть серьезнее у человека, вся ранняя юность которого прошла под впечатлением «Дневника капитана Роберта Скотта», одного из первых, кто решился эту мечту осуществить?

— Слышать о Скотте приходилось. Дневников его никогда не читал. Однако детство, проведенное у полярного круга, позволяло мне написать свой собственный полярный дневник. Точнее, полярно-фронтовой. Ибо не приведи господь воевать в Заполярье. Где и просто выживать — уже подвиг, а уж если тебя загнали в окопы…

— Не богохульствуйте, Кротов: Роберт Скотт — и вы! Со своим полярно-фронтовым дневником.

— А как насчет дневника коменданта секретной германской базы в русском Заполярье? После войны издатели передерутся за право первой публикации.

— Причем самыми признательными читателями станут офицеры гестапо, — мрачно пошутил-напророчествовал барон.

И все же Кротов был признателен ему за упоминание о дневнике одного из первых покорителей Южного полюса. Вряд ли его скромные гимназические опыты стихосложения могли свидетельствовать о каких-либо наклонностях. Тем более что болезнью под названием «рифмоплетство» переболела большая часть их класса. Однако таланта для того, чтобы несколькими предложениями описать жизнь секретной базы в течение месяца, у него все же хватит.

— Сегодня же прикажу готовиться к перелету. Только бы там нашлось место для посадки. А что, почему бы не создать рядом с фортом свою базу, скажем, под кодовым названием «Викинг»? Используя при этом одну из оставленных тунгусами Великого Орка-иа яранг.

— Согласен, это всегда очень важно: прощупать, как вы говорите, своими глазами, — как ни в чем не бывало произнес фон Готтенберг. Все же в нем больше просматривался полярный исследователь, а не военный. — Но остальная часть гарнизона должна заняться завершением строительства базы.

— «Пиратский захват» судна «Томск» — всего лишь операция под кодовым названием «Разнообразие бытия», — заверил его Кротов.

— Это я к тому, что оставлять здесь на зимовку такой большой гарнизон нам не позволят.

Кротов удивленно взглянул на оберштурмбаннфюрера. Для него это была новость. Неприятная новость. Он-то решил, что численность гарнизона будет постоянной, а то и увеличится.

— Мне казалось, что инженерную группу заменят диверсионной и таким образом, наоборот, усилят гарнизон базы. Повысят его боеспособность.

— Во время недавней встречи я пытался убедить в этом командующего Стратегическими северными силами вице-адмирала фон Штингена.

Напомнив при этом адмиралу, что база «Норд-рейх» — как раз и есть то, что определяет стратегичность вверенных ему сил?

— Он сказал, что инженерная группа понадобится ему для создания еще одной базы.

— Нам инженерная группа больше не нужна. Понадобятся только авиамеханики и отчаянные диверсанты.

— Согласен, без инженерной группы вы уже способны обойтись. Однако на вопрос: будет ли пополнен гарнизон «Норд-рейха», командующий ответил уклончиво. Похоже, он уже весь поглощен идеей создания новых баз. Из этого, штабс-капитан, следует делать вывод…

— Считаете, что новая база будет создаваться еще восточнее нашей?

— Одна восточнее нашей уже создана. Правда, она специализируется по обслуживанию субмарин[46], тем не менее какой-никакой опорный пункт в тылу врага…

10

Старшина и политрук умолкли и какое-то время всматривались в забитую паковым льдом часть пролива. Отражаясь в ледяных полях, солнечное сияние сливало ее с небом, сотворяя удивительный лунно-туманный пейзаж, на фоне которого едва вырисовывались очертания островных скал.

— …Да, если бы не появление этого ледокола, вам пришлось бы провести на острове еще с неделю, не меньше, — вернулся младший лейтенант к прерванному разговору. — А застава, оказавшаяся на целую неделю без начальника, — это уже… повод для расследования.

От старшины не скрылось то, с каким полузлорадством-полуехидством Ласевич произнес это. Неужели донес бы об этом случае? — не поверил он. — А что, и донес бы. Политрук, как-никак, обязан по долгу службы. Тем более, что, убоявшись его доноса или доноса радиста, Загревский сам предпочел бы доложить о том, как оказался на острове и что там происходило. Особенно если учесть, что появление германского самолета застало его на Фактории. И тогда уже у Ласевича поинтересовались бы, почему он умолчал об этом происшествии.

«Черт возьми, — возмутился Ордаш, — а ведь доносов здесь боятся больше, нежели убийственных заполярных морозов и северного безмолвия, нежели этой границы безмолвия!»

— Ефрейтор наверняка доложил о теле полковника начальнику заставы, а тот доложит начальству, — сказал Ордаш и, выдержав небольшую паузу, добавил: — Если сочтет необходимым.

— Если сочтет, — согласился политрук, давая понять, что лично он докладывать не собирается, а значит, старшина может сам похоронить найденного им офицера. — Кстати, намекни на досуге За-гревскому, что хотел бы вновь сходить на остров, только теперь уже со мной, прихватив и ефрейтора Оленева.

— С Орканом, конечно, надежнее. Отменный охотник. Если прихватим, не придется самим добывать пропитание.

— Считай, что договорились, — повеселел Ласевич. — Страх как осточертела эта казарма, эта застава и все прочее, с ней связанное.

— Поговорить-то я поговорю, — неожиданно продолжил этот разговор старшина. — Да только кто его знает, как оно сложится.

— Что «сложится»? — насторожился политрук.

— Да есть одно не очень радостное обстоятельство.

— Какое еще обстоятельство?

Ордаш поднялся, медленно прошелся вдоль беседки, задумчиво посмотрел куда-то в сторону хребта, как бы окаймлявшего часть приморской тундры.

— Начальник заставы просил пока что никому не говорить об этом. Но, думаю, ничего страшного не произойдет, если политрук заставы узнает об этом событии до официального сообщения.

— Что ты козла за рога тянешь, старшина?!

— Ничего я не тяну. — Вадим оглянулся на Ящука. Тот уже отошел шагов на десять, и теперь стоял на возвышенности, с которой хорошо просматривался пролив. Мысленно он уже, очевидно, был где-то далеко, и секреты тех двоих, что остались у беседки, его не интересовали. — Просто уговор был с Загревским… Поэтому вам придется дать слово офицера, что не проговоритесь. Это принципиально.

Ласевич тоже поднялся, постоял, упираясь плечом в дверной косяк, и пожал плечами.

— Если уж так принципиально, старшина. Слово офицера.

Они встретились взглядами, и политрук уловил, что в глазах старшины грусть смешивалась с тревогой.

— Завтра утром начальник заставы построит личный состав и объявит, что 22 июня, на рассвете, немцы напали на нашу страну. Там, на Материке, уже давно идет война, товарищ младший лейтенант. Хотя всем еще хочется верить, что это всего лишь провокация германцев или очередной пограничный конфликт.

Рука Ласевича вздрогнула и замерла с недонесенной до рта самокруткой.

— Ты это серьезно, старшина?

— Существуют события, которые в виде анекдотов не пересказывают. Даже у нас в Одессе.

— Вот это новость! И что… наши остановили их, держат вблизи границы?

— Сообщивший нам эту новость капитан-лейтенант оказался несловоохотливым. Да и, находясь на разных «бортах», не очень-то поговоришь. Однако он сказал, что немцы прут вовсю, всей мощью своей техники и живой силы. И, судя по сообщениям, которые они на судне получают по радио, вклинились в нашу территорию уже на добрую сотню километров.

— Ну, это он, допустим, преувеличивает, — проворчал Ласе-вич. — Переть они, конечно, могут; будут действовать ударные отряды прорыва, станут выбрасывать десанты, активизируются тер-рористические группы, которые были засланы заранее… Все это понятно, тем не менее далеко продвинуться немцы не смогут.

— Как вы понимаете, я всего лишь повторил слова морского офицера.

— Почему же начальник заставы скрыл эту весть от личного состава? ~ решительно выйдя из беседки, политрук нервно прошелся взад-вперед по блуждавшей между валунами тропинке. — Нет, действительно, почему он скрыл этот факт от личного состава? Как это следует понимать?

— Успокойтесь, политрук, ничего он не скрывал. Это мы попросили его подождать до утра.

— Кто «мы»?

— Ясно кто: я и ефрейтор Оленев. Все равно ведь в бой нам не вступать, к линии фронта не выдвигаться. К тому же слова случайно подвернувшегося на Севморпути морского офицера — это еще не официальное сообщение.

— Но ведь объявить об этом факте Загревский все равно намерен. Тогда почему не сегодня, не сразу? Какой в этом смысл?

— Сугубо человеческий. Пусть люди еще один вечер и одну ночь проведут, ничего не ведая. Пусть еще одну ночь поспят спокойным, мирным сном. Не исключено, что большую часть нашей заставы снимут с пограничного дежурства и отправят на фронт. Если только не всю заставу.

— Исключено. Никто заставу оголять не станет, — горячечно произнес Ласевич, но тут же приумолк, не поверив собственным словам.

— Кто знает, какая там ситуация на фронтах?! Возможно, сейчас там каждый штык хорошо обученного, стойкого бойца — на вес победы. А мы ведь все-таки пограничники.

— Черт, я только теперь вспомнил: самолет. Это ведь был немецкий самолет! Мы подумали, что, очевидно, это какой-то исследовательский. У нас ведь с Германией мирный договор, так, может, идет общее исследование арктического пути, движения льдов.

— Ход мыслей у нас был тот же. Но когда сообщили о появлении германца морякам, те насторожились. Ни о каких таких союзнических полетах немецких пилотов над Северным морским путем они не слышали. Добро хоть суда вооружены.

— Так они уже вооружены?

— Насколько это было возможно. На ледоколе я видел орудие и зенитный пулемет. Значит, моряки его, как я понял, уже мобилизованы, судно стало военным. Хотя и выглядит вполне гражданским. Кстати, на судне, следовавшем за ним, на носу тоже стояло орудие.

— Если это действительно война, то понятно, что германец сразу же попытается взять под контроль и Северный путь, чтобы не допустить подвоза к линии фронта живой силы и прочего снабжения из Сибири и Дальнего Востока. Обычная стратегия войны, старшина.

— Тогда может оказаться, что и наша застава хоть чем-то да послужит Родине.

— Нет, старшина, ты был прав: личный состав заставы действительно отправят на фронт.

— А как же сама застава, — не понял Вадим, — казарма и все прочие строения, склады?

— Для охраны имущества, возможно, двоих-троих бойцов оставят. В лучшем случае сюда пришлют необученных новобранцев или курсантов погранучилища. Остальные же понадобятся сейчас на фронте. Нас тысячи таких вот, хорошо подготовленных солдат, разбросаны сейчас по всяким дальним заставам. Тысячи кадровых военных, которые нужны теперь фронту. В конце концов, мы более боеспособны, нежели новобранцы, которых начнут выискивать сейчас по городским окраинам да сельским глубинкам.

— Согласен, намного боеспособнее, — угрюмо признал Вадим.

— Боишься попасть на фронт, старшина?

— Почему вдруг «боишься»? Завтра же подам заявление с просьбой отправить на передовую.

— Ладно тебе, — неожиданно отреагировал политрук, — сразу же заявление, «направить на передовую»… Да и вообще, я не к тому. Просто так, по-человечески, спросил. Попомнишь мое слово: далеко не все мужички потянутся сейчас к фронту. Многие побегут в глубь страны, пытаясь отсидеться, переждать, оттянуть роковой день.

— И побегут. В тылу и на фронте побегут. Так было всегда, во все войны. Каждый сам определяет свое отношение к войне, а значит, и степень, форму своего участия в ней.

— Ох, и пойдет сейчас ломка судеб по всей Руси великой! — словно бы не расслышал его объяснений Вадим. — Страшная, немыслимая ломка судеб — вот что такое всякая война.

— И все же писать заявление не советую. Мы ведь с тобой, старшина, не в тылу, а на переднем крае, на границе. Даже если это граница не с какой-то европейской страной, а с диким заполярным безмолвием.

— Согласен, я давно назвал ее про себя «границей безмолвия». Я что касается заявления… Странно, мне казалось, что, наоборот, поддержите меня в этом стремлении. — Ласевич окинул старшину снисходительным взглядом и загадочно ухмыльнулся. Это был взгляд опытного солдата, пытающегося остудить выскочку-новобранца.

— Придет корабль, привезет приказ и все прояснится. Теперь уже очень скоро все прояснится. Ну, извини, старшина, самое время с полчасика подремать. Тебе тоже советую хорошенько отоспаться.

11

Едва группа Кротова улетела, как фон Готтенберг, устроивший прием для офицеров базы в капитанской каюте «Томска», получил приказ срочно вернуться на базу «Зет-12», а затем прибыть в Берлин.

Он не знал причины такой спешки, но был уверен, что ему есть о чем докладывать хоть в штабе Верховного командования, а хоть в штабе Гиммлера. Оставляя «Норд-рейх», он увозил с собой добрый десяток фотографий, на которых с земли и с воздуха были запечатлены взлетное поле, аэродромные постройки, трофейное судно «Томск», а также несколько общих видов базы и ее окрестностей. Именно они станут неоспоримым доказательством того, что база существует, что обустроена она основательно и готова к проведению любых масштабных операций. К тому же германские пилоты уже использовали ее для нападения на русские караваны.

Хотя оставлять «Норд-рейх» нужно было срочно, тем не менее фон Готтенберг решил дождаться возвращения Кротова. Сделанные самолетом-разведчиком снимки форта у него, конечно, были, но барону хотелось получить и сведения наземной разведки.

Сам тот факт, что он уже успел послать разведгруппу к расположенной далеко от базы пограничной заставе — тоже свидетельствовал об активности гарнизона, а значит, о его, барона, стремлении взять под контроль ситуацию во всем этом зауральском регионе. Из двух должностей — командира северных материковых баз в России и коменданта базы «Норд-рейх» — фон Готтенберг самовольно оставил себе только одну, своей властью назначив комендантом зауральской базы Кротова. Но теперь барон опасался, как бы это не всплыло, а главное, чтобы ему не пришлось зимовать на «Норд-рейхе». Что угодно, только не зимовка в этом ледяном зауральском аду. Он предпочитал обосноваться в «Северном призраке» — поближе к фронту, который все увереннее придвигался к этой базе, поближе к своим. Но самое главное, что оттуда в любое время можно наведаться в Норвегию, чтобы хоть какое-то время провести в лоне цивилизации.

Оберштурмбаннфюрер знал об успехах войск фюрера на Восточном фронте, но знал и то, что наступательные операции уже начали пробуксовывать, а потери германских войск оказались значительно большими, нежели можно было предположить. Он был уверен, что продержаться до наступления морозов русским все же удастся, а вот как поведут себя солдаты вермахта в подмосковных снегах, при полном бездорожье и тридцатиградусном морозе, — это уже известно только Господу.

Барон слишком долго прожил рядом с русскими и слишком часто бывал в заваленной снегами Москве, чтобы тешить себя иллюзиями относительно успехов вермахта в ходе зимней кампании в России. Поэтому-то и землянку свою в «Северном призраке» уже сейчас приказал всячески утеплять, готовясь к лежке в ней, как медведь — к лежке в берлоге. Здесь, на Крайнем Севере, каждый день, да что там, каждый час, проведенный под крышей и хотя бы в относительном тепле, приравнивался, в его представлении, ко времени, проведенному в раю.

Веским козырем его становился и трофейный русский самолет, позволявший совершать местные полеты с посадками прямо посреди тундры, везде, где только удается обнаружить более или менее ровную, твердую площадку. Не зря же барон приказал коменданту «Северного призрака» до поры до времени не докладывать командованию о том, что удалось захватить русский У-2, опасаясь, как бы из штаба Стратегических сил не потребовали перегнать его на авиабазу Советские самолеты там ценились. Их использовали и при подготовке пилотов, и для разведки в тылу русских.

Как на зло, ожидание штабс-капитана выдалось нервным. Вторая радиограмма, текст которой вручил посыльный, чуть было не заставила фон Готтенберга тотчас же поднять в воздух «Черную акулу», «юнкерс» и оба «мессершмита». Из «Северного призрака» сообщали, что в сторону Диксона идет конвой в составе ледокола, двух транспортно-пассажирских судов «Вайгач» и «Карелия», а также двух эсминцев сопровождения.

Судя по данным разведки, конвой, получивший кодовое название «Пилигрим», вышел из Архангельска с оборудованием и продовольствием для Диксона и какой-то арктической погранзаставы. Сведений о прикрытии с воздуха и сопровождении субмаринами кет, однако они не исключаются. В святи с этим приказ о прибытии фон Готтеиберга на базу «Зет-12» не отменялся, менялось разве что представление о срочности. Барон должен был атаковать своим звеном конвой и, нанеся ему максимальный урон, привести машины на «Северный призрак».

Сообщалось также, что вооружение гражданских судов и ледо кола усилено зенитными орудиями и пулеметами. И что пойдет конвой, скорее всего, не по проливу Югорский Шар, пролегавшему между материком и островом Вайгач, но забитому дрейфующими льдами, а по Карским Воротам, держась поближе к южной оконечности Новой Земли, а значит, поближе к теплому течению.

Прежде чем поднять в воздух «все военно-воздушные силы Норд-рейха», барон потребовал от радиста вновь связаться с «Северным призраком» и выяснить, будут ли в этой атаке задействованы штурмовики, которые базируются там. Понимал, что его пилоты прежде всего захотят получить эти сведения.

Ответ оказался неутешительным. Действительно, предполага-лось, что северо-восточнее острова Колгуев конвой атакует звено штурмовиков, поднявшихся с «Северного призрака», вот только к базе оно не пробилось. После воздушного боя над Баренцевым морем уцелевшие машины вынуждены были вернуться в Норвегию, на «Зет-12», поскольку до «Северного призрака» они бы уже не дотянули. К тому же во время своего бегства они могли бы его рассекретить. Что же касается аэродрома на самом «Северном призраке», то на нем находится только один гидросамолет, да и тот нуждается в ремонте.

Получив сведения о том, когда ориентировочно русский конвой способен достигнуть мыса Канин Нос и когда — юго-западной оконечности острова Колгуев, барон собрал в штабном домике первых пилотов и, развернув карту Северного морского пути, потребовал высказать свои соображения.

С минуту длилось напряженное молчание.

— Если у конвоя появится прикрытие с воздуха, для нас он окажется недоступным, — первым заговорил командир экипажа «юнкерса» лейтенант Вефер. — При заградительном огне кораблей и атаках русских истребителей мы сами окажемся лакомой добычей.

— Предполагаю, что прикрытия с воздуха не будет, — ответил барон. — Во-первых, все пять судов вооружены, причем два из них — боевые корабли. К тому же они идут не к линии фронта, а в сторону тыла. Если их командиры чего-то и опасаются, то атак наших субмарин, а не атак с воздуха.

— Я тоже рассчитываю на то, — поддержал его командир «Черной акулы» обер-лейтенант Шведт, — что в лучшем случае русские истребители или штурмовики станут прикрывать конвой на отрезке от Архангельска до полуострова Канин, — жестко врезался он пальцем в карту. — То есть в зоне активного действия наших «норвежских» эскадрилий и наших субмарин. У восточных окраин этого полуострова они скорее всего прощально помашут крыльями и улетят на свою базу под Мурманск.

— Расстояния здесь и в самом деле настолько велики, что каждый из пилотов начинает нервно подсчитывать запас полетной дальности, — молвил командир звена «мессершмитов» унтер-офицер Кранге.

Все вопросительно взглянули на фон Готтенберга. Но он прохаживался взад-вперед по небольшой комнатке и театрально держал паузу.

— Когда нам следует вылетать, чтобы напасть на конвой у острова Колгуев? — наконец остановился он напротив Шведта.

— Нападать лучше всего где-то на полпути между островом и архипелагом Новая Земля, — ответил обер-лейтенант, стараясь не отрывать взгляда от карты. — В такую даль истребители русских уж точно не потащатся. Возможно даже, что, как минимум, один из кораблей сопровождения получит приказ вернуться на свою базу. Капитаны судов тоже успокоятся. К тому же при той скорости движения, которая вырисовывается из радиограммы, в этих местах, — провел он пальцем условную линию от материкового мыса Русский Заворот, — конвой окажется к полуночи.

— Предлагаете ночную атаку? — удивленно уставился на него Вефер.

— Учитывая, что понятие дня и ночи в это время года в Арктике весьма условно, — напомнил ему унтер-офицер Краиге.

— Идти следует двумя волнами. Первыми пойдут ваши «мес-сершмиты», Кранге. Поскольку вы появитесь со стороны материка, да к тому же в глубоком тылу, русские поначалу примут вас за своих, идущих для сопровождения. Пока они разберутся, что к чему, вы должны атаковать транспортные суда, а затем вцепиться в миноносцы.

— Скорее они вцепятся своими зенитными пулеметами в нас, — заметил Кранге.

— Это уже не существенно, — проворчал Шведт. — Постарайтесь максимально отвлечь их, увести подальше от транспортов.

— Еще лучше — сразу же пустить на дно, — благодушно ухмыльнулся фон Готтенберг.

— А затем, — продолжил Шведт, — прямо по курсу конвоя появляемся мы с лейтенантом Вефером и начинаем утюжить транспортники.

— Если же окажется, что их сопровождают русские истребители, — дополнил его план барон, — задача «мессершмитов» — увести их в сторону океана. Практика показывает, что преследовать самолеты, идущие в сторону полюса, русские не любят.

— Подтверждаю, — молвил Кранге. Все знали, что этот унтер-офицер принимал участие в воздушных провокациях над Кольским полуостровом еще до начала войны[47]. К тому же он участвовал в нескольких воздушных боях во время советско-финской войны. — Лучше всего уводить их в сторону Земли Франца-Иосифа. Там уже есть наша секретная база, на которой можно совершить вынужденную посадку.

— Вы так и не сказали, на когда следует намечать вылет? — напомнил барон обер-лейтенанту Шведту.

— В нашем распоряжении еще четыре часа.

— В таком случае всем пилотам — три часа для отдыха, — завершил совещание фон Готтенберг.

12

Утром, построив личный состав заставы прямо в казарме, старший лейтенант Загревский взволнованно сообщил о том, что узнал от командира военного ледокола о нападении Германии, о войне, которая уже в течение многих дней полыхает на огромном пространстве от Баренцева до Черного морей.

Старшина был удивлен, что солдаты восприняли эту сногсшибательную по его понятиям новость с каким-то странным безразличием, приправленным лишь едва уловимым ропотом.

«Почему они так повели себя? — недоумевал Вадим. — Не поняли, что на самом деле произошло? Не осознали, какая трагедия надвигается на всю страну, на каждого из них? А может, это и не безразличие вовсе на лицах у них, а печать обреченности? Предчувствие гибели родных и своей собственной?»

Ордаш попытался развеять эти сомнения, но у него ничего не получалось. Он стремился понять природу этого спокойствия. Ласевич о войне не проговорился, Вадим знал это точно, то есть для всех стоявших в строю, кроме ефрейтора Оленева, сообщение начальника заставы действительно было новостью. Но, очевидно, служба в дикой глуши настолько повлияла на этих людей, что даже война воспринималась теперь ими не как вселенское горе, а как глоток надежды: вдруг и их тоже оправят на фронт или куда угодно, только бы подальше отсюда! Вот он, ответ, решил Ордаш: «Хоть на фронт, хоть в ад, только бы подальше отсюда, только бы хоть как-то изменить свою жизнь, хоть что-то в ней изменить!»

Когда начальник заставы спросил, есть ли вопросы, никто из стоявших в строю не проронил ни слова. Люди попросту замкнулись в себе, уходили в раздумья и воспоминания.

«А вот тебе и первый урок войны, — сказал себе Ордаш. — Тебе казалось, что сообщение о ней будет воспринято бурно, на взрывной волне эмоций… Впрочем, не гони коней. Понемногу они начнут приходить в себя, и тогда одни с надеждой будут ждать прихода корабля, чтобы уйти с ним на фронт, а другие станут молиться на эту заставу как на спасение от войны. Им будет вериться, что после ухода корабля о нас попросту забудут, что нас и дальше станут держать здесь, решив, что в глубоком тылу эти полсотни пограничников нужнее, чем на фронте. Ведь появлялся же немецкий самолет? Значит, может появиться и десант. Хотя, казалось бы, с какой стати, ради чего? Чтобы на какое-то время захватить эти казармы и остров Факторию? Чтобы продвигаться в глубь материка? Но какой во всем этом смысл? Кому из германских стратегов понадобится эта зимовка в далекой заполярной тундре?»

Как бы там ни было, а больше всех нервничал теперь начальник заставы. Он приказал сержанту Васецкому со своим первым отделением готовить небольшую, рассчитанную на легкие «почтовые» самолеты взлетно-посадочную полосу. В принципе место для нее было выбрано давно, одним из предшественников. Далековато, правда, на небольшом плато, видневшемся на левом берегу Тангар-ки. Но когда речь идет о связи с Материком, расстояния в расчет не принимались.

Так вот, теперь Васецкий обязан был это плато внимательно осмотреть, прикинуть, расчистить — словом, сделать все возможное, чтобы самолет мог приземлиться на нем без поломок. Сержант слегка поупрямился, уверяя, что если штаб и пришлет к ним небесного гонца, то это будет гидросамолет, который спокойно приводнится у причала. Да только старшего лейтенанта это не убедило.

В то же время на десятку бойцов во главе с сержантом Суржен-ко возлагался осмотр территории в пределах пяти километров на запад, юг и восток от заставы. Все остальные бойцы поступали в распоряжение старшины, чтобы готовить к возможной эвакуации на Большую Землю вооружение и имущество.

— Извините, товарищ старший лейтенант, но что именно и к чему готовить? — не понял Ордаш. — Оружие и боеприпасы, спальные принадлежности, бельевой склад? Заставу ведь никто ликвидировать пока не собирается.

— Не знаю, что именно! — последовал резкий нервный ответ. — Но готовить надо. Сами решите, что и в каком состоянии должно находиться у нас на случай экстренной эвакуации на подошедшем судне.

— Но эвакуации может и не быть.

— К «может не быть» в армии не готовятся! — буквально прорычал начальник заставы. — В армии, старшина, всегда готовятся к тому, что «всё может быть!».

Услышав это, Вадим поначалу вспыхнул, но, признав, что по существу офицер прав, набрался мужества сказать:

— А ведь действительно мудрое житейское правило: «Всегда следует готовиться к тому, что все может быть!» Учту на будущее, товарищ старший лейтенант.

Казалось, от их близкого знакомства во время пребывания на острове, от сближения и доверительности, теперь не осталось и следа. Загревский словно бы испугался того, что барьера между ними уже не существует. Или устыдился. «Впрочем, — подумал Вадим, — возможно, этого сближения и не должно было происходить? Жесткой подчиненности и дисциплины на заставе пока еще никто не отменял». Но как только Ордаш подумал об этом, старший лейтенант преподнес ему еще один жизненный урок:

— Понимаешь в чем дело, старшина, — негромко, назидательно объяснил он, отведя Ордаша чуть в сторонку от подчиненных. — Нельзя оставлять солдата наедине с мыслью о войне. Мы ведь оторваны от мира, мы понятия не имеем, где сейчас проходит линия фронта, какие территории германцы и румыны уже оккупировали, а какие все еще ежедневно бомбят. Вот лично тебе известно, в чьих руках сейчас твой родной городок, этот, как его… — пощелкал Загревский пальцами.

— Кодыма, — подсказал Вадим. — Не знаю, могу только догадываться. Скорее всего уже оккупирован немцами и румынами.

— А догадываться в таком деле — это страшно. Это на нервы действует. Потому что ничто так не рвет нам нервы, как эта самая неизвестность. Считай, что сейчас каждый из погранохраны нашей в сетях её мечется: не оказался ли на фронте его брат или отец? Не ворвались ли в его деревеньку немцы? Не разбомбили ли вражеские самолеты его дом или школу, в которой учился? Теперь соображаешь?

— Теперь — да.

— Ты вот думаешь, что все солдаты на этой и многих других далеких от фронта застав радуются сейчас тому, что по ним пока еще не стреляют? Не спорю, случаются и такие. Но большинство настоящих солдат, настоящих мужчин, готовы взъяриться от того, что им не дано истреблять напавших на нашу страну врагов, как бешеных собак. Они сами готовы взбеситься от собственного бессилия.

— Их можно понять, — признал Ордаш. После той минуты, когда он услышал о начале войны, на него самого уже несколько раз накатывались волны этого «взбешенного бессилия». И ничего поделать с ними старшина не мог.

— Поэтому нам следует предельно занять своих бойцов чем-то таким, что постоянно позволяло бы им помнить: они тоже солдаты, они несут свою службу и готовятся к отражению врага. Сейчас это психологически важно для каждого из них. Впрочем, и для нас с тобой — тоже. Как только закончим подготовку заставы к эвакуации, сразу же начнем готовить её к возможному отражению атаки вражеских десантников. Причем атаки с суши и с моря.

— И только так, — не мог не согласиться с ним Ордаш.

— В связи с ситуацией в стране обязательно проведем несколько учений. Максимально, так сказать, приближенных… Чтобы в случае настоящей боевой тревоги каждый боец знал свое место в форте, свою точку в линии обороны, свой сектор боя.

В течение последующих трех дней взлетно-посадочная полоса была подготовлена к приему самолетов, казарма выдраена, запасные комплекты обмундирования, а также нижнего и постельного белья пересчитаны, отсортированы и оформлены в виде акта «приема-сдачи». При этом каждый день и каждую ночь объявлялась «тревога» и, как минимум, по часу пограничники проводили на отведенных им в форте боевых позициях. Чтобы осматривались, привыкали, изучали секторы обстрела.

Еще неделя ушла у гарнизона форта на то, чтобы подлатать опоясывавшую заставу двухметровой высоты каменную ограду, больше похожую на крепостную стену, а главное, довести её до ворот, просветы по обе стороны от которых, длиной в пять-шесть метров, были ограждены когда-то колючей проволокой. Просто в свое вре^ мя кому-то не хватило терпения превратить заставу в настоящий форт, хотя камня вокруг, особенно в поймах обеих речушек, валялось предостаточно. А позже к этой затее попросту не возвращались.

И вот теперь Загревский решил осуществить это превращение заставы в классический форт. За неимением никакого иного транспорта камень грузили на тачки и подвозили к заставе. Затем, используя раствор из вязкой глины и песка, гнали стены, старательно подлаживая камень к камню. Работа была утомительной и нудной, но ведь и времени у бойцов было предостаточно. А главное, темпы всех этих работ не позволяли парням слишком уж вдумчиво «вживаться в войну».

— Но если мы готовимся к эвакуации, — не выдержал однажды политрук, которого, как это не раз случалось и в былые времена, начальник заставы не счел необходимым посвящать во все тонкости и мотивации своих решений, — то зачем возводить эту крепостную стену?

— Потому что вся страна должна готовиться сейчас к отпору врага. Готовиться к такому отпору должна и наша застава. На случай вражеского десанта. Хоть это-то вам, младший лейтенант, понятно?

— Так точно. Просто это не понятно было бойцам.

— Они-то как раз подобных вопросов не задают. В этом смысле они значительно понятливее вас, политрук. — Это свое «политрук» Загревский всегда произносил с каким-то ироничным оттенком. — Подумайте, как мы будем выглядеть, когда сюда прибудет кто-то из командования и увидит, что к обороне форта застава не готова.

13

«Призрак» высадил Кротова на каком-то предгорном лугу, отгороженном от пойменной низины грядой небольших скал и валунов. Еще около двух километров он, трое тунгусов и фельдфебель Дятлов прошли по едва намеченной звериной тропе и остановились в небольшом распадке, только когда шедший впереди штабс-капитан, поднявшись на очередную возвышенность, сумел разглядеть в бинокль очертания пограничного форта.

Само появление его в этой полярной глуши казалось настолько невероятным, что на какое-то время Кротов забыл о безопасности и, стоя в седловине между двумя потрескавшимися вершинами, словно между двумя верблюжьими горбами, удивленно осматривал стены архитектурно неуклюжих, массивных строений, почти крепостные стены ограждения, внутренний двор форта, на котором суетились фигурки пограничников, а также беседку на пригорке, черневшем уже за территорией форта. И лишь когда в окулярах бинокля появились очертания смотровой вышки, вспомнил, что выдавать своего присутствия ему нельзя, и спрятался за северный холм, в поросшей мхом и лишайниками ложбинке. Очень удобной для того, чтобы, утеплив мхом и куском брезента, оборудовать в ней наблюдательный пункт.

На горизонте за проливом штабс-капитан сумел разглядеть едва уловимые очертания гор и понял, что это и есть остров Фактория, однако изучать его в бинокль с такого расстояния и при такой сероватой дымке было бессмысленно. Зато еще минут через десять Кротов открыл для себя, что часового на вышке нет. Очевидно, на заставе уже давно сочли это бдение на всеми ветрами продуваемой и насквозь промерзшей вышке совершенно бессмысленным.

Определил он и то, что по предгорью, используя складки местности, к заставе можно будет незаметно подойти еще метров на триста. И что к самому форту лучше всего подбираться с северо-западной стороны, в которой просматривался небольшой овраг, а равнинная часть местности поросла кустарником и была усеяна валунами.

Сверившись с фотографией, сделанной когда-то германским летчиком, Кротов пометил на ней казарму и административное здания, обратил внимание, что недостающая часть каменной стены уже была возведена, определил наиболее удобные пути подхода к форту и к вышке. А также мысленно проложил по предгорью путь к берегу моря, чтобы разведать, что собой представляет причал заставы и какими плавсредствами здешние пограничники обладают.

Он уже собирался возвращаться к стоянке, когда увидел, что по тропинке пробираются Дятлов, Берген и Бивень.

— Вас кто звал сюда, висельники пропойные?! — возмутился штабс-капитан, увидев их внизу, на изгибе горной долины.

— Решили, что первый осмотр местности и форта лучше всего провести вместе, — объяснил фельдфебель, подступая к склону возвышенности.

— И без приказа, без доклада — сюда?

— Мы не захватили рации. Тогда бы я доложил. Но давайте о деле, господин штабс-капитан. Если мы сейчас внимательно изучим диспозицию, легче будет планировать операции и воспринимать донесения дозорных.

— Ишь ты, «диспозицию»! — проворчал Кротов. — Ярангу установили, господа фельдмаршалы?

— Каркас и большая часть покрытия готовы. Завершит оборудование этого жилища Кетине, он же и охраняет стоянку. Кстати, невдалеке мы присмотрели низину, в которой можно сажать самолет. Разве что небольшой болотистый участок придется засыпать. камнями, гравием и ветками, а сверху покрыть дерном.

— Поднимайтесь по одному сюда и сразу залегайте.

У Дятлова тоже был бинокль, у тунгусов — винтовки с оптическими прицелами. Штабс-капитан быстро поделился с пришельцами своими наблюдениями и наметками, а затем минут десять вся группа сосредоточенно осматривала территорию и окрестности форта.

— Бойцы уходить собираются, штабс-капитан, — первым нарушил затянувшееся молчание Берген.

— Куда уходить? — не понял Кротов.

— Ба Большую Землю, или, как говорят тунгусы, на Материк.

— Почему ты так решил?

— Суетятся больно.

— Ну, мало ли…

— Строем не ходят, каждый туда-сюда ходит. Работы какие-то ведут. Машина, вон, у ворот стоит…

Кротов недоверчиво посмотрел на него, затем на Бивня, будто ожидал, что тот не согласится с мнением обер-тунгуса.

— Думаешь, они станут отходить в поселок? — обратился он к Нергену.

— Зачем в поселок? В поселок далеко ходить. Машина до поселка не дойдет, дороги нет. Машина вниз спустится, к причалу. Солдаты морем уходить будут. Если только будут. Может, наоборот, они готовятся в обороне.

Какое-то время штабс-капитан внимательно присматривался к машине у ворот, к груде ящиков и мешков справа от ворот. Даже определил, откуда именно пограничники выносят ящики, очевидно, с гранатами и патронами…

— Неужели красные решатся эвакуировать заставу? — вслух усомнился он, опуская наконец бинокль.

— К Мурманску пойдут, к фронту, — молвил Нерген. — Фронту теперь солдаты нужны. Северному фронту — северные солдаты.

— Много застав — это граница называется, — поддержал его Бивень. — Одна застава — солдатское стойбище. Кому теперь нужно солдатское стойбище? Слева, германец, обходи, справа обходи, до казахских степей иди, никто германца не остановит.

— Ну, так уж и до казахских степей, — проворчал доселе отмалчивавшийся Дятлов. — Хотя, и в самом деле… Если идти скрытно, диверсионно…

— Знать бы, когда именно прибудет судно, — достал из кармана полярной куртки очередную галету штабс-капитан. — Теперь придется в течение многих дней высматривать его.

— А чтобы сутками здесь не торчать, лучше взять «языка» и нежно допросить его, — молвил фельдфебель. — Без любви, но с пристрастием.

— Вряд ли кто-либо, кроме начальника заставы, знает точную дату прихода. Да и сам капитан судна его не знает. Севморпуть все еще забит льдинами.

— Так или иначе, а брать придется начальника, — нервно подергал Дятлов за рукоять выглядывавшего из голенища кинжала, словно готов был идти «на начальника» уже сейчас. — Я вот о чем размышляю, штабс-капитан: нам бы выждать, пока пограничники со всем своим барахлишком погрузятся на борт, а тогда бросить на них всю авиационную мощь «Норд-рейха» в виде «Черной акулы», «юнкерсов» и даже «Призрака».

— А что, позволить судну как можно дальше отойти от берега, а тогда где-то там, за проливом, атаковать… — мечтательно посмотрел в пространство между фортом и островом комендант базы.

Рядом, по горному склону, пробежал песец. Бивень инстинктивно, привычным движением охотника, вскинул ружье, однако фельдфебель резко отбил ствол, пригрозив при этом, что пристрелит его самого. Не хватало только, чтобы пограничники всей заставой принялись прочесывать местность. Почти в ту же минуту Нерген высмотрел в оптический прицел стадо диких оленей, которые паслись на берегу реки, почти напротив их стоянки.

— Только бы Кетине не вздумалось устроить охоту на них, — заволновался штабс-капитан. — Пока что нам никак нельзя выдавать себя.

А сам подумал: «Сейчас бы подняться в воздух на «Призраке» да покружиться над этим стадом. И шкур, и свежей оленины — всего хватило бы!» Особенно важно было заполучить несколько шкур. Теперь уже штабс-капитан твердо знал, что на базе ему придется зимовать, и что зимовка эта будет физически и морально трудной, во всех отношениях опасной. Хорошо выделанные шкуры — как раз то, что ему очень пригодилось бы.

— Стадо вспугнуть надо, да, — поддержал его Бивень. — Поближе к базе перегнать. Пугать оленей можно, а вот пограничников пугать нельзя, — как всегда, продемонстрировал свою склонность к философским умозаключениям этот тунгус.

В последний раз осмотрев пограничный форт, Кротов снял всю группу и увел ее к стоянке. Оставляя на ней Дятлова и двух тунгусов, Нергена и Кетине, он пообещал, что пилот доставит им рацию и приказал в случае нападения пограничников по узкому извилистому ущелью с боем отходить в глубину гор. Пограничники должны воспринимать их как группу беглых зеков, дезертиров или просто взбунтовавшейся в связи с войной местной контры. Задача же их поста «Тюлень» заключалась в одном: сообщить о появлении русского судна, которое должно доставить на заставу продовольствие и, возможно, эвакуировать часть гарнизона. Кроме того, они обязаны были обустроить взлетную полосу для «Призрака».

14

К удивлению всего гарнизона этого пограничного форта, старший лейтенант оказался настоящим фортификатором. Когда территория казармы и складов была полностью опоясана оградой, он приказал с двух сторон от ворот выложить небольшие, в два метра высотой, башенки-баррикады. Затем такие же башенки-баррикады появились и со стороны моря, но уже по углам ограды. Были выложены оборонительные точки и вокруг наблюдательных вышек, расположенных у самой заставы, а также в километре на восток и запад от неё. Причем на вышке у заставы теперь постоянно находился часовой, докладывавший по телефону обо всем замеченном на подступах к ней.

Корабль обеспечения все не приходил и не приходил. Присылать на заставу самолет тоже никто не собирался. Но хотя и в штабе погранотряда, и в штабе погранокруга словно бы забыли о существовании этой заставы у бывшей фактории, сам Загревский не позволял своим подчиненным забывать, что они солдаты и пограничники. И со временем от восточной до западной опорных башенок пролегла цепочка из четырех окопчиков, каждый из которых был рассчитан на двух-трех бойцов.

— А ведь начзаставы выстраивает такой укрепрайон, словно под его командованием пребывает целый батальон, — пожаловался как-то старшине командир третьего отделения сержант Ермилов, показывая ему намозоленные ладони.

— Именно потому, что нас здесь слишком мало, он и хочет, чтобы мы были достаточно защищены, — возразил Вадим, которому, в общем-то, старания начзаставы нравились. Можно было лишь пожалеть, что за всю эту работу он взялся только сейчас. Впрочем, это все же лучше, чем сидеть сложа руки и ждать непонятно чего, чем просто отбывать дни службы, томя себя и подчиненных тоской и бездельем.

Теперь же старший лейтенант вел себя, как подобает не только командиру боевого подразделения, но и как хозяйственнику.

И старшина одобрял это. Поэтому ничуть не удивился, когда, покончив с фортификационными сооружениями, Загревский приказал углублять подвал, вход в который вел из казармы. Он стремился превратить выдолбленное в скальном грунте углубление в настоящее бомбоубежище.

Правда, скальный грунт оказался настолько прочным, что вскоре эти работы пришлось прекратить, на заставе уже попросту не оставалось инструментов, тем не менее небольшое боковое углубление создать все же удалось. Если, прикинули Загревский и старшина, работы продолжить, то со временем этот подвал-бомбоубежище сможет принимать под свои каменные своды весь гарнизон.

После этого Загревский принялся каждый день объявлять по две — в первой и второй половине дня — боевые тревоги, во время которых весь гарнизон занимал отведенные каждому из бойцов позиции. И в самом деле, после пятой-шестой тревоги действия по «отражению вражеского десанта с моря и суши» стали более четкими, осознанными, лишенными излишней суеты.

Однако общий вывод был неутешительным: для полноценной обороны такой территории бойцов гарнизона оказалось слишком мало. С учетом возможных потерь, а также с тем, что фельдшера и радиста по любому следовало беречь, этого количества штыков могло хватить разве что на два-три штурма. Причем лишь в том случае, если немцы не задействуют авиацию и не будет достаточно мощной артиллерийской поддержки.

Совсем худо было с вооружением: всего два ручных пулемета, по винтовке и по две гранаты-лимонки на бойца. Ну, еще два непонятно как оказавшихся здесь кавалерийских карабина и несколько охотничьих ружей со своим боезапасом. Кстати, патронов вообще было маловато, продовольствие — на исходе. Вывод напрашивался сам собой: так вооружать заставу могли только люди, убежденные в том, что бойцам 202-й сражаться никогда и ни с кем не придется, поскольку даже вероятного противника придумать для них было невозможно.

Проанализировав все это, Загревский собрал в своем кабинете «военный совет», на который были приглашены все командиры.

— До сих пор мы готовились к тому, — начал он свою речь, — что большую часть заставы отправят на фронт, или же к тому, что нас оставят здесь, пополнят оружием и продовольствием и прикажут укрепить обороноспособность заставы. Но, как вы понимаете, ситуация резко изменилась. Обычно корабль приходил пятнадцатого-семнадцатого июля. Эти даты были определены приказом командующего погранокруга. Срок этот давно прошел, а корабля по-прежнему нет, связи со штабом тоже нет, никаких сведений из штаба округа или хотя бы погранотряда не поступало. Я не верю в то, что командир ледокола «Смелый» не сообщил своему командованию об отсутствии у нас действующей рации, поэтому объяснение — но не оправдание — всему происходящему может быть только одно: война!

— Но не оправдание, — поддержал его Ласевич. — Северному морскому пути пока что никакие германские силы — ни авиации, ни флота — не угрожают. И потом, никакие боевые действия не могут заставить командование бросить на произвол судьбы целую заставу, которая находится в глубоком тылу.

— Верно, по законам военного времени не могут, — согласился комендант заставы. — Особенно по законам военного… Но то ли флотскому и пограничному командованию сейчас не до ожиданий 202-й заставы, то ли о нас попросту забыли. При этом остается вопрос: а существует ли еще наш пограничный округ, если, со слов флотского командира, имеющего постоянную связь с Большой Землей, было понятно, что самой границы и пограничный войск в европейской части страны уже не существует. Очевидно, появление здесь германского самолета-разведчика было неслучайным. Вполне допускаю, что германцы могут высадить в наших краях большой десант, который со временем способен будет превратиться на десятки диверсионно-партизанских групп, действующих в промышленных районах Урала и Приуралья. Причем прекрасным плацдармом для формирования такого десанта и создания своей основной базы противник будет считать остров Факторию с его строениями и нашу заставу, точнее, наш форт. Захватив эти два объекта, германское командование возьмет под свой контроль не только пролив, но и значительный участок Севморпути.

Ласевич, оба старшины и все сержанты заставы встретили его слова угрюмым молчанием. Даже те, кто еще недели две назад ворчал по поводу «фортификационных фантазий» начальника, теперь понимал, что тот был прав. А главное, они поняли, что старший лейтенант мыслит как настоящий боевой командир, знакомый с тактикой и стратегией боевых действий,

— Накалять ситуацию мы с вами пока не будем, — молвил старший лейтенант, — рассчитывая, что корабль обеспечения все же появится. Хотя обратите внимание, что караван, шедший за «Смелым», до сих пор назад не вернулся и никаких других караванов не наблюдалось. Значит, все, что держится на плаву, мобилизовано сейчас для нужд фронта. А караван, ушедший в сторону Салехарда или даже Чукотки, очевидно, решено использовать здесь, на Севере, возможно, для поставок из Канады и США, которые могут теперь оказаться нашими временными союзниками.

— Только не это! Капиталисты США и Канады — в союзниках?! Странное и опасное предположение, — попробовал было возразить политрук, однако его никто не поддержал.

Да и возражал он как-то слишком уж вяло. Настолько вяло, что Загревский даже не счел необходимым идеологически оправдывать свое «странное и опасное», с точки зрения Ласевича, предположение.

В то же время Ордаш уже в который раз взглянул на Загревско-го с глубочайшим уважением: настоящий офицер. Такой уже давно должен командовать, как минимум, батальоном. Правда, его еще следовало увидеть в бою, тем не менее мыслит он масштабно, как подобает высокому военному чину.

— Думаю, каждому понятно, что заставу теперь следует готовить к самому худшему — к обороне и к выживанию в сложнейших зимних условиях, с учетом того, что до октябрьских морозов корабль обеспечения может и не появиться. Что в лучшем случае он может появиться только в следующую летнюю навигацию. А значит, в эту навигацию мы не получим ни угля, ни горючего для ламп и электродвижков, ни, что самое страшное, — дров и угля. Какие будут соображения?

Несколько минут все молчали, лишь время от времени посма тривая друг на друга.

— Для начала, — взял слово Ящук как единственный настоящий старожил заставы, — нам следует точно знать, чем, какими запасами продовольствия, угля, дров и горючего мы обладаем на сегодняшний день. И, готовясь к самому худшему варианту — корабль до полярной ночи не пришел, — уже с завтрашнего дня приступить к жесткой экономии всего, чем обладаем, а также к охотничьему пополнению запасов мяса, которое вполне может храниться в подвале, как в надежном холодильнике. А также мха, веток и всего прочего, что произрастает в пределах десяти километров от заставы и способно гореть; всего, что солдаты способны доставить сюда на своих плечах, в вязанках.

— Дельное предложение, — кивнул Загревский. — Теперь слушаем вас, старшина заставы, — обратился он к Ордашу.

Вадим прокашлялся, нервно постучал костяшками сжатых кулаков по столу, за которым сидели командиры.

— Если корабль не приходит, угля нам хватит максимум до середины октября. Это при самом экономном его использовании. Дров хватит до начала сентября. Продовольствия — до начала ноября. Правда, сухарей, думаю, хватит и до начала декабря. Но после этого — все, на голодном пайке. Будем жить тем, что удастся добыть во время охоты. На многие месяцы из пограничников нам придется превратиться в артель охотников.

— Это в том случае, если здесь не появится десант немцев, — напомнил сержант Васецкий, — о которых все мы на время забыли.

— Да не забыли мы, не забыли! — нервно парировал Ласевич. — Ты же видишь: рассматриваем любые варианты.

— Мы и так уже предстаем здесь в роли черт знает кого, — проворчал военфельдшер Корзев, — и каменщиков, и дровосеков, и заготовителей пушнины. А, между прочим, надо готовить лазарет. Подземный. В западном подвале, имеющем запасной выход к складу с обмундированием. У нас в санчасти всего шесть коек, поэтому под наземный госпиталь нужно отдать одну из комнат в офицерском доме. Но это не исключает подготовку госпиталя в подвале. На случай бомбежки. В отличие от европейских, «материковых» то есть, застав, нам своих больных и раненых эвакуировать некуда. До ближайшего поселка Чегорда — более двухсот километров.

— Если только эти два десятка хижин можно назвать поселком, — уточнил Ящук. В свое время он умудрился побывать в Негорде, куда добирался на оленьей упряжке вместе со знакомым ненцем-оленеводом.

— Господи, точно: санчасть, госпиталь… — кивал начальник заставы, не скрывая, что в суете мирской о милосердии, как всегда в подобных ситуациях, было забыто.

— Раньше зимой неподалеку от заставы обычно месяца два кочевал какой-то ненецкий род, — молвил Ящук. — Мы всегда могли воспользоваться его оленьими упряжками. В обмен на спирт. Но в минувшую зиму он не появился, во всяком случае в пределах пятидесяти километров, иначе кто-то из оленеводов наведался бы сюда за спиртом и патронами в обмен на мясо и шкуры.

— Но-но, — предупредил его Загревский, напоминая, что подобный натуральный обмен не поощрялся, хотя все о нем прекрасно знали. Даже в Архангельске и Ленинграде. — Никаких обменов… Однако о госпитале мы подумаем.

— Еще бы подумать о медикаментах и перевязочных материалах, которых у нас тоже крайне мало.

— А вот это уже вопрос, — развел руками старший лейтенант, давая понять, что здесь он ничем помочь не способен. — Тут уже, военфельдшер, нужно молиться только на корабль и мудрость наших снабженцев.

И вновь все угрюмо промолчали.

— Мы с ефрейтором Оленевым осмотрели русла речек Тангар-ки и Саримы, — попытался как-то поднять общее настроение Ордаш. — На берегах их скопилось много плавника. Завтра же нужно создать две бригады и бросить их на заготовку этого топлива. Его нужно доставлять сюда, рубить и просушивать — часть во дворе, часть сразу же в складе. Еще какую-то часть дров можем получить, вырубая сухостой в тундровых рощах, которые, опять же, произрастают в основном по берегам речек. Для этого нужна бригада дровосеков.

— Верно, пополнять запасы следует уже сейчас, — поддержал его Ящук. — Если понадобится, дальние сторожевые вышки сносить будем.

— Ну, вышки — это уже в самом погибельном случае, — проворчал Загревский. — Это ведь не просто так, это символ границы. Наше государственное присутствие на этих северных берегах.

Никто и не возражал. Однако все понимали, что, когда сильно прижмет, в сорокаградусные морозы придется жечь и эти символы.

— При контрольном осмотре территории острова, — продолжил Ордаш, — мы с вами, товарищ старший лейтенант, обнаружили остов какого-то деревянного судна и руины избушки. К тому же часть топлива можем получить из тех запасов дров, угля и горючего, которые имеются на фактории. Знаю, что существует приказ, запрещающий использовать эти запасы, но ситуация у нас исключительная, поэтому, ради спасения жизни солдат, приказ придется нарушить. И наконец, ефрейтор Оленев должен возглавить небольшую бригаду охотников, отобрав для этого трех-четырех бойцов, имеющих подобный опыт.

— Итак, — поднялся начальник заставы, завершая свой «военный совет в Филях», — общая ситуация безрадостная. Хотя и не безнадежная. Прежде всего следует позаботиться об элементарном выживании заставы — о том, чем кормить и обогревать людей. Если эту задачу мы не решим, никакой подземный лазарет нас не спасет: отощавшие от недоедания, мы попросту вымерзнем, как мамонты.

15

К стоянке «Призрака» Кротов и Бивень пришли как раз вовремя. В ожидании их пилот решил прогуляться по живописному предгорному ущелью, но увлекся так, что не заметил, как выход из него преградила стая волков.

Подвела Красильникова беспечность. Уверовав в том, что вокруг ни души, он отправился в эту длительную прогулку, будучи  вооруженным лишь пистолетом, хотя в кабине у него имелась винтовка. Да к тому же нарушив жесткий приказ коменданта базы: от самолета ни на шаг!

Несколькими выстрелами — двух хищников убив, а одного ранив, — лейтенанту удалось развеять волков и прорваться сквозь скальную горловину, однако стая взяла его в полукольцо и, хотя и не спеша, но упорно преследовала. Хищники словно бы ожидали, когда человек израсходует последний патрон, оставленный уже для себя.

До самолета все еще оставалось метров двести, к тому же отступать Красильникову приходилось по низине, усеянной мелким гравием и острыми камнями, порой ««переправляясь» через валуны. Несколько раз он падал, постепенно — от страха и усталости — теряя силы, а стая все наседала и наседала.

Первым эту сцену заметил Бивень. Выйдя из-за невысокого, ливнями и морозами иссеченного хребта, он мгновенно оценил обстановку, а главное, безошибочно определил вожака стаи, которого подстрелил с первого же выстрела. Именно подстрелил, а не свалил наповал, потому что знал: мгновенная гибель вожака особого влияния на стаю не оказывает. В страх хищников повергают его мучения, его предпогибельный вой. Еще два выстрела, уже вдогонку, окончательно загнали уцелевших волков в ущелье, позволив Красильникову предстать перед комендантом. Тот не стал ни орать на него, ни просто упрекать, а, ткнув дулом винтовки в горло, заставил в таком состоянии пятиться, пока тот не уперся спиной в высокий ребристый валун.

— Завтра же начнешь давать мне уроки пилотажа, висельник ты пропойный, — прохрипел он, теперь уже просверливая грудь пилота.

— П-пил-лотажа? — заикаясь, спросил тот, не понимая, к чему это было сказано. — Уроки? Вам?

— Нет, архистратигу Михаилу. Я ведь только потому и не могу пристрелить тебя сейчас, что некому будет поднять в воздух эту стрекозу, — кивнул он в сторону самолета.

— А когда обучу? — наивно поинтересовался пилот.

— Как только обучишь, пристрелю при первом же подобном на-рушении дисциплины. Перед строем. В назидание всем прочим. Так что придется тебе в учительстве пилотажном очень даже постараться.

— Да уж, стану я ради собственного убиения стараться, — огрызнулся Красильников.

Как только они поднялись в воздух, Кротов приказал взять курс не на базу, а на слияние Эвены с Тангаркой. Он словно бы предчувствовал, что, оказавшись над плесом реки, увидит за холмистой грядой тангарского правобережья, километрах в пяти-шести юго-восточнее устья Эвены, стадо оленей.

— Сдается мне, что стадо это не дикое! — прокричал он на ухо пилоту.

— Поохотиться решили? — осклабился лейтенант. Об обиде, нанесенной ему штабс-капитаном, казалось, было забыто.

— Считай, что поохотиться, — проворчал Кротов, а еще через минуту, заметив аборигена верхом на олене, приказал: — Снижайся и подбирай лужайку для посадки. Поближе к стаду.

Поняв, что самолет садится, всадник сразу же погнал своего сохатого к месту приземления. На вид ему было около пятидесяти, на нем была короткая облезлая куртка из оленьей шкуры, такие же старые облезлые унты и толстые, разорванные в нескольких местах ватные штаны.

— Ты кто: ненец, долган, эвенк, манси? — сурово спросил Кротов, как только оленевод спешился.

— Эвенк, однако, начальника, — проговорил пастух, не вынимая потрескавшейся трубки из таких же глубоко потрескавшихся губ.

— Кого-либо из рода Оркана знаешь? — штабс-капитан специально расстегнул кожаную меховую куртку без каких-либо знаков различий, под которой просматривалась красноармейская гимнастерка.

— Знаешь, однако, начальника. Моя — из рода Оркана.

— Что ты сказал?! Ты утверждаешь, что принадлежишь к роду Оркана?!

— Ты-ты, утверждаешь, — добродушно кивал эвенк. — Никола из рода Оркана, — тыкал себя пальцем в грудь. — Барс-Оркана, Мудрый Оркана.

— Его так величают у вас: Мудрый Оркана?

— Так величают, однако.

— Значит, тебя сам Бог послал. Где стойбище старейшины?

— Три дня, — показал пастух на растопыренных пальцах, — на олене ходи. Стойбище смотри. Туда ходи, — показал он в сторону видневшейся вдали холмистой возвышенности, посреди которой особо выделялся конусообразный, похожий на окаменевшую ярангу, холм. — Большой стойбище рода Оркан, князьца[48] эвенка Оркан, однако, начальник.

— Ну, насколько он на самом деле мудр — это нам еще предстоит увидеть. — пробормотал себе под нос Кротов. — Что он там делает, оленей своих пасет?

— Простой эвенка олени пасет, князьца эвенка Мудрый Оркан много думы думает. Он говорит: «Орон ачин — эвенки ачин».

— Никола сказал: «Нет оленя — нет эвенка», — перевел штабс-капитану приблизившийся к самому его плечу Бивень. — Поговорка такая эвенко-тунгусская.

— Глубочайшая мудрость, — процедил Кротов, глядя куда-то в серое поднебесье. — Вполне достойная Мудрого Оркана. И хорошо, что Никола то ли не уловил его сарказма, то ли попросту не придал ему значения.

— Ты летишь туда, к Оркан летишь? — спокойно поинтересовался он.

— Нет, в Тюмень, — наугад махнул Кротов куда-то в южном направлении. — Большой город Тюмень. Слыхал о таком?

— Тюмень слыхал, Тобольск слыхал. Ишим опять слыхал. Никола Оркан много слыхал. Три года в Туре[49] школа ходи.

— Да ты у нас, вижу, грамотей.

— Нет, Никола не грамотей. Олень — Оркан — грамотей. Армия служит, граница служит. Шибко грамотей. Ефрейтор, однако. Оленя-Оркана молодая жена Мудрого Оркана родила[50]. На берегу океана служит. Большой начальника военный будет.

Штабс-капитан и Бивень переглянулись и вновь уставились на оленевода.

— Это он на той заставе служит, которая возле острова Фактория? — по-эвенкийски спросил Бивень своего соплеменника. — Где река Тангарка в океан впадает?

— Там, где река Тангарка, — охотно подтвердил оленевод, предварительно никак не отреагировав на название острова.

— Далеко, однако.

— Далеко, очень далеко. С ним говорить надо. Ефрейтора Оле-нева у начальства спрашивать надо. По-нашему он Олень-Оркан, а по-русски — ефрейтор Оркан Оленев.

— Почему все-таки именно с ним говорить надо? Вы что, видитесь с молодым Орканом? Он уже имеет какое-то влияние на эвенков? На все тунгусское племя?

— Он князьца будет. Великий князьца — эвенков, эвенов, ненцев, ульчей, орочей. Хан Сибири. Великий хан Великой Сибири.

— Этот ваш ефрейтор Олень-Оркан?! — скептически ухмыльнулся Бивень, но тотчас же вспомнил, что ведь Гитлер тоже приходил к власти не с генеральскими лампасами.

Когда Бивень перевел штабс-капитану смысл беседы с Николой, тот даже присвистнул от удивления. Такого поворота событий он не ожидал. Тем не менее сначала он все же хотел встретиться со старым вождем.

— Послушай, Никола, — спросил он, уже направляясь к самолету, — ты хоть знаешь, что идет война?

— Где война? — не понял тот.

— В Советском Союзе, в России. Во всей Европе. Война идет: Германия на Россию напала. Приходилось слышать об этом?

Никола на несколько мгновений замешкался, но потом вдруг по его не по летам морщинистому лицу расплылась мстительная какая-то ухмылка.

— Россия далеко, война далеко. Оленя есть, пастбища есть, эвенка есть. Зачем война? — придурковато улыбнулся он. Причем поначалу Кротову показалось, что эвенк так до конца и не понял, о чем идет речь, что на самом деле произошло.

— Да, вот это они и есть — советские оленеводы! Увы! — попытался убедить самого себя штабс-капитан.

— Из рода Мудрого Оркана, — вдруг горделиво уточнил Никола.

— Счастливо вам тут живется, висельники пропойные, — с презрением и в то же время с завистью проговорил Кротов. И в ту же минуту наткнулся на жесткий взгляд тунгуса. Это был взгляд азиата — хитрого, мстительного и беспощадного.

— И много немца пришел? — по-русски спросил он то ли Бивня, то ли Кротова.

— Очень много, — ответил Бивень. — Солдат много, танков и самолетов много. Много народов Гитлер на Русь привел, целую орду, как когда-то Великий Чингисхан.

— И надолго привел?

— На триста лет, не меньше. Говорю же: как когда-то Чингисхан. Великая Орда его уже под Москвой стоит; считай, под стенами Кремля. Так что, судя по всему, сталинской России пришел конец.

Глаза Николы округлились от удивления. Великая Орда, подступившая под стены Кремля, — это ему, выпускнику начальной школы столицы Эвенкии, было понятно. Непонятно только было, кто эти, спустившиеся с небес люди, которые позволяют себе так спокойно пророчить гибель сталинской России.

Оленьему табунщику и в голову не могло прийти, что перед ним не выбившийся в какие-то там начальники эвенк из Тюмени или Салехарда, а давнишний агент абвера, который прошел обучение в разведшколе и нацелен был на работу «в местах обитания северных народов Скандинавии и России». Даже обер-эвенк Нерген и Кетине не догадывались, что именно этот, получивший вполне европейское образование, но обычно скромно державшийся в стороне от них тунгус рассматривался командованием отдела «Абвер-заграница» в качестве личного советника Мудрого Орка-на как великого хана Сибири и премьер-министра Великого Тун-гусстана.

— Почему начальника дальше не говорит? — неожиданно спросил Никола. — Почему замолчал?

— А что ты хочешь услышать, Никола из рода Оркана?

— Что будет, когда не будет Великой России?

— Когда не будет Великой России, будет Великая Сибирь. Помни об этом, Никола из ханского рода Оркана, потомка великого хана Кучума.

… Но даже сам Бивень — этот рослый, плечистый, настоя сибирский батыр из тунгусских сказаний, оленевод, не догадывался о еще более тайных замыслах «Абвер-заграницы». Заключались они в том, что если Мудрого Оркана по каким-то соображениям придется убрать, вся легенда об Орканах как потомках Кучума из плана операции «Полярная цитадель» должна быть изъята, а вместо нее должна появиться легенда о ханском происхождении тунгусского батыра Бивня.

Правда, когда этот план разрабатывался, мудрецы из «Абвер-заграницы» не знали о существовании ефрейтора Оленя-Оркана. А ведь его появление на тунгусском Олимпе заставляло совершенно по-иному взглянуть на ситуацию, которая может развиваться в Зауралье уже после того, как граница между рейхом и Россией проляжет по срединным уральским хребтам.

— Все, Бивень, все! — поторопил претендента на «моржовый трон» штабс-капитан. — В самолет, и «по коням»! Надо еще побывать в стойбище Мудрого Оркана.

Однако лететь в его стойбище Кротову не пришлось. Как только он оказался рядом с кабиной пилота, тот уведомил командира, что с ним связался радист базы и сообщил: им нужно срочно прибыть в «Норд-рейх». Таков приказ оберштурмбаннфюрера фон Готтенберга.

16

В Пограничный пролив корабль обеспечения вошел уже тогда, когда на заставе его никто не ждал. Отчаивались, прощающее списывали на войну, на чем свет стоит, поносили разгильдяйство штабистов, и снова отчаивались. Однако эмоции эмоциями, а нужно было всерьез готовиться к зиме. Так что к моменту появления судна пограничники пополнили свои склады немалым количеством дров и насолили шесть туш оленины. Мясо еще с трех туш, как и с туш доброго десятка песцов и тюленей, настрогали и завялили. К тому же они усиленно занимались пополнением рыбных запасов, промышляя в устьях речек и в океанском заливе.

… А пароход появился как-то неожиданно. На рассвете часовой увидел его шедшим со стороны Новой Земли, и выстрелом из карабина по тревоге поднял заставу.

Пройдясь по судну окулярами бинокля, Ордаш сразу же узнал его. Это был тот самый «Вайгач», огромное транспортнопассажирское судно, на котором год назад он прибыл на эту заставу. Позади него, явно отставая, тащилось какое-то военное судно. Именно так: тащилось. Малый ход, с которым двигался корабль сопровождения, возможно, заставлял сбавлять скорость и основное судно.

А еще старшина сразу же обратил внимание, что маленький караван почему-то шел без ледокола, хотя как раз в этот период в прибрежных водах все еще дрейфовало огромное количество льдин.

Однако больше всего старшину поразил внешний вид судов. Даже издали, в бинокль, было видно, что надстройки обоих судов разворочены, верхняя носовая часть «Вайгача» была то ли срезана, то ли основательно искорежена. Просматривалась вмятина и в правом борту корабля сопровождения.

Сомнений быть не могло: суда явно подверглись атаке, скорее всего — с воздуха, и теперь у их команд была только одна цель — каким-то образом дотянуться то ли до Салехарда, то ли до Диксона.

— Ты уже обратил внимание, старшина, как их изуродовали? — спросил Загревский, приближение которого Ордаш не заметил.

— Если они шли с Архангельска, то возникает вопрос: где же их подстерегли немецкие штурмовики?

— …И сколько судов было в этом конвое на выходе из порта?

— Придется потерпеть. Скоро все узнаем, — поиграл желваками Ордаш.

— А ведь «Вайгач» могли потопить.

— …И вряд ли этим летом мы дождались бы следующего судна.

— Представляешь, в какой ситуации оказалась бы застава?

— Представляю: до следующего лета пришлось бы тянуть на голодном пайке, без связи и топлива. Но благодаря предусмотрительности нашего командира заставы мы давно начали готовиться к этому, самому худшему варианту, разве не так? — решил подыграть ему старшина. Однако произнес эти слова без какого-либо намека на иронию. Что ни говори, а зимовка предстояла суровая, и Загревский прекрасно понимал это.

— Такого командира ценить надо, старшина.

Но старшина словно бы не расслышал его, а затем, развивая прерванную мысль, как бы размышляя вслух, пробормотал:

— Я вот о чем думаю: откуда в таком далеком тылу появляются германские самолеты? Не решатся «мессершмиты» устраивать охоту на караваны судов в таком безумном отдалении от своих норвежских и финских баз, не имея при этом в запасе какие-то секретные аэродромы в нашем тылу; не обладая какими-то надежными пунктами дозаправки, — с каким-то отчаянием во взгляде обратился он к начальнику заставы.

— Может, ты и прав, стратег, — легкомысленно обронил Загревский. — Да только не нам над этим задумываться. Для нас главное, что судно обеспечения все же пришло. Вот оно! Так что не накаляй обстановку, старшина.

— Как раз на такое восприятие их эскадрилий в наших заполярных тылах германские штабисты и рассчитывают, — еле слышно заметил старшина, хотя и понимал, что «накалять» действительно не время.

Описав полукруг в проливе между островом и материком, «Вайгач» под напряженными взглядами всего гарнизона стал медленно входить в бухту. Забыв об армейской степенности, рядовые пограничники во всю мощь своих глоток кричали «ура!», по-мальчишески визжали от восторга и устраивали на берегу «туземные пляски». С тем же восторгом в душах, хотя и с большей сдержанностью, ожидали швартовки «Вайгача» офицеры заставы. И только взгляд старшины все еще был прикован к эсминцу «Отважному», который, поприветствовав бойцов тремя продолжительными гудками, продолжал медленно двигаться на северо-восток.

Трудно было понять: то ли, помня о вынужденной тихоходно-сти своего израненного корабля, командир таким образом решил «выпросить» у капитана «Вайгача» несколько миль форы, то ли он попросту уводил свой эсминец, пытаясь дотянуть до ближайшего порта?

По сравнению с небольшим заливом, транспортнопассажирское судно выглядело настолько огромным, что, казалось, вот-вот вспашет бортами его берега. Но удивительное дело: как только «Вайгач» полностью вошел в саму Военную бухту, крики и пляски на берегу вдруг прекратились. Первым на это обратил внимание политрук Ласевич, который на какое-то время отдалился от группы командиров, но теперь вновь оказался по левую руку от старшины.

— Странно, а ведь теперь уже никто от радости не бесится, — с явной озабоченностью произнес он. — Как только убедились, что это действительно судно обеспечения, так и приуныли.

— Радоваться-то особо нечему, — обронил Ордаш.

— Не скажи, старшина. В прошлом году во время швартовки бойцы такое вытворяли, что, казалось, половина из них сойдет с ума. Швартовые канаты целовали.

— Помню. В прошлом году я прибыл сюда на этом же судне.

— Тогда ты все видел: как бойцы вели себя тогда и как теперь.

— Просто большинству наших бойцов кажется, что в залив входит какое-то иное судно. Не то, которого они так долго ждали.

— Мне и самому кажется, что это другое судно. Хотя и с тем же названием. И дело тут не в снарядных отметинах и искореженных бортах.

Когда «Отважный» миновал створ залива и достиг отмели, за которой начиналось русло реки Тангарки, Ордаш на несколько минут оторвал от глаз бинокль и снова взглянул на сгрудившихся на вершине плато солдат. Они сбились в три группы и молча наблюдали, как там, внизу, врезается в бухту, а кажется, в сам материк, пароход, которого они с такой надеждой и с таким отчаянием высматривали.

В их позах, взглядах, резких и, казалось, совершенно непроизвольных жестах улавливалось напряженное ожидание. Ни во взглядах, ни в сдержанных словах, которые время от времени слетали с потрескавшихся от полярных ветров солдатских губ, — ничего, кроме ожидания.

— В прошлом году этот корабль привозил сюда мир и жизнь, а кое-кому еще и несколько писем, новые звания и демобилизацию, — произнес он, как бы дополняя сомнения политрука. — А теперь для всех нас он привез только одно — войну. Холодное, смертельное дыхание войны.

— Черт, я совершенно забыл о войне! — воскликнул доселе отмалчивавшийся, но краем уха прислушивавшийся к их разговору начальник заставы. — Точно. Это же «корабль войны»! В этом-то и все дело.

Но когда половиной своего корпуса «Вайгач» все же протиснулся в бухту, несколько солдат не выдержали и с радостными возгласами побежали по дороге-тропинке вниз, к причалу. За ними подались все остальные. Даже часовой оставил свою вышку, а дневальный — свой пост в казарме и, по-ребячьи взвизгивая и подпрыгивая, понеслись к океану.

17

В ставку Мудрого Оркана штабс-капитан Бивень, а также обер-лейтенант Энрих как полноправный представитель германского командования все-таки отправились. Но лишь после того, как комендант «Норд-рейха» связался по рации с фон Готтенбергом и убедился, что тот со своей «Черной акулой» уже приземлился на «Северном призраке».

Барон не знал, где именно его эскадрилья встретит советские суда, поэтому не исключал, что после нападения уходить нужно будет назад, на «Норд-рейх», а значит, предпочитал держать его гарнизон в полной готовности. Но этот пиратский налет тоже оказался удачным. Фон Готтенберг описал очередное «воздушно-морское» сражение в таких красках, что Кротову тотчас же пришлось пожалеть, что не смог принять в нем участие. Оказалось, что транспортное судно «Карелия» пилотам общими усилиями удалось отправить на дно. Подбитый миноносец с трудом укрылся в одном из фьордов, зато подоспевшая германская субмарина, радист которой заранее вышел на связь с «Черной акулой», сумела потопить уже поврежденный «мессершмитами» ледокол. Кстати, как оказалось, субмарина тоже базировалась где-то неподалеку от района нападения, вот только знать бы, где именно. Уж не вблизи ли острова Фактория?

Возможно, для русского каравана все кончилось бы еще трагичнее, но на помощь ему с Новой Земли подоспело звено гидросамолетов и подлодка. К тому же «Черная акула» получила две пробоины, при этом один из стрелков и штурман погибли. Опасной пробоины «удостоился» и «мессершмит» унтер-офицера Кранге, который едва дотянул до «Северного призрака».

Впрочем, на самого барона фон Готтенберга эти потери особого впечатления не произвели. Составив подробное донесение в штаб Стратегических северных сил, он со спокойной совестью мог заверить командование, что затраты на создание секретных баз в тылу русских вполне оправдывают себя и что, благодаря этим базам, он со своей командой тоже сражается.

Стойбище открылось диверсантам как-то неожиданно — за грядой поросших тундровыми лесками холмов, у карстового озерца, из которого вытекала спокойная равнинная речушка. Еще издали штабс-капитан заметил, что на небольшом плато посреди приозерной долины расположились охотничья изба, два поставленных на сани деревянных вагончика-балка и с десяток чумов, в центре которых, в треугольнике между избой и балками, возвышался большой серый шатер. Ни по размерам, ни по красоте своей до ханского он не дотягивал, однако штабс-капитан не сомневался, что Великий Оркан обитает именно в нем.

— Если в стойбище появляется хотя бы один такой вагончик, оно уже является признаком того, что перед нами поселок, — объяснил Бивень. — А здесь их два, да к тому же стоит изба.

— Приходилось бывать в здешних краях? — спросил Кротов.

— Нет, здесь, на родине предков, я впервые. Но в диверсионной школе нашу «эскимосскую», как ее называли, спецгруппу знакомили с советскими документальными фильмами о жизни сибирских народностей, со множеством фотографий и с газетными статьями. Как я уже сказал, если стоит хотя бы один такой балок, стойбище уже называют поселком. У этого балка появляется почтовый индекс и площадка для самолетов. Сюда привозят почту и прилетают местные врачи. Даже если тунгусы куда-то на время откочевывают, к весне или к зиме они стараются вернуться на это место.

— Но поскольку здесь мы видим сразу два балка, да к тому же стоит изба, то это уже следует считать городом, — саркастически осклабился Кротов. — Эдаким местным Парижем.

— Относительно Парижа помолчим. Но совершенно ясно, что раз стоит дом, значит, это уже не просто поселок, а центр одного из сельских советов, председателями которых обычно назначают русских. Но здесь председателем может быть только сам Барс-Оркан. Разве что коммунисты создали здесь какой-нибудь зверосовхоз…

Взлетная полоса просматривалась метрах в трехстах от поселка. Но только вряд ли на нее когда-нибудь приземлялся хотя бы один самолет, поскольку слишком уж плохо была она оборудована и настолько неухожена, что при посадке «Призрак» чуть не лишился шасси.

Самолет еще находился в воздухе, а к небольшой возвышенности, на которую он садился, уже мчались стайка ребятишек и целая свора сибирских лаек. Еще несколько тунгусов наблюдали за ним, стоя у своих чумов и в просвете между балками. Бивень очень быстро объяснил мальчишкам, что самолет ничего нужного для стойбища не привез, а что прилетел большой начальник из Тюмени, — указал на Кротова, — который требует к себе Барса-Оркана. Звать его нужно всем вместе и возвращаться к самолету им запрещено. После чего так рыкнул на них, что вся стая рябят и собак разом метнулась назад к стойбищу. Но перед этим один из подростков показал рукой на высокий холм рядом с шатром. В бинокль штабс-капитан увидел, что на нем, опираясь обеими руками о палицу, стоит коренастый мужчина в короткой меховой накидке и с ружьем за плечами.

— Это и есть Оркан? — спросил он.

— Барс-Оркан, — ответил парнишка.

— Передай, что к нему прилетели из Москвы, и что говорить будем только с ним одним. В избе. И чтобы никто другой туда не подходил.

Когда они подошли к большой деревянной избе, Барс-Оркан уже ждал их внутри, и ни одной живой души рядом с ней на возвышенности не было. Даже резвившиеся до этого сибирские лайки — и те куда-то исчезли.

* * *

Изба больше напоминала лабаз, хозяин которого из-за неаккуратности своей умудрился захламить полы, полки и даже утыканные гвоздями стены. Но все же одна, освещенная окном и сразу тремя керосинками комната напоминала более или менее приемлемое для человеческого обитания жилище и именно там, сидя за столом, но не в кресле, а на каком-то устланном шкурами возвышении, их и встретил старейшина одного из самых больших и древних тунгусских родов.

— Встать, прапорщик-кавалергард Орканов! Я сказал: «Встать!». Отдать честь старшему по чину! — прямо с проема двери, хрипловатым басом прокричал Кротов. — И только посмейте не признать во мне штабс-капитана Кротова. Пристрелю без права на помилование.

На какое-то время в комнате воцарилось напряженное молчание. Подхватываться и отдавать честь Барс-Оркан явно не собирался. Мало того, спокойно перебирая четки, он лишь на несколько мгновений задержал свой взгляд на Кротове, чтобы затем перевести его на обер-лейтенанта Энриха. Уловив этот интерес к себе, германский офицер снял черный кожаный плащ, которым прикрывал мундир, и надел фуражку, которую, чтобы не привлекать особого внимания тунгусов, нес в руке.

— Значит, это действительно вы, штабс-капитан? — наконец произнес Барс-Оркан, вновь возобновив движение по кругу связки костяных четок. — Лица вашего рассмотреть не могу: слепнуть стал, совсем плохо вижу. Когда Никола сообщил мне о вашем прилете, я не сразу понял, кто такие, решил, что энкаведисты. Что о прошлом моем пронюхали.

— Вы позволили бы арестовать себя, господин прапорщик? Впрочем, прапорщик — это в прошлом. Штаб Белого движения присвоил вам внеочередной чин — поручика, который подтвержден приказом германского командования. — Никакого «штаба Белого движения» не существовало, как не существовало и приказа о присвоении Барсу-Оркану чина поручика. Кротов прибег к этой фантазии только для того, чтобы как-то взбодрить тунгуса, будучи уверен при этом, что проблем с присвоением Барсу-Оркану этого чина не будет. Атаман Краснов такой приказ подпишет.

— Спасибо за чин, — сдержанно отреагировал тунгус, вновь разочаровывая штабс-капитана.

Нет, не чувствовалось в его голосе той пылкости, с которой когда-то молодой прапорщик-тунгус Орканов говорил о Сибирском царстве хана Кучума, о своей принадлежности в ханскому роду, о стремлении возродить историческую справедливость, объединив под своим ханским бунчуком все сибирские народности. Штабс-капитан понимал, что прошло немало лет, и все же ему не хотелось верить, что этот прапорщик, когда-то яростно мнивший себя великим ханом, превратился в обычного тунгуса-оленевода. «Но если окажется, что он и в самом деле так одичал, — сказал себе Кротов, — пристрелю без права на помилование».

— Вы спросили, позволил ли бы я себя арестовать, — неожиданно напомнил Барс-Оркан, словно бы вычитал его мысли. — Нет, конечно. В опасные минуты под рукой у меня всегда имеется трос метких охотников-тунгусов, настоящих воинов, которые запросто перестреляют взвод этих идиотов-коммунистов. — Кротов уже успел обратить внимание, что по-русски Барс-Оркан говорит почти без акцента, а главное, избегает всех тех словечек, которые в его, штабс-капитана, понимании определяют суть «тубильного наречия».

— Эти трое тунгусов знают, что вы были связаны с Белым движением?

— Важно то, что эти трое тунгусов знают, что они… тунгусы. Как только Никола из рода Оркана сказал, что старший из прилетавших несколько раз произнес: «Пристрелю без права на помилование», я сразу же сообразил: это мог быть только штабс-капитан Кротов! А еще понял, что очень скоро штабс-капитан Кротов прилетит в стойбище.

— Мы не в стойбище летели, Барс-Оркан, а в ставку Великого Оркана, хана всех тунгусов.

От неожиданности Оркан вздрогнул, всем телом встрепенулся, но тут же поугас.

— Решили припомнить мне грезы молодости, господин штабс-капитан?

— Благодаря моим стараниям, поручик, теперь это уже грезы абвера, то есть германской разведки, по заданию которой мы сюда и прибыли. Вы знаете о том, что германские войска уже подходят к Москве?

— Знаю. В шатре у меня радиоприемник стоит, на батареях. Старший зять из Салехарда привез. Зоотехник. Совсем советский начальник. Вместо калыма привез. Радио оставил, дочь забрал, в Салехард увез. Дочь увез, радио оставил, — таково оно, течение жизни нашей, тунгусской…

— Кто-нибудь из агентов германской разведки с вами связывался?

— Какой в этом смысл?

— Фюрер планирует довести свои войска до Урала. Но уже теперь мы хотим, чтобы вы, Великий Оркан, будущий хан Великой Сибири, начали объединять вокруг себя сибирские народности.

— Народы, штабс-капитан, народы — жестко, по слогам поправил его Барс-Оркан. — Невзирая на численность.

— «Народности», «народы»… Какое это имеет значение? Стоит ля придираться к словам? Важно другое: со мной прибыл представитель германского командования господин Энрих, — представил он своего спутника.

— Подойдите поближе, — обратился Барс-Оркан к Энриху. — Хочу взглянуть на ваш мундир.

Доселе безучастно стоявший посреди комнаты обер-лейтенант на два шага приблизился к столу. Хозяин этой обители приподнял настольную керосинку и, приподнявшись, подался с ней к офицеру. Энрих презрительно скривил губы, давая понять, что все, что здесь происходит, не только противно ему, но и оскорбляет его арийское достоинство.

— Отличный мундир, — признал тем временем поручик. Штабс-капитан помнил, с каким благоговением отнесся в свое время новоиспеченный прапорщик Орканов к тому офицерскому мундиру, который выдал ему на судне один из колчаковских каптенармусов. — Настоящий, офицерский. День, когда я стал белым русским офицером, совершенно изменил мою жизнь. Белого движения давно нет, мундир мой истлел в тайной землянке, а я по-прежнему остаюсь офицером. А может, всего лишь пытаюсь стать им. В каком чине пребываете, позвольте вас спросить, господин германский офицер?

Энрих понял вопрос, однако ответом его не удостоил, а высокомерно взглянул на Кротова. Тот назвал чин, тем не менее старейшина рода уперся ладонями в колени и набыченно подался вперед, почти налегая грудью на стол.

— Он ведь знает русский, — обратился он к штабс-капитану, не поднимая головы. — Почему не отвечает? Считает, что перед ним представитель недоразвитой расы?

— Господин Энрих является обер-лейтенантом, по-нашенски, поручиком. Кстати, теперь вы равны в чине. Он помнит, что у белых офицеров чины были не такими, как у красных, и не знает слова «поручик», — попытался выйти из положения Кротов, но тотчас же по-немецки прорычал: — Отвечайте ему, обер-лейтенант, отвечайте. Сейчас не время предаваться гордыне.

— Я правильно понял, господин обер-лейтенант, что вас прислали, чтобы я сотворял здесь, за Уралом, ханство?

— Меня действительно прислали сюда, — произнес Энрих, безбожно коверкая слова.

— Значит, никогда больше мы с вами не увидимся.

— Почему?

— Потому что в следующий раз я приму вас в своей ставке только тогда, когда ваши войска возьмут Москву.

— Это будет очень скоро.

— Я не только старейшина, но и шаман из рода шаманов, — медленно перебирал тонкими желтыми пальцами четки Барс-Оркан. — Я спрашивал совета у духов. Они утверждают, что Москвы ваши войска не возьмут. Никогда.

Кротов и Энрих растерянно переглянулись. Такого поворота встречи они не предполагали.

— Ты слишком нагло ведешь себя, тунгус, — рванул кобуру Энрих, но в то же мгновение в руке Оркана, непонятно каким образом и откуда, появился револьвер. Это появление сопровождалось каким-то гортанным криком, после которого дверь распахнулась и на пришельцев уставились три ружейных ствола.

— Я же просил вас не горячиться, обер-лейтенант, — жестко остепенил германца Кротов. — И напоминаю, что вы все еще находитесь в моем подчинении. Откажетесь выполнять мои приказы — пристрелю без права на помилование. Вы своих людей тоже усмирите, поручик. — И, выждав, когда, повинуясь приказу вождя, охотники исчезли, закрыв за собой дверь, продолжил: — Люди вашего рода должны знать, что прилетали начальники из Тюмени, сотрудники НКВД. Только это. Иначе германским диверсантам придется истребить весь ваш род. Вы понимаете это, белый поручик Орканов?

Прежде чем ответить, Барс-Оркан спрятал наган куда-то под стол, с минуту молча теребил четки и только после этого по-тунгусски обратился к Бивню, который до сих пор не проронил ни слова и которого сам вождь предпочитал не замечать.

— Ты давно живешь за границей, тунгус?

— Давно. Тунгусы теперь по всему миру. Так уж сложилось.

— Из какой же части мира приехал ты?

— Из Норвегии. Но учился в Германии.

— Тебя привезли сюда, чтобы назначить ханом тунгусов после того, как германцы уберут меня?

— Все надеются, что вы станете служить германскому рейху и Белой России, — сдержанно объяснил Бивень, уходя от прямого ответа.

— Почему ты не говоришь, как подобает тунгусу: прямо и откровенно?

— «Прямо и откровенно» — еще не означает мудро. С тех пор как тунгусы оказались под властью русских, они уже не говорят прямо и откровенно. Они говорят так, как привык говорить ты, Барс-Оркан, — хитровато прищурился Бивень. — Покажи мне того, кто при Сталине смеет говорить прямо и откровенно. Даже здесь, в Сибири. И потом, старший здесь штабс-капитан, говори сним.

Вождь взял лежавшую на столе трубку, прикурил ее от зажженной в керосинке лучины и какое-то время молчаливо курил, размышляя над ситуацией, в которой оказался.

— …И все же я не стану поднимать тунгусский народ против русских, — молвил несостоявшийся хан тунгусов уже тогда, когда ни Кротов, ни обер-лейтенант не ожидали услышать от него какого-либо внятного ответа. — Германцы пришли к Москве, постоят, потеряют много своих воинов и уйдут. Причем очень скоро. Но германцев много, а тунгусов мало. Мы не можем терять много воинов, иначе потеряем весь народ. Германцы уйдут и никогда больше не вернутся, а русские останутся навсегда. И в России, и в Сибири. Так говорят духи умерших вождей тунгусов. Так говорит дух великого хана Кучума.

— Я верю только тем духам, — зло процедил Энрих, — на пророчества которых полагается вождь германцев, а не вождь тунгусов.

— Духи уже предали вашего вождя, господин обер-лейтенант. Только он об этом пока что не догадывается. Вещий знак об этом будет дан ему в битве под Москвой.

18

Первым по трапу сошел грузный, с бледновато-серым лицом полковник, левая височная часть которого была рассечена глубоким, почти смертельным шрамом.

— Вы начальник заставы? — еще издали обратился он к старшему по званию.

— Так точно. Старший лейтенант Загревский.

— Полковник Удальцов. Направлен штабом пограничного округа.

«Нет, шрам у него старый, — определил про себя Ордаш, присмотревшись к щеке полковника, оказавшегося как бы вполоборота к нему. — То ли в Гражданскую под саблю беляка подставился, то ли в Испании зацепило». И даже ощутил какое-то разочарование, поскольку ожидал увидеть первый шрам войны уже нынешней.

— Я понял так, — кивнул Загревский в сторону «Вайгача», — что вас атаковали немецкие самолеты?

— В чем нетрудно убедиться. Выяснить бы только, откуда они взялись? — с надеждой взглянул он на начальника заставы. — Вам ничего об этом не известно?

— Откуда берутся — не знаю. Однако видеть германский самолет над островом Фактория приходилось. Мыслю, что на одном из островов германцы умудрились создать тайную базу.

— Так, может, на этой вашей Фактории и создали?

— Под носом у погранзаставы? Это уж было бы слишком нагло.

— А нападать на нас за тысячи километров от фронта — не нагло? Однако же решились. Мы шли караваном. Два наших судна ушли на дно, один эсминец получил серьезные повреждения и отстал. Второй тоже, как видите…

— Уже заметили.

— Четверых убитых мы вчера предали морю. Однако на борту находятся трое раненых. Один из них, помощник капитана, тяжелый, боюсь, не довезем. Судовой фельдшер говорит, что нужна операция.

— Мой фельдшер скажет то же самое, — пожал плечами начальник заставы.

— Знаю. Мы связались с Салехардом, попросили перебросить по воздуху сюда, на заставу, хирурга.

— Из Салехарда?! — оживился Ордаш, подавшись в сторону полковника и начальника заставы, — Там есть хороший военный хирург доктор Атаева. Я слышал о ней. Нужно попросить, чтобы прислали именно её.

Полковник исподлобья взглянул на него и проворчал:

— Не по уставу мыслишь, старшина. Не то время, чтобы лекарей выбирать. Тут уж кого пришлют. Лишь бы скальпель в руке держать умел.

Не обратив никакого внимания на стоявших чуть позади начальника заставы младшего лейтенанта и старшины Ящука, он велел Загревскому сразу же провести его на заставу и немедленно построить личный состав.

— О том, что идет война, вы, конечно, и до нашего прибытия знали, — обронил он, поднимаясь вместе с начальником заставы на вершину возвышенности.

— Связи с Большой Землей у нас нет. Вышла из строя рация. Еще раньше — радиоприемник, питания нет.

— Знаю, вышла. Что и есть разгильдяйство безо всякого покая-ния, — резко произнес он, преподнося Загревскому слово «разгиль-дяйство» по слогам и с каким-то циничным отвращением.

— Официально никаких сведений не поступало, товарищ полковник. Однако от командира ледокола «Смелый», который проводил караван, шедший…

— Так вот, ситуация на фронтах крайне тяжелая, — не стал выслушивать его воспоминания и объяснения Удальцов. — Неожиданно тяжелая, и это тоже является разгильдяйством безо всякого покаяния. Но подробнее — перед строем. Транспорт у вас какой-нибудь есть?

— Старенькая полуторка, вышедшая из строя еще в начале зимы. Дорога вон, по серпантину, камнем выложена. Солдатам, правда толкать приходится, чтобы с последнего подъема не сорвалась, но все же. Водитель утверждает, что починить ей можно, да только детали нужны.

— На судне есть военный автомеханик и несколько ящиков запасных деталей. Не про вашу честь везли, понятное дело, тем не менее прикажу, чтобы помог. В вашем распоряжении сутки, чтобы перегрузить дрова, уголь, продовольствие и все прочее, что вам полагается. Через двое суток судно должно взять курс на восток.

— Но обычно оно стояло трое суток.

— Обычно оно приходило в мирное время, — сурово улыбнулся полковник, помня, очевидно, что шрам войны превращает его улыбку, а следовательно, и все лицо, в некое подобие суровой, воинственной маски. — Отсрочить выход может разве что прилет хирурга.

— Вряд ли мы за сутки успеем, особенно если не починим полуторку.

— В этот раз успеете, поскольку запасы урезаны до самых минимальных.

— Это невозможно, товарищ полковник. В этом году старых запасов у нас уже не осталось. — Об охотничьих припасах начальник заставы решил не распространяться, это была его командирская «заначка». — Позвольте напомнить, что в прошлые годы судно приходило в середине июля, поэтому у нас всегда оставались кое-какие припасы на черный день. Но теперь, после месячной задержки…

— Мне известно, когда обычно приходило к вам судно, и когда должен был пришвартоваться у вас «Вайгач». — Голос у полковника был скрипучим, как «голос» полуоторвавшегося от крыши листа старой жести. А еще он был хриплым и хронически простуженным.

К тому же говорил Удальцов слегка шепелявя. Старшине даже показалось, что челюсть у него вставная.

— Прошу прощения, конечно, — смутился Загревский, — но сами понимаете…

— Вам не за что извиняться. Вы еще не знаете главного. А главное заключается в том, — полковник на ходу резко повернулся к шедшему чуть позади него старшему лейтенанту и остановился, — что почти весь личный состав заставы уходит на корабле.

Загревский, Ласевич и Ордаш ошарашенно переглянулись, однако никто не произнес ни слова. Так, молча, они и поднялись на равнину прибрежного плато. Дышал полковник тяжело, натужно, как человек, давно отвыкший от подобных нагрузок или же основательно больной.

— Весь личный состав? — только здесь решился уточнить Загревский. — А как же застава? Нам что, вообще приказано бросить заставу?

— Вы невнимательны, старший лейтенант. Я сказал: «почти весь личный состав».

— Понимаю, но как же всё это? — обвел он рукой восставший перед полковником пограничный форт, словно бы и в самом деле не понимал, о чем идет речь. — Как застава? Что с ней будет?

— Опять не по уставу мыслишь, старший лейтенант.

В отличие от полковника, Ордаш прекрасно понимал его. Удальцов представления не имел, сколько сил бойцы заставы вложили в то, чтобы по-настоящему привести её в боевое состояние, превратить в настоящий полярный форт. Причем делалось все это без приказа сверху, исключительно по инициативе начальника заставы. И теперь все это — коту под хвост.

Однако полковнику, уже познавшему, что такое война, огорчения их были непонятны да и неведомы. Даже если бы Ордашу удалось рассказать ему обо всех этих напряженных приготовлениях, он в лучшем случае пожал бы плечами: «Не по уставу мыслишь, старшина». Именно это он и сделал, когда, уже возле ворот форта, обращенных в сторону тундры, произнес:

— Всякие ненужные разговоры с этой минуты отставить. Я привез письменный приказ командования. На заставе остается только один человек[51].

— Только один?! — не в нарушение требования полковника, а как-то само по себе, непроизвольно вырвалось у всех командиров-пограничников, которые расслышали эти слова.

— Что вы переспрашиваете? Какого черта?! Я что, неясно выразился? На заставе остается только один служащий. Старшина заставы. Именно старшина заставы. Как материально ответственное лицо. Ответственное за все, что ему будет вверено и доверено. Все остальные бойцы и командиры поступают в распоряжение командования фронта. Возвращаясь в Архангельск, мы будем снимать значительную часть личного состава каждой заставы. Там — да, значительную часть, а вот вашу, как саму дальнюю и безопасную, приказано на корню. На Большой Земле бойцы всех этих застав, в том числе и ваши, будут сведены в особый, ударный полк НКВД. Подчеркиваю: особый, ударный. Приказ ясен, товарищ старший лейтенант? Я вас спрашиваю!

— Так точно, — упавшим голосом пробормотал командир заставы.

— Что вы там бормочете, Загревский? Разучились реагировать на приказы старших по званию? Давно никому не подчинялись?

— Так точно, товарищ полковник! — словно новобранец на плацу прокричал начальник заставы. — На заставе приказано оставить только старшину. Приказ ясен, разрешите выполнять.

Все свидетели этой сцены — кто вопросительно и сочувственно, а кто и с откровенным любопытством, взглянули на Ордаша. И только теперь Вадим по-настоящему осознал, что речь-то идет о нем. Что это ему предстоит целый год пробыть здесь, на безбожно отдаленной от цивилизованного мира заставе, в полном одиночестве! Дикость, конечно. Оставили хотя бы двоих! О чем они там думают, в своих штабах?!

— Вот теперь вижу, что передо мной стоит боевой офицер, — изощрялся тем временем Удальцов, — а не какой-то частично годный к службе обозник. Или, может, испугались возможности оказаться на фронте?

— Да не в этом дело, товарищ полковник. Я о заставе думаю, ведь столько лет…

— Опять не по уставу мыслишь, старший лейтенант. Да кому она теперь нужна, эта твоя застава?! — поморщился полковник. — Кому она вообще здесь нужна была? Так, для профанации… Ты, конечно, не обижайся, но… А что не трусишь перед отправкой на фронт — верю, — попытался хоть как-то компенсировать свою резкость полковник, уже оказавшись на плацу заставы. — Во всяком случае, хочется верить. Хотя о фронте мечтают или те, кто плохо представляет себе, что это такое, или полные идиоты.

— В суете мирской вы как-то забыли о патриотах, товарищ полковник, — не удержался Ордаш, хотя и понимал, что замечание слишком дерзкое и явно не по чину.

Как раз это: «не по чину», а главное, «не по возрасту», и резануло полковника. Он решительно оглянулся на Вадима, и лицо его вновь озарилось сарказмом какой-то сатанинской улыбки.

— Патриоты, сынок, о фронте не мечтают, иначе они не были бы патриотами. Они мечтают о мире, поэтому очень серьезно готовятся к фронту, чтобы проявить себя там, как подобает настоящему солдату. Об этом вы, командиры всех рангов, и должны говорить своим подчиненным. Это я внятно произнес, старший лейтенант?

— И поучительно, товарищ полковник.

— Согласен, и поучительно. Хотя, чтобы слыть таким поучительным, не обязательно проходить через Гражданскую и финскую, не говоря уже об Испании, как некоторые известные мне неуставные идиоты-мечтатели, тоже в свое время размечтавшиеся, — прокряхтел полковник, явно имея в виду самого себя, теперь уже не очень-то любимого.

— Три войны?! — уважительно удивился Загревский. — Представляю себе.

— Ни черта ты пока что не представляешь, старший лейтенант, поскольку представлять тебе пока еще по уставу не положено.

«Странно, — удивился Вадим, — через три войны прошел, боевой офицер, а с “уставом” своим носится как отъявленный штабист. Впрочем, стоит ли удивляться? Сейчас-то он как раз и прислан сюда кем-то из высоких штабистов, одним из которых и сам является».

— Э, постой! Так ты, очевидно, и есть тот самый старшина заставы? — словно бы уловил Удальцов его размышления, лишь мельком взглянув при этом на стоявшего плечом к плечу с начальником заставы старшину Ящука.

— Так точно, старшина Ордаш.

— Вот тебе, старшина, как ты уже уловил, по-настоящему не повезло. Потому что именно тебе приказано остаться на зимовку. Одному — между тундрой и океаном, на самой границе льдов, миров или границе ледяного безмолвия, как сказал бы по этому поводу то ли Джек Лондон, то ли еще кто-то там из'литераторов, которых мне и читать-то было некогда.

— Может быть, удастся оставить хотя бы двоих? — попытался вступиться за Вадима старший лейтенант. — Все-таки полярная зима, ближайшее селение почти за триста километров отсюда.

— За двести, — механически уточнил полковник.

— Стойбища ближайшие тоже довольно далеко располагаются, поскольку грунт в окрестностях горный да каменистый…

Ордаш ожидал, что полковник вновь резко одернет начальника заставы с его «лишними разговорами», но тот лишь сочувственно развел руками.

— Не по уставу мыслишь, старший лейтенант. А потому не понимаешь, что не в моей это власти. Приказано оставить только одного. Он будет обеспечен питанием, боеприпасами и всем прочим, но тоже из расчета — на одного. Ты-то что скажешь на это, старшина? — обратился к Вадиму.

— Раз есть приказ, обязан продержаться, — встал тот по стойке «смирно».

— Вот теперь ты мыслишь по уставу, а значит, правильно. Молодой, крепкий. Зиму обязан продержаться. Один. На фронте сейчас каждый штык — на вес победы. Тем более, штык пограничника, бойца особого полка НКВД. Кстати, чтобы тебе не очень грустилось, старшина Ордаш, сообщу, что, хотя и оставляют тебя здесь как бывшего старшину заставы, но остаешься ты уже как её начальник.

— Это понятно, — неохотно отозвался Вадим.

— Не совсем, потому что не по уставу мыслишь, старших по званию перебивая. Начальником ты остаешься уже в звании лейтенанта, которое тебе присвоено еще два месяца тому назад. Буквально накануне войны. Когда всем уже стало ясно, что в скором времени армии понадобится много молодых, толковых, грамотных офицеров. А главное, офицеров, познавших настоящую службу.

— Служу…

— От-ставить! — резко упредил его полковник. — Выкрикивать все то, что по уставу положено, будешь в строю, когда объявлю об этом, как уставом предписано. Кстати, там и другие повышения в звании оглашены будут. Ординарец сейчас принесет приказы. Он у рации остался, вдруг радист еще какую-то директиву получит? Как раз идет очередной сеанс.

Тем не менее приказа перед строем Загревский ждать не стал. Воспользовавшись тем, что полковник отвернулся, он едва заметно пожал Ордашу руку.

— Вот видишь, — вполголоса проговорил он, — даже мое представление не понадобилось. Жаль, конечно, по-дружески хотел, от души, искренне. Веришь?

— Уверен, что вас тоже повысят. Или уже повысили.

— Считаешь, что капитаном умирать на фронте легче?

— Не легче, но приятнее, если, как говорит полковник, «мыслить по уставу».

19

Берлин поразил оберштурмбаннфюрера фон Готтенберга своей безмятежностью. Здесь пока что ничего не напоминало о войне: нежаркое, предосеннее солнце, слегка подернутые ранней желтизной листья девственного леса, вызывающе подступавшего к городским предместьям; поднебесные витражи черепичных крыш. «Слишком мирно выглядит столица империи, затеявшей войну против половины мира», — подумалось барону

Понятно, что подобные умозаключения вслух не выскажешь — тут же окажешься в подвале гестапо. И все же… слишком мирно и безмятежно, настоял он на своем, поглядывая на чинно восседавшего рядом с ним на заднем сиденье командующего Стратегическими северными силами вице-адмирала фон Штингена: уж не прочитывает ли Штинген его мысли? Да, безмятежно мирный…

Казалось бы, что в этом плохого? Да только сомнения закрадываются в душу старого контрразведчика: вряд ли, пребывая в таком «невоенном» городе, штабисты Верховного командования вермахта, как и штабисты родов войск, способны реально оценивать ситуацию на фронтах. Умиротворенность притупляет остроту восприятия ситуации, а это всегда опасно — и для отдельно взятого диверсанта, и для воюющей империи.

— Разве совещание состоится не в здании Главного управления имперской безопасности? — с трудом оторвал Гюнтер взгляд от внезапно открывшегося ему небольшого озерца, за которым начинался район вилл, коттеджей и просто крестьянских домов, доставшихся Берлину в наследство от некогда существовавшей здесь пригородной деревни.

— Первоначально предполагалось, что в управлении, — не оборачиваясь ответил сидевший рядом с водителем штурмбаннфюрер СД Хейне[52]. И вновь многозначительно умолк.

«А ведь этот наглец ведет себя так, — внутренне вскипел фон Готтенберг, — словно везет нас не на совещание, а в один из секретных концлагерей СС. Впрочем, возможно, так оно и есть. Почему ты не допускаешь такого поворота событий, барон?»

С той поры, как штурмбаннфюрер встретил их в аэропорту, он уже дважды повел себя нетактично. Во-первых, не предложил место рядом с водителем значительно старшему по чину вице-адмиралу, а во-вторых, до сих пор так и не соизволил сообщить прибывшим «фронтовикам», куда их везут. Офицеры СД всегда отличались снобизмом и наглостью, но похоже было, что даже в их среде Хейне вел себя слишком уж вызывающе. Тем более что происходило это в его, офицера СС фон Готтенберга, присутствии.

Возможно, барон и попытался бы привести этого наглеца в чувство, но мешало присутствие в салоне опеля вице-адмирала. Тем временем сам командующий Стратегическими северными силами оставался холодным, как айсберг, а потому совершенно безучастным. Ему так осточертели серые скалы Норвегии и боло-та лапландской тундры, что теперь он сдержанно, бессловесно довольствовался всем тем, что способно было открыться за стеклом дверцы.

— И все же потрудитесь объяснить, штурмбаннфюрер, куда мы направляемся, — как можно жестче поинтересовался фон Готтенберг.

— Уже в аэропорту мне сообщили, что совещание будет проходить в пригороде Берлина Ораниенбурге, в охотничьем замке Фриденталь. Это связано с тем, что Гиммлер полностью возложил ответственность за операцию на СД. «Освободив от нее разведку и штаб люфтваффе, а значит, и самого Геринга», — завершил его мысль фон Готтенберг.

Название замка Фриденталь вам о чем-нибудь говорит?

Готтенберг и Штинген многозначительно переглянулись. Единственное, что им было известно, что с некоторых пор высшие чины облюбовали этот замок, затерянный в глубине старинного, в английском стиле созданного, парка для своих совещаний и встреч с иностранными резидентами, чье появление в самой столице было крайне нежелательно. И еще просачивалась информация, что именно здесь, в замке Фриденталь, под эгидой СД, планируется открыть особую разведывательно-диверсионнную школу, в которой будут готовить иностранных резидентов и вождей национально-освободительных движений, а проще — предводителей заговорщиков и путчистов[53].

* * *

Охотничий замок встретил их суровой готикой декоративных башенок, гулким перестуком старинной брусчатки, которой был вымощен внутренний дворик, и мрачными сводами внутренних переходов.

Роль приземистого и непомерно тучного бригадефюрера СС Штоффа, открывавшего это совещание, свелась в тому, что он представил полковника Ровеля, которому, собственно, и поручено было доложить собравшимся о подготовке новой, особо секретной операции. А затем возглавить её.

— Господа, — вальяжно, с какой-то полуаристократической ленцой проговорил генерал-майор СС, — полковник абвера Ровель принадлежит к тем немногим специалистам по России, которые не только обобщали и анализировали поступавшие из этой страны разведданные, но и сами какое-то время работали в логове коммунистов. Недавно фюрер лично принял его и поручил выполнение особо важного задания. Все остальное он скажет сам.

Усевшись в кресло у давно не знавшего пламени старинного камина, генерал принялся с такой старательностью промокать вспотевшее лицо, словно камин этот был установлен на вершине Эвереста.

— Прежде чем речь пойдет об операции «Странник пусты-ни», — неспешно прохаживался между краем камина и краем стола полковник Ровель, — я хотел бы предложить вам, господа, обменяться опытом создания наших секретных баз на Земле Франца-Иосифа, которую представляет здесь майор авиации Кринг, на Новой Земле — гауптман Хорст, Новосибирских островах и острове Врангеля — штурмбаннфюрер СС Мерциг, а также баз «Северный призрак» и «Норд-рейх», расположенных в материковой части Русского Севера — оберштурмбаннфюрер СС фон Готтенберг.

Все доклады предшественников фон Готтенберга полковник выслушал, не задавая вопросов и никак не комментируя сообще-ютя. Лишь когда начал говорить барон, Ровель наконец-то оторвал взгляд от разостланной на столе карты Советского Союза и проявил хоть какой-то зримый интерес к тому, о чем идет речь. И только после доклада Готтенберга бригадефюрер СС Штофф оживился настолько, что решил задать несколько вопросов. Особенно его интересовало соседство с заставой русских и попытки пробудить имперские амбиции у представителей коренных народностей Севера, обращая их память к временам сибирского правителя Кучума. Причем после каждого ответа барона он, обращаясь к Ровелю, говорил: «Не правда ли, это любопытно, полковник? Не исключено, что вы можете столкнуться с такой же проблемой».

Вместо ответа полковник подал какой-то знак сидевшему чуть в сторонке, между боковой дверью и окном, обер-лейтенанту, и тот вынес из соседней комнатки большой стенд на подставке, на котором была прикреплена карта южной части «советской Евразии». Но что именно имел в виду бригадефюрер, стало понятно, когда заговорил сам Ровель. Это был человек с отчетливо выраженным славянским типом лица, к тому же по-германски он говорил со странноватым акцентом, очень близким к тому, каким обычно блещут «русские немцы» — уж кто-кто, а «прибалтийский барон» фон Готтенберг улавливал это очень отчетливо.

— Пока что трудно предположить, в какой диспозиции окажутся наши войска к концу «русской кампании» нынешнего года, — проговорил он негромким, вкрадчивым голосом учителя младших классов. — Но уже теперь, к началу осени, понятно, что боевые действия затянутся и, очевидно, будут продолжаться в течение, как минимум, двух последующих лет.

— Даже так? — проворчал доселе молчавший вице-адмирал фон Штинген, чье присутствие в этом зале до сих пор казалось совершенно не обязательным.

— Даже так, — вежливо и вполне добродушно улыбнулся Ро-вель.

— Это мнение фюрера или ваше собственное, полковник?

— Пока что можете считать это мнением аналитического отдела абвера, с которым уже ознакомлены и Верховный командующий фельдмаршал Кейтель, и сам фюрер. Если вы спросите, адмирал, как они восприняли эти выводы, то я отвечу: «С молчаливым пониманием. Как неприятную, но неминуемую реальность».

Фон Штинген по-рыбьи пошевелил бессловесными устами и беспомощно взглянул на Готтенберга. Но тот сделал вид, что полностью увлечен созерцанием выставленной у самого стола карты.

— При такой длительности военных действий остро встает вопрос авиационной связи с нашими японскими союзниками, — продолжил свою речь полковник. — Фюрер поставил передо мной задачу: определить маршрут пролета наших самолетов над территорией Советского Союза, Китая, Монголии и Маньчжурии. Понятно, что взлетать эти самолеты должны уже с территории России, чтобы значительно сократить расстояние.

— Желательно, с Красной площади, — проворчал вице-адмирал, не желавший скрывать свое неудовольствие пораженческими прогнозами абверовца.

— …И поскольку действовать он начнет скорее всего с весны следующего года, а беспосадочная дальность полета нашего самого «дальнего» разведчика достигает всего лишь трех с половиной тысяч километров, то я предложил следующий маршрут. Внимание на карту. Самолеты взлетают с аэродрома на Азовском море, скажем, из района Таганрога, пролетают неподалеку от столицы Калмыкии — Элисты, далее, следуя над малозаселенными районами Прикаспия и полупустынными территориями Казахстана, проходят над островом в Аральском море Барса-Кельмес. Затем они идут над пустыней Муюн-Кум, достигают казахского озера Балхаш, после чего следуют по маршруту: Урумчи на северо-западе Китая, точнее, в Уйгурии; пустыня Гоби на китайско-монгольском приграничье, и, наконец, аэродром маньчжурского города Хайдар, в котором уже давно обосновались японцы и где нас всегда будет ждать специально назначенный представитель японского командования. А безопасность станет обеспечивать контрразведка Кван-тунской армии. Нетрудно заметить, что весь полет будет проходить над малозаселенными, морскими и пустынными территориями, где существует минимальная возможность столкновения с советскими самолетами и зенитными батареями[54].

— Да, это очевидно, — поддержал его фон Готтенберг, воспользовавшись паузой в речи полковника. Что-то уже подсказывало оберштурмбаннфюреру, что пригласили его в этот замок не случайно. Барон уже предчувствовал, что именно ему, с его «норвежцами» и «Черной акулой», будет поручено осваивать этот пустынный маршрут в рамках операции «Странник пустыни». — Но даже при этом маршруте на территории Союза нам неминуемо понадобится как минимум один секретный промежуточный аэродром.

— Вот в этом-то и вся проблема, оберштурмбаннфюрер, — оживился Ровель. — Нам обязательно понадобится такой аэродром. Я слышал, что для своих дальних северных странствий вы облюбовали «Фокке-вульф-200 C-3», известный в геринговских кругах под названием «Черная акула».

— Это в самом деле прекрасная машина. По крайней мере, из всех ныне существующих в рейхе. Она выделяется даже на фоне остальных серий «фокке-вульфов».

— Вот и представьте себе, что именно вам предоставлена честь первому проложить этот маршрут. Где бы вы предпочли создать секретный аэродром? Где бы решились приземлять свою «Черную акулу»?

Барон задумчиво почесал пальцами подбородок, медлительно пожевывая при этом нижнюю губу.

— Исходя из дальности полета основной аэродром должен располагаться где-то на территории Казахстана, — в конце концов решился он. — У пилота должен оставаться определенный запас горючего, чтобы в случае необходимости дотянуть до запасного аэродрома. Или хотя бы до границ Уйгурии, население которой, насколько мне известно, настроено создать собственное государство, выйдя из состава Китая точно так же, как это сделала Маньчжурия.

— Логично. Подойдите, пожалуйста, к карте и попробуйте локализировать избранную вами местность.

Какое-то время фон Готтенберг блуждал взглядом по карте Казахстана и приграничным районам Уйгурии, затем не совсем уверенно ткнул пальцем в юго-восточное побережья озера Балхаш.

— Прекрасно, господин оберштурмбаннфюрер. Ваши расчеты почти полностью совпадают с мнением аналитического отдела абвера.

— И с мнением такого же отдела разведки люфтваффе, — неожиданно обрел дар речи доселе бессловесный обер-лейтенант авиации, — поскольку я представляю здесь Форшунгсамт[55].

— Но если вы заметили, — продолжил свою «тронную речь» полковник, после того как оберштурмбаннфюрер вернулся на свое место за столом, — юго-восточное побережье низменное, болотистое, оно испещрено множеством небольших водоемов и рукавами устья. Здесь много влаги, а потому всегда пасутся многочисленные стада. Поэтому мы предлагаем создать промежуточный аэродром на западном побережье — безлюдном и более пригодном для создания посадочной полосы, А в его восточной оконечности можно соорудить запасную полосу.

— И вы решили, что создавать этот аэродром нужно будет команде барона фон Готтенберга? — не скрывал своего неприятия подобной идеи вице-адмирал. Ему самому нужны были эти опытные диверсанты.

— Сначала мы планируем выбросить небольшой, сугубо разведывательный десант, который выберет место для основного аэродрома, затем уже десант строительный. Все диверсанты-строители будут в красноармейской форме, все должны знать русский.

— Все ясно, — едва слышно, причем исключительно для вице-адмирала, проворчал барон фон Готтенберг. — Придется менять тундру на пустыню.

— Не гневите Бога, — заметил сидевший слева от барона комендант базы на Земле Франца-Иосифа, — это как раз не самый худший вариант осеннего перелета.

— Никаких воинских частей в этих местах нет, — не обращал внимания на их реплики полковник, — а местные пастухи будут считать, что это создают какую-то секретную базу красноармейцы, и будут помалкивать из-за страха угодить в концлагерь.

— Кстати, на Севере такой подход срабатывает.

— Понятно, что лучше всего перебросить туда ваших, господин вице-адмирал и господин оберштурмбаннфюрер, людей, уже имеющих опыт создания подобных баз. На время полярной зимы гарнизоны наших северных баз будут значительно уменьшены.

Барон и вице-адмирал мрачновато переглянулись, но промолчали, понимая, что оспаривать решение полковника бессмысленно. Его воля освящена волей фюрера. Это был звездный час полковника Ровеля[56].

20

Речь полковника Удальцова перед строем была предельно короткой. При этом он даже не пытался как-то смягчить те суровые вести, с которыми прибыл. Гитлеровцы наступают по всему фронту. Минск пал, бои идут на подступах к Ленинграду и Одессе, немцы рвутся к Москве и Киеву. Значительная часть советской авиации была уничтожена германцами еще на аэродромах, поэтому теперь враг наступает, имея явный перевес в авиации, артиллерии, танках и даже в живой силе. К тому же рядом с германскими войсками сражаются 3-я и 4-я румынские армии, венгерский и словацкий корпусы. Предполагается участие в боевых действиях испанских, итальянских и других союзных войск.

Пограничники, поведал полковник, сражались и продолжают сражаться очень мужественно. Однако они первыми понесли большие потери, причем по всей западной границе, которая оказалась очень слабо прикрытой кадровыми пехотными частями, артиллерией и авиацией.

— Истинный героизм, — надрывно хрипел полковник, чуть ли не после каждого слова астматически прокашливаясь, — проявили, например, бойцы 13-й пограничной заставы Владимир-Волынского погранотряда под командованием лейтенанта Лопатина. Понеся потери в первом же бою, застава затем в течение одиннадцати суток сражалась в полном окружении. И таких примеров мы уже знаем немало. Хотя о многих подвигах нам еще только предстоит узнать после того, как фашисты будут остановлены, разгромлены и изгнаны.

— А тут хотя бы один фриц объявился, — полушепотом проворчал кто-то из стоявших рядом с Вадимом бойцов. — Чтобы хоть разок пальнуть, пусть даже для пристрелки…

— На тебе он бы, фриц этот, аккурат и «пристрелялся», — заверил его фельдшер.

— Здесь, на заставе, — не обращал внимания на их неуставную бузу полковник Удальцов, — приказано оставаться только одному бойцу — старшине, точнее, теперь уже бывшему старшине заставы лейтенанту Ордашу. Он назначается начальником заставы и ему же как опытному, хорошо обученному бойцу надлежит охранять все здесь находящееся до следующей навигации, до очередного прихода корабля обеспечения. Все остальные бойцы и командиры завтра же будут посажены на судно и по возвращении в Архангельск отправлены на фронт. Вы слышали, что я сказал, бойцы? Все — на фронт! На защиту Родины. Задача ясна?

— Так точно! — дружно и почти радостно ответил строй. Многим в нем настолько осточертела эта заполярная застава, что они готовы были отправляться хоть в ад, лишь бы ни дня больше не оставаться здесь. И тому, кто вынужден будет еще целый год пребывать здесь в полном одиночестве, они искренне сочувствовали.

Полковнику, прошедшему через три войны и на всю оставшуюся жизнь получившему их кровавую метку, эта радость показалась подозрительной. Он знал, что, наверное, большинство из стоявших здесь в строю, на океанском ветру, под нежарким полярным солнцем, с фронта не вернутся, и не требовал от них изъявления какого-то особого энтузиазма. Однако лица бойцов по-прежнему продолжали светиться радостью. Казалось, они хоть сейчас, безо всякой команды, готовы схватить свои винтовки, броситься к борту «Вайгача» и заставить капитана сразу же, не заходя на Диксон, взять курс на Архангельск.

— Я абсолютно убежден, — как-то не очень уверенно произнес полковник, еще больше удивляясь радости стоявших перед ним «неуставных мечтателей», — что если бы приказа о вашей отправке на фронт не последовало, все вы сейчас же изъявили бы желание добровольно отправиться на передовую.

— Так точно. Все. Изъявили бы… — вразнобой откликнулся строй.

— Верю, сынки, верю. Потому что каждый из вас готовился к этому часу, каждый готовился стать защитником Отчизны.

И вот туг полковник удивился еще раз, поскольку на сей раз строй почему-то угрюмо промолчал. Однако разгадывать прихоти настроения этих «неуставных идитов-мечтателей» штабисту уже было некогда. Чтобы не затягивать печально-торжественную часть встречи, он приказал немедленно приступить к разгрузке судна. И если бы не появление в воротах ординарца, полковник так и забыл бы об обязанности зачитать перед строем приказы о присвоении новых званий. И уж это ему бы точно не простилось.

Как оказалось, еще до начала войны старшему лейтенанту За-гревскому было присвоено звание капитана, и сообщение об этом было встречено троекратным «ура!». Младший лейтенант Ласевич был повышен до лейтенанта, радист Соловьев стал старшим сержантом, а военфельдшер Корзев — старшиной медицинской службы. Еще двое красноармейцев-пограничников стали ефрейторами. И только когда-то давно разжалованный из офицеров и начальников этой заставы старшина Ящук мрачно, со слезами на глазах, смотрел на носки своих запыленных сапог. О нем опять забыли, и, принимая от полковника принесенные ординарцем офицерские знаки различия, Вадим чувствовал себя неловко. Словно из-за его лейтенантских «кубарей», этому обиженному армией и самой жизнью человеку опять не нашлось места в офицерском корпусе избранных.

Поэтому, как только с разрешения полковника последовала команда Загревского «Разойдись!», Вадим первым долгом подошел к Ящуку.

— Это несправедливо, товарищ старшина. Свидетельствую, что вы служили, как подобает служить пограничнику.

— Не забудь вспомнить об этом, когда дослужишься до полковника, — попытался грустновато улыбнуться «самый старый старожил» заставы, как порой называл себя Ящук. — А ты, судя по всему, к «жезлу в ранце» пойдешь очень быстро.

— Не скрою, хочу дослужиться, как минимум, до генерал-майора, — умышленно уязвил его самолюбие Ордаш.

Работа кипела весь день, а затем, после небольшого перерыва на ужин, продолжалась до позднего вечера. Тюки с углем и вязки дров бойцы грузили на ожившую трудягу-полуторку, солярку для «движка» и керосин перевозили тачками. Многие мешки с крупами, консервами и повидлом переносили на плечах. Никакого иного транспорта на заставе этой и быть не могло. Летом за пределами плато вечная мерзлота разлагалась на кочки и болотца, превращая тундру в сплошное бездорожье, а зимой все было завалено снегами.

Единственная проложенная по прибрежному серпантину дорога в двести метров первоначально была рассчитана в основном на тачки, в которые солдаты впрягались по двое, а третий подталкивал, и этими же тачками проложена. Что-что, а это изобретение предков действовало здесь безотказно. И лишь когда на заставе появилась полуторка, дорогу пришлось расширять и, несмотря на то, что пролетала она по каменистой местности, основательно — за неимением классического булыжника — бутовать.

Однако полковник подключил к разгрузке часть экипажа «Вайгача» и два десятка солдат, которые были на судне в роли морских пехотинцев, для охраны, и к трем часам ночи личный состав 202-й заставы численностью в один штык был обеспечен всем полагающимся ему на целый год охраны государственной границы.

21

Самолет с двумя женщинами на борту приземлился не на заготовленную для него полосу, а прямо на ведущую к причалу дорогу, при этом пилот явно не рассчитал и чуть было не свалился вместе с машиной и пассажирами с прибрежного обрыва. Поддавшись любопытству, солдаты бросились к машине, однако полковник Удальцов и Загревский зычными голосами восстановили порядок, жестко потребовав от всех служащих оставаться на своих рабочих местах и заниматься порученным делом.

Стоя на подножке, Ордаш как раз приближался к обрыву на загруженной заставным имуществом машине, когда увидел, как офицеры, не обращая внимания на вышедшую первой молодую статную женщину, поспешили к её пожилой спутнице, решив, что именно она является тем хирургом, которым решило блеснуть командование салехардского военного госпиталя. Но пожилая вначале бесцеремонно растыкала по рукам встречавших большую кожаную сумку и два металлических ящика, и только потом, величаво ступив на трап, объявила, что она всего лишь операционная медсестра, а хирург Атаева — вон та девушка, которая почему-то сразу же направилась к автомашине.

Еще больше полковник и капитан удивились, когда увидели, как, на ходу соскочив с подножки, Ордаш бросился навстречу врачу. А через минутку Атаева и лейтенант, не обращая никакого внимания на изумленных пограничников, застыли в объятии на каком-то холмике между самолетом и фортом, на виду у сгрудившихся у борта моряков и пассажиров «Вайгача».

— Да жених это ее, жених! — вывела всех из оцепенения медсестра.

— То есть как это?! — очумело взглянул на Загревского полковник.

— Я почем знаю? — пожал тот плечами. — Наша рация молчит, связи нет, так что подстроить появление здесь именно этой хирур-гессы мы не могли.

— Да не об этом я, — взмахнул рукой Удальцов. — Просто странно как-то. Когда ж они успели?

— Ты бы еще спросил, почему без твоего разрешения, — съязвила медсестра, очевидно, давно приучившая себя не обращать внимания на чины и должности, даже полковничьи. — Но, чтоб ты знал, служивый: чтобы выбить этот самолет, хирургу Атаевой пришлось до самого высокого начальства в Тюмени по рации пробиваться. Хотя, как по мне, так это не начальство, а сама судьба и самолет им двоим послала, и свела их на этом диком безлюдье.

Из объятий Вадим и Рита освобождали друг друга с таким душевным надрывом, словно уже в эту минуту прощались, причем навсегда.

— Мне самой до сих пор не верится, что сумела пробиться сюда, мой неподражаемый старшина, — после каждого слова покачивала девушка запрокинутой головой.

— Уже лейтенант. Но тоже «неподражаемый».

— Правда? Лейтенант? Как-то не обратила внимания. Оказывается, теперь мы в одинаковом звании. Впрочем, для меня ты так и останешься «моим неподражаемым старшиной».

— Можешь разжаловать до рядового. — Тело женщины источало непривычный для него запах йода, стираных простыней и каких-то «цветочных» духов. Какой именно запах источали ее волосы, Вадим определить не мог, но почувствовал, что запах этот будет преследовать его еще долго. — Только очень прошу: найди время, не торопись с отлетом. Нам многое нужно сказать друг другу.

— Или вообще ничего не говорить, поскольку и так все ясно, — мило улыбнулась Рита, нежно поводя ладошкой по его подбородку.

Теперь Атаева казалась ему еще красивее: лицо слегка округлилось, грудь и бедра налились и стали еще женственнее, а приталенная гимнастерка и пришпиленная к волосам пилотка сотворяли образ некоей высокопоставленной армейской дамы. Когда, загнав медсестру на место рядом с водителем, она пристроилась на подножке, Вадим буквально впился взглядом в ее мощные икры, выпиравшие между явно укороченными голенищами офицерских сапог и точно так же укороченной и слегка суженной армейской юбкой.

— Извините, мой неподражаемый старшина, нам пора к раненому, — как-то неожиданно быстро посуровело лицо хирурга.

— Конечно-конечно, — взволнованно проговорил Ордаш, только теперь вспомнив, что встреча-встречей, однако прибыла-то сюда эта прелестная женщина совершенно по иному поводу.

Когда полуторка тронулась, Вадим метнул взглядом вправо-влево и, лишь поймав на себе воспаленные взоры десятков завистливых мужских глаз, понял, каким счастливчиком предстает он сейчас в восприятии полковника Удальцова, капитана Загревского и всех прочих «служивых». Но именно это понимание возродило в нем извечный страх обладателя, страх самца, страх победителя…

Он вдруг до ярости, до бешенства испугался того, что в этом окружении жаждущих и чувственно страждущих мужчин может потерять ту единственную из женщин, потерять которую он мог только вместе с жизнью. Воспользовавшись тем, что машина стала пробуксовывать в глубокой выбоине, Ордаш метнулся вслед за ней, догнал на выезде из низинки и успел вскочить на подножку со стороны водителя.

У трапа судна «хирургессу» встретил корабельный фельдшер — рослый, худощавый мужичишко, который в любом провинциальном театре вполне мог бы играть Дон-Кихота, если бы только режиссеру удалось уговорить его избавиться от совершенно чуждых этому образу усов «а-ля Буденный». Он сразу же сообщил, что у помощника капитана судна два осколочно-пулевых ранения, причем осколок все еще сидит в бедре; и что операции пациент, скорее всего, не перенесет.

— Ну, это мы сейчас увидим, — решительно ответила Атаева, движением руки сметая его с дороги. — Марья Ниловна, — обратилась она к шедшей вслед за ней медсестре, готовьте раненого к операции.

— Он уже готов, — попытался заверить ее фельдшер.

— Это вам так кажется. Почему сами не оперировали?

— Господь с вами! — взмахнул руками фельдшер. — Я ведь не хирург. И вообще, я всего лишь фельдшер.

— А кто вам сказал, что на войне кого-то будет интересовать запись в вашем дипломе?

На своего «неподражаемого старшину» Рита Атаева оглянулась лишь в узком палубном проходе, прежде чем скрыться за дверью медпункта.

— Увы, лейтенант, нас с тобой война тоже касается.

— Это понятно.

Более часа Ордаш бродил по палубе, время от времени спускаясь на нижнюю палубу и посматривая на все еще закрытую для него дверь. В эти минуты в нем яростно бурлили два желания: чтобы операция оказалась успешной — пусть все знают, что Рита по-настоящему знающий, талантливый хирург; и чтобы между операцией и отлетом девушки у них появилось хотя бы полчаса «их» времени.

— И давно вы знакомы с это жрицей от медицины, лейтенант? — незаметно как-то подошел к Вадиму полковник Удальцов.

— С прошлого лета. В Архангельске познакомились, по существу, у трапа этого же судна. Мне нужно было уплывать на заставу, ей — улетать в Салехард, по месту назначения.

— И я так понимаю, что у вас это всерьез?

— Разве с такой женщиной может быть «невсерьез»?

Полковник многозначительно покряхтел, и Вадиму показалось, что он готов был заметить, что «невсерьез» может быть со всякими «жрицами», но предусмотрительно воздержался.

— У вас будет ровно час. В каюте все того же старшего помощника капитана, которого «хирургесса» твоя прооперирует, надеюсь, успешно. Пусть старпом расплачивается. С капитаном я уже до-говорился. Эй, краснофлотец, — подозвал он проходившего мимо моряка, — ко мне. Строевым и с песней.

— Палубный матрос Севрюков, — приблизился тот. — Кстати, судно у нас, товарищ полковник, торговое, гражданское.

— Не по уставу мыслишь, матрос. Нагло, а главное, не по уставу. Уже, считай, мобилизованное. Где каюта раненого помощника капитана знаешь?

— Так точно, товарищ полковник.

— Вот теперь по уставу. Когда хирург освободится, проведешь туда ее и товарища лейтенанта. И проследишь, чтобы в течение часа никто не тревожил. С капитаном договорено.

— Главное, чтобы старпома спасла, — мудро отреагировал на этот сорокалетний скиталец морей. — Толковый все-таки мужик.

В ту же минуту дверь медпункта открылась и в проходе появилась Рита.

— Ну, как думаете, жить он будет? — подался вслед за ней фельдшер.

— Обязан. Потеря крови — согласна, однако жизненно важные органы не задеты. Впрочем, жить или умирать — во все времена было вопросом не только физиологическим, но и философским. — Она извлекла из нагрудного кармашка портсигар, открыла, но, взглянув на Ордаша, словно бы устыдилась своего намерения закурить и положила портсигар на место. — Когда судно должно выйти в море? — спросила она полковника.

— Завтра.

— Предложите капитану еще на сутки задержаться. К тому времени раненый немного придет в себя. Качка, знаете ли. Да и судно, по-моему, подремонтировать надо, разве не так? — хитровато улыбнулась она.

— По уставу мыслите, товарищ лейтенант медицинской службы.

— У нас теперь только так, только по уставу, — вздохнула она. — Правильно говорю, мой неподражаемый старшина?

И Вадим вдруг заметил, что у глаз ее появились первые морщинки, которые пролегли по краешкам едва просматриваемых желтоватых кругов. «Видно, достается ей в этом госпитале, — с тревогой и душевной тоской подумал он. — Но это еще ничего. Только бы во фронтовой госпиталь не отправили».

— Что, устало выгляжу? — перехватила его взгляд Рита.

— Да нет, просто давно не видел, и вообще…

— Хватит врать. Сама вижу, что устало. И курить начала. Когда я прибыла в госпиталь, старенький, еще дореволюционный, старорежимный доктор в первый же день напророчил мне: «В хирургии, милая барышня, женщины очень быстро стервенеют-с. Попытайтесь хотя бы отстрочить этот процесс. Впрочем, стоит ли?». Так что ничего не поделаешь, стервенею-с, мой неподражаемый старшина.

— На судне еще трое легкораненых, — напомнил ей фельдшер. — Операция, как мне кажется, им не понадобится, но хотелось бы, чтобы вы взглянули. Особенно на старшего механика.

— На механика, да еще и на старшего, обязательно взгляну-с, — произнесла она, влюбленно глядя при этом на своего «неподражаемого старшину». Она и впредь не собиралась скрывать чувств к этому человеку, и присутствие посторонних ее не смущало. Иное дело — обстоятельства. Уже по дороге к каюте, в которой расположились трое раненых, Вадиму удалось немного оттеснить Риту и сообщить о стараниях полковника.

— Мне тоже показалось, что он настоящий мужик, — спокойно отреагировала Рита.

— Причем он сам так решил.

— Верю, Ордаш, верю. Ты бы до этого не додумался.

— Но капитан судна меня и не послушался бы, — задела его самолюбие женщина.

— Скажи полковнику, что к нему в каюту я откомандирую свою медсестру, Марью Ниловну. Она, конечно, не юная, но в любовных делах — как солдат: всегда в строю и всегда ко всему готова, да-с, — явно подражала она своему старорежимному наставнику. — Сам тоже не маячь, мне строго приказано было сразу же после операции лететь назад, чтобы освободить самолет. Поэтому лишние разговоры не нужны. Да и летчик о развлечениях наших догадываться не должен. Время как-никак военное.

Весть о «принесенной в жертву» медсестре полковник поначалу воспринял настороженно:

— Я разве просил тебя об этом? Просил поговорить с ней?

— Никакого разговора и не было. Хирург сама так решила. Наверное, приглянулись вы медсестре. И по возрасту она как раз…

— Ну, возраст — не самое большое достоинство этой медсестры. Но сохранилась она, не спорю, сохранилась, — пробубнил он, глядя на носки сапог. — А в остальном… Где моя каюта палубный матрос Севрюков знает, так что сам понимаешь…

22

… И тело у нее оставалось все таким же податливо нежным, и вела себя Рита достаточно деликатно, предаваясь сдержанным женским ласкам. Тем не менее вся эта любовная встреча происходила «как-то не так». Точнее, она происходила совершенно не так, как тогда, в скверике возле архангельского порта, и уж совершенно не так, как это представлялось Ордашу в его любовно-сексуальных грезах. И дело не в тех условиях, в которых они занимались любовью. Не было той пылкости чувств, не было юношеской тайны телесного познания друг друга, не проявлялось никакого азарта обладания.

Степенно вошла в отведенную им каюту, с холодной чопорностью восприняв поцелуи мужчины; степенно разделась и так же степенно улеглась на моряцкую лежанку, слегка, но в то же время демонстративно раздвинув ноги. Всем своим видом она как бы говорила мужчине: «Ну, ради бога! Раз ты так хотел этого… Вот она — я! Вся твоя, отводи душу!»

Пораженный этой демонстративной ритуальностью «возлежания», Ордаш даже не сумел должным образом настроиться на любовную связь, а пристраивался на краешке лежанки рядом с женщиной с той бесчувственностью, с какой мог пристраиваться рядом с беломраморной статуей. Брал он ее тоже как-то нервно, издерганно, не ощущая ни какой-то особой страсти, ни желания повторить или хотя бы продлить этот акт. «Именно так, — разочарованно подумал лейтенант, — и берут давно утратившие интерес к любовным забавам мужья своих опостылевших жен после каких-нибудь двадцати лет, проведенных в общей семейной постели».

Все еще оголенная, Рита уселась в постели, закурила и, по-мужски пуская дым ноздрями, с убийственной иронией произнесла:

— Что-то ты нынче не очень, мой неподражаемый старшина. Оробел, что ли?

— Да вроде бы нет, — судорожно напяливал на себя кальсоны. — Хотя немножко было…

— То ли от женского тела совсем отвык, то ли успел привыкнуть к мужскому…

— Как это — «к мужскому»? — застыл он с незастегнутыми кальсонами в руках.

Рита окинула его с ног до головы оценивающим взглядом, ухмыльнулась и, запрокинув голову, сделала несколько глубоких затяжек.

— Да это я так, не обращай внимания, — молвила она, улыбаясь каким-то своим мыслям или воспоминаниям. — Не таким ты представлял себе наше очередное свидание, правда?

— Не таким, — не собирался щадить её Вадим.

— В семейной жизни это называется «испытанием постелью». Платонические грезы наши — это одно, а сексуальная физиология, со всем её потом, женскими излияниями и прочим натурализмом, — совершенно другое. Уж поверь мне. Так что с этим тебе, боец любовного фронта, придется смириться.

— Ты с кем-то спишь?

— Нимба над моей головой вроде бы не наблюдается, это ты мог обнаружить еще в Архангельске.

— В смысле… Я хотел спросить: ты с кем-то живешь? — устыдился лейтенант некорректности своего предыдущего вопроса. — Ну, чтобы так, постоянно, как с мужем?

— За это время я вообще могла выскочить замуж. Первая невеста Салехарда и его окрестностей. Считай, всего Крайнего Севера. Такое тебе в голову не приходило?

— Женщина ты приметная, кто спорит? — возился он со своими портянками.

— Могла, но не вышла, — признала Рита. — Зато все «местные руководящие товарищи» как с цепи сорвались. Пришлось прикрыться одним из них, чтобы отбиваться от всех остальных. Иначе скурвлюсь, как говорят у нас, словно последняя портовая шлюха. Ты уж извини за откровенность.

Лейтенант несколько раз порывался сказать что-то путное, но всякий раз отказывался от этого намерения, ограничиваясь каким-то нечленораздельным мычанием.

— Напрасно ты так поспешил с одеванием, — наконец погасила она в костяной пепельнице старпома свой окурок. — Время в запасе у нас еще было.

Однако никакой попытки вернуть мужчину в остывшее ложе так и не предприняла, тоже взялась за одежду. Да и произнесла она все эти слова каким-то сухим, безразличным тоном.

— А ведь я дал себе зарок, что, как только увижу тебя, тут же предложу стать женой.

— Это следовало сделать еще там, в Архангельске, — поправляла она пилотку, смотрясь при этом в небольшое зеркальце. — Тогда я готова была на все. Кровь во мне бурлила тогда, как у молодой оленихи во время первого гона.

— А теперь?

— Ты относительно крови или относительно готовности выйти за тебя замуж? — все еще стоя к нему спиной, поинтересовалась Рита.

— Относительно готовности.

— Если по правде, ни того, ни другого, — спокойно признала она. — Сам посуди: ты здесь, а я — там, за тысячу километров. Война. Словом, не хочется мне пока что замуж. Ни к чему путному это не приведет. Наверное, я и в самом деле очерствела за хирургическим столом. Да и к мужикам то ли слишком привыкла, то ли, наоборот, окончательно остыла. Хотя нутром своим бабьим понимаю, что вроде бы рановато. Только все это уже не любовь, а чистая — или, наоборот, грязная — физиология.

Вспылив, Ордаш вознамерился решительно выйти из каюты, но Атаева вдруг скомандовала:

— Стоять! Демонстрации здесь никому не нужны. Отсюда мы выйдем вместе, улыбаясь, рука об руку. Иначе завершение нашего романа будет выглядеть слишком вызывающе и глупо. Устанем объяснять-доказывать.

Они поднялись на вершину возвышенности, на которой их ждал самолет, но затем еще минут двадцать ждали, когда на палубе у трапа наконец появится медсестра. Полковника рядом с ней не оказалось, очевидно, он опасался огласки. Однако Ниловна, казалось, совершенно не замечала его отсутствия. Спускаясь по трапу, она то и дело оборачивалась, махая рукой и посылая сгрудившимся у борта морякам и пассажирам воздушные поцелуи.

— Тебе не кажется, — проговорила Рита после очередной затяжки «Беломорканалом», — что она ведет себя так, словно успела переспать со всей командой «Вайгача»?

— Просто она рада близости с полковником, — заметил Ордаш.

— … Или же сожалеет, что не успела этого — с командой, имею в виду — сделать, — желчно завершила свою мысль Рита, не обращая внимания на замечание своего «неподражаемого старшины».

23

Когда время стоянки подходило к концу, полковник пригласил Загревского и Ордаша к себе в каюту.

— Разговор у нас, товарищи командиры, будет недлинный, — проговорил он, наливая в небольшие кофейные чашечки по пятьдесят граммов коньяку, от вида и запаха которого Вадим успел основательно отвыкнуть. — Как уже было сказано, завтра, после посадки личного состава на судно, вы, капитан Загревский, передадите заставу лейтенанту Ордашу, который отныне будет комендантом этого пограничного форта и начальником заставы. На вооружении у лейтенанта остаются, как мы уже с вами уточнили, ручной пулемет, два карабина о тысяче патронов, пистолет при сотне патронов, ракетница и двадцать гранат. Этого вполне достаточно, чтобы в случае какого-то нападения дать нарушителям настоящий бой. Продумайте, лейтенант, как весь этот арсенал расположить, чтобы он оставался доступен и в то же время находился в безопасности.

— Остаются также ракетница с тремя ящиками ракет, — уточнил капитан, — и охотничье ружье, которое давно числится за заставой, с тремя сотнями дробовых зарядов.

— Это уже само собой. Остальные два пулемета — станковый и ручной, гранаты и ящики с патронами увозим на фронт. Лишними они там не покажутся. Ваша рота, капитан Загревский, будет вооружена ими в момент формирования полка. Эта часть приказа ясна?

— Так точно.

— Теперь ваша задача, лейтенант. О том, чтобы немцы не прорывались сюда, наши войска позаботятся. Да им здесь пока что и делать нечего. Помню, капитан докладывал о появлении над островом германского гидроплана. Но это другая ситуация. Буквально накануне войны в районе Новой Земли с согласия руководства страны оказалось несколько германских судов, под видом, так сказать, международной экспедиции по исследованию Северного Ледовитого океана. Так что все это — в прошлом. Впредь ни корабли, ни самолеты германские здесь уже не появятся.

— Хочется верить, — пробубнил Ордаш.

— Какие-то конфликты с местным населением у вас возникали?

— Здесь его нет, местного населения, товарищ полковник, — ответил Загревский. — Стойбище, находившееся когда-то в десяти километрах отсюда, перекочевало на южные отроги горного хребта, где климат помягше.

— Но оно может вернуться, — заметил полковник, положив перед офицерами пачку «Казбека» и зажигалку и жестом предложив угощаться. Однако пограничники вежливо отказались. Они не курили, да и полковник тоже еще ни разу не закурил. — Если это произойдет и какое-то кочевое племя действительно объявится здесь, сразу же попытайтесь выяснить его настроение. Опыт войны в европейской части страны показывает, что с приближением фронта резко активизируются все некогда обиженные властью, всех мастей националисты, уголовники и прочие элементы. Поэтому максимум осторожности. На территорию заставы никого из вызывающих подозрение, а тем более вооруженных, не пропускать. Они могут подозревать, что численность гарнизона форта уменьшилась, но ни в коем случае не должны догадываться, что вы, лейтенант, остались в одиночестве. Словом, задача у вас одна: выжить самому и сохранить вверенное вам имущество. При этом вы всегда должны помнить: тем, кто ушел на фронт, во сто крат труднее.

— Есть выжить и сохранить, товарищ полковник.

Они выпили за нерушимость границ, за Красную армию и победу и, закусывая ломтиками конской колбасы и рыбными консервами, какое-то время молчали.

— Командир пехотинцев лейтенант Скворечников привез почту, — проговорил полковник, почувствовав, что молчание слишком затянулось. — Бойцам он раздаст её утром. Умышленно не торопил его, чтобы газетами и письмами не отвлекать парней от работы. Что касается вас, лейтенант Ордаш, то передаю привет от вашего отца.

— Моего отца?! — невольно вырвалось у Вадима.

— А что вас так удивило? Генерал-майор Радулин — это ведь ваш отец?

— Отчим, если уж оставаться точным.

— А вот сам генерал считает вас сыном, — назидательно молвил Удальцов. — Мы с ним вместе в Испании воевали и в академии учились. Если такой человек считает вас своим сыном, это надо ценить, лейтенант, а не открещиваться от него.

— Согласен, товарищ полковник. Просто мы не успели как следует познакомиться друг с другом. К тому же я не решался… Да и писать отсюда было невозможно. Кстати, я не знал, что он уже генерал.

— И командует теперь дивизией, прикрывающей границу где-то в районе Кольского полуострова. Там пока что относительно спокойно, однако есть опасение, что Финляндия может основательно втянуться в войну. На стороне Германии, естественно.

Полковник порылся в своей командирской сумке и добыл оттуда три письма. Два от матери и одно от генерала Радулина.

— С твоей матерью я тоже познакомился. Это она просила передать.

— Спасибо, товарищ полковник. Вопрос: генерал… то есть я хотел сказать «отец», он уже знает, что мне приказано оставаться здесь?

— Знает. Однако он в эту ситуацию не вмешивался. Считает, что ваше место на фронте, но понимает, что поіраничник обязан находиться там, где приказано.

— А звание?

Полковник с таким удивлением взглянул на Вадима, словно не мог понять самой сути вопроса.

— Звание лейтенанта вам положено по всему вашему послужному списку. Правда, был человек, который позаботился о том, чтобы в штабе о вас не забыли, был. Но им оказался не генерал Радулин, который счел бы подобное покровительство неудобным.

— Знать его имя мне не положено?

— Почему же. Он сам разрешил назвать его. Это полковник, Герой Советского Союза Доротов. Помните такую фамилию?

— Полковник? Герой?.. — попытался припомнить Вадим:

— А если услышите «майор Доротов»?

— Черт возьми?! Так он уже и полковник, и Герой?! В свое время он очень хотел, чтобы я служил под его началом…

— Об это не надо, — резко предупредил Удальцов, зная, что дальше последует «… в разведке». — Когда понадобится, он свяжется с вами, лейтенант Ордаш. — И тотчас же поднялся. — Механикам судна необходимо еще несколько дополнительных часов для ремонта, поэтому выход на рассвете откладывается. Весь личный состав и вооружение должны находиться на борту к десяти ноль-ноль. Время отхода будет уточнено.

15

Хотя они уже попрощались, однако полковник тоже вышел из каюты, чтобы провести их до трапа.

Белые ночи давно кончились, и теперь на высоком антрацитовом небе холодно мерцали высокие, безучастные ко всему звезды. Ветер, прорывавшийся через створ бухты со стороны острова, был уже по-зимнему обжигающим, однако лейтенант знал, что еще с месяц своей бесснежной «лето-осени» Заполярье ему подарит. Как всякий южанин, зиму, особенно здешние морозы, он переносил с трудом. «Командованию, — подумал он, — стоило бы оставить на заставе кого-то из сибиряков, хотя бы того же ефрейтора Оленева, для которого зимовка посреди тундры — почти естественное состояние миропонимания». Но только он подумал об этом, как неожиданно у трапа появился встревоженный лейтенант Ласевич.

— Товарищ полковник, разрешите обратиться к товарищу капитану.

— Обращайтесь, — обронил Удальцов, стоя все еще с запрокинутой головой и любуясь спокойным мирным небом.

— Товарищ капитан, докладываю: из расположения заставы исчез ефрейтор Оленев.

— Что значит: «из расположения заставы исчез…»? — поначалу не придал значения этой настораживающей вести Загревский. — Очевидно, он где-то здесь, на судне.

— Проверено, среди бойцов, работавших на разгрузке, Оркана Оленева не было. В казарме и на территории форта — тоже.

— А личное оружие? — насторожился полковник.

— Оружие? А действительно… Извините пока что не проверял.

— Так проверьте. Без оружия в тундру и в горы никто не уйдет. Значит, он где-то здесь, ваш Оркан. Кстати, судя по имени, он, очевидно, из местных, из сибиряков?

— Эвенк, — ответил Ордаш. — Однако называет себя тунгусом, то есть так, как его народность называли в старину.

— Если тунгус, тогда это уже чрезвычайное происшествие. Русский вряд ли решился бы уйти в безжизненную тундру, в которой за сотни километров ни одной человеческой души, а местный… Это его земля, его стихия.

— Что скажете на это, лейтенант? — обратился к Вадиму капитан Загревский. — Вы были ближе всех знакомы с ним, и вам же принимать заставу

— Лично от меня как старшины заставы никакого задания ефрейтор Оленев не получал, — отчеканил Ордаш, понимая, что от однозначности его ответа в дальнейшем может зависеть то, кого на заставе посчитают виновным в исчезновении тунгуса. — Никакой склонности к дезертирству у него ранее не наблюдалось, наоборот, после многодневной охоты он всегда возвращался на заставу.

— Зная, что его не отправят на фронт, — заметил полковник. — Во время прибытия судна он находился на заставе?

Пограничники вопросительно переглянулись. Само прибытие судна было настолько ошеломляющим событием, что всем было не до каптенармуса заставы. Ответить, находился ли он в строю во время выступления полковника, тоже никто не мог.

— Он в отделении сержанта Ермилова, — напомнил Ласевичу капитан. — Что по этому поводу говорит сержант?

— Я с ним пока что не говорил. Просто мне понадобился ключ от каптерки. Я послал одного бойца. Он осмотрел территорию всей заставы, однако Оленева нигде не обнаружил. Остальное вы знаете.

— Тогда какого дьявола вы поднимаете панику? — жестко осадил его начальник заставы. — Есть ли в оружейной комнате оружие ефрейтора, вы не знаете, с командиром отделения не поговорили.

— Как только завершатся все работы, проведите перекличку, — сказал полковник. — Я же прикажу объявить по судовой связи, вдруг он где-то на борту земляка своего встретил или устроил себе экскурсию по судну.

— Кстати, Оркан был в группе добытчиков, — вспомнил Ордаш. — Может, он все еще не вернулся?

— «Добытчиков»? — не понял полковник.

— Мы запасались продовольствием, поскольку предполагали, что судно может не прийти. Посылали охотников в тундру и в предгорье.

— Получается, что к прибытию судна вы, капитан, — обратился Удальцов к начальнику заставы, — не знали, все ли бойцы находятся на территории заставы? Ночь весь личный состав провел в казарме?

— Кроме некоторых добытчиков, — неуверенно ответил Загревский. — К тому же каптенармус часто оставался в своей каптерке, приводил в порядок имущество.

— Вы мне прямо ответьте, — жестко потребовал полковник. — Вы перед отбоем вечернюю проверку проводили?

Начальник заставы замялся, однако соврать не решился.

— Не проводили, товарищ полковник. Ситуация виделась нам критической, поэтому одна группа бойцов уходила по берегам речек в поисках плавника, то есть дров; другая охотилась.

Ордаш знал, что и это еще не вся правда. Вечерние проверки на заставе не проводились уже с середины июля, когда стало ясно, что корабль то ли задерживается, то ли вообще не придет. Да и раньше они проводились лишь от случая к случаю, чего старшина заставы никогда не одобрял. Правда, здесь, на забытой Богом заставе, в таких перекличках особой надобности вроде бы и не было: в самоволку уходить некуда, все на виду. Однако на Большой Земле начальству этого не объяснишь, к тому же порядок и требования для всех застав одинаковы, где бы они ни располагались.

— Извините, капитан, — хриплым басом проговорил полковник, — но у меня создается впечатление, что с присвоением вам очередного звания в штабе явно поторопились. А вот сдачи заставы потребовали как раз вовремя. Но пока что застава находится под вашим командованием. Если к моменту посадки личного состава на «Вайгач» этот ваш тунгус не объявится, вам придется писать рапорт по поводу того, что на заставе произошло исчезновение служащего с подозрением на дезертирство, — голос полковника приобретал все более жесткие тон. Даже хрипота и одышка его куда-то исчезли. — Как вы понимаете, по этому поводу вам придется объясняться в штабе округа и отвечать на вопросы особистов.

— Понимаю, — едва слышно пробормотал Загревский. Хотя по-настоящему он пока что понял только одно — что у него «на голом месте» возникли очень серьезные неприятности, способные перерасти в «трибунальное дело».

— Поэтому советую, настоятельно со-ве-тую, — морально наезжал на него полковник, — выяснить, пока не поздно, все обстоятельства его исчезновения: кто куда его посылал, кто видел последним, о чем тунгус вел разговоры с бойцами заставы… А самое главное: находился ли этот ефрейтор на заставе в момент прибытия корабля и моего сообщения об отправке личного состава на фронт. Это особистов будет интересовать в первую очередь.

— Чертов каптер, — зло проворчал Загревский. — Появится — душу из него вытряхну. Он ведь нередко там, у себя в каптерке, и ночевал. Совсем распустились,

— Даже если через сутки-вторые этот ваш ефрейтор появится на заставе, он все равно будет числиться дезертиром. Поскольку должен быть не на заставе, а на судне, а значит, направляться на фронт.

— Но если он находился на охоте, то считать его дезертиром мы не можем, — решительно возразил Ордаш. — Бригада добытчиков уходила по заданию командования заставы. В тундре охотники действовали самостоятельно. О возможном прибытии судна ефрейтор знать не мог, поскольку оно прибыло с опозданием на месяц.

— Вы мне тут в адвокаты не играйтесь, лейтенант, а ищите бойца. Все вместе ищите. Если не хотите повесить на заставу факт дезертирства.

— Но если он все же появится? — подался Ордаш по трапу вслед за полковником, прекрасно понимая, что от этого разговора в судьбе Тунгусы может зависеть очень многое. — Что с ним делать? Как вести себя?

— Пешком отправляйте его в Архангельск, — съязвил полковник.

— Но до него тысячи километров.

— Тогда устройте ему трибунал. Сами приговорите и сами же расстреляйте. Откуда я знаю, что с ним делать? Действуйте, исходя из ситуации.

— Есть, действовать, исходя из ситуации!

— Только в случае возвращения ефрейтора на заставу по поводу дезертирства с ним лучше не говорить. Иначе действительно получите в форте, у себя под боком, потенциального дезертира, а главное, врага, способного в любую минуту… Словом, вы меня поняли.

Пока полковник поднимался по трапу, офицеры-пограничники смотрели ему вслед.

— Единственное, что я вам посоветую со всей определенностью, — произнес полковник, уже стоя на палубе, — в случае его появления все подробности ухода с территории заставы, а также время и обстоятельства его появления занесите в журнал заставы, который вы обязаны будете вести как её начальник. При этом помните, что запись в журнале может оказаться документом, способным решить дальнейшую судьбу этого бойца.

Прежде чем подняться вслед за капитаном на плато, Ордаш вместе с Ласевичем осмотрели крытый причал. Бот «Беринг», шлюпка-плоскодонка и плот оказались на месте. Значит, пришли они к выводу, ни вверх по Тангарке, ни на остров ефрейтор уйти не мог. О чем и доложили Загревскому, как только догнали его.

— Что ж вы, Ласевич, так поторопились с этим своим докладом? — с досадой упрекнул начальник заставы новоиспеченного лейтенанта.

— Так ведь исчезновение ефрейтора все равно обнаружилось бы, — спокойно ответил тот, никакого угрызения совести не чувствуя. — Но если бы это произошло уже после посадки на борт, все выглядело бы еще страшнее, поскольку мы вообще не знали бы, когда и куда он девался.

— Для начала мы должны обойти и осмотреть всю заставу, — проговорил Ордаш, давая понять, что готовится входить в роль её начальника, — убедиться, что ничего из того, что надлежало погрузить на судно, не осталось. Опросить всех бойцов. В последний раз построить личный состав, провести прощальную перекличку, а перед посадкой пройти по плацу торжественным прощальным маршем.

— Что ты мне наставления даешь, грамотей? — вяло как-то огрызнулся Загревский, хотя предложение выслушал очень внимательно: было похоже, что на такое, ритуальное прощание с заставой он явно не настраивался. — Тебя это уже мало касается. Ты тут отсидишься себе на заставе…

— Что значит — «отсидишься», товарищ капитан?! — резко отреагировал Ордаш. — Какие ко мне могут быть претензии? Хотите остаться на заставе? Тогда в чем дело? Обратитесь к полковнику Удальцову, и я немедленно готов уступить вам это «теплое местечко» в обмен за место во фронтовом окопе. В отличие от вас, меня окопы не пугают.

— Знал бы, что это в его власти, обратился бы, — самым неожиданным образом огрызнулся Загревский.

— В таком случае полковник действительно прав: с присвоением вам звания капигана в штабе явно поторопились. Завтра я лично подтвержу правоту полковника в разговоре с ним.

— А я как политрук вынужден буду поддержать, — окончательно добил Загревского лейтенант Ласевич.

— Да пошли вы оба!.. — вновь огрызнулся Загревский, нервно взмахивая руками, и, оторвавшись от них, поспешил к воротам заставы.

С минуту лейтенанты шли молча, понимая, что негоже ссориться вот так, буквально за несколько часов до прощания с заставой.

— Ты что, в самом деле скажешь об этом полковнику? — поинтересовался Ласевич. — Понимаю, что тебя как сына генерала…

— Ты-то откуда знаешь, что я сын генерала? — впервые за все время службы обратился он к политруку на «ты», поскольку теперь они были в одном звании, а Ласевич на «вы» к нему никогда и не обращался.

— Штурман «Вайгача» проговорился. Чудно, говорит, что генерал решил своего сына здесь на погибель одного оставить. Он ведь мог спокойно перехватить его в Архангельске или Мурманске и где-нибудь возле себя, в штабе, пристроить. Генерал-то, говорят, очень влиятельный. Недавно орден Ленина получил и даже вроде бы тянул на Героя.

— Хотелось бы, конечно, знать, откуда он такие сведения получил, — проворчал Ордаш, — да заставить его прикусить язык. А полковнику я, понятное дело, ничего говорить не стану. Вы, лейтенант, тоже не говорите, — предпочел он все же перейти на «вы». — У Загревского теперь и так неприятности будут.

— Это уж точно. Мне как политруку тоже, очевидно, влетит из-за тунгуса этого.

— Просто оскорбил меня капитан. Незаслуженно оскорбил.

— Словом, замяли мы эту стычку, — подытожил Ласевич. — Капитан тоже успокоится. Расстаться надо бы по-человечески.

16

…А после подъема на заставе появился лейтенант Скворечников, и Вадим Ордаш был поражен, узнав, что среди писем, переданных пехотинцем для бойцов заставы, есть и письмо для него. Именно то письмо, которого еще недавно он больше всего ждал, и которое менее всего рассчитывал получить. Это было письмо от Риты Атаевой.

— Как же оно попало к тебе, лейтенант?!

— Не ко мне, а в штаб погранотряда. Из Салехарда пришло. Ну а дальше на конверте все указано. Когда в штабе узнали, что мне приказано командовать отрядом пехоты, «поднаняли» на должность почтальона. Пришлось согласиться. Ты, как я понимаю, письма этого очень ждал?

— Наоборот, не ждал, и даже мечтать о нем не решался. Поэтому пребываю сейчас на седьмом небе.

— Тогда — тем более приятно. Война, многим не до писем. Открывай, читай.

— Прямо сейчас, что ли? — он растерянно повертел конверт в руках.

— Не при мне, конечно, — смутился Скворечников. — Можешь отойти и прочесть.

— Потом прочту, когда закончится посадка на корабль. Чтобы не спеша, наедине.

— Потом у тебя, лейтенант, будет уйма свободного времени, скользко не было за всю прошедшую жизнь. И письмо это от тоски несусветной ты будешь перечитывать сотни раз. Но первый нужно прочесть немедленно.

— Считаешь, что там что-то важное?

— Откуда мне знать? Уж не подозреваешь ли ты, что я вскрыл его и прочел? Чужих писем отродясь не читал. Просто тебе следует как можно скорее прочесть, чтобы знать, что писать в ответном письме. Вы ведь не виделись целый год.

— В последний раз — прошлом году, в день отхода этого же «Вайгача» из Архангельска, — соврал Вадим, пользуясь тем, что лейтенант не догадывается, что автором этого слишком запоздалого письма является женщина, с которой он видел его вчера.

— Везет тебе, лейтенант: и «хирургесса» по тебе сохнет, и невеста где-то ждет. Поделись секретом, служивый, как тебе это удается?

— Как-нибудь после войны, на досуге.

— Напоминаю, что через пару часов судно уйдет в сторону Диксона. И если ты не передашь со мной или кем-то из своих сослуживцев ответное письмо, оно может пролежать у тебя до следующей навигации.

— Точно! — изумился Вадим простоте его житейской логики. — Я ведь совершенно забыл, что ответить следует немедленно.

— Пока я передам почту политруку, у тебя минут десять-пятнадцать есть. Советую поторопиться.

Смущенно поблагодарив Скворечникова за эту подсказку, лейтенант направился в сторону вышки, единственного места, где его никто в эти минуты не окликнет и даже не обнаружит. Однако он твердо решил, что письмо Риты читать не станет. «Наспех пробежать взглядом письмо, которого ты ждал целый год, — это же безумие какое-то», — сказал он себе.

Поначалу Вадим решил, что писать будет так, словно не догадывается о существовании письма Риты, как будто бы оно написано было до прихода судна. Но затем решил, что играться в подобные «записочки-обманки» глупо. Вчерашняя встреча слишком резко изменила его представление об этой женщине, как, впрочем, и само восприятие её. Поэтому, для начала, следует решить для себя: а стоит ли вообще писать что-либо? И если стоит, то в каком духе?

Достав из планшета тетрадку, лейтенант вырвал лист, извлек химический карандаш и, послюнявив, замер, занеся его над бумагой, словно кинжал над сердцем жертвы. Он понятия не имел, о чем следует писать после слов «Здравствуйте, уважаемая Рита», поскольку мысль его дальше этих банальных слов попросту не про-двинулась. А написав их, Вадим сразу же понял свою ошибку: он обратился к Рите на «вы» и теперь должен был выдержать все письмо в таком же полуофициальном тоне.

Чего проще: порви этот листик и возьми чистый, но вместо этого Вадим лишь нервно взглянул на часы: как же стремительно уходит время! Сейчас ему нужно быть в казарме, готовиться к приему заставы, а не прохлаждаться здесь над своим письмом. Но главное, что он понял: даже сменив листик, все равно обратиться к Рите на «ты» уже не сможет.

«Я еще не читал Ваше письмо, — вывел Ордаш, решив, что фантазировать и ударяться в лирику не станет, а будет писать коротко и «как есть». — Умышленно не тороплюсь с этим. Когда Вы были на заставе, я не знал о его существовании, поскольку почтальон вручил его уже после Вашего отлета. Корабль вот-вот отойдет вместе со всеми моими сослуживцами. Мне же, как Вы помните, приказано оставаться на заставе. Одному. Охранять ее до следующей навигации.

Когда судно уйдет, я прочту Ваше письмо и напишу еще одно. Может, будет проходить какой-то корабль, и мне удастся передать его на Большую Землю. Извините, но, несмотря на нашу вчерашнюю встречу, я всегда буду вспоминать только наши «ночные прощания» в Архангельском порту».

Перечитав написанное, Вадим нашел свою писанину совершен-но идиотской. Разве такие письма следует писать девушке, с которой ты провел такие прекрасные вечера в Архангельске?! Разочарование оказалось настолько сильным, что Вадим чуть было не расче-крыжил свое послание кончиком грифеля, но вспомнил о времени, о корабле и лейтенанте Скворечникове.

А еще лейтенант вспомнил об армейской цензуре и о том, что незапечатанный треугольничек его может прочесть кто угодно. И понял, что у него есть только один путь: довести этот свой бред до законченного совершенства.

«Я понимаю, что после встречи на судне мы уже никогда не будем вместе. Поэтому вычеркиваю её из памяти, чтобы навсегда запомнить Вас той, какой Вы остались в моей душе после Архангельска. Вот почему я имею право совершенно искренне сказать: «Я все еще безумно люблю Вас, Рита!» — вывел Ордаш. Плюнув на всех непрошеных читателей, он написал то единственно мудрое и важное, ради чего, собственно, и взялся за письмо. Поскольку все остальное, что он может сообщить этой женщине, уже не имело никакого смысла. — Вы даже не представляете себе, как я Вас люблю. И, конечно же, помню все… Помню, как мы прощались в Архангельске. Все до последней минутки — помню. И буду любить. Сейчас мое спасение — в воспоминании о вас. Иначе я попросту сойду с ума на этой своей «границе безмолвия».

Прервав «чистописание», Ордаш усомнился, стоило ли писать: «…все, до последней минутки», поскольку вчерашнее прощание их оказалось слишком уж бурным и непростительно сексуальным. И кто знает, не воспримет ли Рита эти слова как фривольный намек. Но спасительно сказал себе: «Она ведь медик, а значит, все поймет». И потом, все, что происходило с ними там, в Архангельске, происходило прежде всего по её воле, как она этого хотела, как позволяла её буйная фантазия.

«Я буду ждать Вас. Берегите себя, Рита. Мы обязательно встретимся и, может быть, все еще сложится так, что уже никогда не будем расставаться».

Он еще хотел дописать: «Целую», но подумал, что это уже будет слишком слюняво. Он терпеть не мог, когда в письмах писали: «целую». Целовать — да, сколько угодно, но писать, что ты целуешь — дурачество какое-то. Поэтому он размашисто написал: «До встречи. Лейтенант Вадим Ордаш». Но потом, еще с минутку поводив над бумагой острием карандаша, словно хищным клювом, неожиданно для самого себя, уже в конце страницы все-таки дописал: «Целую!».

Сложив треугольник, Вадим написал на нем салехардский адрес Риты и разыскал лейтенанта Скворечникова.

— Постарайтесь отправить это письмо в Диксоне. По местным представлениям, это ведь совершенно недалеко от Салехарда. К тому же боюсь, что её могут перевести в европейскую часть страны, в какой-нибудь прифронтовой госпиталь. Она ведь хирург и работает в военном госпитале.

— Хирурга — да, могут, — мрачно согласился Скворечников. — Никто теперь не ценится так на Руси святой, как хирурги и могильщики. Сказал бы еще «и священники», но воздержусь, поскольку…

Он вдруг умолк и удивленно уставился на Ордаша. В ту же минуту пограничник тоже понял, что проболтался.

— Погоди, лейтенант, так это письмо ты написал «хирургессе», которая вчера спасала помощника капитана?

— Исключительная догадливость, пехота. Письмо, которое ты доставил из Архангельска, тоже от нее. Иного способа разыскать мою заставу у нее не было. Если бы ты не телился со своей почтой и вручил мне письмо сразу же после прибытия судна, все выглядело бы теперь по-иному,

— Полковник приказал почту в первые дни не выдавать, чтобы бойцы не расхолаживались, а занимались делом. Тем более что все равно ведь весь гарнизон будет погружен на судно. Там, дескать, пусть и читают. Но я почту просмотрел, вижу, твоя фамилия. Решил, что следует всем раздать, прямо здесь, на заставе. Ответы писать будут уже на судне или в Диксоне.

— Ладно, черт с ними, с подробностями. Об одном прошу: будь мужиком, не читай это письмо.

На месте Скворечникова он бы, наверное, возмутился, однако тот знал свой грех, поэтому спокойно заверил:

— Слово офицера: твое письмо читать не стану. — И клятвенно пообещал, что обязательно постарается оставить его на почтамте

Диксона и даже попросит отправить в Салехард с ближайшим самолетом или судном.

Едва Вадим выслушал эти заверения, как вахтенный «Вайгача» дважды прокричал в мегафон: «Лейтенанту Ордашу срочно прибыть на борт судна и явиться к полковнику УдальцовуI».

— Вдруг передумают и прикажут уходить вместе с гарнизоном заставы? — с надеждой произнес он, направляясь к судну вместе с лейтенантом-пехотинцем.

— Это вряд ли, — покачал головой Скворечников, — Заставу на произвол судьбы не бросят.

— Не бросят. Оставят кого-нибудь другого.

— Это вряд ли, — оставался непреклонным пехотинец.

— Если на заставе оставят другого, тебя тотчас же отправят на фронт. Так что молись, чтобы начальство не передумало.

— И все же молюсь, чтобы передумало.

— Понимаю, надеешься, что в следующий раз твоя медичка сумеет прилететь к тебе в Диксон, — по-своему истолковал его порыв лейтенант-пехотинец.

— Не надеюсь.

— Врешь, только вряд ли успеет. С отправкой на фронт сейчас тянуть не станут. Не то у нас теперь положение.

17

— Кажется, даже я, старый служака, забыл о мудрейшем из армейских канонов: «Не спеши выполнять приказ, ибо последует команда: «Отставить», — встретил полковник Ордаша в каюте, которую он делил с каким-то капитаном второго ранга. — Только что по рации сообщили, что впереди у нас — ледовое поле, через которое пробиться без ледокола вряд ли удастся. Из Обской губы на помощь нам уже направлен некий ледовый проводник, однако прибудет он не ранее чем через пять часов.

— Понятно, — проговорил лейтенант то единственное, что мог проговорить в этой ситуации.

Полковник стоял у иллюминатора спиной к Ордашу, упираясь руками о борт, и казалось, он не изменит этой позы, пока не дождется этого самого ледового проводника.

— Но, как вы понимаете, я не стал бы вызывать вас, лейтенант, только для того, чтобы сообщить о ледовой обстановке в северо-восточной части Карского моря.

— Так точно, не стали бы.

Полковник все же оторвался от борта каюты и, пригласив лейтенанта присесть у столика, тоже сел.

— Но вы все же не правы, лейтенант, считая, что лично к вам эта ледовая обстановка отношения не имеет. Только что получена шифровка о том, что, по данным разведки, планируется рейд нескольких германских субмарин к морю Лаптевых. Предполагается, что «волчью стаю» адмирала Деница прежде всего будут интересовать проливы Югорский Шар и Карские Ворота, а также порт Диксон[57], который становится основной перевалочной базой в этом районе для всех кораблей и военных грузов, которые могут поступать из Дальнего Востока, а главное, из портов наших союзников. Так вот, в связи со всем этим в Главном разведывательном управлении вдруг вспомнили, что в свое время старшина 202-й заставы Вадим Ордаш служил в разведке и даже прошел курс спецподготовки. Помню, в разговоре вы как-то намекнули об этом.

— Признаю, был такой грех.

— Почему же еще в прошлом году не настаивали на том, чтобы идти хотя бы в полковую разведку, а скромно отсиживались в старшинах заставы?

— В моих служебных бумагах все отражено. Лаконично и правдиво. А вспомнил о моем послужном списке, очевидно, все тот же майор, простите, уже полковник, Доротов?

— Источники уточнять бессмысленно. Важно уяснить, что от вас теперь прежде всего требуется внимательность и смекалка разведчика. Появление в проливе любого германского судна, высадка любого десанта, появление вблизи заставы или на острове любого человека — уже факт для радиосообщения.

— На заставе нет рации. Вернее, она была, но…

— Считай, что опять есть. Приказано отдать тебе одну из переносных радиостанций, которые мы доставляем в северные гарнизоны. Ключом, азбукой Морзе на ней работать не надо. Это одна из новых портативных раций, которыми мы снабжаем сейчас командные пункты, штабы и разведку. Её легко можно переносить на спине, она не требует длительной подготовки радиста, а зона действия — порядка пятисот километров. Конечно, до Архангельска, а тем более — Мурманска, такой рацией не дотянешься, — полковник развернул перед Ордашем карту Севморпути. — Но её вполне хватит, чтобы связаться с радистами, работающими в Амдерме, Диксоне, на острове Вайгач или на юге Новой Земли. Естественно, радисты будут извещены. Уверен, что в армейской разведшколе с азами радиосвязи тебя знакомили.

— Только у той рации радиус действия был значительно меньшим.

— Такими рациями, с меньшим радиусом действия, мы сейчас снабжаем военную авиацию, артиллерийские полки, общевойсковые батальонные и полковые штабы. К сожалению, большинство наших командиров слишком полагались на телефонную связь, крайне осторожно доверяясь рациям. Даже термин такой пошел гулять — «радиобоязнь»[58]. Однако опыт первых же дней войны показал, что большинство этих «радиобоящихся» уже в первые часы боевых действий теряли телефонную связь с войсками и высшими штабами. Артиллерия, танки, диверсионные группы и группы предателей — все было против них. А как поддерживать связь с частями, которые оказываются в окружении? Вопрос? Еще какой! Тебе же, лейтенант, будет передана рация «Север-бис», то есть значительно усовершенствованный тип.

— Весьма польщен, товарищ полковник.

Удальцов недоверчиво покосился на Ордаша: уж не иронизирует ли тот?

— Ну, а дальнейшим твоим радиоликбезом займется инструктор, который сопровождает эту технику и который уже получил нужные указания. В течение трех часов будешь находиться в его подчинении. Он же обеспечит тебя словарем-шифром и запасными батареями.

Приказав своему ординарцу провести лейтенанта к инструктору по радиоделу, полковник и сам вышел вслед за ним из каюты.

— Если мыслить по уставу, лейтенант, надо бы и в самом деле оставить при тебе еще парочку штыков, но есть приказ, который не обсуждают.

— Уже смирился.

— Единственное, что смогу сделать для тебя: попытаюсь связаться со штабом округа уже в Диксоне. И может, все-таки одного солдатика для тебя выторгую. Больше и просить нельзя, поскольку продовольствия завезено на одного.

— Вдвоем мы бы как-то продержались. Если, конечно, этот боец оказался бы хорошим охотником.

— И еще, запомни строгий приказ: «В эфир выходить только в отведенное тебе время и только в случае какого-либо чрезвычайного происшествия». Во всех остальных случаях — эфир не засорять и лишний раз не засвечиваться. Дважды в неделю — время будет указано в инструкции, которую ты получишь у радиста, — будешь включать рацию и прослушивать эфир на тот случай, если начальство захочет связаться с тобой. Уточняю, только прослушивать.

— Но если здесь и в самом деле произойдет что-то чрезвычайное, например, у заставы высадится германский десант, ждать отведенного мне времени не имеет смысла. Я вынужден буду выйти на связь и сообщить обстоятельства происшествия.

Полковник удивленно взглянул на Вадима и недовольно покряхтел. Старый служака, он явно не терпел какого-либо отклонения от приказа, поскольку тогда приходилось «мыслить не по уставу», а не по уставу мыслить он не желал. Этому противилось все его естество.

— Ну, если уж действительно случится что-то чрезвычайное, то, конечно, пробуй связаться. Если получится. Ты что, лейтенант, всерьез предполагаешь, что у немцев может возникнуть соблазн захватить эту погранзаставу? — Причем Ордаш обратил внимание, что спросил об этом Удальцов без иронии, вполне вдумчиво.

— А почему бы им не заполучить базу в нашем тылу?

— В слишком глубоком тылу.

— Зато в течение всей навигации они смогли бы контролировать пролив.

— Логично, логично. Однако, с другой стороны, если мыслить по уставу, то остров Фактория маленький, его нетрудно обойти. Я знаю, что в большинстве случаев караваны проходят севернее острова, поскольку этот проливчик часто забивают паковые льды, к тому же здесь немало подводных скал.

— Это верно, суда в проливе увидишь нечасто.

— Следовательно, немцам куда выгоднее перекрыть пролив Югорский Шар или Карские Вороты, основательно заминировав их при этом[59].

— Но разве где-то на Вайгаче, на Новой Земле или на Югорском полуострове они смогут отыскать такое удобно место для морской базы, как здесь? Да еще и с такими курортными условиями, как на Фактории? И потом, район вблизи Вайгача и Новой Земли более обжитый, оттуда значительно ближе до наших авиабаз.

— Согласен, и островок этот, и проливчик немцам могут приглянуться. Им у нас многое что приглянуться может. Если только позволим. Что же касается выхода в эфир, то приказ ты, лейтенант, слышал. Поэтому мыслить должен по уставу.

18

На заставу лейтенант возвращался вместе с пехотинцем, который нес на себе рацию. Сам он нес вещмешок с несколькими запасными батареями, которых должно было хватить до следующего лета, и с двумя толовыми шашками, которыми должен был взорвать рацию в случае крайней опасности, чтобы не досталась врагу.

Само овладение рацией особой сложности для него не составило. Под присмотром инструктора он даже успел выйти на учебную связь с радистами в Амдерме, где располагалась основная «станция подскока», как назвал её инструктор, выступавшая отныне в роли посредника между ним и радиостанцией разведотдела погранокруга; а также с радистом в Усть-Каре. Радиостанция на Диксоне, расположенном восточнее заставы, могла служить ему запасным пунктом связи, своеобразным «запасным аэродромом».

Этот же пехотинец забрал из радиорубки старую, вышедшую из строя рацию, а погранрадист Соловьев, который еще недавно, блюдя инструкции, близко никого, кроме начальника заставы, не подпускал к своей рации, теперь охотно давал Вадиму советы по поводу «обхождения» с антенной, настройки на нужную волну и возможных сбоев в работе «Севера-бис».

— Тем не менее без радиста вам, товарищ лейтенант, не обойтись, — молвил сержант, когда советы были исчерпаны, а журнал радиосвязи, «Пособие радиста» и папка с инструкциями переданы. — Поэтому мой вам совет: все-таки уговорите полковника оставить меня здесь в качестве радиста, с условием, что я буду нести и обычную солдатскую службу.

— Если вы желаете остаться на заставе, обратитесь к капитану Загревскому, а если он разрешит, то и к полковнику Удальцову.

— Но ведь вы Асе знаете мои отношения с начальником заставы, — притишил голос радист. — Он тотчас же взъерепенится.

— Потому что помнит о приказе, и знает, что гарнизон заставы направляют на фронт, а не на Южный берег Крыма.

— В том-то и дело, что на фронт, товарищ лейтенант, — язвительно как-то заметил Соловьев. Потому и прошу, чтобы вы поговорили и с Загревским, и с полковником.

— Мне пока что по должности не положено.

— Бросьте, лейтенант, «не положено». Начальник заставы теперь вы.

— Не приступил. Капитан командование мне пока что не передал.

— Но ведь всем ясно, что это уже условности. Несмотря на свой чин, Загревский уже никто, — голос сержанта становился все более горячечным. — А я свой срок службы отмутузил, осенью должен уходить на гражданку. Тут еще этот чертов фронт, и нс известно, как сложится судьба. Радистов ведь нередко забрасывают за линию фронта в составе разведгрупп. На курсах нас готовили и к такой ситуации. Так что, поди знай!

— Можете не сомневаться, сержант: чаще всего таких проверенных службой радистов в тыл врага и забрасывают, — заверил его Ордаш, стараясь придерживаться при этом официального тона. — Уверен, что вы окажетесь лучшим радистом из всех, кого туда забросят. В чем будут иметь возможность убедиться даже немцы.

— Какая же ты сука, старшина, — прошипел Соловьев, выходя из радиорубки.

— Можете донести о моей неблагонадежности, сержант; скажите, что я продался эскимосам.

— Брось, падло, никого я не закладывал, это все болтовня, — прохрипел он, на несколько секунд припав плечом к дверному косяку.

Ордаш холодно вскипел, но единственное, что он мог сделать, — это бессильно сжать кулаки. Не мог же он затевать с этим наглецом драку, а жаловаться на него капитану или полковнику было бессмысленно. Да и не пошел бы он на подобный срам.

Когда Соловьев ушел, лейтенант попытался еще раз пройтись по всему процессу настройки рации, но был слишком возбужден, да к тому же увлекаться радиолюбительством уже было некогда. При посадке на «Вайгач» радист был единственным, с кем Вадим не обнялся. Проходя мимо лейтенанта, тот гневно сверкнул глазами и вместо слов прощания зло прохрипел: «Ты еще попомнишь меня, сука тыловая!».

* * *

Сразу же после прощального обеда Вадим вместе со штатным мотористом, ефрейтором Васенковым, осмотрел электродвижок. И хотя лейтенант давно умел запускать его и неплохо знал устройство, все-таки ефрейтор еще раз подробно «прогнал» его по всем деталям, напомнил о возможных поломках и передал святая святых — загашник с запчастями. Вместе же они осмотрели и произвели пробный запуск нового, только что доставленного движка, который Ордаш мог эксплуатировать, только если старый не подлежал ремонту. Там же, в мастерской, лежал и какой-то списанный движок, который при «пересадке» на него новых запчастей вполне мог быть пущен в дело. И Васенков даже подсказал, как именно его следует «оживлять».

— Это ваш последний резерв, товарищ лейтенант. Зимой оба запасных движка перетащите в более теплое место, эта машина к полярным морозам не очень-то приспособлена. Так будет надежнее. Но еще надежнее будет, если вы попросите полковника, чтобы оставил меня с вами как механика. Три движка, электропроводка по казарме, полуторка… Рацию тоже осилю. Да и поварёжничать умею, несколько раз кока нашего подменял.

Ордаш сочувственно осмотрел коренастую, приземистую фигуру этого веснушчатого рязанца и нерешительно покачал головой. Он понимал, что ефрейтору очень не хочется менять свой машинный кубрик — на заставе издавна закрепилась морская терминология, введенная в обиход её первым начальником, бывшим флотским офицером, — на фронтовые окопы. Однако не собирался осуждать его. К тому же механик, а тем более повар, на заставе действительно не помешал бы.

— С удовольствием оставил бы тебя, ефрейтор, если бы только можно было. Но полковник сказал: «только исходя из приказа…». Сегодня опять говорил с ним по этому поводу. Ноль реакции.

— Жаль, а я бы вам очень пригодился, — уже откровенно канючил Васенков. — И к охоте я сызмальства приучен, и по ремесленному училищу — электрик.

Но лейтенант счел, что говорить на эту тему уже бессмысленно. Еще полчаса ушло у него на прием фельдшерского пункта у теперь уже старшины медицинской службы Корзева. Военфельдшер был зол на весь мир. С этим кораблем он должен был уходить в запас и из Архангельска отправляться домой, во Владимирскую область. Но вместо родного поселка, где его ждала невеста и должность в местной больнице, приходилось отправляться на фронт.

Наспех сформировав для лейтенанта аптечку, он на упаковках и обвертках понадписывал, какие таблетки и порошки при каких заболеваниях следует принимать. А еще напомнил, как правильно пользоваться шприцом при внутривенных и внутримышечных инъекциях, и передал Ордашу несколько пакетов бинтов, ваты и целую бутыль спирта.

— Чего-чего, а этого добра не жалели, — пнул он носком сапога в посудину. — Да и медикаментов, как видите, накопилось. На заставе болеть было не принято. Имея такой запас, продержитесь. Сердце у вас в порядке, давление в норме. Главное — следите за легкими, не обожгите, не подхватите воспаление. Причем больше всего бойтесь пота. Самой страшное на таком морозе — вспотеть. Но если все же прихворнете, оставляю вам «Справочник военфельдшера». Здесь все доходчиво — что и как. Вопросы ко мне есть?

— Появятся, но не сейчас.

— Одному продержаться на заставе до следующей навигации, — покачал огромной лысеющей головой Корзев, — такое не каждый выдержит.

— Согласен, придется держать экзамен на выживание.

— Хотя, с другой стороны, сотни охотников-промысловиков точно так же по году проводят в тайге и тундре, за сотни километров от ближайшего человеческого жилья. Причем выживать им приходится в каких-то охотничьих избушках, условия в которых во много раз сложнее, нежели в этом пограничном форте.

— А что, старшина, ты прав. Кстати, именно этого довода мне как раз и не хватало. Говорю абсолютно серьезно. В самом деле, сотни охотников годы напролет проводят в полном одиночестве, причем в таких условиях, когда охваченная ледовым холодом избушка кажется раем земным.

— Да только отсиживаться некогда, нужно добывать зверя. Тот случай, когда вкус жизни в самом деле познается в сравнении. Советую почаще читать Джека Лондона. Для вдохновения. Кое-какие повестушки его в нашей библиотеке остались. А пока что присядем — и по двадцать граммов.

Пить Вадиму не хотелось, однако отказаться — обидеть военфельдшера тоже было неудобно. Они присели за столом, выпили, помолчали. В казарме вовсю шло приготовление к посадке на судно, а здесь, в медсанчасти, было тихо и по-домашнему уютно, и сквозь окно пробивались лучи на удивление яркого и все еще теплого солнца.

— Оркану проще — взял и сбежал в свою тундру, — проворчал Корзев. — Кто его станет искать? Особенно если он доберется до своей тунгусской тайги.

— Ты видел его перед тем, как он?..

— Как раз «перед тем, как» и видел. Уходил он через это крыло, из каптерки.

— Где обычно держал своё ружье, — уточнил Вадим.

— Помню, спросил его, куда это он собрался. Ответил: «Моя идет стрелять песца для капитана корабля».

— И все? Ни слова больше он не сказал?

— Просил предупредить о своем уходе старшину заставы, то есть тебя.

— А ты как старший по званию, конечно, разрешил ему уйти, пообещав, что сообщишь об уходе мне или начальнику заставы. Только честно.

— Он ведь у тебя, старшина, и у начальника заставы главным добытчиком был. Когда хотел — уходил, когда хотел — появлялся. С добычей или без добычи.

— Это что, попытка в чем-то обвинить нас с начальником заставы?

— Да на кой вы мне черт?! — огрызнулся Корзев. — Особенно теперь. Не впутывайте в эту историю меня, и я вас сто лет не трону. Ефрейтор ушел без разрешения — вот и все тут. Когда я узнал, что вместо дома меня ждет фронт, уже было не до тунгуса и не до капитана. Песца — так песца. Мало ли тунгус настрелял их за три года?!

— И все же, на всякий случай, уточним: Оркан ушел еще до построения, на котором выступал полковник?

— Однако о войне он знал от командира ледокола.

— Но не знал, что нас отправляют на фронт и не мог знать, когда именно отходит судно. То есть не мог знать, что «Вайгач» уходит через сутки, а не через трое суток, как это бывало раньше?

— Тот же капитан наверняка сказал ему и об эвакуации гарнизона. И вообще, вы к чему это клоните, лейтенант? — хищновато прищурился Корзев. — Пытаетесь найти оправдание его дезертирству?

— Возможно, это всего лишь самовольная отлучка.

— Только не в военное время.

— Ты прав, старшина, — вздохнул лейтенант. Если исходить из законов военного времени и если доказать, что Оленев в самом деле дезертировал, а не отправился на охоту, чтобы, как это было ранее приказано начальником заставы, пополнить запас мяса…

— Да никто ничего и доказывать не станет, — поморщился Корзев. — Зачитают приговор и хлопнут. В тот же день, когда попадет в руки энкаведистов.

Они понимающе помолчали. Появился дневальный и сообщил, что начальник заставы объявил всеобщее построение в казарме, поскольку по полевому телефону с судна сообщили, что ледокол уже на подходе.

Полковника на этом построении не было. Очевидно, решил, что вторгаться в ритуал прощания пограничников со своей заставой ему не стоит.

После прощальной переклички Загревский сказал краткую, но почти пламенную речь, напомнив, что они отправляются в Архангельск, а оттуда — на фронт. А заодно объявил, что с момента отхода судна все имущество заставы передается под ответственность лейтенанта Ордаша, пожелав ему при этом с честью провести зимовку и охрану заставы. Правда, тут же заметил, что плохо представляет себе, как это у лейтенанта получится, и что лично он не хотел бы оказаться на его месте.

После еще более краткой речи политрука Ласевича капитан строем вывел бойцов во двор и тут же приказал одному из сержантов снять с флагштока флаг, чтобы увезти его с собой и передать в штаб погранотряда. Однако Ордаш неожиданно резко воспротивился:

— Вот этого делать ни в коем случае нельзя! — заявил он. — Пока на заставе остается хотя бы один боец, застава действует. А такой боец, как вы знаете, остается, а значит, застава не ликвидируется. К тому же вы, товарищ капитан, забыли объявить, что я остаюсь здесь не в качестве сторожа, а что приказом по округу назначен новым начальником 202-й заставы.

Загревский хотел что-то возразить или как-то оправдаться, но передумал и, безнадежно махнув рукой, повел строй к воротам. Он настолько был удручен и тем, что приходится отправляться на фронт, и что один из его бойцов дезертировал, что все остальное его не волновало. Уже на выходе строя из форта к За-гревскому подошел с докладом какой-то юный морячок, который был прислан капитаном судна. Оказывается, капитан подтвердил, что какой-то ефрейтор «из инородцев» обещал, через боцмана, принести ему шкуру одного из песцов, которые водятся в предгорьях недалеко от заставы. Заверял, что в течение дня управится. При этом капитан честно признался, что, опять же через боцмана, поощрил Тунгусу обещанием замолвить в Диксоне слово перед полковником, чтобы тот при поддержке местного военкома предоставил ефрейтору отпуск на несколько дней. Ровно на столько, сколько понадобится, дабы побывать в ближайшем стойбище тунгусов,

— Бред какой-то! — возмутился Загревский. — Какой песец?! Как Оленеву вообще такое в голову могло прийти? Какой отпуск в стойбище тунгусов, если нас отправляют на фронт?!

— Относительно отпуска капитан, понятное дело, блефовал, — молвил Ордаш. — Но признание его очень важно для вас, товарищ капитан. Оно многое объясняет в этой истории. Если уговорите полковника, чтобы тот заставил капитана изложить свое объяснение письменно, считайте, что спасены. Кстати, об исчезновении Тунгусы полковник пока что никому ничего не сообщал.

У трапа Ордаш обнялся с каждым бойцом, кроме радиста, хотя и на него зла уже не держал. Только теперь он по-настоящему понял, насколько сдружился с этими людьми и насколько близки они ему стали.

— Странная вещь, — не удержался наблюдавший за этой сценой седоусый боцман. — Когда боец прощается со всеми, оставляя заставу, — это не в диковинку, подобное наблюдаю из года в год. Но чтобы вся застава уплывала, оставляя одного-единственного бойца, такого видеть еще не приходилось. А я ведь и сам срочную служил на границе.

17

До отхода все еще оставалось почти пятьдесят минут, и Загревский решил в последний раз подняться на плато и пройтись по заставе. Теперь уже пустующей. Вместе с Ордашем он поднялся по крутой тропинке наверх и в бинокль осмотрел окрестности.

— Все еще надеетесь, что ефрейтор вернется? — поинтересовался Вадим.

— Все еще надеюсь, что вернется до отхода судна. Поскольку в том, что он действительно вернется, — не сомневаюсь. Признайся, как на исповеди, лейтенант: ты ведь знал, что Оленев собрался уходить? Ты специально отправил его в тундру, чтобы не оставаться здесь одному?

— Представления не имею, когда и с какой истинной целью ефрейтор Оленев оставил расположение заставы, — сухо и жестко парировал Ордаш. — Об этом я уже доложил полковнику Удальцову и намерен доложить командованию погранотряда во время первого же радиосеанса. То есть еще до того, как «Вайгач» с вами на борту достигнет порта Диксон.

В ответе лейтенанта Загревский уловил неприкрытую угрозу и замялся.

— С каким же удовольствием я пристрелил бы сейчас эту скотину, — все же не смог приглушить он вспышку гнева. — Хорошо хоть военфельдшер видел, когда он уходил. А значит, есть свиде-толь того, что ушел после построения заставы, то есть после выступления полковника, когда стало ясно, что заставу отправляют на фронт.

— Вы неверно информированы, товарищ капитан. Ефрейтор оставил расположение заставы до построения, поэтому выступления полковника слышать не мог, — суровым командирским голосом уточнил Ордаш. — Из этого следует, что об отправке на фронт он не знал, и территорию оставил не с личным оружием, а с охотничьим ружьем. Перед прощальным построением в казарме военфельдшер лично доложил мне об этом. Мало того, у меня есть письменное объяснение непосредственного командира Оленева — сержанта Ермилова.

— Странно, почему оно у тебя, лейтенант, а не у меня.

— Потому что потребовал объяснение я, а не вы. И потому что вручил его Ермилов уже после построения, то есть после вашей официальной передачи мне командования заставой, по дороге к судну.

— Так передай его мне, лейтенант.

— Как начальник заставы не имею на это права. Сохраню до того дня, когда это дело будет расследоваться прокуратурой, штабом или кем-то там еще из высокого начальства. А Ермилов в течение многих дней будет рядом с вами. Потребуете — напишет еще одну объяснительную. Но зато я буду уверен, что она не будет отличаться от той, которая хранится в моем планшете.

Ордаш не сомневался, что, в принципе, при другом настрое За-гревского он должен был бы отдать ему этот листик. Но в то же время понимал, что в нем может быть спасение Оленева. А главное, капитан не решится потребовать от Ермилова излагать события так, как они видятся самому бывшему начальнику заставы.

— Ладно, будем надеяться, что архангельскому начальству сейчас не до какого-то там тунгуса-дезертира, — примирительно молвил Загревский, решив, что дальше нагнетать атмосферу нет смысла.

— Хотелось бы надеяться.

Теперь они вдвоем осмотрели в бинокли видневшиеся вдалеке отроги Бытранга, «прошлись» ими по берегам речушки, до небольшой рощицы. Загревский зачем-то осмотрел и Факторию, хотя прекрасно понимал, что забраться туда тунгус не мог, а если и забрался, то обнаружить его присутствие в бинокль было бы невозможно.

— Но теперь тебе, лейтенант, придется постоянно помнить, что дезертир этот бродит где-то поблизости, — заметил капитан. — Что терять ему нечего и что он отменный стрелок.

— Считаете, что он где-то поблизости?

— Уверен в этом. Убедившись, что ты здесь обитаешь в одиночестве, он захочет убрать тебя, чтобы комфортно провести здесь всю полярную зиму, а то и превратит заставу в стойбище. И поскольку тела твоего обнаружить уже никогда не удастся, никто ничего потом не докажет.

— Ну, зачем так безысходно?

— На твоем месте я бы все же насторожился. Хотя есть подозрение у меня, что об истории этой ты знаешь больше, чем все мы. Нет-нет, в пособничестве я тебя не обвиняю, — упредительно помахал он растопыренными ладонями. — Тем не менее…

— Если он и ушел, то ушел за хребет Бытранг, к своим, чтобы затеряться в одном из стойбищ оленеводов. К тому же он из большого и древнего рода тунгусских шаманов и вождей, и сам уже готов стать вождем своей народности, так что при любом раскладе род ему поможет.

— Ах, вот оно что?! Он, оказывается, наследник вождя племени, причем из рода шаманов?

— Сам рассказал об этом.

— Давно?

— Когда обследовали Факторию.

— Почему сразу же не доложил?

— Во-первых, думал, что вам это известно, а во-вторых, вы были не в том состоянии, в каком следует выслушивать подобные доклады.

Загревский болезненно и в то же время брезгливо поморщился. Слишком уж тяжелым было похмелье после этого островного запоя — тут уж возразить нечего.

— Как же он, отродье шаманское, попал в погранвойска? И вообще, насколько я знаю, всех шаманов чекисты наши постреляли или пересажали. Как, впрочем, и большинство православных священников. Может, он потому и в армию напросился? Из северных народностей в армию призывают очень немногих, да и то в основном добровольцев. Но то, что он из шаманов… Вот за эту информацию тебе, старшина, то бишь уже лейтенант, спасибо. Когда это будет указано в моем рапорте, особистам сразу же все станет ясно. Сам тот факт, что шаман оказался служащим погранвойск — уже серьезная недоработка местных органов.

Они зашли во двор заставы, приблизились к штабному домику, однако в помещение штаба Ордаш не вошел, понимал, что бывшему начальнику заставы захочется побыть в нем одному. Прощальный обход заставы с прощальной слезой на глазах — тут все понятно и приемлемо.

Когда Загревский вновь покинул территорию заставы, лейтенант ждал его на самой высокой точке плато, у каменной беседки, откуда можно было переговариваться со сгрудившимися на палубе бывшими пограничниками.

— Мне-то всегда казалось, — произнес капитан, ступая на проходившую мимо тропу, ведущую к причалу, — что, прощаясь с этой дикой заставой, буду радоваться как освобождению из темницы. А вот поди ж ты, — отвел влажные, расчувствованные глаза, — прощаюсь так, как с родным домом не прощался.

— Такое уж сложное это понятие — «родной дом», — ответил старшина, но почему-то вспомнил не о матери, и даже не об отцовском домике на окраине Кодымы, у истоков речушки… Нет, он вспомнил о Рите Атаевой. О письме от неё, которое еще только нужно было прочесть, лейтенант тоже подумал как о таинственном новогоднем подарке, о содержимом которого еще только предстояло узнать.

Они спустились к «Вайгачу», попрощались и, поднявшись на борт, Загревский присоединился к стоявшему там полковнику и группе других офицеров. На ледоколе, который по-прежнему оставался в проливе между заставой и Факторией, словно бы поняли, что последний акт ритуального прощания завершился, и оттуда донеслись три долгих, поторапливавших гудка. Тотчас же прозвучали команды капитана «Вайгача», и судно по-крабьи, задним ходом, начало выползать из бухты. Все то время, пока моряки осуществляли этот маневр, лейтенант, оступаясь на влажной гальке и преодолевая каменные завалы, бежал по берегу бухты, интуитивно стараясь как можно дольше оттянуть тот миг, когда останется здесь один, как Робинзон на безлюдном острове, во власти безмолвных льдов и сиротского одиночества.

Развернувшись на траверзе пограничного причала, капитан нацелил свой корабль на северо-восток и длинным гудком попрощался с одиноким человеком на пустынном берегу. Лейтенанту вспомнились слова боцмана судна, Максимыча, когда тот узнал, что на заставе приказано оставить только старшину, одного. «Ну, почему не двоих-троих? Это же безумие — оставлять человека посреди тундры и льдов на съедение волчьему одиночеству!» Что скрывалось за этими словами, Ордашу еще только предстояло узнать.

Последнее, что запомнилось Вадиму из этого, несколько затянувшегося прощания, — капитан Загревский, который, взойдя на корму верхней палубы, одну за другой запускает в сторону заставы три красные ракеты. Пожалев, что у него под рукой ракетницы нет, Ордаш выхватил пистолет и дважды выстрелил в воздух. Расслышали ли его выстрелы на судне, он не знал. Да это, собственно, не имело никакого значения. Даже если бы расслышали, то вряд ли поняли бы, что это уже выстрелы тоски и отчаяния.

Не доходя до окончания горловины бухты, Вадим поспешил назад, к заставе. Он бежал изо всех сил, чтобы скорее добраться до пограничного поста наблюдения — обычной вышки метров десяти высотой. Лейтенант понимал, что если будет бежать достаточно быстро и продержится в таком темпе до самой вышки, то еще какое-то время сможет наблюдать за уходящим судном в бинокль.

Ордаш осознавал, что это уже какое-то мальчишество и даже упрекал себя в нем, однако остановиться не мог. Время от времени он лишь чуть-чуть сбавлял темп, чтобы оглянуться и убедиться, что судно все еще просматривается. И поскольку в это время он поднимался на возвышенность, то казалось, что «Вайгач» застыл на одном месте, ибо представал таким же огромным и хорошо видимым, как и оттуда, из низины.

Внутренняя лестница, по которой он взбегал на смотровую площадку, казалась бесконечной. Вадим давно сбил дыхание, но, даже чувствуя, что задыхается, все еще продолжал взбираться наверх.

Вот наконец и комнатка часового, обведенная открытой смотровой площадкой. Войдя в нее, Ордаш поднес бинокль к глазам и увидел на корме одинокую фигуру с биноклем в руке. Загревский, очевидно, догадывался, что лейтенант побежит к вышке, а может, и видел, как бежал к ней, и теперь они нацеливались друг на друга окулярами биноклей, как снайперы, которым предстояло сразиться, но которые, обнаружив друг друга, решали для себя: стрелять или мирно разойтись?

— «Только не надо погружаться в одиночество, — предупредил себя Вадим. — Никакой тоски и никакого одиночества. Ты будешь поддерживать порядок в казарме, охотиться и подниматься на пост наблюдения. Все, как обычно, погранохрана, все, как обычно. Только тогда ты выживешь, только тогда эта земля воспримет тебя, как “своего на своей земле”».

Еще несколько мгновений и корма — «Вайгача» скроется за скалами-близнецами. Прощально выстрелив ей вслед из пистолета, Вадим стоически улыбнулся: «Наконец-то тебя оставили наедине с миром льдов и безлюдья, где ты в течение многих месяцев будешь предоставлен самому себе. А что, единственный солдат в мире, который служит только себе, охраняет только себя и подчиняется только самому себе! И это — посреди Второй мировой войны! В этом что-то есть.

«Самый одинокий и самый безучастный участник Второй мировой — вот кем ты, лейтенант Ордаш, войдешь в историю нынешней цивилизации!», — напророчил себе Вадим.

18

Корабль скрылся за выступавшими из прибрежных вод скалами-близнецами, а Вадим Ордаш все всматривался и всматривался в полуденную даль океана, словно ждал, что произойдет нечто такое, что заставит капитана «Вайгача» повернуть судно назад, зайти в порт и вернуть заставе всех тех, без кого само понятие «пограничная застава» теряет свой первозданный смысл.

Он взглянул на заставу, откуда теперь не доносилось ни одного человеческого голоса, и понял, что ему совершенно не хочется возвращаться туда. Не оставалось ничего другого, как вновь вернуться на вышку. Войдя внутрь караулки, стены, пол, двери и потолок которой для утепления были оббиты старыми оленьими шкурами, Вадим плотно закрыл дверь, опустил полог, которым здесь служило старое солдатское одеяло, и, отдернув оконную занавеску, чтобы было побольше света, вскрыл письмо Риты.

«Здравствуйте, мой суровый, нежный и неподражаемый старшина!..» — прочел он и, откинувшись на спинку самодельного, устланного шкурой кресла, положил ноги на поверхность старой, закопченной буржуйки.

Устроители пограничного поста наблюдения прекрасно понимали всю условность, в которой пребывал загнанный на эту вышку солдат. Зная, что ему приходилось всматриваться в пространство, на котором ни со стороны «сопредельного» государства, расположенного за тысячи километров от Северного Ледовитого океана, ни со стороны охраняемой территории месяцами не показывалось ни одного судна, ни одной живой души, они позаботились о том, чтобы излишне не губить здоровье солдат, которым приходилось простаивать здесь, на ледяном ветру, в тридцатиградусные морозы[60].

«…Вы даже не представляете себе, какое удовольствие доставляет мне сам процесс написания этого письма. И как я счастлива самой возможности сочинять его. Понятия не имею, когда и где оно разыщет вас, поэтому адресую его штабу погранотряда, рассчитывая, что уж они-то окажутся истинными джентльменами и помогут бедной девушке разыскать своего блудного, кочующего по северным побережьям неподражаемого старшину…».

Так могла написать только Атаева, признал Вадим. Не потому что усомнился в её авторстве, а потому что осознавал: так могла сказать только эта женщина. Он вдруг услышал её голос. Он почти физически ощутил присутствие здесь Риты, услышал, как, озаряя свое смугловатое лицо загадочной восточной улыбкой, она произносит эти слова. Причем каждое слово проговаривает медленно, мечтательно запрокинув голову, словно вычитывает его где-то на небесах или сверяет с волей небес его мудрость и праведность.

Все самое нежное и самое интригующее Рита почему-то произносила именно так — улыбаясь, запрокидывая голову и томно поддерживая правой ладошкой окаймленный короткими черными волосами затылок. А еще этот её, приятный для слуха, шаловливый какой-то акцент, непонятно почему зарождающийся при, возможно, даже чересчур правильной русской речи. Как раз с этим акцентом и с этой шаловливостью женщина и произносила теперь каждое прочитанное Вадимом слово. Увлекаясь чувственными грезами, лейтенант-отшельник почти реально слышал её голос и ощущал её присутствие. Духовное и физическое присутствие любимой женщины.

В течение года, прошедшего после их расставания в Архангельске, Вадим множество раз вспоминал прощальный вечер в номере гостиницы, возрождал в своей памяти её губы, её слова и ласки; какое-то по особому нежное прикосновение пальцев к его щекам. Ордаш всегда помнил её удивительно пластичные движения рук — сравнимые разве что с движениями исполнительницы восточных танцев или юной, духовно и телесно утонченной балерины.

Когда Рита проводила пальцами по его лицу, Вадиму казалось, что женщина не ласкает его, а как бы заново сотворяет. И черты лица его становились при этом такими, какими задумывала их эта любящая женщина.

«…Честно говоря, я ждала, что ты напишешь первым. Это выглядело бы так естественно, а главное, так принято. Но потом от одного сведущего человека узнала, где, в каких условиях и на каком жутком удалении от ближайших населенных пунктов находится твоя застава. И поняла, что ждать придется слишком долго и безнадежно, поэтому писать нужно самой. Я выяснила, когда отходит ваше судно обеспечения и написала, рассчитывая на порядочность штабных офицеров погранотряда и на судьбу полярного корабля-трудяги.

Когда ты получишь это письмо, я уже, очевидно, буду работать в морском госпитале Диксона. Но поскольку этот вопрос еще не решен, на конверте — мой домашний, салехардский адрес, так надежнее. Знаю, что родители перешлют мне письмо, где бы я ни находилась…».

Неужели в госпитале Диксона?! — почти возликовал Вадим. Это же, по здешним, заполярным понятиям, совсем рядом. А главное, туда заходит «Вайгач», заходят все остальные суда, проходящие мимо заставы. Но ликование его угасло сразу же, как только он вспомнил о вчерашнем прилете хирурга Атаевой на заставу. О Диксоне, насколько он помнил, там не было сказано ни слова.

«…Вряд ли ты поверишь, — вернулся он к чтению письма, — но согласилась на должность главного хирурга этого госпиталя только потому, что хочется быть поближе к тебе. Салехард — пусть и наша местная, но все же столица. Совсем близко расположенная от железной дороги, Европы и даже от Москвы. Это лишь в Москве и в Ленинграде кажется, что он черте где, но не по нашим, сибирским понятиям. А вот Диксон — это уже и по нашим представлениям, особенно по представлением моей мамы, где-то на конце света. Хотела послать тебе фотографию, но струсила. Просмотрела все имеющиеся у меня фото и поняла, что на всем пространстве от Ленинграда до Чукотки большей уродины не сыскать. Когда ответишь, может быть, решусь, причем обещаю к тому времени неузнаваемо похорошеть. До свидания, мой неподражаемый старшина. Целую. Лучший хирург Салехарда и его окрестностей Рита Атаева».

Ордаш перечитал это её «лучший хирург Салехарда и его окрестностей» и улыбнулся. Именно так она и представилась ему во время первой встречи, во время знакомства. Стоп, а почему она даже не упоминает о войне? Вадим взглянул на дату, поставленную в начале письма. Там значилось 20 июня 1941 года. 9 часов вечера. Утром 21-го она отправила это письмо, а на следующий день началась война.

«Какое счастье, что я успел написать ответ и передать его с лейтенантом Скворечниковым! — с облегчением подумал Вадим. — Два года без весточки от парня, с которым Рита была знакома всего несколько дней, это было бы слишком». А еще он подумал о том, что ведь в порыве их страсти вполне мог случиться ребенок. Но, судя по всему, не случился, иначе Рита сообщила бы. А жаль.

«Ну, ты и размечтался, лейтенант! — осадил себя Ордаш. — Это какая-то из деревенских могла бы тут же забеременеть. Но ты-то гасил свою страсть в объятиях хирурга. Может, это чем-то и кончилось, да только в планы молодого хирурга появление Ордаша-младшего, сына и наследника твоего, никак не входило. Уж извини».

Вадим еще раз, теперь уже более вдумчиво, перечитал письмо Риты, и ему показалось, что сумел открыть какие-то новые интонации, тонкости смысла и даже черты характера этой северной красавицы. Не удержавшись, он пробежал его взглядом и, отложив в сторону, как недочитанный, но уже очень понравившийся ему роман, принялся за письмо матери. Она сообщала, что Дмитрию Николаевичу, то есть её мужу, присвоили звание генерал-майора, что теперь он командует дивизией и что им дали квартиру в Волхове, хотя генерал мечтал получить её в Ленинграде.

Лейтенант вспомнил, что на карте Волхов нанесен дальше от уже занятых германцами прибалтийских республик, нежели Ленинград, и облегченно вздохнул — до этого города они могут и не дойти. К тому же бомбить его будут не так жестоко, как Ленинград. А еще мать просила, чтобы, оказавшись на фронте, Вадим обязательно нашел возможность сообщить, где именно он находится. Жена военного, она и письма писала, как подобает жене военного — сдержанно и лаконично. Даже о первых бомбежках города сообщала, как о чем-то совершенно обыденном и привычном, словно бы писала об учениях, в которых принимает участие и её новый муж. Друзья и знакомые отца Вадима, офицера Ордаша, не раз подмечали, что в его супруге военная струнка просматривается значительно четче, нежели в нем самом. Повзрослев, Вадим и сам стал замечать, что довольно часто мать прерывала чувственные исповеди отца, требуя, чтобы он «не распускал свои нервы, главное, помнил, что он — солдат, а не банщик, привыкший обмывать всем не только телеса, но и кости». В течение многих лет Мария Власовна Ордаш была директором специнтерната для подростков, склонных к правонарушениям, поэтому сама должность воспитывала в ней категоричность, требовательность и жесткость.

Что же касается письма генерала Радулина, то удивительным для Вадима было само появление его. Не иначе как мать уговорила (или приказала?) сочинить это письмо, чтобы генерал мог подтвердить, что и в самом деле принимает на себя обязанности отца. Он помнил, как мать нервничала по поводу того, сойдутся ли характерами её новый муж и повзрослевший сын. Всегда непомерно твердая в крутизне своего неженского характера, она вдруг по-настоящему разволновалась и по очереди уговаривала одного и другого «постараться понять друг друга хотя бы настолько, чтобы не ощущать неприязни». Хотя ни тот, ни другой повода для волнений не давали, поскольку восприняли друг друга без каких-либо эмоций и предубеждений, как неминуемую данность.

Само же письмо генерала оказалось лаконичным и сухим, как армейский рапорт.

«Здравствуй, Вадим. Ты уже знаешь, что идет война. О событиях на фронте тебе сообщит офицер, который передаст это письмо…».

«Жизнь научила его быть предельно осторожным, — отметил про себя Ордаш, — не ударяться в подробности, не давать пищу для размышлений военной цензуре и, конечно же, не называть имен».

«…Ты был представлен к званию младшего лейтенанта. Однако известный тебе майор, а ныне полковник добился, чтобы исходя из твоего послужного списка и образования тебе присвоили лейтенанта. Я поддержал его. Мы здесь часто пересекались. Ты мечтал стать офицером и стал им. Будь достойным этой чести. Успехов. Генерал-майор Радулин».

«Известным ему майором» мог быть только один офицер — полковник Доротов. Генерал умышленно назвал его давнишнее звание, чтобы избежать фамилии, но чтобы Вадим легко мог определить, о ком идет речь. Подтверждение этой догадки Ордаш мог найти и в беседе с полковником Удальцовым.

Еще около часа лейтенант провел на посту наблюдения в приятном ничегонеделании, предоставленный самому себе, своим воспоминаниям и размышлениям. Лицо матери, их небольшой, дореволюционной кирпичной кладки дом на берегу Кодымы, иронично мягкая улыбка отца, дошедшая до него теперь уже из небытия, генеральские «эполеты» бывшего полковника Радулина…

Но все эти картинки бытия очень скоро и неотвратимо были вытеснены глазами, улыбкой, смехом и высокой талией Риты Атаевой. Уже сам факт того, что, сидя здесь, на краю Земли, в северной пустыне, он держал в руках её письмо, казалось Вадиму чем-то совершенно невероятным.

Он решил, что напишет письмо Рите и матери — с приветом для отчима — и будет ждать, когда у Фактории появится какое-то шальное судно или караван, и тогда он попытается выйти в море на шлюпке, чтобы передать свои послания не важно куда — в Диксон, Нарьян-Мар, Архангельск или в Тикси. А затем бесконечно долгой полярной зимой он напишет Атаевой десятки других писем и станет ждать первого судна навигации следующего года. Первого судна, идущего в сторону Диксона.

Спрятав письма в планшет, лейтенант вышел на открытую часть вышки и долго осматривал в бинокль подступы к проливу, материковые окрестности заставы и побережье острова. И в самом деле: пока на заставе остается хотя бы один боец, застава — в строю. И он, лейтенант Ордаш, сделает все возможное, чтобы 202-я, как и прежде, несла службу.

Единственным существом, которое начальник заставы обнаружил на вверенной ему пограничной территории, оказался белый медведь, промышлявший на припайной льдине, вновь прибившейся к острову откуда-то из северных просторов Ледовитого океана. Но это уже была не та самка, которую они с ефрейтором Оленевым видели на острове, поскольку та все еще охотилась бы вместе с медвежонком. Впрочем, все может быть…

19

Войдя на территорию заставы, Вадим прежде всего вставил брус в пазы железных ворот. Поскольку ни одна колонна выйти отсюда уже не могла, то и ворота ему не нужны были. Вполне хватало крохотного КПП со стулом и столиком для дежурного.

Через этот пропускной пункт и раньше пропускать было некого, поскольку посторонние здесь почти никогда не появлялись, по крайней мере, при его, Ордаша, памяти, а теперь он вообще окажется полной ненужностью. Поэтому дверь КПП он тоже взял на засов. Никого поблизости не было и быть не могло, тем не менее Вадим решил, что будет приучать себя к осторожности. Все, что можно закрыть, должно быть закрыто, все подступы к заставе взяты под контроль. А перемахнуть через двухметровый забор не так-то просто.

Управившись с воротами и дверью, лейтенант остановился посреди двора и замер. Какая непривычная тишина! Какое оглушительное безмолвие и какое угнетающее безлюдне. Здание казармы молча и почти устрашающе всматривалось в него узкими окнами-бойницами, и Вадиму казалось, что из каждой из них кто-то внимательно наблюдает за ним.

Войдя в казарму, он прошелся вдоль оголенных двухъярусных коек, припоминая, кто из пограничников на какой спал. Поначалу они с начальником заставы хотели все эти койки разобрать и складировать, но потом решили: пусть стоят и дожидаются их с фронта.

«Не думаю, чтобы война продлилась долго, — пророчествовал Загревский. — Через пару месяцев мы выпрем немцев за пределы страны и вернемся сюда. Вспомни, как это происходило во время конфликта с японцами на КВЖД, на озере Хасан или реке Халхин-Гол. Немцы тоже долго не продержатся».

Не возражал ему Ордаш только потому, что это выглядело бы непатриотично.

«Пусть остается все, как есть, — согласился Вадим. — Время от времени я буду убирать здесь и протапливать казарму, чтобы не очень отсырела…».

«Ничего, может случиться так, что к Новому году мы уже будем здесь. В крайнем случае перебросят по воздуху на аэросанях…».

«Скорее всего оставят где-то на западной границе, — попытался воспринять его пророчество Вадим. — Она важнее, а опытных пограничников там останется не так уж и много…».

«Вряд ли, это другой округ. Хотя я не прочь был бы служить где-нибудь на границе с Финляндией, а еще лучше — на Украине. Солнце, теплая ласковая земля. Благодать!..»

«Согласен: граница по Западному Бугу, а еще лучше — по Днестру…».

Вадим тщательно заблокировал заранее заготовленными брусами двери, ведущие в коридор и в саму казарму со стороны двора, а также черный ход, ведущий в сторону океана. Точно так же лейтенант поступил с дверью, ведущей в левое крыло, а дверь в правое крыло закрыл на ключ. В этом крыле, которое имело свой вход со стороны двора, находилась его, старшинская, комнатка с печкой-буржуйкой, оружейная комната с бронированной дверью, в которой хранился весь его арсенал, а также склад с продовольствием. Еще вчера он занес в свою «старшинскую» патефон с набором пластинок и решил, что этого жизненного пространства ему вполне хватит, чтобы чувствовать себя более или менее комфортно.

Ордаш сразу же сказал себе, что, уходя на охоту, всегда будет брать с собой карабин, пистолет и ракетницу. А на столе будет оставлять записку. Призывать на помощь сигнальной ракетой здесь было некого, но ракетница могла стать надежным оружием во время охоты. Раненные пулей медведь или волк вполне могли напасть на человека, и тогда ничто так не успокаивает их, как прожигающая все внутренности ракета. И потом, кто знает, вдруг поблизости окажется пароход или появятся оленеводы.

Перед посадкой на корабль Загревский сказал ему: «Переезжай в мои апартаменты. Там есть хоть какая-то мебель, шкуры и плита, на которой можно готовить. Так что пользуйся, теперь ты хозяин заставы. К тому же из окон моей комнаты — двухэтажный дом этот стоял на высоком цокольном фундаменте — прекрасный обзор внутренней территории и почти всего пространства в районе заставы».

Осмотрев и «заблокировав» казарму, Ордаш перешел к двухэтажному «офицерскому дому». Это здание, построенное почти параллельно основному корпусу, левым крылом своим почти соприкасалось с его правым флигелем. На первом этаже его одну часть здания занимал медпункт, а вторую — две комнаты армейского общежития для политрука и командиров взводов, а на втором располагались штаб, радиорубка и квартира начальника заставы.

Относительно обзора Загревский был прав. С южной стороны, из двух штабных окон-бойниц, хорошо просматривалось и простреливалось все пространство со стороны предгорий Бытранга; из кухни начальника заставы — подходы с запада, а из спальни и радиорубки — все пространство между вышкой, бухтой и устьем Тангарки.

Причем удобным было то, что штабной кабинет крохотным переходным коридором соединялся с квартирой начальника заставы. Из него узенькая внутренняя лестница вела на первый этаж, где медпункт и командное общежитие тоже соединялись переходным коридором. Там же, в пристройке первого этажа, находился и внутренний туалет. Правда, сливной бачок в нем приходилось наполнять вручную с находящейся рядом бочки, тем не менее в лютые зимы ватер-клозет этот воспринимался как величайшее благо цивилизации. Рядом с ним располагался топливный склад командного дома — с дровами, углем и керосином. То есть мудрость этого строения заключалась в том, что для перехода из этажа на этаж, а также между половинами здания и пристройкой — с туалетом и складом, пограничникам не требовалось выходить из здания на полярный мороз. К тому же это облегчало оборону здания во время нападения на заставу.

«Вот здесь мы и заляжем, но только до зимы», — сказал себе Ордаш, осматривая скромно меблированные апартаменты начальника заставы, стены в которых для утепления были «задрапированы» старыми солдатскими одеялами: письменный стол, солдатскую кровать и неуклюжий платяной шкаф — в спальне; круглый стол и несколько стульев — в прихожей; ну и плита рядом с печкой-буржуйкой и примусом, — на кухне.

Две оленьи и медвежья шкуры в спальне начзаставы уже были, еще две Ордаш перенес сюда из квартиры политрука. Кроме того, он прикинул, что к зиме обязательно занавесит одеялами все двери, чтобы таким образом максимально утеплить свое пристанище, превратив его в настоящий «казарменный курорт». Решив при этом, что, если зимой эта, как называл ей Загревский, «резиденция» окажется слишком холодной, перебазируется в свою крохотную, но теплую «старшинскую».

Сваренной поваром каши с мясом Вадиму хватило, чтобы плотно пообедать и занести в свое новое пристанище, которое он тоже решил называть «резиденцией», еще два котелка — на ужин и завтрак. При этом Ордаш с грустью подумал, что отныне приготовлением пищи ему придется заниматься самому, и это будет самым неприятным и тягостным из всего, что он вынужден будет делать в своем заполярном одиночестве.

Еще час он потратил на то, чтобы отобрать в располагавшейся в солдатском блоке библиотеке добрых два десятка книг — в основном о пограничниках, моряках, путешественниках и полярниках, и присоединить их к убогой библиотечке Загревского. При этом отдельно он отложил «Робинзона Крузо» и три книги Джека Лондона, которые, как теперь понимал Ордаш, читать ему следовало с особой внимательностью. Сюда же, в гостиную, он перенес из «красного уголка» новый патефон с запасом пластинок, а из казармы — карабин, винтовку, ракетницу, а также охотничье ружье с большим запасом патронов и несколько гранат. Остальной арсенал оставался за металлической дверью ружейной комнаты.

«Как бы ты, Ордаш, — молвил себе лейтенант, — ни грешил на судьбу, а все же тебе придется значительно легче, нежели Робинзону Крузо на его безлюдном острове, или героям Джека Лондона на северных безлюдьях Канады. О тебе позаботилась армия, им же приходилось заботиться о себе самим. К тому же с внешним миром тебя связывает рация. И в этом твое величайшее преимущество. Поэтому смирись и… мужайся».

Под вечер Вадим надел бушлат с меховой подстежкой и отправился на «набережную», как пограничники называли свою тропинку между скалой и вышкой поста наблюдения. Вечер оказался значительно теплее, чем он предполагал. Впрочем, вечер здесь — понятие относительное, поскольку с конца марта и до двадцатых чисел сентября в этих краях длился летний полярный день. Однако очень скоро эта нордическая благодать должна была завершиться долгой полярной ночью, во время которой Ледовитый океан станет изрыгать пронизывающий все человеческое естество могильный холод.

Оставляя КПП, лейтенант вдруг снова вспомнил об Оркане, о котором за хлопотами обустройства совершенно забыл. Черт возьми, знать бы сейчас, где находится этот шаман! Конечно, у них были прекрасные отношения, однако дезертир есть дезертир. Оказавшись вне закона, он вынужден будет стать матерым уголовником, иначе попросту не выживет. А поскольку Тунгуса вооружен, к тому же он прекрасный стрелок, то кто знает, как он поведет себя, когда жизнь заставит его вернуться на заставу — к крыше над головой, к теплу, к запасам продовольствия и хоть к каким-то основам цивилизации. И если Оркан решит, что овладеть всем этим хоть на несколько месяцев он сумеет, лишь убрав нового начальника заставы, то остановит ли его былая дружба? Вряд ли. Но и для себя Ордаш решил, что ни прогонять, ни, тем более, стрелять в этого дезертира не станет.

Впрочем, лейтенант понимал, что с окончательным решением спешить не стоит, поскольку самым разумным будет действовать, исходя из ситуации. А вот как именно следует вести себя, лейтенант пока что не решил. Арестовать дезертира и целый год содержать его на гауптвахте — а гауптвахта находилась в подвале левого крыла казармы — под охраной и на своём собственном попечении он не в состоянии. Обезоружить и прогнать его из заставы в заснеженную ледяную тундру на верную гибель — было бы бесчеловечно и преступно.

Но пока что… Многое лейтенант отдал бы, чтобы иметь хоть какое-то представление о том, где сейчас этот странник северной пустыни, куда он держит путь и что замышляет.

Когда командование принимало решение оставить его здесь одного, оно исходило из того, что само присутствие лейтенанта будет как бы символическим, поскольку никакой реальной угрозы заставе быть не может, а тот, кто захочет нарушить границу и углубиться на территорию страны с севера, спокойно может сделать это на любом из многих тысяч никем не охраняемых километров территории. И уж тем более не предполагали, что угроза для пограничника может исходить из глубины своей же территории.

20

На заставе ошибались, считая, что Олень-Оркан не знает об уходе гарнизона форта. Интересуясь песцовыми шкурками для капитана, боцман Максимыч, который вел с ним переговоры, предупредил.

— Только времени у тебя мало. Судно, конечно, задержится до появления здесь врача, но учти: всю заставу мы снимаем. На зимовке остается только её старшина.

— А что будет со мной? — растерянно поинтересовался Оркан.

— То же, что и со всеми — на фронт пойдешь, парень. Может, под Мурманск, а может, сразу под Москву.

— А кто будет добывать мясо для старшины? Оркан всегда был добытчиком.

— Вот на фронте и будешь добывать его. Поэтому, если на заставе есть шкурки, постарайся передать их в каком-нибудь тюке, под видом амуниции, а сам решай. Ты ведь из местных, — воровато оглянулся он, стоя на причале у трапа. — А стойбищ много, и собратья твои все кочуют…

Оркан прекрасно понял, что тот имел в виду. Он уже хотел отойти к крытому причалу, в котором стояли шлюпки, однако боцман окликнул его.

— Послушай, тунгус, о шкурке песцовой — это я так заговорил, для затравки. И капитана на эту авантюру подбил тоже я. Но есть дела посерьезнее. Тобой в Архангельске человек один заинтересовался. Тобой и твоим отцом.

— Какой человек?

— Издалека Который помнит, что отец твой происходит из древнего рода хана Кучума. Энкаведисты об этом не знают, иначе не служить бы тебе в пограничниках, а он, и те люди, что стоят за ним, — знают. Бывает же так? Ты этих людей не знаешь, зато их знает твой отец.

— Мой отец знает многих людей.

Боцман кисловато ухмыльнулся в седеющие усы и исподлобья осмотрелся.

— Кто бы сомневался в этом? Если хочешь встретить отца, сейчас же уходи с заставы к предгорьям, а затем вдоль скал направляйся в сторону реки Эвены.

— Стойбище отца — у Эвены? — осветилось улыбкой обветренное, вечно шелушившееся лицо молодого тунгуса.

— Значительно ближе. Его люди встретят тебя, главное, держись поближе к скалам. Тебя ведь этой осенью должны были демобилизовать?

— Этой осенью, — кивнул ефрейтор.

— Но теперь никого не демобилизовывают. Всех отправляют на фронт. Так что сам решай…

Никакого особого плаца в голове Тунгусы не вызревало. Олень-Оркан даже не знал, вернется ли он на заставу, чтобы вместе со всеми отправиться на фронт, или же уйдет с родом отца в глубины тундры, к новым стойбищам и пастбищам. Единственное, о чем он в то время думал, — что где-то там, в предгорье, его ждет отец, ждут охотники из рода Оркана, которых он так долго не видел.

Двое вооруженных людей, которые встретили ефрейтора в ущелье, тоже оказались тунгусами. Он определил это сразу же — по их одежде, по типу лиц, по особой, «охотничьей» походке…

— Ты и есть тот самый Олень-Оркан сын Барса-Оркана? — спросил один из них по-тунгусски, но с каким-то странноватым акцентом.

— Я. Мне сказали, что здесь меня ждет отец.

— Он ждет тебя не здесь, — объяснил рослый худощавый охотник, назвавшийся Нергеном.

— А где?

— На стойбище. Километрах в сорока отсюда. Зато здесь тебя ждут люди, которым давно хотелось поговорить с тобой. С отцом увидишься позже. Иди с нами.

Поняв, что его заманивают в какую-то ловушку, Оркан хотел объяснить, что у него мало времени, нужно возвращаться на заста-ву, но тунгусы посмотрели на него с таким удивлением, словно не понимали, о чем идет речь. Один из них что-то гортанно прокричал на непонятном ефрейтору языке (как оказалось со временем, он владел норвежским) и на плоской вершине небольшой скалы возникли еще трое людей. Причем один из них был в красноармейской форме, а двое в какой-то иностранной, как он вскоре понял, немецкой. Через полчаса, уже обезоруженный, он сидел в самолете, который уносил его куда-то в глубину тундровых предгорий.

Кротов сомневался в том, следует ли доставлять Оркана на базу «Норд-рейх», после чего ефрейтор сразу же становился посвященным в тайну её существования. Однако фон Готтенберг настоял на том, что будущий резидент разведывательно-диверсионной сети в Зауралье и «вождь восставших сибирских племен» должен лично убедиться: германские вооруженные силы не только ведут бои где-то там, в далекой России, но уже находятся в его краю. А значит, пора создавать отряды воинов-охотников, очищать свой край от коммунистов и при поддержке германский войск и Белого движения заниматься возрождением союзного Германии Сибирского ханства, подобно тому, как в Маньчжурии, где проживает немалое число тунгусов, была возрождена Маньчжурская империя.

— Будет ли в конечном итоге провозглашено создание Сибирского ханства, царства, чего-то там еще или нет — дело будущего, — объяснил свою позицию фон Готтенберг. — Сейчас главное — создать в Сибири хоть какой-то очаг антикоммунистического сопротивления.

От Оркана не скрывали ничего. Ему показали ангары с самолетами, радиостанцию, подземные казармы, склады с горючим, оружием и продовольствием, трофейное суденышко, взлетную полосу… Расчет барона оказался верным: Оркан был потрясен. Он понимал, что ни начальник заставы, ни полковник Удальцов, ни кто бы то ни было другой даже представить себе не могли, что в каких-нибудь сорока километрах от них германцы умудрились создать такую мощную базу.

В этом состоянии потрясения фон Готтенберг и Кротов изложили плененному ефрейтору замысел аналитической службы абвера, согласно которому Олень-Оркан должен был стать вождем объединения племен северных народов.

— А как же мой отец? Разве не он должен стать вождем? — усомнился Оркан.

— Мы беседовали с твоим отцом, — объяснил ему Кротов. — Он уже чувствует себя правителем. Но ведь ему понадобится смена, и Барс-Оркан прекрасно понимает это.

— Мне нужно встретиться с ним.

— Зачем?

— Хочу знать, согласен ли он и весь наш род служить Германии.

Кротов и барон обменялись многозначительными взглядами.

Такой исход первой беседы они предвидели.

— После всего того, что ты видел здесь, на базе, мы не можем отпустить тебя, ефрейтор, — сказал фон Готтенберг. — Ни на стойбище, ни на твою заставу. — База слишком секретная, чтобы можно было позволить себе рисковать ею.

— Поэтому при твоем отказе сотрудничать с абвером или при попытке бежать мы вынуждены будем расстрелять тебя, — вежливо добавил гауптман Кротов. — Тебе это понятно? Лично пристрелю без права на помилование.

— Понятно, — угрюмо кивнул Оркан.

— Но с отцом ты все же увидишься, — не дал ему возможности опомниться барон. — Мы доставим его на базу. Через два дня. В Германии есть элитарная школа, в которой таких вождей, будущих руководителей повстанческих движений и глав государств готовят лучшие преподаватели Европы.

— Так что ты взбодрись, тунгус-ефрейтор, взбодрись, — похлопал его по плечу Кротов. — Что ты видел на своем стойбище? Что ты познал на своей дикой заставе? А теперь тебя ждет Европа. Ты увидишь Берлин, Париж, Рим, Вену. Ты получишь специальную подготовку, после которой станешь самым образованным и самым воинственным из тунгусов. И, конечно же, ты получишь офицерский чин. Эвенки, эвены, ханты, манси, якуты, ненцы, ульчи, орочи… — все будут гордиться тобой.

— Ты карту читать умеешь? — поинтересовался барон и, не ожидая ответа, пригласил его взглянуть на свою расстеленную на столе фронтовую карту. — Уже сейчас наши войска находятся вот здесь, здесь и здесь… — указал он задернутым в перчатку пальцем, называя при этом крупные и наверняка известные Оркану города. Но одну из передовых частей ты видишь уже здесь, на земле Великого Тунгусстана. Правителем которой можешь стать ты, причем стать под именем Великий Оркан.

И фон Готтенберг не мог не обратить внимание на то, как вздернулся подбородок тунгуса и сверкнули азиатской гордыней его раскосые глаза. Он вопросительно взглянул на штабс-капитана и уйидел, как, едва скрывая хитроватую ухмылку, тот решительно кивнул, мысленно подтверждая его догадку: «В эти минуты в сознании стоявшего перед ними тунгус-ефрейтора зарождалась мания чингисханского величия».

— Как видите, в Олене-Оркане мы не ошиблись, господин барон, — молвил Кротов, хотя вслух своего согласия служить Германии ефрейтор так и не высказал. — Уверен, что командующий

Стратегическими северными силами поддержит ваше представление о том, чтобы ефрейтор Оркан был зачислен в его подчиненные и ему был присвоен чин унтер-офицера. Понятно, что через какое-то время вам будет присвоен чин лейтенанта.

— Сегодня же запрошу по рации его согласия, — твердо ответил фон Готтенберг.

— А мы сегодня же приступим к его усиленной подготовке. Как пограничник вы, ефрейтор, уже многому обучены. Но я закреплю за вами двух лучших наших диверсантов: русского Дятлова и тунгуса Бивня, который, кстати, недавно виделся с вашим отцом. Они начнут знакомить вас со всеми видами германского оружия, обучат обращению с полевой армейской рацией и взрывчаткой, будут отрабатывать с вами приемы рукопашного боя.

— То есть готовить к поступлению в лучшую германскую разведывательно-диверсионную школу, — заключил барон. Только теперь он пригласил Оркана присесть за стол, за которым сидели они с Кротовым, и налил ему стопочку коньяку.

Оркан попробовал отказаться, но штабс-капитан решительно покачал головой.

— В высшем обществе, в которое мы намерены ввести вас, господин ефрейтор, отказываться от чести выпить за Великую Германию и ее фюрера не принято. Замечу также, что у нас уже служат трое тунгусов. Вы знаете их: Нерген, Бивень и Кетине. Как только вы получите чин унтер-офицера, они окажутся в вашем подчинении и даже в вашей свите. Отныне для них вы станете Великим Орканом, правителем Тунгусстана, в свиту которого они будут введены.

— Но мой отец…

— Великий Оркан не должен говорить: «Мой отец», — поморщившись, прервал его Кротов. Понимая, что не так уж и просто будет превратить вчерашнего пастуха-оленевода и «каптера» заставы в некое подобие полноценного азиатского правителя. — Он должен говорить: «Мой народ». О благословении же вашего отца мы как-нибудь на досуге позаботимся, — не без сарказма заметил бывший белый офицер.

Еще через несколько минут все трое тунгусов были построены у хижины и официально представлены сыну Барса-Оркана. Когда барон приказал им, «будущим офицерам освободительной армии Сибири», отныне именовать ефрейтора «Великим Орканом», диверсанты молча склонили головы.

— Будем считать, что отныне у тунгусов тоже появился свой «великий ефрейтор», — благословил их всех штабс-капитан.

21

Потом Ордаш часто вспоминал эту свою первую ночь одиночества. Под вечер он поднялся на вышку поста наблюдения и добросовестно осмотрел в бинокль окрестности. Прежде всего его интересовали рощицы между океаном и предгорьем, руины двух строений на месте тунгусского стойбища, остров Фактория и берега Тангарки.

Если бы ефрейтор Оленев не дезертировал, лейтенант вел бы себя иначе, беспечнее. Теперь же ему важно было знать: ушел ли тунгус в горный массив Бытранга, в забытрангову тундру, или же, маскируясь, бродит где-то неподалеку, выжидая удобного момента, чтобы вернуться. Если не ушел, то из любой ближайшей рощицы, с вершины любого холма Оркан мог наблюдать за всем, что происходит на заставе, и теперь уже прекрасно знал, что «Вайгач» вышел в море с гарнизоном заставы на борту. Вот только догадывался ли он, что командование оставило на заставе только одного бойца? Если знает, наверняка попытается убить этого стража заставы, спокойно провести здесь время до следующей весны и, пополнив запасы патронов, уйти на все лето на поиски более надежного пристанища.

Впрочем, если бы здесь осталось трое или пятеро бойцов, такой меткий стрелок и такой охотник, как Оркан, мог бы спокойно выследить и отстрелять их всех. Тунгус сумел бы, в этом лейтенант не сомневался. Когда выпадет снег, рассуждал он, дезертира будут выдавать следы, выстрелы и пламя костра в полярной ночи. А пока что — только дым костра, да еще выстрелы, если только Оркану придет в голову охотиться где-нибудь неподалеку, например в прибрежных низовьях Тангарки.

Вернувшись на заставу, которую лейтенант решил называть так же, как называл её Загревский, «фортом», он закрыл калитку на запор, обошел все строения и, убедившись, что никто не посмел нарушить его одиночества, поднялся к себе, на второй этаж «резиденции». Здесь специально приготовленными брусьями он тоже закрыл входную дверь корпуса и дверь, ведущую на второй этаж, и еще раз осмотрел штабное помещение, комнаты командира заставы и политрука. На сей раз он осматривал их глазами офицера, оказавшегося в окружении врага и решившего держаться до последнего патрона. Лучшего места для занятия круговой обороны на заставе не существовало. Из окон-бойниц штаба и квартиры начальника заставы прекрасно простреливались подходы к воротам, а также все пространство от порта и поста наблюдения до предгорий Бытранга.

Конечно, противостоять скорее всего предстояло тугаусу-снай-перу, стрелявшему белку в глаз, но ведь на войне врагов не выбирают. Поэтому хватит гадать: появится, так появится — дело солдатское. К тому же теперь он был вооружен командирской снайперской винтовкой, хотя и без оптического прицела стрелял довольно метко.

Поужинав остатками обеда, Ордаш подкрепился ста граммами разведенного спирта и закусил их ломтиками поджаренной на печном огне оленины. Ужин выдался ему царским пиршеством. Пододвинув кресло поближе к печке, лейтенант приготовил себе порцию «полярного коньяка» — это когда в сто граммов разведенного спирта добавляется двести граммов крепко заваренного чая, и уселся у открытой печной дверцы. Всматриваясь в пламя, Ордаш чувствовал себя одиноким путником у спасительного костра; путником, жизнь которого будет полыхать до тех пор, пока будет полыхать разведенный им костер.

«А ведь твое одиночество, — сказал себе лейтенант, — твоя северная пустыня и твои страхи по блужданию где-то неподалеку тунгуса-дезертира — ничто в сравнении с тем, что творится сейчас за сотни километров от западных границ, где идет война, где каждый день города обстреливают из орудий, и как раз в эти минуты в десятках городов объявляется воздушная тревога, поскольку к ним приближаются ночные бомбардировщики. Вот так-то, новоиспеченный, еще не видевший войны лейтенант…»

Он сделал глоток «полярного коньяка» и почувствовал, как обжигающая тело и душу жидкость плавно растекается по его внутренностям.

«…Там гибнут люди, — продолжил он обряд нравственного самоистязания, — и эшелоны увозят на восток и на юг, к Кавказу, тысячи раненых и искалеченных солдат. А перед артналетом или за несколько минут до боя солдаты просят Господа помочь им пережить очередную атаку, очередной штыковой бой, еще одну Богом проклятую военную ночь. А ты сидишь здесь, за тысячи километров от фронта, и все еще мысленно провожаешь судно, увозящее бойцов твоей заставы в еще больший тыл, но, тем не менее, с каждой милей приближающее их к передовой. И как бы ни сложились дела на фронте, сколько бы ни продлилась эта война, как минимум, год тебе выпало прожить, не ведая её ужасов и вообще не представляя себе, что там, на линии фронта, происходит».

— А чего, собственно, этим своим самоистязанием ты добиваешься? — вслух спросил лейтенант. — Чего ты способен им добиться?

Над ответом Ордаш задумался с таким глубокомыслием, словно и в самом деле этого ответа от него сейчас ждали.

— Лично от тебя, лейтенант, требуется теперь только одно: чтобы ты вел себя на этой границе безмолвия с таким же мужеством, с каким истинные офицеры ведут себя на передовой. Мужество — вот что от тебя требуется сейчас прежде всего. Мужество и самодисциплина.

Мысленно произнеся: «За всех, кому сейчас суждено быть в окопах», он сделал еще несколько глотков, но теперь, благодаря чаю, спиртное показалось ему значительно мягче и даже приобрело какой-то мятный привкус, словно бы настояно было на травах. И Вадим пожалел, что рядом не будет Оркана. Возможно, где-то поблизости, в горах, произрастают некие «шаманские» травы, на которых этот «норд-коньяк» действительно можно настаивать, чтобы он и в самом деле становился божественным, шаманским напитком.

Там, на судне, идущем к Диксону, тебе, наверное, очень завидуют. Впрочем, завидуют не все, кое-кто, наоборот, со злорадством размышляет: «Каково затем будет этому человеку, этому офицеру, объяснять, почему он, молодой, здоровый и хорошо подготовленный, отсиделся в тылу, когда все, кто мог держать оружие, брали его и шли на фронт». «Ну, шли, допустим не все, — возразил себе Ордаш. — В Сибири и на Дальнем Востоке по-прежнему остается немало воинских частей, пограничных застав и судов Тихоокеанского флота. Так что в том, что ты остался на этой заставе, — ни вины твоей, ни заслуги. И потом, следующим летом тебя обязательно заменят, а войны между великими странами тоже обычно бывают великими, и кто знает?.. Поэтому самое время выпить за врагов, — сказал себе Вадим, — нет-нет, за твоих личных… врагов».

Заглянув в кружку, лейтенант обнаружил, что она пуста, однако разводить следующую порцию спирта не стал. Не из экономии. Просто он сказал себе: «Остановись! Пить ты будешь очень малыми дозами и не чаще, чем раз в неделю. Ну, может, два — тотчас же смягчил он суровость своего режима, учитывая северный климат и полное заполярное одиночество. Так что на сегодня хватит, если только ты не хочешь, чтобы через год полковник Удальцов или кто-либо другой, из штаба округа присланный, не застал здесь совершенно спившегося стража границы».

Уже за полночь, погасив фонарь, Вадим подошел к окну с видом на предгорье и внимательно всмотрелся в открывавшееся перед ним серое пространство. Точно так же он постоял у окна, посматривая на ворота, а затем из коридорного окна смотрел на внутренний двор заставы. Нет, ничто не нарушало ледяного спокойствия безлунной северной ночи, ни одна живая душа к стенам форта не приблизилась.

— С первой ночью одиночества тебя, лейтенант, — проговорил он вслух, мысленно объяснив себе при этом, что теперь говорить с собой вслух ему следует как можно чаще. Уже хотя бы для того, чтобы не разучиться говорить и не пугаться собственного голоса.

22

Лейтенант понимал, что уходить на шлюпке к Фактории очень опасно: если начнется шторм, ему на несколько дней придется застрять в Нордическом Замке. В общем-то, он не делал бы из этого трагедии, поскольку вполне мог продержаться там, как минимум, две недели — запасы продовольствия, которое он вез с собой в двух рюкзаках, позволяли ему даже такую роскошь, — но возникала другая опасность: могли ударить морозы. И тогда пролив замерзнет настолько, что пройти на шлюпке уже станет невозможно, точно так же, как невозможно будет преодолеть пролив по слишком тонкому льду.

Словом, риск был, но какое-то самолюбивое упрямство все же заставило его сесть в бот и поднять парус, благо что с материка дул непривычно сильный для этой поры ветер, которого на заставе называли «тундровиком», в отличие от «полярника», время от времени прорывавшегося к материку из глубин океана.

Ордаш сказал себе, что проведет на острове не более двух дней: искупается в гейзер-озерце, посидит у камина, побродит по острову. И, конечно же, обязательно побывает в хижине посреди каньона, когда-то давно ставшей гробницей белогвардейского полковника. Не то чтобы лейтенанту очень уж хотелось заниматься его похоронами, но тайна этого офицера влекла к себе. Вадиму хотелось еще раз, теперь уже основательнее, осмотреть хижину, выяснить, не осталось ли каких-то документов, а то и предсмертной записки полковника, если только какая-либо записка в принципе способна была сохраниться в течение стольких лет на жесточайшем морозе и при такой влажности.

Теперь, когда Вадим сам стал офицером, да к тому же начальником заставы и комендантом этого острова, он чувствовал себя ответственным за судьбу этой странной фронтовой «гробницы», причем ответственным перед Богом и офицерской честью.

В любом случае на острове его ожидало хоть какое-то разнообразие, какие-то свежие впечатления. Даже в те времена, когда в форте находилась целая рота солдат, он, старшина Ордаш, как и каждый из этих бойцов, исходил скукой, томился однообразием и одиночеством. Что уж говорить теперь, когда после «коллективного одиночества» ему пришлось окунуться в одиночество истинное, отшельническое?

Какое-то время лейтенант шел, держась западного берега фьорда, и при этом мог видеть лишь очень узкую полоску моря, открывавшуюся в створе между двумя, как бы охранявшими вход в него, скалами. Но как только достиг западной скалы, вдруг с удивлением заметил, что справа от него, недалеко от западной оконечности острова, виднеется что-то черное. Еще до того, как Вадим взялся за бинокль, он догадался, что это рубка подводной лодки, так что, поднеся его к глазам, лишь убедился: действительно, подлодка. Как убедился и в том, что на рубке её красовался германский крест, точно такой же, какой красовался на фюзеляже и крыльях пролетавшего когда-то над островом гидроплана.

Тут же схватившись за весла, лейтенант изо всех сил налег на них, чтобы отойти назад, за скалу. Несколько мгновений шлюпка как бы стояла на месте, поскольку парус вел её вперед, а весла — назад, однако в конечном итоге Вадиму все же удалось завести её за каменное прикрытие, и только тогда он бросился к поугасшему парусу, окончательно сбил его, а затем вытащил из крепежного створа мачту, которую с субмарины могли заметить даже здесь, в фьорде, и уложил на бак шлюпки. Теперь у него была только одна цель: как можно скорее добраться до причала, завести шлюпку в док и уйти на плато, к пограничному форту.

Он старался наметить план своего отхода, пытаясь найти такой путь, при котором с лодки его не увидели бы. Но похоже, что такого пути не существовало. Конечно, он мог бы добраться по кромке моря до устья Тангарки, затем, проделав большой крюк, подняться на плато по оврагу и наконец завершить восхождение по довольно крутому склону… Однако этот план лейтенант сразу же отбросил. Что странного в том, что на заставе германцы заметят пограничника? В любом случае главное сейчас — как можно скорее добраться до форта и приготовиться к возможной высадке десанта.

Подойдя к доку по проложенному самими пограничниками каналу, он спрятал в нем шлюпку, закрыл ворота на замок и, подхватив винтовку и вещмешок — второй уже был у него на спине, поспешил по тропинке наверх, стараясь как можно дольше оставаться на западном скате оврага, на котором с подлодки его трудно было разглядеть, а еще труднее — подстрелить.

Уже преодолев более половины подъема, лейтенант оглянулся. Теперь подлодка всплыла так, что видно было всю верхнюю часть её корпуса. «Совсем немчура озверела! — возмутился Ордаш, воинственно потрясая карабином. — Страх потеряли, сволочи, буквально под окнами шастать начали!»

Судя по всему, германские субмаринники хорошо знали, что орудий на заставе нет, боевых катеров у причала тоже не наблюдается, а потому никакой опасности для них форт не представляет. Единственное, что их наверняка удивляло с самого момента всплытия, что застава не проявляет никаких признаков жизни: ни одного человека, ни одного выстрела. Поэтому появление на прибрежном склоне живой души не могло не вызвать у них интереса.

Этот «интерес», молвил себе Ордаш, завершится тем, что, захватив форт, подводники устроят себе в нем зимний курорт с дополнительным питанием за счет моих запасов и банными экскурсиями на Факторию. Причем они неминуемо ворвутся сюда, как только поймут, что форт этот гарнизоном оставлен, а вся охрана его состоит из одного-единственного штыка. Из эдакого офицера-сторожа, одновременно выступающего и в роли начальника заставы, и в роли коменданта форта. А поймут-убедятся в этом подводники очень скоро.

Оставшиеся восемь-десять метров лейтенант поднимался по склону, уже не таясь и даже не пригибаясь: пусть командир субмарины знает, что застава все еще существует и что он, начальник её, находится на своей земле. Однако и времени на то, чтобы оглядываться на подлодку, тоже не терял. Видят? Ну и пусть видят! Захотят пальнуть по нему или по форту из орудия — пусть палят, деваться ему все равно некуда.

Взойдя на вершину склона и пройдя несколько метров уже по равнине плато, лейтенант остановился за большим, похожим на перевернутую вверх дном чашу, валуном, от которого до ограды форта оставалось каких-нибудь двадцать шагов. Поставив на эту гранитную «чашу» оба вещевых мешка, он пристроил на одном из них свой снайперский карабин и поднял к глазам бинокль. Если субмаринники решили пойти в открытую, то встретить их, еще до захода во фьорд, лучше всего здесь. Когда же сунуте я в залив, он успеет перебазироваться в форт и встретить их пулеметным огнем с крыши «офицерской цитадели».

Теперь ему хорошо виден был один из моряков. Он стоял в черном плаще на вершине рубки и рассматривал в бинокль его «валунную» позицию, заставу, вышку. Однако очень скоро интерес к командиру субмарины или кем там был на самом деле этот человек, у лейтенанта исчез, поскольку из-за носа судна появилась надувная шлюпка с тремя моряками, которая вначале как бы застыла, словно команда её решала, куда направляться: к материку или к острову, а затем направила свое «корытце» в сторону Фактории.

— Что, вольные стрелки, решили обосноваться на острове? — вслух проговорил Ордаш. — Позвольте узнать, на кой черт вам это далось? Может, вслед за островом, захотите осуществить рейд к форту? Не советую.

Никакого страха перед появлением здесь незваных гостей Вадим не ощущал. Как не ощущал и опасности, исходящей от субмарины. Он попросту не воспринимал её команду как врагов. Во всяком случае, пока что не воспринимал. И потом, было бы куда опаснее, если бы сюда подошел какой-нибудь крейсер или эсминец.

Лейтенант знал, что экипаж субмарины составляет не более пятидесяти моряков[61], и в атаку на его форт командир вряд ли решится бросить более десяти человек. Не погонит же он на гибель своих мотористов, торпедистов и акустиков… Но с таким войском он как-нибудь справится.

Впрочем, даже если бы германцы высадились всей командой, отходить к предгорьям, оставляя заставу врагу на разграбление и сожжение, он не может. Не позволит себе. Тут уж, как водится у пограничников: ни шагу назад, граница священна.

Не теряя больше времени на осмотр субмарины, Ордаш почти бегом направился к форту. Уже подходя к северной части ограды, он вновь остановился и увидел в бинокль, как двое моряков разворачивают пушку в сторону заставы. Еще один матрос копошился у зенитного орудия. По опыту общения с отечественными субмаринами-«щуками» [62] Вадим знал, что оба орудия там — небольшого калибра[63]. По всей вероятности, такими же они были и на германских подлодках. Но все равно, если эти вольные стрелки возьмутся за долбеж заставы в два ствола, зимовать ему в конечном итоге придется в подвале форта или в некоем подобии тунгусского чума. А не хотелось бы.

23

Решение командира субмарины U-105 обер-лейтенанта Крафта обстрелять пограничный форт оказалось полной неожиданностью и для гауптмана Кротова, и для вновь прибывшего в «Норд-рейх» оберштурмбаннфюрера фон Готтенберга. Как только Кротов, Бивень и ефрейтор-«норвежец» Снитке, вот уже в течение трех часов наблюдавшие за фортом с вершины каменистого предгорного холма, поняли, что артиллеристы-субмарииники готовят свои орудия к бою, гауптман немедленно связался по рации с бароном.

— А что, пусть немного поупражняются, — легкомысленно ответил оберштурмбаннфюрер, и по его голосу Кротов понял, что тот уже успел взбодриться хорошей порцией коньяку. — Поговаривают, что стрелки из них никудышные.

— При той качке, при которой ведется стрельба с небольших палуб субмарин, это немудрено.

— Именно поэтому некоторые командиры подлодок требуют вообще убрать орудия с палуб, поскольку они замедляют скорость движения и слишком неэффективны, — просветил его фон Готтенберг.

— Но я не об этом. Теперь уже точно установлено, что русские действительно оставили на заставе только одного бойца.

— Это ж до какой скупости нужно было довести русское командование, чтобы оно прибегло к такому идиотскому решению! — саркастически произнес барон.

— Но было решено, что заставу мы трогать не будем. Тем более теперь, когда там остался одии-единственный пограничник. Если мы убьем его или хотя бы разрушим форт, русские пришлют сюда целое подразделение и начнут обшаривать все окрестности заставы, и тогда…

— Что вы предлагаете, гауптман? — прервал его барон.

— Радист субмарины уже выходил на связь с нашей базой, хотя и не знает, где именно она располагается. Прикажите от своего имени обер-лейтенанту Крафту не открывать огня. Вы же понимаете: наше спасение в нашей безвестности.

— Не возражаю, гауптман. Пусть себе этот пограничник спокойно несет службу, а русское командование считает, что в этих краях все спокойно.

Прошло несколько минут, однако артиллеристы с палубы субмарины все еще не уходили. А едва Кротов отнял бинокль от глаз, как в сотне метров южнее форта взорвался выпущенный ими снаряд.

— Они уже открыли огонь! — прокричал он в микрофон стоявшей перед ним на каменном выступе холма рации.

— Приказы имеют обыкновение запаздывать, — спокойно отреагировал Готтенберг.

— Нужно остановить подводников.

Кротов слышал, как барон прокричал в трубку внутреннего телефона, чтобы радист еще раз связался с командиром субмарины, однако это не помешало ему вновь поиграть на нервах «русского германца»:

— Считайте это учебными стрельбами, штабс-капитан. Кстати, что может сообщить ваш русский пограничник? Он может сообщить, что обстрел вела некая субмарина, а не артиллерия «Норд-рейха». А в штабе решат: постреляла и злила в глубины.

— Согласен, именно так и решат Только бы командир субмарины не вздумал высаживать в районе заставы свой десант.

— Не вздумает. — Поскольку второго выстрела так и не последовало, Кротов понял, что приказ фон Готтенберга все же подействовал. Газштман видел, как артиллеристы зачехлили орудие и скрылись в утробе своего судна. — Но ваша задача, Кротов — в ближайшее время вывести рацию заставы из строя. Проникнуть и вывести.

— Но тогда в штабе русских всполошатся.

— И пусть. Забыли, что утверждал на допросах ефрейтор Оркан?

— Помню. В течение нескольких месяцев рация заставы молчала.

— Кого-то это в штабе насторожило? Рацию доставили только во время очередной навигации. А ведь происходило это в мирное время.

— Поэтому в штабе не очень-то и волновались, что время было мирное, — объяснил Кротов. — Мыслю, господин оберштурмбаннфюрер, так: если уж мы решили, что пограничника следует оставить, тогда пусть его рация действует. Иное дело, что наш радист должен нащупать его волну и прослушивать переговоры со штабом.

— К тому же лично вам, господин штабс-капитан, это позволит время от времени упражняться в эфире в знании исконно русского языка, — согласился с этой версией фон Готтенберг, — передавая штабу красных подготовленную нами дезинформацию.

24

Оказавшись на территории форта, лейтенант прежде всего бросился к ружейной комнате, извлек оттуда пулемет и несколько колодок с патронами и перетащил их на крышу «цитадели». Туда же перенес старый тулуп и снайперский карабин: «Прошу в гости, господа! Столовые приборы расставлены!»

А как было бы хорошо, если бы рядом сейчас оказался ефрейтор Оркан со своей способностью «бить белку в глаз». Что ни говори, вдвоем было бы веселее. Впрочем, тогда, возможно, пришлось бы с минуты на минуту ждать удара в спину. Поди знай, какие ханские амбиции одолевают теперь этого потомка хана Кучума в предчувствии гибели русской империи.

Однако с выстрелом немцы почему-то не торопились, хотя с орудием явно разобрались. Чего они ждали — этого лейтенант понять не мог. Единственным оправданием их медлительности могло служить только то, что до сих пор не вернулась разведка, отправленная на остров. Хотя, кто знает, была ли это и в самом деле разведка или же десант грабителей-подрывников?

«Только бы они не сожгли Нордический Замок! — мысленно взмолился Ордаш, вспомнив об этой экспедиции субмаринников. — Только бы не сожгли или не разнесли выстрелами из орудий!»

«Все зависело от того, — размышлял он, — с какой целью субмарина всплыла здесь, прямо на виду у заставы. Если только для того, чтобы подремонтироваться, запастись кислородом да еще дать возможность экипажу отдохнуть и отдышаться на свежем воздухе, — это одно; если же они высматривают место для секретной базы или же намеренно ведут разведку района, — другое».

Выстрел прервал его раздумья как-то совершенно неожиданно. Снаряд пролетел над заставой и взорвался метрах в пятидесяти от ворот, в болотистой низине.

«Я, конечно, не артиллерист, но как при недолете-перелете следует делить пополам показания прицела, чтобы скорее поразить цель, это мы знаем. А потому — извините, господа фрицы!»

Прихватив оружие, Вадим спустился на второй этаж, однако, прождав минут пятнадцать, убедил себя, что второго выстрела не последует. Почему? Этого он понять не мог. Зато понимал, что в минуты затишья подводники моїут высадить разведывательный десант теперь уже сюда, под стены пограничного форта. Только это вновь заставило его вернуться на крышу «цитадели». К его счастью, никаких людей на материке не наблюдалось, а значит, десант командир субмарины не высаживал.

«Поскольку орудийного огня в ответ не последовало, — размышлял Ордаш, — на субмарине поняли, что пограничники вооружены только легким стрелковым оружием, а значит, никакой угрозы для их субмарины застава не представляет. Очевидно, их это вполне устраивает. Высаживать десант, чтобы терять своих моряков в бою за какую-то забытую Богом северную заставу, командир не собирался».

Однако прошло не менее часа, прежде чем лейтенант сумел убедиться в правильности своих выводов. Все это время он наблюдал за тем, что происходило на палубе субмарины и на острове, іуда надувная шлюпка с людьми на борту отправлялась уже в третий раз. Похоже, что немцы и в самом деле решили устроить себе на Фактории іурорт.

Вадим взглянул на часы. До начала его выхода в эфир оставалось около полутора часов. Он понимал, что за это время субмарина может отойти от острова. Но понимал и то, что даже если бы он сообщил на Диксон о появлении на траверзе форта германского судна, никто присылать сюда бомбардировочную авиацию не стал бы. Уже хотя бы потому, что в районе Диксона и вообще на тысячи километров отсюда авиации этой нет, — это он знал и со слов За-гревского, и со слов полковника Удальцова.

Едва Ордаш успел подумать об этом, как с северо-запада, со стороны острова, донесся гул авиационных моторов. Еще не видя самолетов, он понял, что их несколько и что это скорее всего то ли тяжелые бомбардировщики, то ли большие транспортные самолеты. Каковым же было его удивление, когда он увидел в бинокль, как три огромных самолета один за другим прошли восточнее острова и заставы в глубь материка.

Из-за накатывавшихся с востока клубов тумана рассмотреть их знаки различия лейтенант не сумел, но сразу же сказал себе: не может быть, чтобы три такие громадные немецкие махины сумели добраться до этих краев! И потом, куда они пошли? В том направлении на тысячу километров никаких военных или гражданских объектов нет. Если это немцы, то не собираются же они бомбить стойбища ненцев или тушусов. Высаживать там десант — тоже бессмысленно. И потом, какой же должен быть запас дальности полета у этих «германцев», если они добираются в такую тыловую глубь с аэродромов Норвегии? И еще один вопрос: если это самолеты люфтваффе, то связано ли с их появлением у Фактории германской субмарины?

Даже убедив себя, что это могли быть только советские самолеты, лейтенант вновь предстал перед массой вопросов. Почему они летят из глубины Ледовитого океана? С какого аэродрома взлетали? Почему пошли в глубь материка, где — в этом направлении — никакого аэродрома, способного принимать подобные машины, нет и быть не может? И вообще, что им здесь понадобилось? Ведь за весь год службы ни одного самолета, кроте того «германца», которого они с начальником заставы и ефрейтором Оленевым заметили в свое время над Факторией, здесь не появлялось?

Ордаш помнил приказ полковника: «В эфир выходить только в отведенное время и только в случае какого-то чрезвычайного происшествия». Решив, что появление в районе заставы вражеской субмарины и есть то самое чрезвычайное происшествие, он дождался отведенного ему времени и вышел в эфир. То, что субмарина находится рядом и германский радист может перехватить его радиограмму, лейтенанта не смущало. «Наоборот, — решил он, — пусть субмаринники знают, что у заставы есть радиосвязь с Большой Землей, возможно, это укротит их наглость».

Вспомнив о полковнике, лейтенант вновь, уже в который раз, вспомнил и о том, что так и не сумел еще раз попрощаться с ним и парнями с заставы, когда «Вайгач» возвращался в Архангельск. Перед отходом судна боцман заверил Вадима, что вновь у заставы «Вайгач» появится на пятые сутки, к вечеру. Он и так сильно выбился из графика, поэтому «прохлаждаться» в Диксоне ему не позволят: судно должно «работать на фронт», курсируя между Архангельском и Мурманском.

Однако пять суток давно прошли. Как могло случиться, что он прозевал судно, — этого Вадим понять не мог. Боцман обещал, что обязательно «разбудит» его гудками еще на подходе к Пограничному проливу. Причем попытается «разбудить» даже в том случае, когда пролив окажется забитым дрейфующим льдом и придется идти в обход Фактории. Лейтенант ждал этою свидания с «Вайгачем», как могут ждать подобных встреч только люди, для которых появление на горизонте любого судна превращается в праздник души. Так что же произошло? Разве что в Диксоне узнали, что здесь промышляют субмарины гитлеровцев, и решили не рисковать? Ждут, пока появятся наши подлодки, чтобы составить эскорт?

* * *

Сообщение «Севера-202» о появлении в районе заставы вражеской субмарины радист Центра воспринял с оскорбительным безразличием. То, что Робинзону из далекой заполярной заставы казалось каким-то из ряда вон выходящим событием, для него было самым заурядным фактом. Любой из многих радистов, которые выходят в эти дни на его штабную рацию, могли сообщать о появлении в зоне их видимости сотен субмарин и надводных судов, самолетов, танков, презренных дезертиров, откровенных провокаторов и даже оголтелых диверсионных групп.

— Но эта субмарина находится в нашем глубоком тылу, й она обстреляла вверенную мне заставу, — попытался убедить его в исключительности своего случая лейтенант.

— Теперь всех обстреливают, — с наглым безразличием «успокоил» его радист. — И на фронте, и в тылу.

— И высадила десант на остров Фактория.

— Подводная лодка? Какой же это десант — из подлодки? Четверо морячков — на резиновой лодчонке? Впрочем, — спохватился радист, — я, конечно, доложу командованию о твоем сообщении, «Север-202». Обязательно доложу.

— И еще. Вся наша застава ушла на «Вайгаче». Нельзя ли узнать, где сейчас судно?

— Не твое дело, где оно, — резко отреагировал радист. — Поменьше болтай в эфире, «Север-202». У тебя и так подозрительные помехи. По-моему, кто-то заползает на твою волну. Повторная связь через час. Сообщи, как понял.

Лейтенант еще хотел высказать свои сомнения по поводу непонятно чьих самолетов, которые пролетели неподалеку от заставы, однако ироничный тон радиста заставил его прикусить язык.

— Понял, повторная связь через час.

Однако через час лейтенант услышал только то, что должен был услышать в подобной ситуации:

— «Север-202», слушай приказ штаба: «Действовать, исходя из ситуации».

— И это все?

— Все, Субмарина эта «твоя» все еще у заставы?

— Нет, произвела выстрел, после которого артиллеристы засекли перелет, и ушла.

— Всего один выстрел? Темнишь ты что-то. Отсалютовала, что ли?

— На пристрелку тоже вроде бы не похоже.

— Стоило ли поднимать тревогу?

— Но при этом высадила небольшой десант на остров, — напомнил Ордаш. — Правда, затем сняла его.

— Ясно, что это разведка в глубоком тылу, — сочувственно произнес радист. — Наглеют, понимаю, но… Сообщи, как понял приказ.

— Я теперь многое понял, — сухо обронил Ордаш. — Кстати, почти над самой заставой, с северо-запада на северо-восток, прошло звено военно-транспортных самолетов, принадлежность которых установить не удалось. Вопрос: каким образом и для чего они появились в этих краях?

— Тебя разве не предупреждали, чьи транспортные самолеты могут появляться над Севморпутем? Соображать надо, «Север-202».

«Это же может быть авиация союзников! — объяснил самому себе Ордаш. — Разве полковник Удальцов не говорил, что раз гитлеровцы воюют и против Англии, и против СССР, значит, американцы, англичане и канадцы превращаются в наших естественных союзников? А кратчайший путь из аэродромов Аляски к аэродромам Мурманска и Архангельска — над твоей головой, лейтенант. И самый безопасный, поскольку германские летчики сюда не залетают. По крайней мере, не должны залетать».

— То-то же, «202-й»! — словно бы вычитал его догадку радист. — Из этого в дальнейшем и исходи.

25

Обещанное время давно прошло, однако Барс-Оркан на базе «Норд-рейх» так и не появился. Когда унтер-офицер Оркан — чин которому был присвоен, исходя из радиограммы штаба Стратегических сил, — спросил о нем, Кротов никаких особых объяснений давать не стал, а прямо заявил, что поручик Орканов оказался слишком стар, чтобы в такое сложное время — «войны и ломки империй» — взять на себя руководство освободительным движением народов Сибири. К тому же он неотвратимо теряет зрение.

0 том, что у Барса-Оркана слабое зрение, бывший ефрейтор знал, а вот в то, что отец настолько постарел, что способен отказываться от пальмы[64] вождя, не верил. Как не верил и в то, что в течение проведенных им в «Норд-рейхе» дней кто-либо из гарнизона базы встречался с Барс-Орканом, хотя и видел, что «Призрак» действительно несколько раз уходил в небо.

Впрочем, штабс-капитан и не стал убеждать его в противоположном. И вообще теперь тон его общения с Орканом стал более жестким. Барон фон Готтенберг лично несколько раз наблюдал за тренировками новоиспеченного унтер-офицера, интересовался мнением о нем у тунгусов, диверсантов-«норвежцев» и германских офицеров, однако в беседу с ним никогда не вступал. Кротов же, наоборот, по вечерам, когда тренировки прекращались, пытался говорить с ним как с будущим белым русским офицером, таким же, каким в свое время был прапорщик Барс-Оркан. Это были своеобразные душеспасительные беседы, во время которых штабс-капитан пытался пробуждать в нем амбиция вождя, предводителя, человека, глубоко презирающего коммунистов, их идеологию и строй.

— Слушай, унтер-офицер Оркан, и никогда не говори, что ты этого не слышал, — басовито прохрипел Кротов. — Мне плевать на твои сыновние чувства. Вообще на какие бы то ни было твои чувства. Если я еще раз услышу упоминание о твоем отце, пристрелю, без права на помилование. И тебя, и твоего отца. Но на всякий случай запомни. Вся твоя застава уже отправлена на фронт, а тебя, нацмена паршивого, энкаведисты разыскивают как дезертира, чтобы тут же расстрелять, как все того же дезертира. На виду у стойбища и всего твоего рода. Если же ты попытаешься оправдать свое исчезновение из форта тем, что, мол, тебя задержали германцы, то будешь расстрелян еще и как предатель Родины. Но тогда уже вместе с тобой перестреляют всю мужскую половину твоего рода. Для устрашения всех прочих нацменов. Тебе все понятно, унтер-офицер? Я тебя спрашиваю, вояка хренов!

— Так точно.

— Вот это уже по-солдатски.

Какое-то время Кротов уничижительно осматривал коренастую фигуру тунгуса, затем ухмылка его как-то неожиданно подобрела и он по-отцовски посоветовал:

— Ты радуйся жизни, азиат-тунгус. Жизни радуйся, мать твою! Миллионы людей гибнут сейчас на фронтах, а ты все еще жив, мало того, тебе предстоит увидеть Германию, дослужиться до офицера и стать вождем тунгусов. Так какого хрена тебе еще нужно?!

Их разговор, происходивший на борту «Томска», был прерван появлением «норвежца»-вестового. Оберштурмбаннфюрер требовал к себе в штаб их обоих и корабельного механика Гмюнда. «Очевидно, предстоит разведывательный рейд вверх по реке или к острову», — понял штабс-капитан. Барон не зря доставил на базу этого стареющего механика, который вырос в семье моряка, начинал свою службу на флоте юнгой, затем учеником моториста, а после мореходного училища успел побыть и рулевым, и старшим механиком.

Морское дело этот почти пятидесятилетний моряк знал превосходно, поэтому, увидев на базе суденышко, обрадовался ему и начал готовить сугубо русский экипаж — в который, кроме штабс-капитана, вошли Дятлов, Загорнов, Кречетов и Хлобов — с такой тщательностью, словно готовился идти с ним через Атлантику. Еще и ворчал по поводу того, что готовить свою команду ему приходилось в вечерние часы, поскольку все основное время гарнизон базы был занят на строительных работах.

— Вам приходилось бывать на острове Фактория, унтер-офицер? — спросил барон, как только штабс-капитан, Гмюнд и Ор-кан появились в штабной хижине.

— Приходилось, — охотно ответил тунгус. Недавний разговор со штабс-капитаном подействовал на него отрезвляюще. — Несколько раз. Остров находился под защитой нашей заставы.

— Прекрасно. Тогда вам представится возможность побывать там еще раз, теперь уже в роли проводника. Помнится, вы, штабс-капитан, утверждали, что тоже однажды удостоили этот клочок суши своим присутствием.

— Но это было слишком давно. Еще в Гражданскую, — по-русски объяснил Кротов, поскольку с тунгусом барон тоже изъяснялся по-русски.

— Завтра же отправляйтесь за воспоминаниями молодости. Нужно провести разведку острова. Таков приказ штаба Стратегических северных сил. Лейтенант Гмюнд назначается капитаном этого «Титаника», вы — его помощником, а в придачу к сформированному вами экипажу с вами пойдут трое диверсантов-«норвежцев». Пилот «Призрака» с группой подкрепления будет оставаться на связи. На тот случай, если понадобится поддержка с воздуха. Хотя будем надеяться, что она не понадобится.

Барон сидел во главе стола, в самодельном кресле, и, раскуривая гавайскую сигару, очевидно, представлял себе, что действие происходит в его родовом замке, где-нибудь в Нижней Саксонии.

— Никаких возражений, господин оберштурмбаннфюрер, — заверил его Кротов, обрадовавшись этому заданию. — Я давно мечтал побывать на Фактории. Однако возникает вопрос. Мы оба знаем, что недавно там высаживался десант субмарины обер-лейтенанта Крафта.

— Скорее это была прогулка засидевшихся в субмарине подводников. Но дело даже не в этом. Севернее острова субмарину обер-лейтенанта атаковали две субмарины русских. Получив несколько серьезных повреждений, лодка Крафта затонула в нескольких милях от Новой Земли, где её команда пыталась укрыться. Понятно, что русские сумели обнаружить то место, в котором мы предполагали создать полноценную подводно-подземную морскую базу.

— Подводно-подземную?

— Вы не ослышались, штабс-капитан. В скальной части подводного заливы были обнаружены подземные пустоты, в которых можно было разместить казарму, мастерские и склад, да все, что угодно, вплоть до борделя для моряков.

— …С представительницами экзотических народностей в качестве обслуживающего персонала, — попытался развить его фантазии Кротов, забыв при этом, что рядом с ним тоже находится представитель одной из этих «экзотических народностей».

Барон понял всю щекотливость ситуации, недовольно покряхтел, несколько раз затянулся сигарным дымом и уже другим, более строгим, приказным тоном произнес:

— От вас, штабс-капитан, требуется провести разведывательный рейд на Факторию. Считаю, что удобнее всего это будет сделать на нашем непотопляемом «крейсере». Под советским флагом, с командой, обмундированной в советскую форму, с пиратским капитаном Гмюндом на мостике и гауптманом Кротовым во главе разведывательного десанта. Что скажете, Гмюнд? Вы ведь всю жизнь мечтали дослужиться до капитана судна, разве не так?

— Как и всякий уважающий себя моряк.

Гмюнд был небольшого росточка, ио-мальчишески худенький, и лишь рано сморщинившееся, обожженное северными ветрами лицо да безнадежно потрескавшиеся от холода и влаги кисти рук выдавали в нем «человека моря».

— «Крейсер» к походу готов?

— Борта воду держат, двигатель работает, горючего хватит. Надо бы установить на палубе хотя бы один пулемет, лучше всего на баке. На складе базы я видел трофейный русский «максим».

— Кстати, прекрасный станковый пулемет, — заметил Кротов. — Проверенный во множестве боев.

— Это хорошо, что проверенный, — поддержал его Гмюнд. — Наши сварщики могут установить для него специальную подставку, как это делали русские в своих дотах.

— Устанавливайте хоть три пулемета, капитан, — процедил фон Готтенберг, — но завтра ваш «крейсер» должен уйти в сторону Фактории. Поскольку лоцмана вам предоставлять никто не станет, попытайтесь пройти устье «на ощупь», на интуиции. А вы, штабс-капитан, вместе с унтер-офицером Орканом и прочими бойцами прочешите остров и попытайтесь найти место, пригодное для посадки нашего «Призрака». Так, на всякий случай.

Когда они вышли из штаба, Оркан недоверчиво поинтересовался у штабс-капитана, действительно ли тот когда-то бывал на Фактории.

— Неужели не ясно, что в Гражданскую через этот остров мы, несколько десятков колчаковских офицеров и унтер-офицеров, уходили к берегам Норвегии? — неохотно объяснил Кротов.

— Так вот почему в ущелье, в маленькой охотничьей хижине, до сих пор лежит тело полковника.

Услышав это, Кротов почти с ужасом уставился на Оркана.

— Тело полковника? В хижине?! Какого еще полковника?

— Старшина Ордаш, тот, которого оставили теперь на заставе, сказал, что белого, — пожал плечами тунгус. — Он в этом разбирается. У красных офицеров погон, однако, не бывает, так что он прав.

Это сообщение так взволновало Кротова, что ему пришлось вытирать тыльной стороной ладони вспотевший лоб.

— Тогда что ж получается? Что это лежит все еще не погребенное тело полковника Бажирова, погибшего тогда в перестрелке с красными? Но этого не может быть, — испуганно перекрестился он, словно бы услышал, что его бывший командир воскрес из мертвых. — Что-то здесь не то, тунгус. Столько лет! Оно не могло сохраниться.

— Могло. Оно заморожено. Даже в августе в ущелье холодно, а солнечные лучи в хижину не проникают. Вечная мерзлота, однако.

— Вот это будет встреча! — вновь перекрестился Кротов. — Неужто Всевышний специально возвращает меня на этот остров, чтобы командира похоронил, офицерский и христианский долг свой исполнил?

26

Впрочем, на следующий день отойти от причала «Томск» не смог. В течение целой недели на всем пространстве между горами и рекой стоял такой густой туман, что даже на нормальный проход по Эвене, не говоря уже о совершенно не знакомой капитану Гмюнду реке Тангарке, рассчитывать было бессмысленно.

Оркан сразу же предупредил Кротова и капитана, что подобные туманы — первый признак наступления арктической зимы. И поскольку осени как таковой в этих местах не бывает, то с походом к Фактории следует поторопиться. И действительно, к концу недели резко похолодало, а туман был развеян сильным, почти штормовым полярным ветром. Так что пришлось переждать и его. Но когда «Томск» подошел к устью Тангарки, у берегов ее уже появилась покрытая первым снежком тонкая полоска припая.

Чтобы «не вспугнуть» красных, которые могли засесть в Нордическом Замке, капитан Гмюнд и Кротов, пользуясь сумерками и небольшим туманом, решили с устья реки повести свой «крейсер» на восток, в обход, дабы затем высадиться на северной оконечности и прочесать остров.

Утро выдалось нежарким, но таким не по-арктически солнечным, что Кротову с тоской подумалось: «А ведь это и есть последний день местного лета-осени! И дай-то Бог пережить бесконечную арктическую зиму!»

Оставив на борту «Томска» только капитана и одного «норвежца»~пулеметчика, штабс-капитан разделил свое воинство на три группы, с одной из которых сразу же устремился к тому ущелью, где тунгус видел тело полковника. Всем десантникам было приказано продвигаться максимально скрытно, без стрельбы и излишних разговоров, и сам Кротов свято придерживался этого правила.

Когда Оркан вывел его группу к невысокому гребню ущелья, бойцы сразу же вынуждены были залечь. Затаившись за валуном рядом с Кротовым, тунгус указал пальцем на фигуру человека, входившего в ущелье с южной стороны.

— Старшина Ордаш, — едва слышно проговорил он.

— Теперь уже лейтенант, — напомнил штабс-капитан. — Но это не важно. Уверен, что он?

— Фигура его, походка его. Ордаш, точно. К хижине идет. Скоро ему надо будет обходить провалье, это долгий путь.

— Точно, есть там провалье, — согласился штабс-капитан. — Этим путем мы когда-то отходили после перестрелки с красными.

— Если пойдем по гребню, быстро обойдем ущелье и окажемся у хижины намного раньше старшины, — все еще не мог отказаться от привычного звания тунгус.

— Как считаешь, служить рейху он согласится?

— Нет, его земля и его народ очень далеко отсюда. Зачем ему Тунгусстан, зачем дух великого хана Кучума?

— Ладно, убедил. Мы и не станем вербовать его. Во всяком случае, пока что. Какой смысл? Как служил, так пусть и служит.

Минут через двадцать пятеро диверсантов и Оркан уже были у хижины. Толкнув дверь, лейтенант включил карманный фонарик, но в это время луч куда более мощного немецкого фонаря ослепил его, а трое крепких парней мгновенно скрутили и обезоружили его.

— Уж не мародерствовать ли вы решили, господин лейтенант? — с почти неподдельной тревогой в голосе поинтересовался штабс-капитан Кротов, вежливо представившись перед этим.

Ордаш мрачно осмотрел пятерых одетых в красноармейскую форму людей, которые вывели его из хижины и поставили между ней и скалой, затем перевел взгляд на безучастно сидевшего чуть в сторонке, на валуне, ефрейтора Оркана. Тот был вооружен и держался совершенно независимо. Взгляд бывшего старшины заставы он встретил с вызывающим спокойствием, Пленные так не ведут себя.

— До мародерства я дойти не способен. В отличие от вас, — решил он, что никаких вопросов задавать Оркану не станет. После того как Кротов представился, и так все было ясно. — Полковника похоронить хотел.

— Какое благородство! Почему же пришли без солдат? Ах, да, совсем забыл: на заставе вас оставили одного, а на острове гарнизона нет. Такого бравого офицера, кавалергарда, и оставили без бойцов. Непорядок. Но вам, лейтенант, повезло. Мы только для того и прибыли сюда с Новой Земли, чтобы похоронить полковника.

— Тогда в чем дело? — мужественно поинтересовался Ордаш. Он понимал, что обречен, поэтому решил, что унижаться не станет: если уж умирать, то как подобает офицеру. — Давайте похороним.

— Негоже, чтобы душа христианская без погребения оставалась, правда, господин лейтенант?

— Из этих же побуждений я и пришел сюда. Выбор места — за вами, штабс-капитан.

Кротов приказал Бивню подыскать подходящее для могилы углубление, но тот сказал, что нечто похожее успел приметить по пути к хижине. Осмотрев это углубление, штабс-капитан приказал расширить его взрывом гранаты. А когда это было сделано, один конец плащ-палатки, на которой вынесли обледенелое тело полковника, вручил Ордашу.

— Приобщайтесь, лейтенант, приобщайтесь. Через два десятка лет после Гражданской войны белый и красный офицеры сошлись на «диком бреге» Карского моря, чтобы похоронить давно погибшего русского, еще той, царской службы, полковника. Разве это не символично? И вообще, вам не кажется, что на самом деле это уже ритуал не похорон, а великого примирения?

— Ну, до примирения еще очень далеко, поскольку мы все еще воюем, причем в составе разных армий.

После того как тело полковника опустили в могилу, Ордаш стал на ее краю, лицом к диверсантам. Он был уверен, что его уложат рядом с полковником. Штабс-капитан уловил это и насмешливо произнес:

— О нет, лейтенант, полковничья могила вам еще не по рангу. Но за то, что ведете себя подобающим образом, хвалю. Значит, не перевелось еще русское офицерство. Мы не собираемся вас расстреливать, — произнес он, наблюдая за тем, как тунгусы старательно обкладывают первым шаром камней тело погибшего, чтобы потом можно было просто забрасывать могилу камнями. — После прощального салюта вы вернетесь к себе на заставу, а мы к себе на судно — и будем считать, что этой встречи не было. Для успокоения совести можете сообщить, что видели на Фактории группу каких-то подозрительных людей — то ли охотников, то ли десантников. Хотя и в этом тоже нет смысла. Ведь на ваше сообщение о высадке десанта с германской подводной лодки командование все равно никак не отреагировало. Разве не так?

По тому, что Ордаш не возразил, штабс-капитану нетрудно было определить, что о столкновении неподалеку от острова советских и германской субмарин он не знает.

— И что дальше?

— Дальше — служба, лейтенант, служба. Если мы вас пристрелим, красные пришлют сюда целый гарнизон, а нам это не нужно. Что же касается ваших докладов по рации, то мы все равно их прослушиваем.

— Теперь это уже нетрудно было бы предположить.

— Вербовать вас тоже не собираемся. Какой смысл? Весной все ближайшие перевалы Полярного Урала уже будут в руках германских войск. Тогда и встретимся еще раз, вот только разговор уже будет иным.

Отсалютовав полковнику Бажирову, группа вместе с Ордашем вернулась к судну, где их уже ждала группа обер-лейтенанта Энри-ха, обследовавшая всю северную часть острова. Третья группа, которую повел ефрейтор-тунгус Нерген, ушла на юг вдоль западного побережья.

— Вам что, в самом деле удалось создать базу в нашем тылу, здесь, на Севере? — поинтересовался Ордаш, поднимаясь вслед за Кротовым на борт «крейсера». Он убедился, что расстреливать его штабс-капитан не собирается, а посему чувствовал себя совершенно спокойно.

— Шесть баз, лейтенант, шесть.

— Отказываюсь в это поверить.

— Тогда считайте меня и весь мой отряд скопищем арктических привидений или остатками племени «людей льда»[65]. Уверен, что к моменту падения Москвы их будет еще столько же. Так что делайте выводы, лейтенант Ордаш. Кстати, вам все еще не дает покоя вопрос: что у нас делает ефрейтор Оркан? Который так и не пожелал подойти к вам, чтобы поговорить.

— Сколько помню, он всегда мнил себя наследником хана Ку~ чума.

— Не знаю, насколько правомочно считать его истинным наследником этого хана. Но я встречался с его отцом, которого многие тунгусские роды считают своим вождем. Таким же вождем станет и Олень-Оркан, будущий хан Великого Тунгусстана.

— Вы действительно способны поверить в подобное перевоплощение? — мрачновато улыбнулся лейтенант.

— Тоже с трудом. Но почему бы не иметь в рукаве и такого подставного туза? Разве в Гражданскую кому-то могло прийти в голову, что атаман Шкуро станет генерал-лейтенантом германской армии?

— А он что, действительно стал им? — несказанно удивился Ордаш.

— Точно так же, как и атаман Петр Краснов. Так что все может быть, лейтенант, все может быть. И не забывайте, что обряд примирения на этом острове, который Оркан считает языческим капищем, уже состоялся.

Осматривать Нордический Замок штабс-капитан решил уже без начальника заставы. Он приказал вернуть лейтенанту отнятую у него портупею с разряженным пистолетом и усадить его в бот.

— А вам никогда не приходило в голову, — крикнул он, когда лейтенант уже поднял парус, — что неминуемо настанет время, когда наши предки вновь сойдутся под двуглавым царским орлом, а на башне Московского Кремля поднимут трехцветное российское знамя?!

— Ни одному шаману такое в голову не придет, — покачал головой лейтенант.

— Шаману, возможно, нет, а вот Господу — кто знает?!

* * *

Как только «Томск» отдал швартовы у причала «Норд-рейха», барон фон Готтенберг потребовал штабс-капитана к себе. Попытку Кротова доложить о рейде на остров он нетерпеливо прервал:

— Ситуация изменилась, гауптман, — резко проговорил он. — Похоже на то, что наша северная одиссея завершается. По приказу фюрера все авиационные звенья, которые использовались при освоении секретных северных баз, срочно перебрасываются под Ленинград, где мы несем непредвиденно большие потери и который до зимы приказано то ли взять, то ли стереть с лица Земли. Причем Геринг склоняется ко второму варианту.

— Туда же перебрасывают и нашу «Черную акулу»?

— Ей уготована иная участь. Нужно будет создать секретную базу далеко на юге России, на маршруте между Берлином и Токио.

— На юге — это заманчиво, — блаженно улыбнулся Кротов, явно возрождая в памяти какие-то видения юности.

— Увы, штабс-капитан, вас это не касается.

— Решили, что пора на фронт?

— Слушайте приказ, гауптман Кротов. Вы остаетесь на базе, которая до следующей весны подлежит консервации. В вашем подчинении остаются только шестеро бойцов: один русский, на ваш выбор, двое диверсантов-«норвежцев», на выбор обер-лейтенанта Энриха, тунгус Бивень, радист и повар. Кроме того, на какое-то время остается пилот Красильников со своим «Призраком». Все остальные отбывают на базу «Северный призрак». Ваша задача — сохранить секретность базы. Для этого судно то ли увести южнее устья Эвены и сжечь, то ли основательно замаскировать, на ваше усмотрение. То же касается и охотничьего дома, взлетной полосы и «Призрака». Как я понимаю, зимой маскировать их будет несложно. Всякого, кто попытается проникнуть на территорию базы, истреблять. Связь — по рации, придерживаясь известного радисту расписания. Действовать, исходя их ситуации и ждать приказа. Возможно, со временем вас эвакуируют в Норвегию, хотя я в этом не уверен.

— Такого поворота событий я не ожидал, — угрюмо пробормотал Кротов.

— Кажется, вы очень завидовали своему новому знакомому, лейтенанту Ордашу? Так вот, считайте, что вам все-таки повезло больше. Оставляя вам небольшой гарнизон и даже самолет, германское командование оказалось куда более гуманнее русского. Или, может быть, вы придерживаетесь иного мнения, господин штабс-капитан?

27

Вернувшись на заставу, лейтенант вошел в штабную комнату, в которой теперь стояла рация, вставил в пистолет снаряженную обойму и долго сидел, склонившись над столом и сжимая в руках оружие.

Он множество раз представлял себе личную встречу с врагами, но то, что произошло с ним на острове, превзошло все мыслимые фантазии. За те два-три часа, которые Ордашу пришлось провести в окружении врагов, по существу, в плену, он успел познать все: и позор пленения, и чувство приговоренного к смертной казни, и душевное воскрешение «чудом спасенного», и унизительное ощущение предателя, вступившего в некий сговор с врагами Отечества.

На остров Вадим прибыл специально для того, чтобы выяснить, не обосновалась ли на нем какая-нибудь группа немцев. Приказ об этом из штаба погранокруга он получил после того, как доложил по рации о высадке десанта с подводной лодки. Лейтенант провел на острове два дня, обошел его на боте, побывал во многих уголках, однако никаких следов присутствия чужаков не обнаружил. Даже в Нордическом Замке, в котором подводники тоже вели себя достаточно прилично.

Направляясь к «усыпальнице» полковника, он слышал, как из-за скалистой северной оконечности донесся какой-то шум, похожий на гул двигателя. Но тот быстро исчез, и лейтенант решил, что, возможно, это в обход острова прошло какое-то судно, очертания которого скрывались в морской дымке.

А затем это позорное пленение…

Ордаш помнил, как тяжело переживал отец высказанное ему когда-то «органами» недоверие и сколько неприятностей для его родных повлекло за собой необоснованное, как он считал, самоубийство майора Ордаша. И вот теперь сам он оказался в шаге до такого же исхода.

Вадим уже несколько раз подносил пистолет к виску, но всякий раз опускал его, понимая всю нелепость и того, что с ним произошло, и того, что произойдет, когда он нажмет на спусковой крючок.

Точно так же лейтенант понимал и то, что пересказывать все произошедшее с ним радисту Центра было чистейшим безумием. Тот или решил бы, что одичавший пограничник сошел с ума, или доложил бы, что лейтенант Ордаш сознался ему в сотрудничестве с немцами. Даже трудно себе представить, как это отразилось бы на судьбе матери, отчима, Риты Атаевой, полковника Удальцова и всех прочих людей, которые доверяли и доверялись ему. Причем самое ужасное заключалось бы в том, что на самом деле никому он не продавался и ничего не предавал.

Лишь когда в его раздумья ворвалось характерное потрескивание давно включенной им рации, лейтенант резко отложил в сторону пистолет и подошел к аппарату.

— «Север-202». Первый требует доложить о положении на острове Фактория. Вы готовы?

— Готов, — как-то мгновенно встрепенулся лейтенант.

— Передаю наушники капитану.

— Что там у тебя, пограничник? — услышал он усталый, добродушный голос незнакомого офицера.

— Остров обследовал. Базы немцев не обнаружено, — четко доложил Ордаш о том, что являлось неоспоримой правдой. — О десантах, которые немцы несколько раз высаживали на остров, я докладывал. О том, что вражеская субмарина обстреливала заставу, — тоже.

— А теперь слушай меня. Подлодку, которая попыталась базироваться на острове, мы, благодаря твоей бдительности, лейтенант, отправили на дно. В приказном порядке тебе объявлена благодарность. Если подходить по-военному, на Фактории давно следовало бы держать гарнизон. Однако тыловых островов у нас на Севере тьма, а бойцы, сам знаешь, требуются на передовой.

— Это уже понятно.

— И еще. Радист доложил, что ты интересовался судьбой судна обеспечения «Вайгач», на котором ушла твоя застава. Так вот, погибло это судно. — Услышав это, Ордаш судорожно потряс головой, словно бы пытался развеять слуховые галлюцинации. — Несколько суток оно провело в порту Диксона, на ремонте, а спустя несколько часов после выхода было атаковано субмариной. Так что повезло тебе, пограничник: все, кто ушел тогда на судне, погибли, а ты уцелел…

Когда сеанс связи закончился, лейтенант поднялся на вышку и долго, тоскливо всматривался в свинцовую серость океана. В какое-то мгновение ему вдруг захотелось по-волчьи взвыть, но он мужественно сдержался, решительно сказав себе, что перед ним граница безмолвия, а не… безумия.

2008–2010 гг.

Ганновер — Одесса — Кодыма

Scan Kreyder-15.11.2015 STERLITAMAK

Примечания

1

Оберст-лейтенант — подполковник военно-воздушных сил Германии, то есть люфтваффе (Luftwaffe, что в дословном переводе означает «воздушное оружие»). (Здесь и далее — прим, авт.)

2

Разведывательная (как и морская) авиация люфтваффе не имела (подобно истребительной и прочей авиации) делений на эскадры. Высшей структурной единицей была группа, насчитывавшая до 50 самолетов и состоявшая из штабного звена и трех и более эскадрилий (от 12 до 16 самолетов), а те, в свою очередь, делились на звенья.

3

Оберст — полковник.

4

Под названием «Битва за Британию» в историю Второй мировой войны вошло длительное (с мая 1940 по май 1941 г.) сражение между люфтваффе и Королевскими ВВС Великобритании. Это сражение не сопровождалось ни воздушными, ни морскими десантами германских войск и заключалось исключительно в завоевании господства в воздухе. Как выяснилось, английские самолеты в основном оказались более мощными и маневренными, поэтому военные историки считают, что в «Битве за Британию» рейх потерпел первое серьезное поражение, которое заставило его прибегнуть и к техническому усовершенствованию своей авиации, и к некоторым структурным изменениям в люфтваффе.

5

«Фокке-вульф-200» («Кондор») использовался в качестве разведчика на морских коммуникациях, в частности, в Атлантике. Обнаружив судно противника, пилоты могли сами атаковать его или же навести на него ближайшие субмарины рейха. В то же время их использовали для переброски живой силы. Известно также, что на одном из «Кондоров» в Москву для переговоров прилетал министр иностранных дел рейха фон Риббентроп.

6

Следует знать, что в секретных германских документах Северный Ледовитый океан обычно именовался «Европейским полярным морем», по названию, предложенному в 1936 году основным теоретиком военно-морской доктрины Третьего рейха, военным полярным исследователем П. Эбертом. В его концепции Европейскому полярному морю отводилась важнейшая роль особого стратегического театра военных действий, нацеленного сразу против четырех великих держав — Британии, Советского Союза, Канады и США. Однако название это не могло прижиться уже хотя бы потому, что значительная часть океана омывает азиатский континент.

7

Имя адмирала Готта (в некоторых источниках — Гота) особенно часто упоминается в истории Второй мировой войны в связи с операцией германских подводников «Битва за Атлантику», то есть за господство германского флота в Атлантическом океане. Началась эта битва еще в 1939 году, однако наибольшего успеха подводный флот рейха добился на этом театре военных действий осенью 1942 — весной 1943 года, когда его субмарины почти безнаказанно охотились на суда противника даже в Кариб-ском море.

8

Любые объединения субмарин в германском подводном флоте назывались «волчьими стаями».

9

Напомню, что чина гросс-адмирала (адмирала флота) фюрер удостоил Эриха Редера (1876–1960) 1 апреля 1939 года. До этого времени Редер был обладателем довольно редкого чина генерал-адмирала, присвоенного ему Гитлером 20 апреля 1936 года в честь своего 47-летия.

10

Такие сведения действительно существуют. Подробнее об этой популяции человекоподобных речь пойдет в моем следующем романе — «Восставшие из льда».

11

Ганс Гербигер (1860–1932), профессор, ученый в области теоретической физики, творец «учения о вечном ладе» («вельтайслерс»), которое многие серьезные ученые до сих пор считают лженаучным, поскольку оно отрицает законы механики и противоречит данным современной математики и астрономии; издатель журнала «Ключ мировых событий». Впрочем, в последнее время некоторые ученые пересматривают свое скептическое отношение к отдельным положениям этого учения, касающимся, в частности, путей и циклов развития человеческой цивилизации. К началу Второй мировой войны дело Ганса Гербигера продолжил его сын, Ганс Гербигер-младший, получивший почетный титул «айслерс-фюрера».

12

«Дойными коровами» подводники называли субмарины-танкеры, которые не только дозаправляли в море боевые подлодки, но и доставляли им продовольствие и пополняли запасы питьевой воды. Эти суда были значительно большими по размерам, нежели обычные боевые подлодки.

13

Термин «нацмен» (то есть представитель национального меньшинства) в годы советской власти стал официальным термином, который употреблялся в официальной терминологии и в законодательных актах. Термин этот в Советском Союзе был применим ко всем, кто не являлся этническим русским. Он и сейчас нередко употребляется и в разговорной речи, и в разного рода литературе.

14

Исторический факт. Речь идет о секретном рейде прекрасно вооруженного германского крейсера-авианосца «Комет», совершившего в августе-сентябре 1940 года научно-разведывательный переход по Севморпути. Этот поход совершался при помощи советских ледоколов, под контролем военной разведки и Главного управления Севморпути, после того как «Комет» был предварительно замаскирован на судостроительном заводе в Гамбурге под советский пароход «Семен Дежнев». На палубе крейсера, в ангарах, находились два гидросамолета типа «Арадо-196». Очевидно, что этот рейд проводился с согласия Сталина, рассчитывавшего, что союзная в то время гитлеровская Германия всю свою мощь нацелит на войну с Англией и Америкой, поэтому для нее важно было освоить кратчайший морской путь из рейха в советские дальневосточные порты и в порты Японии. Понятно, что и до войны, и в течение многих лет после неё, советская пропаганда пыталась скрыть сам факт проведения этого перехода, имевшего в годы войны нежелательные для СССР последствия.

15

Чин корветтен-капитана приравнивается к званию капитана третьего ранга (майора). Соответственно чин фрегаттен-капитана — к званию капитана второго ранга (подполковника), а капитана цур зее — к капитану первого ранга (полковника).

16

Эта секретная база существовала до конца войны. Судьба её гарнизона не известна, однако остатки базы были обнаружены лишь после войны экипажем известного советского полярного летчика И. Мазурука.

17

Специальная эскадрилья «Норд-Ост» укомплектована была реально существовавшими в Германии дальними четырехмоторными бомбардировщиками «Фокке-вульф-20 °C-3» (ФВ-20 °C 3) с пятью дополнительными бензобаками внутри фюзеляжа, оснащенными высотными моторами Брамо «Фафнир». Это была настоящая летающая крепость — с двумя подфюзеляжными гондолами для стрелков, вооруженная 20-мм пушкой и 4-я пулеметами, с 8-ю членами экипажа (2 пилота, 3 стрелка, стрелок-радист, штурман-бомбардир и бортмеханик). При дальности полета 3500 км. ФВ-20 °CЗ использовался на атлантических морских коммуникациях. Военно-транспортный вариант его, вместе с трехмоторным военнотранспортным «Юнкерсом-52», немцы использовали для создания в тылу советских войск секретных аэродромов.

18

Вскоре батальон абвера «Бранденбург-800» будет развернут в полк, а затем и в дивизию «Бранденбург», значительную часть состава которой будут составлять русские из числа белоэмигрантов и бывших военнопленных, а также представители других народов, прошедших разведывательнодиверсионную подготовку на «Курсах особого назначения Ораниенбург», базировавшихся неподалеку от Берлина, в поместье охотничьего замка Фриденталь. Со временем и курсы, и дивизия, и сам Фриденталь окажутся под опекой начальника Отдела диверсий Управления зарубежной разведки СД Главного управления имперской безопасности Отто Скорцени.

19

В белой армии чина майора не существовало, а чин капитана был промежуточным между чинами штабс-капитана и подполковника. В свою очередь, чин штабс-капитана был промежуточным между чинами «поручик» и «капитан».

20

Исходя из положений плана «Барбаросса» в задачу горного корпуса «Норвегия», в составе которого были и норвежские добровольцы, входили охрана северных районов Норвегии и её рудных шахт, а также захват контроля над Северным морским путем русских, в том числе и создание (совместно с частями люфтваффе и кригсмарине, под общим командованием офицеров СД и абвера) нескольких секретных баз на заполярных территориях России.

21

Реальный факт. Такой научно-разведывательный полет действительно состоялся. Аэрофотосъемки, проведенные участниками экспедиции на дирижабле LZ — 127 («Граф Цеппелин»), стали неоценимым материалом для германской разведки, а также командования люфтваффе и кригсмари-не. В том числе они помогли им и при создании рейхом своих секретных баз в советском Заполярье.

22

В 1930-е годы коммунистический режим в СССР расстрелял 3 маршалов (из 5), а еще 13 (из 15) командующих армиями; 8 (из 9) адмиралов флота и адмиралов других рангов; 50 (из 57) командиров корпусов; 154 (из 186) командиров дивизий, всех 11 заместителей наркома обороны; 98 (из 108) членов Высшего Военного совета, всех 16 заместителей командиров армий. Только с мая 1937 по сентябрь 1938 года был расстрелян 26 761 офицер Красной армии и более 3 тысяч офицеров Красного Флота. В составленном для Сталина в ведомстве Берии, который, как официально утверждалось, возглавлял «передовой отряд Компартии СССР», списке лагерей, действовавших в СССР в 1937 году, называлось 37 лагерных комплексов по 200 лагерей в каждом! Число заключенных в коммунистических концлагерях в 1935–1937 годах достигало 6 млн человек.

23

Чин штабс-фельдфебеля люфтваффе приравнивался к званию старшины Красной армии.

24

Все эти секретные базы и аэродромы действительно существовали, о них сообщалось и в специальной военной, и в открытой гражданской российской печати.

25

Исторический факт. Такой секретный немецкий аэродром в указанном районе действительно существовал. Причем, как свидетельствуют публикации в прессе, аэрофотосъемкой он был засвидетельствован лишь… в 1989 году! Как оказалось, до этого времени на секретном аэродроме сохранялись выложенная из больших листов крепкой стали посадочная полоса, остатки построек и бочки из-под горючего, на которых все еще просматривалась свастика. Название озера мною изменено.

26

Этот дальний пикирующий бомбардировщик, экипаж которого состоял из четырех человек, мог поражать суда торпедами и минировать подходы к портам. Его часто использовали в качестве морского разведчика или отправляли для «вольной охоты» на морских коммуникациях и на побережье.

27

Историческая область Скандинавии, охватывающая северные части Швеции, Финляндии и Норвегии.

28

Тунгусы являются прародителями и этническим ядром эвенов, эвенков, негидальцев, ороченов, нанайцев и других сибирских народностей, входящих в состав тунгусо-маньчжурской лингвистической группы. Они расселились на огромном пространстве от низовий Енисея до Охотского моря и китайской границы и являются создателями древней самобытной культуры. «Великим охотником» или, по-тунгусски, гатактой, объявлялся самый смелый и ловкий охотник, который во время военных столкновений, как правило, становился сонингом, то есть военным вождем рода или объединения родов.

29

По одной из версий, хан Кучум (г. р. неизв. — погиб в 1598 году) был внуком Ибака — хана Тюмени и Большой Орды.

30

Шаман (саман) — в переводе с эвенкийского — возбужденный, иступленный человек. Служитель древней религии — шаманизма.

31

На берегах Байкала шаманские сходки происходят и в наши дни.

32

Камлания — ритуал, во время которого шаман пением своим, танцами и ударами в бубен приводит больного в состояние экстаза.

33

Речь идет об одной из модификаций биплана У-2 СП конструктора Н. Поликарпова, на нижцем крыле которого устанавливали кабинки особых конструкций, в каждой из которых могли размещаться два сидячих пассажира или одни носилки с раненым. В годы войны такие самолеты (различных модификаций) использовались для связи с партизанскими отрядами, а также в качестве почтовых, штабных и легких транспортных самолетов, доставлявших в партизанские леса оружие и боеприпасы.

34

Под названием «Авиакомандование Киркенео скрывалась отдельная авиационная группировка, состоявшая из самолетов бомбардировочной, истребительной, разведывательной и вспомогательной авиаций, которые базировались на оперативных аэродромах в Норвегии и Северной Финляндии, в частности, на аэродромах Банак, Луостари, Хебугтен и Рование-ми. Во главе «Командования Киркенес» находился в то время полковник Нильсен. Весной 1942 года эта группировка была усилена истребительной и ударной торпедоносной авиацией и переименована в «Норд-Ост».

35

Речь идет о неожиданном массированном налете, совершенном германской авиацией на советский аэродром Ваенга 29 июня 1941 года. По советским данным, во время этой атаки на земле было сожжено 6 и серьезно повреждено 18 самолетов.

36

Напомню читателям, что генерал-лейтенант Петр Краснов командовал 3-м корпусом войск царской России, а затем, в годы революции, был назначен главнокомандующим войсками Временного правительства. В Гражданскую войну Краснов был избран атаманом Всевеликого войска донского, а в гитлеровском рейхе служил начальником главного управления русских казачьих войск при Министерстве восточных областей, возглавляемом Розенбергом. При всем при этом он вошел в историю как талантливый беллетрист, автор нескольких книг.

37

Титул «барон» (с познелатинского — «человек», «мужчина») является самым низким среди аристократических титулов. От графа, согласно германской титулярной традиции, его отделяют титулы «фрайгер» (свободный или старший барон) и «виконт» (в буквальном значении — «заместитель графа». Более низким, нежели барон, является лишь редко употребляемый, в основном в Англии, титул «баронет» (Baronet), то есть младший барон, который является переходным между высшим (аристократическим) и низшим, нетитулованными дворянскими сословиями.

38

Чум — русское название яранги, переносного шатрообразного жилья тунгусов и прочих народностей Севера. Обычно эти жилища покрывались войлочными тканями, корой деревьев и шкурами животных.

39

СД — служба безопасности войск, охранных и прочих формирований СС.

40

С начала войны (22 июня) по 1 ноября 1941 года немецкая авиация — по официальным немецким данным, которые не опровергаются советской военной статистикой, — потопила на Северном морском пути 24 советских корабля.

41

Исторический факт. Такие переговоры действительно велись. В то время, когда немцы перебрасывали в северные районы Северной Норвегии и Финляндии свои эскадрильи из Франции и Южной Норвегии, советское командование вело переговоры с англичанами. Известно, что в сентябре 1941 года на авиабазу на Кольском полуострове прибыло 151-е истребительно-бомбардировочное крыло ВВС Великобритании. Эта помощь оказалась очень своевременной, поскольку в первый период войны, то есть до 1 ноября 1941 года, потери советской авиации на Карельском фронте (по советским данным) составили 200 машин.

42

Исторический факт. В сентябре 1919 года в район Салехарда из Архангельска прибыли суда Карской экспедиции, речным караваном которой командовал полковник Д. Котельников. Экспедиция получила задание комитета Северного морского пути, возглавляемого генерал-майором корпуса гидрографов А. Поповым, изучить Обскую и Тазовскую губы (заливы), а также устье Оби. Речь шла об обследовании экспедицией во главе с капитаном первого ранга Борисом Вилькицким фарватера в Обской губе, а также об определении мест, в которых удобно было бы осуществлять перевалку грузов с речных судов на морские и наоборот, то есть, по существу — мест для строительства новых портов.

43

Прорвавшиеся сквозь заслоны красных колчаковские суда завершили свою экспедицию в Томске 21 октября, когда полковник Котельников доложил Колчаку о её завершении и, сдав груз, передал суда для транспортировки войск.

44

Первый налет германской авиации на Москву состоялся 22 июля 1941 года, то есть ровно через месяц после начала войны. Не исключено, что именно к этой дате он и был приурочен.

45

Минск пал еще 28 июня 1941 года, и тогда в окружении действительно оказались 11 советских дивизий.

46

Речь идет о базе кригсмарине, созданной на одном из островков в устье Лены. Известно также, что осенью 1941 года была создана база (состоявшая из взлетной полосы, радиостанции и, возможно, метеопоста) на острове Междушарском, расположенном на выходе из Белушьей губы (залива на Южном острове архипелага Новая Земля). Рядом с островом проходит теплое течение, позволяющее поддерживать круглогодичное судоходство. Такой же опорный пункт был создан на мысе Пинегина. О других базах и секретных взлетных полосах в советском тылу я уже говорил ранее.

47

Первые разведывательные полеты германцев над Кольским полуостровом были зафиксированы еще до войны, 17 июня 1941 года, а первый воздушный бой над полуостровом Рыбачий состоялся 19 июня.

48

«Князьцами» эвенки называли старейшин, объединявших под своим началом несколько породненных родов.

49

Поселок Тура — административный центр Эвенкии.

50

Еще и в 1940-х годах в эвенкийских общинах встречалось многоженство. Бывали случаи, когда состоятельный эвенк мог иметь до пяти жен.

51

Здесь использован реальный факт из истории Второй мировой войны. На одной из северных советских застав действительно весь личный состав был снят судном обеспечения и переброшен на фронт. До следующего прихода судна, то есть на год, на заставе был оставлен только её старшина. В свое время этот уникальный случай был описан в советской прессе. Понятно, что в данном романе этот факт использован в художественной интерпретации.

52

Напоминаю, что под аббревиатурой СД скрывалась служба безопасности СС, которая к началу войны уже превратилась во всевластную службу имперской безопасности, включавшую в себя отделы внешней и внутренней разведки, контрразведки, боевых и экономических диверсий, технического шпионажа и т. д. Именно СД к концу войны, после ареста адмирала Канариса, почти полностью поглотила абвер. Значительно позже описываемых событий (точнее, в 1943 году) одним из высокопоставленных офицеров СД стал небезызвестный Отто Скорцени.

53

… И такая сверхсекретная школа под названием «Специальные курсы особого назначения Ораниенбург» (или просто «Фридентальские курсы») действительно была создана. В ней обучались представители разных стран и народов, которых германская разведка рассматривала в качестве будущих лидеров «освободительных» и партизанских движений. Это были диверсанты экстра-класса, а сами «Фридентальские курсы» с 1943 года находились под патронатом Отто Скорцени. Из их выпускников («фридентальских коршунов») Скорцени, как правило, формировал диверсионные группы, вместе с которыми совершал известные теперь всему миру диверсионные операции.

54

В основу этой сцены положен исторический факт: абвер, люфтваффе и СД действительно планировали проложить указанный в романе авиационный маршрут для налаживания постоянной связи с командованием Японии. И возглавить эту операцию поручено было полковнику абвера Ровелю, одному из старых абверовских «специалистов по России».

55

Под названием «Форшунгсамт» (с нем. «научно-исследовательский институт») скрывалась служба разведки и контрразведки люфтваффе. В прессе его иногда называли «Институтом Геринга», поскольку он пребывал под непосредственным патронатом рейхсмаршала.

56

По имеющимся данным, осуществить создание этого аэродрома германским спецслужбам так и не удалось. Абвер и люфтваффе отказались от этой затеи после того, как стало ясно, что советской разведке известны планы его создания. Никакого иного постоянного маршрута связи с командованием Квантунской армии в Маньчжурии немцами создано так и не было.

57

К осени 1941 года командование германского кригсмарине действительно обратило внимание на советский Севморпуть, по которому из района Дальнего Востока в Баренцево море была переброшена часть кораблей Тихоокеанского флота, а также начала поступать очень важная военно-промышленная помощь, предоставляемая США по договору о ленд-лизе. Особенно активизировались германские операции в этой части Северного Ледовитого океана в 1942 году, причем основной упор делался на субмарины из специально для этого сформированной группы субмарин «Викинг». В рамках операции «Вундерланд» («Страна чудес») и «Вундерланд-2» субмарины «U-625», «U-212», «U-бОІ» и еще порядка десяти подлодок действительно минировали проливы, а также потопили пароход «Сибиряков», буксиры «Комилес» и «Комсомолец». Вместе с рейдировавшим в этом районе германским тяжелым крейсером «Адмирал Шеер» они пытались парализовать движение по Севморпути. А в августе 1942 года атаковали расположенный на Таймыре порт Диксон, однако были отогнаны огнем береговой артиллерии и орудиями вооруженных пароходов.

58

Реальный факт. Многие командиры старой закалки предпочитали полагаться на полевые телефоны, явно недооценивая радиосвязь. Так что термин «радиобоязнь» появился еще в середине 1930-х годов. Как выяснилось, отечественная военная промышленность слишком мало внимания уделяла производству и усовершенствованию радиоаппаратуры, что тоже определенным образом сказалось на итогах первых месяцев войны.

59

И немцы действительно минировали эти проливы, а субмарины устраивали вблизи них засады.

60

Средняя температура на побережье Карского моря составляет: в январе -20, -28, в июле +1, +6 градусов. Наиболее безопасным для навигации, то есть наиболее очищенным ото льда это море, по официальной версии, становится в августе — сентябре.

61

Численность экипажей германских субмарин, действовавших в начале войны в северных широтах, составляла в основном 46 моряков. Только экипажи субмарин IX серии стали насчитывать 55 членов.

62

«Щуками» в советском подводном флоте называли субмарины с бортовыми номерами, начинавшимися с буквы «Щ». Кроме торпедных аппаратов, эти подлодки имели на своем вооружении два палубных орудия.

63

В зависимости от серии германских субмарин, на них были установлены 88- или 105-мм палубные орудия, а также 20-мм палубные зенитные (нередко это были четырехствольные — «фирлинг») пушки. Лишь начиная с 1943 года на многих субмаринах палубные орудия были сняты, поскольку, по мнению командиров, они замедляли скорость движения, а в надводных боях оказывались неэффективными.

64

«Пальмой» у эвенков-тунгусов называется особый вид оружия в форме тесака, закрепленного на длинной ручке, который одновременно выполняет функцию ножа, топора и копья. Она же служит своеобразным символом воина-охотника, символом силы и власти.

65

Речь идет о человекоподобных существах, которые, по сведениям некоторых исследователей Арктики, путешественников и промысловиков этого края, обитают в глубинах ледовой страны, на покрытых льдами островах.

Content

Граница безмолвия: роман
Богдан Сушинский

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

2

3

4

6

7

8

10

11

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

15

16

17

18

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Примечания